Род Катаевых происходил из Вятской земли. Биограф писателя Сергей Шаргунов нашел, что первое сохранившееся в архиве упоминание о некоем посадском человеке “Ондрюшке Мамонтове, сыне Катаеве” относится к 1615 году. Более того, ссылаясь на “предание”, Шаргунов пишет, будто Катаевы еще прежде Вятки были связаны с Новгородом, точнее, с новгородскими ушкуйниками, что “на быстрых лодках-ушкуях” добирались “в далекую Вятскую землю, «под Камень», как в старину называли Урал”.[2]

Предки Катаева, уже не гипотетические, а вполне реальные, известные по сохранившимся документам, – люди мирные. Сын Ондрюшки Мамонтова Матфей Андреевич – священник в храме Благовещения в городке Шестаково, – стал родоначальником династии священников, которая продолжалась вплоть до второй половины XIX века. Дело обычное. Духовное сословие было относительно замкнутым. Сыновья священников тоже нередко становились священниками или дьяконами. Последним священнослужителем среди прямых предков Валентина и Евгения Катаевых по отцовской линии был их дедушка. Василий Алексеевич Катаев служил в Свято-Троицком кафедральном соборе Вятки. Однажды он отправился исповедовать умирающего и провалился под лед замерзшей Вятки. Спасая святые дары для последнего причастия, простудился в ледяной воде и умер от “гнилой горячки” в марте 1871 года.

У отца Василия осталось три взрослых сына. Старший Николай и средний Пётр окончили духовную семинарию. Младший Михаил поступил на физико-математический факультет Новороссийского университета.

Но православие всё меньше привлекало молодых людей. К причастию ходили раз в год. Многие и раз в год не причащались, предпочитали заплатить священнику три рубля, чтобы получить свидетельство о принятии причастия, в сущности, купить справку. У молодого поколения появился другой бог – наука.

Все три брата Катаевы переехали в Одессу. Николай Катаев, окончив Московскую духовную академию, стал преподавателем духовной семинарии, но сан священника не принял. Зато дослужился до статского советника, был награжден пятью орденами, включая орден Святого Владимира, получил потомственное дворянство. Впрочем, вряд ли дворянство пригодилось его шестерым детям: до революции оставалось всего несколько лет. Николай Васильевич до нее не дожил, он умер совсем не старым человеком.

Младший брат, Михаил Катаев, оставил академическую карьеру и поступил на военную службу. Увы, его жизнь оборвалась еще быстрее. Михаил Васильевич тяжело заболел. Катаев вспоминал, как его несчастный душевнобольной дядя Миша убежал из больницы и явился к ним в дом “в одном больничном халате и бязевом исподнем белье”. Он попросился жить, и ему не отказали. Устроили “постель в гостиной, между фикусом и пианино, в том пространстве, где обычно на Рождество ставили елку, и он – худой как скелет, пергаментно-желтый, с поредевшими усами, – тяжело дыша, смотрел на маму достоевскими глазами, полными муки и благодарности, и снова целовал ей руку, пачкая ее яичным желтком, а мама, еле сдерживая слезы, приветливо ему улыбалась своими слегка раскосыми глазами”.[3] Вскоре его не стало.

Пётр Васильевич Катаев окончил историко-филологический факультет Новороссийского университета, дополнив духовное образование светским. Начал преподавать в женском епархиальном и юнкерском училищах. В епархиальном училище он и познакомился с юной Евгенией Бачей. Тридцатилетний преподаватель женился на девятнадцатилетней девушке в 1886 году. В год рождения Валентина, сына-первенца, Петру Васильевичу исполнился уже сорок один год – по тем временам солидный возраст. Выглядел он, пожалуй, моложе своих лет. Красивый, темноволосый, в модном пенсне, он напоминал Чехова. Молодого Чехова, еще не разрушенного туберкулезом.

Социальный статус преподавателя гимназии или училища в царской России был намного выше, чем у современного школьного учителя. Илья Николаевич Ульянов, отец Ульянова-Ленина, служил учителем математики и физики в гимназии, потом стал инспектором, затем директором народных училищ и получил чин действительного статского советника. В армии этому соответствовал чин генерал-майора, на флоте – контр-адмирала. Чин давал потомственное дворянство. Пётр Васильевич Катаев дослужился только до надворного советника. Это соответствовало капитану в гвардии, подполковнику в армии, капитану II ранга на флоте. Не генерал, но старший офицер – тоже немало.

Почти всё, что мы знаем о его характере, вкусах, склонностях, известно из книг старшего сына. Проза Евгения Петрова-Катаева, за малым исключением, не автобиографична. Зато старший брат посвятил отцу многие страницы своих лучших сочинений.

“Папа – самый умный, самый добрый, самый мужественный и образованный человек на свете”[4], – так смотрит на отца Петя Бачей, герой повести “Белеет парус одинокий”.

“Большой и сильный отец, который некогда нянчил сына и водил его за руку гулять, который крестил его на ночь и на цыпочках выходил из комнаты, который купал его и ласково ерошил мокрую шевелюру…”, с годами превратится в “маленького и тщедушного” старичка, почти беззубого, но любящего и любимого. “Нет, никого на свете я не люблю так сильно, как папу. Я буду любить его всегда, никогда я не сделаю ему зла, никогда я не подумаю о нем дурно, а в старости я буду ему верной опорой”[5], – думает герой рассказа “Отец”. Наконец, в книге “Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона” отец – один из главных героев, быть может, самый запоминающийся. В этой книге образ отца сложился окончательно. Интеллигент в лучшем значении этого слова. Честный и справедливый, он верит в науку и просвещение. Ему и в голову не приходит, что за лекцию можно потребовать гонорар, потому что “человек науки не делает из этого средство наживы”.

У Петра Васильевича была хорошая библиотека, которую он сохранит и в годы Гражданской войны. Даже замерзая, он не отправит книги в печку. Так и будут ждать они наследника на его последней квартире. “Зеленая бронза” энциклопедии Брокгауза и Ефрона (несколько томов пострадали от химических опытов старшего сына). Тома “Истории государства Российского” Карамзина в кожаных, тисненных золотом переплетах. Собрания сочинений Гоголя в багровых, Пушкина – в синих.

Конечно, мы видим отца глазами любящего сына, его образ идеализирован. Из недостатков разве что вспыльчивость. Мог в сердцах назвать старшего сына “лентяем и двоечником”. Заподозрив, что мальчик начал пить, мог прийти в ярость: “Негодный мальчишка! – закричал он, выставив вперед нижнюю челюсть. – Оказывается, ты тайно предаешься употреблению спиртных напитков! <…> Боже мой! У меня сын пьяница! Он пьет водку!”[6] Однако и не подумал выпороть сына. Это вам не дедушка Алеши Пешкова! В просвещенной семье Катаевых о телесных наказаниях и речи не было.

Чехов, на которого внешне был так похож Пётр Васильевич, вряд ли верил в Бога и в спасение души. Антон Павлович даже умер не с Евангелием (как Толстой и Достоевский), а с бокалом шампанского в руках. Пётр Васильевич оставался человеком верующим. “Отец в нижнем белье стоял на коленях на коврике перед грановитым углом и молился. С добросовестной внимательностью очень близорукого человека он прикладывал пальцы ко лбу, плечам и груди”[7], – это бесспорно о Петре Васильевиче пишет Катаев в рассказе “Отец”.

Отец водил детей в храм, посещали они богослужения и в гимназической церкви. Катаев обмолвится как-то, что в детстве еще “наивно, по-детски верил” в Бога. Но это – в детстве. Взрослый Валентин Петрович упомянет Гоголя, якобы “измученного темным язычеством православия”[8]. А однажды скажет прямо: “Если бы бог действительно существовал, то он бы немедленно разразил меня – маленького лжеца и святотатца, бросил бы на меня испепеляющую молнию, вверг бы мою душу в преисподнюю, в геенну огненную. К счастью, бога не существовало. Он был не более чем незрелая гипотеза первобытного философа-идеалиста”.[9]

“Почем опиум для народа?” – спросит герой Жени Катаева (Евгения Петрова). Вот уж кто писал о церкви остроумно и зло, так, что запоминалось надолго: “Вы не в церкви, вас не обманут”.

Для его старшего брата предки-священники ассоциировались не со служением Богу, а со службой Отечеству. Автобиографический герой повести “Сухой лиман” вместе с двоюродным братом в детстве “надевали на шею кресты предков, воображая себя героями-священниками, идущими в бой вместе со славным русским воинством”. Потому что “уже с детства были готовы сражаться за родину”.[10] На самом деле дед его, о. Василий Катаев, и священник Михаил Сырнев благословляли глазовскую дружину вятского ополчения на Крымскую войну. На фронт они не успели: российские дипломаты заключили в Париже мирный договор. Однако Вятская духовная консистория наградила обоих священников. Им была объявлена благодарность и каждому пожалован бронзовый наперсный крест на ленте ордена Святого Владимира.[11] Так что в бой солдат отец Василий не водил.

Но в словах Валентина Катаева будто проявилась его другая природа, другая наследственность. Если по отцовской линии в роду были священники, то по материнской – военные. Братья Катаевы и внешне, и внутренне не слишком походили на своего отца. Они больше напоминали деда – генерал-майора Ивана Елисеевича Бачея.

Братья Катаевы – генеральские внуки. В двадцатые-тридцатые годы о таком было лучше не напоминать. Но в благополучные семидесятые Валентин Катаев, Герой Социалистического труда, кавалер орденов Ленина (трижды!), Октябрьской революции и Красного Знамени, мог уже смело написать подлинную историю своих предков. И он написал, но не как историк, а как прозаик. Руководствуясь не документами, а семейной легендой.

“…Мой прапрадед происходил из дворян Полтавской губернии и, можно предположить, как об этом гласит семейная легенда, был запорожцем, сечевиком, может быть, даже гетманом. После ликвидации Запорожской Сечи он был записан в полтавские дворяне”; “…прапрадед мой был запорожцем, одним из полковников славной Запорожской Сечи, охранявшей границы нашей родины на юге и на западе от польской шляхты, от турок и от крымских татар, о чем уже написано историками”.[12]

Не только Валентин Катаев, но и многие российские профессиональные историки путают Войско Запорожское и Войско Запорожское Низовое. Низовое войско – это и есть знаменитая Запорожская Сечь. А просто Войско Запорожское – это не армия, а государство, точнее протекторат, находившийся под властью русского царя, но имевший широкую автономию, собственное законодательство, административное устройство и даже армию. Другое название Войска Запорожского – Гетманщина, так как во главе его стоял гетман (во главе Сечи – выборный кошевой атаман). В XVIII веке этим Войском Запорожским управляли последовательно пять гетманов: Иван Мазепа, Иван Скоропадский, Павел Полуботок (он был наказным гетманом, то есть исполняющим обязанности), Даниил Апостол и Кирилл Разумовский. Как видим, Бачеев нет. В XVII веке гетманов было гораздо больше, иной раз на Украине избирали одновременно двух или трех гетманов. В их числе находим даже имя Остапа Гоголя. Но Бачеев-гетманов опять же нет. Зато были козаки Бачеи.

Род Бачеев (или Бачеенко) известен по крайней мере с середины XVII века, когда в реестре Яготинской сотни Переяславского полка появляется имя козака Войска Запорожского Кузьмы Ба(к)чеенко. Его потомки до начала XVIII века были также простыми козаками.

Материальное положение Бачеев заметно улучшилось в первой половине XVIII века, когда козак Николай Иванович Бачей купил “прадедовские земли” у другой козацкой семьи. А его сын Алексей Николаевич (Олексій Миколайович) Бачей в 1777 году стал значковым товарищем. Это уже довольно высокий ранг, который относился к козацкой старши́не. Значковый товарищ был хотя и ниже сотника, но подчинялся не сотнику, а непосредственно полковнику. Значковые товарищи хранили полковые знамена и хоругви сотен.

В 1775 году генерал Текели по приказу императрицы Екатерины разогнал Запорожскую Сечь. А в ходе губернской реформы была ликвидирована и вся административная система былой Гетманщины. Козацкая старшина получила права русского дворянства, но далеко не вся. Алексей Бачей дворянства добиться не успел. Только в 1846 году его сын, Елисей Алексеевич Бачей, стал потомственным дворянином. Он сам и его дети были внесены в Родословную книгу Полтавской губернии.

“Все Бачеи были военные”, – с гордостью писал Валентин Катаев. Елисей Бачей – участник войны 1812 года и заграничного похода русских войск. Только характер помешал ему продвинуться по службе дальше звания капитана: “Такого забияки, рубаки, скандалиста, как мой блаженной памяти прадед, я в армии никогда и не видывал”[13], – удивлялся Катаев, прочитав рукописные мемуары Елисея Алексеевича. Зато его сын Иван Елисеевич, участник Кавказской войны, продвинулся гораздо выше: в отставку вышел генерал-майором. Пётр Васильевич женился на его дочери Евгении, когда ее отец еще командовал полком.

Дворянство в России наследовали по отцовской, а не по материнской линии. Иван Елисеевич был потомственным дворянином. Надворный советник Пётр Васильевич Катаев получил только личное дворянство. Поэтому Валентин и Женя были дворянскими детьми, но не дворянами. Это, впрочем, никак не мешало им в жизни: сословная система в России доживала последние годы.

Евгения Ивановна осталась в памяти старшего сына как бы в двух своих обличиях – домашнем и официальном. “Дома она была мягкая, гибкая, теплая, большей частью без корсета, обыкновенная мамочка. <…> …мама раздевает меня и укладывает в постельку, и, сладко засыпая, всем своим существом я чувствую всемогущество моей дорогой, любимой мамочки-волшебницы”.[14]

На улице, в гостях, среди чужих людей она была совсем другой – строгой. Модное платье без декольте. Вместо соблазнительного выреза – глухой воротник, закрывающий шею: пусть все видят, что это не кокотка, а чужая жена, мать, серьезная женщина, которая не станет терять время на флирт. Даже молодая Марина Цветаева, само воплощение свободы, раскованности, любви, в таком платье выглядела чопорной дамой. А Евгения Ивановна дополняла строгое платье со шлейфом шляпкой с орлиным пером, черной вуалью, да к тому же носила пенсне “с черным ободком и <…> со шнурком”.[15]

Родители любили музыку, оба играли на фортепьяно. Евгения поступила даже в Одесское музыкальное училище, которое через десять лет после ее смерти преобразуют в консерваторию. После смерти жены Пётр Васильевич иногда “подходил к пианино, открывал крышку; шелестели ноты и визжала круглая фортепьянная табуретка на железном винте. Неторопливо, как бы читая ноты по складам, папа начинал играть «Времена года» Чайковского, любимые вещи покойной мамы”.[16]

Валентин не унаследовал любовь к музыке. Это было очевидно уже в детстве. Когда Валя попросил папу купить ему мандолину, тот отнесся к намерениям старшего сына скептически. Да и музыкальный инструмент из драгоценного палисандра стоил дорого. И всё же папа согласился.

“Помни, – со вздохом прибавил он, – что твоя покойная мамочка очень любила музыку, была чудесная пианистка и так мечтала, чтобы ее дети стали музыкантами.

– Честное благородное слово! – с жаром воскликнул я.

– Дай-то бог, – сказал папа”.[17]

Когда Валентин брал в руки дорогой инструмент, тётя затыкала уши. Он не выучился играть даже гаммы, а со временем продал ценную мандолину за копейки.

А вот брат Женя с детства полюбил музыку. Много лет спустя Надежда Рогинская, свояченица Ильи Ильфа, восхищалась музыкальными талантами младшего Катаева. По ее словам, Евгений “обладал редким музыкальным дарованием”. Прекрасно и даже “в совершенстве” играл на рояле, “страстно любил музыку и пение”. Ей рассказал Евгений и о мечте своего детства: он всерьез готовился к карьере дирижера.[18]

Мечта не сбудется. Подростком или юношей Евгений перенесет “простуду”, то есть грипп или ОРВИ. Осложнения будут очень тяжелыми. Он потеряет обоняние и станет глухим на одно ухо. Рогинская познакомилась с младшим Катаевым в конце двадцатых, так что частичная глухота и отсутствие обоняния остались на всю жизнь. И понятна тогда фраза Ильи Ильфа, которая относится к лету 1927 года: “Женя всё время сидит ко мне ухом, которое не годится”[19]. Виктор Ардов вспоминает манеру Евгения Петровича “обращать в сторону говорящего правое ухо (на левое ухо он плохо слышал)”[20].

Почти все более или менее достоверные сведения о детстве Жени Катаева мы знаем из мемуарной и художественной прозы его старшего брата.

Внешне братья были похожи, а по характеру разные. Энергичный и непослушный Валентин слонялся по улицам, ходил на каток и скетинг-ринг. Устроил как-то взрыв в квартире, пытаясь получить чистый водород. Ограбил газетный киоск. И даже однажды ушел вместе с девочкой, которую сравнил с мертвой панночкой из “Вия”, на пустую дачу… А брат Женя часами сидел за пианино. Об этом не пишут, но когда еще мог он учиться музыке?

Конечно, Женя не только сидел за инструментом. Совсем маленьким он “гремел своими кубиками”, помогал папе наряжать ёлку, а потом засыпа́л “на полу под нижними ветками с шуршащей бумажной цепью, провисшей до паркета”. Носил коротенькие бархатные штанишки и синие чулки. Он даже ходил в детский сад – в России это была еще большая редкость. И если не соперничество, то некоторая пикировка у братьев была всегда. Валентин на всю жизнь запомнил “зеркальный блеск” насмешки в глазах Жени, когда он уговаривал папу купить мандолину, и откровенный смех, когда старший брат вместо чая выпил растительное масло. А Валентин и много лет спустя не удержится от иронии, когда будет описывать лукавство вымышленного Павлика или вполне реального Жени.

Как-то тетя заставила маленького Женю угощать дорогими и престижными конфетами “от Абрикосова” незнакомую девочку. Взрослые то ли искренне считают, что детям так уж приятно делиться самым вкусным и самым любимым с кем попало, то ли просто приучают к щедрости. Женя открыл коробку “и, увидев много чудесных шоколадных конфет, посередине которых так аппетитно лежал оранжевый треугольник засахаренного ананаса”, посмотрел “из-под своей мягкой челочки каштановыми невинными глазками, поднес открытую коробку красивой девочке и дрогнувшим голосом сказал: «Может быть, вы не хотите конфет?»”.[21]

Еще одна история. В мемуарной (“Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона”) и художественной (“Хуторок в степи”) прозе старшего Катаева она как будто одна и та же, но рассказана по-разному.

Мальчик решил разбогатеть, отыскав драгоценные камни. Нашел, конечно, камни обыкновенные: принял медный колчедан за золотой самородок, кварц – за горный хрусталь. В мемуарной прозе это – сам Валентин: он искал золотые самородки и каменья в щебенке, привезенной в Одессу с Урала, Кавказа, из Донбасса. В романе это – Павлик Бачей: драгоценные камни тот искал в Альпах, куда привез его вместе со старшим братом отец. С кем именно такая история произошла, сейчас не так важно. Интереснее другое: герой “Разбитой жизни…” просто, бесхитростно вывалил перед папой “свои камни и стал допытываться, драгоценны ли они или нет”. Папа, преподававший не только словесность, но и географию, просветил сына, рассказав немало интересного о минералогии. “Я был подавлен. Мои сокровища на глазах превратились в кучу камней, не имевших никакой ценности”[22], – вспоминал Валентин Петрович много лет спустя.

Совсем иначе вел себя Павлик. Он был “весьма доволен” походом в Альпы, “хотя по свойству своего характера скрывал это. Он долго и таинственно возился в углу номера, что-то старательно пряча и со стуком перекладывая в своем дорожном мешке”.[23] В Одессе обошел все ювелирные магазины, не миновал даже Новороссийский университет и городской ломбард. Увы, повсюду компетентные в минералогии и ювелирном деле специалисты объяснили мальчику, что камни – обычные, и ценности не представляют.

Неважно, был подлинный Женя героем этой истории или нет. Важно, передал ли Валентин Петрович Катаев Павлику черты своего младшего брата. Если передал, то Евгений Петрович с детства проявил себя личностью весьма необычной. В истории с камнями Павлику восемь лет. Да, он не разбирается в минералах, но действует смело, умеет хранить тайну – редкое свойство даже для взрослого, тем более для маленького ребенка, которому непременно хочется рассказать, похвастаться, поделиться с близкими. А тут мы видим железную выдержку и умение логически мыслить, рассчитывать последствия своих действий.

В том же романе есть эпизод, где Павлик покупает в Константинополе лучший рахат-лукум на собственные деньги. Деньги он выиграл еще на пароходе. Сдружился с официантом-итальянцем, сел играть с прислугой, поставил на кон три копейки, завалявшиеся в кармане, – выиграл несколько пиастров. Примечательна даже не удачливость в игре, а другая черта характера мальчика: он легко сходится с незнакомыми людьми.

Женя вовсе не был паинькой, но, как вспоминал старший брат, обычно выходил сухим из воды.

Однажды сосед, отставной генерал, надрал Жене уши за то, что тот “нарисовал углем на стене дома пароход с дымом и рулевым колесом”. Месть Жени была неожиданной и весьма изощренной: он с друзьями несколько дней подряд разбрасывал под генеральскими окнами вату, смоченную валерьянкой. Скоро все окрестные коты сбежались под окна генерала, устроив там “вальпургиеву ночь”. “Разнузданные, потерявшие всякий стыд и совесть коты и помятые малофонтанские кошки, крикливые, как торговки с Новорыбной улицы, кучами валялись под генеральскими окнами, оглашая тишину ночи раздирающим мяуканьем”.

История, которая могла бы обернуться скандалом и нешуточным наказанием, окончилась смехом. Когда тетя обнаружила пропажу всех домашних запасов валерьянки, Женя посмотрел на нее “своими святыми шоколадными глазками”.

“– Это ты взял валерьянку? – спросила тетя.

– Да, тетечка, – ответил Женька скромно.

– Я так и думала! – воскликнула тетя, и вдруг ее губы сморщились, и она стала хохотать”.[24]

Младший Катаев был ее любимчиком.

Тетя Лиля (Елизавета Ивановна), сестра покойной матери братьев Катаевых, переселилась в Одессу из Екатеринослава, решив помочь зятю воспитывать детей. Ей было немного за тридцать. По сохранившимся описаниям это была молодая, красивая, всегда модно одетая дама. Притом незамужняя. “Даже в епархиальное училище на уроки тетя надевала синее шелковое платье с кружевами на шее и на рукавах”.[25] В отличие от брюнетки Евгении Ивановны, тетя Лиля была светлой шатенкой, “почти блондинкой”. Если верить Валентину Катаеву, за нею ухаживали немецкий барон, преподаватель духовного училища, приказчик преуспевающей фирмы, “щеголеватый студент” из обеспеченной семьи и, наконец, троюродный брат Петра Васильевича – “бородатый, добрый, смущенный, с умным простонародным лицом Пирогова, в кепке с пуговичкой и в старых, хлюпающих калошах”.[26] Он как раз приехал из Вятки. На фоне немецкого барона и приказчика богатой фирмы он, должно быть, смотрелся не слишком выгодно.

“Бо́льшую часть времени тетя посвящала изучению поваренной книги Молоховец, этой библии каждого зажиточного семейного дома. Она выписывала в особую тетрадку наиболее необходимые рецепты и сочиняла разнообразные меню – вкусные и здоровые”.[27]

А может быть, образ тети, созданный Валентином Катаевым, составной. Не одна Елизавета Ивановна помогала воспитывать Валю и Женю. Приезжала к ним в Одессу и другая тетя – Татьяна Ивановна. Именно ей, а не Елизавете Ивановне, восьмилетний Женя Катаев послал открытку из Италии в Одессу. Это первый известный нам текст будущего писателя Евгения Петрова:

“Дорогая тетя

Когда мы были в Катании, мы видели Этну. Весь город сделан из лавы. Старая Мессина в развалинах”.[28]

Жила еще в квартире тихая, незаметная Павла Павловна – бабушка братьев Катаевых. В доме висела семейная фотография, где рядом с дедушкой-священником сидела “небольшая женщина в черном шелковом платье с кринолином, гладко причесанная на прямой пробор, с маленьким круглым старообразным личиком, напоминающим белую просфорку, но властными сухими ручками, чинно сложенными на коленях”.[29] Она овдовела лет в пятьдесят. Любящий средний сын взял ее к себе в дом, где она доживала свой век. На именины Валентина и Евгения дарила им одну и ту же серебряную ложку – единственное, что осталось у нее от прошлой жизни. Так и провела последние годы: в родной семье, но в чужом городе, где легкомысленные внуки, случалось, “передразнивали ее чуждую для нас вятскую скороговорку”, – тетя не замечала; “один только папа нежно любил ее, свою маму, и свято исполнял сыновний долг”.[30]

“Многие бы хотели родиться в Одессе, но не всем это удается”, – писал Леонид Утёсов. И миллионными тиражами расходились его грампластинки с песней, сочиненной одесситом Модестом Табачниковым на стихи одессита же Семена Кирсанова:

Но вот другой одессит, Владимир Жаботинский, писал в 1903 году: “Я не знаю в Одессе ни одного интеллигента, который не жаловался бы на одесскую скуку; и не встречал ни одного приезжего, который через месяц не завопил бы:

– Как у вас в городе скучно!”[31]

“Большое видится на расстояньи”. Впрочем, Жаботинский написал эти строки в Риме.

Одесса прожила и проживает до сих пор исторический цикл, сходный с теми, что прожили итальянские средневековые города Венеция, Генуя, Неаполь. Сначала – расцвет экономический. Торговый город сказочно богатеет, приобретает известность далеко за пределами страны. В гавани тесно от кораблей. Богачи застраивают родной город роскошными дворцами и величественными храмами, приглашают лучших архитекторов, художников, скульпторов, чтобы наполнить свои дворцы шедеврами искусства.

За расцветом экономическим следует расцвет культуры. Проходит еще время, и некогда вольный город становится частью какой-нибудь новой империи или королевства, а его дворцы и храмы становятся музеями, привлекающими толпы туристов.

Золотой век одесской торговли, эпоха порто-франко, когда город и порт были свободной экономической зоной, пришлись на первую половину позапрошлого века. Тогда Одесса и стала важнейшим центром хлебной торговли. “…Я оставлю в наследство миллионы! Честное слово! Я поеду в Одессу делать вермишель”, – мечтает бальзаковский отец Горио. Это написано в 1832-м.

Во второй половине пятидесятых годов XIX века Одесса лишилась статуса порто-франко, но городу это не повредило. Развитие капитализма в пореформенной России, строительство железных дорог способствовали процветанию бизнеса. Одесса на рубеже XIX и XX веков – один из крупнейших городов Российской империи, по численности населения уступает только Петербургу, Москве и Варшаве: 405 041 человек согласно первой всероссийской переписи населения 1897 года.

Но уже мальчиком Катаев замечал, что Одесса уступает Екатеринославу, который “в техническом отношении был городом более передовым: электрические звонки, телефоны, электрическое освещение в домах и на улице, даже электрический трамвай, нарядные вагончики которого бегали вверх и вниз по главному бульвару города, рассыпая синие электрические искры и наполняя всё вокруг звоном и виолончельными звуками проводов”.[32] Для мальчика из Одессы всё это было в новинку.

И в Киеве маленький Валентин Катаев почувствует себя провинциалом, хотя Одесса превосходила Киев численностью населения. Но Киев был больше за счет роскошных садов, к тому же “бурно богател и строился”. Катаевы с удивлением “задирали головы вверх, считая этажи новых, кирпичных домов, нередко восьми- и даже десятиэтажных”.[33] В их родной Одессе такого не было.

В 1916 году юный Исаак Бабель отправится в Петроград, где напишет в своих “Листках об Одессе”: “Подумайте – город, в котором легко жить, в котором ясно жить. Половину населения его составляют евреи…”[34] Так появится еще один миф об Одессе.

Евреи составляли в то время не половину, а треть населения Одессы. Но, читая Бабеля, можно подумать, будто вся Одесса была одним гигантским штетлом – еврейским местечком. На самом деле таким местечком была только знаменитая Молдаванка – один из районов Одессы. Далеко не центр в то время, но уже давно не предместье, даже не окраина. Бабель рассказал о Молдаванке ярко и сочно, но он был писатель, а не этнограф, и в “Одесских рассказах” романтизировал Молдаванку. Точнее будут ироничные и горькие слова рабби Моталэ из “Конармии”: “Благочестивый город <…> звезда нашего изгнания, невольный колодезь наших бедствий!..”[35] “Благочестивый город” – это откровенное издевательство. В глазах религиозного еврея из местечка Одесса – город тех евреев, что забыли или забывают Бога и Тору.

Читатели “Одесских рассказов” восхищаются Беней Криком, сочувствуют Фроиму Грачу, “истинному главе сорока тысяч одесских воров”. Но их очарование создано талантом Бабеля, и в нем не больше правды, чем в романтике флибустьеров, пиратов Карибского моря. И они, и одесские налетчики – просто уголовники.

Молдаванка была довольно бедным районом, добровольным еврейским гетто. Именно добровольным – потому как при том, что вся Одесса входила в черту оседлости, многие ее районы имели национальную специфику. Свои селились рядом со своими. На Молдаванке жили евреи, в Слободке – бедные русские (в центре – богатые русские), на Пересыпи – украинцы. А ведь в этом городе жили и турки, и болгары, и греки, и немцы… Однако плавильным котлом Одесса не стала. Скорее, это был “салат”, где разные ингредиенты находятся рядом, обмениваются вкусами и ароматами, но не растворяются друг в друге. Русский извозчик, доставив седока на Дерибасовскую, вполне по-одесски говорил ему: “Вы имеете Дерибасовскую”. Еврей-портной мог сказать сбившемуся с дороги заказчику: “Где вы идете?” – вместо “Куда вы идете?”. Украинка вроде мадам Стороженко из давней повести Катаева зазывала покупательницу, какую-нибудь кухарку: “Мадам, вернитесь! Если эту рыбу вы называете «нечего жарить», то я не знаю, у кого вы будете иметь крупнее!”[36] Сам Катаев будет писать на совершенно правильном русском литературном языке, лишь немного разбавляя одесскими словечками, но говорил-то он с явным южным акцентом!

За пределами города, на территории Одесского уезда, украинцы, молдаване, евреи, греки, русские-великороссы (включая староверов, субботников, молокан) жили еще более обособленно – “отдельными селами, хуторами, колониями, не смешиваясь друг с другом, сохраняя родной язык, уклад, обычаи”[37].

Семья Катаевых жила по этим негласным правилам. Легендарная Малая Арнаутская улица казалась маленькому мальчику очень далекой, хотя “на самом деле она находилась совсем близко. Попадая на эту улицу, мы сразу погружались в мир еврейской нищеты со всеми ее сумбурными красками и приторными запахами”[38]. В одном из своих ранних рассказов Катаев уточнит: это были запахи чеснока, фаршированной рыбы. Мельком упомянуты “молодые евреи в куцых лапсердаках, подпоясанных веревкой”, да еще еврей в лавке, купивший у мальчика дорогой географический атлас, и другой еврей, торговавший в газетном киоске. Эта тема – периферийная для Катаева[39]. Мир Молдаванки – не его мир. Так же, как и мир Пересыпи.

“Пересыпь и Слободка – рабочие районы.

На Слободке живут Ивановы, Петровы, Антоновы. На Пересыпи – Иваненко, Петренко, Антоненко.

Слободские разговаривают на «о», стрижены «под скобку», торгуют квасом и мороженым вразнос.

Пересыпские тяготеют больше к морю. Их специальность – рыба. Говорят с прибаутками и украинским акцентом”.[40]

Влияние украинского языка и культуры было заметным и в городе, и в его окрестностях. Откроем повесть еще одного одессита – Александра Козачинского – “Зеленый фургон”. Вместо слова “дорога” его герои говорят “шлях”, вместо “палка” – “дрючок”. Даже немцы-колонисты, которые жили в колониях с такими названиями, как Страсбург, Мангейм, тщательно сохранявшие свои этнографические особенности, свою веру, всё же говорили о себе так: “Мы нимцы”. У Юрия Олеши в “Рассказе об одном поцелуе” матовый фонарь над театральной ложей похож “на дорогую писанку”[41].

Одесситы говорили вместо “устье Дуная” – “гирло Дуная”. Валентин Катаев называл приятелей своего детства, уличных мальчишек, “голотой”. Даже домашний Женя Катаев произносил по-украински “коло” вместо русского “около”, и тётя долго билась, чтобы его переучить.

“Я вспоминаю свою мать с дорогим, смуглым лицом и с карими полтавскими глазами, которая, баюкая меня, напевала над моей колыбелью чудесные, незабываемые песни великого украинца Шевченко”[42]. Так что первые песни, которые услышал маленький Валя Катаев, были украинскими, а одно из самых ярких воспоминаний детства – громадный крест над могилой Тараса Шевченко, который братья увидели во время путешествия в Киев. “Мою душу охватил восторг: впервые в жизни я понял, всем своим существом ощутил, что такое настоящая слава поэта, отвергнутого государством, но зато признанного народом, поставившим над его скромной могилой высокий крест, озаренный утренним солнцем и видимый отовсюду всему миру…”[43]

Но если мать и сохраняла кое-что от украинской идентичности своих прадедов, то об отце этого уж точно не скажешь. Он относился к украинской культуре с уважением, недаром же так высоко ставил Шевченко, но с детьми читал не “Кобзаря”, а пушкинскую “Полтаву”.

Катаевы жили ближе к центру города, где преобладали русские, православные. Валентин вырастет атеистом, но красота православного богослужения ему нравилась, причастие ассоциировалось не с телом и кровью Христа, а с вином.

“Уже само причащение как бы вводило нас в мир легкого, божественного опьянения. Поднявшись по ковровой дорожке, закрепленной медными прутьями, по двум ступенькам клироса, я останавливался перед молодым священником с золотистой бородкой, который в одной руке держал святую чашу, а в другой – длинную золотую ложечку, называемую по-церковнославянски «лжицею»”.[44]

В 1916-м девятнадцатилетний Валентин Катаев прочитает стихотворение Ивана Бунина “Архистратиг средневековый…”.

Впечатление, которое произвели на молодого Катаева эти стихи, не стерлось, не потускнело с годами. И много лет спустя он расскажет своим читателям, как открылся тогда перед ним “новый Бунин, как бы выходец из потустороннего древнерусского мира – жестокого, фантастического, ни на что не похожего и вместе с тем глубоко родного, национального, – мира наших пращуров, создававших Русь по своему образу и подобию”[45].

Со стороны этот русский мир выглядел иначе.

В 1899 году в Елисаветграде родился мальчик, жизнь которого долгие годы будет связана с Катаевыми. Его родители были поляками. Отца вскоре перевели служить в Одессу, и мальчик вырос одесситом. Это был Юрий Олеша. Его первым языком был не русский, а польский. Формально он принадлежал к римско-католической церкви и смотрел на мир русской Одессы другими глазами: “У них колокола с их гигантскими лопающимися пузырями звука, у них разноцветные яйца, у них христосование… У них солдаты в черных с красными погонами мундирах и горничные с белоснежными платочками в руке…”[46]

Для Катаева этот мир был своим. Мир русской Одессы сформировал его идентичность. А для Олеши Одесса была городом европейским. “В детстве я жил как бы в Европе”[47], – вспоминал он. “Этот город сделан иностранцами. Ришелье, де Волан, Ланжерон, Маразли, Диалегмено, Рапи, Рено, Бонифаци – вот имена, которые окружали меня в Одессе – на углах улиц, на вывесках, памятниках и оградах. И даже позади прозаической русской – Демидов – развевался пышный парус Сан-Донато”.[48] России Олеша не знал, не видел, вся его мечтательность “была устремлена к Западу”[49].

Об Одессе как городе европейском писал и Валентин Катаев: “Одесские магазины имели вполне европейский вид, а приказчики в визитках и полосатых штучных брюках <…> с напомаженными проборами от лба до затылка на английский манер, и с закрученными усами на немецкий манер, и с бородками а-ля Наполеон III на французский манер <…> представлялись наимоднейшими европейцами”[50].

Вроде бы они с Олешей описывают одно и то же – европейский образ Одессы. Но автор “Трех толстяков” пишет восхищенно, не стесняясь пафоса, Катаев же – иронично, с усмешкой.

Олеше и спорт нравился как часть современной ему европейской культуры: “Спорт – это шло из Европы”. Да и первый футбольный клуб в Одессе создали англичане.

Национальные чувства нередко проявляются там, где есть соперничество. Спорт – яркий тому пример. Валентин Катаев вспоминал, как он с приятелем Борей были зрителями велогонки на звание чемпиона мира. Соревновались лучшие велосипедисты: британец Макдональд, немец Бадер и русский Сергей Уточкин. Был момент, когда казалось, что Уточкин проигрывает, что ему не догнать уходящего вперед немца: “…мне было жалко и себя, и Борю, и Уточкина, и нашу родину Россию, и гривенники, потраченные на входной билет”[51], – пишет Катаев.

Сергей Уточкин был не только велогонщиком, но и знаменитым авиатором, а еще яхтсменом, конькобежцем, пловцом, бегуном, боксером и автогонщиком. Настоящая звезда, человек всероссийской известности, один из кумиров своего времени. Олеша тоже высоко ценил Уточкина. Более того, он даже был с ним знаком. Отец будущего писателя, Карл Олеша, ходил играть в карточный клуб, который посещал и Сергей Уточкин. Однажды он подвел сына к “большому человеку в сером костюме и сказал:

– Познакомься, Сережа. Это мой наследник”.

Рука маленького Олеши “побывала в огромной руке чемпиона”[52].

Но Олеша никогда не написал бы об Уточкине так, как написал Катаев. Для Олеши Уточкин был прежде всего спортсмен, а не представитель России. А для Катаева это было важно. И, впервые попав в кинематограф, он подумал не о братьях Люмьер, не о чудесах западной техники, – он почувствовал “прилив патриотизма, гордость за успехи родного, отечественного кинематографа”[53].

Детство братьев Катаевых пришлось на время между двумя революциями. Время странное – и с рациональной точки зрения до конца не объяснимое. Экономика страны развивалась, российские заводы и фабрики выпускали всё больше товаров – от крейсеров и дредноутов до швейных машинок и шоколадных конфет. Правительство Столыпина успешно решало крестьянский вопрос. В Таврическом дворце заседала многопартийная Государственная дума. Американцы, французы и подданные короля Бельгии вкладывали миллионы в развитие российской промышленности, а тысячи инвесторов покупали российские облигации: были уверены, что вкладываются в самое стабильное государство. Много лет спустя Евгений Катаев, уже известный русским и американским читателям под псевдонимом Петров, встретит такого держателя русских ценных бумаг в Америке. Тот объяснял Петрову-Катаеву и его другу Илье Ильфу: “Я считал, что если даже весь мир к чёрту пойдет, то в Германии и России ничего не случится. Да, да, да, мистеры, их устойчивость не вызывала никаких сомнений”.[54]

А тем временем энергичные, пассионарные, хорошо образованные люди вели долгую непримиримую борьбу против собственного государства. Точнее, они не считали царскую Россию своим государством.

Кадеты мечтали о конституционном переустройстве страны на манер Великобритании или даже республиканской Франции. Эсеры хотели создать справедливое социалистическое общество и во имя этой высокой цели убивали министров, губернаторов, обычных служителей порядка – городовых, урядников. Анархисты же использовали террор под лозунгом полного уничтожения государственной власти и установления “безгосударственного коммунизма”. Социал-демократы индивидуальному террору предпочитали вооруженное восстание и готовили революцию социальную. И все они вели свою страну и весь мир к неслыханным испытаниям.

Система ценностей перевернулась. Целые поколения русских (и еврейских, грузинских, польских) интеллигентов сочувствовали революционерам. Интеллигенция “жалела” “страдающий” народ и всеми силами боролась против “угнетателя” – государства. Великий пацифист Лев Толстой осуждал правительство за жестокость, но вполне оправдывал террористов: “…они в огромном большинстве – совсем молодые люди, которым свойственно заблуждаться, вы же, – поучал Лев Николаевич министров и чиновников, – большею частью люди зрелые, старые, которым свойственно разумное спокойствие и снисхождение к заблуждающимся”.[55]

Политические противоречия осложнялись противоречиями национальными. Поляки мечтали о возрождении независимой Польши. Эстонцы и латыши хотели отобрать и поделить владения немецких баронов-землевладельцев. Евреи боролись за отмену ненавистной черты оседлости и за полное равноправие с православными русскими. Недовольные государственной национальной политикой охотно пополняли ряды революционных партий.

“Национальные чувства сильнее на окраинах”, – сказал императору Николаю II Василий Шульгин, лидер фракции русских националистов и волынский помещик. Одесса и была такой окраиной. “В Одессе очень бедное, многочисленное и страдающее еврейское гетто, очень самодовольная буржуазия и очень черносотенная городская дума”[56], – писал Исаак Бабель.

Если евреи в большинстве своем были за революцию, то многие русские и украинцы вступали в Союз русского народа. Среди черносотенцев были и преуспевающие господа, и портовые грузчики. В 1905 году в Одессе произошел самый кровавый еврейский погром в истории императорской России – погибло до 500 человек, в том числе около 400 евреев и 100 погромщиков (евреи сопротивлялись, отстреливались). Этот погром описан в повести Катаева “Белеет парус одинокий”.

Катаев представил семью Бачеев если не прямо революционерами, то сочувствующими. Они помогают укрыться матросу с мятежного броненосца “Потёмкин”. Маленький Петя Бачей таскает в ранце патроны для боевиков, помогает своему другу Гаврику распространять газету “Правда”. Папу увольняют из училища за вольнодумную речь о Льве Толстом. Дети прислушиваются к разговорам эмигрантов-революционеров о Ленине, о революции. Из-за запертой двери столовой мальчик слышит, как тетя и папа повторяют слова “свобода совести”, “народное представительство”, “конституция”, “революция”.

Вполне возможно, папа с тетей и могли обсуждать такие вопросы. Во время одесского погрома семья Катаевых в самом деле укрывала у себя семью еврея-ремесленника. Но всё остальное относится к жанру художественной литературы, то есть fiction. Петра Васильевича из училища не увольняли. Он был просвещенным человеком, но не вольнодумцем. Скорее, благонамеренным консерватором.

Революционеры не привлекали ни Валю, ни маленького Женю. И в “Разбитой жизни…” Катаев почти не вспоминает о революционерах. Упоминает о броненосце, но вовсе не о “Потёмкине”. Ему интереснее броненосец “Петропавловск”, погибший при взрыве японской мины. Восьмилетний мальчик видел пасхальное представление “Гибель «Петропавловска»” на Куликовом поле, слушал “печальный, за душу хватающий военный марш «Тоска по родине», который исполнял духовой оркестр на дощатом помосте возле высокого, выбеленного известкой флагштока с бело-сине-красным полотнищем”. Он будто и не заметил революционных событий, зато переживал сдачу Порт-Артура: “страдал за унижение России, которую до того времени считал самой великой и самой непобедимой державой в мире”.[57]

Впрочем, революционеры упоминаются пару раз, причем в негативном контексте. Вот семья собирается на рождественскую елку в епархиальное училище, а по городу ходят слухи, что анархисты могут взорвать там бомбу. Обошлось благополучно, без бомб. Вот папа сдает комнату двум странным дамочкам, ведущим себя загадочно: не обедают за общим столом (постояльцев кормили за отдельную плату), а готовят в комнате на спиртовке, едят чайную колбасу с франзолями (булками) и читают социал-демократические брошюры. Однажды папа постучался к ним, чтобы попросить документы для регистрации в полиции, но ему почему-то долго не открывали. Так и не ясно, кем они были?

Из этого вовсе не следует, будто юный Катаев не замечал революционных настроений. Замечал, но оценивал совсем не так, как Петя и Гаврик из его будущих советских романов. Герой первого опубликованного рассказа Катаева “Пробуждение”[58] – молодой человек с говорящей фамилией Расколин. Этот самый Расколин, “увлеченный какими-то фантастическими идеями, под влиянием дурной среды”, стал революционером. Смутной порой 1905 года он с револьвером стоял на баррикаде. Но святой ночью в Храме услышал пасхальный напев и влюбился в белокурую Танюшу.

Более того, Сергей Шаргунов нашел в номере газеты “Русская речь” от 30 января 1913 года любопытную статью о школьных учебниках, подписанную “В. К-въ”. Автор критикует гимназическую программу по словесности за потакание оппозиционерам:

“В некоторые хрестоматии для учеников младших и средних классов ныне уже включены, как образцы для изучения, отрывки из Максима Горького, Тана, Якубовича и других представителей современной оппозиционной литературы”.[59]

Валентин был вполне благонамеренным юношей. Публикации в черносотенной газете – тоже своего рода свидетельство благонамеренности. И всё же не уверен, что перед нами именно его текст. Во-первых, брюзжание всё же нехарактерно для шестнадцатилетнего юноши, пусть и правых взглядов. Во-вторых, автор статьи слишком озабочен идейным содержанием литературы, а Катаев всегда предпочитал стиль, а не идеи. В. К-въ пишет, что в чересчур либеральных учебниках русской словесности “о характерном для 40-х годов славянофильском движении вовсе умалчивается или же дается оценка его по Пыпину…”[60] Не слишком ли? Даже академика Пыпина вспомнил! Перед нами вовсе не веселый и талантливый шестнадцатилетний двоечник Катаев, а какой-то начитанный и несколько занудный преподаватель словесности, которому я бы дал лет пятьдесят.

Юрий Олеша был двумя годами моложе Валентина Катаева, однако вспоминал о броненосце “Потёмкин”. Шестилетний Олеша смотрел на корабль с Приморского бульвара, “где цвели в ту пору красные цветы африканской канны на клумбах, шипевших под струями поливальщиков”.[61] Корабль “стоял вдали, белый, изящный, с несколько длинными трубами, как все тогдашние военные корабли. Море было синее, летнее, белизна броненосца была молочная, он издали казался маленьким, как будто не приплывший, а поставленный на синюю плоскость”.[62] Но мятеж вызвал ужас в их семье: боялись, что броненосец “разнесет Одессу”.[63]

Олеша и Катаевы были вполне лояльны власти и никогда не боролись против государства. Конформисты с юности, даже с детства.

Редко кто знает о своем призвании с детства. Женя Катаев и представить себе не мог, что станет одним из самых популярных русских писателей XX века. Он мечтал стать музыкантом.

Валентин с детства знал, что станет писателем, и верил в успех. “Когда, например, мне было девять, я разграфил школьную тетрадку на две колонки, подобно однотипному собранию сочинений Пушкина, и с места в карьер стал писать полное собрание своих сочинений, придумывая их тут же все подряд: элегии, стансы, эпиграммы, повести, рассказы и романы. У меня никогда не было ни малейшего сомнения в том, что я родился писателем”[64], – утверждал Катаев.

Многие начинают писать в детстве, но редко кто в детстве печатается. Валентин впервые напечатался в тринадцать лет. Однажды принес в школу свежий номер “Одесского вестника” и прилепил к двери класса. В газете было напечатано Валино стихотворение “Осень”.

Катаев хотел, чтобы прочитал весь класс, вся гимназия, хотя это сулило ему неприятности. Гимназистам запрещено было печататься в газетах, а счастливый Валя даже не стал скрываться за псевдонимом.

Первая публикация, первая слава – пока что среди одноклассников… Это было в 1910 году. Катаев дебютировал как поэт, но с 1912 года писал и рассказы. Два, “Пробуждение” и “Темная личность”, вышли отдельными изданиями. Это в пятнадцать лет!

Ободренный первыми успехами, Валентин посылает свои стихи и короткие рассказы в Петербург. В 1914-м он напечатался в еженедельном литературном и научно-популярном журнале “Весь миръ”. По словам переводчика и поэта-акмеиста Всеволода Рождественского, это был “совсем грошовый еженедельник, в бледно-кирпичной обложке с изображением земного шара, обвитого, как змеей, какой-то символической лентой”. “Весь миръ” “составлял любимое чтение швейцаров, трактирных сидельцев, мелких канцеляристов”.[65] Баронесса Софья Таубе, которую мемуаристы называют издателем этого журнала[66], принимала к печати рукописи начинающих и малоизвестных авторов, которые не требовали больших гонораров и были счастливы, если просто видели свое имя в журнале. Так что столичный дебют Катаева был довольно скромным.

Но вскоре он напечатался в более престижном издании.

В том же 1914-м издатель Михаил Алексеевич Суворин (сын медиамагната и друга Чехова Алексея Сергеевича Суворина) начал издавать тонкий (от 18 до 26 страниц) иллюстрированный литературный журнал “Лукоморье”. Тоже – еженедельный.

Читателя особо не нагружали. Картинок много, почти как в современном глянцевом журнале, – от фотографий мужественных и героических солдат Антанты до репродукций икон, от карикатур до изображения полуголых и совершенно голых дам. Но самое примечательное – репродукции Бориса Кустодиева, Ивана Билибина, Мстислава Добужинского, Георгия Нарбута, Ильи Репина, Константина Сомова. Тексты небольшие, на одну-две, реже на три-четыре странички, чтобы читатель не заскучал. Зато какие имена! Журнал платил хорошие гонорары, так что мог привлекать известных прозаиков и поэтов. Постоянными авторами “Лукоморья” были Георгий Иванов, Михаил Кузмин, Сергей Городецкий. Не раз печатались Алексей Ремизов, Илья Эренбург. Изредка – Николай Гумилев, Константин Бальмонт, Александр Грин. В эту компанию попал и восемнадцатилетний Валентин Катаев. В одиннадцатом номере за 1915 год появилось его стихотворение.

Стихи напечатаны под рисунком собора Святого Юра (святого Юрия), главного храма греко-католической церкви во Львове. Львов в это время был занят русскими войсками, а собор отдан православной церкви. Так что православным стихам Катаева редакция журнала придала особое значение и политический смысл.

Тем не менее в “Лукоморье” Катаеву удалось напечататься лишь однажды. Зато он регулярно печатался в “Одесском вестнике”. В ту пору это была газета Одесского отделения Союза русского народа. В просторечии членов этого Союза называли или союзниками, или, чаще, черносотенцами. Катаев дебютировал в “Одесском вестнике” стихами вполне аполитичными, но быстро сориентировался и начал предлагать изданию стихи, которые соответствовали идеологии этой газеты.

Недоброжелатели Катаева не могли пройти мимо такого “компромата” на чересчур успешного советского писателя, тем более что публикации в черносотенной газете секретом и не являлись. Даже в “Краткой литературной энциклопедии” говорилось: “Выступил в печати со стихами в 1910 (стих. «Осень» в газ. «Одесский вестник»)”[69]. А дальше оставалось только выяснить, что это за газета, и поискать ее подшивку. Нашел эти публикации и один из первых биографов Евгения Катаева-Петрова Яков Соломонович Лурье[70]. Под псевдонимом А. А. Курдюмов он напечатал в Париже книгу “В краю непуганых идиотов” и не только процитировал катаевский “Привет Союзу русского народа в день семилетия его”, снабдив ироничным комментарием[71], но и подсчитал, что Катаев успел опубликовать в “Одесском вестнике” двадцать пять стихотворений. А ведь Катаев печатался и еще в одной черносотенной газете – “Русская речь”. Даже Сергей Шаргунов, писавший о Катаеве с симпатией, а порой и с пиететом, не удержался от насмешки: “Когда в романе «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» он пишет: «Генеральша варила варенье, а генерал сидел в бархатном кресле и читал черносотенную газету «Русская речь”», хочется поинтересоваться – уж не со стихами ли юного Вали?”[72]

У газеты выходило небольшое, компактное иллюстрированное приложение, где Катаева нередко печатали даже на первой полосе. 6 января 1913 года – простенькие, наивные стихи о зиме и “милом дедушке морозе”, 20 января – о любви, 10 февраля – стихотворение в прозе “Русская песня”.

Шаргунов, а еще прежде Лурье цитировали одно особенно яркое стихотворение юного Валентина Катаева, напечатанное “Одесским вестником” 19 ноября 1911 года. Его часто вспоминают и в интернете, делают перепосты, обсуждают снова и снова тему: был ли Катаев антисемитом?

Катаеву было тогда всего четырнадцать. Евреев в Одессе много, но в его круг общения они не входили. Зато он внимательно читал одесские газеты – и уже тогда учитывал вкусы издателей.

Вскоре Катаев познакомится с евреями поближе. Это будут молодые одесские поэты Семен Кессельман, Александр Биск, Анатолий Фиолетов (Натан Шор), Эдуард Багрицкий. Знакомству поспособствовал Пётр Мосевич Пильский. Друг Куприна еще по Московскому Александровскому военному училищу, он был более известен как публицист, литературный критик и организатор публичных выступлений: популярных лекций, поэтических вечеров и т. п.

Это был “развязный и ловкий одесский фельетонист и законодатель литературных вкусов”.[73] В очередной раз решив немного подзаработать, Пильский опубликовал в газете “Маленькие одесские вечерние новости” приглашение на вечер молодых поэтов. По словам Катаева, пришли более тридцати стихотворцев. В объявлении названы имена пятнадцати. Певица Ася Яковлева должна была развлекать поэтов и зрителей “любимыми публикой романсами”. 12 июня 1914 года объявление о вечере поэтов напечатала и популярная газета “Одесские новости”.

Вечер 15 июня (28 июня по новому стилю) считается началом “южнорусской литературной школы”. А утром того же дня в Сараеве сербский юноша убил наследника австрийского престола Франца Фердинанда. Разумеется, поэты о большой политике не думали.

Катаев оставил великолепное описание вечера в очерке “Встреча”, впервые опубликованном в альманахе “Эдуард Багрицкий” (1936). Лучше Валентина Петровича не написать, но несколько неточностей надо исправить.

Катаев датирует вечер 1913 годом, но объявление в “Маленьких одесских новостях” появилось 27 мая 1914-го. Катаев пишет, что поэтический вечер проходил в Одессе, в помещении “местного литературно-артистического клуба”. На самом же деле он состоялся даже не в Одессе, а в курзале Хаджибейского лимана[74], то есть на курорте к северо-западу от города. Катаев пишет, будто Пильский позже возил самых талантливых поэтов “по увеселительным садам и дачным театрам”. Однако до начала Мировой войны успели провести еще только один вечер – 1 июля “в дачном театре на 16-й станции Большого Фонтана”.[75]

В собрании поэтов преобладали, как всегда, графоманы, эпигоны великих (Пушкин), еще недавно модных (Надсон) и самых модных (Северянин) поэтов. Это был “курьезный парад молодых подражателей, взволнованных, вспотевших, полных то чрезмерного заемного пафоса, то беспредельной грусти, совершенно не оправданной ни летами, ни цветущим состоянием здоровья!”.[76]

В президиуме вместе с Пильским сидел и поэт Семен Кессельман. Он был уже известен, печатался в одесских изданиях и на правах мэтра прочитал и свои стихи. Возможно, вот эти, только что написанные. Они вполне гармонировали с временем года и атмосферой курорта.

Среди собравшихся поэтов затесался великовозрастный ученик реального училища. Внешностью он походил на молодого биндюжника с Молдаванки. Одного из передних зубов у него не хватало, щеку обезобразил шрам, который позже, после Гражданской войны, девушки будут принимать за след от удара шашки – белогвардейской, петлюровской, махновской или польской, – хотя это был то ли след от фурункула, то ли шрам от травмы, полученной в далеком детстве. Молодой человек разговаривал не просто с еврейским акцентом – он говорил особым “жлобским” голосом, каждое слово произнося с “величайшим отвращением”, “как бы между двух плевков через плечо”. Так разговаривали “уличные мальчишки, заимствующие манеры у биндюжников, матросов и тех великовозрастных бездельников, которыми кишел одесский порт”.[77] Его вызвали читать стихи. Тогда Катаев и услышал псевдоним этого молодца с Молдаванки – Багрицкий. Псевдоним показался претенциозным и едва ли не графоманским. Но вот он начал читать то ли небольшую поэму, то ли стихотворение под названием “Корсар”.

“Слова «чертили ударами шпаг» он подкреплял энергичными жестами, как бы рассекая по разным направлениям балаганный полусвет летнего театра воображаемой шпагой, и даже как бы слышался звук заряжаемых мушкетонов, рыдание церковных звонов с каких-то башен”[78], – вспоминал Катаев.

Поэт и переводчик Семен Липкин позже назовет это “эпигонским южным акмеизмом”[79]. Это было подражание Николаю Гумилеву, но одесские поэты Гумилева еще не успели прочитать, поэтому стихи произвели сильное впечатление. Впрочем, тот же Пильский подолгу жил в Петербурге, но стихи так понравились ему, что он тут же пригласил Багрицкого в президиум.

Со временем Катаев лучше узнает Эдуарда Багрицкого (Дзюбина). Будет даже покровительствовать поэту, больному бронхиальной астмой, плохо приспособленному к жизни, и относиться к нему то с иронией, то с неприязнью. За грозной внешностью гладиатора найдет “дешевую позу”. Но тогда, в 1914-м, стихи Багрицкого казались ему “недосягаемо прекрасными, а сам он гением”[80].

Вернувшись в Одессу, Катаев и Багрицкий будут еще долго гулять (Катаев пишет проще – “шляться”) по городу среди “южных франтов в желтых ботинках и панамах” и читать друг другу свои стихи. Катаев и не вспомнит про “иуд”, которые “шатают основы”. Не вспомнит о них и в мае 1921-го, когда женится на еврейке Людмиле Гершуни, хотя брак не продержится долго. Другое дело – женитьба на Эстер Бреннер в 1935-м. Мать Эстер, теща Катаева, даже в тридцатые годы ходила в синагогу. Валентин Петрович проживет с Эстер до конца своей жизни, а его дети могут считаться галахическими (законными) евреями. Вот вам и “антисемитизм”.

Между тем Катаев проигрывал и Багрицкому, и Кессельману. Даже на литературный вечер в курзале Хаджибейского лимана он представил поэму об охоте на зайцев, хотя сам позднее признавал, что не имел о ней даже понятия. Зайцев одессит Катаев тоже не видел, только читал и слышал о них.

“Одним из самых слабых считался у нас Валентин Катаев”, – вспоминал поэт и переводчик Александр Биск. Сын одесского ювелира, он переводил Рильке, печатался в Петербурге, Москве, Париже (в журнале “Сириус”, который издавал Николай Гумилев). Но Катаев готов был учиться, развивать свой талант, пока что не слишком яркий.

Отец братьев Катаевых был знаком с известным русским литератором Александром Митрофановичем Федоровым, бывал у него в гостях. А сын Александра Митрофановича Виктор был приятелем Валентина. Естественно, Федоров оказался первым профессиональным писателем, к кому юный Валентин пришел за советом.

Александр Митрофанович был из тех, кого позже назвали бы self-made man. Внук крепостного крестьянина, сын сапожника, он объездил весь мир. Побывал в Индии, Японии, Китае – такие путешествия доступны или профессиональному моряку, или очень обеспеченному человеку.

Жил Федоров в прекрасном богатом доме, который выстроил на собственные средства. И заработал он на хорошую жизнь не биржевыми спекуляциями, не оптовой торговлей, а своими стихами, романами, переводами Теннисона, Ростана, Гюго. Как раз в 1913 году вышел седьмой (последний) том его собрания сочинений.

Герой рассказа Катаева “В воскресенье” страстно хочет “посмотреть, как живет такой необыкновенный, даже несколько таинственный человек, как писатель, сочиняющий повести и романы, которые потом набираются в типографиях, печатаются и дорого продаются в книжных магазинах совсем чужим, посторонним людям”.[81] Лучше не скажешь о месте, какое занимал писатель в общественной жизни дореволюционной России.

Прототипом писателя Воронова из этого рассказа был Фёдоров. А ведь Александр Митрофанович был далеко не так знаменит, так успешен и так богат, как Леонид Андреев или Максим Горький.

Катаев застал Федорова на рабочем месте – за столом, перед огромным, во всю стену (тогда – редкость!) венецианским окном с дорогими шпингалетами. Увидев перед собой незнакомого гимназиста, писатель “вздрогнул всем телом и вскинул свою небольшую красивую голову с точеным, слегка горбатым носом и совсем маленькой серебристой бородкой”. Гимназист был в восторге: вот он, “настоящий европейский писатель, красавец, человек из какого-то другого, высшего мира; <…> утонченный, изысканно-простой, до кончиков ногтей интеллигентный, о чем свидетельствовали домашний батистовый галстук бантом, вельветовая рабочая куртка, янтарный мундштук”.[82]

В первый момент Федоров испугался, решив, будто что-то случилось с сыном. Когда же недоразумение выяснилось, он достал из ящика письменного стола толстую сафьяновую тетрадь и начал читать Катаеву:

Так и читали: Катаев Фёдорову – свои стихи, тот ему – свои.

В один прекрасный день Фёдорову или надоело терять время с “учеником”, или он решил показать молодому, не искушенному в искусстве человеку, что такое настоящая поэзия. Александр Митрофанович как будто оглушил Катаева: “…по совести, какие мы с вами поэты? Бунин – вот кто настоящий поэт”[83]. Узнав, что этого имени гимназист не слышал, Федоров достал из шкафа сборник Бунина и начал читать.

Потрясенный Валентин вернулся домой и попросил отца купить ему книгу стихов Бунина. Петр Васильевич, обрадованный, что у старшего сына, оказывается, есть вкус, на следующий день принес “завернутый в прекрасную, тонкую, плотную оберточную бумагу, от которой пахло газовым освещением писчебумажного магазина «Образование», пахло глобусами, географическими картами, литографиями, – толстенький сборник стихотворений Ив. Бунина издательства «Знание» 1906 года в скучно-зеленоватой шагреневой бумажной обложке”.[84]

Некоторое время Катаев пытался Бунину подражать, а затем незваным пришел к нему с тетрадкой своих стихотворений. Это было в 1914 году, еще до войны и, вероятно, до участия в поэтическом вечере. Их встреча произошла весной.

Катаев нашел Бунина на балконе, представился: “Я – Валя Катаев. Пишу. Вы мне очень нравитесь”[85]. По словам Бунина, все это было “смело, с почтительностью, но на границе дерзости”.[86] Бунин рассказывал эту историю двум близким женщинам – жене Вере Николаевне и любовнице Галине Кузнецовой. Вера Николаевна запомнила Катаева гораздо позже – летом 1918-го; до этого они, видимо, не пересекались. Она отметила его “темное, немного угрюмое лицо”, “черные, густые волосы над крепким невысоким лбом”, запомнила его “отрывистую речь с небольшим южным акцентом”.[87] Валентин показался ей красивым.[88]

Бунин был известен далеко не всем. Не случайно отец Вали Катаева, учитель, творчество Бунина знал и ценил, а сын даже имени не слышал.

К 1914 году Бунин получил две Пушкинские премии и стал почетным академиком Санкт-Петербургской академии наук. Это признание профессионалов, признание элиты. Он был живым классиком, но не модным писателем: с эпохой не гармонировал. Осколок русского Золотого века в разгар века Серебряного. Модернизм был для Бунина декадансом, декадентов же он презирал.

Катаев описывал Бунина как желчного, сухого, но щеголеватого сорокалетнего господина “с ореолом почетного академика по разряду изящной словесности”. В рассказе “Золотое перо” у писателя Шевелева, прототипом которого стал Бунин, “костяная орлиная голова”[89]. На всех фотографиях того времени Бунин с бородкой, которую тогда называли французской. “Хорошо сшитые штучные брюки. Английские желтые полуботинки на толстой подошве”.[90] Пиджак или жакет, накрахмаленный воротничок белой рубашки. Даже одежда подчеркивала снобизм Бунина. Удивительно, что он вообще не прогнал Катаева, не отделался от него, как отделался Фёдоров.

Вместе с Катаевым к Бунину пришел начинающий поэт Владимир (для Катаева – Вовка) Дидерихс, он же Владимир Дитрихштейн. Академик милостиво принял их тетрадки и велел вернуться через две недели. Дитрихштейна он прогнал: “Ну что же? Трудно сказать что-нибудь положительное. Лично мне чужда такого рода поэзия. <…> Вам бы, – продолжал Бунин, – следовало обратиться к какому-нибудь декаденту, например, к Бальмонту”. Катаеву же, прощаясь, негромко сказал: “Приходите как-нибудь на днях утром, потолкуем”[91].

В стихах и рассказах Катаева-гимназиста, пока еще очень слабых, Бунин увидел что-то близкое себе, угадал талант, в чем-то соприродный его собственному. Бунин не создавал увлекательных сюжетов, не придумывал ярких, запоминающихся героев. Нельзя назвать его и мыслителем, равным или хотя бы в чем-то подобным Достоевскому. Он не выдумывал волшебные миры, в какие так любят погружаться читатели Гоголя и Булгакова или Толкина и Роулинг. Зато он умел находить поэзию в повседневном. Превращать простое описание окружающего мира в художественный текст. Передавать красоту бытия не выдуманного, а настоящего, подлинного. Все эти качества будут отличать и его верного ученика. Не сюжет, не выдумка, не герои, – а наблюдение, описание, стиль.

Валентин тоже находил немало общего между собой и Буниным. Даже во внешности. Еще в начале их знакомства он заметил, что у Бунина – волчьи уши. А позже – это было уже не в 1914-м, а в 1918-м или 1919-м – Бунин, глядя на Катаева, сказал: “Вера, обрати внимание: у него совершенно волчьи уши. И вообще, милсдарь, <…> в вас есть нечто весьма волчье”.[92]

Ремесло писателя сродни ремеслу музыканта, повторял Бунин. Им нельзя овладеть, если не работать каждый день. Музыкант репетирует не меньше двух часов в день, и писатель должен работать систематически. Нет темы – описывать окружающие предметы, людей, животных, собаку, которую увидел в окно, или воробья, “звук гравия под сандалиями девочки, бегущей к морю с полотенцем на плече”[93].

Ученик был в восторге от советов учителя: “Я упивался начавшейся для меня новой счастливой жизнью, сулившей впереди столько прекрасного! Я без устали сочинял стихи, описывая всё, что меня окружало”[94]. Правда, из рекомендованных Буниным книг Валентин поначалу не прочел ни одной “по причине лени”[95].

Бунин учил Катаева избегать литературных штампов, банальностей, общих мест.

“Дойдя до одного стихотворения, где я описывал осень на даче <…>, Бунин не торопясь прочитал его вполголоса и остановился на последней строфе <…>.

«А в кувшине осенние цветы, их спас поэт от раннего ненастья, и вот они – остатки красоты – живут в мечтах утраченного счастья».

Бунин поморщился, как от зубной боли.

– Вы, собственно, что́ здесь имели в виду? – спросил он. – По всей вероятности, мастерскую Александра Митрофановича на втором этаже, где он пишет свои натюрморты? Не так ли? В таком случае лучше было бы написать так.

Бунин перечеркнул последнюю строфу карандашом, а на полях написал: «А на столе осенние цветы. Их спас поэт в саду от ранней смерти».

Он немного подумал и затем решительно закончил: «Этюдники. Помятые холсты. И чья-то шляпа на мольберте».

Я был поражен точностью, краткостью, вещественностью, с которой Бунин, как бы тремя ударами кисти, среди моих слепых общих строчек вдруг изобразил мастерскую своего друга Фёдорова, выбрав самые что ни на есть необходимые подробности: этюдники, холсты. Шляпа. Мольберт.

Какой скупой словарь!

С поразительной ясностью я увидел тяжелый, грубо сколоченный, запачканный красками мольберт, и на нем небрежно повешенную бархатную шляпу с артистически заломленными полями, по-тирольски – вверх и вниз, – что удивительно верно передавало весь характер Фёдорова с его изящным дилетантизмом и невинными покушениями на богемистость”.[96]

Учеба продолжалась всего несколько месяцев, до августа 1914-го, когда Бунин уехал в Москву, а Катаев собрался на фронт. Впрочем, на фронт он уйдет не в 1914-м, а только в следующем, 1915-м, когда ему исполнится восемнадцать лет.

Семья Катаевых долго жила в доме № 4 на Базарной улице. Там родились и Валя, и Женя. Эту квартиру Катаев называет “дешевой”, “старомодно и скромно” обставленной. В 1904-м по настоянию тети переехали на Маразлиевскую, 54. Квартира, просторная и дорогая, находилась в доходном доме Крыжановского-Аудерского, одном из самых красивых в этой части Одессы и совсем новом (построен в 1900 году), с богато украшенным фасадом, со шпилем и окном-розеткой, с изразцами и лепными маскаронами. В такой дом и остзейского барона – тетиного поклонника – не стыдно было пригласить. К тому же и обставили комнаты прекрасно, купив роскошную на вид мебель – сосновую, но под драгоценное эбеновое (черное) дерево, с обивкой золотистого шелка.

Квартира, однако, оказалась слишком дорогой для семьи преподавателя епархиального училища. Часть комнат начали сдавать жильцам, а затем съехали. За несколько лет сменили не одну квартиру, искали поудобнее и подешевле. Жили на Канатной, потом на Уютной, потом на Отрадной, на Успенской улице…

Наконец, в 1913 году Катаевы переехали в дом № 3 на Пироговской. Их квартира № 56 на четвертом этаже (довольно высоко по тем временам) была благоустроенная, с электрическим освещением, паровым отоплением, с настоящей чугунной эмалированной ванной, которую тогда называли мальцевской[97]. На прежних квартирах пользовались керосиновыми лампами, печи, выложенные кафелем, топили дровами, ванны были оцинкованными, наподобие большого корыта. А здесь на стенах висели бронзовые бра, хорошо натертые паркетные полы блестели, источая “запах свежего дуба и желтой мастики. Двери и венецианские окна были окрашены не обычной уныло-коричневой блестящей краской наемных квартир, а бледно-зеленой, матовой, свойственной новому стилю бель эпок, то есть прекрасной эпохе начала XX века”.[98]

Вот только со временем мебель под драгоценное эбеновое дерево начала терять свой благородный вид. Тетя, вырастив племянников, уехала в Полтаву. Отец поседел, постарел и запустил домашнее хозяйство. Когда в дом неожиданно пришел Бунин, это была “печальная, без быта, квартира”, как сказал Олеша. И всё же вплоть до Гражданской войны семья Катаевых не жила в нужде. У них была прислуга – кухарка, которая исполняла и обязанности горничной. Средств хватало на сытную, хорошую еду, на приличную одежду.

Но перед глазами Валентина всегда стояла другая жизнь. Старший Катаев навсегда запомнил квартиру своего дедушки-генерала, где “пахло горячей сдобой, шафраном, ванилью, кардамоном”[99]. Вскоре после его смерти одна из генеральских дочерей, тетя Нина, вышла замуж за преуспевающего инженера. В эпоху царской (при Александре III и Николае II) индустриализации инженер – престижная и высокооплачиваемая профессия. Тетя Нина и ее мать, генеральская вдова, “жили в большой, даже огромной богатой квартире со множеством хорошо обставленных, высоких, светлых комнат с паркетными полами, коврами, зеркалами и тропическими растениями”[100].

И не только у генеральских родственников, но и в доме Фёдорова Катаев увидел, что такое красивая жизнь. Да и Бунин, хотя был небогат, в Одессе надолго остановился в роскошном доме художника Евгения Буковецкого.

“Лаковую, богатую” дверь последней одесской квартиры Бунина на Княжеской улице обычно открывала “нарядная горничная на французских каблучках, в накрахмаленной наколке и маленьком батистовом фартучке с кукольными карманчиками”[101]. Бунин разговаривал с Катаевым, сидя за круглым столом “из цельного палисандрового дерева”, очень дорогим и красивым. Изящная латунная пепельница левантийской работы отражалась в этом столе, как “в вишнево-красном зеркале”. Комната была наполнена “запахом дорогого турецкого табака «месаксуди» и благоговейной тишиной, отделенной от внешнего мира двойными зеркальными стеклами”.[102] Молодой писатель смотрел на это великолепие и повторял, что и у него будет такая же пепельница и он будет курить папиросы из того же самого лучшего турецкого табака “месаксуди”.

Какой образец для подражания! И вполне понятная цель в жизни: достичь бунинского совершенства в творчестве и жить в богатстве, роскоши, которая так гармонирует со статусом знаменитого, признанного всеми писателя.

В шестидесятые, после поездки в Америку, Катаев несколько жеманно скажет: “Нас пытали роскошью”. Он к этой роскоши давно привык.

Валентин смотрел на родной город из окна квартиры на Пироговской и “чувствовал ужас от чего-то, незаметно надвигающегося на нашу землю, на всех нас, на папу, тетю, Женю, меня…”[103] Предчувствия начали сбываться год спустя.

Впрочем, начало Первой мировой его не испугало. Как и многие, он поддался и государственной пропаганде, и охватившему Европу военному энтузиазму. Никто не сомневался, что война будет короткой, закончится быстро, безусловно – победой. Так думали в Париже, в Берлине, Вене, Петербурге, Москве, Одессе.

Но Турция вскоре закрыла Босфор и Дарданеллы и начала войну против России. Германские крейсера “Гёбен” и “Бреслау” обстреливали русские черноморские порты – казалось, коммерческая Одесса потеряет свое значение. Однако военная экономика открыла городу новые возможности.

В Одессе прибавилось автомобилей и конных экипажей. “По асфальту Маразлиевской, блестя лаком, резиново подскакивая, плавно проносились пролетки, даже иногда кареты, пыхтели автомобили, оставляя за собой облако бензинового дыма и незаконченную музыкальную фразу медного сигнального рожка”.[104] Раненые получали изрядные выплаты и, выйдя из госпиталя, спешили потратить деньги в ресторанах, магазинах, кондитерских лавках: “Война щедрой рукой разбрасывала стотысячные ассигнования, земские союзы и ведомство императрицы Марии не скупились на сотенные бумажки, так называемые катеньки, для раненых офицеров, разъезжавших со своими желтыми костылями на извозчиках в сопровождении госпитальных сестриц или дам-патронесс в больших шляпах. В магазинах шла бойкая торговля. В табачных лавках продавались жестяные коробки с английским трубочным медовым табаком – кэпстеном”.[105]

Экономика России сравнительно легко переносила испытание большой войной. В Германии уже давно ввели продовольственные карточки, к хлебопекарной муке примешивали картофель. Англия и Франция выживали за счет американского зерна. В России же всего пока хватало. Те 600–700 миллионов пудов зерна, которые она ежегодно вывозила за границу, с началом войны оставались на внутреннем рынке. “Страна была переполненной чашей, – писал Александр Солженицын. – <…> Даже и к 1916 не убавилось в России ни крупного рогатого скота, ни овец, ни свиней, а жеребят по военно-конской переписи обнаружилось чуть не вдвое больше, чем в 1912 до всех мобилизаций”.[106]

Благодатную южную Одессу щедро снабжали окрестные богатые уезды. На фанерных лотках торговок лежали пирамидки “лимонно-золотистых” груш и грозди винограда разных сортов. Тяжелые гроздья “малаги” с круглыми темно-синими виноградинами. Светло-зеленые “дамские пальчики”, продолговатые и прозрачные, “как «персты девы молодой»”. Карточки ввели только на сахар, да и то из-за ошибочно введенного сухого закона. Оставшись без водки и вина, народ начал гнать самогон. Но сластей в продаже хватало. Даже в революционном 1917-м в Одессе по-прежнему, как в старые добрые времена, продавали рахат-лукум и халву “фабрики Дуварджоглу, в круглой лубяной коробочке”[107]. Тяготы войны ощущались разве что в инфляции: с 1914-го по 1916-й цены выросли вдвое.

Семнадцатилетний Валентин собирался “на театр военных действий” уже в августе 1914-го, но то ли передумал, то ли отговорил отец.

В царской России полное совершеннолетие наступало в двадцать один год. До этого возраста доброволец мог попасть в армию лишь с согласия родителей. Согласия этого Валентин добился только в конце 1915 года. Считается, что к такому решению Катаева подтолкнул провал на экзаменах: “Не ушел бы в армию – из гимназии вышибли”.[108] Еще вероятнее – любовь к приключениям и не выветрившийся из русского общества военно-патриотический энтузиазм. Не забывал Валентин никогда и о своих славных предках-военных. Наконец, было еще одно обстоятельство. Неподалеку от Катаевых, в одном из корпусов их дома на Пироговской улице, жила семья полковника (с 1915-го – генерал-майора) Константина Алексинского. У него было четыре дочери: Инна, Ирина (Ирэн), Александра (Шура) и Мария (Мура). В Ирэн Валентин влюбился с первого взгляда. Ее имя было созвучно сирени. Влюбленный Валентин писал ей стихи по созвучию Ирэн-сирень.

Ирэн отвечала ему тоже стихами:

Сохранилось несколько фотографий Ирэн. Юная, круглолицая, небольшого роста. На фото 1917 года смотрит в объектив огромными глазами и обнимает большую полосатую кошку. Ирина Алексинская стала прототипом Ирэн Заря-Заряницкой из романа “Зимний ветер” и Миньоны из “Юношеского романа”.

“Я делал вид, что влюблен в Миньону. А на самом деле в это время не переставал безнадежно и горько любить совсем другую…”[110] – признаётся герой “Юношеского романа”.

В книге ее зовут Ганзя Траян, в жизни – Зоя Корбул. Она была моложе Катаева, но успела окончить гимназию и поступила на историко-филологический факультет Одесских высших женских курсов. Миниатюрная, с карими глазами и темно-каштановыми волосами, она была “юностью, любовью, жизнью”. А Ирина-Миньона? “Миньона была войной”.[111]

Катаев познакомился с отцом Ирэн. Судя по одному высказыванию, которое попало на страницы “Юношеского романа”, то ли генерал прямо посоветовал поклоннику своей дочери “понюхать пороху”, то ли сам Валентин напросился воевать к Алексинскому. Генерал командовал 64-й артиллерийской бригадой, сформированной в Одесском военном округе.

В те годы не только высшее, но даже неоконченное среднее образование было еще редкостью, поэтому выпускники университетов, студенты и гимназисты-старшеклассники пользовались определенными привилегиями. Студент или гимназист, окончивший хотя бы шесть из восьми классов и вступивший в армию добровольно, получал статус вольноопределяющегося. Он был “нижним чином”, то есть рядовым, но имел право столоваться вместе с офицерами. После года службы вольноопределяющийся мог сдать особый экзамен и получить погоны прапорщика – в то время это был первый офицерский чин.

Петру Васильевичу пришлось раскошелиться на одежду, обувь и даже на погоны для сына. Доброволец, уходя в армию, экипировался за свой счет. На базаре Валентину купили поношенную гимнастерку “из очень толстого японского сукна”, кожаный ремень, белую папаху, черную кожаную куртку на бараньем меху и сапоги из плотной кожи, которую на мировом рынке называли русской, а в России именовали юфтью. Года через три-четыре такая форма будет идеально смотреться на каком-нибудь бойце из повстанческой армии Нестора Махно. Но в русской императорской армии такого вояку призна́ют “оборванцем” и вскоре переоденут в форму нижних чинов. Он сохранит только юфтевые сапоги и папаху.

В конце декабря 1915-го Катаев прибыл к месту службы – в 64-ю артиллерийскую бригаду. Сашу Пчёлкина, героя “Юношеского романа”, генерал приветствует по-отечески: “А, это вы! А я уж думал, что вы не приедете, раздумали воевать”.[112] Будто на пикник приехал. Вполне вероятно, что и генерал-майор Алексинский так же приветствовал вольноопределяющегося Валентина Катаева.

Но особенных преимуществ Валентин не получил. На него не прольется дождь наград, а службу он начнет, как и положено, с нижнего чина канонира в батарее скорострельных трехдюймовых орудий. Только через полгода получит повышение – станет бомбардиром, что соответствовало ефрейтору в пехоте.

Детство и юность Валентин провел на юге – и теперь с удивлением смотрел на открывшуюся “снежную панораму”, на поля, напоминавшие “белые застывшие озёра”, на “хвойные леса, подобные островкам среди этих озер. Небо такое же белое, как снег. Небо сливается со снегами”[113]. А ведь это не русский Север, даже не средняя полоса России, а северо-западная Белоруссия, на границе с южной Прибалтикой.

64-я артиллерийская бригада занимала оборону под белорусско-еврейским местечком Сморгонь. Здесь в сентябре 1915-го русская армия остановила германское наступление.

Городок был полуразрушен во время боев. Жители давно бежали или были эвакуированы. Но в развалинах винокуренного завода осталась большая емкость со спиртом “до аршина глубиной”. В спирте “уже плавало несколько немцев и русских, они свалились туда в разное время, пытаясь достать желанной влаги”. Однако эта картина никого уже не пугала. Солдаты “опускали на веревках котелки, черпали спирт, и около емкостей царило пьяное оживление. Кое-кто в свою очередь сваливался на дно хранилища, пополняя ряды погибших от коварного Бахуса”.[114]

Катаев уже не увидел этой экзотики. Спирт к тому времени или выпили, или уничтожили, а заспиртованные тела похоронили.

В декабре под Сморгонью шла типичная для Первой мировой окопная война. Обе стороны так хорошо окопались, что не могли сдвинуть друг друга с места. Немецкие снайперы вели охоту за русскими офицерами и даже за простыми солдатами – а у русских не было тогда винтовок с оптическим прицелом. Жертвой такой охоты чуть было не стал и Катаев: сразу несколько пуль просвистели рядом с ним.

У немцев было преимущество и в тяжелой артиллерии. Обстрелы тяжелыми шести- и даже восьмидюймовыми снарядами поднимали “фонтаны черной и рыжей земли”. Грохот тяжелых орудий, вой снарядов, осколков вселял ужас в души самых смелых людей. “Непреодолимый, животный”.[115] Казалось, снаряд попадет именно в ту землянку, где ты нашел укрытие.

Вольноопределяющийся Катаев мог жить и столоваться вместе с офицерами, но для этого надо было платить 15 рублей в месяц. Это для Валентина было слишком дорого, к тому же он, если отождествить писателя с героем “Юношеского романа”, проигрался еще по пути на фронт. Пришлось жить вместе с солдатами, есть с ними из одного котелка, получать солдатское довольствие. Всё это только укрепило авторитет Катаева среди боевых товарищей: сын учителя, образованный, но тянет солдатскую лямку наравне со всеми. Прошел слух о его романе с генеральской дочкой – тоже понятно. Отец прислал сыну на фронт “Анну Каренину”, Валентин начал читать книгу однополчанам – слушали охотно: других развлечений в окопах всё равно нет. Понравился Стива Облонский, Анну же единодушно признали шлюхой.

Катаев – один из немногих русских прозаиков, писавших о Первой мировой войне. Воспоминаниям о ней посвящен “Юношеский роман”, со взрыва снаряда начинается действие “Зимнего ветра”. А еще – рассказы, стихи. Первыми же его сочинениями о войне стали фронтовые очерки. Катаев посылал их в редакцию газеты “Южная мысль”, корреспонденции его охотно печатали, но писались они всё же с оглядкой на военную цензуру. Самые ценные, самые откровенные описания войны он оставил своей прозе.

“Живем мы в двух землянках, глубоких, как погреб, куда надо опускаться по земляным ступенькам, обшитым тесом. Окон нет, и слабый свет проникает через небольшое стекло, вделанное сверху в дощатую дверь.

Словом, вечная подземная поэма, запах сырости и сосновых бревен, положенных в три наката вместо потолка.

Спим мы на земляных нарах, покрытых еловыми ветками и соломой. Свечей не выдают, и мы жжем керосин в жестяной лампочке без стекла. Лампочка – коптилка! Лица наши постоянно в саже, и болят глаза.

Теснота ужасная!

Кусают блохи. Иногда я сам себе кажусь кротом, зимующим в маленькой своей норе глубоко под землей”.[116]

Он подносил лотки со снарядами, заряжал орудие, устанавливал дистанционные трубки. Начал учиться на наводчика и вскоре открыл счет убитым немцам. Это было уже в марте 1916-го.

В июне разведка заметила в ближнем тылу немцев странное оживление: разгружали транспорты не только со снарядами, но и с большими баллонами. Не составило труда догадаться, что это за баллоны и с какой целью привезли их на передовую. В русских войсках начали готовиться к газовой атаке. Перед брустверами окопов сложили костры, чтобы легкий горячий воздух отнес подальше тяжелое смертоносное облако хлора. Солдатам и офицерам выдали противогазы и маски. Самым распространенным средством защиты в русской армии был тогда так называемый противогаз Горного института, он же “маска принца Ольденбургского”. Именно такой был у Валентина Катаева и его товарищей по батарее. К маске прилагались специальные зажимы для носа и целлулоидные очки: “Сквозь мутные, непротертые стёкла очков плохо видно, но еще труднее дышать”.[117] Солдат обучали пользоваться ими, но не все помнили, где эти противогазы хранятся и как их быстро и правильно надеть.

Перед ранним летним рассветом 19 июня 1916-го немцы начали артиллерийский обстрел русских позиций. Разрывы тяжелых снарядов заставили солдат прижаться к земле, укрыться в блиндажах.

Дул слабый западный ветер. Немцы открыли клапаны нескольких сотен баллонов. Газ вырвался с шипением, похожим на шипение пара, который стравливают из паровозного котла. Газ “клубами поднимался над землей, а затем, постепенно опускаясь, следовал по направлению ветра, приближаясь” к окопам русской армии.[118] Вскоре солдаты в окопах и землянках почувствовали приятный запах скошенного сена, сладковатый запах яблок, слегка подгнивших фруктов. Это был фосген. Неопытный солдат не испугается такого запаха, не сразу наденет противогаз – и умрет от отека легких или останется инвалидом.

Но фосген убивает спустя четыре-восемь часов после атаки, а немцам нужен был быстрый эффект. Поэтому вместе с фосгеном пускали хлор. Его невозможно было не почувствовать и не увидеть: зеленоватый дым с характерным запахом хлорной извести.

Русские солдаты пытались разжечь костры, но дрова отсырели и не хотели загораться. Хлор тяжелее воздуха, и спасительная землянка становится для солдат западнёй. “Сверху в дверь начинает вползать слабый зеленоватый туман. То ли это обыкновенный утренний туман, то ли… ужасная догадка: неужели это и есть тот самый страшный удушливый газ, о котором мы столько слышали?”[119] – думает автобиографический герой Катаева. Он сам разжег костер – бросил в огонь письма любимой девушки. Пожилой канонир рядом с ним, несмотря на противогаз, задохнулся и умер на нарах в землянке.

Через месяц, безлунной и душной июльской ночью, немцы газовую атаку повторят.

Первую атаку Катаев благополучно пережил. Волны газа доползли до артиллерийских батарей уже несколько ослабленными, а вскоре газ был развеян свежим ветерком. Меньше повезло ему во время второй. У Катаева был уже противогаз нового типа, возможно, противогаз Зелинского – Кумманта. После первой газовой атаки под Сморгонью “маски принца Ольденбургского” стали заменять на эти противогазы, лучшие в русской армии. Но Катаев не сразу надел противогаз – успел предупредить своих об атаке: “Ребята! Вставай! Газы!”. Это заняло даже не минуты, а десяток секунд, но хватило, чтобы получить отравление: “…глаза начинает жечь и щипать. Горло сжимают спазмы. Не имею силы вздохнуть. В груди острая боль, отдающаяся в лопатках”.[120] Это симптомы поражения и хлором, и фосгеном. К счастью, легкие у Катаева не были затронуты, пострадали только верхние дыхательные пути и бронхи. Результат легкого отравления фосгеном – токсический бронхит. С тех пор и до конца жизни его голос обрел характерную хрипотцу.

Той же ночью под волну хлора попадет поручик 16-го гренадерского Мингрельского полка Михаил Зощенко. Всю оставшуюся жизнь он будет страдать от сердечной недостаточности, вызванной этим отравлением. Катаеву же фельдшер поставил два укола камфоры, которая была тогда противошоковым средством и стимулятором дыхания, и отправил в прифронтовой госпиталь.

Скоро Катаев был снова в строю. Его батарею перебросили на Юго-Западный фронт, в 9-ю армию генерала Лечицкого, которая взяла Черновицы и успешно наступала на Станислав[121]. Еловые леса северо-западной Белоруссии сменили “поля Галиции, отроги голубых Карпат, пыльная фруктовая Буковина, <…> сверкнул стальной быстрый Днестр. Бессарабия”.[122]

Здесь Катаев не задержался. Резко изменилась военно-политическая обстановка: 14 августа Румыния вступила в войну на стороне Антанты и начала наступление на Трансильванию, которая находилась тогда в составе Австро-Венгрии.

Россия отправила для поддержки нового союзника специально сформированный 47-й корпус генерала от инфантерии Андрея Зайончковского. В составе этого корпуса и окажется Валентин Катаев. В октябре он получит повышение – унтер-офицерский чин младшего фейерверкера.

От ущелья Железные ворота, что разделяет Карпаты и Балканы, Дунай течет на восток. Здесь он служит естественной границей между румынской Валахией и северной Болгарией. От города Силистры река поворачивает на север, в сторону Молдавии. Встретившись у города Галац с рекой Сирет, Дунай снова поворачивает на восток и впадает в Черное море несколькими “гирлами” – рукавами реки.

Между нижним Дунаем и Черным морем лежит холмистая равнина – Добруджа. Болгары считали эту землю своей, но к 1916 году почти вся Добруджа находилась под властью Румынии. С юга Добруджа совершенно открыта для вторжения. Это было слабое место, которое должны были прикрыть русские войска.

Корпус Зайончковского был сформирован по принципу “с бору по сосенке”: начальник русского генштаба Михаил Алексеев не хотел ослаблять фронт в Галиции и Белоруссии ради помощи неожиданному союзнику. Поэтому генералу Зайончковскому дали только две русские пехотные дивизии и сербскую добровольческую, сформированную из австрийских военнопленных сербского происхождения. Их поддерживали несколько кавалерийских частей (3-я кавалерийская дивизия, Черноморский конный полк) и полевая артиллерия. Алексеев надеялся, что болгары не решатся поднять оружие против русских. Не прошло и сорока лет с тех пор, как русская армия освободила болгарский народ и даровала Болгарии независимость. Реальность же оказалась другой. Болгары мечтали о “нашей золотоносной Добрудже”, о возвращении “«очага болгарского царства» в состав Болгарии”[123] и готовы были смести с лица земли любого противника.

47-й корпус вступил на Балканы, где воинственный национализм царил полновластно. Валентин задержался на несколько дней в Одессе и теперь догонял свою часть в пассажирском поезде. Здесь он и узнал, что румыны хотят “совместно с доблестной русской армией поколотить не только немцев, но главным образом своих соседей – болгар и венгров, с которыми у них, оказывается, какие-то застарелые территориальные счеты”.[124]

Свои счеты с болгарами были и у сербов. Еще недавно они были противниками во Второй Балканской войне, а теперь болгарские войска приняли участие в оккупации Сербии. Поэтому сражались сербы отважно, пленных не брали – добивали на месте. И сами в плен не сдавались.

Добруджа запомнилась Катаеву запахами жареной баранины и кофе. Кофе здесь подавали со стаканом холодной воды и блюдечком вишневого варенья. Однако воду из колодцев солдаты брать опасались – ходили слухи, что колодцы отравлены. Местное болгарское население не смирилось с румынской властью и всячески вредило и румынам, и их русским союзникам: болгары “иногда постреливают в нас из-за угла”, – замечает герой Катаева. Запомнилась ему страшная старуха, оставшаяся в заброшенной болгарской деревне: “Она смотрела с ненавистью нам вслед и посылала проклятья на своем непонятном языке”.[125] Словом, на Балканах все, кроме русских, знали, за что воюют.

Катаев привык к позиционной войне под Сморгонью. Здесь же шла маневренная война с наступлениями, отступлениями, обходами флангов. “Румынская кампания, представлявшаяся всем нам чуть ли не увеселительной прогулкой, обернулась тяжелейшими боями”.[126]

Бои в Добрудже начались в сентябре, а в октябре-ноябре 1916-го болгары, получив подкрепление от немцев, прорвали русский фронт на Траяновом валу.[127]

“Когда я в последний раз полз вдоль провода, ища повреждение, то вдруг увидел до глубины души поразившую меня картину бегства пехоты: по обратному склону Траянова вала, бросив свои окопчики, один за другим сползают солдаты. В лощине – раненые, убитые, покалеченные лошади, санитары, носилки”. “Мы догоняли отступающую, а если говорить правду, бегущую нашу армию: днем где-нибудь прятались, опасаясь попасть в плен, а ночью шли по дороге в сторону Дуная, ориентируясь по звездам”. “…Целый ареопаг бригадного и даже корпусного начальства допрашивал меня как единственного, последнего свидетеля обо всех подробностях позорного бегства нашей пехоты с позиций Траянова вала”.[128]

Барон Врангель, в то время командир 1-й бригады Уссурийской конной дивизии, видел “характерный отход разбитой и стихийно отступавшей армии. Вперемешку с лазаретными линейками, зарядными ящиками и орудиями следовали коляски, тележки с женщинами и детьми среди гор свертков, коробок и всякого домашнего скарба”. Среди беженцев и отступавших солдат, русских и румынских, он заметил “ландо с двумя отлично одетыми румынскими офицерами и несколькими нарядными дамами”.[129] Ландо везли кони в “артиллерийском уборе”, то есть вместо того, чтобы вывозить орудия, румынские офицеры эвакуировали дам.

Русскому командованию стало ясно: малой кровью не обойдешься. Пришлось создать новый фронт – Румынский, щедро укомплектовав его русскими войсками: до 25 процентов действующей армии.

Потери понес и противник, но, перейдя в оборону, уже готовился к прорыву. Поддержку болгарам обеспечивала 217-я германская пехотная дивизия.[130]

Болгарская военная форма в годы Первой мировой больше напоминала русскую, чем германскую. Но в начале 1916 года немцы передали болгарам большую партию своих новеньких касок типа штальхельм (Stahlhelm, стальной шлем). Это были те самые каски, в которых немцы будут воевать до конца Первой мировой. Потом их будут носить солдаты рейхсвера, вермахта и ваффен СС. Русскому человеку эти каски до боли знакомы. Болгарские пехотинцы в Добрудже осенью 1916-го носили именно штальхельмы. Так что, когда Катаев видит, как “немецкая пехота полезла на Траянов вал, на наши окопы”[131], как на его батарею накатывает волна вражеских солдат в немецких касках, он вполне искренне считает, что это немцы.

Однако в рассказе “Ночью”, написанном в одесском госпитале в 1917 году, упоминаются не немцы, а именно болгары. То есть Катаев прекрасно разбирался в сложной этно-военно-политической обстановке. Однако несколько десятилетий спустя он заменил болгар немцами: война с братьями-болгарами в начале 1980-х, когда он работал над “Юношеским романом”, с трудом воспринималась бы читателями. А немцы – понятный и хорошо знакомый враг.

Есть люди, созданные для войны.

Николай Гумилев рассказывал о русском солдате, бежавшем с товарищами из немецкого плена. Они раздобыли винтовки и с боями (!) добрались до своих. У реки Неман столкнулись с целым немецким маршевым батальоном, бросились в реку и переплыли ее. Переходя линию фронта, “опрокинули немецкую заставу, преграждавшую им путь”. По словам Гумилева, этот военный “был высокий, стройный и сильный, с нежными и правильными чертами лица, с твердым взглядом и закрученными русыми усами. Говорил спокойно, без рисовки, пушкински ясным языком, с солдатской вежливостью отвечая на вопросы: «Так точно, никак нет». И я думал, – пишет Гумилев, – как было бы дико видеть этого человека за плугом или у рычага заводской машины. Есть люди, рожденные только для войны, и в России таких людей не меньше, чем где бы то ни было”.[132]

Сам Николай Степанович рожден был не только для войны, но и на войне чувствовал себя на своем месте. Его “Записки кавалериста” – романтическая, но вполне достоверная книга. Служил он в кавалерийской конной разведке, которая в те годы исполняла роль современных диверсионно-разведывательных групп. В глазах Гумилева его “кавалеристы – это веселая странствующая артель, с песнями в несколько дней кончающая прежде длительную и трудную работу”.[133]

У Катаева совершенно иное ощущение. За год войны он перенес две газовые атаки и множество обстрелов немецкими крупнокалиберными снарядами. Чинил телефонный кабель под огнем врага, стрелял прямой наводкой по вражеской пехоте, когда немецкие пули “как бы ударами хлыстов рассекали воздух, пролетая между нашими орудиями, со звоном ударяя в стальные щиты и отскакивая рикошетом вдоль батарейной линейки”.[134] Война так и не стала для него делом привычным, нормальным, естественным.

И герой “Зимнего ветра” Петя Бачей хоть и носит солдатский Георгиевский крест, но каждый раз в бою испытывает “всё то же суеверное чувство неизбежной смерти именно сегодня”[135]. После разрыва германского снаряда он с огорчением видит, что остался цел и невредим. С огорчением – потому что нет законного повода отправиться в тыл, на лечение в госпиталь. Надо идти в атаку: “Всё существо Пети протестовало против необходимости снова идти в огонь”.[136]

Убить врага на войне – естественно, затем и воюют. Но герой “Юношеского романа” рассуждает иначе. Вот он исполняет обязанности наводчика. В узком дефиле между двух холмов замечает разъезд неприятельской кавалерии. По его предположению, венгерских гусар. Дает координаты цели и приказывает: “По цели номер один прицел сто десять, трубка сто пять, шрапнелью, два патрона беглых!” Кавалеристы догадались, что попали под прицел русской артиллерии, и рванули было в разные стороны. Но один не успел – и был сражен русской шрапнелью.

“В первый миг я пришел в восторг от столь удачного залпа.

<…> но вдруг меня пронзила ужасная мысль, что небольшая и не очень ясно просматривающаяся сквозь дорожную пыль человеческая фигурка с раскинутыми руками, которая неподвижно лежала на земле, есть не что иное, как венгерский гусар, еще миг назад живой, а теперь уже убитый шрапнелью, вызванною мной <…>.

Я был его убийцей”.[137]

Это пишет пожилой человек, известный писатель, который читал европейскую прозу “потерянного поколения”. Но личные впечатления здесь важнее прочитанных книг. Война ему чужда и противна. Гены предков-запорожцев и русских офицеров не спасают от мук совести. Другой бы радовался, гордился, – а он называет себя “антихристом” и “убийцей”.

Собственно, если б не революция и Гражданская война, военная проза Катаева могла бы стать русским аналогом “На Западном фронте без перемен”: рассказ “Ночью” написан до Ремарка и всего на год позже романа Анри Барбюса “Огонь”.

“– Вы слыхали «Двенадцатый год» Чайковского?

– Слыхал.

– Какая мерзость! – Меня душила злоба. – Красота, красота!.. Неужели же и эту дрянь, вот всё это – эти трупы, и вши, и грязь, и мерзость – через сто лет какой-нибудь Чайковский превратит в чудесную симфонию и назовет ее как-нибудь там… «Четырнадцатый год»… что ли! Какая ложь!”[138]

Не удивительно, что Катаев всё чаще думал, как бы оставить армию. “Я готов был бежать домой и стать дезертиром”[139], – думает и Саша Пчелкин перед началом кампании. Румыны угощали его вареной кукурузой, виноградом, помидорами и свежей брынзой, но война ему уже опротивела. Еще чаще такие мысли посещают его поздней осенью 1916-го. В 1958 году Катаев рассказывал критику и литературоведу Валерию Яковлевичу Кирпотину, как пытался тогда заболеть и попасть в госпиталь. Выкупался в холодном ручье, долго лежал в ледяной воде, однако не только не заболел, но наутро чувствовал себя “необыкновенно окрепшим и бодрым”[140]. Сходный эпизод есть в “Юношеском романе”, что подтверждает достоверность военных эпизодов этой книги и позволяет уточнить место и время – поздняя осень 1916-го, низовья Дуная.

Катаев покинет фронт вполне легальным и даже почетным образом: его откомандируют в Одесское пехотное училище. Вероятно, не только благодаря протекции Ирэн Алексинской и ее папы-генерала. Армия нуждалась прежде всего в пехотных офицерах, из-за колоссальных потерь их не хватало.

7 декабря 1916-го Валентин Катаев принят на ускоренные (четыре месяца) офицерские курсы, которые окончил даже несколько раньше срока – и 1 апреля 1917 года отбыл в 46-й запасной полк. Пробыл он там – почти два месяца: 2 июня отбыл с маршевой ротой в 5-й запасной полк, а 28 июня 1917-го зачислен в 57-й пехотный Модлинский полк.[141] Это 4-я армия генерала от инфантерии Рагозы, Румынский фронт, но не южный его фланг, а северный, Карпаты. Казалось, начинается новая военная кампания, которая обещала быть еще более драматичной, чем позиционная война у Сморгони и сражения за Дунаем. Но Валентину недолго довелось носить золотые погоны и лайковые офицерские перчатки. Через две недели, 11 июля 1917 года, молодой прапорщик Катаев шел в цепи пехотного батальона. Если пехотинцы столкнутся с ружейно-пулеметным огнем австрийцев или немцев, он должен был подать сигнал – выстрелить из ракетницы. Тогда русская артиллерия накроет огневые точки врага. Но первым артиллерийский огонь открыл противник.

Прапорщик “услышал одновременно два звука: свист гранаты и рывок воздуха. Никогда еще эти звуки не были так угрожающе близки и опасны.

Затем его подкосило, подбросило вверх, и он на лету потерял сознание.

Когда же он открыл глаза, то увидел, что лежит щекой на земле. Он чувствовал, как от удара об землю гудит всё его тело, в особенности голова. Вместе с тем он видел, как волочится по земле пыль и дым того самого снаряда, который только что разорвался рядом.

Из свежей воронки тянуло тошнотворно-острым запахом жженого целлулоидного гребешка.

«Значит, я не убит, – подумал он. – Но что же со мной делается? Я лежу, а вокруг бой. Наверное, я ранен»”.[142]

Этот фрагмент из романа “Зимний ветер” написан через сорок лет. А тогда, в 1917-м, Катаев написал стихи:

Сорок лет Катаев помнил, как пахнет разорвавшийся снаряд: в деталях он, как всегда, достоверен и точен.

Прототип Пчелкина и Бачея был ранен в верхнюю треть бедра, осколок прошел навылет. Рану будут лечить в тыловом госпитале в Одессе, Валентина Катаева наградят первым офицерским орденом – Святой Анны 4-й степени. Это были финифтяный красный крест в золотом поле (прикреплялся к эфесу сабли), красный темляк и гравировка на эфесе “За храбрость”. Сохранились даже наградные документы: приказ по 4-й армии № 5247 от 5 сентября 1917 года.

Награждение любым офицерским орденом меняло социальный статус человека: он получал личное дворянство. Кроме того, Катаева представили к очередному воинскому званию – подпоручика. Ему полагались и денежные выплаты за ранение – от Красного Креста и от ведомства императрицы Марии Фёдоровны. Удивительная щедрость армейского командования, прежде обходившего Катаева наградами.

Почти во всех биографиях писателя говорится, что Катаев награжден двумя солдатскими Георгиевскими крестами.[143] Но в его послужном списке от 29 июля 1917 года этих наград – нет.[144] Не нашел их и Сергей Шаргунов, когда работал над фундаментальной биографией писателя. В смутное революционное время, предположил Шаргунов, бумаги могли просто потеряться. Наконец, добавляет биограф, “представить к Георгию не всегда означало его дать…”.[145] Последнее весьма вероятно. Если наградные документы и сохранились, их еще предстоит найти. Но, так или иначе, в 1917-м война для Валентина закончилась.

Для России она тоже заканчивалась.

Революция оказалась хуже войны. Намного хуже и намного страшнее, хотя ее ждали – как освобождения.

Царская власть давно потеряла поддержку народа. Интеллигенция в большинстве своем просто ненавидела и царя, и правительство, и полицию, и вообще власть. Но погубили царский режим не только желание свободы, но и ксенофобия, и шпиономания, обострившиеся в годы войны до невероятности. В 1915 году Зинаида Гиппиус записывает в дневнике: “Царь ведь прежде всего – предатель, а уж потом осёл по упрямству и психопат”[146].

Под Сморгонью в батарее Катаева разорвался бракованный снаряд, два солдата были ранены. Уцелевшие говорили между собой: “Продают нас. Собственными снарядами уже бьют. Измена в тылу”. “А может быть, это и вправду измена?”[147] – думает герой Катаева.

Всеобщую ненависть вызвал премьер и министр внутренних дел Борис Штюрмер, человек с немецкой фамилией. С громовой речью обрушился на правительство и загадочную “придворную партию” лидер оппозиционных кадетов Павел Милюков: “Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе…”. И голоса депутатов отвечали ему “Верно!”. Обвиняя правительство и кучку “темных личностей”, которая “руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами!”, Милюков повторял: “…что это, глупость или измена?”.[148] Штюрмера сняли через несколько дней после выступления Милюкова, но спасти авторитет власти это уже не могло.

Катаев встретил Февральскую революцию в Одесском пехотном училище. В зимнюю тыловую Одессу пришло известие о событиях в далеком Петрограде: “Сквозь толстые и глухие стены училища, не пропускавшие раньше к нам снаружи ни одного звука, ни одного луча, стали просачиваться обрывки каких-то слухов, настроений и новых слов. В стране творилось неизбежное и стихийное. Целый день мы ходили как потерянные; говорили, говорили и не могли наговориться досыта”.[149]

Тревожное и полное надежд ожидание сменяется эйфорией. Военные оркестры вместо “Боже, царя храни!” заиграли “Марсельезу”. Даже начальники цепляли себе на грудь красные банты. Толпы бродили по улицам. “Было бестолково и славно”.[150]

После грандиозного митинга на Соборной площади толпа потребовала освободить всех политзаключенных. Тюремщики подчинились – выпустили 1600 узников, даже откровенных уголовников. Именно тогда на свободу вышел знаменитый вор Мишка Япончик[151], который сидел в тюрьме уже десятый год.

На радостях разогнали полицию. Вместо нее создали милицию, куда охотно принимали студентов и бывших гимназистов. Так в одесскую милицию пришли знакомые Катаеву поэты Эдуард Багрицкий (Дзюбин) и Натан Фиолетов (Шор). Багрицкий задержится ненадолго, а Шор будет служить в одесском уголовном розыске до конца своей короткой жизни.

В больших городах, на железнодорожных станциях и полустанках, даже на фронте убивали офицеров. На флоте их выбрасывали за борт. На Балтике выстрелами в спину убили командующего флотом – вице-адмирала Непенина. Матросы выбрали себе нового командующего, начали выбирать и офицеров. К концу 1917-го не только Балтийским флотом, но и всеми военно-морскими силами будет командовать бывший матрос Павел Дыбенко.

На Черноморском флоте и Румынском фронте развал начался несколько позже, но и там власть перешла вскоре к солдатским, а на флоте – к судовым и береговым комитетам.

Еще недавно золотые погоны офицера поднимали социальный статус. Теперь офицеры старались лишний раз не надевать форму, чтобы не нарваться на расправу: “Всякий раз, когда Пете приходилось пробираться сквозь толпу среди настороженных, пронзительных солдатских глаз, которые с грубым недоверием провожали не по времени нарядного офицерика, он чувствовал себя хуже, чем если бы ему пришлось идти через весь город голым”[152]. Катаев, вне всякого сомнения, и сам испытал эти чувства. Более того, в “Зимнем ветре” есть эпизод, где за пацифистскую речь на митинге героя чуть было не расстреляли корниловцы.

В СССР Корнилов был фигурой одиозной, символом контрреволюции. Неудивительно, что советский писатель Катаев сделал корниловцев врагами Пети. А вот что было на самом деле? Сергей Шаргунов спрашивал Павла Катаева, сына Валентина Петровича, действительно ли у Катаева случился “конфликт с военным начальством и он попал в переделку”. Павел ответил: “В данном случае почти уверен, что что-то было, – запомнил ощущение большой опасности, может быть, смертельной”[153]. Вот только вопрос, были ли это “корниловцы” – или дезертиры, которые убивали офицеров просто за то, что они офицеры?

В ночь с 25 на 26 октября в Петрограде к власти пришли большевики. 7 ноября Центральная рада в Киеве издала свой III универсал, провозгласив Украинскую народную республику (УНР). В ее состав Рада включила и Одессу.

На жизни города эти грандиозные события сначала практически не сказались: местные большевики еще не собрались с силами, у Рады было мало надежных войск, а сторонников украинской власти в городе не хватало. Одессой продолжала управлять городская дума.

Местные бандиты во главе с Мишкой Япончиком начали было громить винные погреба, призывали “арестовать власть и грабить город”. Но власть направила против погромщиков пожарных, пулеметную команду, юнкеров и броневики.[154] Относительный порядок был восстановлен, хотя Япончика даже не арестовали. В конце ноября он объявит о создании Молдаванской республики – разумеется, на Молдаванке.

Советы Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы еще в мае объединились и создали исполнительный комитет с загадочным и грозным названием Румчерод. В декабре 1917-го власть в Румчероде перешла к большевикам. Но большевистский Петроград рассорился с украинским Киевом и в начале января 1918 года начал войну с Центральной радой.

Свою роль в этой войне должны были сыграть большевики Одессы, Херсонщины, Бессарабии и Черноморского флота. Действия их были как будто согласованы с центром. Уже 13 января большевистский теперь Румчерод поднял восстание в Одессе, взяв по примеру петроградских большевиков почтамт, телеграф и телефонную станцию. Однако повстанцы столкнулись с сопротивлением гайдамаков. В большинстве своем это были бывшие солдаты русской армии – украинские крестьяне, которые разошлись по своим деревням, прихватив с собой винтовки с патронами, а нередко и пулеметы. Теперь самые “свидомые” из них покидали родные деревни, чтобы защитить свою, украинскую власть. Это и были гайдамаки – солдаты Украинской народной республики.

В батарее Катаева под Сморгонью было немало украинцев. Один, старший фейерверкер, “здоровенный, плотный, даже толстый, что редко бывало среди солдат”, был дважды награжден солдатским Георгием. Его даже прозвали Тарас Бульба.[155] Другой, фельдфебель Ткаченко, обучал героя военному делу. Ткаченко не зверь, но строгий унтер-офицер: “Он отстраняет величественным мановением руки орудийного фейерверкера и заглядывает сам, лично, в канал ствола своим хозяйским глазом. Не дай бог, если он обнаружит на зеркальной поверхности стали хоть одно пятнышко!”[156]

Опытные Ткаченко и Тарас Бульба, вполне возможно, выжили. Где они были осенью-зимой 1917–1918-го? Вероятнее всего, разошлись по домам, делить землю, отобранную у панов помещиков. Но могли стать и гайдамаками. До революции они воевали “за Веру, Царя и Отечество”, но после отречения царя оказалось, что их отечество – это Украина, а не бывшая Российская империя.

Судьбу Одессы решил Черноморский флот, где верховодили русские большевики. Броненосцы “Ростислав” и “Синоп” и посыльное судно “Алмаз” открыли огонь: “…первый пристрелочный снаряд потек над городом с напористо-вкрадчивым шорохом, с шелестом, со звуком токарного станка. С кажущейся медлительностью снаряд двигался по своей траектории, и в городе под ним всё смолкло, прислушиваясь к его грозному полету”.[157]

Вечером “…военные корабли уже били на поражение по всем целям, нанесенным красным карандашом на плане города.

Город гремел, вспыхивал, дрожал”.[158]

Войска УНР отступили перед тяжелой корабельной артиллерией. 18 января 1918 года Румчерод объявил о создании Одесской советской республики.

Город был потрясен. Жертв январских боев, 119 человек – большевиков, юнкеров и гайдамаков – хоронили вместе в братской могиле на площади Куликово поле. Похороны напоминали грандиозную общегородскую манифестацию. Всеобщее ожесточение еще не набрало силу.

Через несколько дней в Одессу прибыл Михаил Муравьев, который возглавил вооруженные силы республики. Он только что взял Киев, где его красногвардейцы терроризировали местных “буржуев”: убивали, грабили. Вскоре по городу пошли слухи, что большевики арестовывают и зверски убивают офицеров и богатых горожан. В плавучие тюрьмы обратили броненосец “Синоп” и посыльное судно “Алмаз”. Горожане распевали мрачноватую частушку:

На этот раз, однако, массовый террор в Одессе не начался. Вопреки слухам, казней на “Алмазе” не было вовсе.[159] Муравьеву некогда было заниматься делами города: в Бессарабии наступали румынские войска.

Одесситы поразили Муравьева полным равнодушием к делу революции. В его армию записывались мало, старались жить мирной жизнью, как до революции. Тогда он обложил городскую буржуазию контрибуцией в десять миллионов рублей, как делал в Киеве и Полтаве, и отбыл к войскам в Бессарабию. 23 февраля Муравьеву удалось разбить румын под Рыбницей. Один из его полевых командиров, бывший бандит-налетчик Григорий Котовский, с небольшим отрядом перешел мост через Днестр и захватил город Бендеры. Румыны заключили с Одесской республикой мир. Но дни ее были сочтены.

Немецкие и австро-венгерские войска начали оккупировать Украину. 13 марта австрийцы без боя вошли в Одессу. Муравьев напоследок приказал обстрелять город, но его безумный приказ не был выполнен. В городе установилась власть австрийская (военная) и украинская (гражданская).

В романе Катаева “Зимний ветер” все положительные герои или сражаются за большевиков, или им сочувствуют. Даже скрытный и расчетливый Павлик становится бойцом “молодежного отряда при Красной гвардии” и героически погибает в боях с врагами революции. Имело ли это хоть какое-то отношение к действительности? На этот раз у нас есть возможность документальной проверки.

В 1939 году Евгения Петрова (Катаева) будут принимать в коммунистическую партию. На партсобрании Евгения Петровича спросят, состоял ли он в каких-либо организациях. Ответил он так: “Никогда не состоял и не принадлежал ни к какой организации. Было в Одессе какое-то гимназическое собрание, на которое я с трудом попал, но там была открыта стрельба, и все разбежались. Дальше было какое-то тайное голосование гимназистов, где я голосовал за сионистов. Вся моя самостоятельная жизнь началась с 1920 года…”[160]

Нарочито абсурдным признанием “голосовал за сионистов” Петров создает впечатление о себе-гимназисте как о человеке исключительно аполитичном и очень наивном. В конце сороковых эти слова дорого бы ему обошлись, но в 1939-м о государственном антисемитизме не было еще и речи. Но если и были у Евгения Катаева политические убеждения в пятнадцать лет, то никак не большевистские.

Его старший брат, вернувшись с ненавистного фронта, тоже не спешил умереть во имя идеалов всеобщего равенства. Надо было думать о хлебе насущном. И о литературе, конечно.

Пока Катаев воевал, литературная жизнь Одессы развивалась и усложнялась. Своего толстого журнала не было, но появились литературные альманахи: “Серебряные трубы”, “Авто в облаках”, “Седьмое покрывало”. Обложки к ним под псевдонимом Сандро Фазини рисовал художник Срул Файнзильберг, сын бухгалтера Сибирского банка. Его старший брат Мойше-Арн (русские звали его Михаилом) станет фотографом и художником-графиком. Младший брат, Беньямин Файнзильберг, – инженером. Еще одного брата звали Иехиел-Лейб. Он проживет меньше всех, но обретет бессмертие под псевдонимом Илья Ильф. В это время он уже пробует писать, но в литературном мире Одессы его имя пока неизвестно.

Центром литературной жизни Одессы в конце 1917-го и в 1918-м были два конкурирующих литературных общества – “Бронзовый гонг” и “Зеленая лампа”.[161] Имена участников “Бронзового гонга” известны сейчас лишь одесским краеведам и немногим историкам литературы: Леонид Ласк, Эммануил Бойм, Леонид Кельберт. Другое дело – их конкуренты из общества “Зеленая лампа”: Эдуард Багрицкий, Юрий Олеша, Валентин Катаев, Александр Биск, Семен Кессельман, Анатолий Фиолетов, Аделина Адалис.

Аделине Адалис, “музе Черного моря”, было в начале 1918-го всего семнадцать лет. Кажется, все, кто пишет о “Зеленой лампе”, упоминают ее “египетский профиль” и накрашенные ногти “цвета черной крови”. Через два года Аделина Адалис переедет в Москву, где познакомится с Валерием Брюсовым и Мариной Цветаевой. С Цветаевой они станут приятельницами. Марина Ивановна даже расскажет о ее внешности: “У Адалис <…> лицо было светлое, рассмотрела белым днем в ее светлейшей светелке во Дворце Искусств <…>. Чудесный лоб, чудесные глаза, весь верх из света. И стихи хорошие, совсем не брюсовские, скорее мандельштамовские, явно-петербургские”.[162]

Валентин Катаев приходил на собрания “Зеленой лампы” в офицерском френче, “весело щурил монгольские глаза, походя острил и сыпал экспромтами. Всегда шумливый, категоричный, приподнятый, он любил читать свои стихи, тоже приподнятые, патетические. И когда начинал читать, глаза его расширялись, голос звучал сочно и глубоко”[163], – вспоминал критик Ершов.

Эдуард Багрицкий напоминал поэтессе Зинаиде Шишовой одновременно Тиля Уленшпигеля и Ламме Гудзака. Он приходил к ней “ежедневно по утрам, съедал всё съестное, что могло уцелеть в доме, и, убирая в рот пальцем крошки со стола, спрашивал:

– Триолет написали?

– Я написала хорошее стихотворение <…>.

– Хорошие стихотворения вы будете писать в тысяча девятьсот тридцатом году. Давайте триолет”[164], – вспоминала Зинаида Шишова.

Ее мужем был Анатолий Фиолетов (Натан Шор), студент юридического факультета Новороссийского университета и сотрудник угрозыска. Еще в 1914-м он выпустил сборник стихотворений, а в начале 1918-го был уже известным в среде одесской богемы поэтом, подавал надежды. “Я не раз слышал признания от старших товарищей Багрицкого или Катаева, что они многим обязаны Анатолию Фиолетову-Шору, его таланту, смелому вкусу”[165], – вспоминал писатель Сергей Бондарин. Фиолетов написал не так много и погиб совсем молодым и весьма неровным поэтом. Но были у него и яркие стихи:

Вечера “Зеленой лампы” делились на “интимные” и “публичные”. Интимные – для своих, для поэтов, на них отбирали участников для публичных вечеров. Но скоро и на интимные вечера начали приглашать публику, развлекая танцами до утра, игрой на фортепиано, лекциями, чтением, романсами, пением под Вертинского и поэтическими дуэлями.

Сохранились свидетельства и о дуэли настоящей. Поэт Александр Соколовский вызвал на дуэль Валентина Катаева. Конечно же, из-за женщины. В серьезность намерений дуэлянтов никто не поверил. Решили: поединок придуман, чтобы прославиться, добавить романтического ореола к репутации. Сын Валентина Петровича Павел Катаев, знавший эту историю со слов отца, говорил Сергею Шаргунову: “Всё было устроено как перфоманс”[166]. Видимо, перфоманс не удался.

Билеты на вечера “Зеленой лампы” продавали в книжном магазине газеты “Одесские новости” на Дерибасовской и в консерватории у швейцара.

Весной 1918-го появился одесский юмористический бюллетень “Яблочко”. Краевед Алёна Яворская, сотрудник Одесского литературного музея, считает, что “Яблочко” издавали поэты “Зеленой лампы”.

На первой же странице читаем рекламу: “Вы еще не посетили «Зеленой лампы»? Ах, ведь это непростительно! Отчего продовольственный кризис? Отчего жутко на душе? Отчего вам жена изменила? Всё оттого, что вы так долго собираетесь на вечер «Зеленой лампы». Там Вал. Катаев, там пылкий Юрий Олеша, там влюбленный в Блока Бор. Бобович, там кокетливая Зинаида Шишова, там огненный и свирепый Э. Багрицкий. Идите, и да будет мир над вами…”[167]

“Яблочко” продержалось три номера. Дольше выходила появившаяся еще в 1917-м иллюстрированная “Бомба”, “журнал революционной сатиры”. Ее создание с “Зеленой лампой” не связано, но там печатались участники и “Лампы”, и “Бронзового гонга”.

К этому времени относится и редкое упоминание о Евгении Катаеве. Он еще не писал ни стихов, ни прозы, но уже прекрасно играл на рояле. Таким его и запомнила Зинаида Шишова: “Я довольно слабый ценитель музыки, но знающие люди его очень хвалили, – вспоминала она. – А Женя по скромности объяснял свои успехи только тем, что учился играть на расстроенном рояле. Поэтому-то у него получались «несколько оригинальные интерпретации»”.[168]

…Жизнь в Одессе от весны до поздней осени 1918 года была относительно благополучной. Деятелей Украинской народной республики немцы вскоре разогнали, у власти поставили гетмана Павла Скоропадского, русского генерала из старинной, богатой малороссийской дворянской семьи. Скоропадский только в 1917 году начал учить украинский язык, говорил с акцентом. Украинские националисты ненавидели его и презирали, русские презирали не меньше, в чем может убедиться всякий читатель булгаковской “Белой гвардии”.

На самом же деле режим Скоропадского подарил Украине лучшие, самые спокойные и сытые месяцы за все годы Гражданской войны. Правда, немцы вывозили с Украины зерно, сало, мясо и вообще всё, что могло пригодиться Германии. Первая мировая война продолжалась, исход ее не был предрешен, и немцы хотели накормить свою армию и полуголодное население. Германия выпускала в колоссальных количествах иприт и взрывчатку, а питались люди – картошкой и брюквой. Изобилие мяса и молока на Украине поражало немцев. Украина была еще так богата, что провизии хватало и немцам, и украинцам, и русским. Русские дворяне и буржуа, писатели, артисты, офицеры и генералы бежали из голодных Москвы и Петрограда, чтобы пожить по-человечески. После черного пайкового хлеба и пайковой же ржавой селедки ели белый хлеб и пирожные и от всей души ругали “опереточную” власть гетмана.

Случалось, правда, что украинские селяне убивали зарвавшихся немецких оккупантов, а то и поднимали настоящие восстания. И всё же держава Скоропадского была тихой гаванью рядом с истекавшими кровью Доном и Кубанью, разоренной продразверстками черноземной Россией, голодными и замерзающими Москвой и Петроградом. О большевиках и “Совдепии” беженцы вспоминали с содроганием: “Бог свидетель, я бы сапоги теперь целовал у всякого царя!” – говорил Алексей Толстой. Будущий кавалер орденов Ленина и Трудового Красного Знамени уверял: “У меня самого рука бы не дрогнула ржавым шилом выколоть глаза Ленину и Троцкому, попадись они мне”.[169]

Он приехал в Одессу со своей третьей женой, поэтессой Натальей Крандиевской. Они стали даже не гостями, а участниками “Зеленой лампы”. Толстой был уже довольно известным писателем, его имя придавало вес объединению одесских поэтов. Впрочем, наглый Катаев разругал новую пьесу Толстого. В этой среде вообще оценивали друг друга жестко. Как и многие начинающие литераторы, они беспощадно боролись со штампами. Вывели из употребления “целые полчища слов: «красиво», «стильный», «змеится», «стихийно»… их затаптывали, как окурки”. Багрицкий лично “уничтожил” слово “реминисценция”: “Слово реминисценция не су-ще-ству-ет, – сказал он <…>. И слово «реминисценция» перестало существовать”[170], – вспоминала Шишова.

Если Багрицкий и Кессельман (он, кстати, быстро перестал посещать эти собрания) уже были местными знаменитостями, то Юрий Олеша – восходящей звездой.

Имя пятнадцатилетнего Юрия Олеши Катаев впервые увидел под стихами, которые тот прислал в альманах. Это было в конце 1914-го или первой половине 1915 года. Альманах Катаев составлял по заданию одной из одесских газет. Стихи были написаны на “канцелярской бумаге” крупным разборчивым почерком.

Братья Катаевы учились в одесской 5-й гимназии, Олеша – в 1-й (Ришельевской) гимназии. Ришельевская считалась самой престижной в городе, ее гимназисты носили особую серую форму, отличавшую их от черной формы других гимназистов. Катаев учился плохо, Олеша – отлично. Науки давались ему легко. Юрию особенно нравилась латынь, ненавистная многим его сверстникам, он даже переводил “Метаморфозы” Овидия. Возможно, любви к латыни способствовало и польское воспитание. Мальчика водили в костел, где служба велась на латыни. “Ксендз был фигурой из мира тайн, страхов, угроз, наказаний – и вдруг на его же языке говорят воины, идущие по пустыне, держа впереди себя круглые щиты и размахивая целыми кустами коротких, похожих на пальмовые листья мечей? Это было для меня одной из ошеломляющих новинок жизни”[171], – вспоминал Олеша много лет спустя.

Как и Валентин, Олеша был убежден, что жизнь его сложится замечательно, он станет знаменитым и разбогатеет. В старших классах Олеше всё удавалось. Он увлекался футболом, играл за команду Ришельевской гимназии то хавбеком (полузащитником), то крайним нападающим. Как-то Катаев увидел его на футбольном поле и даже не сразу сопоставил автора стихов и автора одного из шести голов, которые ришельевцы забили команде 4-й гимназии в финальном матче.

“Ему очень понравились мои стихи, он просил читать еще и еще, одобрительно ржал”[172], – вспоминал Олеша. “Мне нравились его стихи, хотя они были написаны по моде того времени немножко под Северянина”[173], – подтверждает Катаев.

Олеша дебютировал в печати в начале 1915-го, когда газета “Южный вестник” опубликовала его стихотворение “Кларимонда”:

Источником вдохновения были не только стихи Северянина, но и новелла забытого сейчас писателя Бориса Никонова “Лунный свет”. Действие происходит в Нормандии, в старинном замке, Кларимонда – призрак девушки, который является герою. Романтическую новеллу украшали модернистские иллюстрации молодого художника Сергея Лодыгина[175].

Через три года журнал “Бомба” опубликовал в декабрьском номере поэму Олеши “Новейшее путешествие Евгения Онегина по Одессе”, на одном из весенних заседаний “Зеленой лампы” поставили пьесу “Маленькое сердце”. В том же 1918-м Олеша начинает писать прозу. Сюжеты его первых рассказов – просто юношеские эротические фантазии (автору девятнадцать лет). Вот “Рассказ об одном поцелуе”: во время театрального представления некий “золотоволосый юноша, одетый в черное” набрался смелости и поцеловал красивую незнакомую даму в обнаженное плечо. Даме это понравилось, и она пригласила юношу к себе домой. Но и в этом наивном рассказе есть уже что-то от будущего Олеши: “В партере, похожем на раскрытую коробку конфет, веяли воздушные платья, склонялись плоские проборы кавалеров, маячили ослепительные манишки, золотые погоны и оскаленные воротники, затягивавшие, как петли, чахлые шеи стариков”.[176]

Позднее Наталья Крандиевская говорила Зинаиде Шишовой: “Юрий Олеша был, безусловно, самый талантливый из нас”.

“Из нас, одесситов?” – переспросила Зинаида.

“Нет, – ответила Наташа, – среди всех нас. Я имею в виду и Алексея, и себя”.[177]

Катаев на всех углах хвалил Олешу, Олеша – Катаева, так что кто-то из одесских литераторов даже сочинит на них эпиграмму:

Так началась история их долгих, порой запутанных отношений. Они будут вместе завоевывать Москву, вместе ухаживать за девушками, пожинать лавры, завидовать друг другу и ссориться. Их история не прервется даже со смертью Олеши в 1960-м. “…Часть его души навсегда соединилась с моей: нам было суждено стать самыми близкими друзьями – ближе, чем братья, – и долго прожить рядом, развиваясь и мужая в магнитном поле революции…”[179]

Осенью 1918-го власть гетмана пошатнулась. Германия и Австро-Венгрия проиграли войну. Оккупанты спешили покинуть Украину, где уже вовсю действовали партизаны – махновцы, петлюровцы, большевики. С малочисленным отрядом сечевых стрельцов, который вскоре превратился в большую, хотя и плохо дисциплинированную украинскую армию, Симон Петлюра и Владимир Винниченко выступили на Киев. Город некому было защищать. Гетманская армия развалилась, бывшие офицеры русской армии в большинстве своем на фронт не спешили: ждали, когда придут англичане и французы, легко и быстро сметут и большевиков, и петлюровцев при помощи какого-то необыкновенного луча. Но вместо союзников в Киев придут петлюровцы.

Судьба Одессы сложилась иначе. Здесь ход истории ненадолго изменили четыре человека.

Первый – бывший депутат бывшей Государственной думы, один из лидеров фракции русских националистов Василий Шульгин, идеолог Белого движения, особа, приближенная к генералу Деникину. Маленький, с усами опереточного комика или циркового борца, он один стоил тысяч царских офицеров, что безропотно подчинились большевикам.

Второй – генерал-майор Алексей Гришин-Алмазов, один из организаторов белой гвардии в Сибири, бывший командующий Сибирской армией. Он покинул Омск, чтобы принять участие в совещании лидеров Белого движения и представителей союзников по Антанте в румынских Яссах. В Одессу попал на обратном пути.

Третий – французский дипломатический чиновник и офицер французской разведки Эмиль Энно. Энергичный и смелый, он заметно превысил свои полномочия и действовал не столько во имя интересов Франции, сколько ради своих русских друзей-белогвардейцев.

Четвертый, точнее, четвертая – секретарша, а позднее жена Эмиля Энно Евгения Марковна Погребинская. Крещеная еврейка, она оказалась убежденной русской патриоткой и оказывала на мужа такое влияние, что превратила его в настоящего русофила.

Шульгин и Гришин-Алмазов были людьми дела. В отличие от героев Булгакова, они не болтали о том, как плох Скоропадский, как ужасен Петлюра и как не нравятся им украинские националисты. Они – действовали.

Времени было мало, Одессу уже занимали украинские войска. Тогда Энно объявил район вокруг гостиницы “Лондонская” и часть Приморского бульвара французской оккупационной зоной. В гавани стоял французский броненосец. Петлюровцы не решились ссориться с французами и не стали заходить в оккупационную зону. А именно здесь Шульгин и Гришин-Алмазов начали собирать русских добровольцев. В Одессе, как и в Киеве, были тысячи офицеров, которые не желали ни воевать, ни вообще принимать участие в политической жизни. Но семьсот человек всё же удалось собрать. На их сторону перешло несколько русских экипажей броневиков, прежде служивших гетману. В Одессу прибыли и французские войска – начиналась интервенция. И французский бригадный генерал Альбер-Шарль-Жюль Бориус по протекции Энно назначил Гришина-Алмазова военным губернатором Одессы.

На митинге у памятника дюку Ришелье, как символу русско-французской дружбы, Гришин-Алмазов изложил программу восстания: “Да здравствует наш доблестный вождь, генерал Деникин! Да здравствует верная нам благородная Франция! Да здравствует Великая, Единая, Неделимая Россия!”[180]

В городе вновь начались уличные бои. Украинцы сражались упорно, что признавали и русские, но психологический фактор сыграл свою роль: петлюровцев удалось убедить, что за русскими стоит военно-политическая мощь Франции. Петлюровцам пришлось покинуть город. Одесса с округой оказалась во власти русских белогвардейцев. Гришин-Алмазов объявил, что подчиняется Деникину, но Антон Иванович (Добровольческая армия была в то время на Кубани) не доверял ему и прислал на должность командующего войсками Добровольческой армии в Одессе генерал-лейтенанта Александра Санникова. Санников прибыл в город, но не стал вмешиваться в распоряжения Гришина-Алмазова, который был фактическим диктатором Одессы.

Войска Антанты не спешили сражаться с большевиками, предпочитая отдыхать в большом, веселом и пышном приморском городе, богатом “спиртом, женщинами и другими удовольствиями”[181]. Зато одесситы могли вовсю насмотреться на греческих солдат “с оливковыми и кофейными лицами”[182], на тюркосов и зуавов – африканских стрелков французской армии. “Однажды по городу прошел дивизион танков. <…> Они были похожи на громадных гусениц. Они гремели суставчатыми цепями по мостовой. Витрины магазинов и фонари стрекотали, звенели и содрогались от их железной поступи”.[183]

Русские в Одессе верили в несокрушимую мощь Антанты. Казалось, ее поддержка обеспечит и победу над большевиками, и прочный порядок. Катаев, по словам Веры Муромцевой-Буниной, даже собирал приветствия англичанам. Но британцы отдали Украину французам, чтобы самим сосредоточиться на Кавказе.

Новая власть заметно отличалась от гетманской. При Скоропадском не было национальной дискриминации. Белые же смотрели на национальный вопрос иначе. Шульгин убеждал Гришина-Алмазова не запрещать прямо украинский язык, но называть его “малороссийским наречием” и сделать необязательным, факультативным предметом в гимназиях и училищах. Всё равно, мол, гимназисты предпочтут “игру в мяч” (то есть футбол) учебе.

Французские военные, прибывшие на смену Энно с настоящими полномочиями, пытались убедить русских белогвардейцев и украинских националистов вместе сражаться против большевизма. Это оказалось совершенно невозможно. У русских сторонников единой и неделимой России будто кровью глаза наливались при словах “Украина” и “украинцы”. Союз не сложился.

Новые власти проявили себя упертыми доктринерами и фанатиками и в еврейском вопросе.

“– Большевики говорят по-жидовски!” – был убежден Гришин-Алмазов.

– “Нет, они думают по-жидовски, а говорят по-русски…”[184] – поправил его Шульгин.

В городе, который с 1917-го отвык от полиции, была своя, параллельная белым власть. К бандиту Мишке Япончику обращались не только за протекцией, но даже за материальным пособием, и Япончик такие пособия выдавал, будто чиновник или уполномоченный городской думы.[185] Он даже установил связи с большевистским подпольем, наивно полагая, что с большевиками договориться легче, чем с белыми.

В борьбе с уголовным миром и подпольщиками Гришин-Алмазов применял меры самые жесткие. По словам Шульгина, генерал предложил тайные убийства без следствия и суда. Шульгин ему возражал. Однако вскоре на одном из кладбищ нашли одиннадцать трупов. Все или почти все убитые – евреи.[186]

Белый террор еще больше усугубил разгул преступности.

Впрочем, днем Одесса жила еще прежней жизнью. Работали банки и магазины, в ресторанах играла музыка, праздные, богатые господа с шикарно одетыми дамами с полудня начинали обедать, а ужинали допоздна. В белую Одессу, “как в последнее сосредоточье русской культуры и умственной жизни”[187], приехал из Крыма Максимилиан Волошин. Именно в Одессе прожила последние месяцы своей жизни первая русская кинозвезда Вера Холодная, которой молва приписывала роман с Гришиным-Алмазовым (генерал это категорически отрицал).

Но в марте в Одессу прибыл генерал Франше д’Эспере. Герой войны, “моложавый седоватый воин, окруженный отборной свитой”[188], не разобрался в местной специфике и снял с должностей и Санникова, и Гришина-Алмазова, назначив послушного французам генерала Шварца.

В это время положение на фронтах изменилось. Украинский атаман Григорьев (Серветник) перешел на сторону большевиков, взял Николаев и Херсон, которые защищали союзные французам греки. В Херсоне Григорьев приказал расстрелять 70 пленных греческих солдат, а тела убитых погрузил на пароход и отправил в Одессу – в подарок французам.

Французы не хотели разделить судьбу греков и поспешили эвакуироваться.

21 марта Бунину позвонил Валентин Катаев: “«Спешу сообщить невероятную новость: французы уходят». – «Как, что такое, когда?» – «Сию минуту». – «Вы с ума сошли?» – «Клянусь вам, что нет. Паническое бегство!»”

Бунин “выскочил из дому” и глазам своим не поверил. По улицам бежали “нагруженные ослы, французские и греческие солдаты в походном снаряжении”, скакали “одноколки со всяким воинским имуществом…”[189]

Вера Муромцева-Бунина не без национальной гордости заметила, что “добровольцы” (русские белогвардейцы) “отступали в полном порядке, паники среди них совершенно не наблюдалось”, в то время как французы “совершенно потеряли голову. Они неслись по улицам с быстротой молнии, налетая на пролетки, опрокидывая всё, что попадается по пути…”[190] Но ведь добровольцы – убежденные бойцы за белое дело, они сражались за единую и неделимую Россию. А за что было умирать французам, алжирцам, сенегальцам в совершенно чужом городе?

4 (по другим данным – 6) апреля атаман Григорьев въехал в Одессу на белом коне (по другим источникам, на автомобиле).

По словам Шульгина, большевики удивили идеальным порядком. Он ожидал увидеть орды дикарей и грабителей, а в город вступили русские солдаты – Шульгин, как русский националист-имперец, считал русскими всех украинцев. Но “…красноармейцы отряда Григорьева были украинцами”[191], – писал Валентин Катаев – и был прав: Григорьев набирал своих хлопцев в больших и богатых украинских селах.

Войска Григорьева шли молчаливо, только колыхались бесконечные ряды штыков. Затем полковые музыканты заиграли “Интернационал”. Гимн большевиков вполне соответствовал событию: помимо украинцев и атамана Григорьева, в Одессу вошли и китайцы, и матросы-черноморцы, среди которых хватало и русских, и тех же украинцев.

Опустел порт. Ушли почти все иностранные пароходы. Уличные мальчишки вместо “Одесского листка” продавали “Известия Совета рабочих и солдатских депутатов”. На улицах появились милиционеры, “очень похожие на прежних городовых”[192]. На перекрестках начали проверять документы.

Порядок продержался недолго. Уже 2 мая грянул еврейский погром, которых не было и при белогвардейцах.

“Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами, – записывает Бунин. – <…> убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев[193]. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, – шла настоящая охота. <…> Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек”.[194]

Зинаида Шишова не замечала Гражданской войны до 1919 года, но весной привычная с дореволюционных лет реальность непоправимо изменилась. Сначала просто выросли цены, хотя на улицах еще торговали даже апельсинами, а в магазинах портовые грузчики раскупили костюмы и крахмальные рубашки: биндюжники хорошо заработали на белых, покидавших в панике Одессу.[195] Но вскоре витрины опустели, модные магазины закрылись, а продуктовые лавки и магазины превратились в распределители: “с утра обыватели стояли в хвостах за продуктами”[196]. Рестораны закрыли. Большевики ввели военный коммунизм, что означало официальный запрет на частную торговлю. Ее заменили продуктовые карточки и черный рынок. Базар опустел. В очередь за хлебными карточками выстроились даже бывшие белогвардейцы – куда деваться-то?

Алексей Толстой с женой успели сесть на пароход и отбыть за границу. Бунин остался в городе. Его друг, художник Пётр Нилус, сумел в одесском ревкоме получить для Бунина мандат, ставший охранной грамотой. Мандат прикрепили кнопками к двери дома. По горячим следам Катаев написал об этом рассказ “Золотое перо”.

“Академик подошел к окну. Он ясно видел этих веселых оборванных солдат с красными бантами и кожаные куртки матросов. Звуки грубых башмаков по замерзшему асфальту гулко и твердо отдавались в тонких голубоватых стеклах особняка. Отряд приближался. Матросы деловито читали номера домов, придерживая кожаные шнуры револьверов.

<…> В передней топтались чужие. Он слышал взволнованный, пискливый голос художника и даже различал отдельные слова: «Мандат. Революционный комитет. Академик. Писатель». И потом еще услышал слова, сказанные чьим-то московским веселым говором: «А, да ну его к чертям. Слышь, ребята, академик. Не велено трогать. Пойдем, братва»”.[197]

У братьев Катаевых мандата от ревкома не было. Первые дни после прихода красных Валентин прятался в доме писателя Фёдорова, даже одолжил у него гражданские штаны.[198] Должно быть, накануне его призвали в Добровольческую армию, потому что еще недавно Катаев “разгуливал в добровольческих погонах”.[199] Сейчас это стало опасным: добровольцев григорьевцы разыскивали, в лучшем случае – арестовывали.

Скоро, однако, Катаев вполне освоился в новой реальности.

Известный нам Пётр Пильский после прихода большевиков предложил создать профсоюз беллетристов, чтобы “обезопасить себя профессиональным билетом”. Без бумажки “в теперешнее время пропадешь, запишут в буржуи – и тогда капут!” Уже 11 апреля Пильский созвал писателей, от Бунина до Багрицкого, на собрание.

Из дневника Веры Муромцевой-Буниной: “Народу было много. Просили председательствовать Яна. Он отказался. Обратились к Овсянико-Куликовскому, отказался и он. Согласился Кугель. Группа молодых поэтов и писателей, Катаев, Иркутов, с острым лицом и преступным видом, Олеша, Багрицкий и прочие держали себя последними подлецами, кричали, что они готовы умереть за советскую платформу, что нужно профильтровать собрание, заткнуть рты буржуазным, обветшалым писателям. Держали себя они нагло, цинично и, сделав скандал, ушли. Волошин побежал за ними и долго объяснялся с ними. Говорят, подоплека этого такова: во-первых, боязнь за собственную шкуру, так как почти все они были добровольцами, а во-вторых, им кто-то дал денег на альманах, и они боятся, что им мало перепадет…”[200]

Вскоре появился даже не альманах, а новый тонкий журнал под названием “Гильотина”.[201] Катаев издавал его вместе с Багрицким.[202] Но, как всегда предприимчивый и энергичный, он не ограничился и этим: вместе с Олешей и Багрицким начал работать в созданном большевиками Бюро украинской печати (БУП). Так что не только перешел на сторону большевиков, но и стал бойцом идеологического фронта. А очень скоро его призвали в Красную армию.

Катаев писал, будто сам “решил отправиться на фронт с первым эшелоном”.[203] Поверить в это просто невозможно. Он не был идейным большевиком, а его отношение к войне вполне сложилось еще в 1916-м. Променять семью и компанию знакомых поэтов на “общество” татуированных матросов было бы в высшей степени странно. Но большевикам не хватало командиров, а потому Катаева мобилизовали в Красную Армию. Его назначили командовать одной из батарей легкого артиллерийского дивизиона, приданного бригаде им. Ленина. Дивизионом командовал одессит и революционный матрос Борис Вершинин. Бригада воевала в составе 14-й армии К. Е. Ворошилова, которая безуспешно пыталась остановить неудержимое наступление кубанской и терской конницы Шкуро к Днепру. Бой с белыми бригада им. Ленина приняла у станции Славгород, что расположена между Синельниково и Александровском (Запорожьем). Красные были разбиты и отступили, батарея Катаева попала в плен. Два года спустя в Одессе Вершинин встретил одного красноармейца, который в 1919-м воевал под началом Катаева. Красноармеец рассказал Вершинину, что “по приказу к-ра батареи Катаева батарея сдалась без боя”.

Борис Георгиевич Вершинин сделает в советской стране блестящую карьеру. Будет военным атташе в Великобритании, потом – в Германии, генерал-инспектором автобронетанковых войск, получит два ордена Ленина. Валентина Катаева он со временем найдет и постарается выяснить: что же произошло на самом деле с его батареей в июне 1919-го?

В июне 1919-го Катаева в белую армию то ли не взяли, то ли он сам не захотел тогда к ней присоединиться. Его, очевидно, просто отпустили на все четыре стороны. Катаев решил вернуться в Одессу. На обратном пути заехал в Полтаву, о чем мы знаем благодаря неуемной энергии Валентина Петровича и его привычке использовать для творчества всякую возможность.

В Полтаве жил Владимир Галактионович Короленко, писатель и публицист. Он был известен всей России как человек исключительной честности и порядочности, образец благородного интеллигента, идеальное воплощение лучших человеческих качеств. Короленко не смели арестовывать ни красные, ни белые, ни германские оккупанты.

Катаев почти напросился на встречу с писателем, никак не ожидая, что Короленко читал его рассказы. В их последнюю встречу Владимир Галактионович спросил, кого из современных литераторов любит Катаев, и одобрил его вкус: “Учитесь у Бунина, он хороший писатель”[204].

Летом 1919-го белые развернули широкомасштабное наступление на Украине. В конце августа они начали операцию по взятию Одессы.

22 августа в Одесский залив вошла русско-британская эскадра во главе с флагманом Белого Черноморского флота крейсером “Кагул”. Так назывался теперь “Очаков”, тот самый “Очаков”, на котором в ноябре 1905 года лейтенант Шмидт поднял адмиральский флаг и красное знамя. Теперь крейсер сражался против революции.

Военные корабли высадили всего около тысячи русских солдат и офицеров. Для захвата почти полумиллионного города – ничтожно мало. В одном только советском Караульном полку[205], который нес в Одессе гарнизонную службу, было 4000 штыков, а всего в распоряжении командования красных – до 11 000. Однако боевой дух оказался низким. Береговые батареи молчали – их гарнизоны перешли на сторону белых. Белогвардейцев поддержала даже одесская Еврейская дружина (1200 штыков). В городе по условному сигналу началось антибольшевистское восстание. Караульный полк, сформированный из белобилетников, очкариков, негодных к военной службе, даже и не пытался его подавить. Командир и комиссар бежали, прихватив с собой полковую кассу – 300 000 рублей. Оставшись без командиров, одни бойцы перешли на сторону белых, другие разбрелись по домам.[206] В этом полку служил тогда Иехиел-Лейб Файнзильберг, будущий писатель Илья Ильф: “Я помню себя лежащим в пшенице. Солнце палило затылок <…>. Мне было очень страшно, я узнал страх смерти…”[207] – вспоминал он четыре года спустя.

Вооруженными силами красных в районе Одессы командовали Иона Якир и Ян Гамарник, но их положение было отчаянным. С севера наступали петлюровцы. Красная конница ушла на восток – к махновцам, перешла на сторону батьки. Якир во главе остатков большевистских войск оставил Одессу. Власть белых в городе была восстановлена. А Валентин вновь надел погоны Добровольческой армии.

“Вчера был Валя Катаев. Читал стихи. Он сделал успехи. Но всё же самомнение его во много раз больше его таланта. Ян долго говорил с ним и говорил хорошо, браня и наставляя, советовал переменить жизнь, стать выше в нравственном отношении, но мне всё казалось, что до сердца Вали его слова не доходили”[208], – записала в дневнике 6 сентября Вера Муромцева-Бунина.

Катаев был к учителю почтителен, сносил его ругань, упреки: “С каждым новым Вашим стихотворением я утверждаюсь во мнении, что Вы настоящий и очень большой поэт”[209], – напишет ему Катаев спустя месяц с небольшим.

“Вы – злы, завистливы, честолюбивы. <…> Ведь если я с вами говорю после всего того, что вы натворили, то, значит, у меня пересиливает к вам чувство хорошее”[210], – говорил ему Бунин. Катаев вынес и это. Он и позднее будет отзываться об учителе с почтением.

Казалось, Бунин неплохо знал своего ученика. Наведавшись в дом Катаевых, “скользнул взглядом по офицерской шашке «за храбрость» с аннинским красным темляком, одиноко висевшей на пустой летней вешалке”[211], и усмехнулся. В одном из разговоров, в августе или сентябре, заметил, что Катаев не годится для войны. Однако уже во второй половине сентября Валентин снова в строю, командует одной из орудийных башен бронепоезда “Новороссия”.

Воюет прапорщик Катаев на правобережной Украине. “Каждый день мы в боях и под довольно сильным артиллерийским обстрелом. Но Бог пока нас хранит. <…> Я исполняю свой долг честно и довольно хладнокровно и счастлив, что Ваши слова о том, что я не гожусь для войны, – не оправдались. Работаю от всего сердца. Верьте мне. Пока мы захватили 5 станций. Это значительный успех”.[212]

Не сомневаюсь в искренности Катаева. Но Бунин был прав: Катаеву чужда война. Ему очень скоро “Надоело мотаться по станциям // В бронированной башне своей”.[213]

В январе 1920-го на станции Жмеринка его свалил сыпной тиф. Тогда вся правобережная Украина была охвачена эпидемией. В холодных, неотапливаемых госпиталях, почти без врачебной помощи умирали тысячи людей. К счастью, товарищи эвакуировали Катаева с Подолья в родную Одессу.

“В темноте толклись зеленые созвездия стрелок и в смятении кричали кондукторские канареечные гудки. Железо било в железо. Станции великолепными мельницами пролетали мимо окон на электрических крыльях”.[214]

Вспоминая свои тифозные галлюцинации, Катаев напишет один из лучших своих ранних рассказов – “Сэр Генри и чёрт”. В годы революции он пишет всё лучше и лучше. Уроки Бунина и Фёдорова не прошли даром. Богатство языка, метафоричность были у него и прежде, но здесь мы видим Катаева во всём блеске.

“Сквозь гуденье крови, сквозь туман и жар я видел волшебные опаловые стекла, за которыми цвели удивительные зори и росли каменные городские сады. Там было пламенно-синее море, и розы, и смуглая девочка с японскими глазами играла на пианино перед черной лаковой доской, на которой росли две желтые хризантемы, два японских солнца, золотясь на раскрытых нотах, на крылах белоснежной цапли, собирающейся улететь из смуглых рук гейши. У входа в фешенебельные кабачки на плакатах кривлялись стилизованные короли и арлекины, и от изящных женщин пахло французскими духами”.[215]

Это февраль-март 1920 года. Крах Добровольческой армии произошел не на глазах Катаева. Он лежал в госпитале, в тифозном бреду.

Бунин был уверен, что его ученик не выживет, “…а я верила… И молилась за вас, и верила…” – много лет спустя говорила почтенному и уже немолодому Валентину Петровичу Вера Муромцева-Бунина.

Больного, умирающего Валентина забрали из госпиталя отец и брат Женя. Дома Валентин начнет наконец выздоравливать. Но скоро его с братом ждёт испытание более страшное, чем сыпной тиф и пушки петлюровцев.

Мартовскую Одессу 1920-го Катаев увидел и запомнил. Поверх старых белогвардейских плакатов “с изображениями чудовищного, ярко-красного Троцкого, сидящего верхом на поломанных крестах Кремля”, расклеивали приказы ревкома. “Чубатые оборванцы Котовского в картузах козырьками на сторону, с алыми лентами, вплетенными в гриву и уздечки добрых херсонских жеребцов, со свистом и украинскими песнями неслись по улицам, покрытым налетом битого стекла и закрученными петлями сорванных трамвайных проводов. Голубоглазые москвичи в желтых полушубках и добротных мерлушковых папахах, постукивая по вымерзшим тротуарам прикладами винтовок всех армий мира, окружали подозрительные дома, из которых черноморцы-матросы выводили переодетых офицеров”.[216]

Валентина Катаева арестовали во второй половине марта или в начале апреля 1920 года. Арестовали и его брата-гимназиста, но когда и как, неизвестно. Только однажды рассказал Евгений Катаев о своем аресте – когда его, известного и всенародно любимого писателя Евгения Петрова, принимали в партию. Евгений Петрович сказал, что осенью 1920-го он “был арестован Чрезвычайной комиссией по ошибке”, освобожден через две недели. Петрова спросили: “Какая была формулировка ареста?”. Он ответил: “Никакой формулировки, никакого обвинения не было”. – “Допрос был?” – “Был”, – и Петрову удалось увести собрание от опасной темы.

Старший брат действовал иначе: использовал впечатления от своего ареста, допросов и тюремной жизни в собственном творчестве. Когда Бунин уже во Франции прочтет рассказ “Отец”, он сразу скажет:

“– Конечно, это из его жизни.

– А разве он сидел в тюрьме?

– Думаю, да”.[217]

Может быть, именно сцену собственного ареста Катаев описал в повести “Уже написан Вертер”. В нищей, голодной большевистской Одессе, в столовой, за обедом “из плитки спрессованной ячной каши с каплей зеленого машинного масла” к герою подошли двое: “Один в сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, в круглой кубанке, другой в галифе, кожаной куртке, чернокурчавый, как овца.

У одного наган. У другого маузер. Они даже не спросили его имени, а только с неистребимым ростовским акцентом велели не оборачиваться, выйти без шума на улицу и идти вниз по Греческой, но не по тротуару, а посередине мостовой”.[218]

Прототипом Димы из катаевского “Вертера” был Виктор Фёдоров, сын писателя Фёдорова и приятель Валентина еще с гимназических лет. Виктор работал на прожекторной станции на мысе Большого Фонтана под началом Сергея Хрусталёва. Но Фёдорова-младшего арестовали только в июне 1920-го, когда Катаев уже третий месяц сидел в тюрьме. Так что описывал Валентин Петрович именно свой арест, хотя кое-что всё же придумал. Его героя арестовали по доносу гражданской жены Инги. В аресте Катаева вроде бы ни одна близкая ему женщина не замешана.

За что же его арестовали?

Биографы Катаева, Вячеслав Огрызко и Александр Немировский[219], считали Катаева искренним белогвардейцем, он вполне мог участвовать в антисоветском заговоре. Сергей Шаргунов в этом усомнился: Катаев только-только оправился от тифа и совсем не склонен заниматься политикой, а война давно опротивела.

Белогвардейские симпатии Катаева очевидны, но участвовал ли он в заговоре?

Из повести “Уже написан Вертер” читатели узна́ют о “польско-английском” заговоре и о загадочном заговоре на маяке, где проходили собрания. Злосчастный Дима присутствовал всего на одном из них, за что и был арестован. А в “Траве забвенья” упомянут некий штабс-капитан Соловьев, который стоял во главе заговорщиков.

В 1989-м вышла книга[220] Феликса Зинько, посвященная истории одесской ЧК. Книга апологетическая, и названо в ней имя агента, внедренного к заговорщикам на маяке, – Марк Штаркман, восемнадцатилетний чекист-комсомолец.

Именно этот Марк Штаркман, как выяснил одесский литературовед Сергей Лущик, допрашивал Валентина Катаева в “шикарном кабинете с кожаной мебелью”. Это у него были лошадиные глаза и “молодое неразборчивое лицо. Уже не мальчик, но еще и не вполне молодой человек. Юноша, носатый. <…> На громадном письменном столе возле локтя кольт, источающий запах смазки”.[221]

Версия о Катаеве-заговорщике появилась, когда архивы госбезопасности оставались закрыты. В России они и сейчас малодоступны. Но документы Одесской ЧК остались на территории Украины. Недавно украинское государство, демонстративно разорвав с традициями СССР, открыло фонды ЧК и ГПУ, которые хранятся в архивах Службы безопасности Украины. Эти фонды начала изучать Алёна Яворская. Ее публикации в альманахе “Дерибасовская – Ришельевская”, в научном сборнике “Дом князя Гагарина” и статья Тины Катаевой, внучки писателя, в московском журнале “Юность” изменили всё. Теперь мы знаем подлинную историю, хотя не все ее страницы сохранились.

ЧК в Одессе возобновила свою работу уже 10 февраля 1920 года, на третий день после возвращения большевиков. Сначала создали Временную следственную комиссию.[222] Ее возглавил товарищ Северный, он же Борис Юзефович, скрывавшийся при деникинцах в большевистском подполье Одессы. Естественно, он и в ЧК опирался на своих товарищей-одесситов. Но Москва была недовольна результатами их работы. Одесских чекистов подозревали в кумовстве, в том, что они недостаточно жестко борются с бандитами и контрой. Юзефовича сместили с должности, а на его место прислали целую команду иногородних чекистов. Именно они в апреле 1920-го воссоздали Одесскую губчека. Начальник – Станислав Францевич Реденс, по происхождению поляк, по занятиям профессиональный революционер, был личным секретарем Дзержинского.[223] В Одессу Реденс прибыл с молодой женой Анной Аллилуевой, сестрой Надежды Аллилуевой, жены И. В. Сталина. В мае 1920-го Станиславу Францевичу исполнилось 28 лет.

У Реденса было два заместителя: латыш Леонид Заковский (он же Генрих Штубис) и еврей Макс (Мендель) Дейч. Именно он будет прототипом Макса Маркина из повести “Уже написан Вертер”.

Заметной личностью был еще один руководящий чекист – Владимир Иванович Яковлев[224], русский по происхождению. Он расстрелял даже собственного отца, мать повесилась. А начинал Яковлев свой трудовой путь в печально известной Киевской ЧК, где его начальником был Петро Дегтяренко, украинец.

Я намеренно называю национальность чекистов, чтобы развеять миф о якобы еврейском составе ЧК. Разумеется, и евреев было немало, но в целом этнический состав ЧК, как и партии большевиков, был смешанным, интернациональным.

Работы чекистам было немерено. На одесских улицах бандиты грабили и буквально раздевали прохожих донага. Город не отвык от рыночной экономики, и в Одессе осталось много торговцев и маклеров, которых большевики объявили спекулянтами, превратив древнюю и почтенную профессию в еще один вид преступности. Немало было и “неблагонадежных элементов” – людей, враждебно настроенных к новой власти. Встречались и настоящие шпионы. “Вообще, в этот период в Одессе действовали тринадцать иностранных разведок”[225], – пишет Феликс Зинько. Тринадцать? Сомнительно.[226] А вот страх перед польскими и белогвардейскими агентами понятен и объясним. В апреле польская армия развернула наступление на Киев, в Крыму набиралась сил армия барона Врангеля. В Одессе хорошо помнили блестящую прошлогоднюю десантную операцию белых. Так что у большевиков были все основания опасаться и мятежа, и белогвардейского подполья.

Однако никаких следов “заговора на маяке” не было найдено. Сохранились протоколы заседаний Одесской губернской чрезвычайной следственной комиссии. Виктор Фёдоров и Сергей Хрусталёв, начальник прожекторной станции, действительно были арестованы и осуждены, но не за участие в каком-либо заговоре, а за какую-то “контрреволюцию”. В чем именно она заключалась, неясно. Но оба получили по три года “принудительных работ” в лагере. Это легкое по тем временам наказание: участников заговора обычно расстреливали.

А вот братья Катаевы были арестованы именно по страшному, подрасстрельному делу о белогвардейской контрреволюционной организации, работавшей на польскую разведку. Только с маяком она никак связана не была, в документах маяк не упоминается. Катаевы и Фёдоров проходили по совершенно разным делам.

В 1919–1920 годах чекисты уже использовали метод, к которому будут прибегать и во время Большого террора: уделять особое внимание людям с “дурным” социальным происхождением и всем, кто “запятнал” себя участием в контрреволюционной деятельности. В 1919-м брали в заложники представителей бывших “эксплуататоров”, дворян и буржуазию. Так был арестован поэт и переводчик Александр Биск. Его спасла жена: принесла в ЧК книгу его переводов Рильке, доказав, что ее муж – поэт, а не буржуй. Биска выпустили, и он сумел эмигрировать. Катаеву же в 1920-м некуда было деваться. Он и в самом деле служил в белой армии, не уклонился, как уклонялись десятки тысяч бывших царских офицеров. В 1919-м приказал своим подчиненным сдаться в плен – за такое не могли не арестовать. Да и для расстрельного приговора по тем временам оснований больше, чем достаточно.

А Женю Катаева вообще мало кто знал. В 1920-м ему семнадцать лет. На фотографии перед нами красивый, худощавый молодой человек. В это время он, очевидно на допросе, изменил год рождения: вместо 1902-го назвал 1903-й – у несовершеннолетнего выше шанс уцелеть. Что он делал, о чем он думал, мы никогда не узна́ем. Женю арестовали просто как брата Валентина: тогда арестовывали целыми семьями.

Вот герой “Вертера” под охраной идет с допроса и сталкивается в коридоре со “знаменитой Венгржановской”, “самой красивой гимназисткой в городе”[227], которую ведут на допрос. Анна Брониславовна Венгржановская, двадцати трех лет, арестована как польский резидент и шпионка, которая снабжала заговорщиков “деньгами, получаемыми из Варшавы”[228]. Ее мать Мария Викторовна (59 лет) – как “хозяйка явочной квартиры”, сестры Мария (26 лет) и Елена (18 лет) – как “бывшие в курсе дел и помогавшие работе организации”[229]. Дядя, Климентий Аркадьевич (61 год), – как “родственник шпионки, бывший в курсе всех дел организации”[230].

Террор был не тотальный, а точечный. Чекисты руководствовались не правом (советского права еще не было), а “революционной совестью”. “Впечатление, что безумный фокусник безразлично тасовал колоду человеческих судеб. На всех пятнадцати страницах протокола полная неразбериха – винегрет из разнородных по составу преступления дел противников и классовых врагов советской власти, белогвардейских лазутчиков, контрреволюционеров, красных военкомов и партработников, совершивших преступления по должности, тюремщиков, помогавших бежать заключенным, взяточников, расхитителей казенного имущества, а также людей, задержанных для выяснения личности”[231] – пишет Тина Катаева, пересказывая содержание протокола заседания коллегии Одесской губчека от 5 июня 1920 года.

Изучение архива СБУ принесло и еще одну сенсацию. Оказывается, летом 1920-го чекисты арестовали Эдуарда Дзюбина – Багрицкого, самого известного молодого поэта Одессы. Прежде ни в одном источнике сведений о его аресте не было. Обвинение было столь же страшным, сколь и абсурдным: служба в контрразведке у белых. Еврей-контрразведчик в рядах Вооруженных сил Юга России?!

А художника Михаила Файнзильберга (Фазини), брата Ильи Ильфа, арестовали и посадили в тюрьму, даже не предъявив обвинения.

Летом 1919-го Одесская ЧК находилась на Екатерининской площади. После возвращения в Одессу чекисты разместились на старом месте. Именно на Екатерининскую площадь привезли арестованного Валентина, а возможно, и Евгения Катаева. Но уже 20 апреля чекисты переехали в здание на Маразлиевской, которую переименовали в улицу Энгельса. Энгельса, 40 – адрес ЧК, ГПУ, НКВД вплоть до 1941 года, до прихода немцев.[232] Катаев называет этот дом семиэтажным, хотя на самом деле этажей было пять, пусть и довольно высоких. На фотографиях дом на Маразлиевской – пышный, эффектный, с башенками.

Документы из архивов спецслужб драгоценны, но не восстанавливают прошлое во всей полноте – слишком скупы страницы протоколов. Валентин Катаев дополняет эти сухие строчки, оживляет схему, передает краски, запахи, звуки, которых мы не найдем в архиве.

Герой рассказа Катаева “Отец” Петр Синайский сидит в большой общей камере. “Клопы ссыпали с потолка и стен известковую пыль, ссыпались сами в солому”.[233] Жара, духота – почти всё время заключения пришлось на весну и лето. “По железным галереям и лестничкам похаживали сонные надзиратели с ключами. Из клетчатых дверей слышался хрип, храп, кашель, стон и чесанье”.[234] Утром давали пайку ржаного хлеба с кипятком, заменявшим чай, на обед – миску розовой свекловичной похлебки. Передачи заключенным приносили регулярно, если, конечно, у родственников были средства. Лучше других жили “спекулянты-мыловары в чистых нижних сорочках «гейша»”. Они получали богатые передачи от родных и друзей, а потому ели белый хлеб со сливочным маслом, которое в Одессе называли коровьим, крутые яйца, пили китайский, а не морковный чай с сахаром. Ели даже курятину, что было подлинной роскошью: “Старший из них, тучный еврей с багрово выбритыми щеками и английскими усиками, засучивал до локтей рукава и короткими волосатыми пальцами неторопливо и чистоплотно делил между своими хлеб и курицу”.[235]

Синайскому в рассказе Катаева посылки приносит отец. Среди чужих саквояжей и корзинок сын находит тощую веревочную кошелку: пару белья, хлеб, табак, десять огурцов, пять помидоров, четыре куска сахару. А настоящему Петру Васильевичу Катаеву приходилось заботиться о двух сыновьях. Но старший брат, так любивший описывать близких или просто знакомых, о брате младшем в рассказе ни слова не говорит. У Синайского нет брата, нет брата и у Димы из “Уже написан Вертер”.

Деятельный Валентин продолжал работать и в тюрьме. 20 августа написал вот эти строки:

Из 193 человек, арестованных по делу “белогвардейской организации, работавшей от польского министерства индел и генштаба Польской армии”, 79 освободили, 9 отправили в концлагерь, 102 расстреляли.[236] Судьба еще троих неизвестна.

Расстрелы в Одесской губчека ещё долго помнили горожане, но большинство советских читателей о таких вещах не знали, не хотели знать, да и узнать было не у кого. К ленинскому поколению революционеров относились с почтением, пиететом: ну как же, романтические герои в кожанках, “комиссары в пыльных шлемах” из песни Булата Окуджавы. Публикация повести Катаева “Уже написан Вертер” в июньском номере “Нового мира” за 1980 год и возмутила, и сбила с толку. Чекисты расстреливают в гараже из красного кирпича людей. Вроде как врагов, но и не только врагов. Выстрелы заглушает работающий мотор автомобиля. А чего стоит процедура раздевания перед казнью!

“Теперь их всех, конечно, уничтожат. <…> Говорят, что при этом не отделяют мужчин от женщин. По списку. Но перед этим они все должны раздеться донага. Как родился, так и уйдет. <…> Среди черноты ночи лампочка так немощно светилась, что фосфорически белели одни лишь голые тела раздевшихся. <…> Четверо голых один за другим входили в гараж, и, когда входила женщина, можно было заметить, что у нее широкий таз и коротковатые ноги”.[237]

В это не хотелось верить, но тут Катаев явно не сочинял. По словам историка и литературоведа Сергея Лущика, в Одессе “из уст в уста, из поколения в поколение” передавались “жуткие подробности массовых расстрелов в ЧК под шум работающего автомобильного мотора <…>. Это изобретение чекистов лета 1919 года применялось еще на Екатерининской площади, затем было использовано и в новом помещении на Маразлиевской”.[238] Историк Игорь Шкляев ссылался на рассказ одного из комендантов здания ЧК на Маразлиевской, который тоже рассказывал, как приговоренные к смерти раздевались донага, “причем одежду сортировали на мужскую и женскую, верхнюю и нижнюю”[239].

Катаев называет имена погибших в том самом гараже, но реальное сочетает с вымышленным. Образы додуманы, дополнены деталями. Вот полковник Вигланд “в английской шинели, имевшей на нем вид халата”, ведет дневник на английском, надеясь, что “в конце концов его записки каким-то образом попадут в руки потомков, как важный исторический документ, и его имя произнесут рядом с именем знаменитого Лоуренса Аравийского”.[240] Настоящего человека звали Рудольф Викланд, до революции он служил в пограничной страже, однако носил ли он погоны полковника и мечтал ли предстать новым Лоуренсом Аравийским, мы не знаем. Вряд ли он был и британским агентом. В протоколе заседания коллегии Одесской ЧК Викланда в шпионаже не обвиняют. Он всего лишь присосавшийся “к Соввласти путем вступления в Советское учреждение”[241]. Фон Дидерихс, раздававший перед расстрелом сокамерникам “мелкую элегантную чепуху: замшевый кошелек, шелковый платочек…”[242], – тот самый поэт Дитерихс, от же Владимир Дитрихштейн, с которым Валентин некогда пришел к Бунину. Однако настоящий Дидерихс/Дитерихс в 1920-м в застенках ЧК не сидел, а успел эмигрировать.

Вот яркий женский образ: “Знаменитая Венгржановская. <…> Полька. Аристократка, <…> от нее пахло резедой. <…>

Неужели Венгржановская тоже разденется на глазах у всех?

…Сначала с усилием снимет через голову тесное гимназическое платье с узкими рукавами, потом рубашку, кружевные панталоны, чулки на еще детских резиновых подвязках. Маленькие груди. Немытое тело. Каштановый пушок. Гусиная кожа…”[243]

Этот образ – составной. Главной “шпионкой” в семье Венгржановских была 23-летняя Анна, но гимназическое платье и чулки на “еще детских” подвязках, скорее всего, носила не она, а ее восемнадцатилетняя сестра Елена. Чекисты расстреляли всю семью.

Ни Станислав Реденс, ни Владимир Яковлев почему-то не запомнились арестанту. Чрезвычайку у Катаева возглавляет Макс Маркин. Его прототип, Макс Дейч, стал председателем Одесской ЧК только в августе. Именно он довел до конца дело белогвардейской организации, когда большинство из обвиненных были расстреляны.

Макс/Мендель Дейч родился в Двинске (современный Даугавпилс) в очень бедной еврейской семье. С юных лет занимался революционной деятельностью. Читал, прятал и распространял нелегальную литературу, агитировал даже черносотенных извозчиков и дрался с теми, кого советский автор называет “громилами”, приговаривая на иврите “Айн тахат айн, шен тахат шен” (“око за око, зуб за зуб”).[244] Вступил в Бунд, еврейскую рабочую партию, очень радикальную. За покушение на убийство пристава сидел в тюрьме города Вильно.

В камере Мендель Дейч знакомится с сионистом-социалистом Израилем Моисеевичем Соболем, который стал известен позже как писатель Андрей Соболь. С тем самым, что будет прототипом для еще одного героя “Уже написан Вертер” – Серафима Лося. И Дейча, и Соболя сослали на Дальний Восток – строить тракт между Благовещенском и Хабаровском.

Корчевать лес, осушать болото – каторга. Оба бежали. Соболь – во Францию, жил в Париже, переводил на русский Шолом-Алейхема. Но вскоре после начала Мировой войны, будто забыв о своем сионизме, решил связать жизнь с Россией. Недаром герой одного из самых известных его рассказов говорит: “…моя страна, Россия моя, страна железа и воска”[245].

Соболь вернулся на родину, стал военным корреспондентом, поступил в военное училище, а после Февральской революции был назначен комиссаром Временного правительства в 12-ю армию. Много работал и писал, писал… Его рассказы выходили сборниками по нескольку за год, роман “Пыль” тут же был издан и переиздан. Катаев не случайно даст своему герою псевдоним Лось. Горбоносый, “с крупными чертами лица и высоким лбом”[246], он и в самом деле напоминал лося, а не соболя.

Дейч обосновался в США. Там он, очевидно, и сменил имя Мендель на Макс. Работал маляром в Кливленде, Детройте, но слишком привык к работе профессионального революционера, чтобы променять мировую революцию на американскую мечту. Он вступил в Американскую социалистическую партию, начал распространять листовки, прокламации, организовывать забастовки – и вполне закономерно оказался в американской тюрьме.

Впрочем, есть и другие сведения. В архиве ФСБ сохранились доносы на Дейча: будто в Америке он был вовсе не рабочим, а занялся бизнесом, стал владельцем столовой и прачечной. А когда в прачечной началась забастовка, Дейч вызвал полицию.[247]

Дейч вернулся в Россию вскоре после Февральской революции. Быстро выдвинулся при большевиках: стал командиром отряда красной гвардии в Саратове, затем начальником милиции Саратовской губернии, членом коллегии, а потом и председателем Саратовской губчека.

В мае 1919-го Дзержинский перевел его к себе в Москву, да еще и на высокую должность – членом коллегии Секретного отдела ВЧК и начальником железнодорожной милиции.[248] Командировка в Одессу – формальное понижение в должности, но одновременно и свидетельство доверия начальства. В 1920-м ему было только тридцать пять лет.

В Одессе Дейч снова встречается с тридцатитрехлетним Андреем Соболем. Дейч карает “врагов революции”, Соболь спасает людей от смерти.

Из повести Валентина Катаева “Уже написан Вертер”:

“– Так подари мне жизнь этого мальчика.

– Заткнись! – крикнул Маркин. – Или я застрелю тебя на месте.

«На месте» он произнес как «на мешти».

Он вырвал из кобуры наган.

– Уходи!

Кровь бросилась в лицо Лося. <…>

– Стреляй, подлец! – сказал он сквозь зубы. – Стреляй в своего товарища по каторге, если у тебя хватит совести.

Маркин швырнул наган на стол и опустил глаза. Опустить глаза значило сдаться.

– Даешь слово? – спросил Лось. – Не обманешь?

– Мое слово – железо.

<…>

– Но имей в виду, Глузман, – крикнул Маркин вослед уходящему Лосю, – если ты еще хоть раз попадешься мне на глаза, я не посмотрю, что мы когда-то вместе были на колесухе. Мы враги”.[249]

Оба они были идеалистами, но один во имя светлых идеалов служил злу, другой – добру.

Серафим Лось в повести Катаева спасает несчастного Диму ценой своей жизни. Андрей Соболь в реальности спас молодого художника Николая Данилова. Данилов проживет почти до восьмидесяти лет, намного пережив и Дейча, и Соболя. Самому же Соболю доброта обошлась дорого: товарищ по каторге арестует-таки его в 1921 году и продержит в тюрьме несколько месяцев.

…Еще долго жила в Одессе легенда о чекисте по кличке Ангел Смерти, “…даже в 80-х годах старожилы вспоминали ее с содроганием”.[250] Этот образ встречается у Катаева в “Траве забвенья”, а его “Вертер” в черновых вариантах назывался “Ангел Смерти”.

У Ангела Смерти были вполне земное имя и земная биография. Михаил Моисеевич Вихман родился в семье разбогатевшего засольщика рыбы, который стал рыбопромышленником. Окончил реальное училище, работал электромонтером, а с 1912-го, то есть еще до начала Первой мировой войны, ушел в армию. Был ранен, с 1917-го стал революционером. Большевик – с 1918-го. В Красной армии командовал полком. Весной-летом 1919-го возглавил оперативную часть Одесской ЧК. Он лично расстрелял генерала от инфантерии Александра Францевича Рагозу, того самого, в армии которого недолго служил Катаев. Вихман своей работой очень гордился: “…много сотен врагов Советской власти расстреляны моей собственной рукой, точная цифра записана на моем боевом маузере и карабине”[251], – говорил он с гордостью.

“Даже в темноте Дима увидел подозрение, мелькнувшее в фосфорических глазах Ангела Смерти”.[252] В эти глаза можно заглянуть. В Центральном государственном архиве общественных объединений Украины сохранились тюремные фотографии Михаила Вихмана. Июнь 1938 года: крупный человек 50 лет, обритый наголо, под глазами – мешки. В объектив смотрит прямо и жестко, взгляд – тяжелый. Не каждый выдержит этот взгляд. А каким он был в 1920-м, когда Ангелу Смерти было 32 года и при одном его имени трепетала вся Одесса![253]

В июне 1920 года в Одессу приехал сам председатель ВЧК Дзержинский, особоуполномоченный ЦК РКП(б) и Совнаркома. Феликс Эдмундович остался доволен: хорошо поработали товарищи чекисты.

В повести Катаева особоуполномоченным в Одессу приезжает не Дзержинский, а Наум Бесстрашный, “человек, убивший императорского посла для того, чтобы сорвать Брестский мир и разжечь пожар новой войны и мировой Революции”[254]. И читатели сразу узнали его прототип.

Яков Блюмкин, убийца посла Германии Мирбаха, в 20 лет создавал Гилянскую Советскую Социалистическую республику и организовывал компартию Ирана, в 23 – резидент в контролируемой англичанами Палестине. “Революция предпочитает молодых любовников”, – сказал о нем Троцкий. Дальше будут Монголия, Китай, Тибет, Индия, Константинополь. Появлялся он и в Москве, вращался в богемных кругах, дружил с Маяковским и Есениным. В Петрограде познакомился с Николаем Гумилевым, написавшим о нем строки, которые вошли в сборник “Огненный столп”:

Катаев и Блюмкин познакомились в Одессе еще до убийства Мирбаха. Катаев хотел тогда написать о нем повесть под названием “Жизнь Яшки” – уже в названии нет ни романтизации, ни пиетета. Они будут общаться и в Москве. Катаев сочинит повесть под названием “Убийство имперского посла” и якобы успеет отправить ее в ленинградский журнал “Аргус”, – но Блюмкин заберет рукопись у Катаева и остановит публикацию.[255] Только вот журнал “Аргус” выходил – в Петрограде, до революции. В Ленинграде такого издания не существовало.

Наум Бесстрашный в “Вертере” – главный и несомненный злодей, абсолютное зло, которое уничтожает зло недостаточно темное. Между тем Якова Блюмкина в 1920 году вообще не было в Одессе. Лето 1920-го он провел в Персии. Его дальнейшая карьера связана с Иностранным отделом ОГПУ, красный террор в Одессе и в Крыму Блюмкин не курировал. Но для Катаева именно он воплощает всё дурное, что принесла революция. Сделать символом зла Ленина или Дзержинского Катаев не мог, их имена оставались священными и неприкосновенными почти до конца советской власти. Троцкий и его любимец Блюмкин подходили на эту роль больше: в каждом комиссаре с наганами герой Катаева видит “нечто троцкое, чернокожаное”[256]. Но лично знаком с Троцким Катаев не был, а Блюмкина знал неплохо, изучил его манеры, привычки, вкусы – и всё это использовал против своего героя.

“Он стоял в позе властителя, отставив ногу и заложив руку за борт кожаной куртки. На его курчавой голове был буденовский шлем с суконной звездой. <…>

Улыбаясь щербатым ртом, он не то чтобы просто говорил, а как бы даже вещал, обращаясь к потомкам с шепелявым восклицанием <…>, не без труда проталкивая слова сквозь толстые слюнявые губы порочного переростка, до сих пор еще не сумевшего преодолеть шепелявость.[257]

“…Ему представлялось, что он огнем и мечом утверждает всемирную революцию”.[258]

Наглое и самоуверенное поведение вообще характерно было для Блюмкина. В Монголии в 1926–1927 годах “Блюмкина понесло, он почувствовал себя вершителем живой истории: начал «воспитывать» советских специалистов, распекал их по любому поводу в оскорбительной форме, не стесняясь в выражениях, вел себя высокомерно”.[259] Однажды “…т. Блюмкин напился, обнимался со всеми, кричал безобразно, чем сильно дискредитировал себя перед монголами”,[260] – докладывал о нем в рапорте полпред СССР в Монголии. Пьяный Блюмкин отдавал пионерский салют портрету Ленина, блевал перед ним и просил прощения: “Ильич, гениальный вождь, прости меня! Я же не виноват! Виновата обстановка! Я же провожу твои идеи в жизнь!»” Не удивительно, что на “Блюмкина пошел поток жалоб в Центр по линии ОГПУ, полпреда, военной резидентуры…” – пишут российский востоковед Леонид Курас и монгольская женщина-историк Норовсамбуу Хишигт.[261]

Пока был жив Дзержинский, пока в силе был Троцкий, Блюмкину многое прощалось. Но в 1929-м Троцкий считался уже открытым врагом и был выслан из страны; Блюмкина арестовали с письмом Льва Давидовича в руках. Его судила тройка руководителей ОГПУ: Менжинский, Ягода, Трилиссер. Двумя голосами против одного проголосовали за расстрел.

По легенде, придуманной троцкистами, Блюмкин героически принял смерть. То ли умер со словами “Да здравствует Троцкий!”, то ли сам командовал собственным расстрелом. Катаев в нее не поверил, предпочел создать собственную легенду.

Наум Бесстрашный “бросился на колени перед незнакомыми людьми в черных, красных, известково-белых масках, которые уже держали в руках оружие. Он хватал их за руки, пахнущие ружейным маслом, он целовал слюнявым разинутым ртом сапоги, до глянца начищенные обувным кремом”.[262]

Прочитав повесть Катаева, литературовед и критик Лазарь Лазарев оценил ее так: “Белогвардейская вещь”.[263] Критик Игорь Дедков согласился: “Не антисоветская, никакая другая, а именно белогвардейская”.[264] Катаеву не помогли даже ссылки на авторитет Ленина.

Если у каждого из героев “Уже написан Вертер” был прототип, мог ли он быть у Инги, женщины-сексота, которая отправила в ЧК своего мужа или любовника? В “Траве забвенья” ее зовут Клавдия Заремба, она же “девушка из совтпартшколы”. Но ни в биографии Валентина Катаева, ни в жизни Виктора Фёдорова, ни в тайной, тщательно замаскированной биографии Евгения Катаева нет женщины, похожей на Ингу или Клавдию. Вероятнее всего, правы самые скептически настроенные историки литературы. Сергей Лущик пишет, что перед нами бродячий сюжет, очень популярный в советской литературе: любовь и долг. Он – белогвардеец, враг революции, она – революционерка. И революционный долг – важнее любви. Поэтому Любовь Яровая сдает любимого мужа на расправу красным (Константин Тренёв. “Любовь Яровая”), а Марютка убивает возлюбленного белогвардейца (Борис Лавренёв. “Сорок первый”). Обратный случай: герой – за большевиков, а рядом с ним – женщина-предатель (“Княжна” Андрея Соболя и “Донские рассказы” Михаила Шолохова). Нравился этот сюжет и Катаеву, который даже “проговорился” в “Траве забвенья”: “Что меня заставляет писать о ней, о мало мне знакомой – может быть, даже выдуманной – женщине…”[265]

Согласно протоколу заседания коллегии Одесской ЧК от 28 октября 1920 года, Катаева Валентина и Катаева Евгения освободили “как непричастных” к делу белогвардейской организации. Но еще до того, как эти протоколы стали доступны, Сергей Лущик нашел имя Валентина Катаева в анонсе одного из поэтических вечеров 15 сентября 1920 года. При этом еще 4 сентября Катаев сидел в тюрьме – этим днем датировано одно из его последних тюремных стихотворений. Возможно, братьев выпустили из тюрьмы в сентябре, а освобождение оформили задним числом.

Катаевых спасли два человека: Пётр Туманов и Яков Бельский. О Туманове и по сей день известно мало. Предполагают, что он был из дворян (в анкете указал осторожно – “из учащихся”), учился на медика, но врачом не стал.[266] Воевал в красной гвардии, вступил в партию большевиков, в начале 1920-го – следователь ЧК, но затем перешел на партийную работу в губком, а с июня был начальником следственно-судебной части одесского губвоенкомата и председателем его военно-следственной коллегии. Туманов добивался “передачи следственных дел военнослужащих из «чрезвычайки» в военно-следственную часть военкомата”.[267] Цель его – понятна: военных можно было призвать в Красную армию, использовать как военспецов.

Оксана Киянская и Давид Фельдман, долго изучавшие украинские архивы, пришли к выводу, что председатель военно-следственной коллегии вряд ли был прежде знаком с Катаевым. Туманов не был ни писателем, ни художником, “его участие в «литературных вечерах» документального подтверждения не получило”.[268] Зачем ему спасать Катаевых? Но после посещения ЧК “какой-то комиссией”, членом которой был Туманов, Катаева освободили.[269]

И тут появляется имя другого заступника – Яков Бельский. Всю жизнь Валентин Петрович прямо называл его своим спасителем. Однако долгое время о нем известно было так мало, что Бельский казался почти мистификацией. Между тем Оксана Киянская и Давид Фельдман посвятили его жизни целое исследование.

Его настоящее имя – Яков Моисеевич Биленкин. Ровесник Катаева (точнее, на полгода моложе), художник, чекист, а в будущем – журналист и писатель. Свои карикатуры и плакаты он подписывал псевдонимом Бельский, который с течением времени превратился в фамилию. Бельский окончил самое престижное отделение Одесского художественного училища – архитектурное: “Судя по его анкетам и позднейшим литературным и журналистским произведениям, Биленкин был хорошо образован, знал несколько иностранных языков, любил поэзию и разбирался в ней. И сам писал стихи и прозу”. До революции Яков “организовывал библиотеки, кружки”[270], в работу большевиков втягивался постепенно. Сначала рисовал плакаты, его взяли в политотдел, а затем – в особый отдел, который выполнял функции военной разведки (предшественницы ГРУ). Летом 1919-го ему удалось разоблачить один из белогвардейских заговоров; при белых работал в большевистском подполье, а в начале 1920-го его перевели в ЧК.

С Катаевым Бельский был знаком по крайней мере с весны-лета 1919-го. В апреле 1920-го он не мог спасти Катаевых от ареста: руководящих постов в первые месяцы он не занимал. Поэтому, предполагают Киянская и Фельдман, обратился за содействием к Петру Туманову. С Тумановым они были знакомы – оба служили в красной гвардии.

Позднее Бельский с Валентином Катаевым дружили. Сохранилась фотография, которую Валентин Петрович передал в Литературный музей Одессы. На ней Багрицкий, Катаев и Бельский позируют как старые друзья.

Прошло много месяцев с начала большевистской власти. Трудно представить власть, которая была бы более чужда старой Одессе. Городу, построенному ради морской торговли. Городу, где всё еще грезили о порто-франко. В “Золотом теленке” Ильфа и Петрова “пикейные жилеты” и в разгар первой пятилетки будут говорить, будто Черноморск объявят вольным городом.

За 10 лет до этого не только вольности, но и торговли – не стало. Точнее, торговля была: черный рынок бессмертен. С тайной валютной биржей в районе Пале-Рояля – сквера между Ланжероновской и Екатерининской – не могла справиться даже ЧК. Но то были жалкие остатки былой роскоши. Через шестьдесят лет Катаев передаст впечатление от новой Одессы своему герою: “Его поразил вид торгового города, лишенного своей торговой души: вывесок, витрин, банков, меняльных контор, оголенного, без фланирующей публики на тенистых улицах и бульварах. В своей целомудренной обнаженности город показался ему новым и прекрасным”.[271]

Но в двадцатые, когда воспоминания о пережитом были еще свежи, Катаев писал о большевистской Одессе острее и жестче: “Обледенелая улица, начисто выметенная и отполированная норд-остом, была черна и безлюдна. <…> Никогда еще Петр Иванович не видел таким свой родной город. Он был нов и страшен. Как жили и что делали люди в этих замерзших слепых домах без воды и хлеба? В этих домах с плотно закрытыми ставнями квартир и опущенными шторами магазинов?”[272]

Из города бежала почти вся старая буржуазия и немалая часть интеллигенции. В 1921-м бежит в Румынию Виктор Фёдоров, освобожденный из лагеря по заступничеству легендарного красного командира Григория Котовского. Фёдоров-старший бежал из Одессы еще в 1920-м. В городе осталась его жена, Лидия Карловна. Она проживет при новой власти еще семнадцать лет и даже будет директором Дома творчества, который разместят на их с Александром Митрофановичем бывшей даче. На Лидию Карловну постоянно будут писать доносы, мол, с благоговением и любовью относится к мужу-белоэмигранту, бережно хранит его библиотеку. В 1937-м ее арестуют, приговорят к смерти – и расстреляют… Александр Митрофанович умрет в Болгарии уже после Второй мировой войны.

Квартиры оставшихся в центре старожилов уплотняли, подселяя новых жильцов с Молдаванки, Слободки, Пересыпи, с очень далеких тогда Ближних Мельниц. Как совслужащий, Петр Синайский получает комнату в центре города, “в буржуйской квартире, в первом этаже, где была вода и ковры”[273]. Он поставил себе железную печку и топил ее мебелью, оставленной старыми хозяевами.

Поздней осенью-зимой 1920–1921-го одесситы грелись вокруг таких печек-буржуек, которые спешно мастерили местные рабочие. Барской мебели на дрова не хватало – но остались парки, бульвары и скверы. Деревья вырубали, “почти ничего не осталось от роскошного Дюковского сада”.[274] “Население окраин рубило по ночам деревья, выкорчевывало лимонные твердые корни акаций, ломало дачи и заборы, срывало ставни и лестницы”.[275]

Почти перестали ходить трамваи. Не работали многие заводы. От довоенного торгового флота осталось 6 % судов…

Братья Катаевы могли бы, рискуя жизнью, бежать за границу. Но еще жив отец – как оставить его в голодном, замерзающем городе? Старикам не платили пенсию, ее начнут выплачивать только с 1924 года. Оставалось пойти к своим тюремщикам – обслуживать новый режим. Славить тех, кто их посадил, кто довел богатый город до голода и нищеты. За хлебный паек.

В мае 1920-го в Одессу приехал поэт и большевик Владимир Нарбут.

Большевиком он стал по обстоятельствам жизни – или, как тогда говорили, силой вещей. Еще до революции Нарбут печатался в петербургских журналах, был близок с акмеистами, знаком с Гумилевым. Его эпатажный сборник “Аллилуйа” вызвал громкий скандал, и подавленный Нарбут отправился в Абиссинию. Вернувшись, уехал на родину, в Черниговщину, поселился в городе Глухове, какое-то время был левым эсером, потом объявил себя большевиком. Не помогло: то ли красные партизаны, то ли “зеленые” разгромили дом Нарбутов, брата Сергея, офицера-фронтовика, убили, самого Владимира тяжело ранили, потребовалась ампутация кисти левой руки.

А брат Владимира, художник-иллюстратор Георгий Нарбут, служил гетманской Украине. Он разработал для державы гетмана Скоропадского дизайн украинских карбованцев и гривен, создавал эскизы почтовых марок и работал над проектом государственного герба. Умер в Киеве, во время кратковременной польской оккупации, как раз в те дни, когда его брат ненадолго обосновался в Одессе.

Владимир Нарбут был не только одаренным и очень необычным поэтом, но и прекрасным организатором. В Одессе он возглавил местное отделение информационного агентства РОСТА (Российского телеграфного агентства) – ЮгРОСТА, собрал годных для работы в информационно-агитационном (пропагандистском) агентстве молодых, образованных людей. У него начали работать Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Зинаида Шишова, Вера Инбер. Их социальное происхождение Нарбута не интересовало, он сам был из старинного дворянского рода. Нарбут взял к себе и Валентина и Евгения Катаевых.

Спустя более чем полвека Катаев расскажет советским читателям о полузабытом тогда Нарбуте – “колченогом”, сделав его одним из самых колоритных героев мемуарного романа “Алмазный мой венец”: “С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время Гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом, он появлялся в машинном бюро ОдукРОСТы, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток”.[276]

Работая в ЮгРОСТА, Валентин Катаев вернулся и к жизни литературной. На место погасшей “Зеленой лампы” пришел “Коллектив поэтов”. Летом, пока Катаев сидел в тюрьме, поэты собирались в заведении, которое мемуаристы именуют “литературным кафе Пэон 4-й”. Конечно же, в Одессе 1920 года не могло быть настоящих кафе. “Пэон 4-й” – столовая, которую большевики открыли на месте бывшего ресторана на Екатерининской, переименованной в улицу Карла Маркса. Литераторов здесь кормили бесплатно – коммунизм все-таки, пусть и военный: “Обед – тарелка ячневой каши и сколько угодно стаканов желудевого кофе или морковного чая, но только с одной-единственной конфеткой на сахарине”[277], – вспоминала Тая Лишина.

Осенью столовая закрылась – стали собираться в квартире у Мити Ширмахера на тихой тогда улице Петра Великого. Обставлена квартира была со старым дореволюционным шиком: “…в главном зале был паркет с меандром по периметру, на окнах – мраморные подоконники, атласные желтые портьеры, кресла с шелковой обивкой, в углу – рояль фирмы «Стейнвей»”.[278] Поскольку ни у поэтов, ни у публики часто не было даже обесценившихся денег, то в качестве входной платы принимали книги, которые поступали в библиотеку.

“Коллектив поэтов” старался отвечать духу эпохи не только своим названием. Олеша и Багрицкий создали в нем “ЧК по борьбе с бездарностью”. Олеша был “солнцем нашей молодости”[279], – вспоминал об этом времени прозаик и драматург Лев Славин, который посещал весьма многолюдные (до 150 человек) собрания “Коллектива поэтов”. Здесь выступали Эдуард Багрицкий, поэт и переводчик Георгий Шенгели. Приходил, вспоминала Нина Гернет, украинский поэт Владимир Сосюра. Будущий классик многонациональной советской литературы читал свои “длинные украинские поэмы или баллады…”[280].

Бывал на этих собраниях Илья Ильф, всегда ироничный, со скептической улыбкой. Он мог уже тогда познакомиться с Евгением Катаевым, своим будущим другом и соавтором. Но если они и встретились, настоящего знакомства не получилось: Катаева-младшего вскоре отправили корреспондентом в село Мангейм, немецкую колонию к северо-западу от города.

Зимой 1921-го в деревню, только не немецкую, а украинскую, поедет и старший брат.

“С трех сторон вокруг города бушевало ледяное одичавшее море. С четвертой надвигались уезды. Они расположились на подступах к рынкам и вокзалам, раскинулись тылом сытых диких деревень, полных домотканых коричневых сукон, муки и масла. Банды чубатых атаманов рыскали по перелескам и шляхам. Тютюнник свистал, гукая своих удальцов по горбам Подолии. Ангел развинчивал рельсы и крыл поезда из пулеметов. Заболотный залег в камышах за Балтой, не пропуская ни конного, ни пешего. Сам батько Махно на мохнатых своих лошадях переходил у Тирасполя замерзший Днестр”.[281]

Как всегда, Катаев смешивает исторические детали и художественные образы, перетасовывает реалии февраля 1921-го с реалиями осени 1921-го и немного фантазирует, но таков уж его художественный метод.

“Мохнатые лошадки” батьки Махно появятся в этих краях в августе 1921-го – последние верные бойцы переправят на румынский берег Днестра тяжело раненного Нестора Ивановича. Отряды Юрко Тютюнника перейдут границу в обратном направлении – из Румынии и Польши на советскую Украину – в ноябре 1921-го. Ангел вообще в этих краях никогда не воевал, да и расстреляли белые этого атамана еще в 1919-м. В феврале 1921-го, когда Катаева отправили в Балтский уезд Одесской губернии, он мог встретиться только с хлопцами Семена Заболотного, бывшего командира полка черных гайдамаков.

Катаев должен был вербовать деревенских грамотеев в сельские корреспонденты ЮгРОСТА. Работа неблагодарная, опасная, но можно было сытно поесть: продотряды еще не конфисковали “излишки” у местных селян. Должно быть, именно там, на самом севере Одесской губернии, где Причерноморье уже переходит в украинское Подолье, Катаев мог вдоволь поесть “густого и горячего борща с красным перцем, с чесноком, с хорошей картошкой”.

“Серый плетеный хлеб из чистой пшеничной муки грубого помола показался ему вкусней белых румынских булок.

От сала трудно было оторваться. <…> Густо посыпанное крупной солью и завернутое в полотняную тряпку, оно было закопано глубоко в землю и в таком виде могло лежать не портясь хоть три года. От долгого лежания в земле оно только становилось нежным, как масло.

Какое наслаждение было делить его толстый мраморный брус на тонкие ломти, счищая походным ножиком землю и соль и срезая твердую кожу, желтоватую и полупрозрачную!”[282]

Откройте повесть “Я, сын трудового народа” – на первых же страницах встретите реалии 1921 года: “Февральский ветер, поднявшийся к ночи, с сухим шелестом пролетел в кукурузной ботве”.[283] Именно в феврале 1921-го Катаев увидел украинскую деревню, еще не пострадавшую от коллективизации.

А герою Валентин Катаев придал свои черты: “Здорово, хозяйка! Принимай на ночлег героя-артиллериста, георгиевского кавалера! Вынимай из печки галушки или что там у вас есть в казане! Бомбардир-наводчик хочет исты!”[284]

Однако встреча с настоящими сыновьями трудового украинского народа не сулила бывшему герою-артиллеристу, а теперь корреспонденту большевистского ЮгРОСТА ничего доброго. В деревнях уже хорошо знали, что́ им несут большевики. Вооруженные мужики из банды атамана Семена Заболотного убивали советских активистов и сторонников новой власти. Если верить эпизоду в “Траве забвенья”, чуть не погиб было и Валентин Катаев. Его автобиографического героя Пчелкина уже отвели в заросли кукурузы, чтобы расстрелять. Но в последний момент расстрел остановил атаман. Может, это был сам Заболотный.

“Почекайте, хлопцы, – сказал атаман. – Сначала посмотрите, чи он не жид, и если нет, то отпустите его ко всем чертям. И нехай он больше не суется, куда не треба, и не попадается нам на глаза”.[285]

Хлопцы “весьма быстро и грубо” убедились, что перед ними не еврей, и отпустили. Если эпизод не сочинен Катаевым, то это была третья (и последняя) реальная угроза его расстрела. Первый раз его могли расстрелять солдаты в 1917-м, второй – в ЧК.

Во время командировки в уездную Балту пришла телеграмма о смерти Петра Васильевича Катаева. В последние месяцы жизни он перебрался к племяннице Зинаиде, которая была замужем за начальником водопроводной станции Павлом Рябушиным. От некогда просторной квартиры на Пироговской улице остались одни воспоминания. И может быть, сон, приснившийся герою Катаева в крестьянской хате, на окраине далекого села, не выдуман: “И тут ему приснился отец. Он приснился красивым, темнобородым и молодым, похожим на Чехова, каким он и был некогда, в новом сюртуке и в пенсне со шнурком и шариком. Молчаливый и бледный, он снился сыну, наплывая, как сквозь увеличительное стекло, наплывая и расплываясь, настойчиво присутствуя во сне, и всё никак не мог наплыть и отосниться. Он снился ему долго и горько, и сын проснулся в слезах. Хозяйка топила печь. Светало.

Охваченный тревогой перед непоправимой утратой, Пётр Иванович бросил работу и поскакал в уезд. Там на его имя лежала телеграмма”.[286]

Отец умер 21 февраля 1921 года. В апреле в Харьков уедет Владимир Нарбут. Что оставалось делать в Одессе, которая всё более превращалась в полунищий губернский город? И в конце мая 1921-го вместе с Юрием Олешей Валентин Катаев уехал из Одессы.

Они отправились в Харьков, столицу Украинской Советской Социалистической Республики. Там на базаре было всё: и пирамиды “лакированных помидоров”, и “мраморные доски” сала, и пшеничные калачи. Не было только денег, не было родных или знакомых, “у которых можно было бы, не краснея, попросить кусок хлеба или ложку холодной, пресной каши без масла”.[287] И выглядели оба – оборванцами, бездомными бродягами, хотя жилье у них имелось: обитали они в общежитии, где не осталось постельного белья – выменяли на еду. Катаев и Олеша обросли бородами, которых не носили ни прежде, в Одессе, ни потом, в Москве. Писатель Эмилий Миндлин вспоминал свое знакомство с парой этих странных друзей: “Один – повыше и почернее, был в мятой кепке, другой – пониже, с твердым крутым подбородком, вовсе без головного убора. Оба в поношенных костюмах бродяг, и оба в деревянных сандалиях на босу ногу.

<…> Тот, что повыше, оказался Валентином Катаевым, другой – Юрием Олешей”[288].

Миндлин, рафинированный интеллигент, хороший знакомый и ученик Максимилиана Волошина, очень удивился, что эти бродяги, оказывается, не только знают, кто такой Волошин, – они встречались с Волошиным в Одессе! И тут же начали рассказывать о Волошине “анекдоты”.

Нищета и, казалось, полная безнадежность их положения не приводили в уныние ни того, ни другого. Оба писали стихи и умудрялись получать за них какие-то гонорары – когда деньгами, когда сахаром, когда хлебом. Оба верили в свою удачу.

“Был В. Катаев (молодой писатель), – записал 25 апреля 1919 года Иван Алексеевич Бунин, и кто только не цитировал эту запись! – Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»”[289]

Ну да, “кого угодно”… Валентин Петрович и через шестьдесят лет будет с тоской и раскаянием вспоминать убитого венгерского гусара. Кровожадности в Катаеве никогда не было. Цинизм? Конечно, но в его словах главное – не это. Главное – всепобеждающая воля к победе, энергия, даже ярость, с которой он готов бороться за жизнь.

В мемуарах Миндлина удивляет – не Катаев; удивляет – Олеша. Он смело заявляет:

“– Я могу писать сколько угодно. Хоть сто строчек в день.

– Юра всё может, – подтвердил Катаев”.[290]

И это тот самый Олеша, который в зрелые годы месяцами, а то и годами будет вымучивать каждый рассказ, жаловаться, что “клей эпоса” больше не стекает с его пера. Олеша, чье творческое “молчание” станет легендой. А в Харькове он готов писать, работать невероятно много. Будто совершенно другой человек, вдохновенный Моцарт.

Лев Гумилев считал, что пассионарный человек может влиять на поведение окружающих[291], ненадолго они и сами становятся пассионариями. Энергичными, фантастически активными. Олеша был таким именно в годы близкого знакомства с Катаевым. Постоянное общение с другом словно окрыляло его.

“Я служил в «Югросте» районным корреспондентом. Служил честно и ревностно: разъезжал по волисполкомам и собирал животрепещущие сведения”, – читаем в редком для Евгения Петрова автобиографическом рассказе “Гусь и украденные доски”.[292]

В Одесской губернии еще сохранялось немало немецких поселений, которые по традиции именовали колониями. На карте Причерноморья их названия смотрелись странно: Баден, Мангейм, Страсбург, Эльзас, Иоганненсталь. То была память о покинутой родине, которую немцы-колонисты променяли на богатые черноземы, налоговые льготы и “вечную” свободу от службы в армии. Когда читаешь об этих степных поселках, запинаешься порой о фразу вроде этой: “Был произведен налет на страсбургскую мельницу”.[293]

Советская власть предоставила немецким поселениям национально-культурную автономию. Так в 1922-м рядом с обычными украинскими деревнями появятся волость имени Карла Либкнехта, волость имени Фридриха Энгельса.

“В невозмутимых немецких колониях я рычал передовицы и хронику с клубных подмостков, – писал младший Катаев. – Это называлось «устной газетой». В безалаберных украинских селах я лихорадочно записывал в блокнот повестки дня очередных волсъездов”.

Обычный труд сельского корреспондента, рядового армии советской пропаганды. Петров-Катаев прослужит в этой армии почти всю оставшуюся жизнь. А пока вчерашний гимназист Женя в свободное от журналистской работы время сидит за пианино в народном доме, или обнимает молодую блондинку (учительницу народной школы), или, “сидя на подводе, нырявшей в желтых хлебах и зарослях кукурузы, под синим украинским небом”[294], сочиняет стихи.

В июне в карьере Катаева-младшего случился крутой разворот: он подал прошение о переводе из ЮгРОСТА в Одесский уголовный розыск. Из журналистов – в милицию. Оксана Киянская и Давид Фельдман, посвятившие молодому Катаеву-Петрову большое исследование, удивляются необыкновенной предусмотрительности юного журналиста. Чтобы устроиться на новое место работы, надо уволиться с места старого. Но тогда Катаева ждала бы проверка документов, которая могла вывести на прошлогодний арест ЧК. А при переводе из одного советского учреждения (ЮгРОСТА) в другое (угрозыск) контроль был слабее.

Когда именно Евгений Катаев появился в Мангейме, мы не знаем. Возможно, приехал еще в конце 1920-го или в начале 1921-го. Первая дата, известная нам документально, – 3 мая 1921 года: в этот день Евгений Катаев был принят в Мангейме на воинский учет.[295]

Для службы в милиции нужна была рекомендация ответственного советского работника. Рекомендацию Евгению дал “начальник Военно-следственной комиссии тов. Туманов”[296], как написал в анкете Катаев-младший. Тот самый загадочный Пётр Туманов, который помог Катаевым выйти живыми из ЧК.

29 июля Евгений Катаев был принят на работу агентом второго разряда. Так сын преподавателя, внук священника и внук генерала стал работником советской милиции. Он прослужит в ее рядах два года и два месяца. За это время трижды получит повышение: станет агентом первого разряда, субинспектором, инспектором. Это при том, что официально летом 1921-го ему всего семнадцать (на самом деле – восемнадцать). В угрозыск принимали с 21 года. Но когда ошибка обнаружилась, Катаева не уволили: к этому времени он был одним из лучших сотрудников.

По данным дневника мангеймского уголовного розыска, только за первый год службы Катаев лично провел 43 дела, “не считая участия в большом количестве коллективных операций”.[297] Ему приходилось совмещать две должности, которые в угрозыске обычно разделяются: Катаев работал и оперативником, и следователем.

“Я всегда был честным мальчиком. Когда я работал в уголовном розыске, мне предлагали взятки, и я не брал их. Это было влияние папы-преподавателя”[298], – вспоминал Евгений Петрович.

Катаев создал в волостях имени Фридриха Энгельса и имени Карла Либкнехта “эффективную сеть осведомителей” – это известно из сохранившихся в украинских архивах агентурных материалов. Большинство этих осведомителей были малограмотны, только “в одном случае привычка к письму очевидна: почерк выработанный, явно женский, даже не без кокетства”[299]. Своих осведомителей Катаев берёг. Когда в Бадене среди представителей “местной интеллигенции” арестовали некую Любовь Гроссман, “агент угрозыска товарищ Катаев пришел в сельисполком и заявил, что сельисполком «не имеет права на арест»”[300]. Была ли Любовь Гроссман его осведомителем, с уверенностью утверждать нельзя: “имена осведомителей полагалось знать лишь их куратору”[301].

В служебных характеристиках Катаева называют добросовестным, усердным, политически развитым (хотя и беспартийным). Он “хороший оператор и следственник”, “хороший товарищ”, к тому же ведет скромный образ жизни.[302]

С гордостью писал Катаев-младший о результатах своей работы: “…в течение 2 лет я подряд раскрыл целый ряд крупных бандитских шаек и ни одного дня не сидел без дела (подчеркнуто Евгением Катаевым. – С. Б.). Постоянно у меня на руках были крупные разработки…”[303]

В начале 1923 года Евгений Катаев успешно прошел чистку, которую проводили местный исполком Совета и партком. 19 февраля он получил аттестационное свидетельство, где его заслуги полностью подтверждались и признавались: товарищ Катаев “работал честно и с полным пониманием своего дела, <…> через его непосредственное содействие и по его почину было раскрыто немало уголовных преступлений. <…> Благодаря тому что тов. Катаев по своим служебным качествам вполне соответствует занимаемому посту, уголовный бандитизм во Фридриха Энгельса волости почти прекратился”.[304]

Откуда у мальчика-гимназиста, музыканта, сына преподавателя и брата писателя такие способности?

В рассказе “Гусь и украденные доски” начальник местного угрозыска уговаривает героя перейти к ним на службу, живописуя свои приключения и рисуя перед юным корреспондентом “соблазнительные картины”. Последней наживкой стал кольт[305]. Увидев пистолет, герой забывает даже о своей блондинке.

Кольт модели 1911 года станет любимым оружием и самого Евгения Катаева.

Оксана Киянская и Давид Фельдман уверены, что Катаев поступил в угрозыск, чтобы обезопасить себя от нового ареста. Мол, власти старались не допускать межведомственных конфликтов, для ареста сотрудника угрозыска нужны были серьезные основания. Эта версия логична, но документально подтвердить ее невозможно. Сам же Евгений Петрович причиной, которая побудила его перевестись из журналистов в агенты угрозыска, указал “интерес к делу”.[306]

Долгие годы жила легенда, будто Катаев-младший стал прототипом Володи Патрикеева, героя повести Александра Козачинского “Зеленый фургон”. Эта повесть, теперь почти забытая, прогремела в 1938–1940 годах и долго оставалась популярной. Краткая литературная энциклопедия называет ее одним “из самых привлекательных и своеобразных произв[едений] сов[етской] прозы”.[307] “Зеленый фургон” дважды экранизировали, сам Владимир Высоцкий мечтал снять фильм по этой повести и написал для него две песни (по другим источникам – одиннадцать!).[308]

Володя Патрикеев, наивный любитель рассказов Конан Дойла, не очень походит на “заслуженного работника угрозыска”, широко раскинувшего сеть своих осведомителей. И в 2009 году одесский краевед Наталья Панасенко совершенно развенчала миф о Катаеве как прототипе Патрикеева. Прототипом этого героя Козачинского стал сам Козачинский. И он же был прототипом вора-налетчика по кличке Красавчик.

Козачинский начал служить в угрозыске на год раньше Катаева, когда тот еще сидел в одесской ЧК. Некоторое время работал вместе с Катаевым в Мангейме, но потом был уволен и стал бандитом.

Всё началось с того, что Козачинскому вместе с крестьянами Бургартом и Шмальцем “нечего было кушать”, и они решили украсть несколько гусей. Потом стали воровать овец, а затем и лошадей. Продав лошадей, купили себе одежду, Козачинский приобрел себе штаны, пиджак, носки[309].

Должно быть, дореволюционные налетчики и не представляли, до какого убожества дойдут их последователи в первые годы советской власти. Герои Бабеля на свадьбе “кидали на серебряные подносы золотые монеты, перстни, коралловые нити”[310] – герои Козачинского и Петрова гонят самогон, воруют доски, гусей и постное масло. Правда, и те, и другие воровали коней.

Конокрадом был и бывший ветеринар Орлов, который вместе с Козачинским, Бургартом и Шмальцем собрал банду. Поскольку у Орлова, помимо воровских, были еще и антисоветские идеи, его бандой занимались совместно угрозыск и ГПУ. Это дело чуть было не обернулось для Евгения Катаева большими неприятностями. Молодой сыщик, при всех своих несомненных талантах и старательности, допустил серьезную ошибку.

Осенью 1922-го, после сбора урожая винограда, “…район был буквально залит вином”, молодое вино пили “вместо воды”. Этим вином Катаев угощал подследственных, что помогло развязать преступникам языки. А на суде Орлов заявил, будто “показания давал в пьяном виде, что пьяны были и следователи. Суд заинтересовался и стал разрабатывать тему”[311].

Орлов утверждал: “Были пьяны и Волохов, и допрашивавший меня Катаев, который свалился пьяный[312], не дописав протокола, и поручил его дописать кому-то со стороны”[313].

Катаеву пришлось оправдываться: “Орлов сперва записывал сам свои показания, потом устал и записывал я, но заснул, и дописывал ст. милиционер Игнашев, окончив к рассвету. <…> Смена лиц, записывавших его показания, объясняется нашей утомленностью вследствие интенсивности нашей работы. <…> в момент допроса и до этого выпивки не было. Уже после сознания Орлова и во время записывания его показания Орлов выпил 1–2 стакана вина, я не помню, пил ли Волохов и я. В общем было выпито 1½ кварты. Во время производства у нас не всё было вполне законным и мы по просьбе арестованных давали им выпивать. <…> Конечно, должностное лицо не имеет права пить и поить других при исполнении ими обязанностей, но если это содействует успеху, то это считаю его обязанностью. Орлов сознался будучи в нормальном состоянии. Орлов пил уже после дачи им показаний”[314].

Козачинский по-своему заступился за Катаева, хотя от его “поддержки” ситуация стала выглядеть и вовсе абсурдной. Козачинский утверждал, будто выпил только стакан вина, причем не в кабинете, а на квартире у Катаева, и что то же самое “могло случиться и с другими арестованными”. То есть подследственных не спаивали, но следователь выпивал с ними в свободное время? Простота нравов поразительная.

Если даже у лучшего сотрудника угрозыска (а именно такова была репутация Катаева) были такие ошибки, то что говорить о других?! Недаром не следователь, не чекист, а одесский краевед Наталья Панасенко заключает, что следствие “велось дилетантски. Арестованные соучастники содержались вместе, в одной или двух камерах, к ним пускали с передачами родственников с воли – т. е. они обсуждали, договаривались, уговаривали и т. п.”[315] Советские “органы” еще только учились работать.

На следствии и возникла дружба Катаева-младшего с Козачинским. Они вовсе не были знакомы с гимназических времен, как считалось прежде: учились в разных гимназиях, футболом Евгений не увлекался. Работа Козачинского вместе с Катаевым в Мангейме была недолгой. А вот попытки оправдать следователя говорят как раз о дружбе, о симпатии.

Со временем Катаев-младший отблагодарит Козачинского: поможет найти свое место в жизни, введет в литературный мир. Но это будет много лет спустя. А сейчас и над Козачинским[316], и над Катаевым нависла угроза.

Дело Катаева суд выделил в особое производство. Катаеву могли инкриминировать “дискредитацию власти” и “принуждение к даче показаний”. Но его не накажут, не осудят. Напротив, дадут ему денежную премию за “участие в разгроме банды” Орлова. Два года подряд – в 1922-м и 1923-м – Евгения Катаева награждали “часами от Уголовного розыска за борьбу с бандитизмом в Одесском уезде”.[317]

В июле 1923-го Катаева переводят из Мангейма в Одессу; в начале сентября он получает новое повышение и назначение – инспектором в Тирасполь. А через день неожиданно подает в отставку и вскоре навсегда покидает Одессу.

Как же так? Карьера шла в гору, казалось, он нашел свое призвание, а теперь придется начинать всё сначала…

Но за время работы в угрозыске Катаев-младший нажил себе немало врагов. “…Мне благодаря жизненности осведомсети удалось раскрыть ряд преступлений по должности и злоупотреблений”[318], – писал он в рапорте начальнику Одесского окружного отделения угрозыска. Он уличил в казнокрадстве и взяточничестве местных администраторов, “включая председателя сельсовета” в Мангейме, однако суд их всех освободил. Катаев предупреждал, что “Фр. Энгельса район является неблагополучным (подчеркнуто Евгением Катаевым. – С. Б.) по должностным преступлениям”.[319] И потому его перевод в Одессу, а затем в Тирасполь можно понять и так: слишком энергичного следователя убрали подальше.

Киянская и Фельдман предполагают, что Катаев уволился из угрозыска, опасаясь новой чистки. Что, если б его недоброжелатели дознались о нескольких месяцах, которые Евгений провел в ЧК? Как раз в 1923-м из одесского угрозыска уволили товарища А. И. Шаровкина. “Хороший, дельный работник”, снят с должности “как сидевший под стражей в ГПУ”.[320]

Предположение логично, но Катаева и прежде могли разоблачить, однако до сентября 1923-го его это почему-то не пугало. Из страха перед ЧК поступил в угрозыск, из страха перед ЧК уволился? Не слишком ли сосредоточились на “чекистском следе”?

В личном архиве Людмилы Коваленко, воспитанницы Валентина Катаева, Сергей Шаргунов нашел неизвестные прежде письма Евгения Катаева. Судя по письмам, ситуация была совсем иной. Младший брат знает, что дела у Валентина в Москве идут отлично. Катаев известен в литературных кругах, он печатается и получает гонорары. Люди при встрече с Евгением спрашивают: “А вы брат Катаева?”. Он отвечает “с деланым пренебрежением”: нет, это Катаев мой брат. “Иногда, – пишет Евгений Валентину, – в минуты черной меланхолии, нравственной пустоты и сознания собственного ничтожества, я думаю подавать на высоч… тьфу!.. на имя «Загс» заявление о перемене моей фамилии. Не сделал я этого до сих пор только потому, что никак не могу подобрать соответствующей мне по роду службы фамилии”.[321] Евгений шутит и ерничает, но не скрывает своих чувств: он мечтает о совсем другой жизни.

В начале 1923-го Евгений ездил в столицу в командировку. Его потрясли изобилие и роскошь столичной жизни. “НЭП поразил меня своим великолепием”[322], – признавался он. Полуголодная прежде Москва преобразилась. “Как по мановению волшебной палочки, полки магазинов теперь ломились от разнообразных товаров: всевозможных продуктов питания и деликатесов, отборных французских вин, ликеров и даже лучших гаванских сигар. Высококачественные английские ткани соседствовали с дорогими французскими духами”[323], – вспоминал американский бизнесмен Арманд Хаммер.

“На Арбате 54 гастр<ономических> магазина: дома извергают продовольствие. Всех гастр<ономических> магаз<инов> за последние три недели 850. На Тверской гастрономия «L’Estomac»[324]. Клянусь! <…> Голодных много, но они где-то по норам и трущобам, видимость – блистательна”, – писала Марина Цветаева Максимилиану Волошину еще в ноябре 1921-го.[325] Михаил Булгаков воодушевлен переменами: “Кондитерские на каждом шагу. <…> Полки завалены белым хлебом, калачами, французскими булками. Пирожные бесчисленными рядами устилают прилавки. <…> горы коробок с консервами, черная икра, семга, балык, копченая рыба, апельсины”.[326]

А как жила в это время Одесса? Как ни странно, почти так же, как в 1920-м. Даже хуже. В 1921–1922-м засуха и массовое изъятие хлеба во время продразверстки спровоцировали голод. Больше всего пострадали Поволжье и южный Урал, но голодала и немалая часть Украины. В Одессу тянулись “толпы голодающих крестьян”[327], но и одесситам пришлось несладко. По данным одесского губстатбюро, в январе 1922-го в Одессе родился 231 человек, а умерло – 2271. В феврале на 173 рождения – 2825 смертей. В марте на 161 родившегося – 3606 умерших. В апреле 1922-го родилось всего 69 человек, умерло – 749[328]. “Я переступал через трупы умерших от голода людей”[329], – вспомнит много лет спустя Евгений Петров.

В Одесском зверинце (зоопарке) умерли почти все животные. Выжили, несмотря на голод и холод, только два медведя, лиса, орел и попугай.[330]

Константин Паустовский вспоминал, что вся Одесса питалась мелкой рыбкой фиринкой, как называли азово-черноморскую тюльку. Раньше у торговок эту рыбу покупали только для кошек: “Вот для кошечки, барышня или мадам! Вот для кошечки! – кричали эти торговки льстивыми голосами”.[331] Теперь же вся Одесса ела “или, говоря деликатно, по-южному, кушала” эту рыбку. Ели ее прямо сырой, слегка присыпав солью, или жарили котлеты. По словам Паустовского, есть эти котлеты “можно было только в состоянии отчаяния, или, как говорили одесситы, «с гарниром из слез»”.[332]

В столовых АRА (American Relief Administration, Американской администрации помощи) голодающим бесплатно давали горячее какао, рисовую кашу, молочную лапшу, кусок хлеба из кукурузной муки. “По виду он походил на зернистый кекс, по вкусу – на анисовые капли. После еды приходилось полоскать рот, чтобы уничтожить пронзительный запах этого хлеба”.[333]

Люди спасались как могли. Родители Юрия Олеши продавали на толкучке простыни и одежду. Карл Антонович Олеша, гордый шляхтич, торговал папиросами вразнос, как мальчишка. В 1922-м они с Ольгой Владиславовной уедут в Харьков, оформят документы для выезда из страны и отправятся в Польшу.

“Мы попрощались, поезд уходил на Шепетовку, папа выбежал из вагона, чтобы еще раз обнять меня. На прощание мама просила меня: «Сделай, не забудь, сделай это, я очень тебя прошу, позаботься, – это должен сделать ты. Найди могилу Ванды и положи на нее мраморную доску…» Они уехали, потом я, плача, пересекал вокзальную площадь. Так окончилось мое прошлое.

Мне было двадцать два года, я плакал, я был молодой, без денег, без профессии, – я остался один, совершенно один в стране, проклятой моим отцом”.[334]

В 1923-м в Одессе работали коммерческие рестораны, вновь появились исчезнувшие было проститутки, но город жил на удивление бедно.

Не враг советской власти, а советский журналист Семён Гехт, одессит, недавно переехавший в Москву, оставил довольно тоскливое описание Одессы весны 1923 года: “Только тогда оживает приморский бульвар (так в тексте. – С. Б.), когда в спокойную бухту врезывается американская миноноска <…>. Это значит, что на две недели порт оживет. Это значит, <…> несколько тысяч грузчиков заполнят пристань. <…> по портовым улицам потянутся подводы, площадки и грузовые автомобили, у пакгаузов будет топтаться караул и бесдельничающие (так в тексте. – С. Б.) бабы будут подбирать высыпавшееся случайно из мешков зерно”[335].

И это напечатано не где-нибудь – а в советском журнале “Огонек”! Хотя в обычных обстоятельствах “бездельничающие бабы” ходят к парикмахерам и маникюршам. А если они подбирают высыпавшееся зерно, означает это одно: в городе голод.

В остальное время, когда в порту нет американских кораблей с зерном, в городе тихо и скучно. Некогда шумная “южная столица” удивила бывшего одессита “малолюдностью”. Жители продолжали покидать обнищавшую Одессу.

Ехали туда, где платили больше, где лучше с продуктами, где был шанс сделать карьеру и устроить жизнь. Евгений Катаев стал одним из таких искателей счастья. “Жалование я получаю паршивое, а главное – неаккуратно”, – писал он брату 6 августа 1923 года. Продвижение по карьерной лестнице одесского угрозыска не приносило ни комфорта, ни достатка: “Служба у меня больше, чем каторжная. Приходится не спать ночами и питаться насухо не тогда, когда хочешь кушать, а тогда, когда есть деньги и время”[336].

23 июня 1923 года Катаев-младший прошел обследование у врача. Заключение: двадцатилетний “уполномоченный угрозыска” страдает “острым малокровием и неврастенией (anactia acta et nevrastenia) на почве переутомления”.[337] Да и Евгений в письме к брату жалуется на здоровье: “Я страшно слаб, малокровие, нервы совершенно расшатаны, и я сам не подчиняюсь своей воле”[338], – просит, убеждает того всеми силами, всеми средствами помочь ему выбраться в Москву. Пишет в июне, пишет в августе… Конечно, Катаев-старший не отказал.

“Я еду в Москву <…>. В кармане у меня револьвер. Я очень худой и гордый молодой человек. И провинциальный”, – так начал Евгений Петрович один из набросков к так и не написанной книге.[339]

Впрочем, перед отъездом Катаев-младший еще колебался. Судя по письмам его тети, Елизаветы Бачей, они обсуждали вопрос или переезда Евгения в Полтаву (но сама тетя отговаривала от этого шага), либо возвращения Елизаветы в Одессу. Отъезд любимого племянника в Москву станет для нее сюрпризом, причем неприятным: “Твое письмо от 19 IX – меня крайне удивило: как после такой заботливой переписки, настоятельной подготовки к моему переезду в Одессу, сознательной необходимости в нашей совместной жизни, ты при первом представившемся случае забыл всё и отмоторил в Москву! Если бы ты не был такой длинной жердью – я сказала бы, что ты большой поросенок”[340].

Во второй половине сентября 1923-го Евгений Катаев приехал в Москву. Но мало было в Москву приехать – в Москву надо было еще попасть. Журналист Арон Эрлих в 1921-м едва выбрался из поезда Тбилиси – Москва на Курском вокзале: “Люди с ожесточением прорывались к дверям, лезли через окна, у всех были ошалевшие, потные, одичавшие лица. Летели над головами мешки, узлы, чемоданы, корзины, сундучки”.[341] Только через час толпа “подземными ходами обширного вокзала” вынесла Эрлиха в город.

Уже через год порядка стало больше, но толкучка на вокзалах оставалась делом привычным все двадцатые. На Каланчёвской площади ходили трамваи, впритирку стояли запряженные лошадьми пролетки, “старинные экипажи с очень высокими колесами и узеньким сиденьем, на котором еле помещались два человека”.[342] Извозчики зазывали седоков: “Пожалте, ваше сиятельство! Прокачу на резвой”.[343]

Евгений Катаев знал, куда ехать, – к брату. А Валентину Катаеву в марте 1922-го вроде бы и ехать было не к кому. Крышу над головой в первую ночь он нашел на десятом этаже дома Нирнзее.[344] Тогда это было одно из самых высоких зданий Москвы, настоящий небоскрёб:

“Внизу шумела ночная Москва.

Там ползли светящиеся жуки автомобилей и последних вагонов трамвая. Из ярких окон пивных и ресторанов неслась музыка, смешиваясь с гулом толпы и треском пролеток.

Светящиеся рекламы были выбиты на крышах электрическими гвоздями”.[345]

И одет Евгений Катаев был по тем временам хоть и провинциально, но вполне прилично: длинная, до пят, украинская крестьянская свитка, крытая “поверх черного бараньего меха синим грубым сукном”[346], черные юфтевые сапоги, кепка агента уголовного розыска.

А у Валентина Катаева в 1921–1922-м, как он сам говорил, вид был “устрашающий”: “офицерский френч времен Керенского, холщовые штаны, деревянные сандалии на босу ногу”. На бритой голове – или мятая кепка, или “красная турецкая феска с черной кистью”[347]. Феску Катаеву еще в Харькове выдали на вещевом складе. Зимнее пальто, перешитое из солдатской шинели, дополняло картину. Григорию Ярону, знаменитому опереточному комику, показалось, что “молоденький” Валентин Катаев носит вместо пальто какую-то пелерину.[348] Впрочем, была еще шуба, купленная на базаре в Харькове. Чемодан заменяла корзинка с рукописями – вместо замочка она запиралась карандашом. “Это был оборванец с умными живыми глазами”[349], – вспоминала Надежда Мандельштам.

В Москве Катаев-старший знал по названию лишь одну улицу – Тверскую. Спрашивал, как пройти на Тверскую, но и прохожие не могли ему ответить – приезжих было так много, что москвичи среди них затерялись.

Была ранняя весна. “Летел снег. Папиросники продавали «Иру» и «Яву». <…> Кремль стоял грудой золотых яблонь и шахматных фигур. Василий Блаженный распустил свой павлиний хвост. Мосты на Москве-реке были в толстом снегу. Свистели полозья. Фыркали лошади. Стеклянными громадами вставали тресты. В частнокоммерческих магазинах висели брёвна осетров, которые сочились желтым жиром. Восковые поросята лежали за стеклами Охотного ряда”.[350]

Это была еще старая, сохранившаяся с дореволюционного времени Москва. До знаменитой реконструкции, которую через несколько лет начнет Каганович, место будущих громадных зданий Госплана и гостиницы “Москва” занимали мясные и овощные лавки. Театральный проезд был таким узким, что встречные извозчики “осматривались, как бы не зацепить друг друга колесами”. Вдоль древней стены Китай-города “теснились рундуки так называемого Развала – дощатых сооружений московских букинистов”.[351] “С грохотом проезжали ломовики. Валялось сено. Иногда раздавался милицейский свисток, и беспатентные торговцы, толкая пешеходов корзинками и лотками, медленно и нахально разбегались по переулочкам”.[352]

“Разница между Одессой и Москвой разительная”, – писал Илья Ильф. Он приехал в столицу в январе 1923-го. Москва показалась ему феерическим городом.[353] Правда, его соавтор Евгений Катаев-Петров называет Москву начала 1920-х городом “грязным, запущенным и беспорядочным”, в глаза бросался контраст между вернувшимся достатком и нищетой, оставшейся со времен Гражданской войны: “Возле асфальтовых котлов сидели беспризорные дети”.[354]

…Валентин не просто бродил по городу – искал квартиру писателя Андрея Соболя. Того самого, что вызволял людей из тюрьмы Одесской губчека. Соболь был уже известен, занимал пост секретаря правления Всероссийского союза писателей, жил в центре Москвы (Трубниковский переулок, 16). Его считали “уважаемым современным писателем”, “наблюдательным беллетристом”, “очень хорошим мастером диалога”. Ему не было и сорока, и “талант его год от году рос”.[355] Весь литературный мир столицы обсуждал его повесть “Салон-вагон”.[356] Никто и представить не мог, что через несколько лет Андрей Соболь застрелится прямо на Тверском бульваре.

Весной 1922-го Соболь приютит Валентина Катаева. Гостиниц в Москве тогда не было – еще действовали законы военного коммунизма, – а те, что были до революции, переделали в общежития, как в Харькове. Правда, некоторые из этих общежитий были заметно комфортнее других. В Москве появилась целая система домов Советов для “ответственных работников” ЦК, ЦКК, ВЦИК, для руководства наркоматов. Первый дом Советов размещался в бывшей гостинице “Националь”, Второй дом Советов – в “Метрополе”. В начале 1924-го этих домов Советов было уже 29.[357]

Незадолго до Катаева в столицу перебрались два литературных начальника. Один – Владимир Нарбут. Еще недавно он руководил всей УкРОСТА в Харькове, теперь его перевели в Москву, в распоряжение ЦК ВКП(б). Другой – Сергей Ингулов (Рейзер), бывший чекист, заведующий Отделом агитации и пропаганды (Агитпропом) советской Украины.

Первое время Ингулов работал заместителем председателя Главполитпросвета Крупской. Муж Надежды Константиновны, Владимир Ильич Ленин, еще руководил государством. Как раз в марте на XI съезде партии он выступал с докладом, где призывал прекратить отступление перед капитализмом, доказать, что коммунисты умеют вести хозяйство лучше капиталистов. В перспективе это означало сворачивание нэпа, который только-только начал разворачиваться. На этом съезде наркома по делам национальностей товарища Сталина избрали на новый и вроде бы не слишком престижный пост генерального секретаря ЦК РКП(б). Троцкий еще оставался вторым после Ильича.

Главполитпросвет издавал журнал “Новый мир”.[358] Нарбут числился одним из редакторов, другим был писатель-большевик Александр Серафимович. Жил товарищ Серафимович в Первом Доме Советов, то есть в “Национале”. Там же, в “Национале”, готовили номер к печати. Подбором кадров занимался Ингулов: “Да вы как будто с неба свалились. Мы хотели телеграмму вам посылать, ищем для журнала «Новый мир» ответственного секретаря”[359], – встретил Катаева Сергей Борисович.

Приехать в Москву – и на второй же день стать ответственным секретарем журнала, который патронирует жена главы государства!

Потрясенный удачей, Катаев начал писать по заказу Главполитпросвета агитационные стихи. Но как-то Крупская заметила ему, что писать “агитки на общереволюционные темы” – мало: “…вчера Владимир Ильич, например, сказал мне, что сейчас одна из наиболее важных задач нашей пропаганды – это рассказать народу в популярной форме о новой жилищной политике Советской власти. «Скажи своим поэтам, – заметил Ленин, – чтобы они поменьше писали агиток, поменьше занимались ненужной трескотней, а пусть кто-нибудь из них перечитает все наши декреты по этому вопросу – и напишет хорошую популярную брошюру о новой жилищной политике Советской власти»”.[360]

“Я воспринял это предложение как прямой приказ Ленина – и, отложив в сторону агитки, в течение нескольких дней написал брошюру под названием «Новая жилищная политика», которая тут же и вышла в издательстве Главполитпросвета”[361], – вспоминал Катаев.

“Новый мир” закрылся после двух номеров. Дело по тем временам обычное. В начале нэпа появлялись и закрывались не только частные, но и государственные издания и конторы. В 1925-м закроется даже футуристический журнал “ЛЕФ”. Не спасут ни громкие имена Маяковского и Пастернака, ни статьи Шкловского и Эйзенштейна, ни публикации “Конармии” и “Одесских рассказов” Бабеля.

Знакомство Катаева с Крупской, тем не менее, не прервалось. Она продолжала возглавлять Культпросвет, и Катаев время от времени заходил к ней за новым заказом, чтобы подзаработать. Однажды, если верить Катаеву, он пришел вместе с Осипом Мандельштамом. Крупская поручила написать им о крестьянах-кулаках, которые уходят от налогообложения, записывая наемных работников членами своих семей и обходя продналог. “Мы приняли заказ, получили небольшой аванс, купили на него полкило отличной ветчины, батон белого хлеба и бутылку телиани – грузинского вина, некогда воспетого щелкунчиком (Мандельштамом. – С. Б.)”.[362]

Однако Мандельштам оказался не способен к такой работе, вместо агитки он начал сочинять нечто иное:

После чего осталось только выпить “бутылочку прославленного грузинского вина за упокой души нашего хитрого кулака Пахома и его наложницы”.[363]

Катаев, однако, внакладе не остался – и печатался всюду, где платили хорошие гонорары.

“Прежде всего система. Календарь на стену (посмотрим, кто из нас американец). Сотня конвертов на стол. Марки под чернильный прибор. Папка рукописей за пять лет – на пол. Маленькие рассказы – направо. Большие – налево. Стихи – в сторону. Шесть – больших, десять – маленьких и тридцать – лирических стихов. Валюта.

Пиво к чёрту. Оно мешает работать. Расписки, издатели, чеки. Прежде всего и после всего – деньги. <…> Фельетон должен быть блестящим – за это больше платят”.[364]

В “Новом мире” Валентин Петрович успел напечатать рассказы “В осажденном городе” и “Обреченный город” (переименованный рассказ “Опыт Кранца”, которому Серафимович придумал революционный финал).

Через Эмилия Миндлина, литературного секретаря московской редакции эмигрантской “Накануне” и знакомого ему еще по Харькову, Катаев наладил сотрудничество с газетой, выходившей в Берлине, но негласно контролировавшейся большевиками. Литературное приложение к “Накануне” редактировал Алексей Толстой. Валентин Петрович отдавал Миндлину и Толстому свои прозу и стихи.

В 1923 году Михаил Кольцов возобновил выпуск знаменитого еще до революции журнала “Огонек”. И Катаев тут же начал печататься и в нем.

В Москве недолго выходил журнал “Россия”, который остался в истории русской литературы публикацией “Белой гвардии” Михаила Булгакова. Катаев и там успел напечатать стихи. Печатался он и в ультралевом “ЛЕФе”, и в харьковском журнале “Пламя”, и в свердловской газете “Уральский рабочий”, и в омской “Рабочий путь”.

Герой рассказа “Зимой” (вполне автобиографический) ведет себя не как скромный, терпеливый автор. Нет, он готов буквально вырвать гонорар у оторопевшего издателя, который решил было поучить его жизни:

“– <…> Молодой человек, заметьте себе, что медь никогда не плачет. Медь – торжествует.

Я рассеянно:

– Торжествует? Возможно. – И в упор: – Дайте двадцать. Я не обедал.

Он морщится. Неужели нехороший автор не может найти более подходящей обстановки для своей бестактной просьбы?

Он ласково:

– Десять.

Я твердо:

– Двадцать… Я бы попросил.

У него последняя надежда:

– Десять. У меня крупные.

– Разменяйте. Двадцать.

Он разводит пухлыми ручками:

– Негде.

Я оживаю.

– Глупости. Мальчик! Коробку лучших папирос. Сдачу с пятидесяти. Тридцать – господину, остальные мне. Есть?

Самая последняя надежда издателя: может быть, не найдется сдачи. Нашлось.

– И коробку спичек. Мерси (это издателю). <…> Так вы уверяете, что медь торжествует? Правильно. Она торжествует. Я с вами согласен.

Он грустно:

– Пожалуй, вы правы: она плачет.

– Как угодно. Вам на юго-восток? До свидания. Мне на северо-запад”.[365]

В литературе, как и в одежде, существует мода. В первой половине двадцатых популярны были приключенческие романы об изобретателях, создающих чудо-оружие, которым завладевают бессовестные авантюристы. Катаев моде следовал, хотя и смеялся: “Разумеется, читатель уже наперед знает, что профессор делает гениальное открытие, которое должно облагодетельствовать человечество. Конечно, негодяи похищают формулы и чертежи, заготовленные простодушным ученым в одном экземпляре”.[366]

Но одной моды мало. В Советском Союзе мода сочеталась еще и с государственным заказом. В Москве находился секретариат Исполкома Коминтерна, который координировал коммунистическое движение во всём мире. Мировую революцию еще не сняли с повестки дня. Владимир Маяковский в поэме “Владимир Ильич Ленин” открыто призывал к революционной войне:

Малоизвестная, но по-своему замечательная поэма Маяковского “Летающий пролетарий” посвящена грядущей последней битве против мировой буржуазии. Между прочим, в этой поэме Маяковский предсказал войну беспилотников.

Катаев готов соответствовать государственному заказу, писать то, что востребовано, что пользуется спросом, – и в 1924-м публикует два небольших остросюжетных романа: “Повелитель железа” и “Остров Эрендорф”. Хотя вряд ли он относился к этой работе всерьез: оба романа смотрятся скорее как пародии на модный жанр.

Роман “Повелитель железа” печатался в омской газете “Рабочий путь”. Действие происходит в Британской Индии. Знал Валентин Петрович об этой стране только из гимназического курса, журнала “Весь мир” да из советских газет. Поэтому девадаси (танцовщицу в храме) именует привычным европейцу словом “баядерка”, а “великий жрец” в храме Шивы в Бенаресе более всего напоминает обычного русского попа. Вождь компартии Индии Рамашандра борется против английских колонизаторов. Его речи мог бы произносить любой революционный матрос в Кронштадте, Севастополе или Одессе: “Товарищи! – хриплым голосом кричал Рамашандра. – <…> На нашу сторону ежедневно переходят сотни солдат из лагеря Хейса. Победа близка. Да здравствует революция!”[367]

Ну и лозунги индийской революции соответствующие: “Религия – опиум для народа!”, “Долой капитализм, да здравствует Советская власть!”, “Мир хижинам – война дворцам!”, “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, “Долой обманщиков жрецов! К черту Шиву!”.

Своей возлюбленной Рамашандра рассказывает “чудесные легенды о белом человеке, который отдал свою жизнь за счастье угнетенных. Имя того человека было – Ленин”.[368]

Всегда точный, внимательный к деталям Катаев совершенно бессилен, когда пытается рассказывать о стране, которую никогда не видел: “Пестрые чудовищные базары, полные ярких тропических овощей и плодов, поражали своими ослепительными красками в этот знойный утренний час. Толстые священные коровы, слоны и масса других священных животных мелькали в толпе торговцев и паломников”[369]. Хорошо, Бунин не читал “Рабочий путь”, а то досталось бы ученику! Вот только что было делать Катаеву? Энциклопедия Брокгауза и Ефрона и энциклопедический словарь братьев Гранат были ему не по карману, а пойти в библиотеку некогда. Какая уж тут проверка фактов, какая достоверность! Да и большинство читателей не только “Уральского рабочего” или “Рабочего пути”, но и столичного “Огонька” в Индии никогда не бывали, их знания были столь же приблизительными.

Английские колонизаторы в “Повелителе железа” не уступают в достоверности ни Рамашандре, ни священным коровам, ни слонам: “Давно бы так, батенька, – кисло поморщился министр. – Тут, батенька, не зонтик, а вещь посерьезнее. Дело касается Индии”.[370]

И министр отправляет на поимку Рамашандры племянника Шерлока Холмса и, соответственно, сына женоненавистника Майкрофта Холмса – Стэнли Холмса. Стэнли приезжает в Индию с фамильной скрипкой под мышкой и неизменной трубкой в зубах. Для русских литераторов первой четверти XX века прием известный: они еще до революции наплевали на авторские права Конан Дойла и сами начали сочинять истории про Холмса.

А вот и герой, без которого не обойтись, – профессор московского университета Савельев, изобретатель и владелец “машины обратного тока”, тот самый Повелитель железа. Профессор – убежденный пацифист, и потому – препятствие на пути народа Индии и всего человечества к мировой революции. Какой уж тут пацифизм!

За чтением “Повелителя железа” невольно вспоминается герой булгаковских “Записок на манжетах”:

“Выход один – пьесу нужно написать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим ее…

Я тупо посмотрел на него и ответил:

– Я не могу ничего написать из туземной жизни, ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта. <…>

Он ответил:

– Вы говорите пустяки. Это от голоду. Будьте мужчиной. Быт – чепуха! <…>

В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Ее немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла. <…>

За кулисами пожимали руки.

– Пирикрасная пыеса! <…>

…Вы – беллетристы, драматурги в Париже, в Берлине, попробуйте! Попробуйте, потехи ради, написать что-нибудь хуже! Будьте вы так способны, как Куприн, Бунин или Горький, вам это не удастся. Рекорд побил я!”[371]

Катаев не включил “Повелителя железа” в свое десятитомное собрание сочинений, что не удивительно. Другое дело – роман “Остров Эрендорф”, написанный почти одновременно с “Повелителем железа”. Тоже о заграничной жизни и революции, но герои хотя бы живут в относительно понятном и автору, и советскому читателю западном мире.

Некий профессор Грант предсказывает всемирную катастрофу, из-за которой все материки уйдут под воду. На поверхности останется лишь один остров в Атлантическом океане. Остров покупает за тысячу фунтов “самый знаменитый и популярный романист земного шара” Эрендорф. На спасительный остров устремляются “восемьсот миллиардеров, тысяча королей по профессии и девять королей по рождению, восемьдесят два президента, шестьсот одиннадцать профессоров, триста беллетристов, поэтов-конструктивистов, композиторов и оперных певцов, такое же количество кинорежиссеров, чемпионов бокса и шахмат, изобретателей и эстрадных звезд, не считая отборнейших экземпляров лакеев, кинонатурщиков, операторов, сыщиков, шулеров, омолаживателей и многих сотен людей других, менее почтенных специальностей капиталистического общества”.[372] В остальном мире побеждает революция. Громадный революционный флот безуспешно атакует остров, но отступает. Начинаются предсказанные профессором Грантом катаклизмы, однако под воду уходит один только остров Эрендорф вместе со всей мировой политической, финансовой и культурной элитой. В расчетах профессора оказалась ошибка из-за испорченного арифмометра.

Интересен не сюжет – интересен образ Эрендорфа. Конечно же, это Илья Эренбург, тем более что в книге упомянут фешенебельный отель “Хулио Хуренито”, названный в честь самого известного романа Ильи Григорьевича.

Эренбург в начале двадцатых стал знаменитостью. Он жил в Европе – в Берлине, в Париже, но книги его выходили в Советском Союзе, а затем переводились на французский, немецкий, английский и даже на японский. Роман “Необычайные похождения Хулио Хуренито” стал международным бестселлером. Его читали и на Западе, и в СССР. Даже Ленин успел прочесть и похвалить роман: “Хорошо у него вышло”.[373]

Свой успех плодовитый и трудолюбивый Эренбург тут же подкрепил новыми книгами. “Романы «Жизнь и гибель Николая Курбова», «Любовь Жанны Ней» можно было увидеть в руках встречных людей каждый день, – вспоминал Варлам Шаламов. – «Трест ДЕ»[374], «Рвач», «В Проточном переулке» – все эти книги читались нарасхват. Но самой популярной был сборник «Тринадцать трубок». Строчки из «Первой трубки» (о Париже) мы твердили наизусть”.[375]

Катаев только-только выбивается из нищеты и берёт первые препятствия – а Эренбург, который всего на шесть лет старше, уже европейская знаменитость. И Катаев не может удержаться от насмешки: “Я проиграл им всё. <…> Я даже проиграл им экземпляр «Треста Д. Е.» – четырнадцатое издание на одном из семидесяти пяти наречий экваториальной Африки <…>. Ей цены нет!”[376]

Поездки за границу, большие тиражи, слава – всё это пока для Катаева в мечтах. Мир принадлежит Эренбургу, а не ему. 27 июля 1924 года Валентин пишет Анне Коваленко: “Я сделался, не заметив этого, мелкой газетно-журнальной сошкой. Я за последний год – ничего не написал настоящего. Меня это так мучит, что нельзя передать <…>. Максимум, что я могу зарабатывать в месяц, – это 150 рублей – и это при невероятном напряжении (и отчаянной халтурой!)”.[377]

Труд и энергия Катаева были вознаграждены.

Ненадолго задержавшись у Андрея Соболя, он вскоре нашел квартиру.

До революции в Москве была удобная система сдачи жилья, которая позволяла не тратить лишних денег даже на газетные объявления. На дверях подъездов висели квадратные наклейки: красные – сдается квартира, зеленые – сдается комната[378]. Военный коммунизм убил этот бизнес, в первые месяцы нэпа он только-только начал оживать.

Катаев снял не комнату, а целую небольшую квартиру в Мыльниковом переулке[379], дом 4, на первом этаже. Это на Чистых прудах. Первый московский адрес Валентина Петровича, и воистину легендарный.

Катаев занимал квартиру “из двух маленьких, но настоящих и вполне благоустроенных комнат с гардинами и занавесками, с мебелью, с чайным и обеденным сервизами, даже с домашней работницей, ведавшей всем холостым хозяйством”.[380] По московским меркам двадцатых годов это было прекрасное жилье для холостого мужчины. Да и женатые были бы счастливы двухкомнатной квартире в центре Москвы.

Читатели Ильфа и Петрова помнят “комфорт” и “уют” общежития “имени монаха Бертольда Шварца”, где было слышно, как целуются соседи в комнатушке, похожей на пенал. Это не выдумка. Примерно в таких же условиях жили Илья Ильф и Юрий Олеша в доме на улице Станкевича[381]. По словам Олеши, у него была “маленькая деревянная комнатка”. По соседству, за фанерной перегородкой, “в такой же деревянной комнате жил Ильф. Это были узкие, однако веселые и светлые клетушки – может быть, больше всего было похоже на то, как если бы я и Ильф жили в спичечных коробках”.[382]

А вот впечатления Булгакова об этой же квартире: “На лестнице без перил были разлиты щи, и поперек лестницы висел оборванным толстый, как уж, кабель. В верхнем этаже, пройдя по слою битого стекла мимо окон, половина из которых была забрана досками, я попал в тупое и темное пространство и в нем начал кричать. На крик ответила полоса света, и, войдя куда-то, я нашел своего приятеля. Куда я вошел? Чорт меня знает! Было что-то темное, как шахта, разделенное фанерными перегородками на пять отделений, представляющих собой большие продолговатые картонки для шляп”.[383]

Откройте рассказ Евгения Петрова “Семейное счастье”, написанный еще до содружества с Ильфом. Фанерная перегородка разделяет комнаты нищего Абраши Пуриса и “богатого” Жоржика Мухина, женившегося на хозяйственной Марусе: “…Доминирующее положение занимает пузатый коричневый комод <…>. На окнах, как победные флаги, развеваются чистенькие ситцевые занавески – эмблема семейного очага. Швейная машинка украшает начисто вымытый и выскобленный подоконник. Зеркало на комоде отражает портрет Марусиного дедушки-машиниста в молодости, а у дверей, тщательно прикрытые простыней, висят платья молодой хозяйки и «воскресные» штаны молодого хозяина. <…>

А кровать! Чудесный пружинный матрац на двух пустых ящиках съел, правда, половину Жоржиной получки, но зато он вполне заменяет кровать, и потом он очень красив, в особенности когда покрыт шерстяным синим одеялом и снабжен горкой пухлых белоснежных подушек”.[384]

“В «половине» Пурисов так же пусто, как в желудке рабфаковца за три недели до стипендии. <…> археологический волосатый диван сейчас – основная мебель жилища молодых Пурисов. Садовая скамья успешно заменяет книжный шкаф, а верный, испытанный друг – облупленный подоконник – служит молодой чете письменным столом и буфетом одновременно. Катина старая корзиночка вмещает весь семейный гардероб, а большие клубные портреты Маркса и Ленина, прикрепленные к фанерной перегородке, смягчают общий вид пурисовской жилплощади”.[385]

Перекликается с этим рассказом и самая известная пьеса Валентина Катаева “Квадратура круга”. Две молодые семьи вынуждены жить в одной комнате. Комнатушка с матрацем, на котором сидит молодая жена (больше присесть негде, не всегда и стул найдется) и “первый семейный суп с лапшой” в алюминиевой кастрюльке на коммунальной кухне – вот семейный уют в Москве двадцатых. Только после этого можно оценить, как жил Валентин Катаев уже в самом начале своей столичной жизни.

Снимал он квартиру у некой Ольги Николаевны Фоминой, которую друзья называли Лялей. Кем она была и чем занималась, точно не известно. Сергей Шаргунов предполагает, что Ляля Фомина могла быть прототипом “великой блудницы” из рассказа Валентина Катаева “Фантомы”.

“Она была просто глупа. Глупа восхитительной глупостью шестипудовой эмансипированной купеческой дочки, окончившей Высшие женские курсы и ударившейся в антропософию. <…> Она палила в меня порнографическими декадентскими стишками, восклицая:

– А? У вас на юге так писать умеют?

Это меня взорвало.

– У нас? На юге? Так? Писать? Ха-ха-ха!

Я не владел собой.

– А Нарбута Владимира «Александру Павловну» читали, сударыня? Нет?

Я вытащил из сапога книжку. <…>

В стихах, которые я прочел, точек было больше, чем слов. И, клянусь, я эти точки яростно заполнил”.[386]

В этом доме пили спирт, гнали и пили самогон. Но Катаев знал меру. Любитель женщин, влюбчивый и темпераментный южанин, он даже в этом мог себя ограничить ради дела: “Вечером письмо, ответ и двадцать минут нежности. Больше я не могу себе позволить. Потому – работа”.[387]

Оборванец с живыми, веселыми глазами остался в прошлом. На фотографиях середины двадцатых Катаев одет в элегантный костюм, приличное пальто. На голове давно уже не феска, не гимназическая фуражка. Теперь он носит или шляпу интеллигента, или кепку, тоже вполне приличную.

И обедал Катаев неплохо, даже по столичным меркам. Домработницу посылал в “Елисеевский”, лучший магазин столицы, и она покупала для Катаева и его друзей икру, ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны, а также тарань, козий сыр, соленые огурцы.[388] Специально для Михаила Булгакова, с которым Катаев познакомился в редакции газеты “Гудок”, припасали сыр “Чеддер”, пили настоящий португальский портвейн. Видел бы отец, приучавший сыновей к трезвости и с трудом согласившийся купить портвейн даже по рекомендации доктора![389]

Денег хватало не только на хорошую квартиру, хороший стол, дорогие вина, на девушек, о чем речь впереди. В Москве эпохи нэпа снова заработало казино – и Катаев стал игроком, что подтверждается не только его мемуарной прозой.

В 1926-м Московский Художественный театр поставил пьесу Катаева.[390] После не слишком удачной премьеры пьесу разбирали высокопоставленные зрители: главный редактор журналов “Печать и революция” и “Новый мир”[391] Вячеслав Полонский, один из руководителей ОГПУ Генрих Ягода, председатель Совнаркома Алексей Рыков. Присутствовал на встрече и Станиславский. Катаева упрекали в несовременности его пьесы, его героев. Катаев доказывал обратное: “Хотите, поедемте (так в тексте стенограммы. – С. Б.) сейчас в Казино – я там бываю часто, – и увидите там много таких типов”.[392]

Давно ли он приехал в Москву с корзинкой рукописей, что запиралась вместо замочка карандашом!

Квартира в Мыльниковом переулке стала чем-то вроде литературного салона, только на новый лад. Здесь бывали Михаил Булгаков, Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Алексей Толстой. Он приглашал к себе Исаака Бабеля:

Пишет, будто директор издательства автору, затянувшему с новой книгой. Панибратски ведет себя с живыми классиками – Есениным, Хлебниковым, Маяковским. С молодыми одесситами тем более не церемонится. Но многим из них помог приехать в столицу. Багрицкому сам купил билет и буквально заставил сесть в поезд с любимым щеглом.

Бабелю Катаев написал: “Слава валяется на земле. Поезжайте в Москву и подымете ее”. Бабель приехал и подобрал – слава, впрочем, пришла к нему еще в Одессе. Но автор “Конармии” в покровительстве Катаева не нуждался. Другое дело – Юрий Олеша, Евгений Катаев, Илья Ильф.

Олеша приехал в Москву вскоре после Катаева и поселился в квартире друга. Они устроились на работу в редакцию железнодорожной газеты “Гудок”, сидели за соседними столами, писали фельетоны, водили к себе девушек.

“Наши юные подруги были малоразговорчивы, ненавязчиво нежны, нетребовательны, уступчивы и не раздражали нас покушениями на более глубокое чувство, о существовании которого, возможно, даже и не подозревали.

Иногда они приходили к нам в Мыльников переулок, никогда не опаздывая, и ровно в назначенный час обе появлялись в начале переулка – беленькие и нарядные. <…>

Однажды, посмотрев в окно на садящееся за крыши солнце, он (ключик-Олеша. – С. Б.) сказал:

– Сейчас придут флаконы.

Так они у нас и оставались на всю жизнь под кодовым названием флаконы, с маленькой буквы”.[394]

Впрочем, это продолжалось не больше года. Олеша получил от газеты “Гудок” ту самую комнату на улице Станкевича, но у Катаева бывать продолжал. А летом 1923-го к Валентину из Одессы приехала невеста.

Его первый брак с Людмилой Гершуни распался еще в 1921-м, когда Катаев не взял с собой в Харьков молодую жену. Со своей новой невестой, Анной Коваленко, Катаев был знаком еще в Одессе. Близкие звали ее Мусей или Мухой. Ее знали Ильф и Олеша, и тоже убеждали поскорее оставить Одессу и приехать в Москву.

“Что тебе терять в Одессе? Приезжай к нам… Здесь Катаев, Ильф и я. Только ты осталась, больше никого нет в мире. Это всё сериозно. Это настоящая просьба. Приезжай, утешительница. Ждем. Ждем. Просим. Целую ручку. Юра”, – уговаривал ее будущий автор “Зависти” и “Трех толстяков”. А Ильф писал так, будто сам был женихом “дорогой Муси”: “Нет расчету жить на юге, если Москва расположена в центральной полосе России. Прекрасное настоящее и изумительное будущее Вам обеспечено. В этом порукой линии Вашей и моей руки”.[395]

Деньги на переезд прислал Валентин, и они с Мусей почти сразу поженились. В двадцатые годы это было легко и просто: достаточно записаться в книге у секретаря домкома.

“Мы счастливы вполне, сильнее чем вчера и позавчера, а завтра и послезавтра будем еще счастливее. Даже удивительно, за что нам такое счастье”[396], – писал Катаев своей новой теще в Одессу. Он будет присылать ей и деньги, щедро делясь гонорарами.

А несколько месяцев спустя в квартиру молодоженов приехал брат Женя.

Однажды писатель-сатирик Виктор Ардов встретил Валентина Катаева вместе с молодым человеком лет двадцати: “Познакомьтесь, мой брат”, – сказал Валентин Петрович.

Младший Катаев, которого Ардов уже называет Петровым, “казался неуверенным в себе, что было естественно для провинциала, недавно прибывшего в столицу”. Его “раскосые блестяще-черные большие глаза с некоторым недоверием глядели” на Ардова. “Петров был юношески худ и, по сравнению со столичным братом, бедно одет”.[397]

Евгений Петрович напишет позже, что в Одессе привык жить одним днем, потому что на следующий могли убить. Сытая, благополучная и яркая Москва эпохи нэпа настраивала на новый лад: “Я понял, что предстоит долгая жизнь, и стал строить планы. Я представлял себе богатство, славу и всё прочее. Во мне проснулся бальзаковский молодой человек-завоеватель”.[398]

Вариантов сделать карьеру было несколько. Осуществить мечту детства, поступить в консерваторию, стать музыкантом, дирижером, композитором? Но музыка – искусство, в основе которого тонкое и сложное ремесло. Евгений несколько лет не имел возможности заниматься музыкой, да и глухота на одно ухо не исчезла. При таких обстоятельствах начинать учебу в консерватории было утопией. Евгений был не только умным, но и скромным человеком, который трезво оценивал свои силы.

Пойти в угрозыск, стать сотрудником МУРа? Если верить Валентину Катаеву, Евгений так и решил. Но вакансий в МУРе не нашлось, поэтому Катаеву-младшему будто бы предложили поступить надзирателем в Бутырскую тюрьму. Старший брат был в ужасе: “…мой родной брат, мальчик из интеллигентной семьи, сын преподавателя, серебряного медалиста Новороссийского университета, внук генерал-майора и вятского соборного протоиерея, правнук героя Отечественной войны двенадцатого года, <…> – этот юноша, почти еще мальчик, должен будет за двадцать рублей в месяц служить в Бутырках…”[399]

Документальных свидетельств работы Евгения Катаева в Бутырской тюрьме не найдено, так что единственным источником здесь остается красивая, драматичная история, рассказанная Валентином Катаевым в книге “Алмазный мой венец”.

Филолог Лидия Яновская, один из первых биографов Ильфа и Петрова, считала рассказ Катаева шуткой.[400] Сам Евгений Петрович о работе в Бутырской тюрьме не говорил, даже когда его принимали в партию. А вот о службе в угрозыске и о своем аресте ЧК – рассказал. А еще упомянул, что в 1924 году поступил на учебу в Московский институт слова[401], то есть решил получить высшее образование.

Московский институт слова основал бывший актер театра Корша Василий Константинович Сережников. На его книгах и в объявлениях значится гордое: “проф[ессор] Сережников”. Правда, профессором он был только в собственном вузе.

Открытые Сережниковым еще в дореволюционном 1913-м первые в Москве курсы дикции и декламации превратились при большевиках в Государственный институт слова (1919 год). В государственном вузе выдавали продовольственные пайки, что помогло привлечь к работе людей известных. Там преподавали Николай Бердяев, Густав Шпет, Федор Степун, Юлий Айхенвальд, Вячеслав Иванов, Сергей Шервинский, собирался преподавать Анатолий Луначарский.[402] Работал в Институте слова и лингвист Дмитрий Николаевич Ушаков, будущий составитель знаменитого толкового словаря русского языка.[403] Князь Сергей Михайлович Волконский даже входил в руководство института – был до своего отъезда из Москвы членом президиума.

Бердяев читал курс “Этика слова”, Шпет преподавал логику и психологию. Обязательный курс “Введение в эстетику” и специальный курс “Миросозерцание и характер”[404] читал философ-гегельянец Иван Ильин, которого Волконский называл “самым блестящим из наших московских профессоров”[405]. Сохранились даже тезисы и конспект лекции Ильина[406]. По словам Валерии Пришвиной, Ильин был “самым ярким в институте человеком”[407]. Ильин работал деканом ораторского факультета, входил в президиум художественного совета института.[408]

Если бы Евгений Катаев приехал в Москву двумя годами раньше, он успел бы послушать лекции Ильина и Бердяева. Но этих профессоров выслали из советской России в 1922-м, Волконский уехал еще в 1921-м. Лучшие времена вуза прошли. Институт слова лишился статуса государственного, но не закрылся – вуз сделали частным, во времена нэпа это допускалось. Когда Петров стал студентом (официально их называли слушателями), вуз назывался Московский институт декламации проф. В. К. Сережникова. Неофициально по-прежнему – Институт слова или Московский институт слова.

Почему же Евгений Катаев выбрал именно этот необычный вуз? Предполагаю, что 10 декабря 1923 года он пришел в Большой зал Московской консерватории, где проходил юбилейный вечер Института слова. Торжество, приветственные адреса от наркома просвещения Анатолия Луначарского и от знаменитого поэта Валерия Брюсова… Даже обстановка Московской консерватории могла повлиять на меломана Евгения. Так или иначе, с января 1924 года он приступил к учебе в Институте слова.

Своего здания у Института слова не было. Лекции и семинары проходили в Центральном доме работников просвещения (Леонтьевский переулок, 4). Занятия начинались в шесть вечера и заканчивались в десять – так частный институт пытался привлечь на занятия работающих советских граждан.

Лекции читали и занятия вели психолог и один из основоположников модной тогда педологии Григорий Алексеевич Фортунатов, антиковед, филолог и философ Алексей Федорович Лосев[409], театральный педагог, ученица Станиславского Анна Гавриловна Бовшек, врач-ларинголог, профессор клиники уха, горла и носа Федор Федорович Заседателев. Может быть, Евгения привлекла возможность восстановить слух или как-то компенсировать его частичную потерю?

По окончании института студенты/слушатели становились актерами Московского театра чтеца, открытого также Сережниковым. Стремился или не стремился Евгений к карьере чтеца-декламатора, но на занятия он ходил до самого закрытия вуза. А закрыли институт весной 1925-го. К этому времени у Катаева-младшего уже была работа.

По рассказам Валентина Катаева, он буквально заставил младшего брата писать.

“– Ты что же это? Рассчитываешь сидеть у меня на шее со своим нищенским жалованьем?

Мой брат побледнел от оскорбления, потом покраснел, но сдержался и, еще сильнее стиснув зубы, процедил, с ненавистью глядя на меня:

– Хорошо. Я напишу. Говори, что писать.

– Напиши про Гуся и доски.

– Сколько страниц? – спросил он бесстрастно.

– Шесть, – сказал я, подумав.

Он сел за мой письменный столик между двух окон, придвинул к себе бумагу, обмакнул перо в чернильницу и стал писать – не быстро, но и не медленно, как автомат, ни на минуту не отрываясь от писания, с яростно-неподвижным лицом, на котором я без труда прочел покорность и отвращение.

Примерно через час, не сделав ни одной помарки и ни разу не передохнув, он исписал от начала до конца ровно шесть страниц и, не глядя на меня, подал свою рукопись через плечо.

– Подавись! – тихо сказал он.

У него оказался четкий, красивый, мелкий почерк, унаследованный от папы. Я пробежал написанные им шесть страниц и с удивлением понял, что он совсем недурно владеет пером. Получился отличный очерк, полный юмора и наблюдательности.

Я тотчас отвез его на трамвае А в редакцию «Накануне», дал секретарю, причем сказал:

– Если это вам даже не понравится, то всё равно это надо напечатать. Вы понимаете – надо! От этого зависит судьба человека”.[410]

Рукопись из московской редакции “Накануне” отправили на “юнкерсе” в Берлин. Рассказ под названием “Гусь и украденные доски” напечатали в рубрике “Уездные очерки” 9 марта 1924 года. Выплатили автору солидный гонорар – три червонца, которые в то время свободно обменивались на золото.

Однако это был вовсе не первый опубликованный рассказ Евгения.

Хотя о первых шагах в литературе Катаев-младший написал совсем мало, но даже сохранившиеся несколько строчек позволяют уточнить и заметно дополнить рассказ Катаева-старшего: “Мой брат Валя. <…> Мы выходим в город. Валя водит меня по редакциям. <…> Знакомства первого дня. Зозуля. Марцелл Рабинович[411]. «Огонек», театральный журнал, «Крокодил», «Накануне»”.[412]

Ефим Зозуля – журналист и прозаик, заведующий редакцией журнала “Огонек”, друг и соратник Михаила Кольцова, гения советской пропаганды. Вместе с Кольцовым Зозуля воссоздал этот журнал весной 1923 года. Долгая и славная история “Крокодила” только начиналась, и Евгений Петров сыграет в ней свою роль, как и в истории журнала “Огонек”. А тогда, осенью 1923-го, Катаев только-только привел брата к “оазисам, где брызжут светлые ключи гонорара под широколиственной сенью”[413] журналов и газет с хорошим финансированием.

В набросках к так и не написанным мемуарам Евгения Петрова есть такой заголовок: “Как Валя убедил меня написать рассказ”. Значит, всё же убеждал, уговаривал. Так что рассказ Катаева в “Алмазном венце” художественный, но с несомненной жизненной основой. Старший брат и в самом деле привел младшего в литературу. В этом сомнений нет. Сомнения – в датах и публикациях.

Дотошные и въедливые составители советских библиографических справочников нашли вроде бы самую первую публикацию Евгения Петровича – очерк “Настоящая работа (С натуры)”, напечатанный в железнодорожной газете “Гудок” 17 декабря 1922 года. Подпись под очерком на седьмой странице[414] газеты: “Е. Петров”. Вот только смущает место действия. Была бы это Одесса или ее окрестности – другое дело. А здесь действие происходит на станции Курск. Но что Катаев-младший потерял в Курске? Я считаю, это другой Петров, который к Евгению Катаеву-Петрову отношения не имеет.

Следующая публикация – рассказ “Карьера Косоглядова”.[415] Его напечатал харьковский журнал “Красная оса” в своем втором номере. Это февраль 1924 года, уже московский период жизни Евгения. Должно быть, отправить рукопись в только что открывшийся харьковский журнал порекомендовал Валентин. И лишь затем появился “Гусь и украденные доски” в “Накануне”, почти одновременно – “Квартирный вопрос” всё в той же “Красной осе” и “Лев Толстой в Польше” (московский журнал “Красный перец”).

А что же было дальше? Если верить Катаеву-старшему, дальше – счастливая судьба успешного писателя-юмориста, востребованного автора:

“Брат оказался мальчиком сообразительным и старательным, так что месяца через два, облазив редакции всех юмористических журналов Москвы, веселый, общительный и обаятельный, он стал очень прилично зарабатывать, не отказываясь ни от каких жанров: писал фельетоны в прозе и, к моему удивлению, даже в стихах, давал темы для карикатур, делал под ними подписи, подружился со всеми юмористами столицы”.[416]

Действительно, Петров становится постоянным автором “Красного перца”, печатается не только в “Крокодиле”, но и в “Военном крокодиле” – сатирическом журнале для Красной армии. Отправляет рукописи в Берлин и Харьков. Разброс тем огромный – от Льва Толстого до “Призывных частушек”[417] и “уголовно-дефективного романа в 10-ти главах с эпилогом” “По колено в крови”. Роман уместился на одной странице двенадцатого номера журнала “Красный перец” за 1925 год[418].

Петров работает много, но больших денег пока не получает – часть времени и средств отнимает учеба: “…нужна служба. Денег нет”, – писал Евгений Петрович о тех временах.

Материальный успех придет позже, в 1927–1928-м. В 1924–1925-м жить на гонорары Петров еще не мог. Он оставался в квартире брата, чем, конечно, стеснял молодоженов. “Неужели же живете втроем в одной комнате? Для меня лично такое трио с молодой женщиной кажется довольно неудобным”[419], – ужасалась тетя Лиля. Она уже не надеялась увидеть своих племянников, но братья Катаевы как-то устроили ее приезд из Полтавы в Москву.

В Мыльников переулок приходили не только многочисленные друзья и приятели Валентина Катаева. С некоторых пор там поселилась Тамара, сестра жены Катаева-старшего; приезжала из Одессы теща Катаева, Анна Николаевна. Останавливались надолго. Некогда великолепная холостяцкая квартира в Мыльниковом “с примусом и домработницей” стала, в сущности, коммуналкой. Не удивительно, что летом 1924-го Валентин Петрович уже совсем было хотел выселить и сестру жены, и собственного брата. Его письмо, найденное Сергеем Шаргуновым в архиве Анны Коваленко, не оставляет сомнений.

“Тамару и Женю надо ликвидировать, – писал Катаев жене, уехавшей в Одессу. – Я их очень люблю, но тебя и себя я люблю больше. Тут ничего не поделаешь. Ах, если бы ты знала, как мне хочется, чтобы мы с тобой были одни. Ты понимаешь, как это чудесно. А то мы любим друг друга, как мыши. <…> никаких компромиссов тут быть не может. Я измучился, измотался. Я не могу даже читать. А ведь время идет и возвратить его нельзя. Ведь ты не хочешь, чтобы я сделался злым, желчным, грубым «отцом семьи», вытягивающим на своей шее много народу? Я предлагаю такую вещь: при первых же крупных деньгах Тамару – в Одессу, а Женю – в Полтаву. Тут нельзя сентиментальничать… Я ни Жене, ни Тамаре об этом не говорил, и мне трудно заговорить об этом. Пока буду молчать. А потом, когда будут деньги, – само устроится. Это категорическое мое решение”.[420]

Катаева можно понять. Он безумно влюблен в молодую жену, а влюбленный всё оценивает иначе. Любимая женщина вытесняет из души и долг перед родными, и привязанность к близким. Брат Женя и рад бы переехать, только летом 1924-го такой возможности не было. Начинается расцвет, или, как тогда говорили, “угар” нэпа, но для писателей это время оказалось не самым счастливым. Госфинансирование литературы на минимуме, а читатели не готовы расстаться с кровными червонцами ради имен, которых они прежде не слышали. “Везде мечутся писатели, у которых абсолютно нет монеты. Жалкое зрелище”, – писал Катаев-старший жене 5 июня 1924 года.

Если даже старшему было нелегко, то младшему тем более. Впрочем, Валентин Катаев так и не решился отправить брата в Полтаву.

В 1924 году Катаев-младший начал работать в редакции иллюстрированного сатирического журнала “Красный перец”. Это было приложение к газете “Рабочая Москва”. Тираж сравнительно небольшой для тех лет – 30 000.

Для “Красного перца” писал не только мало кому известный Михаил Булгаков, но и Владимир Маяковский, звезда советской литературы. Печатались в “Красном перце” Юрий Олеша и Валентин Катаев – он даже работал в “Перце” некоторое время. Видимо, старший брат и здесь помог младшему. А Петров, в свою очередь, пригласил в журнал своего одесского приятеля Александра Козачинского. Отсидев в 1925 году свой срок, тот приехал в Москву и скоро уже работал в редакции “Красного перца”. Иногда они с Катаевым-Петровым даже писали вместе.[421] Позднее Козачинский подружится с Ильёй Ильфом, который посоветует Козачинскому писать прозу.[422] Но свою знаменитую повесть “Зеленый фургон” он напишет уже после смерти Ильфа.

“Я вспоминаю теперь Петрова только секретарем редакции журнала «Красный перец» в 25-м году, где долгое время работал и Валентин Петрович Катаев, – писал Виктор Ардов. – В «Красном перце» Петров уже не производил впечатления растерявшегося провинциала. Наоборот, необыкновенно быстро он стал отличным организатором. И техникой общения с типографией, и редакционной правкой, и вообще всем обиходом журнальной жизни он овладел очень быстро…”[423]

Организаторские способности Петрова проявились даже раньше, чем литературный талант. Недаром он писал брату из Одессы летом 1923-го: “работник я великолепный во всех отношениях”.[424] Он не хвастался, это чистая правда. Так что в первые два своих московских года Катаев-Петров – прежде всего организатор, а не писатель. Хотя и пишет охотно.

Но осенью 1925-го Евгения Катаева призвали в армию. Провожали его всей редакцией, в дорогу собрали… “пачку книг”[425]. Позднее он хотел написать об этом в мемуарах. Не успел. Сохранился только его газетный очерк “Год в армии”. Очерк официозный, восхваляющий Красную армию, казенный и бодрый. Но и в таком тексте есть живые детали: “В памяти еще прошлогодняя осень, дождливая Москва <…>, ребята-призывники, заполнившие огромный двор Крутицких казарм <…>, длинный теплушечный состав, уносящий призывников на юг…”

Служить отправили куда-то “на юг” (но не в Среднюю Азию и не на Кавказ) вместе с другими новобранцами-москвичами: “Нас в теплушке – двадцать пять человек. <…> Женатые, более замкнутые и солидные, очутившись в вагоне, неторопливо раскрывали сундучки, приготовлялись на ночь. <…> Мы, холостые, пели песни и, когда поезд тронулся, крикнули «ура»”.[426]

Ехали двое суток. Привезли в учебку (“полковую школу”). Разместили в “гулкой, чисто выбеленной казарме” с “соломенными матами” (то есть ни кроватей, ни нар не было). А дальше обычный учебный день. Утренняя пробежка и зарядка. Завтрак. Политзанятия на два часа. Затем “военная учеба”. Обед. После обеда – отдых до десяти вечера. В десять – отбой. В середине двадцатых призывников не слишком утруждали боевой подготовкой, раз половина дня уходила на отдых. После года службы у Евгения появилась военная выправка, о чем упоминают[427] мемуаристы.

В Москву Петров вернулся осенью 1926-го. Пожалуй, настало время называть его именно Петровым. Псевдоним самый простенький и самый невыигрышный. Вот Валентин Катаев часто печатал фельетоны, особенно стихотворные, под псевдонимом Старик Собакин, Старик Сабакин или Старик Саббакин. Красиво, легко запоминается. Олеша писал под псевдонимом Зубило. Грубо, но запоминается. В “Красном перце” был автор, который подписывался Напильник. А что такое Евг. Петров? Так и писать дальше? Евгений Петрович и сам считал, что выбрал псевдоним неудачно.

Он пытался использовать и другие псевдонимы. Иногда будет подписываться Иностранец Фёдоров. Иногда – Е. Петрович, Собакевич, Шило в Мешке. Вместе с Ильей Ильфом будет писать под ужасным псевдонимом Ф. Толстоевский. Но все это быстро забудется. Только историки литературы вспомнят об этих экспериментах. Для читателей он останется Евгением Петровым. И в обязательной связке с Ильёй Ильфом. Собственно, оригинальный псевдоним Ильи Арнольдовича добавит нужной экзотики, необычности к обычной фамилии Петров. Ильф и Петров.

С Ильфом они познакомились еще до призыва Петрова в армию. Но как и при каких обстоятельствах – не запомнили. В Москве они могли встретиться и в редакции журнала “Красный перец” – Ильф там не раз печатался, – и в квартире Валентина Катаева. Они как-то очень быстро понравились друг другу и подружились.

Поразительно: Илья Ильф был единственным человеком, написавшим Петрову в год армейской службы. Даже родной брат не прислал ему ни одного письма. “Вообще, стиль того времени был такой: на всё начхать, письма писать глупо”[428], – замечал Петров. Однако писал же Валентин Петрович своей любимой Мухе? А она уезжала не на год и не в армию. “И вот Ильф прислал мне письмо, – продолжает Евгений Петров. – Я не помню содержания этого письма. Помню только, что написано оно было чрезвычайно элегантно и легко”.[429]

Свои ранние очерки, фельетоны, рассказы он подписывал просто И или Иф, хотя псевдоним Илья Ильф появился у него уже в 1920-м, в Одессе. Всё чаще и охотнее он будет использовать его с 1924-го, хотя и в это время иногда подписывается просто “А.” Немаловажный, И. Фальберг, И-Ф. Фамилия Файнзильберг трудно запоминается – и писатель выбрал псевдоним, составленный из первых букв имени и фамилии, но не скрывавший еврейского происхождения.

“Закройте дверь. Я скажу вам всю правду. Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги”[430], – писал Илья Ильф.

Отец служил в одесском отделении Сибирского банка. Семья была большая: жена и четверо сыновей. Старшие учились в коммерческом училище, будущий соавтор “Золотого теленка” – в училище ремесленном, Одесской школе ремесленных учеников[431]. Это был путь в квалифицированные рабочие. Училище окончил в 1913 году и за последующие годы успел сменить немало мест работы, список которых в разных источниках различается.

“Я испробовал много профессий и узнал стоимость многих вещей на земле. <…>

Я работал на строгальных станках, лепил глиняные головы в кукольной мастерской и писал письма для кухарок всего дома”.[432]

В годы Гражданской войны Иехиел-Лейб Файнзильберг на стороне красных, что понятно: большевики – интернационалисты, они не допустят еврейских погромов, запретят черную сотню, откроют еврейскому народу дорогу в правительство, недаром же в их руководстве Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев…

В 1920-м Ильф, как мы помним, выступает в “Коллективе поэтов”. “Мы полюбили его, но никак не могли определить, кто же он такой: поэт, прозаик, памфлетист, сатирик? Тогда еще не существовало понятия эссеист”[433], – вспоминал Валентин Катаев.

Не вызывает сомнений начитанность Ильфа. Он любил английскую и французскую литературу, особенно романы Чарльза Диккенса, ценил Стерна, Конан-Дойла, Флобера, Мопассана, Анатоля Франса. А еще Франсуа Вийона и Рабле[434]. Его подруга Тая Лишина вспоминала: “…мы впервые от Ильфа узнали о Стерне и Рабле, Франсуа Вийоне и Артюре Рембо, Саади и Омаре Хайяме, Домье, Гаварни, Федотове. Он приносил нам старые номера «Вестника иностранной литературы», читал понравившиеся страницы. Книги он любил самозабвенно, но берёг их не только для себя, а для того, чтобы о них можно было рассказать и дать прочесть другому”.[435]

“Он был до кончиков ногтей продуктом западной, главным образом французской культуры, ее новейшего искусства – живописи, скульптуры, поэзии, – писал Валентин Катаев. – Каким-то образом ему уже был известен Аполлинер, о котором мы (даже птицелов[436]) еще не имели понятия. Во всём его облике было нечто неистребимо западное”.[437]

В литературе русской ему нравился Владимир Маяковский и, что совершенно неожиданно, Николай Лесков. Автор “Запечатленного ангела” и “Очарованного странника” к тому времени был совершенно забыт массовым читателем. Но его ценили элита, литературные гурманы: Игорь Северянин, Алексей Ремизов, Марина Цветаева. Избрав Лескова своим любимым писателем, Илья Ильф, сам того не зная, оказался в этом узком кругу.

Еврей, получивший в детстве традиционное иудейское воспитание, он не только прекрасно ориентировался в европейской и русской литературе, но и принял систему ценностей, что сложилась в России. Однажды на собрание “Коллектива поэтов” пришел подросток лет тринадцати.[438] Прочитал свои стихи – все молчали. Потом кто-то из старших спросил мальчика, как он относится к Пушкину.

“Точного ответа мальчика не помню, – писала драматург и прозаик Нина Гернет, – но смысл был такой, что Пушкин кончился и нам не указ. И вдруг из темного угла, от окна, где сидел Ильф, раздался спокойный, ровный голос:

– Пошел вон”.[439]

Если Евгений Катаев мечтал стать музыкантом, а Валентин Катаев – писателем, то Ильф прежде всего читатель. Его мечты в голодные годы военного коммунизма скромны: “Неужели будет время, когда у меня в комнате будет гудеть раскаленная чугунная печь, на постели будет теплое шерстяное одеяло с густым ворсом, обязательно красное, и можно будет грызть толстую плитку шоколада и читать хороший роман?”[440]

В 1920-м Илья Арнольдович бедствовал, как почти все, рад был куску хлеба. Но вскоре дела его пошли на поправку. Ильф начал работать в Опродкомгубе – Одесской губернской особой военной комиссии по снабжению Красной армии продовольствием.[441] Да кем! Заведующим складом и бухгалтером. Там же некоторое время работали Константин Паустовский и оборотистый хозяин квартиры на улице Петра Великого Митя Ширмахер. Алёна (Елена) Яворская нашла в документации Опродкомгуба[442] знакомые многим читателям фамилии: Бендер, Берлага, Остен-Сакен (превратится у Ильфа и Петрова в Остен-Бакен). Именно Опродкомгуб Ильф вместе с Петровым-Катаевым опишут под названием “Геркулес”[443] в романе “Золотой теленок”.

Понимаю, почему так мало пишут о Катаеве-Петрове, но почему так мало пишут об Ильфе? Петров был экстравертом, экспансивным и горячим человеком, однако действовал всегда удивительно осмотрительно, осторожно, дальновидно. В его письмах и даже в записанных современниками высказываниях трудно найти какой-либо компромат. И был он таким с детства. Он как будто закрыт непроницаемым экраном или щитом. Другое дело – Ильф. Интроверт, который открывался далеко не всем людям, он оставил куда больше свидетельств о своей жизни. Его письма не стерильны, как у Петрова, часто откровенны. В них встречаются прямо-таки раблезианские сюжеты. Вот один из них.

Летом 1922 года Опродкомгуб отправил Ильфа на Хаджибейский лиман, в дом отдыха. Так случилось, что оказался там Илья Арнольдович чуть ли не единственным мужчиной. А женщин было много, да еще и полненьких – сотрудники Опродкомгуба отнюдь не голодали. О своих похождениях в санатории Ильф написал одесским знакомым, двум девушкам – Тае Лишиной и ее подруге Лиле:

“Нежные и удивительные!

Желание беременной женщины, чувство странное и неукротимое, овладело мною, моими внутренностями и помыслами. Это желание лизнуть кого-нибудь из тех, что ходят здесь обугленными и просоленными. <…>

Что же касается до семейного палладиума чистоты и невинности, то он утерян. <…> Всё дело в толстых женщинах, плохо и поспешно воспитанных на ускоренном Губувузе <…>. Истинному герою необходимо восхваление своих подвигов народом. Он требует от него криков и кликов, и народ послушно дает их. От меня тоже требовали кликов, я по ночам ревностно кричал, и вот священный признак моей мужественности превратился в орудие домашнего и частого обихода. От этого гибли Империи, и я тоже погиб, как погибали Государства и Нации, – от чрезмерного напряжения сил и крайнего изнурения.

Вот почему мне остались только поцелуи, наблюдения за летящими звездами <…> и три сестры, джигитующие на моих, увы, уже безвредных коленях”.[444]

А между тем в 1922-м уже начался роман Ильфа с молодой художницей Марусей Тарасенко, тоненькой, изящной семнадцатилетней девушкой с огромными глазами. Ильф был тогда “высок, худ, на лице его остро выступали скулы”[445], – вспоминал Арон Эрлих.

Сначала Мария познакомилась со старшим братом Ильи, художником Михаилом Файнзильбергом, потом обратила внимание на Ильфа. Чувство было взаимным. Но одесские писатели один за другим покидали родной город, чтобы сделать карьеру в Москве или Петрограде. Уезжал и Ильф – 7 января 1923-го. Накануне, вечером 6 января, они прощались.

Тарасенко и ее подруги создали свой “Коллектив художниц”, по аналогии с “Коллективом поэтов”, арендовали для студии большую квартиру на Преображенской улице. У Маруси была там своя комната.

“Когда я прошла ряд больших комнат и пришла в красную небольшую, где мы встречались, тотчас раздался стук в дверь. Это стучал Иля. <…> Я разожгла маленькую железную печку, она раскалилась докрасна, и сидели с ним до двенадцати часов в этот январский холодный одесский вечер, потом он ушел”.[446]

Роман не прервется: они целый год будут писать друг другу. Впрочем, в мае 1923-го Ильф ненадолго приедет в Одессу. Маруся будет ездить в Петроград, где училась живописи, через Москву. Но большую часть 1923-го они будут лишь обмениваться очень нежными письмами.

“Милая моя девочка, – писал он ей, – разве Вы не знаете, что вся огромная Москва и вся ее тысяча площадей и башен – меньше Вас”.[447]

“Что мне Москва? Это ничего, это только чтобы заслужить тебя. Только”.[448]

Прямо-таки Хафиз, который хотел отдать Самарканд и Бухару за родинку возлюбленной. Девушка отвечает ему столь же нежно:

“Иля, Родной мой, только любите меня, Марусю.

Любите меня, мой хороший.

Пускай нам будет хорошо.

Я так хочу этого. Так хочу.

Вы ведь тоже.

Правда?”[449]

Почтальон приносил письма Маруси в Мыльников переулок и кричал: “Катаеву!”. Катаев “из красной квадратной передней” в свою очередь кричал Ильфу: “Иля, вам!”.[450]

Наконец, Маруся переехала в Москву. Мечты сбылись.

“Мы очень любили друг друга, мы проводили вместе много ночей, но мы не были мужем и женой, пока я не приехала в его маленькую, как телефонная будка, как говорил Булгаков, комнатку в Чернышевском переулке”[451], – вспоминала Мария Тарасенко. Это была та самая комната при типографии газеты “Гудок”, где был слышен каждый поцелуй, шепот и даже “звук упавшей на пол спички”[452].

За фанерной стенкой жил Юрий Олеша. Он деликатно молчал.

В январе 1923-го Ильф из Москвы уехал в Петроград, который он в переписке называет по-дореволюционному – Петербургом. Москва показалась ему похожей на гигантский завод. Петербург был “вообще за пределами всякого воображения”. Январскими ночами мосты сверкали, “как пучок бриллиантов”[453]. Но в феврале Ильф вернулся в Москву, а в марте Катаев устроил его в газету “Гудок”, где и сам тогда работал.

Газета “Гудок” – одна из старейших в России. Она выходит с декабря 1917-го. В наши дни это ведомственная газета РЖД, а сто лет назад ее издателем был профсоюз железнодорожников. Железнодорожники, их семьи, жители многочисленных станций – это всё потенциальные читатели “Гудка”, его целевая аудитория.

Из “Записных книжек” Ильи Ильфа: “Ст[анция] Саксаульская. Зной. Всё голо. Пионеры в одних почти галстуках. Уже близко Аральское море – торгуют рыбой. «Гудок» здесь читают сразу по получении”.[454]

В начале 1920-х тираж “Гудка” 60 000, однако он не расходился, газету покупали плохо. В 1923-м тираж сократили до 53 000. Перемены начинаются с 1924 года, когда тираж вырос почти в четыре раза – 190 000. В 1925-м – 255 000. В 1926-м – 315 000. Рекордный 1927 год – 400 000 экземпляров.[455]

Но это только часть невероятного, фантастического успеха. В середине двадцатых вокруг “Гудка” формируется целый издательский холдинг. Подписчики “Гудка” могли с 1926-го по льготной цене подписаться на журналы “Железнодорожник”, “Рабкор-железнодорожник”, “ежемесячный журнал путешествий, приключений и научной фантастики «Всемирный следопыт»”, “ежемесячный научно-популярный журнал «Искры науки»”[456], иллюстрированный “литературно-художественный журнал сатиры «Смехач»”.

Оксана Киянская и Давид Фельдман связывают необыкновенные успехи “Гудка” и создание вокруг него издательского “концерна” с деятельностью Владимира Нарбута: он перестал писать стихи, “пропитанные украинским духом”, и сосредоточился на партийно-хозяйственной работе.

С 1924-го Нарбут – заместитель заведующего Отделом печати ЦК ВКП(б), возглавляет издательство “Земля и фабрика” и создает литературный журнал “Тридцать дней” (потом “30 дней”). Издательство “взял нищим, а отдал процветающим, с большим капиталом в банке”.[457] “По призванию он был издателем – зажимистым, лукавым, коммерческим”,[458] – вспоминала Надежда Мандельштам. “У него были диктаторские замашки, и свое учреждение он держал в ежовых рукавицах”[459], – писал Валентин Катаев. Иначе и быть не могло. Не за акмеистские же стихи ценили Нарбута в ЦК, а за умение руководить – редкое свойство для незаурядного поэта. В СССР, даже эпохи нэпа, он не мог развернуться в полную силу как “делец и выжига”, – говорила Надежда Яковлевна, любившая, впрочем, Нарбута. Если бы Нарбут жил в капиталистической Америке, то печатал бы “массовые тиражи любой дряни в зазывающих пестрых обложках”[460] и стал бы миллионером. Правда, и в СССР до 1928 года карьера его складывалась прекрасно. При этом в быту был скромен. На работу в издательство и в ЦК ездил не на персональном автомобиле, а на трамвае, “цепляясь за поручни единственной рукой”[461]. А трамваи в Москве тех лет были почти всегда переполнены.

Оксана Киянская и Давид Фельдман считают, что именно Нарбут высокими гонорарами привлек в “Гудок” писателей, составивших славу русской советской литературы. Но Нарбут в Отделе печати ЦК – с 1924-го. Валентин Катаев, Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Булгаков пришли в редакцию “Гудка” раньше. Все они – пока мало кому известные фельетонисты. Слава придет к ним в середине-второй половине двадцатых. Хотя Катаеву и Олеше, знакомым еще по Одессе, Нарбут и в самом деле мог составить протекцию.

“Он принадлежал к руководящей партийной головке города и <…> для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда.

Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти”.[462]

Но – перешел. Если верить Катаеву, Нарбут стал героем романтической истории и увел у Олеши девушку – Симу (Серафиму) Суок, которую Катаев называет “дружочком”. Так что отношения Катаева и Олеши с большим начальником были все-таки неформальными.

А Михаила Булгакова привел в “Гудок” его знакомый, журналист Арон Эрлих. Они с Михаилом Афанасьевичем работали вместе в литературном отделе (Лито) Главполитпросвета, вместе остались без работы.

Новое место раньше нашел Эрлих. Как-то возвращался он из роскошного ресторана на Петровских линиях, где столовались сотрудники “Гудка”. В Столешниковом увидел Булгакова: “Он шел мне навстречу в длинной, на доху похожей, мехом наружу шубе, в глубоко надвинутой на лоб шапке. <…> …многие прохожие останавливались и с любопытством смотрели ему вслед”.[463]

Безработный Булгаков перебивался тем, что сочинял очерки и фельетоны для столичных газет. Он начал уже писать “Белую гвардию”, но поиски хлеба насущного отнимали много времени.

“– Хотите у нас работать? – предложил Эрлих. – <…> Конечно, литературный правщик – это не ахти какое счастье. Но почему бы временно не пойти на это? Обработка корреспонденций не отнимет у вас слишком много сил, но даст верный, постоянный заработок и позволит по вечерам спокойно заниматься своим настоящим делом.

– Не возьмут.

– Почему вы так думаете?

– Пробовал, просился. Не берут.

– Приходите завтра к нам в редакцию. Посмотрим…”[464]

Булгакова взяли.

Сам же Эрлих писал заметки и фельетоны для “Гудка”. “Заметки эти хорошо оплачивались”, писал молодой журналист много, и его еженедельный заработок “достиг таких внушительных размеров”[465], что редактор Семён Борисович Урицкий предложил ему вступить в штат “Гудка”.

Помимо гонораров, сотрудники получали бесплатное питание. Кормили сначала в столовой, где подавали жидкий чай и жареную навагу. Тарелок не было, и рыбу выкладывали на лист газетной бумаги. Вскоре, однако, снабжение резко улучшилось. Вместо обедов в столовой сотрудникам начали выдавать талоны, по которым можно было поесть в том самом великолепном ресторане “Аврора” на Петровских линиях. Бизнес-ланч состоял из “густого и ароматного” супа-пюре нежно-розового оттенка – официант приносил его в алюминиевой кастрюльке и переливал содержимое половником в фарфоровую тарелку. На второе – настоящий английский бифштекс, “сыровато-розовый, сочный, с кровью”. На десерт – пломбир с персиками мельба в “затуманившейся от холода металлической чашечке”.[466] Это продолжалось до тех пор, пока “Гудок” не переехал во Дворец труда, где открылась собственная столовая.

Когда Эрлих, Булгаков, Катаев и Олеша начинали работать в “Гудке”, редакция размещалась на Новой Басманной, 13, затем перебралась в Большой Чернышевский переулок (там же была и типография). В июле 1923-го[467] редакция переехала ближе к Устьинскому мосту в огромное здание бывшего Воспитательного дома. Здание был построено еще при Екатерине Великой на ее собственные деньги, на деньги магната Прокофия Демидова и замечательного русского просветителя Ивана Бецкого. Дом сохранился в московском пожаре 1812-го, при Николае I переименован в Московский Николаевский сиротский институт. Большевики сиротский институт закрыли, а здание переименовали во Дворец труда.

На современный взгляд, “Гудок” – типичная советская газета своего времени. В обычном номере четыре страницы – полосы. Иногда, в праздничных выпусках, полос шесть и даже восемь. Две всегда заняты официозом и сообщениями из-за границы: “Дневник Всесоюзной партийной конференции”, “Дела польские”, “Лицемерие империалистов”, “Среди углекопов Англии около 300 000 безработных”, “Китайцы хотят быть у себя хозяевами”… Непременно карикатуры на Остина Чемберлена и других “империалистов”: советский человек должен жить интересами мирового рабочего движения и знать о международном положении. Разговоров о “международном положении” столько, что в 1927-м Ильф и Петров включат в текст “Двенадцати стульев” такой эпизод (в сущности, вставной фельетон):

“…Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. <…> Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. <…>

– Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову! – радостно возвестил Гаврилин. – Ну, говори, а то я совсем не то говорил, – добавил он шепотом.

Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всём, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: можно освободить город от заразного привозного рынка, построить крытые стеклянные корпуса, можно построить постоянный мост вместо временного, ежегодно сносимого ледоходом, можно, наконец, осуществить проект постройки огромной мясохладобойни. Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:

– Товарищи! Международное положение нашего государства…”[468]

Но до появления великого романа – еще несколько лет.

Булгаков, Олеша, Катаев пишут в основном для четвертой полосы “Гудка”, отведенной для материалов местных – московских и провинциальных. Здесь печатаются фельетоны и статьи, которые и сейчас интересно почитать. Здесь же размещаются объявления, расписание радиопрограмм (это первые годы общесоюзного радиовещания), театральные афиши, реклама новых песенников, самоучителей игры на гитаре и мандолине и даже брошюр о “половом вопросе”. Литературная жизнь также была сосредоточена на этой полосе. “Гудок” публиковал, например, главы из романов писателя-фантаста Александра Беляева “Голова профессора Доуэля” и “Властелин мира”.

Валентин Катаев писал для “Гудка” фельетоны в стихах и прозе. Иногда печатался под собственным именем, чаще – под псевдонимом Старик Собакин.[469] Сочинял Катаев-старший легко. “Он быстро написал стихотворный фельетон о козлике, которого вез начальник пути какой-то дороги в купе второго класса, подписался «Старик Собакин» и куда-то убежал”[470], – вспоминал Евгений Петров.

Булгаков начинал в “Гудке” не фельетонистом, но позже будет много писать для газеты, часто меняя псевдонимы. Иногда подписывался просто М. Б., или Мих. Б., или Михаил. Но придумывал и что-то оригинальное: Эмма Б, Олл-Райт и даже весьма рискованное – Г. П. Ухов. Сначала на это не обратили внимание. Но однажды в кабинет четвертой полосы ворвался “атлетически сложенный, лысый, бритый” человек, “фигурой и лицом” похожий на “старого матроса”. Это был заведующий редакцией Август Потоцкий. Польский аристократ по происхождению, но старый большевик, политкаторжанин. Он не оценил – или как раз правильно оценил – выходку Булгакова.

“– Ребята, вы сук-кины дети! – объявил он со своей обычной прямотой. – Ло́вите блох чёрт знает где, а что у вас под носом происходит, не видите.

– А что у нас происходит под носом, Август? – спросили мы.

– Посмотрите, как ваш друг Михаил Булгаков подписывает уже второй фельетон!

Посмотрели: «Г. П. Ухов». Ну и что ж тут такого?

– Нет, вы не глазом, вы вслух прочтите!

Прочитали вслух… Мамочки мои! «Гепеухов»!”[471]

Потоцкий ошибся: Булгаков подписал этим псевдонимом не два, а целых шесть фельетонов![472] Настоящая фига в кармане. В редакции “Гудка” один только Булгаков и был способен поиздеваться не над отдельными недостатками, а над самой системой большевистской власти. Булгакова не уволили, но свой новый фельетон он подписал уже Эмма Б.[473]

Писал Булгаков много и тоже очень быстро, но сама работа была ему в тягость.

25 июля 1923 года: “Роман из-за «Г[удка]», отнимающего лучшую часть дня, почти не подвигается”.[474]

27 августа 1923 года. “Гудок изводит, не дает писать”.[475]

28 декабря 1924 года. “…Сегодня встали поздно, и вместо того, чтобы ехать в проклятый «Гудок», изменил маршрут и, побрившись в парикмахерской на моей любимой Пречистенке, я поехал к моей постоянной зубной врачихе, Зинушке”.[476]

5 января 1925 года. “Сегодня в «Гудке» в первый раз с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией”.[477]

Если для Булгакова это была каторга, то Юрию Олеше работа в “Гудке” принесла неслыханный успех. Он сочинял под псевдонимом Зубило.

Объекты сатиры Олеши не наркомы и члены ЦК – за опасные шуточки быстро отправляли на Соловки. Такие шуточки Олеша позволял себе только в дружеской компании, когда рассказывал анекдоты Катаеву или Булгакову. Олеша писал о мелких начальниках-головотяпах, бюрократах, мошенниках, растратчиках, но зато каждого обязательно называл по имени и должности. Так, 18 января 1927 года “Гудок” печатает его фельетон “Ревизор Дон-Чесноков” – о ревизоре-бабнике, который устраивал на работу девушек в обмен на их благосклонность.

Сначала несколько строчек о реальных событиях.

“Нижеизложенное происходило 11 декабря 1926 г. в поезде № 43, следовавшем по Курской дороге, в районе станций Щербинка, Столбовая, Шарапова Охота. Герой – коммерческий ревизор 1-го отделения Московской-Курской ж.д. Н. Н. Чесноков”.

Ильф работал в “Гудке” с февраля 1923-го.

Катаев изложил историю поступления Ильфа в “Гудок” в своей манере – художественно и драматично.

“– А что он умеет? – спросил ответственный секретарь.

– Всё и ничего, – сказал я.

– Для железнодорожной газеты это маловато, – ответил ответственный секретарь, легендарный Август Потоцкий <…>. – Вы меня великодушно извините, – обратился он к другу, которого я привел к нему, – но как у вас насчет правописания? Умеете вы изложить свою мысль грамотно?

Лицо друга покрылось пятнами. Он был очень самолюбив. Но он сдержался и ответил, прищурившись:

– В принципе пишу без грамматических ошибок.

– Тогда мы берем вас правщиком, – сказал Август.

Быть правщиком значило приводить в годный для печати вид поступающие в редакцию малограмотные и страшно длинные письма рабочих-железнодорожников”.[488]

Но, по словам Арона Эрлиха, Ильфа сначала взяли вовсе не правщиком. Его взяли библиотекарем. Ильф “с первых же дней взялся за пересмотр книжного фонда и каталогизирование. <…> Некоторые книги возбуждали в нем особый интерес. Прислонившись к полкам, он надолго застывал, листая страницы”.[489]

Вообще-то писатели, работавшие в железнодорожной газете, собственно железными дорогами не интересовались. Материал для фельетонов они брали из редакционной почты, из сообщений рабкоров. Ильф, к удивлению других сотрудников, начал изучать специальную литературу, читать справочники – Илью Арнольдовича привлекал “новый интересный мир”. “Справочники, мемуары министров, старые иллюстрированные журналы времен англо-бурской войны или Севастопольской кампании – всё представлялось ему интересным, всюду он умел находить крупицы полезных сведений”[490], – вспоминал Арон Эрлих.

Любил наведываться Ильф на знаменитый в те годы книжный развал у Китайгородской стены, покупал комплекты дореволюционного журнала “Сатирикон”, книги Аркадия Аверченко и даже собрания лубочных картинок.[491] Не в этом ли собрании Ильф увидел известный лубок про Сима, Хама, Яфета, который потом включил в “Двенадцать стульев”? Одесситы Ильф и Петров вряд ли видели у себя на родине лубки, популярные в русской провинции.

В спальне отца Фёдора рядом с зеркалом висела “старинная народная картинка «Зерцало грешного», печатанная с медной доски и приятно раскрашенная рукой. <…> Лубок ясно показывал бренность всего земного. По верхнему его ряду шли четыре рисунка, подписанные славянской вязью, значительные и умиротворяющие душу: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет. Смерть всем владеет». Смерть была с косою и песочными часами с крыльями. Она была сделана как бы из протезов и ортопедических частей и стояла, широко расставив ноги, на пустой холмистой земле”.[492]

Однажды понадобился фельетон для литературно-художественного приложения, и Катаев снова помог Ильфу: “У меня есть автор. Ручаюсь!”. Через два дня принес фельетон: “Отличная вещь! Я говорил!”.

Фамилия “Ильф” сотрудников удивила. Он только недавно начал работать в редакции, да к тому же был неразговорчив, его не успели запомнить.

“– Кто это Ильф?

– Библиотекарь. Наш. Из Одессы, – не без гордости пояснил Валентин Катаев”.[493]

Не прошло и месяца, как Ильфа перевели из библиотекарей в литобработчики четвертой полосы и “вручили пачку писем, вкривь и вкось исписанных чернильным карандашом”[494]. Очевидно, это вторая половина марта 1923-го.[495]

Ильф не только исправлял грамматические ошибки и сокращал пространные письма рабкоров, “придавая письму незатейливую форму небольшой газетной статейки”.[496] “Каждая сделанная им заметка для «Четвертой полосы» была художественной миниатюрой.[497] Однако газетной знаменитостью, как Олеша, Ильф не стал. Он в большинстве случаев не подписывался. Публикация выходила под фамилией или псевдонимом рабкора. Коллеги – Арон Эрлих, Михаил Штих – удивлялись его скромности: “Ильфа еще мало знают. <…> только гудковцы угадывают за этими пестрыми подписями подлинного автора” “блестящих фельетонных миниатюр”.[498]

Жить стало заметно легче: “Литературная работа в газете «Гудок» дает мне столько денег, что их достаточно для хорошей жизни в лучшем из городов”, – писал он невесте 29 марта 1923 года.

“Хорошая жизнь” – понятие, конечно, весьма относительное. Ильф по-прежнему жил в комнате-пенале с примусом и матрацем, в квартире без кухни. Да и позже, когда Ильф и Олеша с молодыми женами переехали в новую, тоже коммунальную, квартиру в Сретенском переулке, барской не была. Маруся Тарасенко, которая превратилась в Марию Николаевну Ильф, рассказывала дочери, как с Ольгой Суок, женой еще не разбогатевшего Юрия Олеши, они “замазывали тушью кожу под дырками на чулках (тогда носили черные), но, когда чулки перекручивались, предательски обнажалась белая кожа”, а у будущих знаменитых писателей была “одна пара приличных брюк на двоих”. Ольга и Мария приняли эти выходные брюки за тряпку и натерли ими пол.[499] И как только худой и высокий Ильф и невысокий коренастый Олеша могли носить одну пару брюк…

Но бедность продолжалась недолго. В 1926–1927-м Олеша приходил на работу уже “в новом костюмчике с короткими брюками и остроносыми ботинками”.[500] На фотографиях второй половины двадцатых оба одеты вполне прилично, позднее – даже хорошо, дорого.

“Ильф – немногословный, со слегка угловатым, но привлекательным лицом. Большие губы делали его похожим на негра. Он был так же высок и тонок, как негры из племени мали – самого изящного черного племени Африки.

Но больше всего поражала меня чистота его глаз, их блеск и пристальность. Блеск усиливался от толстых, небольших стекол пенсне без оправы. Стёкла были очень яркие, как будто сделанные из хрусталя”[501], – писал об Ильфе времен работы в “Гудке” Константин Паустовский.

Летом 1925-го Ильф ездил в Среднюю Азию. Побывал в Ташкенте, в Самарканде. Тогда и начал записывать свои впечатления, отдельные мысли и наблюдения.

“Коровы тигровой масти”.

“Перовск встретил нас ночью, полной и черной, девочками в прошлогодних батистах и целой картой звездного неба”.

“Дервиш – оборванный, висят плетками длинные, черные, сверкающие волосы”.

“Молодые узбеки с несколько излишним усердием обходят закон пророка и хлещут пиво”.

“Москва и Самарканд. Сходство этих двух городов совершенно неожиданно. Самаркандцы (так же, как и москвичи) не знают города, в котором живут”.

“Как забыть Самарканд, твои черные вечера, твои пирамидальные тополя, немого нищего, целующего поданную медную монету”.[502]

Это было начало его знаменитых впоследствии “Записных книжек”. И начало будущих романов Ильфа и Петрова.

Евгений Петров пришел из армии осенью 1926-го. Вернуться в редакцию “Красного перца” он не мог – журнал закрылся.[503] С новой работой помог, как всегда, старший брат.

Из воспоминаний журналиста Арона Эрлиха:

“Однажды на улице я встретил Катаева с неизвестным мне молодым человеком.

– Познакомься, – сказал мне Катаев. – Женя, мой брат! Он только что вернулся из армии, отслужил свой срок, – объяснял «Старик Саббакин». – Как думаешь, устроим мы его правщиком в «Гудок»?.. Он уже кое-что напечатал, в «Красном перце» работал, в «Крокодиле»…

Очень молодой, высокий, черноволосый, со смуглым, красивым лицом, человек, по-штатски склонив чуть-чуть голову, но по-военному выпрямившись всем корпусом, выжидательно смотрел на меня.

– Еще один Катаев? Скажут, семейственность! <…>

– Ничего, я буду подписываться «Петров»”.[504]

Через несколько дней Евгений пришел во Дворец труда, поднялся на второй этаж, где размещалась редакция “Гудка”, вошел в кабинет четвертой полосы. Там за “длинными редакционными столами сидели самые веселые и едкие люди в тогдашней Москве – <…> Илья Ильф, Олеша, Булгаков и Гехт. Склонившись над столами, они что-то быстро писали на узких полосках газетной бумаги”.[505] Иван Овчинников, пожилой человек “с детским, старательным почерком”[506], руководил. На завтрак он почему-то всегда ел сырую репу или морковь. Евгений Петров запомнит эту деталь (“Овчинников со своей репкой”[507]) и подарит эту репку одному из героев “Золотого теленка”: “Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в сторону контокорректную книгу и приступил к завтраку. Он вынул из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед себя, съел ее”.[508]

В кабинете висела стенная газета “Сопли и вопли”, где сотрудники наклеивали ляпсусы из советских газет, образцы штампов и халтуры. Это не только позволялось, но и официально поощрялось – самокритика: “Игнат действительно плевал с ожесточением и лез с горя от своей малограмотности на печь”[509] и т. п.

Посетителей могли встретить ледяным молчанием или насмешкой. Даже редактор “Гудка” “без особой нужды не заходил в эту комнату”, потому что только “очень находчивый человек мог безнаказанно появляться в этом гнезде иронии и выдерживать перекрестный огонь из-за столов”[510], – вспоминал Константин Паустовский. “Попадавший в эту атмосферу человек сам начинал острить, но главным образом был мишенью для насмешек”[511], – писал Евгений Петров.

Насмешки не избежал даже Исаак Бабель, заходивший в редакцию “Гудка”.

“– Творятся неслыханные дела! <…> Из Одессы прибыл выдающийся писатель Пересыпи и беззаветный красный конник Исаак Ги де Бабель Мопассан!”

Бабель, протирая свои круглые очки, “осыпаемый градом острот, невозмутимо спрашивал:

– Ну что? Поговорим за веселое? Или как?”[512]

Вообще-то в комнате четвертой полосы работали тогда только четыре сотрудника: Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Штих и Борис Перелешин.[513] Катаев, Эрлих, Булгаков, Петров были закреплены за другими отделами. Евгений Петров числился в профсоюзном отделе[514], но печатался, как и Булгаков, и Катаев, именно на четвертой полосе “Гудка”. Поэтому их часто называют сотрудниками четвертой полосы.

Жизнь редакции “Гудка” в мемуарах Паустовского, Гехта, Штиха, Овчинникова, Эрлиха и даже в мемуарной прозе Катаева бесспорно идеализирована. Но как иначе? Молодость, относительно сытые и веселые времена нэпа – жизнь казалась прекрасной.

В сохранившихся дневниках картина совсем другая.

В дневнике 1923 года Булгаков называл свою жизнь “сумбурной”, “быстрой” и “кошмарной”. “К сожалению, я трачу много денег на выпивки, – записывает он 25 июля. – Сотрудники Г<удка> пьют много. Сегодня опять пиво”.[515] Катаев в “Алмазном венце” пишет о пиве и портвейне. Евгений Петров в набросках к воспоминаниям об Ильфе записал: “Как пили пиво”. “Как «Гудок» приветствовал первый день продажи водки”.[516] Он не развил этой темы, не рассказал, как же все-таки “приветствовали”, но само упоминание – примечательно.

Евгения Петрова, который со времен работы в угрозыске привык к дисциплине, удивляли либеральные порядки в редакции: “работать начинали только часа в два, и то после долгих понуканий”[517], – но вошел он в этот мир быстро и легко. Тем более здесь работал его друг, “чрезвычайно насмешливый 30-летний человек в пенсне с голыми маленькими и очень толстыми стеклами, толстым кривым, поднятым кверху носом, скошенным вбок подбородком и с румянцем на скулах”.[518] Евгений старался не уступать другу и стал усердным собирателем материалов для выставки ляпов “Сопли и вопли”.

“Он входил к нам в комнату с комически таинственными ухватками школьника, который несет в ладонях, сложенных лодочкой, редкостного жука, – вспоминал Михаил Штих. – И «жук» выдавался нам в замедленном, церемониальном порядке, чтобы хорошенько помучить ожиданием”.[519]

Казалось, после армии силы Петрова удвоились. Он нагонял упущенное время. За 1927 год Петров напишет в несколько раз больше, чем за три предыдущих года. Именно к 1927-му относятся слова Катаева о необыкновенной трудоспособности и плодовитости Петрова. За год он выпустил даже три маленьких сборника собственных рассказов: “Радости Мегаса” (1926), “Случай с обезьяной” (1927), “Без доклада” (1927).

Что Олеша-Зубило выпускал уже свои сборники, само собой разумеется, – Зубило был звездой. Но Петров-то пока что нет!..

1926 год. В десятом-двенадцатом номерах журнала “Красная новь”, одного из самых авторитетных литературных изданий того времени, Валентин Катаев напечатал новую повесть “Растратчики”. Для него это был настоящий прорыв. Катаев работал над ней полгода. Дольше (целых два года) он писал только рассказ “Отец”.

“Отца” главный редактор “Красной нови” Александр Воронский не принял. “Растратчиков” взял. И не ошибся. Такого успеха у Катаева еще не было. Авторитетные критики и литературные журналы откликнулись на публикацию в “Красной нови”. Повесть рецензировали “Звезда”, “На литературном посту”, “Новый мир”. Впервые Катаев пробился в ряд ведущих советских писателей.

“Повесть, на ряду (так! – С. Б.) с другими своими достоинствами, отличается большим богатством изобразительности (описание Москвы, Ленинграда) и – непринужденной чеканностью диалога. <…> …повесть – хорошая и нужная реакция общества против бескрылой бытовщины, до сих пор держащей в плену нашу, часто талантливую, молодежь”.[520]

Осип Мандельштам считал повесть Катаева даже недооцененной: “Проглядели русскую книгу”[521].

На самом деле – не проглядели.

На успех катаевской прозы обратили внимание издатели. В 1927-м “Растратчики” вышли отдельной книгой в ленинградском издательстве “Прибой”. В издательстве “Земля и фабрика” (1928) вышло двухтомное собрание сочинений Катаева – его первое собрание сочинений, – а писателю еще только исполнился 31 год. В 1928-м, на волне успехов Катаева, “Красная новь” наконец-то напечатает рассказ “Отец”. Успех не был столь шумным, но рассказ оценят позднее: в первом издании Литературной энциклопедии статья о Катаеве посвящена в основном этому рассказу, как бесспорно лучшему сочинению писателя. Прочитал “Отца” и Бунин, но не похвалил – он вообще не любил хвалить.

“Растратчиков” заметила и русская эмигрантская критика. Георгию Адамовичу повесть Катаева “показалась очень живой с первых страниц”. Последние главы “не только живы, а почти совсем прекрасны”, – восклицал он. И хотя критик не нашел в повести особой новизны, все-таки заметил, что автор “Растратчиков” “одаренный человек, щедрый сердцем и умный”[522].

Европейские издатели читали советских и русских (эмигрантских) критиков. Катаеву стали поступать предложения о переводах на английский, немецкий, французский, испанский, чешский, венгерский, польский. Книгу издали в “Париже, Нью-Йорке, Лондоне, Вене, Будапеште, Праге, Варшаве, Мадриде”.[523] Катаев не то что торжествовал – он как будто был даже сбит с толку громким успехом.

Из дневника писателя Всеволода Иванова: “Катаев задумчиво ходит по комнате, рассказывал, что получил из Англии за перевод «Растратчиков» десять фунтов, и затем добавил: «А как вы думаете, получу я Нобелевскую премию»?”[524]

Вот как начинаются “Растратчики”:

“В тот самый миг, как стрелки круглых часов над ротондой московского телеграфа показали без десяти минут десять, из буквы «А» вылез боком в высшей степени приличный немолодой гражданин в калошах, в драповом пальто с каракулевым воротником и каракулевой же шляпе пирожком, с каракулевой лентой и полями уточкой”.[525]

А вот еще.

“Черный город расползался вокруг гадюками блеска. Фосфорные капли с треском падали с трамвайных проводов”.[526] “Камень города был сух и звонок. По окаменелым отполированным лужам ползла пыль. Граждане с поднятыми воротниками спешили по делам. Трамвай проводил по проволоке сапфирным перстнем”.[527]

Перед нами проза великолепного стилиста. И вершиной успеха “Растратчиков” должна была стать постановка в Московском Художественном театре.

Вообще-то в среде молодых писателей-модернистов, где вращался Валентин Петрович, хорошим тоном считалось ругать и даже презирать Художественный театр, а хвалить – театр Мейерхольда. Но о моде (или предубеждении) Катаев забыл, получив от МХАТа лестное предложение сделать инсценировку собственной повести.

У театра же был свой интерес: Станиславского обвиняли в том, что он уходит от современной жизни, не замечает советской литературы. И вот почти одновременно МХАТ обращается к молодым современным писателям: Всеволоду Иванову (его “Бронепоезд 14–69” поставят с большим успехом), Леониду Леонову (его “Унтиловск” провалится) и Валентину Катаеву.

Начало было вдохновляющим. Пьесу читал актерам МХАТа Михаил Булгаков, читал “превосходно. Удивительно умел выделить мысль и найти для этого часто короткую, но самую нужную фразу. Дикция у него была безупречная”.[528]

Однако на сцене Художественного театра “Растратчики” провалились. Их сняли после восемнадцатого представления. И это на фоне фантастического успеха коллеги по редакции “Гудка”! С 1926-го во МХАТе шли “Дни Турбиных” Михаила Булгакова. Успех был небывалый, ни с чем не сравнимый. Ничего подобного не было даже на премьерах “Чайки”, “Вишневого сада”, “На дне”. На спектакле среди зрителей случались “истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь”.[529] По свидетельству Ивана Солоневича, когда актеры, одетые в царские мундиры с погонами, начинали петь “Боже, царя храни!” – старый гимн царской России, его подхватывал весь зал, зрители вставали, как при исполнении государственного гимна.[530]

Успех художественного произведения часто зависит от обстановки в стране, от литературной и театральной моды, от надежд и ожиданий читателей или зрителей. Москва двадцатых годов была еще переполнена “бывшими”, которые вынуждены были покориться большевикам, признать их власть, начать на них работать, служить им, петь “Интернационал” на торжественных собраниях. Вместе со всеми бранить “проклятый царизм”, называть старую Российскую империю “тюрьмой народов”, презирать и ненавидеть как врага всякого человека в погонах. А такие погоны мог носить брат, погибший на Гражданской войне, отец или сын, уехавший в Константинополь и обосновавшийся в Белграде или Париже. И вдруг в самом известном, любимом интеллигенцией и вообще “бывшими” театре страны ставят удивительную пьесу, люди в погонах – положительные герои, им можно сочувствовать, сопереживать… Такого не было с 1917 года! Враги перестали быть врагами. Даже царский гимн может звучать в стенах советского театра! И сколько всего еще находили зрители в булгаковской пьесе, в спектакле Художественного театра…

А что мог найти зритель в “Растратчиках”? Герои – обыкновенные совслужащие. Главный бухгалтер Филипп Степанович, немолодой уже человек, до революции работавший под началом старика Саббакина, главы фирмы “Саббакин и сын”. Кассир Ванечка Клюквин, человек молодой, но поднаторевший в своем деле. Оба люди скучные, совершенно обычные – Катаев будет оправдывать выбор героев именно их достоверностью.

Да и сама тема повести не оригинальна. Со страниц газет и сатирических журналов не сходили карикатуры. Вот растратчик запускает руку в заводскую кассу. Покупает дорогие костюмы, вазы, патефоны. Вот проедает и пропивает государственные деньги в ресторане в компании проституток. Вот играет и проигрывает в рулетку. Последняя картинка – здание ДОПРа (дома принудительных работ), тюрьма.

В общем, по такой схеме развивается и сюжет катаевских “Растратчиков”. У Филиппа Степановича, тем более у наивного и недалекого Ванечки и в мыслях нет украсть казенные деньги. Но в соседних трестах – сплошные кражи: “«Уралкварц», «Всё для радио», «Электромаш» и «Тросстрест» уже растратились на прошлой неделе, <…> а из «Промкуста» только-только кончили вывозить сегодня на рассвете. В семь часов последняя подвода отъехала. <…> …на извозчике осьмнадцать тыщ медной монетой с четвертого этажа на вокзал не увезешь”.[531]

Все уверены, что их контору ждет то же самое. Общественное мнение озвучивает курьер Никита. Как только он узнаёт, что Филипп Степанович с кассиром Ванечкой отправились в банк, чтобы получить двенадцать тысяч рублей, зарплату для сотрудников, Никита спешит их догнать. Не остановить, не усовестить – только успеть получить свое жалованье, да еще берет доверенность у знакомой уборщицы: пусть хотя бы они двое не останутся без денег.

Остальное – предрешено. Именно Никита выступает в роли змея-искусителя и подталкивает бухгалтера и кассира к растрате. Путь начинается в пивной, куда Филипп Степанович, Ванечка и Никита зашли, чтобы под расписку выдать Никите его заработок.

Первый шаг – скромный. В холодный, дождливый день уставшие и промокшие насквозь совслужащие заходят в пивную:

“– <…> дай ты нам, братец, парочку пивка, да раков камских по штучке, да воблы порцию нарежь отдельно, если хорошая, да печеных яиц почернее подбрось.

– Слушаю-с!

Официант, сразу оценив заказчика, почтительно удалился задом <…>.

Ванечка робко кашлянул, почти с ужасом восторга поглядел на Филиппа Степановича – и тут только в первый раз в жизни вдруг понял, что такое настоящий человек”.[532]

После разудалой ночи в Москве Филипп Степанович и Ванечка едут в Ленинград, прихватив с собой даму по имени Изабелла, немолодую и некрасивую. Другие “девушки” будут моложе, но не лучше. Да растратчики особенно и не интересуются спутницами. Им, перманентно пьяным, секс не нужен. Но большие деньги полагается тратить на девиц, полагается осыпать их червонцами. А женщин растратчики интересуют как источник наживы.

Впрочем, девушек можно понять. Герои неумны, некрасивы, Ванечка к тому же дурно одет и даже не мыт. “Княжна” Ирэн, которую Ванечка задарил червонцами, кричит на него: “Иван, грязное животное, сию минуту наденьте сапоги. У вас ноги пахнут, как у солдата! Мне дурно! <…> Ступайте сначала в баню!”[533]

Но им некогда ни в баню сходить, ни одеться прилично. Всё время отнимают пьянки. Вместо того чтобы купить приличные костюмы и пальто, они покупают за четыреста рублей “два комплекта свиной конституции”[534]. Проходимец товарищ Кашкадамов, “уполномоченный по распространению изданий Цекомпома”, легко и просто заставил растратчиков отдать ему деньги.

А вот от своих тупых и корыстных спутниц отделаться было непросто. Одной пришлось выдать “компенсацию” – шесть червонцев, от другой – бежать…

Вырвавшись из одних хищных лап, они попадают в другие, колесят по стране, бесцельно соря деньгами. Когда инженер в Харькове дает им хороший совет – поехать на Кавказ и отдохнуть по-настоящему, – оказывается, что деньги кончились. Не хватает даже на проезд до Москвы, где растратчиков ждут суд и тюрьма.

В январе того же 1926 года, когда Катаев писал свою повесть, Корней Чуковский пришел в суд – посмотреть процесс над казнокрадами, но более изощренными, чем герои Катаева. “Во всём этом деле меня поразило одно, – писал Чуковский. – Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора идут на самые жестокие судебные пытки. <…> Каждому здешнему гражданину мерещится – как предел наслаждения – Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке”.[535]

Что было делать с такими героями в Художественном театре? Величественные и мрачные декорации осенней Москвы не попали в инсценировку. “Сапфирный перстень” и “гадюки блеска” остались на страницах повести. А на сцену пришли два глупых, маленьких, совершенно безвольных человечка. Тщетно Станиславский пытался увидеть в “Растратчиках” отблеск “Мертвых душ”. Чичиков был не растратчиком, а приобретателем.

Впрочем, Катаев не стал горевать из-за провала своей пьесы. Он тут же написал новую – водевиль “Квадратура круга”. Получилась эффектная и сценичная вещь. В 1928-м “Квадратуру круга” поставит МХАТ, на этот раз – с успехом. Ее будут ставить и в СССР, и за границей. В 1934–1935-м “Квадратура круга” шла на Бродвее.

Из письма Ильи Ильфа жене 17 октября 1935 года: “Передайте Вале, что первый человек в цилиндре, которого я видел в Нью-Йорке, покупал билет на его пьесу. Перед началом представления пять американцев в фиолетовых косоворотках исполняют русские народные песни на маленьких гитарах и громадной балалайке. Потом подняли занавес. За синим окном идет снег. Если показать Россию без снега, то директора театра могут облить керосином и сжечь. Действующие лица играют все три акта, не снимая сапог. В углу комнаты стоит красный флаг. Публике пьеса нравится, смеются. Играют не гениально, но не плохо. Сборы средние”.[536]

В 1927-м Ильф и Петров настолько сдружились, что даже поехали вместе отдыхать на Кавказ. Их путь повторят Киса Воробьянинов, Остап Бендер и отчасти отец Фёдор. Пятигорск с его “полным” Провалом – “малахитовой лужей”, Военно-Грузинская дорога, Крестовый перевал, Тифлис, Батум, Зеленый Мыс. Мальчишки, бегущие за машиной с криком: “Давай! Давай деньги!”. До издания знаменитой книги оставалось совсем немного.

Замысел будущего романа появился у старшего Катаева. После “Растратчиков”, постановки в Художественном театре и первых заграничных переводов Валентин Петрович, и без того уверенный в себе, в своих силах, стал настоящим мэтром. Его привычка, даже потребность быть покровителем, купаться в любви и уважении окружающих просто бросались в глаза.

“…В державном своем кресле <…> мэтр, парнасец, патриарх, вездесущий затворник, академик <…> Валюн Великий, Катаич, Monsieur Kataev…” – напишет о нём Андрей Вознесенский в шестидесятые. Но и в двадцатые-тридцатые даже младший брат называл Валентина Петровича “профессиональным мэтром”. С любовью, но несколько ехидно.

Олеша писал своей матери Ольге Владиславовне в Гродно: “Катаев (ты помнишь его?) сделался уже известным писателем и драматургом, – и я собираюсь не отстать от него”.[537] Не пустые слова: через месяц выйдет седьмой номер журнала “Красная новь” с первой частью романа “Зависть”, – и его успех затмит славу “Растратчиков”.

Катаев в это время в Германии и в Италии с Исааком Бабелем и Леонидом Леоновым. Вернувшись из поездки, он тут же занялся новым проектом.

Дело было, очевидно, в начале августа 1927 года. В комнату четвертой полосы Валентин Петрович вошел с “Я хочу быть советским Дюма-отцом”.

Ехидный Ильф, сверкая “хрустальными” стеклами своего пенсне, спросил: “Почему же это, Валюн, вы вдруг захотели стать Дюма-пэром?”.[538] Ильф говорил “с тем свойственным ему выражением странного, вогнутого лица, когда трудно понять, серьезно ли он говорит или издевается”.[539]

Но Катаев-старший ничуть не смутился: “Потому, Илюша, что уже давно пора открыть мастерскую советского романа, – ответил Старик Собакин, – я буду Дюма-отцом, а вы будете моими неграми. Я буду давать темы, вы будете писать романы, а я потом буду править. Пройдусь раза два по вашим рукописям рукой мастера – и готово. Как Дюма-пэр”.

Предупредив, что будет держать своих “негров” в черном теле, Катаев тут же предложил Ильфу и Петрову тему для первого романа: “Представьте себе, в одном из стульев запрятаны деньги. Их надо найти. Чем не авантюрный роман? Есть еще темки… А? Соглашайтесь. Серьезно. Один роман пусть пишет Иля, а другой – Женя”.[540]

Катаев рассчитывал, что романов будет много, и друзья поставят их производство на поток. Расчет был на простую сюжетную коммерческую прозу – что-то вроде “Острова Эрендорф” и “Повелителя железа”.

Сюжетный прием тоже был не оригинален: в рассказе популярнейшего тогда Конан Дойла “Шесть Наполеонов” драгоценная жемчужина спрятана в одном из шести гипсовых бюстов Наполеона. Арон и Анна Бонзики, герои рассказа Льва Лунца “Через границу”, бегут из Советской России, спрятав бриллианты в платяную щетку. Потом они с этой щеткой возвращаются на родину.[541]

А в феврале 1927 года в родном “Гудке” появилась заметка[542] А. Троля “Клад в кресле”. Таким псевдонимом подписывался Георгий Шенгели. Это был репортаж из зала Московского губернского суда.

Некто Жандаров был арестован. Семья распродала всю мебель. А на свидании он рассказал жене, что в одном из проданных кресел были спрятаны деньги – 2000 рублей.

“В Москву немедленно была командирована семнадцатилетняя дочка с наказом разыскать мебель и добыть клад.

Однако найти проданные кресла было нелегко: первый покупщик успел их перепродать, второй покупщик – тоже, и проследить до конца целый ряд перепродаж было невозможно”.[543]

Но девушке в поисках помог инспектор Можаровский. Кресло было найдено. В обивке оказалась зашита толстая пачка керенок – банкнот, которые в 1917-м выпускало Временное правительство. К 1927 году они несколько лет как вышли из обращения, а обесценились – еще в годы Гражданской войны.

Когда заведующий четвертой полосой Овчинников читал вслух заметку А. Троля, кто-то из сотрудников воскликнул: “Какой сюжет для романа!”[544] Мог ли этим сотрудником быть Катаев? Доказательств нет, но, как замечает Антон Маринин, идея носилась в воздухе редакции газеты “Гудок”.[545]

20 февраля на четвертой полосе появилась новая заметка того же А. Троля под названием “Бриллианты в печи”. Сам Шенгели историями, которые дарила жизнь, не заинтересовался. А вот Катаев счел сюжет о деньгах в стуле перспективным. Но и представить себе не мог, насколько перспективным.

“Ну что, будем писать?” – спросил Петров.

Ильф ответил: “Что ж, можно попробовать”.

Петров предложил сначала набросать планы обоих романов. Ильф, подумав, отыскал судьбоносное решение, золотую для них идею:

“– А может быть, будем писать вместе?

– Как это?

– Ну, просто вместе будем писать один роман. Мне понравилось про эти стулья. Молодец Собакин.

– Как же вместе? По главам, что ли?

– Да нет, – сказал Ильф, – каждую строчку вместе, понимаете? Один будет писать, другой в это время сидеть рядом. В общем, сочинять вместе”.[546]

У Ильфа и Петрова много рассказов и фельетонов, написанных порознь. Иногда они удачны, как, скажем, рассказ Петрова “Дядя Силантий Арнольдович”. Но большинство ранних рассказов и фельетонов Петрова забылись совершенно, будто и не было их никогда. Одни навеки остались на страницах старых газет и юмористических журналов 1920-х, другие переиздавались в собраниях сочинений Ильфа и Петрова.

Когда умрет Ильф, возникнет миф, будто главным в их творческом союзе был именно он. Но почитайте Ильфа, когда он писал до Петрова и без Петрова. У него прекрасное чувство слова, он остроумен, внимателен к деталям, не расстается с блокнотом. Его записи станут со временем особым жанром. Петров добьется их публикации уже в 1939-м, с тех пор они будут часто переиздаваться. По популярности “Записные книжки” Ильфа уступают только дилогии об Остапе Бендере и “Одноэтажной Америке”. Ильф стал мастером литературного пейзажа. Читатели “Золотого теленка” сразу узна́ют знакомую руку, если откроют фельетон Ильфа “Москва от зари до зари”: “Солнце ломится во все окна, а город, кажется, и не думает просыпаться. С ведром мучного клейстера, кистью и рулоном афиш под мышкой медленно идет расклейщик, ночные сторожа распахивают свои сторожевые тулупы и обмениваются несложными новостями, пешеходы, точно стесняясь, что их так мало, пропадают в переулках…”[547]

Но Ильфу будто не хватает дыхания, когда он пишет большой текст. В рассказах вроде “Повелителя евреев” его перо теряет остроту.

В их творческом союзе двигателем и организатором был Евгений Петров. Когда Ильфу не хотелось работать, Петров “сокрушенно повторял: “Иля, Иля, пошли трудиться, пошли трудиться!”.[548] В конце тридцатых сам Петров, вспоминая друга, писал: “Ильф увиливал от работы. Я страдал, как Отелло. И иногда ловил его. <…> Один раз я даже сел и написал несколько мрачных страниц о том, как трудно работать вдвоем”.[549]

Петров буквально усаживал друга за рабочий стол, Ильф до последнего сопротивлялся: “Еще минуточку <…>. Может быть, еще один аэроплан пролетит. Обратите внимание, эта дура начала петь свои упражнения с утра. <…> Я не могу плодотворно трудиться, если в доме напротив поет начинающее колоратурное сопрано. Женя, Женя, смотрите, мальчики играют в волейбол”.[550]

В начале тридцатых, когда Ильф и Петров уже были знаменитыми писателями, они пригласили к сотрудничеству популярнейшего актера Игоря Ильинского. Работали над сценарием комедийного фильма. “С Евгением Петровичем и началась деловая беседа, касавшаяся организационной стороны нашего дела”. Ильф был довольно сдержан, а “Петров захватил творческую инициативу, первенствовал в выдумке, смелее фантазировал, предлагал всё новые и новые варианты. Ильф не проявлял такой активности”[551], – вспоминал Ильинский. Зато Ильф “направлял неуемную фантазию Петрова в нужное русло, отсекая всё второстепенное и менее важное, а та необыкновенная тонкость, которую он привносил в их работу, и те мелочи, которые добавлял от себя, озаряли и обогащали необычайным светом задуманную сцену”.[552] А Петров вспоминал, как Ильф умел найти и убрать ненужное, лишнее, избавить текст от многословия: “Женя, Вы слишком уважаете то, что Вы написали. Вычеркните. Не бойтесь. Уверяю Вас, от этого ничего страшного не произойдет. Вычеркните”.[553]

Через несколько лет, когда Ильфа и Петрова всё чаще будут спрашивать о совместной работе, Илья Арнольдович запишет в блокноте: “Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно”.[554]

Но осенью 1927-го Ильф и Петров не были уверены в своих силах. Набросав план, они принесли его “мэтру”.

“Дюма-отец план одобрил, сказал, что уезжает на юг, и потребовал, чтобы к его возвращению, через месяц, была готова первая часть.

– А уже тогда я пройдусь рукой мастера, – пообещал он.

Мы заныли.

– Валюн, пройдитесь рукой мастера сейчас, – сказал Ильф, – вот по этому плану.

– Нечего, нечего, вы негры и должны трудиться.

И он уехал”.[555]

Катаев уехал на Зеленый Мыс, курорт неподалеку от Батуми. Ильф и Петров (“друг” и “брат”) присылали ему “отчаянные телеграммы, прося указаний по разным вопросам, возникающим во время сочинения романа”. Он отвечал: “Думайте сами”, а затем “и совсем перестал отвечать, погруженный в райскую жизнь в субтропиках, среди бамбуков, бананов, мандаринов, висящих на деревьях как маленькие зелено-желтые фонарики…”[556] Он тоже работал – писал “Квадратуру круга” для МХАТа и время от времени совершал набеги “на Батум с бамбуковыми галереями его гостиниц, с бархатной мебелью духанов, где подавалось ни с чем не сравнимое кипиани в толстых бутылках с красно-золотыми этикетками”.[557] Кипиани – это хванчкара, полусладкое вино, которое еще до революции вырабатывал винный заводик князей Кипиани.

Валентин пил кипиани в субтропических райских садах, а брат и друг писали роман в холодной дождливой Москве. После рабочего дня ужинали в столовой Дворца труда и возвращались на рабочее место. В громадном здании кроме Ильфа и Петрова оставались только ночные сторожа. “Под потолком горела слабая лампочка. Розовая настольная бумага, покрывавшая соседние столы, была заляпана кляксами и сплошь изрисована отчаянными остряками четвертой полосы. На стене висели грозные «Сопли и вопли»”.[558] Сочиняли вместе, а писал Петров. У него с гимназических времен был хороший почерк.

Первую фразу романа сочинил Ильф. Он предложил начать роман “старомодно и просто”: “В уездном городе N”.

Соавторы работали не покладая рук. “Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы”, иногда переходил в профсоюзный отдел. От усталости Петров засыпал с пером в руке: “Просыпался от ужаса – передо мной были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверное, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке»”.[559] Домой возвращались далеко за полночь. За первый месяц работы написали более шести или даже семь авторских листов. Для месяца работы – это огромный объем, ведь писатели еще и днем должны были работать, в творческий отпуск их никто не отправлял. “Неужели наступит момент, когда рукопись будет окончена и мы будем везти ее на санках. Будет идти снег. Какое замечательное, наверное, ощущение – работа закончена, больше ничего не надо делать”[560], – писал Евгений Петров двенадцать лет спустя, уже на вершине славы, на новом подъеме своей карьеры, о давних своих мыслях и мечтах. А тогда, в 1927-м, Ильф и Петров совсем не были уверены, получается ли роман. Но отступать было некуда, и вот почему.

Перед отъездом на юг Катаев успел заключить договор с журналом “30 дней” и, возможно, издательством “Земля и фабрика”.[561] Так что крестным отцом нового романа стал Владимир Нарбут, еще успешно руководивший своим издательским “концерном”. Соавторы должны были спешить, потому что публикация первых глав намечалась на начало будущего 1928 года. Договор не сохранился, но его существование не вызывает сомнений. По словам Катаева, он, вернувшись из Батуми, пообещал заехать в издательство и переписать “договор с нас троих на вас двоих”.[562]

Из воспоминаний Евгения Петрова:

“– Вы знаете, мне понравилось, что вы написали. По-моему, вы совершенно сложившиеся авторы.

– А как же рука мастера? – спросил Ильф.

– Не прибедняйтесь, Илюша. Обойдетесь и без Дюма-пэра. Продолжайте писать сами. Я думаю, книга будет иметь успех.

Мы продолжали писать”.[563]

Рассказ Петрова короткий и скромный. Его старший брат полвека спустя будет намного красноречивей.

“Едва я появился в холодной, дождливой Москве, как передо мною предстали мои соавторы. С достоинством, несколько даже суховато они сообщили мне, что уже написали более шести печатных листов.

Один из них вынул из папки аккуратную рукопись, а другой стал читать ее вслух. <…>

Я получил громадное удовольствие и сказал им приблизительно следующее:

– Вот что, братцы. Отныне вы оба – единственный автор будущего романа. Я устраняюсь. <…>

– Позвольте, Дюма-пэр, мы очень надеялись, что вы пройдетесь по нашей жалкой прозе рукой мастера, – сказал мой друг (Илья Ильф. – С. Б.) <…>.

– Я больше не считаю себя вашим мэтром. Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог”.[564]

Поступок честный и красивый. И это тот самый Катаев, чью фамилию Борис Чичибабин будет рифмовать с “Негодяев”. “Репутация писателя талантливого, но демонстративно аморального и беспринципного преследовала К[атаева] с первых шагов в литературе”[565], – пишет критик и литературовед, главный редактор журнала “Знамя” Сергей Чупринин. А Катаев мог бы сказать о себе словами героя Бомарше: “Я лучше, чем моя репутация”.

И всё же он поставил соавторам два условия. Первое: на деньги от первого же гонорара купить ему золотой портсигар, в то время – одно из свидетельств высокого статуса мужчины, как сейчас – дорогие часы.

Это условие Ильф и Петров, не привыкшие к большим деньгам, исполнили не сразу. А когда купили-таки, портсигар оказался небольшим, женским. “Жмоты”, – заметил Катаев полвека спустя.

Второе условие они выполнили сразу.

“…Вы обязуетесь посвятить роман мне, и вышеупомянутое посвящение должно печататься решительно во всех изданиях как на русском, так и на иностранных языках, сколько бы их ни было”[566], – заявил он Ильфу и Петрову.

История, очевидно, подлинная. Все издания “Двенадцати стульев” посвящаются Валентину Петровичу Катаеву. “Я не без тайного тщеславия прочел это посвящение”[567], – признался он.

“– Знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?

Соавторы скромно потупили глаза, однако мне не поверили. Они еще тогда не подозревали, что я обладаю пророческим даром”.[568]

Легко быть пророком пятьдесят лет спустя. “Двенадцать стульев” к этому времени прочитают миллионы, целые поколения будут разговаривать цитатами из бессмертного романа. Но ведь Катаев сразу потребовал, чтобы роман посвятили ему. Значит, и в самом деле предвидел невероятный, фантастический успех книги.

Публикация “Двенадцати стульев” растянулась на семь месяцев. Журнал “30 дней” отличался от литературных толстяков. Он был иллюстрированным и не очень толстым, меньше ста страниц. Летом “Земля и фабрика” выпустила и первое книжное издание “Двенадцати стульев”. Тираж – маленький, всего семь тысяч. Читателям роман – понравился, уже через год его переиздадут.

Первая рецензия вышла в родном “Гудке” 14 августа 1928 года. В сентябре рецензии появились в газете “Вечерняя Москва” и журнале “Книга и профсоюзы”. Затем наступило молчание. Молчали “Красная новь” и “Новый мир”. Проспали роман критики “На литературном посту”. Только 17 июня 1929 года “Литературная газета” напечатала маленькую (3000 знаков) заметку библиофила и эрудита Анатолия Тарасенкова “Книга, о которой не пишут”.[569]

Вспомним: о “Растратчиках” писали очень много. Когда в 1927 году журнал “Красная новь” в 7-м и 8-м номерах напечатал “Зависть”, за Олешей закрепится репутация гения. Олеша стал любимцем литературных снобов. Его имя на долгие годы станет чем-то вроде пароля, по которому определяли своих (людей с “хорошим” вкусом).

Ильфа и Петрова гениями не считали. Их дебютный роман просто охотно раскупали, не жалея 2 рублей 50 копеек (столько стоило первое издание в книжных магазинах). А критики никак не могли понять: на какую же полку поставить эту книгу? С Олешей всё ясно: “серьезная” или, как сказали бы сейчас, “высокая”, “большая” литература. А “Двенадцать стульев” – увлекательный плутовской роман, слишком несерьезный, чтобы поставить его в ряд даже с “Растратчиками”, не говоря о уж “Зависти”, о “Городах и годах” Константина Федина (1924 год), о шолоховском “Тихом Доне” (публикация его первой книги началась в том же 1928 году в журнале “Октябрь” и “Роман-газете”). “Двенадцать стульев” казались слишком “легким”, едва ли не бульварным чтением рядом с этими тяжеловесами. Но вопреки предубеждениям критиков слава Ильфа и Петрова будет расти с каждым новым переизданием. Роман переведут на иностранные языки и экранизируют (впервые в 1933 году – в Польше). А предисловие к американскому изданию Ильфа и Петрова напишет сам Анатолий Луначарский:

“«Двенадцать стульев» имеют европейский успех. Роман этот переведен почти на все европейские языки. В некоторых случаях, например, в той же Германии, он произвел впечатление настоящего события на рынке смеха.

Что и говорить, роман действительно заставляет хохотать.

Со мной был такой случай: я ехал из Москвы в Ленинград. В вагоне я приметил сравнительно пожилую женщину, которая, стесняясь окружающих, заливалась хохотом, всячески стараясь удержаться. Книжка, которую она читала, была сложена таким образом, что название нельзя было увидеть.

Сидящий против нее молодой человек, который всё время улыбался, зараженный ее весельем, сказал: «Бьюсь об заклад, что вы читаете “Двенадцать стульев”».

Молодой человек, конечно, угадал”.[570]

Успеху “Двенадцати стульев” помогли и увлекательный сюжет, который критикам казался слишком “простым”, и стиль, не перенасыщенный метафорами, как у Катаева-старшего и особенно у Олеши, но богатый и яркий. Ильф и Петров с самого начала хотели написать роман не только о поиске бриллиантов. Они хотели “показать жизнь”, и это им вполне удалось. По “Двенадцати стульям” можно изучать быт и нравы Советской России эпохи нэпа лучше, чем по монографиям профессиональных историков. Но ключом к успеху был, вне всякого сомнения, выбор героя.

“Ваш Остап Бендер меня доконал”, – признался Ильфу и Петрову Валентин Катаев. Еще бы! Молодые писатели придумали героя, который станет частью жизни миллионов людей, как Евгений Онегин, Татьяна Ларина, Печорин, Обломов, Базаров, Раскольников, Пьер Безухов или Андрей Болконский. А в XX веке появилось не так уж много оригинальных литературных типов. Остап Бендер – одна из редких удач. Герой создан не по принципу узнаваемости, а по принципу неожиданности характера. Циник с душой поэта, бескорыстный мошенник. Ильф и Петров сразу же вошли в первый ряд русских классиков. Критики не могли, точнее, не смели признаться себе в этом.

“Остап Бендер был задуман нами как второстепенная фигура, почти что эпизодическое лицо, – вспоминал Евгений Петров. – Для него у нас была приготовлена фраза, которую мы слышали от одного нашего знакомого бильярдиста: «Ключ от квартиры, где деньги лежат». Но Бендер стал постепенно выпирать из приготовленных для него рамок. Скоро мы уже не могли с ним сладить. К концу романа мы общались с ним как с живым человеком и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал в каждую главу”.[571]

О прототипе Остапа Ильф и Петров никогда не говорили, хотя признавались, что взяли для Остапа ту или иную фразу или черту у кого-нибудь из своих знакомых. Его речь и его образ как бы соткались из духа четвертой полосы “Гудка”: “Создавая Остапа Бендера, авторы вначале располагали совсем ничтожными данными: только речевой окраской как ключом к образу да единственной в жизни подслушанной фразой. Но из соединения этих крайне ограниченных средств с творческой фантазией <…> удалось создать полнокровный образ «великого комбинатора» <…>. Остап Бендер, целиком выдуманный, ничуть не уступает в своей сатирической выразительности Эллочке-людоедке или поэту-халтурщику Трубецкому, списанным с живой натуры”.[572]

Всё это было забыто, когда Валентин Катаев рассказал в “Алмазном венце” историю Остапа Шора.

Остап Шор – старший брат поэта-футуриста Анатолия Фиолетова (Натана Шора). “Он был блестящим оперативным работником. Бандиты поклялись его убить”, – писал Валентин Катаев. Но они ошиблись – застрелили Фиолетова, “который только что женился и как раз в это время покупал в мебельном магазине двуспальный полосатый матрац”.[573] Тогда Остап Шор пришел к бандитам, положил на стол свой служебный маузер и прямо спросил:

“– Кто из вас, подлецов, убил моего брата? <…>

– Я его пришил по ошибке вместо вас, я здесь новый, и меня спутала фамилия, – ответил один из бандитов.

Легенда гласит, что Остап, никогда в жизни не проливший ни одной слезы, вынул из наружного бокового кармана декоративный платочек и вытер глаза.

– Лучше бы ты, подонок, прострелил мне печень. Ты знаешь, кого ты убил?”

Бандиты раскаялись в своем преступлении и всю ночь вместе с Остапом “при свете огарков” пили чистый ректификат <…>, читали стихи убитого поэта <…>, плакали”.[574]

Эта красивая, мрачная и очень литературная история произвела на всех сильное впечатление. И простые читатели, и одесские краеведы, и московские филологи, ничуть не усомнившись, приняли ее на веру. Не обратили внимания даже на оставленную для внимательных читателей подсказку “легенда гласит”. К легенде отнеслись как к документу. “Остап Шор – прототип Остапа Бендера”. Уже сорок лет это говорят и пишут с той же уверенностью, с какой произносят: “Волга впадает в Каспийское море”.

Между тем в 1927-м, когда Ильф и Петров придумали своего Остапа Бендера, достоверных свидетельств о Шоре не найти. Нет сведений о его знакомстве с Ильфом и Петровым. Бесчисленные рассказы о приключениях Остапа (или Осипа, как его звали на самом деле) Шора появились много лет спустя – после публикации Катаева. Ильф и Петров ни разу не упомянули его имени. В редакции “Гудка” Шора не встречали ни Эрлих, ни Овчинников, ни Булгаков, ни Паустовский. Хотя, казалось бы, такой яркий человек не мог не привлечь внимания. Мы не найдем его ни на одной из одесских или московских фотографий рядом с Ильфом и Петровым. Анатолий Фиолетов часто фотографировался в компании друзей-поэтов, его брат – никогда. Сохранилась всего одна фотография молодого Шора, где он сидит вполоборота, на голове – кепка. А вот рядом с Олешей, Ильфом, Петровым, Багрицким или Шенгели его не найти. Все есть, Шора – нет.

Зинаида Шишова, жена Анатолия Фиолетова, прожила долгую жизнь и успела оставить мемуары. Ее не станет незадолго до публикации “Алмазного венца”. Так вот, она ни разу не вспомнила Шора, родного брата своего первого мужа. Если Шор был прототипом Бендера, разве забыла бы она о знакомстве с таким человеком?!

В семидесятые годы одесские краеведы Евгений Голубовский и Александр Розенбойм нашли Шора в Москве, встретились с ним на Тверском бульваре. Тогда это был высокий, очень худой человек, напоминавший дядю Сэма с политических карикатур. Расспрашивали о брате. “Я был младше Анатолия и плохо помню его окружение, – сказал Осип Беньяминович. – Часто к нам домой приходил Эдуард Багрицкий. Он дружил с Анатолием. Издавался какой-то гимназический журнал. Возможно, оба принимали в нем участие. Но точно не помню”.[575]

Получается, Шор говорил о временах еще до “Зеленой лампы”, тем более – до “Коллектива поэтов”. Жизнь одесской богемы Шор не знал, на собраниях поэтов не бывал. Поэтому и нет его на фотографиях рядом с братом и друзьями брата. Если это так, то с Ильей Ильфом Шор вообще не встречался. А с Евгением Катаевым мог встретиться лишь случайно, увидев его вместе с братом. И только с вездесущим Валентином Катаевым Шор в самом деле был знаком.

Как ни странно, почти полное отсутствие аутентичных и достоверных сведений о молодости Осипа Шора помогло успеху истории Катаева. В “Маленьком принце” Экзюпери мальчик просит летчика нарисовать барашка. Тот рисует, но ни один барашек не нравится мальчику-принцу: в каждом чего-то не хватает. И тогда раздосадованный летчик рисует ящик. В нем-де и сидит барашек. И этот невидимый барашек принцу понравился: ведь ему можно приписать все свойства, все характеристики, на какие только способно воображение.

Не таким ли “ящиком с барашком” и стал Осип Шор? Через точку можно провести сколько угодно прямых. На чистом листе бумаги легко написать любой текст. Вот и пишут, сочиняя всё более и более “бендеровские” истории, под которыми нет документальной основы. Почти все они создаются по одной схеме: берется фрагмент из “Двенадцати стульев” или “Золотого теленка” и приписывается Шору.

Возьмем наугад несколько историй, попавших в русскую Википедию и “Еврейский обозреватель”.

“Большой мечтой Осипа было уехать в Бразилию или Аргентину”.[576]

Источник понятен – “Золотой теленок”. Но это – мечта Остапа Бендера. Мечтал ли об этом Осип Шор – мы не знаем, воспоминаний он не оставил. Ни Наталья Камышникова-Первухина, внучатая племянница Шора, ни его сводная сестра Эльза Раппопорт об этой мечте Шора не упоминают. А из всех источников о жизни Шора, если не считать немногих документов (метрика, документы из гимназии и питерской Техноложки – Технологического института), это – самые достоверные: обе женщины знали Шора лично.

Множество мифов связано со вполне реальным событием – возвращением Шора из Петрограда в Одессу в 1917–1918 годах: “Дорога домой через охваченную огнем страну заняла 10 месяцев. <…> Чтобы заработать на пропитание, он выдавал себя за гроссмейстера и давал сеансы одновременной игры, хотя толком и не знал шахмат”.[577]

Культ шахмат в Советской России появится только после революции и Гражданской войны, как раз в двадцатые годы XX века. В ноябре-декабре 1925-го в Москве состоялся первый Московский международный шахматный турнир. Его выиграл советский шахматист Ефим Боголюбов, второе место занял экс-чемпион мира Эммануил Ласкер, тот самый, якобы обкуривавший “гроссмейстера О. Бендера” дешевыми сигарами. Действующий чемпион мира Хосе Рауль Капабланка занял только третье место.

В октябре 1927 года в Москве состоялся Всероссийский шахматно-шашечный съезд. Работа над романом “Двенадцать стульев” была в разгаре – не удивительно, что Ильф и Петров включили в книгу бессмертную главу “Междупланетный шахматный конгресс”. А вот в 1918-м в голодной, разоряемой войной стране шахматы были мало кому интересны. Люди меняли мыло на муку, ситец – на сало, боялись продразверсток, мерзли, недоедали… Какие уж тут шахматы!

“В роли пожарного инспектора обирал учреждения, попадавшиеся ему по пути”.[578]

Пожарного инспектора боялись – в тихом и благополучном 1927-м. В годы Гражданской войны он бы не напугал даже трусливого Альхена. В 1918-м надо было выдавать себя не за пожарного, а за следователя ВЧК.

“Устроился художником на пароход, курсировавший с агитационными рейсами по Волге”.[579] В 1918 году по Волге курсировали канонерские лодки и плавучие батареи.

Агитационные пароходы появятся только в 1919 году, а Осип Шор вернулся в Одессу не позднее осени 1918-го. Но если б он вдруг и задержался в пути и попробовал пробраться на такой пароход, ничего бы у него не вышло: “Агитационные поезда и пароходы, созданные во время Гражданской войны по инициативе военного отдела издательства ВЦИК, были строго режимными объектами первостепенной важности. Так, во главе агитационного поезда «Октябрьская революция» стоял Михаил Калинин, а агитационный пароход «Красная звезда» возглавлял Вячеслав Молотов, причем его заместителем была Надежда Крупская. И «вписаться» туда мазиле-самозванцу было бы попросту невозможно – художники отбирались заранее и придирчиво”[580], – пишет Константин Кудряшов, один из немногих скептиков, усомнившихся в легенде о Шоре.

Словом, чтобы верить в россказни о Шоре, нужно вообще забыть о Гражданской войне и не иметь элементарных, доступных школьнику представлений об отечественной истории начала XX века. 1918-й и 1927 год – две разные эпохи.

Сочинители легенд об Остапе Шоре почему-то упорно приписывают ему дружбу с Юрием Олешей. Даже Наталья Камышникова-Первухина поверила, что Остап с ним “всю жизнь дружил”.[581] Они-де уже в детстве были друзьями, а в годы Великой Отечественной Шор даже поселился в квартире Олеши.[582] Авторы “Еврейского обозревателя” добавляют, будто Шор встретил начало войны “за колючей проволокой. И сбежать сумел только по дороге на фронт, куда попросился добровольцем”. На фронт не попал, но “с помощью Юрия Олеши смог добиться амнистии и перейти на легальное положение”.[583]

Олеша много писал о своем детстве, охотно рассказывал о людях, которые его окружали в Одессе и в Москве, – но имя Шора не встречается ни в одной из публикаций его дневников и набросков. Я изучал фонд Олеши в Российском государственном архиве литературы и искусства, однако и там упоминаний Шора не встретил. Так что сильно сомневаюсь в их дружбе и даже в знакомстве. Легализовать же беглого зэка в Москве вряд ли сумел бы и могущественный Фадеев. Пустить Шора к себе, в московскую квартиру, Олеша при всём желании не мог: Юрий Карлович почти всю войну провел в Ашхабаде. За квартиру в проезде Художественного театра не платил, никто там не жил, поэтому московские власти ее у писателя конфисковали.

Рано или поздно, думаю, на просторах интернета появится история о любви “прототипа Остапа Бендера” к музыке. Может быть, со временем прочитаем, как Осип Беньяминович Шор помогал Леониду Осиповичу Утёсову создавать советский джаз… Не удивлюсь.

Между тем Осип, или Остап, Беньяминович Шор – вполне реальное лицо. Только был он вовсе не старшим, а младшим братом Анатолия Фиолетова. Родился в 1899 году (Фиолетов – в 1894-м), но не в Одессе, а в Никополе, уездном городе Екатеринославской губернии. Отец, Беньямин Хаимович Шор, умер, когда братья были еще детьми. Мать вышла замуж за купца по фамилии Раппопорт и вместе с ним уехала в Петербург. Братьев воспитывал дедушка-одессит Герц-Мойше Бергер. Братья учились в частной гимназии, потом Натан-Анатолий стал студентом Новороссийского университета, а Осип-Остап отправился в Петроград и поступил в престижный Технологический институт.[584]

После революции из голодного и холодного Петрограда Осип вернулся в Одессу, где брат его и стихи писал, и служил в уголовном розыске. И убит был Натан-Анатолий вовсе не по ошибке.

Из газеты “Одесские новости” от 15 (28) ноября 1918 года: “Жертвами злоумышленников сделались вчера инспектор уголовно-розыскного отделения студент Анатолий Шор, 22 л., и агент того же отделения Войцеховский. Днем по делам службы Шор и Войцеховский находились около Толкучего рынка и вошли в одеяльную мастерскую Миркина в д. № 100, по Б[ольшой]. Арнаутской ул., как передают, поговорить по телефону. Вслед за ними в мастерскую вошли три неизвестных субъекта. Один из них быстро приблизился к Шору и стал с ним о чем-то говорить. Шор опустил руку в карман, очевидно, желая достать револьвер. В это мгновение субъекты стали стрелять в Шора и убили его. Агент Войцеховский бросился бежать из мастерской в комнату, но пули негодяев настигли и его. Войцеховский был также убит. Грабители выбежали из мастерской. Стоявший невдалеке вартовой открыл по ним стрельбу, но они скрылись”.

Словом, всё было не так, как описывал Катаев. Валентин Петрович взял только один подлинный факт – гибель Фиолетова, всё остальное – художественный вымысел.

Сергей Бондарин считал, что прототипом Бендера был Митя Ширмахер, исключительно предприимчивый молодой человек. Именно он захватил оставленную кем-то из “буржуев” квартиру на улице Петра Великого и сделал из нее литературный салон “Коллектива поэтов”. Но упоминает Бондарин и Шора: Бендер “заимствовал кое-какие черты от этого Мити, а кое-что от другого человека – по имени Остап”.[585] О Мите Бондарин рассказывал больше, об Остапе – совсем мало.

Камышникова-Первухина подробно и достоверно пишет о послевоенной жизни Шора, но, касаясь событий 1918 года, просто пересказывает Катаева. А других источников, которые помогли бы узнать о “приключениях” молодого Шора, у нас нет. Мы даже точно не знаем, когда и при каких обстоятельствах Остап Шор переехал в Москву. Еще в 1924-м молодая жена Катаева Анна Коваленко встретила его на одесском пляже.[586]

У Катаева была великолепная память. Он любил детальные, по-бунински точные описания. А вот Шора почему-то описал весьма приблизительно, пользуясь широкими мазками и клише: “…атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер”[587], “ироничный, громадный, широкоплечий”, он иногда отпускал “с места юмористические замечания на том новороссийско-черноморском диалекте, которым прославился наш город”[588].

Сравним этот набросок с типично катаевским описанием. Герои романа “Хуторок в степи” возвращаются из Европы. Где-то в Австро-Венгрии “в вагон вошел старик шарманщик в зеленой охотничьей куртке с пуговицами из необделанного оленьего рога, похожий на австрийского императора Франца-Иосифа. Он сел в углу, стал крутить ручку шарманки и сыграл подряд десять венских вальсов и маршей, после чего снял с плешивой головы свою ветхую тирольскую шапочку и, по-королевски милостиво кланяясь, обошел пассажиров, но ему никто ничего не дал, кроме какой-то заплаканной женщины, которая вынула из портмоне несколько медных геллеров, завернула их в бумажку и положила в шляпу шарманщика, после чего он, кряхтя, взвалил на спину свой разукрашенный оборванным стеклярусом органчик и вылез из вагона на ближайшей станции”.[589]

Уверен, Катаев видел этого шарманщика в детстве и запомнил его. Почему же почти не запомнил Шора?

В 1931–1932-м Остап-Осип Шор работал на Челябинском тракторном заводе, а потом за какие-то “махинации” получил пять лет. Однажды историк Алексей Кузнецов и журналист Сергей Бунтман посвятили целую радиопрограмму судебному процессу над Остапом Шором. Эфир получился необычным. В ходе обсуждения оказывалось, что и этот “факт” из жизни Осипа Беньяминовича – миф, и тот, и следующий…

Гораздо достовернее сведения о послевоенной жизни Шора. Он освоил технологию шелкографии и связал свою судьбу с теневой экономикой. “Рулоны с какой-то тонкой тканью и с какими-то пленками, издающими противный химический запах, хранились у нас дома, у меня под кроватью, – вспоминала внучатая племянница Шора. – Остап время от времени заходил к нам, часто я уже спала, и меня будил яркий свет, когда он вытаскивал из-под кровати рулон и отрезал от него нужный кусок. Само собой разумелось, что держать эти рулоны у нас надежнее, но если их найдут, то, конечно, «посадят». Остап всегда жил под угрозой посадки – и товар «левый», и само предприятие «левое», и, главное, продукция своеобразная”.[590] Так что послевоенная биография Шора если и заставляет вспомнить одного из героев Ильфа и Петрова, то никак не Остапа Бендера, а гражданина Корейко.

Со временем Шор оставил прибыльный, но слишком опасный при советской власти бизнес. Потом якобы пятнадцать лет работал проводником на железной дороге. Если это правда, а не очередная байка, то на легенде о прототипе Остапа Бендера можно поставить еще один жирный крест. Остап Бендер проверяет билеты, моет пол в купе, разносит пассажирам чай в подстаканниках? И так – пятнадцать лет? Гражданин Корейко мог бы: работа проводника в те годы давала возможность заняться нелегальным бизнесом – перевозить и перепродавать дефицитные товары. Но великому комбинатору стало бы скучно уже в первом рейсе!

Осип-Остап Шор дожил до ноября 1978 года. А в июне или июле этого же года он с Эльзой Раппопорт прочитал “Алмазный мой венец” – и отозвался так: “Очередная типично советская брехня, но написано мило”.[591]

Шор-Бендер – далеко не единственный миф, созданный Катаевым. Вместе с Олешей они превратили кумира своей юности, центрфорварда Григория Богемского, в звезду мирового футбола.

“…Мировая знаменитость, центрфорвард сборной команды России, как сказали бы теперь – «нападающий века», «суперстар» мирового футбола”[592], – писал о нем Катаев.

Юрий Олеша был еще велеречивей:

“…он чемпион бега на сто метров, чемпион прыжков в высоту и прыжков с шестом, он еще на футбольном поле совершает то, что сделалось легендой… И не только в Одессе – в Петербурге, в Швеции, в Норвегии! Во-первых, бег, во-вторых, удар, в-третьих – умение водить. Гораздо позже я узнал, что это умение водить называется “дриблинг”. О, это было одним из самых захватывающих зрелищ моего детства, кричавшего вместе со всеми в эту минуту, вскакивавшего, аплодирующего… Лучше всех водил Богемский! Не то что лучше всех, а это был выход поистине чемпиона!”[593]

В реальности Богемский не был знаменитостью ни европейской, ни всероссийской. Но в Одессе он был известен. Юношей играл вместе с Олешей в команде Ришельевской гимназии, потом в “Спортинг-клубе”. Был чемпионом Одессы и лучшим бомбардиром – и это в семнадцать-восемнадцать лет! В финальном матче на первенство России 1913 года сборная Одессы обыграла сборную Петербурга 4:2. Один из четырех мячей забил Богемский, да еще и заработал пенальти – его сбили в штрафной, а пенальти реализовал британец Джекобс.[594] После этого Богемского и пригласили в сборную России, но сыграл форвард в ее составе лишь один раз. Это было 14 сентября 1913 года, матч Россия – Норвегия (1:1). Встреча была товарищеской, гола Богемский тогда не забил. Может быть, он и стал бы знаменитостью, но международных матчей в то время проводилось мало, а лучшие годы Богемского совпали с Первой мировой и Гражданской войнами.

На закате своей карьеры Богемский дважды будет бронзовым призером чемпионата Чехословакии в составе команды “Виктория” из Жижкова (пригород Праги). Неплохо, но для легенды мирового футбола и “нападающего века” маловато.

У Ильфа и Петрова не было необходимости вспоминать внешность Шора, которого они то ли видели, то ли нет. Рядом с ними в Москве жил человек, который вдохновил на создание великого комбинатора.[595]

Остап Бендер – “молодой человек лет двадцати восьми”. Позднее сам он уточнит: “двадцати семи”. Мадам Грицацуева точно не знала возраст своего любимого. Подавая объявление в “Старгородскую правду”, она определила приблизительно – “25–30 лет”. Это очень близко к возрасту Валентина Катаева. В 1927-м ему тридцать.

Бендер – брюнет, “красавец с черкесским лицом”, высокий лоб “обрамлен иссиня-черными кудрями”. Кстати, и здесь мы видим совсем не портрет Шора – Шор был рыжим[596]. Но посмотрите на фотографии Катаева двадцатых годов. Жгучий брюнет, настоящий южанин.

Разумеется, в романе не фотография, а портрет, написанный насмешливыми художниками. К своему Дюма-пэру они относились несколько иронично: “…мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданье”; “…открылась обширная спина захолустного Антиноя, спина очаровательной формы, но несколько грязноватая”.

“Явно бывший офицер”, – говорит о Бендере слесарь-интеллигент, он же гусар-одиночка без мотора Виктор Михайлович Полесов. “Вы в каком полку служили?” – спрашивает великий комбинатор кандидатов на вступление в Союз меча и орала. В “Золотом теленке” Остап Бендер командует, как настоящий офицер: “Выслать линейных в мое распоряжение. Частям прибыть в город Черноморск в наикратчайший срок. Форма одежды парадная. Ну, трубите марш! Командовать парадом буду я!”.[597] Недаром Шура Балаганов при Остапе Ибрагимовиче чувствует “непреодолимое желание вытянуть руки по швам”, подбирает живот, ставит носки “на ширину ружейного приклада” и отвечает Остапу Бендеру “голосом правофлангового”.[598] А ведь Катаев – бывший офицер.

Прямо указывает на Катаева шутливое, немного хулиганское “Бендер-Задунайский”. Так представится Бендер молодому мужу Зои Синицкой в романе “Золотой теленок”. Екатерина Великая за блистательные победы над турками и переход Дуная во время Русско-турецкой войны (1768–1774) повелела фельдмаршалу графу Петру Александровичу Румянцеву носить фамилию Румянцев-Задунайский. Так что Остап Ибрагимович – второй в истории Задунайский. А Валентин Катаев – единственный русский писатель, воевавший в годы Первой мировой войны как раз за Дунаем.

“Турецкое” происхождение Остапа Бендера тоже связано с Катаевым. Турецкоподданным был Густав Суок, отец сестер Суок. В похищении одной из них, невесты Юрия Олеши Серафимы (“Дружочка”), участвовал Валентин Катаев. Именно тогда он носил на бритой голове красную турецкую феску с черной кистью.

Бендер энергичен, активен, не знает покоя: “Ну, марш вперед, труба зовет! – закричал Остап”; ходит он “быстрым аллюром”, дерзко бежит за поездом “версты три”. Согласимся с Варфоломеем Коробейниковым: “Прыткий молодой человек”. И фотографии Катаева двадцатых годов, сделанные Александром Родченко, замечательно передают эту энергию движения.

Молодость, здоровье, жизненные силы, бьющие через край… “…Молодое, полное трепетных идей тело великого комбинатора” жгло Ипполита Матвеевича. После столкновения с лошадью “Остап живо поднялся. Его могучее тело не получило никакого повреждения”. Таким же отменным здоровьем природа наградила и Катаева. Он пережил окопную и маневренную войну, газовые атаки и ранение, голод и лишения эпохи военного коммунизма, тюрьму ЧК. Разбогатев, не отказывал себе ни в чем. У него было вдоволь женщин, вина, ресторанов, но и это не подорвало железного здоровья: его хватит на долгую-долгую жизнь. Необыкновенная витальность, почти звериная сила, ловкость, гибкость, чутье тоже объединяют его с Остапом Бендером: “Он прошелся по комнате, как барс”. Это Бендер. А вот Катаев: “Осторожный хищник, вышедший на охоту”, – много лет спустя скажет о нем Инна Гофф.

Остап одет живописно, но бедно. У него нет даже пальто – только зеленый в талию костюм и старый шерстяной шарф. На ногах лаковые штиблеты апельсинового цвета, а “носков под штиблетами не было”. Эта деталь говорит не о средиземноморской моде носить ботинки без носков, но о крайней нищете героя – носки в России первой трети XX века надевали даже под сандалии. Так ходил Иван Бунин, а уж его вряд ли можно было счесть невеждой, не знающим правил приличия.

Итак, Остап Бендер – элегантный нищий, и этим напоминает Катаева начала двадцатых, когда Валентин был оборванцем с “умными живыми глазами”. Разбогатев, Катаев полюбил хорошие вещи, относился к ним, как к дорогим друзьям. Он будет ходить по Парижу “в щегольском габардиновом темно-синем макинтоше на шелковой подкладке, купленном у Адама в Берлине, в модной вязаной рубашке, в толстом шерстяном галстуке, но в советской кепке”.[599] В который раз удивляешься острой и цепкой памяти писателя и нескрываемому удовольствию, с каким Катаев вспоминает, где, как и какие вещи он приобрел.

Так ведь и Остап Бендер мечтает о “дивном, сером в яблоках костюме”. Мечта осуществится. А вместо апельсиновых штиблет появятся малиновые:

“Остап почистил рукавом пиджака свои малиновые башмаки <…>, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:

– Мои маленькие друзья”.

Самые характерные детали одежды Остапа Бендера – фуражка и шарф. Без них Бендера невозможно представить, как невозможно представить Чарли Чаплина без тросточки и котелка. Они неизменно воспроизводятся художниками-иллюстраторами и художниками по костюмам в театральных постановках, кинофильмах. Между тем Остап в романе носит кремовую кепку. Морскую фуражку “с золотым клеймом неизвестного яхт-клуба” он купит Кисе Воробьянинову. Первый художник-иллюстратор “Двенадцати стульев” Михаил Черемных и изобразил Остапа в кепке. Но позже читатели додумали, досочинили Бендеру морскую фуражку, которая ассоциируется с Одессой, хотя Остап в “Двенадцати стульях” и не назван одесситом. А вот шарфов даже два. Сначала – старый шерстяной, затем – полушелковый, “румынского оттенка” (красно-желто-синий?). Конечно, прежде всего он защищает от холода и ветра. Актуально для южанина – уроженцам Одессы, Киева, Грузии Москва казалась севером.

“– Катаич, – сказал он (Маяковский. – С. Б.) <…>, – вот вы южанин. Скажите, как вы переносите север? Часто простужаетесь?

– Беспрерывно.

– И я то же самое. До сих пор никак не могу привыкнуть к этому паршивому климату. <…> Гибну, как обезьяна, привезенная из тропиков”.[600]

Но шарф носят не только ради тепла. Шарф – особая деталь гардероба, позволяющая совершенно изменить облик, создать образ, принять эффектную позу. Чем-то он напоминает плащ романтического героя или театрального актера. “В нем есть настоящий бандитский шик”[601], – с восхищением говорил о молодом Катаеве Осип Мандельштам.

Главное в словах Мандельштама – “шик”. “Шик”, “шикарно” – понятия, объединяющие Остапа и Катаева. Умению держаться, носить костюм можно научиться, но Катаеву оно дано самой природой. Он всегда был пристрастен к внешним эффектам, некой театральности. “Я познакомился с Катаевым в 1928 (или в 1929) году на одесском пляже, на «камушках»”, – вспоминает Семён Липкин. Катаев, “высокий, молодой, красивый, встал на одной из опрокинутых дамб и с неистребимым одесским акцентом произнес: «Сейчас молодой бог войдет в море»”.[602]

Остап Бендер тоже театрален. Только что они с Воробьяниновым спаслись от разъяренных васюкинских шахматистов – но вместо того чтобы отплыть подальше, Остап обращается к своим преследователям с монологом: “Я дарую вам жизнь. Живите, граждане! Только, ради создателя, не играйте в шахматы! <…> Прощайте, любители сильных шахматных ощущений! Да здравствует «Клуб четырех коней!»”.

У Остапа Бендера был и прямой литературный предшественник, или младший брат, – “роскошный и шумный Ниагаров”, заглавный герой цикла рассказов Валентина Катаева “Мой друг Ниагаров”.

Остап читает лекцию о грядущем междупланетном шахматном конгрессе в Васюках и дает сеанс одновременной игры, почти не умея играть. Ниагаров читает в Политехническом музее лекцию о “междупланетных сообщениях”.

Сам облик Ниагарова нам хорошо знаком: “Изящно раздвигая толпу и рассыпая направо и налево «пардон, пардон», с красивым желтым портфелем под мышкой, прямо на меня шел Ниагаров. Его галстук был непередаваемо роскошен, и остроносые малиновые туфли стоили не менее восьми червонцев. Он снисходительно улыбался и благоухал”.[603]

Вместо рассказа о междупланетных сообщениях, о чем он не имеет и малейшего представления, Ниагаров начинает рассказывать анекдоты. Публика пытается его побить и вернуть потраченные на платную лекцию деньги. “Бузя! Тушите свет! – крикнул Ниагаров, пролетая мимо меня как вихрь. – Грузите кассу на извозчика!..”[604]

А зачем главному руководителю концессии и техническому директору компаньон? Зачем ему Ипполит Матвеевич Воробьянинов? По логике мошенника, да пожалуй, просто по элементарной логике они должны были расстаться еще в дворницкой Тихона, когда бесхитростный Киса рассказал великому комбинатору, “первому встреченному им проходимцу, всё, что ему было известно о бриллиантах”. Почему Остап не расстался с ним и позднее, когда выяснилась полная несостоятельность Воробьянинова даже в качестве рядового участника концессии? Бендер приумножал оборотный капитал – Ипполит Матвеевич бездарно растрачивал. Бендер блестяще завершил дело, одержав победу на аукционе, – Воробьянинов практически лишил концессионеров шансов найти сокровища. В лучшем случае Ипполит Матвеевич годился на роль статиста (“гигант мысли, отец русской демократии”) в представлении, которое разыгрывал великий комбинатор перед изумленными и перепуганными обывателями. Сбор подаяния и скромный результат (семь рублей) – высшее достижение, на которое оказался способен бывший предводитель дворянства. И тем не менее Остап продолжает тащить Воробьянинова за собой. “«Без него не так смешно жить», – думал Остап”. Ему нужны зрители, свидетели его успеха, почитатели его таланта, благодарные ученики, у него страсть к покровительству.

В “Золотом теленке” великого комбинатора сопровождают уже трое столь же слабых и бестолковых спутников. И лишь когда Паниковский погиб, а оставшиеся в живых “мулаты” отказались следовать за “командором”, Бендер смог наконец-то настичь подпольного миллионера Корейко. Но без “мулатов” Остапу скучно.

“Моя комната была проходным двором. В ней всегда, кроме нас с ключиком, временно жило множество наших приезжих друзей”[605], – вспоминал Катаев. И всех он неутомимо, не считаясь со временем, водил по редакциям, устраивал на работу.

“Три месяца я кормлю его, пою и воспитываю”, – возмущается Остап при одной только попытке неповиновения своего компаньона. Эта забавная ситуация возникала и разыгрывалась в разных вариантах и с приездом в Мыльников переулок очередного друга из Одессы. Бендер отчитывал Воробьянинова за ночные похождения, но купил ему белый пикейный костюм. А Катаев организовывал для Олеши похищение невесты, подыскивал работу младшему брату, покупал Багрицкому приличные ботинки…

В конце двадцатых годов Олеша, Ильф, Петров, Багрицкий – все, кому он великодушно и чуть снисходительно помогал утвердиться в литературе, – ушли вперед. Стремительно, ошеломляюще успешно. “Я и глазом не успел моргнуть, <…> моя слабенькая известность сразу же померкла”[606], – признаётся Катаев. Он сам создал себе конкурентов, по крайней мере содействовал их успеху. Завидовал им? Наверное, да. Но не отказался от роли великодушного покровителя и мэтра, “профессионального мэтра”, как напишет о нем брат Женя.

В середине пятидесятых Катаев станет главным редактором молодежного журнала “Юность”. Зачем ему в эти годы неблагодарная работа редактора? Он уже не молод. Нашел наконец свой стиль, почувствовал творческую свободу, понял, что может устанавливать в литературе свои законы. Зачем тратить драгоценное время на чужие рукописи? Ответ очевиден: всё то же призвание быть мэтром.

Драматург Виктор Розов вспоминал, как однажды они с Катаевым и переводчицей Фридой Лурье возвращались из путешествия по США, и Катаев предложил им на пять-шесть дней задержаться в Париже. “Мы сказали: с удовольствием, но у нас нет ни копейки. «У меня есть, хватит на всех», – сказал Катаев. И дал нам денег и на гостиницу, и на питание, и на музей. Согласитесь, не каждый способен сделать такой жест”[607], – замечал Розов. В самом деле, не каждый. В конце концов, кто они для Катаева? Случайные спутники. Наверное, Валентин Катаев мог бы ответить словами Остапа Бендера: “Вы довольно пошлый человек. Вы любите деньги больше, чем надо. Учитесь жить широко!”.

1928 – последний год нэпа.

Нэпманы еще торговали, но в советской прессе считалось хорошим тоном презирать их, высмеивать и тосковать по временам военного коммунизма, по “революционной романтике” и “революционной законности”.

предупреждает Маяковский, чуткий к новым требованиям партии. Враг-де “спекулирует” (то есть просто торгует), набивает карманы “миллионом” советских рублей, замахнулся даже на советскую культуру:

Михаил Афанасьевич еще прежде уволился из ненавистного ему “Гудка”. В 1928-м “Гудок” начинает терять и других сотрудников. Одни уходят, других, как Илью Ильфа, увольняют по сокращению штатов. В этом же 1928-м рухнула карьера Владимира Нарбута, а с его падением начал рассыпаться и созданный им “концерн”. Нарбут стал жертвой очередной чистки, при которой выяснились подробности событий его прошлого.

В октябре 1919 года Нарбут попал в плен к белым, его допрашивали в контрразведке. “Я приветствую вас, освободители от большевистского ига”, – сказал тогда Нарбут следователю Сукачеву. Поэт поведал ему, что служил большевикам лишь потому, что его “средства иссякли”, а жить как-то надо было. Но служил он большевикам плохо, саботировал, следил с надеждой за успехами Добровольческой армии и с радостью ждал тех, “кто освободил, кто освобождает Россию”.[608] Вскоре после первого и единственного допроса Нарбут заболел сыпным тифом, к следователю его больше не вызывали, но и не выпускали из ростовской тюрьмы.

8 января 1920-го в Ростов-на-Дону вошла красная конница комкора Бориса Думенко. Тогда Нарбут вспомнил, что он большевик. Именно это имел в виду Катаев, когда писал о колченогом (Нарбуте) в книге “Алмазный мой венец”: “Он был мелкопоместный демон, отверженный богом революции. Но его душа тяготела к этому богу. Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки, но он чувствовал, что рано или поздно за этой карой последует другая, еще более страшная, последняя”.[609]

На несчастье Нарбута, протокол его допроса сохранился. И вот во время очередной чистки кто-то из противников Нарбута передал его в ЦКК[610], которой тогда руководил могущественный Серго Орджоникидзе. Нарбута не только выгнали из аппарата ЦК, но исключили из партии, сняли со всех постов. Полгода Нарбут оставался безработным, и только в мае 1929-го его назначили на унизительно низкий пост “помощника редактора по рабочей технической библиотеке” в Государственном техническом издательстве.[611]

В начале тридцатых Нарбут снова поднимается по карьерной лестнице, но прежних высот никогда более не достигнет. В 1936-м Нарбута обвинят в пропаганде “украинского буржуазного национализма”, в 1937-м осудят и отправят на Колыму, в 1938-м – расстреляют.

Падение Нарбута не отразилось ни на Валентине Катаеве, ни на Ильфе и Петрове. Все трое еще не входили в состав советской номенклатуры, а потому покровительство Нарбута не носило характера “сеньор-вассальных” или даже “патрон-клиентских” отношений, которые уже в те времена начали устанавливаться в партийном аппарате, в армии и ОГПУ. Да и покровительство это не стоит преувеличивать. Помог устроиться на работу Катаеву, заключил договор на издание романа Ильфа и Петрова – только и всего. У Ильфа и Петрова в 1928-м появился новый покровитель, куда более влиятельный.

Михаил Кольцов, один из самых ярких людей своего времени, был так восхищен романом Ильфа и Петрова, что уговаривал и могущественного, но утомленного славой и почетом Максима Горького прочитать “Двенадцать стульев”. Горький вяло отбивался – Кольцов настаивал, убеждал. Он умел убеждать. “Многоуважаемый Михайло Кольцов, предприниматель, свирепый эксплуататор и вообще зверь!” – обращался к нему в шутку Горький.

Михаил родился в 1898 году в Киеве, в семье ремесленника Хаима Фридлянда. Мальчика назвали, конечно, не Михаилом, а Моисеем. Со временем он русифицирует фамилию, имя и отчество, хотя никогда не будет скрывать своего происхождения. Кроме одной важной детали. На самом деле Кольцов был сыном коммерсанта, который занимался экспортом кожи.[612] Но быть сыном ремесленника в годы советской власти куда безопаснее, чем сыном “буржуя”, “представителя торгового капитала”.

Скорее всего, по делам бизнеса отец и перевез семью из прекрасного солнечного Киева в захолустный Белосток. Там Моисей и его младший брат Борис поступили в реальное училище, где преподавали прежде всего физику, математику, естествознание. Но Моисей полюбил науки гуманитарные, особенно литературу. Помимо школьной программы, читал Фенимора Купера, Луи Буссенара, Майн Рида, Жюль Верна – популярнейшую развлекательную литературу, но вскоре перешел на книги Бальзака, Анатоля Франса, Оскара Уайльда, Чехова, Леонида Андреева, Куприна и Бунина.

В реальном училище Моисей создал рукописную газету или журнал. Писал стихи, заметки, пародии. Младший брат его, Борис Фридлянд (будущий знаменитый карикатурист Борис Ефимов), иллюстрировал заметки старшего брата.[613] Уже тогда оба нашли свое призвание, хотя и не сразу это осознали.

Моисей выбрал сложную и модную специальность: в 1916-м поехал в Петроград и поступил в Психоневрологический институт. Но вместо психиатрии занялся журналистикой, начал писать для петроградских изданий. В журнале “Путь студенчества” у него появилась своя колонка – “Дневник студента”.[614] Институт он так и не окончит: не хватит времени.

Февральскую революцию принял с восторгом, вступил в созданную Троцким партию социал-демократов межрайонцев[615], которая в августе 1917-го вошла в состав партии большевиков – РСДРП(б).[616] По словам Бориса Ефимова, рекомендацию в партию брату дал сам Анатолий Луначарский.[617] В это время Моисей и взял себе псевдоним Михаил Кольцов. Под руководством Анатолия Васильевича он уже через полгода начал работать в наркомате просвещения.

Когда братья Катаевы сидели в Одесской ЧК, Кольцов руководил литературно-агитационным отделом ЮгРОСТА. Потом его сменил Нарбут, а Кольцова повысили в должности – летом 1920-го он стал заведовать информационным отделом Наркомата иностранных дел (НКИД). Кольцову только двадцать два. Через два года он покинет НКИД, но связи с этим влиятельным и элитарным наркоматом сохранит. Деятельность Кольцова, привилегированного журналиста-международника, немыслима без поддержки НКИД. Могли быть у него и связи с иностранным отделом ОГПУ. Документы на сей счет пока не рассекречены, хотя очень удивлюсь, если таких связей не обнаружится.

С 1920 года Кольцов работал в “Правде”, главной партийной газете РСФСР, а потом и СССР. Другой известный журналист “Правды”, Давид Заславский, сравнивал газету с оркестром, где особенно велика роль первой скрипки. Себя он считал “второй скрипкой” “Правды”, Кольцова – “первой скрипкой”, “солистом и концертмейстером”.[618] А ведь Заславский был на восемнадцать лет старше Кольцова, начинал свою карьеру в либеральной газете “Киевская мысль”, стал известным фельетонистом еще до революции, но охотно признавал превосходство Михаила Ефимовича.

Лев Гумилев назвал бы Кольцова настоящим пассионарием. Любому другому человеку хватило бы обязанностей корреспондента “Правды” и славы лучшего советского фельетониста. Но для Кольцова это была только часть работы. Он решает, что в СССР не хватает иллюстрированного журнала, который рассказывал бы простому советскому читателю о событиях в стране и в мире. И он возрождает журнал “Огонек”, организует акционерное общество “Огонек”, ведь на дворе нэп. Кольцов приложил руку и к организации популярнейшего сатирического журнала “Крокодил”, пересоздал журнал “За рубежом”, поменяв его концепцию, сделал его авторитетным и респектабельным.

Блистательный фельетонист, товарищ Кольцов был человеком суровым, жестоким, безжалостным. Участвовал в подавлении Кронштадтского восстания: редактировал пропагандистскую газету “Красный Кронштадт” и лично ходил в атаку. А в 1930-м будет вести для “Правды” репортажи с процесса Промпартии:

“Десятилетиями опускалась, блекла, грязнела пятнами российская интеллигенция, пошедшая на службу к классу-эксплоататору (так! – С. Б.). Сначала потихоньку, постепенно, а потом всё быстрее и стремительнее росли ее преступления в отношении народа. <…>

Интеллигенты, «соль земли» с валютой на текущем счету, с портретом Михайловского на стенке и с готовым раскаянием, припрятанным про запас в заштатных шкатулках души”.[619]

Кольцов не позволял себе сомневаться в линии партии. Другое дело, что сама линия уж очень часто менялась.

В 1922-м он писал весьма льстиво:

“У нас принято называть Ленина мозгом, а Троцкого – руками революции. История поймет шире.

Она увидит в глубинах ленинской социальной мудрости трезвую крепкую прозу живого организатора, а в суровых деловых буднях Троцкого взлеты гениального возвышенного ума”.[620]

В “Огоньке” 1923 года Кольцов печатал фотографии Троцкого, троцкист Яков Блюмкин опубликовал под псевдонимом Я. Сущевский хвалебную статью о наркомвоенморе “День Троцкого”. Сталин, еще не всемогущий, с досадой сказал журналисту: “Товарищ Кольцов, «Огонек» – неплохой журнал, живой. Но некоторые товарищи члены ЦК считают, что в нем замечается определенный сервилизм. <…> Да, сервилизм. Угодничество. Товарищи члены ЦК говорят, что вы скоро будете печатать, по каким клозетам ходит товарищ Троцкий”. – “…В наши задачи входит рассказывать народу о деятельности его руководителей”[621], – ответил Кольцов.

Сталин этого разговора не забыл, а Кольцов довольно скоро сориентировался. “Запомните – Сталин всегда прав!”[622] – говорил он французскому писателю-коммунисту Луи Арагону.

Кольцову доверяли, он постоянно ездил за границу – и в своих фельетонах о врагах большевистской власти, о европейских “буржуазных” политиках вроде Аристида Бриана и Раймуна Пуанкаре показал себя гением политической пропаганды.

А на фронте внутреннем он честно и весьма ядовито писал о многочисленных недостатках советской жизни, о бытовых неурядицах, о вопиющих безобразиях, о бедности, отсутствии комфорта и элементарного порядка. И не только критиковал, но показывал, как можно исправить, улучшить, навести порядок. Его предложения – разумны и реализуемы, никакой маниловщины.

Кольцову нравятся парижские кафе, где можно часами сидеть с одной чашкой кофе, сочинять стихи, писать статьи и даже целые научные работы, и официанту в голову не придет выгнать “невыгодного” посетителя. В Москве же таких кафе нет, только дорогие рестораны или ужасные дешевые пивные: “К измызганной дверной ручке пивного заведения лучше не прикасаться. <…> Проходить здесь надо осторожно – пол омерзительно скользкий от пролитого пива и щедрой блевотины. Мокры все доски столиков – остерегайтесь класть на них что-нибудь. <…> Шапку храните на коленях, придерживая рукой, не то она свалится на загаженный пол или ее ловко упрет проходящий удалец”.[623]

Вместо этой “самоновейшей блевотной пивной” Кольцов призывает возродить старую русскую чайную, открыть и “кофейную”, “молочную”, “нарзанную”, “лимонадную”, можно бы и “винный погребок”.[624]

Во второй половине 1930-х в Москве начнут появляться заведения, о которых говорил Кольцов. Кафе-мороженое и коктейль-холл на улице Горького, кафе “Красный мак” на углу Столешникова и Петровки. А вот чайные так и не открылись.

Кольцов мечтал стать писателем, а стал журналистом, но читать его интереснее, чем многих прозаиков и поэтов того времени. После фельетонов Кольцова в “Правде” стихотворные фельетоны Олеши в “Гудке” кажутся примитивными и косноязычными. Между тем на вопрос “Как вы пишете?” Кольцов отвечал: “Я не пишу”. Он давно уже не писал сам, а диктовал жене или машинистке.[625] Сразу набело. И фельетоны Кольцова мало отличаются от речей Кольцова.

Невысокий, в круглых очках, после службы в Наркомате иностранных дел он выглядел респектабельно. Приличный костюм во время авиаперелетов мог сменить на куртку летчика. Летал много, хотя перелеты переносил плохо – страдал от “воздушной” болезни. Он был “бледен и зелён”, но стоически терпел эти мучения[626] – дело важнее.

По земле Михаил Ефимович предпочитал передвигаться на собственном автомобиле, что было доступно единицам. Он стал, наверное, самым активным советским автолюбителем. Председателя Совнаркома Алексея Рыкова уговорил отправиться с ним в автопробег на уже довольно старом автомобиле “Бенц 14/30” до Сталинграда и написал об этой поездке в первом номере журнала “За рулем”. Да, этот культовый, до сих пор выходящий журнал создал тоже Михаил Кольцов.

В 1931 году, когда остатки нэпа были окончательно уничтожены, акционерное общество “Огонёк” преобразовали в “Жургаз” (журнально-газетное объединение), концерн, который объединял 33 издания. Их общий тираж во второй половине 1930-х достигнет 45 миллионов экземпляров. Если бы в Советском Союзе была частная собственность на средства производства, Михаил Кольцов мог бы считаться настоящим медиамагнатом. Историк Леонид Максименков называет Кольцова “фактическим теневым министром печати партии, одним из главных эмиссаров сталинской дипломатии”.[627]

В редакции “Правды” у Кольцова был свой кабинет, “превосходно обставленный”, настоящая редакционная квартира из трех комнат. Перед его дверью всегда толпился народ, однако поймать Кольцова было нелегко. Он не любил подолгу сидеть за огромным столом, а чаще ходил “по редакционным помещениям разных отделов”, “по коридорам и всегда с группой сотрудников. Он был неутомимым рассказчиком, и у него всегда были слушатели”.[628]

Кольцов станет прототипом Каркова из романа Эрнеста Хемингуэя “По ком звонит колокол”: “Карков – самый умный из всех людей, которых ему приходилось встречать. <…> тщедушный человечек в сером кителе, серых бриджах и черных кавалерийских сапогах, с крошечными руками и ногами, и говорит так, точно сплевывает слова сквозь зубы. Но Роберт Джордан не встречал еще человека, у которого была бы такая хорошая голова, столько внутреннего достоинства и внешней дерзости и такое остроумие”.

Менее известно свидетельство Татьяны Тэсс[629], некогда очень популярной в Советском Союзе писательницы: “…старость никогда и не коснулась бы его – таким он был заряжен могучим, непрестанно обогащающимся током душевной энергии высокого напряжения. Он был полон страсти и вкуса к жизни, умел быть счастливым, умел помогать людям, вытаскивать их из беды, радоваться чужой удаче и чужому таланту”.[630]

Впрочем, альтруизм Кольцова не стоит преувеличивать. Он помогал тем, кто мог быть полезен ему и его делу. Он пытался помочь Владимиру Нарбуту, не побоялся принять на работу в “Огонек” опального троцкиста Самуила (Мулю) Гуревича. К троцкистам тогда в СССР относились хуже, чем к фашистам, а Муля был к тому же школьным другом Льва Седова, сына и ближайшего помощника Троцкого. В истории литературы Гуревич остался как любовник Ариадны Эфрон, дочери Марины Цветаевой, но вот что писал о нем брат Ариадны, Георгий Эфрон: “Муля работает с утра… до утра, страшно мало спит, бегает по издательствам и редакциям, всех знает, о всём имеет определенное мнение; он исключительно активный человек – «советский делец»”.[631]

Так что Кольцов и сотрудников подбирал под стать себе: не только исполнительных, но энергичных, деловых, инициативных. В этом еще одна причина успеха его проектов.

С Валентином Катаевым Кольцов был знаком давно – тот начал печататься в первых же номерах “Огонька” весной 1923-го. По словам Эстер Катаевой, третьей жены писателя, Кольцов и Катаев даже дружили. А на Ильфа и Петрова Кольцов обратил внимание, когда прочитал “Двенадцать стульев”. Борис Ефимов вспоминал, как однажды, гуляя по курортной Гагре, он встретил Михаила в компании высокого молодого человека: “Знакомься, – сказал мне брат. – Это Остап Бендер”. Но Борис еще не прочитал романа – и не понял слова брата. А высокий молодой человек протянул руку для рукопожатия и “степенно сказал:

– Михаил Ефимович шутит. Петров моя фамилия”.[632]

Эпизод примечателен по двум причинам. Во-первых, облик Остапа Бендера почти никогда не связывают с Петровым. Однако у Кольцова именно Петров ассоциируется с Остапом. Во-вторых, интересны время и место знакомства. “Двенадцать стульев” еще не вышли отдельной книгой. Скорее всего, эта встреча произошла в первой половине 1928 года, весной или в начале лета. “Двенадцать стульев” уже печатаются в журнале “30 дней”, где их и прочитал Кольцов.

Сотрудничество Кольцова с Ильфом и Петровым в 1928-м не подлежит сомнению. “Светлую личность”, новую повесть Ильфа и Петрова, опубликовали не в “Гудке”, не в журнале “Смехач”, где они прежде печатались регулярно, а у Кольцова в “Огоньке”.

А летом 1928-го Петров отправится в заграничную поездку – в фашистскую Италию. Помимо рассказа и пары очерков, Петров упоминает поездку в двух набросках мемуаров: “Поездка за границу. Ильф остался”[633]; “Моя поездка за границу. 1928 год. СССР и капиталистический мир”.[634]

Почему остался Ильф? Во все заграничные поездки они с Петровым будут ездить вместе вплоть до смерти Ильи Арнольдовича.

Из СССР уже тогда за рубеж просто так не выпускали. Загранпоездка была или работой – или привилегией, наградой. Артисты МХАТа ездили в Европу на гастроли, успешным писателям и драматургам позволялось вести переговоры с издателями, работать с переводчиками, увидеть постановку собственной пьесы. И всё равно разрешали – далеко не всем. Благонадежный Валентин Катаев ездил в Берлин и Париж, а Михаила Булгакова за границу так и не выпустят.

А вот как быть с Катаевым-младшим? Зачем он поехал? “Двенадцать стульев” еще не выпустили отдельной книгой, не перевели ни на один иностранный язык. Может быть, Петров был корреспондентом “Гудка”? Ничего подобного. О своих итальянских впечатлениях Петров писал не в “Гудке”, а в журнале “30 дней”. Но у литературных журналов в штате обычно не бывает корреспондентов, тем более международных, и сведений, будто за границу Петрова отправила редакция “30 дней”, нет. Летом 1928-го Петров – еще не знаменитый писатель, и родственников за границей у него нет. А вот у Ильи Ильфа – были: в Париже жил его старший брат Сандро Фазини. С ним Ильф и Петров увидятся в 1933-м, когда поедут в Европу вместе.

Пока же поехал Петров один. Или не один? Он не знал итальянского. Значит, его сопровождал переводчик. Скорее всего, им был Сергей Токаревич, который даже оставит об Ильфе и Петрове воспоминания, хотя об этой поездке и не напишет. Кроме того, в очерке “Чертоза” Петров упоминает своего гида-итальянца, знающего русский язык.

А возможно, с ним поехал не только переводчик.

Итальянские очерки Петрова в 11-м и 12-м номерах журнала “30 дней” будет иллюстрировать художник Юрий Пименов, будущий автор “Новой Москвы”, одной из лучших картин 1930-х годов. Он недавно (в 1925-м) окончил ВХУТЕМАС, но уже успел прославиться удачной и актуальной картиной “Даешь тяжелую индустрию!” (1927). По времени поездки Петрова и Пименова примерно совпадают. Оба едут в Италию через Германию и возвращаются тоже через Германию. Может быть, хотя бы часть пути художник и писатель проделали вместе.

Петров провел в Берлине несколько дней, но успел составить свое представление о городе: “Москва – кирпично-красная, Берлин – стальной, блестящий. Общий тон города дает асфальт. И в дождь мокрый асфальт центральных улиц, вокзальных площадок и роскошного зеленого Тиргартена определяет цвет любимой столицы. И вот, когда разговор заходит о Тиргартене и я восстанавливаю перед собою картину этого лучшего из парков, я вижу сперва мокрый асфальт, а потом уже яркую, густую зелень”.[635]

В Италии Петров увидел Рим, Неаполь, Венецию, Милан, Геную, побывал и в независимой Республике Сан-Марино, и в “маленьком, белом” городке Риччоне на Адриатическом побережье. На вокзале Вероны к нему подошел итальянский “сыщик” (полицейский) и произнес длинную фразу, из которой Евгений Петрович понял одно слово: “пассепорто”. Долго рассматривая документ “с золотым серпом и молотом”, полицейский почему-то решил, что держит в руках паспорт Румынии: “A! Romania!”.[636]

В Милане Петров жил не в отеле, а снимал квартиру в мансарде новенького шестиэтажного дома. Три стеклянные двери выходили “на белый от солнца, широкий и длинный бетонный балкон, нависший над узким и глубоким, как шахта, задним двором”. По утрам, “выпутавшись из жарких, душных простынь”, он выходил в одних трусах на балкон – загорать. Итальянское солнце “недостижимым для глаза раскаленным белком повисло” “в голубеньком линялом небе”.

“Я закрываю глаза и замираю в чудесном оцепенении. Откуда-то снизу несутся хлопотливые стеклянные звуки пьянолы. <…> Остановить пьянолы – всё равно что остановить в стране все башенные, стенные и карманные часы и прекратить разноголосое тиканье, которое люди замечают только тогда, когда оно прекращается. Иногда даже кажется, что звон пьянолы – составная часть солнечного луча”.[637]

В деньгах Петров явно не нуждался, а ведь такая поездка требовала достаточного финансирования. Кто же и зачем отправил Петрова в Италию? Не вижу других кандидатур, кроме Михаила Кольцова.

Сохранились два письма Евгения Петрова к тете, Елизавете Бачей, которая в июне 1928 года гостила в Москве. Письма жизнерадостные, легкомысленные: “Сейчас езжу по озерам – самое замечательное зрелище. Масса интересного. Объехали всё Комо. Подъезжали к самой Швейцарии. Сегодня возвращаемся в Милан и будем ждать у моря погоды. Если море окажется милостивым и погода не подкачает – поедем во Флоренцию и Венецию”.[638]

Неужели это была только развлекательная поездка?

Я не люблю делать выводы, не подкрепленные документами. Ограничусь самыми осторожными предположениями. Кольцов ценил деловых людей. Петров должен был обратить на себя его внимание хотя бы своей биографией. Отличная служба в угрозыске показала организаторские способности Катаева-младшего. Кольцов наверняка собрал о нем сведения и решил познакомиться ближе. Знакомство – не разочаровало. Возможно, Кольцов захотел сделать со временем из Петрова журналиста-международника, которому мог бы давать поручения? Вполне вероятно. Но почему отправил именно в Италию? С этой страной у СССР были своеобразные отношения.

К 1928 году фашистский режим в Италии уже вполне утвердился. Все оппозиционные партии были запрещены. Лидера итальянских коммунистов Антонио Грамши привезли из ссылки с острова Устика в Тирренском море, чтобы осудить на двадцать лет тюремного заключения. Выдающийся марксист умрет в тюрьме в 1937-м, оставив богатое творческое наследие – свои “Тюремные тетради”.

Фашизм появился на свет как смертельный враг коммунизма. В большевистской Москве об этом всегда помнили, и карикатуры на Муссолини и фашистов регулярно появлялись в советской прессе. Но если враг может быть полезен, отчего не воспользоваться выгодами?

В СССР начиналась индустриализация. В страну приглашали иностранных специалистов, главным образом из Америки и Германии. Италия, конечно, далеко не Германия, но и она могла многое предложить советской промышленности – передовые технологии современной авиапромышленности и кораблестроения. Так что установить более тесные экономические связи с Италией было необходимо. И наладить контакты поручили Кольцову.

В мае 1928 года весь мир следил за экспедицией генерала Умберто Нобиле на Северный полюс. На обратном пути дирижабль “Италия” потерпел крушение. Маяковский в стихах клеймил Нобиле:

Но уже в следующем году в Италию полетела делегация советских журналистов и авиаконструкторов.

Для полета выбрали новейший самолет Туполева АНТ-9 “Крылья Советов”. Самолет по техническим характеристикам был одним из лучших в мире, полет был демонстрацией технических достижений Советского Союза.

Советскую делегацию встречал министр авиации Итало Бальбо, в недавнем прошлом – один из лидеров фашистов-чернорубашечников (их аналогом были немецкие штурмовики). Советских гостей свозили на экскурсию в Неаполь, посмотреть на Везувий и позавтракать; обедали они уже в Риме. Через два или три дня их пригласили на виллу Бенито Муссолини. Делегацию встретил сам диктатор, дуче, – небольшого роста, но “широкоплечий, могучего телосложения”, в светлом чесучовом костюме. “Поздоровавшись и пожав всем нам руки, он встал в непринужденную позу, скрестив руки на груди”[639], – вспоминал летчик, а позднее генерал-полковник авиации Михаил Громов. Итало Бальбо утверждал на страницах газеты “Corriere della Sera”, будто часть советской делегации встретила Муссолини “римским приветом”. Верить ли этому? Муссолини умел производить впечатление на людей, а в советской делегации не было профессиональных дипломатов, если не считать Кольцова, да и тот служил в НКИД недолго. Не знакомые с дипломатическим протоколом, они вполне могли бы вслед за итальянцами повторить приветствие.

Хуже того, один из советских товарищей будто бы сказал: “Я имел случай видеть Ленина, Кемаля, Пилсудского и многих виднейших государственных деятелей последних лет, но никто из них не излучал столько силы и симпатии, сколько славный дуче”.[640] В советской делегации только один человек видел и Ленина, и Кемаля, и Пилсудского – Михаил Кольцов.

Кольцов всё же перегнул палку. По возвращении его поведением и поведением других участников славного перелета занимался секретарь партийной коллегии ЦКК Емельян Ярославский. Пресс-секретарь наркомата иностранных дел Борис Волин оправдывался перед Ярославским: “«наши», видимо, сильно сболтнули”. Кольцову вынесли строгий выговор с предупреждением, который сняли два года спустя.

Как пишет историк Леонид Максименков, полет “Крыльев Советов” стал “дипломатическим пробным шаром в новой реалистической политике Кремля”.[641] В первой половине тридцатых экономические связи с Италией заметно укрепятся. Советский Союз начнет получать то, в чем больше всего нуждался, – новые технологии. В 1932-м “Аэрофлот” закупит несколько итальянских гидросамолетов “Savoia-Marchetti S.55”, а “фашистский генералишка” Умберто Нобиле с группой итальянских инженеров займется в Долгопрудном проектированием и строительством советских дирижаблей. Знаменитый “ОСОАВИАХИМ”, который в 1937-м установит мировой неофициальный рекорд длительности беспосадочного перелета, будет напоминать улучшенную версию дирижабля “Италия”.

Советские легкие крейсера “Червона Украина”, “Красный Кавказ” и “Красный Крым” получат 100-миллиметровые зенитные орудия Минизини. Итальянские судостроители будут обслуживать советский военно-морской флот. В 1935-м Советский Союз закажет итальянской фирме “Odero Terni Orlando” проект военного корабля, будущего “голубого крейсера” “Ташкент”. В судьбе Евгения Петрова этот корабль сыграет важную, быть может, роковую роль.

В 1928 году Михаил Кольцов придумал концепцию нового сатирического журнала. Связанный с “Гудком” “Смехач”[642] доживал последние месяцы. “Крокодил” был рассчитан на массового читателя, а Кольцов решил сделать журнал для городской интеллигенции и совслужащих. Прежде всего он заручился поддержкой литературных генералов. Максим Горький из своего прекрасного итальянского далека одобрил проект нового журнала, и даже написал для него маленький фельетон. Опубликоваться решил под нелепым псевдонимом Самокритик Словотеков.

Концепцию нового журнала обсуждали на даче влиятельного писателя-сатирика Демьяна Бедного. Он жил в Кремле и, как считалось, мог при случае поговорить с товарищем Сталиным. Помимо Кольцова и Демьяна Бедного, концепцию журнала “Чудак” обсуждали опытный редактор Василий Регинин (заведующий редакцией журнала “30 дней”), писатель-сатирик, будущий редактор “Крокодила” Григорий Рыклин, Илья Ильф и Евгений Петров.

Обдумывали название нового журнала, но не сходились во мнениях, и невольно замолчали. “…Один Евгений Петров не желал молчать, – вспоминал Григорий Рыклин. – Это было не в его характере. Он шутил, хохотал, рассказывал смешные истории…

Словом, мешал думать.

Ильф посмотрел на него укоризненно и заметил:

– Слушайте, Женя, дайте же людям сосредоточиться. – И, обращаясь к всем нам, заметил: – Чудак, совершенно не умеет молчать”.[643]

Тогда кто-то и предложил назвать новый сатирический журнал просто – “Чудак”.

Петров так вспоминал эту беседу на даче Демьяна Бедного: “Было очень глупо. Сидели на заседании и говорили: «Шекспир чудак? Конечно, чудак. А Пушкин? Ну, это ясное дело. А работали хорошо»”.[644]

Ильф будет заведовать в “Чудаке” отделом рецензий, Петров – юморесками, шаржами, эпиграммами, писатель-сатирик Виктор Ардов – отделом искусств. Рубрику “Календарь Чудака”, исполнявшую роль передовицы, вел сам Кольцов.

Из рубрики “Календарь Чудака” (апрель 1929-го, но сообщаются события прошлых лет):

“20 апреля 1919. Восстание французских матросов интервенционного корпуса в Севастополе под руководством Андре Марти.

Андре Марти – депутат французского парламента – находится в тюрьме, в то время как парламент находится на свободе.

Мы предпочли бы видеть обратное: французский парламент – в тюрьме, а Андре Марти – на свободе”.[645]

Знал бы Кольцов, что именно Андре Марти напишет на него донос Сталину!

Ильф и Петров стали одними из самых плодовитых авторов журнала. Писали они и под своими обычными псевдонимами, и под новыми. Именно в “Чудаке” появился их псевдоним Ф. Толстоевский. Петров привлек к работе над журналом и своего брата. Валентин Катаев стал постоянным автором “Чудака”, иногда печатался под своим именем, а иногда использовал псевдоним Старик Саббакин. На этот раз не Собакин или Сабакин, а именно Саббакин, как звали дореволюционного начальника одного из главных героев “Растратчиков”. Печатались в журнале и настоящие звёзды: Владимир Маяковский и Михаил Зощенко, один из самых читаемых и самых любимых писателей Советского Союза.

Маяковский сочинил для нового журнала рекламный слоган:

Кольцов добился для журнала приличного тиража. Первый номер напечатали в 150 000 экземпляров – “Смехач” в пору своего расцвета не превышал 110 000 экземпляров. Первый номер “Чудака” вышел 25 декабря, под Рождество. И безбожник Кольцов написал, что новорожденного “младенца” в первый же день “посетили 150 000 волхвов”.[646] Правда, эту высоту журнал не удержал. В 1929-м тираж составлял “всего лишь” 125 000 экземпляров.

Подписчиков привлекали и громкими именами, и низкими ценами, и обилием иллюстраций. Годовая подписка на еженедельный (!) иллюстрированный журнал стоила всего 5 рублей (подписка на “Смехач” стоила 6 рублей). Один номер можно было купить за 15 копеек.

Сатира и юмор тех лет мало напоминают современный юмор стендаперов и кавээнщиков. Это был не смех ради смеха. Сатира и юмор – часть машины советской пропаганды. Сатирик – такой же агитатор, пропагандист, приравнявший перо к штыку. Он должен бороться с бюрократизмом, тунеядством, кумовством, коррупцией, которые, как заразная болезнь, поразили советские учреждения. Он обязан содействовать воспитанию нового человека, разъяснять политику партии и правительства, готовить общественное мнение к восприятию новой реальности.

Вспомним повесть Аркадия Гайдара “Школа”:

“Городок наш Арзамас был тихий, весь в садах, огороженных ветхими заборами. <…>

Город был похож на монастырь: стояло в нем около тридцати церквей да четыре монашеских обители”.[647]

А вот стихотворный фельетон Валентина Катаева в 37-м номере журнала “Чудак”.

Впрочем, строчка “церковь, исковеркав” невольно выдает Катаева. Он хотя и признавался, что потерял на войне веру в Бога, но противником церкви, церковной жизни, христианства никогда не был. А вот у Ильи Ильфа и Евгения Петрова таких оговорок нет. В том же номере “Чудака” напечатан их очерк о Ярославле:

“…В каком месте Ярославля вы не (так в тексте. – С. Б.) остановились и в какую сторону не (так в тексте. – С. Б.) посмотрели, вы увидите сразу не меньше 138 церквей.

Подняв глаза к небесам, чтобы отдохнуть немного от приевшегося вида, путешественник с ужасом замечает колокольню самого большого собора.

Он опускает глаза к земле, но и тут его ждет потрясение: два карликовых храма в стиле барокко.

Церковные главы, синие, желтые и зеленые, главы чешуйчатые, пупырчатые, золотые и серебряные прут отовсюду. Город похож на пучок редиски.

Только красные колонноподобные трубы спасают городской пейзаж от налета средневековья.

Пока что на каждую церковь приходится по трубе. Но пятилетка нарушит это состояние равновесия в пользу труб, а не колоколен”.[649]

Очерк был снабжен иллюстрацией Ивана Малютина: множество храмов с крестами. Под картинкой подпись: “Крестами отмечены места, где должны быть клубы, кино, школы, фабрики-кухни, мясохладобойни”.[650]

Пожелания и предсказания Катаева, Ильфа, Петрова сбудутся в полной мере. К 1941 году в Арзамасе будут закрыты все церкви и монастыри, причем 15 из 33 храмов снесут.[651] В Арзамасском районе останется одна церковь, но и ее закроют в июле 1941-го. В Ярославле уничтожили 50 храмов и часовен![652] И братья Катаевы, внуки соборного протоиерея, служили этому делу. Искренне ли? Уверен: Валентин – нет, а вот Ильф и Петров – в рядах борцов с религией. Как не вспомнить искателя чужих сокровищ отца Фёдора из “Двенадцати стульев” или ксендзов в “Золотом теленке”, что прельстились перспективой заполучить в пользование машину вместе с шофером Адамом Козлевичем.

В числе немногих итальянских очерков Евгения Петрова один посвящен критике религии, точнее – образа жизни и нравов католических монахов. Советским читателям, которые привыкли жить в тесноте коммунальных квартир, он рассказывает о прекрасном и просторном картезианском монастыре близ Милана, о многокомнатных монашеских кельях с ваннами и ватерклозетами (видимо, речь о знаменитой обители Чертоза ди Павия).

Монастырь был временно открыт для туристов, так как монахи разъехались, ожидая реконструкции монастырского комплекса.

“– Сколько монахов здесь жило? – спросил я.

– А как вы думаете?

– Тысячи две?

Гид расхохотался:

– Двадцать четыре человека. Ни больше, ни меньше.

– Позвольте! – воскликнул я. – Но зачем же им такой огромный собор и столько ценной жилплощади?

– А слуги! У двадцати четырех монахов больше пятидесяти слуг. Они чистили им власяницы, подавали обед и приводили девочек”.[653]

Посмотрев на эту мирную обитель смиренных служителей Божьих, Петров понимает, почему монахи, выходя в город, не интересуются светской жизнью: “Эта жизнь настолько скромна и бедна по сравнению с ихней (так в тексте. – С. Б.) спокойной, жирной и приятной жизнью, что им просто противно смотреть”.[654]

В 1930 году на экраны выйдет талантливый, уморительно смешной фильм Якова Протазанова “Праздник святого Йоргена”. Я не знаю в истории киноискусства лучшей антирелигиозной агитки. В работе над сценарием приняли участие Ильф и Петров: написали титры для фильма, который в первой версии был немым и по большей части остался немым и после частичной озвучки. Титры сами по себе замечательные, запоминаются на годы: “Чудотворный источник св. Йоргена. Подлинное чудо – приносит 100 % на капитал” (в фильме фраза изменена на “1000 % дохода”).

Критика церкви – тема для тех времен непременная. Карикатуры на попов не сходили со страниц советских газет. Выходили даже специальная газета “Безбожник” и журнал “Безбожник у станка”, поднял голову Союз воинствующих безбожников… Религию некому было защищать.

Но воевать с врагами внешними было все-таки приятнее: и легко, и безопасно. Без карикатур на западных политиков ни один номер “Чудака” не обходился.

Вот карикатура. Наверху: матрос, солдат и рабочий с винтовками. Подпись: “Как партия русских рабочих входила во дворец в 1917 г.”. Ниже: несколько депутатов-лейбористов с портфелями низко кланяются британскому королю. Подпись: “Как английская рабочая партия[655] входит во дворец в 1929 г.”[656]

Кольцов не брезговал и жанром публичного доноса. В сентябре 1929-го “Чудак” присоединился к травле Евгения Замятина и Бориса Пильняка. На предпоследней странице журнала обычно печатали коллаж из фотографий с подписями. В 35-м номере он был таким. На верхнем снимке – ненавистные большевикам православные священники: “Зарубежный с’езд эмигрантского духовенства в Белграде (Сербия). Участники с’езда горевали об отсутствии за границей книг для душеспасительного чтения, а также о снятии богохульниками-большевиками церковных колоколов”. Ниже – фотографии издателей-эмигрантов, которые-де “не могут полностью обеспечить” белую эмиграцию “душеспасительным чтением из-за недостатка в авторах”. А еще ниже – фотографии советских прозаиков с издевательскими подписями: “Писатели Евгений Замятин и Борис Пильняк, пришедшие из СССР на помощь заграничным издателям и доставившие им душеспасительное чтение – скорбные рукописи о снятии колоколов и притеснении зажиточных крестьян… Так закрепляется единая цепь понимания и близости – от писателя, через издателя, к богобоязненному и чуткому читателю”.[657]

И все-таки чаще в журнале Кольцова обращались к делам внутренней жизни. Вот текст с загадочным и пикантным названием: “Девушка-мужчина”. Сначала пересказывается французский анекдот о молодом человеке, который почему-то после двух пополудни превращался в девушку.

“У нас нет таких легенд и сказок. Мы верим только фактам. Но факты эти бывают иногда легендарными и сказочными.

Советская девушка-мужчина подвизается в селе Ново-Алексеевке Октябрьского района Мариупольского округа. Это – товарищ Чумак, единственный коммунист в селе”.

Оказывается, этот товарищ Чумак каждый рабочий день до 17:00 торгует водкой в лавке Госспирта. А вечером этот же товарищ читает своим дневным покупателям доклады о вреде пьянства. Госспирт обязывает его продать как можно больше водки, а партийное начальство – бороться с растущим потреблением алкоголя. Так товарищ Чумак и попал в “неудобное положение девушки-мужчины”. Борьба “утреннего Чумака с Чумаком вечерним вызывает у ново-алексеевских крестьян весьма иронический смех”.[658]

Подписи под материалом нет, а стиль вполне напоминает Ильфа и Петрова.

А вот и вовсе смелая карикатура под названием “Практические занятия на дому”. За столом, заваленным бумагами, сидит, обхватив голову руками, человек с командирскими петлицами на гимнастерке. А вокруг настоящий домашний ад: жена поливает кипятком клопов, кричит маленький ребенок, которого облизывает собака, коптит печь-буржуйка, на керосинке кипит кастрюлька, источает ароматы унитаз, из-за двери то ли кричат, то ли свистят соседи. И подпись: “Благодаря существующим жилищным условиям наш комсостав может свободно проходить практические занятия на дому: 1) вести окопную работу; 2) воевать с зазнавшимися соседями; 3) бороться с внутренними паразитами; 4) получать наглядные представления о дымовой завесе; 5) узнавать все опасности ненадежного прикрытия и даже 6) спасаться от удушливых газов”.[659]

В конце концов “чудаки” дошутились. Оказалось, что рассыпа́ться в приветствиях перед Муссолини не так опасно, как критиковать и разоблачать советских и партийных работников уровня всего-то секретаря райкома, председателя областного суда и заместителя председателя облисполкома. После публикации в 36-м номере материала “Ленинградская карусель” 20 сентября 1929 года выходит постановление Секретариата ЦК ВКП(б) “О журнале «Чудак»”. Материал был признан антисоветским, товарищ Кольцов снят с должности главного редактора, ему объявлен выговор со строгим предупреждением. Наконец, Секретариат поручил ОГПУ “в срочном порядке расследовать вопрос о помещении этих материалов в журнале «Чудак» и принять меры к изъятию № 36 этого журнала”.[660]

Кольцов начал каяться, признавать свои ошибки и, как сказали бы позднее, “разоружаться перед партией”. Михаила Ефимовича взял под защиту его покровитель, нарком обороны Ворошилов. Кольцова в “Чудак” вернули. Однако опала не кончилась. “Чудак” ликвидировали в начале 1930 года и слили с журналом “Крокодил”. Кольцов хотел стать главным редактором объединенного журнала, но этой должности тогда не получил. Он спрашивал и упрашивал Ворошилова 30 января 1930 года: “Что же случилось? В чем я провинился опять? Не знаю и потому подавлен, считаю, что здесь несправедливость. Покажите, Климент Ефремович, эту записку тов. Сталину! Я верю, что его тронет этот маленький, но не пустой вопрос”. На документе сохранилась резолюция Ворошилова: “Сделано”.[661] Однако Сталин принял другое решение. Главным редактором “Крокодила” Кольцов станет только в 1934 году.

А в 1929–1930-м влияние Кольцова, его аппаратный вес уменьшились. Это должно было сказаться и на судьбе его креатур. И в самом деле, после заграничной поездки для Петрова наступила пауза. В следующий раз он поедет за границу только в 1933-м, вместе с Ильей Ильфом.

Может быть, это и к лучшему: Ильф и Петров могли сосредоточиться на творчестве.

Весной 1928-го, всего за шесть дней, Ильф и Петров написали повесть “Светлая личность”. Ее, как мы помним, опубликовал журнал “Огонек”.

В городе Пищеславе живет изобретатель Бабский. То ли городской сумасшедший, то ли шарлатан, то ли талантливый самоучка. Бабский создал косметическое мыло “Веснулин”, которое помогает избавиться от веснушек. Но у мыла оказался неожиданный побочный эффект: некто Филюрин, совершенно обычный, ничем не примечательный человек, пошел в баню, намылился “Веснулином” – и …исчез, стал человеком-невидимкой. Его переименовали в гражданина Прозрачного и начали бояться: не дай бог скажешь что-нибудь не то, а он рядом… Но действие мыла заканчивается, и Прозрачный-Филюрин возвращает себе прежний облик. Впрочем, от веснушек он таки избавился.

Тираж “Огонька” в то время – 425 000 экземпляров. Это самый многотиражный советский журнал, самый популярный. Однако “Светлая личность” совершенно не имела успеха. В повести много второстепенных героев, которые были бы уместны, органичны и забавны на страницах “Двенадцати стульев”, но не было яркого, привлекательного главного героя. Бесцветный Филюрин, мадам Безлюдная, Каин Александрович и даже Бабский заметно уступают Ипполиту Матвеевичу, не говоря уж о товарище Бендере. Да и шутки не всегда удачны. Скажем, проспект Лошади Пржевальского – явный перебор. Это что? Абсурдизм? Так Ильф и Петров – не Хармс, они слишком рациональны для абсурда. Социальная фантастика (исчезновение Филюрина) – тоже не их жанр, пройти по следам “Человека-невидимки” Уэллса им не удалось. А хуже всего – не получился сюжет. В “Двенадцати стульях” была “идея-пружина” – поиск сокровищ, и в поисках их Воробьянинов и Бендер совершают полное приключений путешествие по Советской России эпохи нэпа. А герои “Светлой личности” не выезжают за пределы скучного Пищеслава, барахтаются в обывательском болоте…

И хотя Ильф и Петров еще не раз будут печатать в “Огоньке” рассказы и фельетоны, но их новые большие вещи Кольцов опубликует не в “Огоньке”, а в “Чудаке”, у которого тираж был вчетверо меньше.

В “Чудаке” Ильф и Петров под псевдонимом Ф. Толстоевский напечатали “Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска” – подборку юмористических рассказов, объединенных только местом действия. Рассказы весьма неравноценны. Есть проходные, есть удачные. Самый известный – “Синий дьявол”.

Житель Колоколамска попал в Москве под машину посольства маленькой страны Клятвии и получил от посольства солидную компенсацию. Так колоколамцы открывают для себя новый способ заработка: едут в Москву и бросаются под колеса синего посольского “паккарда”. Клятвия на грани банкротства: почти весь бюджет уходит на выплаты предприимчивым и бесстрашным советским людям. Спасает страну от финансового краха ошибка одного колоколамца. Он бросился под автомобиль советского треста цветных металлов. Шофер не только успел затормозить, но и долго бил наглого пешехода “американским гаечным ключом”.[662]

В “Колоколамске” впервые появилось несколько будущих героев Ильфа и Петрова. Например, гробовщик Васисуалий Лоханкин. Пока что Ильф и Петров придумали просто смешные имя и фамилию, но еще не создали характер, облик, манеры. Но отдельные слова, фразы из “Колоколамска” через два года мы найдем в “Золотом теленке”:

“– Ну что, старик, – дружелюбно спросил профессор, – в крематорий пора?

– Пора, батюшка, – радостно ответил полуторавековой старик, – в наш, совецкай крематорий. В наш-то колумбарий”.[663]

Недавно я нашел на ютубе “Колоколамск” в виде электронной книги. Просмотров – более 1 300 000. Для литературы это просто роскошно.

В “Чудаке” Ильф и Петров издали и цикл рассказов “1001 день, или Новая Шахерезада”, и снова под псевдонимом Ф. Толстоевский. Начальник конторы по заготовке когтей и хвостов товарищ Фанатюк выжил своего заместителя товарища Сатанюка и начал чистку, чтобы выгнать из конторы всех сторонников своего соперника. Первая на очереди – делопроизводитель Шахерезада Шайтанова. Но она начинает рассказывать комиссии разные истории, каждая новая прерывается на самом интересном месте в четыре часа – с окончанием рабочего дня.

Историям этой Шахерезады далеко до ярких, оригинальных, завлекательных и часто непристойных историй “Тысячи и одной ночи”. Не удивительно, что ни Шахерезады Фёдоровны, ни авторов на 1001 день не хватило. Проект свернули уже после четырнадцатого дня. Только две из этих историй (“Рассказ о «Гелиотропе»” и “Процедуры Трикартова”) Ильф и Петров позднее включали в сборники своих сочинений.

Об этом времени Петров писал: “Творческие мучения. Мы чувствуем, что надо писать что-то другое. Но что?”[664]

В июне 1929-го появляется замысел сатирической повести “Летучий голландец” – о жизни большой профсоюзной газеты (напомню, большой профсоюзной газетой был “Гудок”). Новой повестью авторов “Двенадцати стульев” заинтересовался французский журналист российско-еврейского происхождения Владимир Львович Биншток: “Вашу повесть «Летучий голландец» пошлите мне как можно скорее”[665], – пишет он Ильфу и Петрову 11 июля 1929 года. Его интерес был сам по себе показателен: Биншток составлял обзоры современной русской советской литературы.

По контрасту с неудачным поиском новых форм, сюжетов и героев всё более очевиден успех “Двенадцати стульев”. “Земля и фабрика” уже дважды переиздала роман Ильфа и Петрова – читатели мигом раскупили книгу. Несмотря на отсутствие критики, роман прочитали за границей. Немного позднее выйдет французский перевод романа: “Получив книгу «12 стульев» на французском языке, мы с Ильфом взяли по экземпляру и ходили показывать знакомым. Это было ужасное хвастовство. Так же было и с первой русской книгой”[666], – вспоминал Евгений Петров. В 1930-м “Двенадцать стульев” выпустили в Берлине, Лейпциге, Вене.

С каждым днем убеждались Ильф и Петров, что слишком рано, поспешно “убили” Остапа Бендера. Не зная, как окончить роман и остановить такого энергичного, не знающего преград героя, Ильф и Петров бросили жребий: оставить героя в живых или нет. По жребию выпала смерть Остапа. Но уже в июне-июле 1929-го Ильф и Петров твердо решили воскресить Бендера, как некогда Артур Конан Дойл воскресил Шерлока Холмса, погибшего вместе с профессором Мориарти в Рейхенбахском водопаде. Летом 1929-го Ильф и Петров начали писать роман под рабочим названием “Великий комбинатор”.

Но мало воскресить героя. Нужен сюжет, нужна “идея-пружина” вроде той, которую два года назад подарил им Валентин Катаев.

“Писать было трудно, денег было мало. Мы вспоминали о том, как легко писались «12 стульев», и завидовали собственной молодости. Когда садились писать, в голове не было сюжета. Его выдумывали медленно и упорно”[667], – вспоминал Евгений Петров.

План нового романа всё же набросали. Но читатели “Золотого теленка” вряд ли узна́ют в этих черновых набросках знакомую книгу.

Итак, в Москве строят новый кооперативный дом: “Вокруг дома, как шакалы, ходят члены-пайщики кооператива. Они прячутся друг за друга и интригуют. Множество жизней и карьер, которые зависят от нового дома”. Во второй главе появляется Остап Бендер, который ищет дочь американского солдата и даже переписывается “по этому поводу с бюро ветеранов САСШ”. В третьей должно быть рассказано, что же “побудило тихого героя (не Бендера. – С. Б.) кинуться в бурные воды жилкооперации”. В шестой Остап Бендер “начинает ухаживать за дочерью. Но он видит, что если герой получит комнату, то не видать ему дочери, как своих ушей. Поэтому он втирается в кооперацию и начинает мешать”. В восьмой главе упомянуты “силы, поднятые Остапом против постройки”. В десятой “Остап увлекает девушку. Герой в отчаянии. Комната есть, но девушки нет”.[668]

К сюжету о треугольнике “дочь американского солдата – Остап Бендер – некий «тихий» герой”[669] было написано множество набросков, реплик, сцен, деталей. Некоторые хорошо известны читателю: художник, который сделал портрет из овса, или брюки “Столетие Одессы”. Но большинство остались известны только исследователям да немногочисленным читателям авторской редакции “Золотого теленка”. В этой книге дочь Ильи Ильфа Александра Ильинична Ильф опубликовала часть черновых набросков романа. Остап Бендер смотрится в них, как океанский крейсер на мелководном озере.

В августе 1929-го соавторы отказались от первоначального плана и начали писать, в сущности, совершенно другой роман. Работали со 2 по 23 августа, написали первую часть и две главы из второй части. Так что работали быстро, несмотря на жалобы на “ушедшую” за два года молодость. В первых главах появляются и сыновья лейтенанта Шмидта, включая Паниковского и Балаганова, и “Антилопа-Гну”, и гражданин Корейко, и многие фразы, ставшие частью жизни нескольких поколений читателей: “Бензин ваш – идеи наши”, “Рога и копыта”… Правда, Корейко работает не в “Геркулесе”, а в юридической консультации, фамилия шофера Цесаревич, а не Козлевич, Балаганова называют не вежливо Шурой, а пренебрежительно – Шуркой. Это еще не “Золотой теленок”, а “Великий комбинатор”.

В разгар работы Ильф и Петров оставили Москву и на целый месяц уехали отдыхать в Гагру. Вернулись – в начале октября. Но работа над романом остановилась. Причин этой остановки несколько.

Во-первых, Ильф и Петров много писали для “Чудака” и “Огонька”, ведь им надо было содержать своих молодых, красивых и любимых жен: Петров женился как раз в 1929 году, Ильф – пятью годами раньше.

Во-вторых, Ильф увлекся фотографией. Как писал позднее Петров, он просто “потерял” на год своего соавтора. Ильф много часов проводил с новым фотоаппаратом в руках, а потом тратил драгоценное время, проявляя пленки. Он фотографировал молодую жену и старую, уходящую Москву. Когда в декабре 1931-го будут взрывать храм Христа Спасителя, Ильф сделает целую серию снимков. Снимал и новую Москву, новые здания, которые только-только начинали строить на рубеже двадцатых и тридцатых годов.

Наконец, была и третья причина приостановить работу над романом. “Двенадцать стульев” – о советской России эпохи нэпа. Эта эпоха закончилась в 1929 году. Одни социальные типы, герои фельетонов и юмористических рассказов 1920-х, уходили в прошлое. Появлялись другие. Чтобы их оценить, понять, высмеять, требовалось время.

В 1927 году Великобритания разорвала дипломатические отношения с СССР. Казалось, два государства стоят на грани войны: Советский Союз мог столкнуться с коалицией капиталистических государств. Красная армия уступала бы такой коалиции и в численности войск, и в танках, и в авиации.

Начальник штаба РККА Михаил Тухачевский предложил грандиозный план перевооружения, по которому одних только танков в РККА должно было быть в несколько раз больше, чем во всех армиях мира вместе взятых.[670] Небывалое перевооружение армии требовало создания новой военной промышленности, металлургии, тяжелого машиностроения, химической промышленности, энергетики. Индустриализация и стала главной задачей первой пятилетки.

Строительство заводов-гигантов, закупка новейших технологий и гонорары для высокооплачиваемых специалистов требовали огромных средств. Путь к иностранным инвестициям был закрыт самими же большевиками: иностранные концессии еще меньше гармонировали с идеалами нового общества, чем нэпманы и биржа. С иностранными инвесторами вежливо распрощались. Их собственность не экспроприировали, как в 1918-м, а просто выкупили. Источников для индустриализации оставалось немного: экспорт всего, на что был спрос на мировом рынке, и собственное население.

К ликвидации нэпа подтолкнул так называемый кризис хлебозаготовок. В разгар нэпа голода в городах не было. Нэпманы, которых проклинали и высмеивали советские писатели и журналисты, торговали всем, что душе угодно, от ветчины и сала до икры и семги. Но Сталину нужно было много, очень много зерна, дешевого, а лучше – бесплатного, чтобы продать за границу и получить деньги на строительство Уралмаша и Магнитки, Днепрогэса и Сталинградского тракторного завода. А получить зерно было легче всего не с упрямых частников, а с послушных колхозов и совхозов.

Как писал еще Ленин, “мелкое производство рождает капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе”.[671] Недаром Сталин цитировал эту фразу Ленина в декабре 1929 года, выступая на конференции аграрников-марксистов.[672]

Французский писатель Анри Барбюс напишет слова, которые только по видимости кажутся глупостью или абсурдом: “Сталин – это Ленин сегодня”. А ведь Барбюс был прав – Сталин говорил практически то же самое, что недавно провозглашал Ленин: “Пока мы живем в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная экономическая база, чем для коммунизма. <…> есть одно средство – перевести хозяйство страны, в том числе и земледелие, на новую техническую базу, на техническую базу современного крупного производства”[673].

Техническую базу для этих крупных коллективных хозяйств должна была дать та же индустриализация, а средства – коллективизация и продажа зерна за твердую валюту. Круг замыкался.

Еще одним источником валюты для индустриализации стала распродажа культурных ценностей, которая началась в 1928 году и продолжалась вплоть до 1933-го. Через государственную контору “Антиквариат” продавали бесценные шедевры из фондов Эрмитажа, Музея современного западного искусства, Публичной библиотеки. Британцам продали единственный тогда в стране экземпляр Гутенберговой Библии[674] и совершенно уникальный, бесценный Синайский кодекс[675] – древнейшую из сохранившихся пергаментных рукописей Библии.

Из воспоминаний сотрудницы Эрмитажа Татьяны Чернавиной:

“Первый шаг из роскошного вестибюля, облицованного золотистым камнем, с массивными серыми колоннами, – нет «Дианы» Гудона, которая была как привет и приглашение в музей. В итальянских залах так много пустых мест, что они стали почти неузнаваемы: нет «Распятия» Чима да Конельяно, «Поклонения волхвов» Боттичелли, «Мадонны Альба» Рафаэля, «Венеры с зеркалом» Тициана – всех основных вещей, которые служили как бы вехами при изучении итальянцев. От когда-то первоклассного собрания Рембрандта не осталось и половины <…>.

Музей стал похож на магазин, из которого «хозяева» рады продать что угодно”[676].

Разумеется, не лично Сталин или Молотов отбирали картины для продажи. Но “Антиквариат” был государственной конторой и распродавал с разрешения и по поручению власти. Так и хочется вспомнить слова Милюкова: “Что это, глупость или измена?”. Точнее и созвучнее эпохе будет даже так: “Глупость или вредительство?”.

Директора-распорядителя “Антиквариата” Абрама Гинзбурга, который был экономистом, а не искусствоведом, действительно арестовали за “вредительство”, но поставили ему в вину вовсе не распродажу бесценных коллекций, а связь с мифической контрреволюционной Промпартией, руководство работой меньшевистского Союзного бюро и “противодействие осуществлению взятых советской властью темпов развития”[677] в Высшем совете народного хозяйства.

Но это была и не глупость. На рубеже двадцатых-тридцатых годов неизбежность мировой революции была для большевиков совершенно очевидна и сомнений не вызывала. А раз так, то и “Венера перед зеркалом”, и “Портрет Иннокентия X” всё равно вернутся в Ленинград лет через двадцать. Ну, может быть, через тридцать. А даже если и не вернутся, то граждане Российской Советской Федеративной Социалистической Республики полетят в Вашингтон в гости к братьям-коммунистам из какой-нибудь Североамериканской Советской Социалистической республики, зайдут в картинную галерею и полюбуются достоянием всего человечества.

В этих словах Маяковского – вся суть, вся программа мирового коммунистического движения. Недаром же Сталин объявит его “лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи”.

И, конечно, важнейшим источником средств было собственное население. Из советских людей деньги выкачивали самыми разнообразными способами – от вполне добровольных сборов-пожертвований на воздушный флот до добровольно-принудительных государственных займов. Но то – рубли, а большевики остро нуждались в золоте и валюте.

Как ни странно, сотни тысяч людей даже в годы Гражданской войны сумели сохранить кое-что из старых золотовалютных запасов. У многих уцелели деньги еще царской чеканки, золотые кольца, колье, браслеты. Кто-то даже успел пополнить свои запасы в “угар” нэпа. И для того, чтобы вытянуть из населения остатки золота и валюты, были придуманы торгсины – магазины торговли с иностранцами, отвратительное, унижающее национальное достоинство изобретение.

Собственно, иностранцев в Советском Союзе было не так много. Основными покупателями стали именно советские люди.

Читатель знает о Торгсине из великолепной сцены в романе “Мастер и Маргарита”: “Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую – в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине за углом пели и играли патефоны”.[678]

Этот шикарный валютный универмаг располагался на Смоленской площади. Не менее роскошен был Торгсин на Петровке. Всего в СССР открылось 1477 торговых точек Торгсина.[679] Большинство из них мало чем напоминало великолепные храмы потребления. Это были скорее лабазы, торговавшие крупой и мукой. “В Торгсине сейчас муки и сахару – завались! Да не на что взять. Хорошо тем, у кого есть какая-нибудь иностранная валюта или золото. Те гребут этот дефицит пудами”[680], – писала Елизавета Бачей жене Катаева Анне Коваленко 14 июня 1932 года.

В 1933-м, году расцвета Торгсина, 80 % выручки приходилось на продажу продовольственных товаров. И не паюсной икры, не малосольной семги, – а крупы и муки: “Мука, преимущественно дешевая ржаная и пшеничная низких сортов, лидировала, составляя более 40 % в общей массе продуктов, проданных Торгсином в 1933 году. <…> Деликатесы и изыски терялись среди дерюги мешков с мукой”.[681]

Ссыльный троцкист Виктор Серж вспоминал Торгсин в Оренбурге. По его словам, весь город взирал “с жадностью” на этот магазин: “Только расплачиваться там надо было золотом, серебром или иностранной валютой. Я видел киргизов и русских мужиков, приносивших к заветному прилавку старинные персидские мониста, оклады икон чеканного серебра, и за эти произведения искусства, редкие монеты, купленные на вес, с ними расплачивались мукой, ситцем, кожей… Ссыльная буржуазия несла зубные коронки”.[682]

В 1932–1935 годах “советские люди отнесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота!”.[683] Для сравнения: Дальстрой (те самые колымские золотые прииски) принес чуть больше 20 тонн.[684] Обручальными кольцами и зубными коронками оплачена индустриализация.

Перемены к худшему появились еще в 1929-м. В борьбе с “правым уклоном” и возможной (действительно возможной!) реставрацией капитализма началось наступление на частный бизнес. Частников (нэпманов и ремесленников-кустарей) заставляли платить такие налоги, что им оставалось только свернуть дело и записываться в государственную артель или идти на службу.

В 1929-м ввели карточки на хлеб, которых царская Россия не знала даже в разгар Первой мировой войны. В 1930-м введут карточки и на мясо. Государство стремилось заменить торговлю распределением. В 1930-м Наркомат внешней и внутренней торговли разделили на Наркомат внешней торговли и Наркомат снабжения, который возглавил Анастас Микоян. Но и административный гений товарища Микояна не в силах был справиться там, где до него и без него прекрасно справлялись нэпманы.

“На полках кооперативов было пустовато, а то и совсем пусто, и часто на требование дать товар – с полки ли, или с витрины – следовал лаконичный и мрачный ответ: «Бутафория»”[685], – вспоминал ленинградец Игорь Дьяконов, выдающийся советский востоковед.

В Москве было то же самое. Валентин Катаев вспоминал, как собирался поужинать с Маяковским и “сбегал на Сретенку в «Гастроном» купить что-нибудь поесть, но полки были пустые, в витрине виднелись деревянные муляжи окороков и красных головок голландского сыра, а в отделе закусок были выставлены штабеля пачек злакового кофе и возвышались горы чего-то тошнотворно-перламутрового под угнетающей надписью «бычьи семенники»”.[686]

Конечно, Маяковскому голод не угрожал. Для высокопоставленных коммунистов и особо ценных бойцов идеологического фронта работали закрытые распределители. Домработница Маяковского, которую он называл “наша рабыня”[687], и в распределители ходила, и обеды ему готовила.

Но жизнь простых людей стала заметно хуже. Это было так очевидно, что и советская печать не могла скрыть наступившую нищету:

“– Где вы достали масло?

– В магазине случайных вещей”[688], – шутил Евгений Петров.

Именно к рубежу двадцатых-тридцатых относится вот эта басня Николая Эрдмана:

Сыра и в самом деле не стало, раз вполне подцензурный “Чудак” в августе 1929 года писал, в сущности, то же самое:

Ильф и Петров возобновили работу в 1930-м. Во второй половине года основная часть была написана.

Название подбирали долго. “Великий комбинатор” остался в набросках. Дальше мысли соавторов как-то зациклились на образе денег: “Телушка-полушка”, “Златый телец” и, наконец, “Золотой теленок”. Роман о том, как деньги теряют свою власть в новом мире, в новом обществе.

Первая публикация – снова в журнале “30 дней”. Соавторы не были верующими, но от суеверия не застрахован и самый убежденный атеист. Блистательный успех “Двенадцати стульев” начался с первой публикации в “30 днях” – “Светлая личность” в “Огоньке”, “Колоколамск” и “Шахерезада” в “Чудаке” провалились. Я бы на месте авторов тоже предложил новый роман в “30 дней”.

В советской школе сочинения советских писателей распределяли по эпохам. “Тихий Дон” и “Железный поток” – литература о Гражданской войне. “Сотников” и “А зори здесь тихие…” – о Великой Отечественной. “Время, вперед!” и “Золотой теленок” – романы о первой пятилетке.

Первый роман Ильфа и Петрова – веселая эпоха нэпа. В 1927-м даже рассказ о погребальных конторах был забавной шуткой. Мир провинции и Москвы – яркий, наполненный колоритными деталями и не менее колоритными типами от мадам Грицацуевой и отца Фёдора до нэпмана Кислярского и слесаря-интеллигента Полесова.

Эпоха первой пятилетки – короткая, но тяжелая. Читатель веселого романа об охотниках за советским миллионером узнает много о том времени.

В городе Арбатове нет частных ресторанов, трактиров, закусочных – только кооперативная столовая с выразительным и точным названием “Бывший друг желудка”. Но и она закрыта на замок, покрытый “не то ржавчиной, не то гречневой кашей”. Бендер с Шурой Балагановым обедают в кооперативном саду “Искра”, где “пиво отпускается только членам профсоюза”. Настоящих деревьев в этом саду нет – деревья “нарисованы на высокой задней стене ресторанного сада”. Посетители, те самые члены профсоюза, пьют “одно только пиво”, ничем не закусывая. Как это напоминает “блевотную пивную”, что описана Михаилом Кольцовым!

На входной двери магазина “Платье мужское, дамское и детское” висит табличка: “Штанов нет”. “Фу, как грубо! – сказал Остап, входя. – Сразу видно, что провинция. Написали бы, как пишут в Москве: «Брюк нет». Прилично и благородно. Граждане довольные расходятся по домам”.

Частная торговля доживает последние дни. В октябре 1931 года ее вообще запретят. Теперь директор магазина, товаровед, продавец совершенно не заинтересованы в продажах: “…покупатель спрашивает головной убор, а продавец лениво выбрасывает на прилавок лохматую кепку булыжного цвета. Ему всё равно, возьмет покупатель кепку или не возьмет. Да и сам покупатель не очень-то горячится, спрашивая только для успокоения совести: «А может, другие есть?» – на что обычно следует ответ: «Берите, берите, а то и этого не будет»”.

Вполне понятно, отчего так бедно одеты служащие в Черноморске. У них и средств лишних нет, да и купить негде и нечего: “…ночная рубашка с закатанными выше локтей рукавами, легкие сиротские брюки”, “сандалии или парусиновые туфли”. Старик Синицкий пишет свою шараду в стихах “на листе, вырванном из бухгалтерской книги с надписью «дебет»” – с писчей бумагой в СССР тоже плохо. “Нежная и удивительная” Зося Синицкая носит “шершавое пальто короче платья”. Такое сочетание называлось “из-под пятницы суббота” и считалось несуразным и неряшливым. Но у Зоси просто нет возможности одеться прилично.

Среди простых советских людей иностранец выглядит аристократом. Экипаж “Антилопы” встречает странный автомобиль с тремя пассажирами, “из которых двое имели надменный заграничный вид. Третий, судя по одуряющему калошному запаху, исходившему от его резинотрестовского плаща, был соотечественник”. Ильф и Петров не выдумывают этих реалий, просто, как и положено сатирикам, обыгрывают известное и привычное. Когда Остап Бендер наконец-то получит от гражданина Корейко миллион, первым делом он купит подержанный заграничный костюм.

Читатели “Золотого теленка” не упрекали Ильфа и Петрова в очернении советской действительности. Всё было именно так. И бедная одежда, и пустые полки магазинов, и равнодушие работников торговли, и бросавшееся в глаза материальное превосходство иностранцев над советскими людьми. Грустная правда веселой книги.

При всем том Ильф и Петров были совершенно советскими писателями, советскими людьми. Они пытались написать идеологически выдержанный роман, не враждебный большевистской власти. Даже в сатирическом романе воспевают стройки первой пятилетки, просто читатели обычно не обращают внимания на эти эпизоды. А они есть. Чего стоит описание порта в Черноморске: “…легко поворачивались краны, спуская стальные тросы в глубокие трюмы иностранцев, и снова поворачивались, чтобы осторожно, с кошачей любовью пустить на пристань сосновые ящики с оборудованием Тракторостроя. Розовый кометный огонь рвался из высоких труб силикатных заводов. Пылали звездные скопления Днепростроя, Магнитогорска и Сталинграда. На севере взошла Краснопутиловская звезда, а за нею зажглось великое множество звезд первой величины. Были тут фабрики, комбинаты, электростанции, новостройки. Светилась вся пятилетка, затмевая блеском старое, примелькавшееся еще египтянам небо”.

Героев окружает советский мир. На стенах висят плакаты о вредности рукопожатий. На этикетке коробка́ спичек изображен “самолет с кукишем вместо пропеллера и надписью «Ответ Керзону»”. Под руководством Скумбриевича создаются кружки и ячейки добровольных обществ, которые должны были “споспешествовать развитию авиации, химических знаний, автомобилизма, конного спорта, дорожного дела, связи с деревней и узниками капитала, а также скорейшему уничтожению неграмотности, беспризорности, религии, пьянства и великодержавного шовинизма”. Правда, все эти кружки и ячейки или только “вырабатывали перспективные планы”, или существовали “в воспаленном воображении членов месткома”. Но это само по себе характерная примета времени, как и уравнивание пьянства с религией и “великодержавным шовинизмом”. Русским, разумеется.

Враги большевистской власти всегда выглядят жалко. Писателей даже упрекали в этом. Мол, недооценивают классовых врагов. Комичны члены “Союза меча и орала” в “Двенадцати стульях”. Комичен монархист Фёдор Никитич Хворобьев в “Золотом теленке” – тот самый, что мечтал пусть даже во сне увидеть “Пуришкевича, патриарха Тихона, ялтинского градоначальника Думбадзе или хотя бы какого-нибудь простенького инспектора народных училищ”, а ему всё снились да снились “членские взносы, стенгазеты, совхоз «Гигант», торжественное открытие первой фабрики-кухни” и иные реалии советской власти.

Для современного читателя слово “чистка”, скорее всего, ассоциируется с арестами и сталинским террором. Но в “Золотом теленке” речь идет о чистке в конторе “Геркулес”, погрязшей в коррупции и бюрократизме. Чистка у Ильфа и Петрова – важное мероприятие, благая и очистительная сила. Именно от чистки скрывается в сумасшедшем доме бухгалтер Берлага, замешанный в разных махинациях. В палате с ним сидят враги коммунистической власти. Человек-собака – “крупный нэпман, невзначай недоплативший сорока трех тысяч подоходного налога” (это “грозило вынужденной поездкой на север”). Усатый мужчина, выдававший себя за голую женщину, – просто “мелкий вредитель, который не без основания опасался ареста”. А Юлий Цезарь, бывший присяжный поверенный Старохамский, автор выражения “И ты, Брут, продался большевикам”, спасался в сумасшедшем доме от ненавистной ему власти. Так что “Ярбух фюр психоаналитик”, шестнадцатая глава “Золотого теленка”, в идейном смысле безупречна. Сам товарищ Ягода мог бы одобрить, прочитай он роман.

Между тем у “Золотого теленка” нет ничего общего с типичной советской агиткой. Вот знаменитая сцена: “Антилопу-Гну” наконец-то нагоняют участники автопробега. “Настоящая жизнь пролетала мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключения остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь”.

Символика очевидна и даже чересчур прямолинейна. Вот только кто проехал мимо, кто участвовал в автопробеге? Какой-то Клептунов, которого Остап якобы “снял с пробега”. А еще профессор Песчаников, товарищ Нежинский и писательница Вера Круц. Кто они такие, кому они нужны, кроме немногих литературоведов, что любят искать и, как им кажется, находить прототипов даже самых проходных персонажей? Нет, настоящая жизнь осталась в “Антилопе”. Каждый из членов ее экипажа – живой, самобытный человек. И читатель симпатизирует наивному Балаганову, честному Козлевичу, суетливому, но забавному Паниковскому; миллионы людей повторяют их фразы: “Узнаю брата Колю!”; “Я год не был в бане, меня девушки не любят”. “Вы жалкая, ничтожная личность”; “Пилите, Шура, пилите!”. Даже Васисуалий Лоханкин, даже эпизодический Птибурдуков остались в памяти читателей. Что же говорить о главном герое!

Известный анахронизм “Золотого теленка”: действие происходит в 1930 году, Остапу Бендеру тридцать три года. Но в 1927-м ему было лет двадцать семь или двадцать восемь. То есть год шел за два, будто прошло не три года, а пять или шесть.

С 1927 года Остап переменился. Сохранил легкость, силу, красоту, удачливость, но стал образованнее и старше. Ильф и Петров “вписали в уже знакомый нам контур другую фигуру, значительно более сложную”[697], – отмечала литературовед Лидия Яновская, хотя читатели этого “почти не заметили”.

“Молчи, грусть, молчи”, – говорит Остап словами модного романса в “Двенадцати стульях”. Остап “Золотого телёнка” и в самом деле грустит, даже произносит монолог перед Зосей Синицкой: “Мне тридцать три года, – поспешно сказал Остап, – возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого Паниковского не воскресил…”.

Монолог достоин Фигаро. Но Зосе не нужны ни Остап, ни его признания[698] – небывалый случай в жизни великого комбинатора. В “Двенадцати стульях” он легко покоряет сердце мадам Грицацуевой. У читателя создается впечатление, что Бендеру подвластно всё, кроме стихийных явлений природы (“землетрясение встало на пути великого комбинатора”) и человеческого предательства (убийство Бендера Кисой Воробьяниновым). А тут ему отказывает обычная провинциальная девчонка!

Но и в годы первой пятилетки Остап остается свободным человеком. Он открыто декларирует это перед Шурой Балагановым и советскими читателями: “Я хочу уехать отсюда. У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу. Мне скучно строить социализм”. Здесь и добавить нечего. Потому он и остается главным героем романа. Рядом с ним проигрывает любой.

В отличие от “Двенадцати стульев”, где Остапу противостояли природа и судьба, у него появляется сильный противник. Не случайно вторая часть романа называется “Два комбинатора”. Александр Иванович Корейко, конечно, мерзавец, совершенно аморальный и вовсе не идейный борец за денежные знаки. Он готов наживаться на чем угодно, даже на умирающих от голода и тифа. Однако и он – яркий, запоминающийся герой. Борьба с ним усиливает интригу и придает роману еще больше динамизма.

В общем, герои романа оказались далеки от запроса власти. Вполне возможно, Ильф и Петров и хотели бы следовать предначертанному Сталиным генеральному курсу, но у художественного текста своя логика развития. И авторы именно этой логике следовали. “В искусстве, как и в любви, нельзя быть осторожным”[699], – передает слова Евгения Петрова писатель Лев Славин.

Ильф и Петров не кривили душой – и вроде бы радовались сворачиванию нэпа и победе над проклятым золотым тельцом, богом наживы. Но всё оказалось не так просто.

Весной 1930 года Ильф и Петров ездили в Среднюю Азию. Ильф приехал туда уже второй раз, Петров видел восточную экзотику впервые. Приехали они, чтобы написать о строительстве Турксиба – Туркестано-Сибирской железнодорожной магистрали, одной из самых известных строек пятилетки. Именно там Бендер наконец-то настигнет гражданина Корейко.

Средней Азии Ильф и Петров посвятили несколько очерков. Их и сейчас интересно читать тем, кто хочет узнать, как советские люди путешествовали почти сто лет назад.

“Турист сгибается под тяжестью зеленого дорожного мешка. Брезентовые лямки мешка перекрещиваются на многострадальной груди туриста. К мешку привязан пестрый эмалированный чайник, к чайнику – крышечка от чайника, к крышечке – кружка, а в кружке – алюминиевая чайная ложечка. Всё это бренчит, как пустое ведро, привязанное к телеге. <…>

Снять мешок турист боится пуще всего – украдут. Поэтому он даже спит, не снимая походного снаряжения”.[700]

Но это критика “отдельных недостатков”. В целом же Ильф и Петров приветствуют новую жизнь и новые порядки. Вот отменили паранджу. Тогда казалось – навсегда. Понемногу раскрепощается женщина Востока. Строят водопровод в Бухаре. В бывшем дворце эмира разместилась психбольница, в соборной мечети открылся клуб…

А в романе взгляд на перемены несколько иной. Вроде бы всё хорошо, вот только поесть по-человечески теперь негде. Остап повел Александра ибн Ивановича в погребок “Под луной”, где еще недавно были полутьма, “прохлада, хозяин из Тифлиса, местный оркестр, холодная водка, танцовщицы с бубнами и кимвалами”. Но от милого погребка осталась только алебастровая пыль на “европейского вида” улице. Остап вспомнил о другом заведении, которое держал духанщик из Баку. Над дверьми еще недавно висел рекламный слоган:

Теперь на его месте висела вывеска:

Молодой сотрудник музея радостно поведал, что “вертепов” вроде “Под луной” у них больше нет, а потому “кривая желудочных заболеваний резко пошла вниз”.

Вместо плова, кебаба, шашлыка, щербета, пахлавы и фруктов, которых могли бы ожидать советские миллионеры, пришлось есть перловый суп и “маленькие коричневые биточки”. Ильф и Петров не уточняют, было ли в этих биточках хоть немного мяса.

Беспомощность разбогатевшего Остапа, конечно, преувеличение. Но не такое уж сильное.

3 июля 1932 года Валерий Кирпотин писал жене: “Забежал в магазин. И времени не было, и там ничего не было. Посылаю конфет, масла, 2 банки консервов…”[701]

Кирпотин в то время – заведующий сектором художественной литературы Агитпропа ЦК ВКП(б) и одновременно ответственный редактор “Литературной газеты”. Большой начальник. Масло, конфеты и консервы, скорее всего, из его пайка, хотя тоже не бог весть какие деликатесы. А в обычном магазине и он ничего не смог купить. Может быть, дело было в глухой провинции? Так нет же, в Москве!

“Золотой теленок” – роман о похоронах нэпа. И, вопреки своему демонстративному большевизму, Ильф и Петров грустят на этих похоронах вместе с Остапом Бендером и даже с Александром ибн Ивановичем.

В 1931-м Ильф и Петров были уже известными писателями. “Двенадцать стульев” неоднократно переиздавали. Читатели Советской России и буржуазной Европы ждали новой книги о воскресшем Остапе Бендере.

12 марта 1931 года, когда журнал “30 дней” уже печатал “Золотого теленка”, Ильф и Петров отдали рукопись романа в издательство “Земля и фабрика”. Кстати, принял у них рукопись некий К. Шор, однофамилец мнимого прототипа Бендера.

Но к этому времени “Земля и фабрика” стала частью Государственного издательства художественной литературы (ГИХЛ, Гослитиздат). Поэтому 29 марта Ильф и Петров заключают договор с ГИХЛ. Однако месяц шел за месяцем, а издательство книгу печатать и не собиралось. Хуже того, публикация в журнале “30 дней” едва не прервется.

В советской стране с начала 1920-х существовало особое учреждение, занимавшееся цензурой, – Главное управление по делам литературы и издательств, в просторечии Главлит. В июне 1931-го Главлит возглавил большевик, участник революции, партийный деятель и советский дипломат Борис Волин. У Волина были основания не любить Ильфа и Петрова: в 1929-м они несколько иронично написали о его участии в травле Пильняка. Пильняка не защищали, но потешались над самим диспутом “Писатель и политграмота”. Диспут Ильф и Петров представили в виде урока, к которому писатели оказались готовы на три с минусом.[702] Правда, Волина Ильф и Петров назвали “отличником”, но написали так, что было неясно, хвалят они его или высмеивают.

Став начальником Главлита, Волин наложил запрет на публикацию “Золотого теленка” в “30 днях”. Но главный редактор журнала Василий Соловьев тоже был революционером, большевиком, участником Гражданской войны – и в решительности и бескомпромиссности Волину не уступал. Понимая, что столкнуться придется с сильным противником, Соловьев обратился за поддержкой к Луначарскому.

Анатолий Васильевич уже не был политическим тяжеловесом. Он начал терять влияние еще в конце двадцатых. В 1929-м Луначарского сняли с должности наркома просвещения. Его избрали академиком АН СССР, назначили директором Института русской литературы (Пушкинского Дома) и директором Института литературы и языка Коммунистической академии. Он пользовался уважением, авторитетом, но не обладал реальной властью. И всё же для Соловьева, который, вопреки запрету Главлита, продолжал печатать “Золотого теленка”, это была хоть какая-то защита. Не помогло – позже его снимут с должности.

7 декабря 1931 года Волин направил в Оргбюро ЦК ВКП(б) обзор литературных журналов, где о публикации “Золотого теленка” в “30 днях” писал с негодованием: “В ряде номеров печатался «Золотой теленок» Ильфа и Петрова – пасквиль на Советский Союз, где банда жуликов совершенно безнаказанно обделывает свои дела. Дальнейшее печатание этого пасквиля, искажающего советскую действительность, было прекращено Главлитом. Редакция ответила на это помещением на всю страницу портретов авторов и возмутительной статьей Луначарского, где, между прочим, восхваляется сатирическое творчество Замятина”.[703]

Волин не только возглавлял Главлит, но и состоял в РАППе – Российской ассоциации пролетарских писателей. Это усугубляло положение Ильфа и Петрова.

В первые десять лет после революции одна за другой возникали литературные группы. Маяковский с футуристами создали “Левый фронт искусств” – ЛЕФ. Аполитичные ленинградские писатели (Михаил Зощенко, Константин Федин, Вениамин Каверин, Лев Лунц) организовали группу “Серапионовы братья”. Авторы журнала “Красная новь” во времена редакторства большевика-троцкиста Александра Воронского создали группу “Перевал”. Перевальцами были Эдуард Багрицкий, Михаил Светлов, Михаил Пришвин, Дмитрий Кедрин.

У литературного многообразия была и твердая идеологическая основа – резолюция ЦК ВКП(б) “О политике партии в области художественной литературы” от 18 июня 1925 года. Там, в частности, говорилось:

“Распознавая безошибочно общественно-классовое содержание литературных течений, партия в целом отнюдь не может связать себя приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы. <…>

Поэтому партия должна высказаться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области”.[704]

В конце двадцатых положение изменилось: самой влиятельной в литературном мире стала РАПП. В 1928-м она слилась с региональными ассоциациями во Всесоюзное объединение Ассоциаций пролетарских писателей – ВОАПП. Но именно рапповцы занимали в ней ведущее место.

Валерий Кирпотин, сам твердокаменный большевик, о ленинградских рапповцах писал так: “…большей частью юноши, иногда почти подростки, в лучшем случае – рабкоры, кружковцы, – беспомощные во всех отношениях. <…> Они мало читали, совсем не умели писать, – но зато уже научились упирать на классовую сознательность…”[705]

В столичном же руководстве РАППа люди были энергичные, пробивные. Они быстро освоились в новой реальности, хотя по своему происхождению и занятиям никак не были связаны с рабочим классом.

Леопольд Авербах, генеральный секретарь РАППа, – племянник Якова Свердлова, сын владельца типографии, весьма состоятельного человека. С юных лет на работе комсомольской, затем – партийной и литературной. Ответственный секретарь журнала “На литературном посту”, литературный критик. Тот еще пролетарий. И к тому же сестра Леопольда, Ида Авербах, вышла замуж за Генриха Ягоду, который при больном Менжинском фактически руководил деятельностью ОГПУ.

Владимир Ермилов, секретарь РАППа, – сын педагога, журналиста, литератора. Как и Авербах, с комсомольской работы перешел на литературную, став одним из самых известных литературных критиков своего времени. Солженицын упомянет о нем в романе “В круге первом”. “Громилой советской литературы”[706] назовет его литературовед Вячеслав Огрызко. Даже Фадеев сравнивал Ермилова со скорпионом.

Владимир Киршон, еще один секретарь РАППа, – сын присяжного поверенного (адвоката), после учебы в Коммунистическом университете им. Якова Свердлова пошел работать в совпартшколу, вскоре стал драматургом и поэтом.

“Пролетарский писатель – это активный борец рабочего класса, стоящий на уровне передовых идей своего времени. Но не только стоящий, а борющийся активно за преобразование действительности в сторону коммунизма”[707], – писал рапповский функционер Владимир Ставский.

Литература была для них орудием или, скорее, оружием, что рапповцы охотно признавали. “Пролетариату нужно оружие самых разнообразных родов – и скорострельное, и тяжелая артиллерия. Литература включает и должна включать в себя разные роды оружия”[708], – это уже Александр Фадеев.

Себя, “пролетарских писателей”, рапповцы противопоставляли писателям-“попутчикам”, к которым относились все непартийные литераторы. С “попутчиками” собирались покончить: не вечно же с ними по пути? Пусть или станут пролетарскими писателями, или будем считать их врагами: “Попутчику по пути с революцией, но до какой станции? – Неизвестно. Попутчик сочувствует революции, но будет ли он ее защищать в момент острой опасности? – Неизвестно. Попутчик – друг революции, но ненавидит ли он всех ее врагов? – Неизвестно. Попутчик восхищается революцией, но готов ли он беспрекословно исполнять ее приказы? – Неизвестно”.[709]

На рубеже двадцатых-тридцатых влияние и агрессивность РАППа росли с каждый годом, если не с каждым месяцем.

4 декабря 1929 года Владимир Маяковский позвонил поэту Илье Сельвинскому: “Читали сегодня «Правду»?”. Сельвинский ответил, что еще не читал. Маяковский предложил встретиться у памятника Пушкину. Протянул Сельвинскому газету, открытую на третьей полосе с редакционной статьей “За консолидацию коммунистических сил пролетарской литературы”. Статья критиковала “групповщину” и “кружковщину”, распекала журнал “Печать и революция” за “наскок” на РАПП и завершалась призывом “сплотить все коммунистические силы и сомкнутыми рядами, базируясь на основной пролетарской организации (ВОАПП), и через нее итти (так в тексте. – С. Б.) вперед к разрешению огромных задач, стоящих перед партией на литературном фронте”.[710]

“– Всё понятно? – спросил Маяковский очень взволнованно. – Обратите внимание на выражение «через нее».

– То есть?

– Это значит, что партия свою литературную политику намерена проводить через ВОАПП. Теперь придется мне закрыть мой Реф, а вам – ваш конструктивизм.

– Почему вы так думаете?

– Но это же ясно! До сих пор наши драки с Безыменским и компанией были спорами одной литгруппы с другой, но теперь это будет ударом по партийной политике. А я с партией сражаться не намерен”.[711]

У Маяковского были связи в ЦК, так что он мог руководствоваться не только газетной статьей. Сельвинский в РАПП не вступил, а Маяковский вышел из родного ЛЕФа, оставил журнал “Новый ЛЕФ” и подал заявление в РАПП. “Никаких разногласий по основной политической линии партии, проводимой в РАПП, у меня не было и нет”[712], – заявил он и прочитал на собрании Московской ассоциации пролетарских писателей свою новую поэму “Во весь голос”, свое поэтическое завещание.

В шестидесятые годы Катаев осуждал переход Маяковского из родного футуристического ЛЕФа в чужой и еще недавно враждебный РАПП. Но в начале тридцатых и сам Валентин Петрович писал в “Литературной газете”: ждет, мол, что его привлекут к “постоянной работе ассоциации пролетписателей, хотя бы в дискуссионном порядке и без права решающего голоса”. Он был готов помочь “делу создания мощной советской пролетарской литературы, которая во что бы то ни стало должна перекрыть чрезмерно еще почитаемых у нас классиков феодальной и капиталистической России”.[713]

Рапповский критик Иосиф Маркович Машбиц-Веров на страницах журнала “На литературном посту” назвал Катаева одним “из очень одаренных писателей”. И тут же начал его ругать. Пожалуй, даже громить: “Замечательное и бесспорное дарование <…> начинает выполнять социально-вредную, регрессивную роль. <…> Катаев «никуда» не зовет своим творчеством <…>. Он не воспитывает из читателей борцов, но зато (пусть неосознанно) воспитывает «существователей», так сказать, безумных «наслажденцев» жизни. Так под невинными художественными деяниями оказывается «философия» огромных и еще сильных социальных слоев косного мещанства, борьба с которым в эпоху культурной революции – одна из самых важных и неотложных задач”.[714]

Это в шестидесятые, сидя на своей чудесной переделкинской даче, Валентин Петрович мог написать, будто “РАПП такой же вздор, как и «Леф»”.[715] А в 1930–1931-м от статьи в журнале “На литературном посту” его, должно быть, мороз подирал по коже.

“Вождей РАППа – Киршона, Фадеева, Авербаха, Афиногенова, Либединского, Чумандрина, Ермилова, Макарьева – боялись. Власть их была безгранична”[716], – писал Валерий Кирпотин, а он был не беззащитным “попутчиком”, а сотрудником ЦК, человеком весьма влиятельным. Так же оценивала положение дел писательница Валерия Герасимова, первая жена одного из лидеров РАППа Александра Фадеева: “Эта клика путем неисчислимых ухищрений добивалась монополистического положения в литературе. В их руки перешли почти все журналы. От них зависели судьбы. Они широко печатались, прославляя друг друга и затаптывая им неугодных”.[717] Именно рапповцы Авербах и Киршон буквально уничтожали в печати Михаила Булгакова.

Люди тянутся к сильным и влиятельным – и вместе с Маяковским в РАПП пришли Эдуард Багрицкий и молодой поэт Владимир Луговской. Багрицкий был тогда популярен и знаменит, а Луговской уже написал свои, быть может, самые известные строки.

Ильфа и Петрова рапповская критика не уничтожала, как Булгакова: Михаил Кольцов защищал их на рапповских собраниях, доказывая “при весьма неодобрительных возгласах” “право на существование в советской литературе писателей такого рода, как Ильф и Петров, и персонально их”.[718]

Однако и влияния Кольцова и Луначарского не хватило, чтобы пробить публикацию “Золотого теленка”. Месяц шел за месяцем, а советское книжное издание всё не появлялось. Нью-йоркское издание “The Little Golden Calf” вышло в 1931-м с рекламой: “Эта книга слишком смешная, чтобы ее напечатали в Советском Союзе”. В берлинском издательстве “Книга и сцена” “Золотой теленок” уже вышел на русском языке, а в Советском Союзе была опубликована только журнальная версия романа.

“Я живу, как червь. «Золотой теленок» пока не выходит, и кто знает, выйдет ли вообще”, – грустно писал Илья Ильф Александру Козачинскому 13 января 1932 года.

И тогда Ильф и Петров решили обратиться к одному из всесильных рапповцев – они написали Фадееву. Их письмо пока не найдено в архивах, но сохранился ответ Фадеева. Он пишет вежливо и как будто с симпатией, но помочь не обещает: “Что Ваша повесть остроумна и талантлива, об этом Вы знаете и сами. Но сатира Ваша всё же поверхностна. И то, что Вы высмеиваете, характерно главным образом для периода восстановительного. Похождения Остапа Бендера в той форме и в том содержании, как Вы изобразили, навряд ли мыслимы сейчас. И мещанин сейчас более бешеный, чем это кажется на первый взгляд. С этой стороны повесть Ваша устарела. Плохо еще и то, что самым симпатичным человеком в Вашей повести является Остап Бендер. А ведь он же – сукин сын. Естественно, что по всем этим причинам Главлит не идет на издание ее отдельной книгой”.[719]

Брат Валентин по-своему тоже пытался то ли пробить публикацию “Золотого теленка”, то ли просто высказать негодование. Борис Ефимов вспоминает прием в “Жургазе”, что-то вроде званого вечера. Кольцов организовывал эти приемы, приглашая не только журналистов, но и иностранных дипломатов, взошедших или только восходящих звезд советской эстрады, театра, оперы. И вот на одном таком собрании ведущий объявил: “Сейчас Иван Семенович Козловский нам что-нибудь споет, потом Сергей Образцов покажет нам новую кукольную пародию, а потом…”. И тут неожиданно поднялся Валентин Катаев и громко, со своим неизменным одесским акцентом, сказал: “А потом товарищ Волин нам что-нибудь запретит”.

Могущественный начальник Главлита возмутился:

“– Что вы такое позволяете себе, товарищ Катаев?!

– Я позволяю себе, товарищ Волин, – незамедлительно ответил Катаев, – вспомнить, как вы позволили себе запретить «Двенадцать стульев».

– И правильно сделал. И кое-что следовало бы запретить из ваших, товарищ Катаев, антисоветских пасквилей”.[720]

Разгоравшийся скандал пресек Кольцов.

Обычно эту историю датируют серединой тридцатых или, конкретнее, 1934 годом. Однако в 1934 году “Двенадцать стульев” никто не запрещал, более того, в этом году вышло новое, седьмое, издание романа. Может быть, разговор относится не к середине, а к началу тридцатых, точнее, ко второй половине 1931-го – началу 1932 года, и речь шла не о “Двенадцати стульях”, а о “Золотом теленке”? Борис Ефимов писал мемуары в очень почтенном возрасте, когда некоторые детали могли уйти из памяти. Если речь шла о “Золотом теленке”, то всё встает на свои места. Другое дело, чего всё же добивался Катаев, и как он отважился пойти на конфликт со столь могущественным чиновником? Может быть, хотел привлечь внимание высокопоставленных посетителей приема, надеялся на их помощь. А может быть, у экспансивного южанина просто сдали нервы. Валентин Петрович хотя и был конформистом, но сервильностью не отличался.

Так или иначе, до апреля 1932 года положение с публикацией “Золотого теленка” казалось безнадежным. А в апреле всё начнет быстро меняться.

Но прежде чем продолжить рассказ о судьбе второго романа Ильфа и Петрова, вернемся на два года назад. В апрель 1930 года.

В черновиках “Золотого теленка” есть фраза: “Остап на похоронах Маяковского”.[721] Ввести великого комбинатора в литературный мир Ильф и Петров, однако, не решились. Они были на похоронах поэта, но в круг его близких друзей не входили. Хотя оба Маяковского любили, особенно Ильф.

“Попробуйте перечитать его прозу, – советовал Ильф Петрову, – здесь всё отлично”.

Ильф очень любил Маяковского. Его всё восхищало в нем. И талант, и рост, и голос, и виртуозное владение словом, а больше всего – литературная честность”.[722]

Ильф читал Маяковского даже в последние дни своей жизни. Если Толстой и Достоевский умерли с Евангелием в руках, то Ильф, можно сказать, умирал с томиком Маяковского.

“Собственно, в какой-то степени Маяковский был нашим вождем. Его честность, прямота, непримиримость к бездарностям”[723], – писал Евгений Петров в набросках к воспоминаниям об Ильфе. Правда, эти слова появились уже после того, как Сталин назвал Маяковского “лучшим и талантливейшим поэтом нашей эпохи”. Но черновики к “Золотому теленку” написаны на пять-шесть лет раньше слов Сталина, и вот что сказано там о похоронах Маяковского, на которых должен был появиться и Остап Бендер:

“Начальник милиции, извиняясь за беспорядок:

– Не имел опыта в похоронах поэтов. Когда другой такой умрет, тогда буду знать, как хоронить.

И одного только не знал нач. милиции – что такой поэт бывает – раз в столетье”.[724]

Между тем до сих пор живет миф, будто Ильф и Петров высмеяли Маяковского, выведя его в образе Никифора Ляписа-Трубецкого. Среди приверженцев этого мифа замечательные ученые, доктора наук Михаил Одесский и Давид Фельдман. Они даже назвали главу в своей книге “Миры Ильфа и Петрова” “Литхалтурщик Маяковский”. “…Карикатура на Маяковского угадывается прежде всего в поэте Никифоре Ляписе-Трубецком, невежественном халтурщике, всегда готовом к выполнению «социального заказа»”[725], – считают Одесский и Фельдман.

Надо крепко не любить автора “Мистерии-буфф”, чтобы найти в нем нечто общее с бездарным рифмоплетом и халтурщиком.

Никифор Ляпис-Трубецкой – неудачник. Таланта у него нет, все это отлично знают, и Ляпису приходится клянчить несколько рублей даже в газете “Станок”, где его презирают.

Владимир Маяковский не только гениальный, но и чрезвычайно востребованный поэт. В сентябре-октябре 1927 года, когда Ильф и Петров работали над своим первым романом[726], Маяковского печатают “Труд”, “Комсомольская правда”, “Рабочая Москва”, “Вечерняя Москва”, “Ленинградская правда” – большие, влиятельные газеты с огромными тиражами.

Выступления поэта собирали огромные залы в Москве, Ленинграде, Пятигорске, Кисловодске, Ессентуках. “Мы вас любим… Приезжайте еще! – сказала бойкая девушка, взметнула кудрями и подала ему цветы”.[727]

В Москву возвращался в одном вагоне с товарищем Подвойским, первым (еще до Троцкого) наркомом по военным делам. Маяковский читал ему поэму “Хорошо!”, и товарищ Подвойский внес даже одну поправку.[728] В столице на авторское чтение поэмы пришел нарком просвещения товарищ Луначарский. Госиздат выпустил “Хорошо!” отдельным изданием и переиздал поэму “Владимир Ильич Ленин”, Маяковский сдал в издательство шестой том своего собрания сочинений.

Василий Качалов, живая легенда МХАТа, написал поэту: “Тщетно пытался позвонить Вам по телефону – очень хотелось сказать Вам спасибо за Ваше «Хорошо!». На Кузнецком с Вами встретился нос к носу, дернулся было к Вам, чтобы с благодарностью Вашу руку пожать, но застенчив я – не решился”.[729]

Итак, собрание сочинений в Госиздате, публичные выступления, цветы от девушек, а вместо унизительной беседы с журналистом Персидским – почтительное внимание Луначарского и Подвойского.

Огромных гонораров Маяковскому хватало на красивую жизнь: “…у него у первого из нас появился автомобиль – вывезенный из Парижа «рено»”[730], – писал Валентин Катаев. Ляпис о таком и мечтать не мог.

И хотя в Ляписе-Трубецком регулярно ищут черты то одного, то другого поэта, у него был прямой литературный предшественник – всё тот же Ниагаров из рассказа Валентина Катаева “Ниагаров-журналист”:

“– Товарищ Ниагаров! Вы не человек, а вихрь. В двух словах – гоните сочный, выпуклый, яркий и незабываемый очерк из жизни моряков. Наша газета «Лево на борт» щедро заплатит вам. Можете? Когда будет готово? <…>

Через пять минут Ниагаров загнал редактора в правый угол.

– Ну-с, прошу убедиться. <…> «Мертвая зыбь свистела в снастях среднего компаса. Большой красивый румб блистал на солнце медными частями. Митька, этот старый морской волк, поковырял бушпритом в зубах и весело крикнул: “Кубрик!” <…>»

Во втором этаже Ниагаров сказал редактору:

– Что у вас тут? Газета «Рабочий химик»? <…> Вот, готово. Ну-с, старина, слушай: «Старый химический волк Митя закурил коротенькую реторту и, подбросив в камин немного нитроглицерину, сказал: “Так что, ребята, дело – азот”»”.[731]

Маяковский прочитал “Двенадцать стульев” в 1928-м и публично назвал “замечательным романом”.[732] В этом же выступлении он вспомнил Никифора Ляписа-Трубецкого, точнее, его героя – “классического Гаврилу”, который “то порубал бамбуки, то испекал булки”.[733]

Маяковский часто повторял шутку Ильфа: “Марк Аврелий не еврей ли?” А Ильф рассказывал, как Маяковский ночью шел “по Мясницкой и вдруг увидел золотую надпись на стекле магазина: «Сказочные материалы». Это было так непонятно, что он вернулся назад, чтобы еще раз посмотреть на надпись. На стекле было написано «Смазочные материалы»”.[734] Вот только неясно: Ильф шёл тогда по Мясницкой вместе с Маяковским или просто записал эту историю с чужих слов? Катаев бы так не написал. Он написал бы: “Мы с Маяковским шли по Мясницкой” или “Мы с Командором…”.

Насколько я знаю, ни Ильф, ни Петров не играли с Маяковским в карты, не проводили вечера в дружеских застольях. Наверное, всё дело в характере. “Женя, я принадлежу к людям, которые любят оставаться сзади, входить в дверь последними”[735], – говорил Илья Ильф своему другу и соавтору. “Постепенно и я стал таким”, – утверждал Евгений. Всё же – не совсем таким. Но в отношениях с Маяковским Ильф и Петров были скромны. Они оставались его читателями, поклонниками, не претендуя на многое.

Другое дело – Валентин Катаев.

В 1913-м или 1914 году Катаев взял в руки твердую квадратную книжку “в обложке из цветных обоев”, напечатанную на “толстой синей бумаге, почти картоне”. Это был второй и последний выпуск футуристического альманаха “Садок Судей”. На шестьдесят второй странице альманаха Катаев нашел два небольших стихотворения Маяковского. Валентина потрясли две строчки:

Это финал стихотворения “Отплытие”.[736]

“Поразительно яркое изображение порта” увидел Катаев в этих строчках “и услышал так хорошо <…> знакомый пароходный гудок столь низкого, басового тона и столь пронзительно свистящей силы, что едва он начинал гудеть, как из брандспойта выпуская струю прозрачно-раскаленного пара, которая лишь через некоторое время превращалась над головой в плотное облако, моросящее теплым дождиком на головы и лица пассажиров, которые в ужасе затыкали пальцами уши и разевали рты, для того чтобы спасти свои барабанные перепонки, как в мире воцарялась тишина. Поэтому пароходный гудок всегда ассоциировался с внезапно наступившим на рейде безмолвием, с всеобщей подавляющей глухотой.

<…> Пароходы превращались в живые существа, в железных женщин с серьгами якорей в оглохших ушах”.[737]

Художественный образ получился одновременно и неожиданным, и узнаваемым, точно отражающим реальность. Футурист Маяковский вдруг оказался близок ученику Бунина. Бунин терпеть не мог “декадентов” (символистов), а футуристы были в его глазах “просто уголовные типы, беглые каторжники…”[738]. Для Катаева классика и модернизм были вторичны. Много лет спустя он напишет в “Траве забвенья”: “По-моему, не существует никаких литературных направлений. Есть одно только направление в искусстве: всепокоряющая гениальность. Даже просто талант. И – воображение”.[739] А в 1913-м или 1914-м Катаев не сразу и запомнил фамилию Маяковского. Но мастерство неизвестного поэта – оценил.

Дореволюционный Маяковский любил эпатировать публику не только стихами, но и одеждой, поведением, тем, что сейчас называли бы акционизмом. В январе 1914-го футуристы – Бурлюк, Каменский, Маяковский – гастролировали в Одессе. Поэты выступали с “черными вопросительными знаками и синими треугольниками на лицах”[740], а кассиршу разрисовали совсем по-супрематистски: голубой треугольник над переносицей, на одной щеке синий квадрат, на другой – красный, а нос и губы в золотой краске.

В 1921 году Катаев и Олеша пришли на выступление Маяковского в Харькове. Олеша ожидал, что на сцену выйдет богемный “человек театрального вида”, “почти буффон”, рыжеволосый, как цирковой клоун. “…Вышел, в общем, обычного советского вида, несколько усталый человек, в полушубке с барашковым воротником и в барашковой же, чуть сдвинутой назад шапке”.[741]

Катаев уточняет: не полушубок, а зимнее полупальто до колен. Воротник из черного каракуля. А каракулевая шапка “неглубокая”, круглая, “несколько сдвинутая на затылок”.

“Тотчас же стало понятным, – продолжает Олеша, – что этот человек хоть и знаменитый поэт, но вышел сейчас не пожинать лавры, а вышел работать”.[742]

Поэт читал самые революционные свои стихи. Начал “Левым маршем”:

Так у Катаева и Олеши возник новый образ Маяковского – революционера, фанатичного и безжалостного большевика, но гениального поэта. Маяковский их буквально завораживает.

Тогда, в Харькове, он прочитал полностью свою поэму “150 000 000”. “Чугунно шагая по эстраде”, Маяковский “как будто вдруг выхватил из кармана на бедре пистолет и направил его в зрительный зал”[743]:

Катаев, вспоминая тот поэтический вечер, цитирует самые людоедские строки:

В Харькове Катаев с Олешей оставались только слушателями. Их знакомство с Маяковским состоялось уже в Москве, в редакции “Огонька”. Со временем Катаев и Маяковский стали приятелями. Маяковский приходил к Валентину Петровичу в гости в Мыльников переулок, потом в квартиру в Малом Головином переулке. Новая квартира была на первом этаже, и летним днем Маяковский мог прийти под окно, постучать палкой: “Катаич! Вы дома?”

У Катаева поэт познакомился с Тамарой Коваленко, сестрой жены Валентина Петровича. В архиве Людмилы Коваленко, воспитанницы Катаева и Анны Коваленко, Сергей Шаргунов обнаружил письмо Тамары к матери: “Мой друг Володя (Маяковский) уехал за границу, выяснились очень забавные подробности, оказывается, этот малютка (в сажень ростом) был в меня влюблен, писал стишки и вопче. Читал их всем, кроме меня, боялся, он думал, что я буду смеяться”.[744]

А Катаев бывал у Маяковского и в Лубянском проезде, и у Бриков в многокомнатной квартире в Водопьяном переулке, которая вообще-то была выделена Маяковскому. Лиля Брик Катаева и Олешу не любила, даже боялась. “Встретили Олешу с Катаевым – едут в Одессу – небритые, вид подозрительный. Не хотела бы встретиться ночью!”[745] – записала она в дневнике 9 декабря 1929 года. А 31 июля 1929 года писала Маяковскому:

“Володик, очень прошу тебя не встречаться с Катаевым. У меня есть на это серьезные причины. <…> Еще раз прошу – не встречайся с Катаевым. 9-го еду на две недели в Одессу – Ося за мной заедет.

Целую <кошечка>”.[746]

Тем не менее, до конца дней Маяковский охотно обедал с Катаевым, играл в карты, ходил на ипподром (совершенно буржуазное заведение, удивительным образом сохранявшееся все годы советской власти). А Катаев считал Маяковского одним из своих учителей, вторым после Бунина.

Близкое знакомство с Маяковским помогло Катаеву иначе увидеть поэта. Не клоун, не скандалист, эпатирующий публику, и не фанатичный большевик – образ усложняется, и даже внешность воспринимается иначе. Оказывается, и глаза Маяковского красивые, “по-украински темно-карие” и почему-то “несколько женские”, и ранимый он, и болезненный (всё время простужается), и мнительный. Южанин, он за четверть века так и не привык к московскому климату. Его дыхание “гриппозное”, он “часто сморкался, его нос с характерной бульбой на конце клубнично краснел”.[747] Носил с собой кусочек мыла и салфетку, мыл руки только им – боялся заразиться, что в те годы казалось странностью. Постепенно уходила молодость, и Катаев замечает, как Маяковскому “трудно переваливать года”, вспомнив строчку из стихотворения “России”:

Сразу после смерти автора “Во весь голос” назовут “певцом пролетарской революции”[748], “крупнейшим революционным поэтом”, “великим революционным поэтом-борцом”[749]. Но еще недавно многочисленные враги, завистники и просто критики, не любившие творчество Маяковского, ругали его нещадно, часто грубо и несправедливо, – боролись с “маяковщиной”. Громили отличную, актуальную пьесу “Баня”, находя самые нелепые поводы: украинофила и убежденного интернационалиста обвинили в русском “великодержавном шовинизме” всего лишь за украинский акцент у одного из отрицательных персонажей – Оптимистенко. Вполне русская речь и русское происхождение главначпупса Победоносикова, главного отрицательного героя, возражений не вызывали.

“– Слушайте, Катаич, что они от меня хотят? – спрашивал он почти жалобно. <…>

– А может быть, читать Оптимистенко без украинского акцента? Как вы думаете?

– Не поможет.

– Все-таки попробую. Чтобы не быть великодержавным шовинистом”.[750]

Попробовал – стало хуже.

11 апреля 1930 года поэт поссорился со своей возлюбленной Вероникой Полонской, женой артиста МХАТа Яншина, молодого, но уже известного ролью Лариосика в “Днях Турбиных”. 12 апреля Маяковский написал предсмертную записку-завещание. А 13-го вечером пришел в Малый Головин переулок в гости к Валентину Катаеву.

В тот вечер на квартиру Катаева, кроме Маяковского, пришли актер МХАТа Борис Ливанов, художник Владимир Роскин (будущий муж Анны Коваленко, тогда еще Катаевой), Яншин и Полонская. Катаев задержался, пришел вместе с Олешей, когда гости уже начали собираться. По словам Владимира Роскина, Маяковский ничего не пил, был мрачен, не реагировал на шутки, как будто лишился своего обычного остроумия. К тому же снова был простужен, болел уже давно.

Неожиданно Маяковский встал и вышел в другую комнату. Жена Катаева встревожилась: что-то он долго не возвращается. Муж отмахнулся: “Что ты беспокоишься, Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются”.[751] Эти слова Катаеву часто ставят в вину. Как считал Роскин, Маяковский их наверняка услышал. Но деликатность не была в числе добродетелей Валентина Петровича. Вне всякого сомнения, Катаев был искренен. Он был не только жизнелюбив – он обладал опытом, какого не было у Маяковского: фронт, газовые атаки, месяцы, проведенные в тюрьме в ожидании расстрела. Наверное, понимал и ценил жизнь больше.

У Маяковского уже был неудачный опыт самоубийства. Он стрелялся еще до революции, но револьвер дал осечку. От повторной попытки его спасла умная Лиля Брик. Теперь Лиля была далеко – в Лондоне.

Маяковский достал “записную книжку в отличном переплете, в которую он записывал стихи, написал записку, вырвал лист, смял его” и передал через Роскина Полонской. “Она прочла, улыбнулась, но ничего не ответила. Владимир Владимирович написал другую, также вырвал листок” и передал снова.[752] “Я чувствовал, что ему совсем плохо”[753], – вспоминал Катаев. Было около трех часов ночи, когда гости начали расходиться.[754] Маяковский на прощание поцеловал Катаева “громадными губами оратора, плохо приспособленными для поцелуев” и сказал: “Не грусти. До свиданья, старик”.[755]

Потом были утро 14 апреля, последний разговор Маяковского с Вероникой Полонской. Выстрел. Карета скорой помощи, которая уже не могла помочь. Чекист Агранов, поэт-футурист Третьяков и вездесущий Кольцов, которые среди первых приехали на квартиру в Лубянском проезде.

Но у Катаева в “Траве забвенья” этого уже нет. Другого и не нужно, образ создан – прекрасный, трагический, достоверный. Таков Маяковский-Командор и в книге “Алмазный мой венец”. Командор уходит в вечность в образе мальчика-самоубийцы из поэмы “Про это”.

Между тем у Маяковского был еще один образ. Катаев, может быть, лишь намекает на него. Он называет “почти женские” глаза Маяковского еще и рогатыми: “Красивые и внимательные – смотрели снизу вверх, отчего мне всегда хотелось назвать их «рогатыми»”.[756] У следователя Одесской ЧК, который допрашивает героя рассказа “Отец”, почему-то тоже рогатые глаза. Случайность? Скорее всего, да. И всё же вспомним несколько фактов.

Среди знакомых и поклонников Маяковского были высокопоставленные чекисты. Да и Осип Брик одно время служил в ЧК. В числе многочисленных некрологов Маяковскому есть и текст под названием “Памяти друга”[757], напечатанный газетой “Правда” 15 апреля 1930 года. Его подписали 27 человек. Рядом с именами поэтов Николая Асеева, Сергея Третьякова, Василия Каменского, Семена Кирсанова, художника Александра Родченко, будущего биографа Маяковского Василия Катаняна, многоликого Михаила Кольцова находим имена трех чекистов. Это Яков Агранов, в то время начальник Секретного отдела ОГПУ; Михаил Горб, заместитель начальника Иностранного отдела ОГПУ; Лев Эльберт, начальник первого отделения Иностранного отдела ОГПУ. Он познакомился и, видимо, даже подружился с Маяковским еще в самом начале 1920-х. Отдел Эльберта занимался нелегальной разведкой.[758] Интересные друзья у великого поэта.

3 сентября 1927 года Маяковский выступал в Нижнем парке курортного Кисловодска. Недавно прошел дождь, скамейки были мокрыми, на “концертной площадке чернели лужицы”. Зрителей было немного, однако вопросы задавали охотно, в том числе и острые, писали записки. Маяковский за словом в карман не лез. Отвечал так, будто бил “кулаком по башке”. Одну записку, прочитав, спрятал в карман жилета и сказал своим “чугунным” голосом: “Вам вместо меня ответит ГПУ”.[759]

В шестом действии пьесы Маяковского “Баня” герои поют “Марш времени”:

С этим маршем связана известная история или легенда, которую Валентин Катаев рассказал читателям в “Траве забвенья”.

Прочитав Катаеву первый вариант “Марша времени”, Маяковский спросил его:

“– Как вы думаете, Мейерхольду понравится?

– Он будет в восторге. В этом же самая суть нашей сегодняшней жизни. Время, вперед! Гениальное название для романа о пятилетке.

– Вот вы его и напишите, этот роман. Хотя бы о Магнитострое. Названье «Время, вперед!» дарю, – великодушно сказал Маяковский, посмотрев на меня строгими, оценивающими глазами”[760].

Эту историю, немного другими словами, Катаев рассказывал и своему первому биографу Людмиле Скорино.[761] В ее очерке Мейерхольд не упомянут. Но есть и факт несомненный: строчка из пьесы Маяковского стала названием одной из самых известных книг Валентина Катаева. Вполне можно поверить, что революционер Маяковский вдохновил (слово “благословил” тут неуместно) писателя-“попутчика” на производственный роман.

Жанр возник в середине двадцатых, когда Фёдор Гладков написал роман “Цемент”, ставший, как ни странно, бестселлером. Это его книгами прикрывались смущенные арбатовские девицы, бросавшие на Остапа Бендера “трусливые взгляды”. А расцвет производственного романа начался в эпоху первой пятилетки. Леонид Леонов писал о строительстве целлюлозно-бумажного комбината (“Соть”), Мариэтта Шагинян – о строительстве ГЭС в Армении (“Гидроцентраль”). С того времени и до восьмидесятых годов советские прозаики и поэты будут дружно повествовать о том, как “чугун льется, сталь кипит, уголь коксуется”[762], сочинять оды в честь прокатных станов, мартеновских печей, систем непрерывной разливки стали.

Писать об индустриализации и коллективизации стало перспективно. Востребована также была история заводов и фабрик. Для этого писателей приглашали на предприятия, платили за работу приличные гонорары. Появилась даже особая форма мошенничества.

В 1947-м в Свердловской области газета “Уральский рабочий” напечатает фельетон Олега Корякова “Хлестаковы в литературных костюмах”, хотя его герои действовали скорее в духе Остапа Бендера. Литератор Баранов и журналистка Цам “путешествовали по Свердловской области, приходили на предприятия и от имени Союза писателей предлагали написать историю предприятия, <…> брали аванс, так, например, с Уральского алюминиевого завода взяли аванс в 2 тысячи рублей и преспокойненько поехали искать следующие 2 тысячи рублей”.[763]

Писатели, чуждые производственным темам, искали возможность как-то приспособиться к новым условиям. Константин Паустовский взялся писать о строительстве химкомбината в закаспийских пустынях. Но вместо книги о социалистическом строительстве получилась у Паустовского повесть об удивительном природном феномене – заливе Кара-Бугаз Каспийского моря, о геологе Шацком, о тяжелой судьбе девушки-афганки Назар, “освобожденной женщины Востока”. Константину Георгиевичу повезло: книга понравилась и читателям, и начальству. Паустовский нашел свою экологическую нишу. Он мог не кривить душой, но и не бросать самоубийственный вызов режиму.

1 июля 1929 года “Литературная газета” под рубрикой “Писатели на фронте социалистического соревнования” напечатала очерк Валентина Катаева “То, что я видел”[764] о Московском тормозном заводе. Очерк не понравился. Рабочие (или те, кто подписался именами рабочих) возмущались верхоглядством писателя, его “барским высокомерием”: “Кажется, что устами Катаева говорит сидящий в суфлерской будке классовый враг”; “Пишет он о рабочих не по-человечески, а по-офицерски. Вороной залетел, вороной каркнул и улетел”.[765]

Этот очерк разругал и Владимир Маяковский, не пожалел приятеля: “Какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что и это – не так, и это – не так”[766], – говорил Маяковский на своем творческом вечере 25 марта 1930 года.

Обвинения такие, что другого бы испугали и надолго отлучили от поездок на завод. Но Катаева было не так просто смутить. Он продолжал искать свой путь в новой реальности, а потому отправился в сельскохозяйственную артель “Герольд” (“Вперед”). Артель эту создали в Нижегородском крае бывшие российские эмигранты-социалисты. После революции они вернулись в Россию строить новое общество. Привезли из Америки современные сельскохозяйственные машины и доильные аппараты, работавшие на керосине, и стала коммуна, по советским понятиям, процветающей. Некоторые коммунары, правда, “не выдержав трудностей организационного периода” (вероятно, насмотревшись на советские порядки), благоразумно вернулись в Америку. Коммуну пополнили местные крестьяне. В 1929-м дела в “Герольде” шли настолько хорошо, что туда повезли не только писателя Катаева, но и знаменитого фотохудожника Александра Родченко.

Собранного материала Катаеву хватило на очерк “Путешествие в страну будущего” и даже на новую пьесу – “Авангард”. Ее поставит в Москве театр Вахтангова, а в Берлине – Лессинг-театр. Не знаю, понравилась ли пьеса немецким зрителям, а в вахтанговском “Авангард” провалился, да так, что режиссеру Алексею Попову пришлось уволиться из театра. Вероятно, пьесу вообще не стоило включать в репертуар, но власть и послушная ей критика требовали от театров ставить больше “актуальных” пьес. Так в московских театрах появлялись то “Барсуки”, то “Унтиловск”, то “Виринея”, то “Бронепоезд 14–69”. Пьесу Катаева даже симпатизирующие ему литературоведы называли ходульной.[767] Пожалуй, сам Мейерхольд вряд ли сумел бы ее поставить. Чего только стоит длинный, на полторы страницы, монолог некоего Оратора на Центральном съезде советов: “Товарищи! Нет никакой возможности даже и в таком длинном докладе с достаточной полнотой исчерпать темы нашей пятилетки. Как ни несовершенно изложение мною пятилетнего плана, думаю, что я всё же показал вам, что такой политический план, о котором говорил Владимир Ильич и который действительно может мобилизовать около себя миллионы, вы теперь имеете в своих руках”.[768]

И всё это – всерьез! Как такое играть? Критика приняла пьесу холодно, а рапповская критика – прямо враждебно.

На этом фоне гораздо удачнее смотрится очерк “Путешествие в страну будущего”. Даже в таком конъюнктурном тексте Катаев остается прежде всего писателем, учеником Бунина.

Когда-то Иван Алексеевич посоветовал молодому Вале Катаеву описать воробья. Теперь он описывал, как в инкубаторе из яиц вылупляются цыплята: “На ваших глазах яйцо вздрагивает. На его фарфоровой поверхности возникает звездообразная трещина, точно кропотливый рисунок тушью на боку китайской чашечки. Падает хрупкий треугольник. Блестящий цыплячий глазок с неподвижным изумлением глядит на незнакомый, загадочный, великолепный, громадный мир, впервые открывшийся перед ним”.[769]

Для советского очеркиста, даже для советского писателя это слишком много. А вот для ученика Бунина – естественно и органично. Как раз в это время Бунин работает над романом “Жизнь Арсеньева”, который принесет ему Нобелевскую премию. Его героя, Алексея Арсеньева, тяготит социальность современной русской прозы. Он не хочет бороться с “произволом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яркие типы, рисовать широкие картины общественности”, изучать и любить народную жизнь: “На Московской я заходил в извозчичью чайную, сидел в ее говоре, тесноте и парном тепле, смотрел на мясистые, алые лица, на рыжие бороды, на ржавый шелушащийся поднос, на котором стояли передо мной два белых чайника с мокрыми веревочками, привязанными к их крышечкам и ручкам… Наблюдение народного быта? Ошибаетесь – только вот этого подноса, этой мокрой веревочки!”[770]

Вот и Катаев писал ради “звездообразной трещины” на курином яйце. А еще – ради девушек-коммунарок в “нежнейших розоватых платках”. Издали девушки походили на “поспевшую землянику”.[771]

Однако РАПП и критики ждали от писателя совсем другого. И Катаев поехал сначала на строительство Днепрогэса, затем на строительство Ростсельмаша, а весной 1931 года – на строительство металлургического комбината на горе Магнитной, в Южном Зауралье. И все эти поездки он совершил в компании самого привилегированного писателя того времени.

На Магнитку Катаев приехал вместе с поэтом Демьяном Бедным. “Демьян Бедный – мужик вредный”, – писал тот о себе, но его настоящая фамилия Придворов больше соответствовала и материальному положению, и социальному статусу этого стихотворца. Демьян, он же Ефим Алексеевич, жил в Кремле, в квартире неподалеку от квартир Молотова и Ворошилова. По Москве совсем не бедный Демьян ездил на “форде”, лечился в Германии[772].

Сам Сталин был цензором Демьяна Бедного, подобно тому как цензором Пушкина был Николай I. Еще раньше Бедный чуть ли не на дружеской ноге был с Лениным, Свердловым, Троцким. В двадцатые годы его книжки выходили стотысячными тиражами, а общий тираж перевалил за два миллиона. Он был постоянным автором “Известий” и “Правды”. В 1925 году городок Спасск в Пензенской губернии переименовали в Беднодемьяновск, хотя поэт не только не имел никакого отношения к этому городу, но и ни разу не удосужился там побывать.

Демьяну Бедному отводилась роль “крупного русского поэта”[773], и он даже позволял себе возражать некоторым большевистским начальникам. Так, посмотрев в театре пьесу Луначарского “Бархат и лохмотья”, в которой играла молоденькая жена Луначарского Наталья Розенель (Сац)[774], Демьян Бедный написал эпиграмму:

Луначарский ответил своей эпиграммой:

Положительные отзывы читателей о книгах Демьяна Бедного скрупулезно собирали. “Книга понравилась, интересно, как он продергивает попов”, – оставил свою запись в библиотеке (какой именно, не указано) некий шестнадцатилетний комсомолец-активист, не сообщивший своего имени.[776]

Ильф и Петров были знакомы с Демьяном Бедным с 1928 года, Катаев сблизился с ним осенью 1930-го. “У Катаева альянс с Бедным!” – записала в дневнике Лиля Брик 24 сентября 1930 года.[777] Понятно, почему “попутчик” Катаев постарался подружиться с таким влиятельным человеком – хотя цену ему, конечно, знал.

За несколько месяцев до поездки на Магнитку Демьян Бедный впервые попал в опалу. Он написал большой стихотворный фельетон на актуальную тему.[778]

“…ДОНБАСС ДАЕТ ПОЗОРНЫЕ ЦИФРЫ ДОБЫЧИ

<…> Донбассантрацит и Севкавуголь стали сдавать позиции. Донбассантрацит, не спускавшийся в прежние месяцы ниже 80 %, дал 3 сентября только 64,9 % плана. Севкавуголь, раньше отстававший от плана на 9–10 %, дал 1 сентября 76,5 %, 2 сентября 64 %, 3 сентября – 71,7 % задания. Остальные районные управления оказались сейчас на позорном уровне 50-процентного выполнения плана”, – цитировал поэт газету “Известия” от 6 сентября 1930 года.

Так, вдохновившись газетными заметками и постановлением ЦК от 3 сентября 1930 года[779], Демьян Бедный и написал фельетон под названием “Слезай с печки!”. По-моему, просто чудовищный. Там были и такие строчки.

Фельетон сначала опубликовала “Правда”[781], а потом он вышел отдельным изданием. Тираж – 100 000. По утверждению самого Демьяна, фельетон имел большой успех. “Напостовцы[782] приводили его в печати, как образец героической агитации[783], Молотов расхвалил его до крайности <…>, даже Ярославский, никогда не делавший этого, прислал мне письмо, тронувшее меня…”[784] – писал Демьян Бедный Сталину 8 декабря 1930 года.

Однако Бедный не рассчитал, не угадал, что товарищ Сталин отнесется к этим стихам совсем иначе. 6 декабря 1930 года вышло постановление ЦК, обращенное даже не к самому поэту, а к советским газетам, его печатавшим: “ЦК обращает внимание редакций «Правды» и «Известий», что за последнее время в фельетонах т. Демьяна Бедного стали появляться фальшивые нотки, выразившиеся в огульном охаивании «России» и «русского» (статьи «Слезай с печки», «Без пощады»); в объявлении «лени» и «сидения на печке» чуть ли не национальной чертой русских («Слезай с печки»); <…> в непонимании того, что нынешнюю Россию представляет ее господствующий класс, рабочий класс и прежде всего русский рабочий класс, самый активный и самый революционный отряд мирового рабочего класса, причем попытка огульно применить к нему эпитеты «лентяй», «любитель сидения на печке» не может не отдавать грубой фальшью”.[785]

Бедный в отчаянии отправил Сталину письмо: “Пришел час моей катастрофы”. Сталин ответил холодно, однако поэта с довольствия не снял. Мол, товарищ оступился, но может продолжить свою работу, исправить ошибку.

На Магнитку Демьян Бедный, как всегда, отправился в отдельном вагоне. Вместе с ним поехал и Валентин Катаев.

Гора Магнитная в те времена – два больших пологих холма в степи, к востоку от цепи Уральских гор, которая виднелась “над западным горизонтом неровным почерком своих синих пиков”[786]. Климат – сухой и жаркий, для жителя средней полосы России или Среднего Урала – настоящий юг. В мае уже стояла жара. Москвичи, пермяки, свердловчане сочли бы ее июльской, но никак не майской, не весенней. Река Урал в тех краях – совсем небольшая, в жаркое лето в верховьях пересыхает, а в зимние морозы промерзает до дна.

Построить большой металлургический комбинат рядом с Магнитной решили в середине 1920-х, а к работе приступили в 1929-м. Срок установили невероятный: Магнитка должна вступить в строй в 1932-м. Ради этого были выделены колоссальные ресурсы. В малолюдную степь приехали десятки тысяч вольнонаемных рабочих, привлеченных высокими зарплатами и хорошими пайками. Здесь работали и раскулаченные. Стройка уравнивала их с обычными рабочими, они получали такие же пайки и такие же оклады. Работали здесь и настоящие зэки. Американский рабочий Джон Скотт, сын левого профессора, приехавший работать сварщиком и монтажником, упоминает бригаду, сформированную полностью из православных священников – сорок или пятьдесят человек. Бородатые, длинноволосые, одетые в “грязные, изодранные черные рясы”, “они упорно работали заступами и лопатами”. За ними присматривал охранник: “Курносый деревенский парень сидел неподалеку на бугорке, положив на колени старую винтовку”.[787]

Люди жили – в бараках, новый город Магнитогорск – только строился. Зимой – морозы и страшные степные метели, бураны. В холода рабочие разворовывали лесоматериалы, пускали их на дрова.[788] Летом “бурая пыль стояла до неба знойной полупрозрачной стеной”. Весной и осенью строящийся город утопал в грязи и мусоре.[789] Канализацию еще не успели построить, туалеты – на улице. В бараках завелись и размножились вездесущие, неистребимые клопы. Антисанитария была ужасающая. Зимой рук никто не мыл[790], летом “жгучие мухи крутят <…> мертвые петли”[791], запутываясь в шевелюрах строителей. Впрочем, эпидемий не возникало: воду так хлорировали, что даже у чая был аптечный привкус.

Катаева эти трудности не пугали: “Магнитогорск стал уже для меня городом Маяковского, и я нетерпеливо ждал свидания с первой, уже почти готовой, самой большой в мире домной, стремительно шагающей по строительной площадке в своем железном расстегнутом пальто, на голову выше всех остальных объектов, плывущих в облаках раскаленной степной пыли навстречу тучам и буранам”[792], – вспоминал он много лет спустя.

Катаев и Демьян Бедный приехали на строительство в конце марта или, вероятнее, в начале апреля 1931-го. Вместе с ними приехал нарком просвещения Андрей Сергеевич Бубнов. Это позволяет уточнить дату: 6 апреля нарком выступал на пленуме Магнитогорского горкома партии.[793]

Творческую встречу с Демьяном Бедным открывал сам начальник Магнитостроя Яков Семенович Гугель.

На Магнитке были и собственные поэты, воспевавшие социалистическое строительство. В 1932-м выйдет их сборник под названием “Рождение чугуна”. Одного из них, Бориса Ручьева, пригласят в Москву на II Всероссийское совещание молодых поэтов РАППа. Магнитка для Бориса Ручьева будет одной из главных тем. Он и на Колыме, в лагере, будет слагать песни о Магнит-горе:

А для Демьяна Бедного Магнитка была темой проходной. Он пробыл на стройке недолго: выступил, посмотрел, “вдохновился” и уехал. Катаев задержался – на две недели. Потом съездил в Москву, получил необходимые документы, вернулся на Магнитку и остался – уже надолго. На год, полагает Сергей Шаргунов, до весны 1932-го.[794] Но Катаев пишет, что провел на строительстве “четыре месяца в качестве специального корреспондента”.[795]

Он задумал роман об одном дне из жизни Магнитостроя. За этот день нужно показать и размах социалистического строительства, и трудовые подвиги, которые совершают живые люди, а не идеальные плакатные герои. За работой Катаев даже “нарисовал на большом листе бумаги циферблат”, который висел у него перед глазами, пока шла работа над романом. “На циферблате всё было точно расчислено по часам, минутам и даже секундам. Точка отсчета – половина седьмого утра”.[796]

Критики заметят и оценят мастерство Катаева: “Не без некоторого щегольства развертывает свой роман В. Катаев. Он нарочито разбрасывает пестрый веер линий в начале романа для того, чтобы потом связать их все в один узел”, – писал литературовед Иван Анисимов в “Литературной газете”[797].

Инженер Давид Львович Маргулиес[798] не просыпается от звонка будильника – он уже не спит, потому что не может доверить “такому, в сущности, простому механизму, как часы, такую драгоценную вещь, как время”. Его с самого утра, а то и со вчерашнего вечера занимает один вопрос: можно ли побить рекорд, который поставили в Харькове, – 308 замесов бетона за одну смену. На строительстве все только и говорят о харьковском рекорде. Инженер Налбандов, ретроград и завистник, не верит в рекорды и всячески мешает прогрессивному инженеру. Маргулиеса неожиданно поддерживает американский инженер с “полтавскими усами” Томас Джордж Биксби, которого на русский лад все называют Фомой Егоровичем. “Славный парень”, по определению Маргулиеса, однако слишком привязан к своим деньгам. Но капиталистическое общество не может принести человеку счастья, и потому в финале романа американский инженер с ужасом узнаёт о банкротстве банка, в котором он хранил все свои сбережения.

Между тем к бригадиру бетонщиков Ищенко, которому Маргулиес поручит побить харьковский рекорд, приезжает жена на последнем сроке беременности. Как сказали бы писатели позапрошлого века, на сносях. У нее начинаются роды. Ищенко везет жену в роддом, на другой конец Магнитостроя – отдельный сюжет, введенный Катаевым для большего драматизма. Сдав жену с рук на руки акушерке, Ищенко мчится на свой участок – ставить рекорд. Но приходит сообщение с Кузнецкстроя: бетонщики уже побили харьковский рекорд, сделав за смену невероятные 402 замеса. Однако Маргулиес, Ищенко и десятник Вайнштейн не падают духом, продолжают идти к своей цели. Рекорды Харькова и Новокузнецка побиты: бригада Ищенко сделала 429 замесов. Конкурирующая с ней бригада Ханумова собирается на следующий день побить и этот рекорд, но ее останавливает Маргулиес – рекорд должен быть научно обоснован.

Катаев не выдумал эту историю. Еще в годы военного коммунизма новые власти столкнулись с проблемой, как стимулировать рабочих. Логичное и естественное решение – хозрасчет и оплата по труду. К этому решению придут уже в тридцатые годы, стахановцев и ударников начнут поощрять премиями и высокими зарплатами. Но как признать эффективность этого, в сущности, капиталистического метода?[799] А потому через средства пропаганды – от газет и набиравшего популярность радиовещания до художественной литературы – в умы людей внедряли совершенно идеалистические понятия: социалистическое соревнование, трудовые рекорды, трудовая честь. Как пели в уже послевоенной песне из фильма “Кубанские казаки”:

Перевыполнение нормы, рекорды – из главных тем советского кинематографа тридцатых. Об этом и “Богатая невеста”, и “Трактористы”. Советских трудящихся призывали работать много и быстро. Почему быстро? Катаев объясняет это словами из речи Сталина на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности от 4 февраля 1931 года. Процитирую эти слова и я, но не по роману Валентина Петровича, а сразу по оригиналу:

“Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых – бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. <…> Таков уже закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит, ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч – значит, ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать”.[800]

На эти слова товарища Сталина можно бы и возразить. Вспомнить, как бежали “турецкие беки” от чудо-богатырей Суворова, потомки “шведских феодалов” капитулировали перед войсками Петра Великого, а “французские капиталисты” в 1814-м любовались донскими казаками на мостовых Парижа.

Однако возразить товарищу Сталину никто не решился.

Гонку за трудовыми рекордами Катаев тоже не придумал. “Социалистическое соревнование между отдельными лицами, цехами и целыми бригадами поощрялось, и оно, несомненно, способствовало увеличению выпуска продукции и производительности труда. Отчасти это было адекватным заменителем мотивов капиталистического соревнования, действующего во всём остальном мире”[801], – писал американский рабочий Джон Скотт. Советский инженер Антонина Пирожкова это подтверждает. В 1931 году она работала не на Магнитке, а на Кузнецкстрое. Вот как рассказывает она о строительстве двух труб для доменных печей: “Каждую трубу возводила своя бригада каменщиков, и эти бригады соревновались между собой. Не только мы, инженеры, но и рабочие всех участков, все домохозяйки из окон своих комнат наблюдали за этим соревнованием. Всех охватило волнение, люди между собой спорили, заключали пари, кто закончит раньше. Никто не оставался равнодушным, воодушевление было всеобщим. Бригады каменщиков были одинаково сильные, поэтому кирпичная кладка поднималась чуть выше то на одной, то на другой трубе. Трубы были очень высокие, и потому отовсюду было видно, кто кого опережает в данный момент”.[802]

О рекордах пятилетки давно спорят. Была ли в них необходимость? Не страдало ли качество работы от этой гонки рекордов? Ведь Маргулиес идет на большой риск. Несмотря на свои расчеты, вроде бы научно обоснованные, он не уверен: не снизилось ли качество бетона? Экспертиза даст ответ только через семь дней. Всё оказалось в порядке: бетон качественный. А если бы этот “скоростной” бетон оказался негоден, инженера вполне могли бы обвинить во вредительстве. По словам писателя, почетного гражданина Магнитогорска Владилена Машковцева, “ударничество на Магнитострое 1931 года при всех своих положительных аспектах стало перерождаться в рекордоманию, вредную для здоровья рабочих сверхинтенсификацию труда”. Случались и приписки. Ветеран Магнитки Виктор Томчук рассказывал, что “бетономешалку в таких случаях загружали иногда наполовину, чтобы быстрее росло число замесов”.[803]

И всё же строительство Магнитки – событие грандиозное. Магнитогорский металлургический комбинат успешно работает уже девяносто лет. Его разумно создали вдалеке от опасной западной границы. Его сталь нужна для автомобилей, морских лайнеров, железнодорожных вагонов, для строительства мостов, зданий, водопроводов. В 2017-м комбинат входил в 500 лучших работодателей в мире (по рейтингу “Форбс”).

И, как всегда у Катаева, роман полон интересных и достоверных деталей.

Чтобы поесть в буфете или столовой, нужны “разноцветные ленты” талонов, вид продовольственных карточек. На них можно взять котлеты с картофельным пюре в мясной подливе – популярнейшее блюдо советских столовых. На входе официантки (их называли подавальщицами) проверяли у рабочих талоны и отрывали от ленты квадратик с текущей датой. Потом выдавали деревянную ложку. В буфете продавали вареные яйца и бутерброды с балыком. Жить можно.

Год спустя, в голодные 1932–1933-й, с продовольствием станет хуже и на Магнитке. Джон Скотт вспоминал, что обед состоял из супа, который после тяжелой работы даже американцу показался “неплохим”: “В нем было немного капусты, следы картошки и гречневой крупы, а иногда даже попадалась косточка. <…> Рабочие ели его с удовольствием, некоторые для вкуса клали туда горчицу”. На второе – суповая тарелка картошки, политой соусом. “Сверху лежал небольшой кусочек мяса”. Зимой рабочие обедали, не снимая ушанок, только поднимали и завязывали уши.[804] Сварщики сверх того получали пол-литра молока (по словам американца, пинту). Молоко привозили из соседнего совхоза. Зимой оно успевало совершенно замерзнуть[805], и его уже не наливали, а насыпали кусками.

Фене, жене бригадира Ищенко, на Магнитке понравилось: “Продукты хорошие, и ударная карточка, и мануфактура бывает”. В 1932–1933-м и с продуктами, и с товарами стало заметно хуже. В промтоварном магазине почти пусто: летние мужские рубашки и почему-то шелковые платки. Всё есть только в “сказочном магазине Инснаба” – магазине для иностранцев. Ильф и Петров были правы, когда изображали в “Золотом теленке” мир, где деньги многого не решают. Решают – карточки, категории снабжения.

Рабочий-монтажник в 1932 году помимо бесплатных обедов в столовой получал 30 килограммов хлеба в месяц, 3 килограмма мяса, килограмм сахара, 15 литров молока, 500 граммов сливочного масла, 2 килограмма крупы. Напротив графы “Картофель” читаем туманное “По мере доставки”.[806]

Иностранцев снабжали лучше. Джон Скотт жил в обычном бараке, но и ему дали более просторную комнату, чем простым советским рабочим. А для высокооплачиваемых иностранных специалистов построили поселок, который сначала называли Американка, позже – Березки. Катаев мельком упоминает его. Прораб Корнеев уговаривает любимую женщину остаться с ним на строительстве: “Ну, хочешь, я устрою тебя в американском поселке? В коттедже? Там – березки, коровы… хочешь? Чудный, дивный воздух…”.

В Березках жили триста или четыреста американцев, немцев, итальянцев. Зарплату они получали в золоте или валюте. В магазине Инснаба были “мясо, масло, яйца, молоко, мука, хлеб, рыба, консервы, кондитерские изделия, а также много одежды, но весьма плохого качества”. К тому же и цены были гораздо ниже, чем в советских магазинах. Иногда “они составляли одну десятую” от “тех цен, по которым советские рабочие покупали подобные товары в своих магазинах”.[807]

По словам Джона Скотта, “жизнь, которую вели люди в Березках, была весьма разнообразна и в большинстве случаев приближалась к западноевропейским стандартам. Итальянские специалисты угощали инснабовскими леденцами девушек из местных колхозов, летом ходили в степь за цветами и пили имевшиеся в наличии грузинские вина. Американцы играли в покер, читали «The Saturday Evening Post» и в свободное время пытались забыть, что они живут на невозделанной пустынной земле Сибири, вдали от своего дома, находящегося на другой стороне земного шара. Немцы обсуждали политику за коньяком, так как не было хорошего местного пива…”[808]

По контрасту с этим рассказом некоторые зарисовки Катаева кажутся просто разоблачительными. Меня более всего потрясла вот такая картина: “На этом берегу, вдоль самой воды, среди щепок и бревен проложена линия узкоколейки. По шпалам гуськом идут бабы. Их около сорока. Они тащат на плечах доски, пилы, мешки. Среди них много беременных…”[809]

Всё просто. Не к одному же Ищенко беременная жена приехала. Многие после родов собирались работать, чтобы на семью была не одна рабочая карточка, а две. А куда девать детей? В ясли. Но ясли еще надо построить. Отрывать рабочих от строительства цехов, домен и мартеновских печей начальство – не собирается. …И вот беременные женщины идут строить ясли.

Если бы белогвардейский агент захотел очернить советскую действительность, трудно было бы придумать историю страшнее и отвратительнее этой.

Правда, Джон Скотт утверждает, что женщин на стройке было мало, а у рабочих не хватало ни сил, ни энергии, чтобы “предаваться любви, особенно под открытым небом или в переполненных людьми комнатах”.[810]

В 1931-м, когда Катаев приехал на Магнитку, на человека в среднем приходилось по 2,2 метра жилья. А к январю 1932-го стало еще хуже – 1,7 метра.[811] Меньше, чем на кладбище. Какой уж тут секс!

“Время, вперед!” Катаев дописывал в Париже. Свой новый роман он отдал в толстый литературный журнал “Красная новь”. Главным редактором был тогда рапповец Александр Фадеев. Еще недавно Фадеев отказался помогать публикации “Золотого теленка”, а “Время, вперед!” охотно принял. РАПП была вполне довольна “перековкой” недавнего писателя-“попутчика”.

В конце апреля 1932 года, когда Катаев еще только ждал публикации первых глав, два руководителя РАППа, драматурги Александр Афиногенов и Владимир Киршон, прогуливались по Парижу. Илья Эренбург показывал им город.

“Мы сидели на камнях старых арен Лютеции. День был жаркий, и, несмотря на утренний час, мы забрались в тень. Я развернул газету: «Телеграмма из Москвы – распустили РАПП…» <…> Киршон вскочил: «Не может быть! Выдумки! Какая эта газета?..» Я ответил: «Юманите». Мы собирались посмотреть рабочие районы; но Киршон сказал, что им нужно в посольство. Через день или два они уехали в Москву, хотя рассчитывали остаться дольше”.[812]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” вышло 23 апреля. РАПП и ВОАПП ликвидировались. Всех писателей, “поддерживающих платформу советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве”, надлежало объединить в “единый Союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем”.[813]

Причин такого решения – немало. РАПП была реликтом эпохи, когда писатели сами создавали объединения, группы, кружки, не дожидаясь постановления Политбюро. И пусть РАПП старалась “проводить линию партии” в литературе, однако новое время требовало новой организации, полностью послушной и подотчетной Политбюро. Не случайно Лев Мехлис, главный редактор “Правды”, резко критиковал РАПП и требовал его перестройки. Попутно прошелся и по любимцу РАППа Демьяну Бедному.[814]

Голос Мехлиса, который еще недавно был секретарем самого Сталина, рапповцы не услышали – слишком были одурманены собственным величием. Недооценили опасность, которая над ними нависла.

К тому же рапповцы перессорились друг с другом. “Напостовцы” (Киршон, Авербах, Фадеев) воевали с литфронтовцами (Безыменским, Серафимовичем, Панфёровым), называли их “оппортунистами” и последователями “меньшевистской литературной системы профессора Переверзева, из так называемого левого рапповского меньшинства, продолжавшего отстаивать линию троцкистской оппозиции в литературе…”.[815] Из президиума РАППа вывели даже “литературного чекиста” (как он сам себя называл, еще и написал поэму “ВЧК”) Александра Безыменского. Литфронтовцы ездили к Максиму Горькому и жаловались на Авербаха, Авербах – на литфронтовцев, Горький писал Сталину… Терпеть дальше этот террариум не стали. Журнал “На литературном посту” закрыли, частично сменили руководство “Литературной газеты” и ведущих толстых журналов.

Рапповцы не сразу смирились с поражением. Авербах жаловался Горькому, Киршон – Сталину, Фадеев – Кагановичу. Киршона, Фадеева и еще нескольких бывших рапповцев ввели в оргкомитет, который начал готовить создание Союза писателей, но их влияние на литературу заметно уменьшилось. Фадеева – на время, Киршона – навсегда.

Их опале поспособствовал Михаил Кольцов: “В нескольких беседах я убеждал Горького во вредной роли руководителей бывшего РАППа и в необходимости совсем отстранить их от литературного движения. Одна из таких бесед состоялась у меня на квартире, с участием членов редколлегии «Правды»”.[816]

Подвел итог сам Сталин на собрании писателей и членов правительства у Максима Горького: “Руководители РАПП <…> не поняли исторического поворота. Не оказалось крупных людей. Если бы в РАППе были крупные люди, они поняли бы этот поворот и сами возглавили его”.[817]

Писатели, включая самых правоверных большевиков, ликовали. “Я застала Тихонова и Павленко за столом, перед бутылочкой вина, – вспоминала Надежда Мандельштам. – Они чокались и праздновали победу. «Долой РАППство», – кричал находчивый Тихонов, а Павленко, человек гораздо более умный и страшный, только помалкивал…”[818] Оба со временем станут большими литературными начальниками.

Ильф и Петров были в восторге. 23 августа “Литгазета” напечатала их статью “Под сенью изящной словесности”, написанную в форме автоинтервью. На ими же самими придуманный вопрос “Что вам больше всего понравилось в «Литературной газете» за 1932 год?” Ильф и Петров отвечали: “Постановление ЦК партии от 23 апреля”.[819]

Зато Валентина Катаева новости с литературного фронта застали врасплох. Вместе с Валерием Кирпотиным гуляли они как-то по Каляевской улице[820]. Катаев ворчал: “Ликвидация РАПП – несвоевременный шаг. Лозунг «Пишите правду!» – слишком голый. Сняты ориентиры. Как писать? На какие установки опираться? Нужны определенные указания: литературно-партийные. Просто «правда» сама по себе недостаточна. Нужны вехи литературные, по которым можно было бы двигаться даже в тумане”.[821] Кирпотин пересказал эти слова Луначарскому, тот заметил: “Значит, собственного разумения в голове нет? Собственного Бога в душе – нет?”[822]

Судя по словам Катаева, он отказался от свободы творчества и готов был писать, руководствуясь указаниями начальства. Чтобы выжить и преуспеть, надо соблюдать правила игры. Но воля товарища Сталина и генеральная линия партии непредсказуемы. Оказалось, у “игры” правил нет. А значит, нет гарантии успеха и даже безопасности.

Кирпотин работал в ЦК и в оргкомитете по подготовке съезда советских писателей. Может, Катаев надеялся услышать от него о новых правилах игры. Волновала его и судьба романа, который лежал в редакции “Красной нови”. Но недаром же у Катаева было две макушки: в мае 1932-го журнал начинает публиковать “Время, вперед!” и исправно печатает из номера в номер.

Написать рецензию Катаев предложил Виктору Шкловскому. Возможно, даже дал ему рукопись, потому что статья Шкловского появится в “Литературной газете”, когда окончание романа еще не успели напечатать. Однако Шкловскому “Время, вперед!” не понравилось, о чем он честно написал в своем странном стиле.

“Роман сюжетно прост и сюжетно не напряжен. Роман раскрашен образами и прокомментирован цифрами.

Катаев населил свой роман образами так, как Шура-художница обвешала стройку плакатами.

«Черепаху, клячу и велосипед окружал одинаковый ландшафт – фантастически яркие папоротники, исполинская трава, карликовый бамбук, красное утопическое солнце».

Но этот неправдоподобный пейзаж Шуры был ближе к делу, чем образы Катаева. <…>

Но взбесившиеся метафоры не живут в романе. В романе не видно закона их распределения. Есть очень хорошие образы, любопытные описания.

«Был май. Одно дерево отстало. Оно остановилось в недоумении по колено в большой воде. Оно поворачивало голову вслед мигающему поезду, цветущее и кудрявое, как новобранец».

Оно хорошо сделано. Но чье это восприятие?”[823]

Шкловский ходил вокруг самых уязвимых мест катаевской прозы. Ученик Бунина, Катаев умел описывать окружающий мир, рассказывать о вещах, а не создавать напряжение, не удивлять сюжетными находками. Даже Маргулиес запомнился больше тем, что за подготовкой рекорда не смог найти время позавтракать или пообедать. Это оказалось самой колоритной деталью: “…вся его линия затоплена мыслью о котлете”, – издевался Шкловский.

Катаеву статья не понравилась, отношения со Шкловским стали натянутыми.

В январе 1933-го Шкловский напечатал в “Литгазете” свою знаменитую статью “Юго-Запад”, где рассказал впервые о “юго-западной”, или “южнорусской”, литературной школе.[824] Он причислил к ней и Катаева, но написал о нем довольно сухо. Зато об Ильфе и Петрове – почти восторженно.

Статьи Шкловского надолго остались в литературе, их и сейчас переиздают и перечитывают. Но литературную политику определял – не он. “Время, вперед!” взял под защиту Фадеев, который еще и покритиковал “Литературную газету” на ее же страницах: “Статья «Сюжет и образ» осуждает с позиций формализма революционное и талантливое произведение В. Катаева «Время, вперед». <…> Однако теория формализма, на которой обеими ногами стоит Шкловский, не собираясь ее пересматривать, есть буржуазная литературная теория. Чему же удивляться, что революционный роман Катаева, рассматриваемый в свете буржуазной теории, не получает и не может получить в основном той оценки, которая нужна была бы советскому читателю”.[825]

В 1933-м Катаева будут хвалить Берта Брайнина в журнале “Художественная литература”, Марк Серебрянский – в “Красной нови”. 5 февраля 1933 года “Литературная газета” на первой полосе напечатает статью Ивана Анисимова “Книга о пафосе нового строительства”. Критикуя Катаева за отдельные недостатки, Анисимов называет “Время, вперед!” книгой “жизнерадостной”, “патетической”, “полной энергии”, “значительным явлением советской литературы”.[826] Статью украшал портрет Катаева в полном расцвете сил, красивого и успешного.

В конце 1932-го роман отдельной книгой выпустило издательство “Федерация”, в 1933-м – два издания в “Советской литературе”. А Катаев уже написал и пьесу “Время, вперед!”.

Полюбил ли “Время, вперед!” читатель – другой вопрос. Производственный роман – жанр сам по себе невыигрышный. Даже несомненные удачи вроде “Большой руды” Георгия Владимова никогда не могли конкурировать с успехом “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”. Более того, рабочие, как правило, предпочитали совсем другую литературу. Замечательный критик Ирина Роднянская в молодости работала в городской библиотеке Сталинска. Так назывался Новокузнецк – город, возникший на месте того самого Кузнецкстроя, с которым конкурировали бригады бетонщиков Магнитки. Как и в Магнитогорске, главное предприятие там – металлургический комбинат. В те далекие времена интернет еще не придумали, телевизоры у простых советских людей только начали появляться. Зато советские сталевары читали охотно и много. Сразу после смены, “порой еще не успев встать под душ и сменить спецодежду, они толпой вваливались в библиотеку с тем, чтобы поскорее обзавестись чтением. Как правило, просили почитать «что-нибудь толстое», чтобы погрузиться с головой в жизнь вымышленных персонажей”. Они хотели читать не о замесах бетона и плавках металла, а о судьбе Андрея Болконского, Пьера Безухова, Наташи Ростовой. Да, “Война и мир” была популярна. “…Тогда это была типичная толстая (уводящая от повседневности) книга для сибирского сталевара”.[827]

Счастливая звезда всегда хранила Валентина Петровича. Помогла она ему и тридцать лет спустя, когда Михаил Швейцер сделал экранизацию романа Катаева. В роли Маргулиеса – Сергей Юрский, который додумал и дополнил образ талантливого инженера, сделав его интереснее и живее, чем в книге. А Георгий Свиридов написал к фильму музыку. С фрагмента его сюиты “Время, вперед!” много лет начиналась телевизионная программа “Время” – советский официоз, который так или иначе смотрела вся страна. Строчка из пьесы Маяковского стала названием производственного романа, художественного фильма и, наконец, обрела бессмертие в музыке.

26 октября 1932 года на московской квартире Максима Горького в бывшем особняке фабриканта Рябушинского на Малой Никитской состоялось одно из самых известных писательских собраний. На встречу с первыми лицами страны пригласили больше сорока писателей и критиков. Приглашен был и Катаев – значит, признан своим.

Хозяином был Максим Горький, однако руководил всем и даже был тамадой Сталин. Беседовали, выпивали, пели песни. Луговской и Багрицкий читали свои стихи. Под утро, вспоминал Валерий Кирпотин, когда все уж порядочно устали, вставали из-за стола, бродили по комнатам, Ворошилов “постучал по бокалу вилкой:

– Внимание! Сталин будет говорить!”

Тогда Сталин и произнес свой исторический тост: “Инженер создает машину или пушку. Однако как будет действовать машина или пушка, зависит от человека <…>. Если человек сдаст, сдрейфит, и машина сдаст. Пушка может быть повернута в противоположную сторону, будет бить по своим. Когда человек правильно воспитан, закален в боях, то машина или пушка могут совершать чудеса <…>. Человека воспитывает литература. Писатели – инженеры человеческих душ. Предлагаю выпить за товарищей писателей, этих инженеров человеческих душ”.[828]

В тридцатые годы влияние писателя на умы было невероятным. Еще встречались в стране толстовцы, которые стали настоящей квазирелигиозной сектой. Над ними посмеивались, а вегетарианцы вообще казались чудаками, но относились и к тем, и к другим с уважением в память о великом писателе. Когда Зощенко приехал в Харьков на свой литературный вечер, поклонники расстелили перед ним на вокзале ковровую дорожку и повели “как коронованную особу, к выходу, поддерживая под руки”.[829]

Может быть, это очередная художественная фантазия Катаева. Но вот передо мной стенограмма выступления Михаила Кольцова на Первом съезде советских писателей. Говоря о популярности писателя-сатирика, Михаил Ефимович под смех и аплодисменты зала рассказал историю, как ленинградский шофер Мартынов, напившись, катал на чужой машине знакомых девушек и сбил женщину. Когда Мартынова арестовали, он назвал себя чужим именем. Поведение шофера разбирали на профсоюзном собрании. Одни хотели просто исключить Мартынова из профсоюза и выгнать с работы, другие требовали арестовать. А самые “кровожадные” предложили: “Надо его, Мартынова, отвести к писателю Зощенко, и пусть он с него напишет рассказ”.[830]

Чтение книг и литературных журналов было частью образа жизни советских людей. Читала и советская элита. Вот что писал председатель Совнаркома Молотов своему другу и соратнику товарищу Сталину 21 декабря 1929 года, в день пятидесятилетнего юбилея вождя народов. Между суждениями о Бухарине и Кирове Вячеслав Михайлович касается новинок зарубежной (переводной) и отечественной литературы:

“4. Пишу сегодня записку Стецкому о книге Ремарка «На западе без перемен». Я решительно против массового распространения этой тупой буржуазно пацифистской литературы. Пошленькое предисловие Радека достойно этого «левого» полубуржуазного журналиста. Прочти эту книжку, в ней есть и яркие страницы о фронтовых людях, рассматриваемых автором архиограниченно – только как полуживотных и полумещан (всех сплошь!).

5. Прочел еще роман Горбунова «Ледолом». Недурная книжка, хотя автор здорово отстал от жизни (видно, роман написал год-полтора назад)”.[831]

“Ледолом”, ныне совершенно забытый роман Кузьмы Горбунова, посвящен классовой борьбе в деревне. Но и тогда 26-летний автор был мало кому известен, однако же приметил глава правительства его книгу. Значит, следил за появлением в литературе новых молодых писателей. И дело не только в кругозоре и потрясающей трудоспособности большевистских вождей. Писатель – ценный боец идеологического фронта. На его книгах будут расти новые поколения советских людей, и воспитание нового человека – важнейшая, ключевая задача советской культуры. Ради воспитания новых людей еще в 1919-м открыли при Наркомате просвещения издательство “Всемирная литература” (идея Максима Горького). Ради этого государство щедро оплачивало работу переводчиков, и миллионы советских людей могли теперь читать “Фауста” Гёте и сонеты Шекспира. Вместе с Михаилом Кольцовым Горький возродил созданную еще до революции Флорентием Павленковым серию “Жизнь замечательных людей”. В 1933-м советские читатели смогут купить или взять в библиотеке книги о поэте Генрихе Гейне, химике Дмитрии Менделееве, инженере Рудольфе Дизеле, актере Михаиле Щепкине, педагоге Генрихе Песталоцци, о создателях первого самолета братьях Райт. Советский гражданин должен стать не зомбированным пропагандой фанатиком, а просвещенным, широко образованным человеком, приобщившимся к достижениям мировой культуры от Гомера до Маяковского.

Но это далекая цель, стратегическая. А советские писатели должны работать на цели тактические: создавать привлекательный образ Советского Союза, разрушить козни врагов, выставлять противников большевистского режима клеветниками. И в этом никто не мог сравниться с Михаилом Кольцовым. А ему приходилось работать – в условиях экстремальных, защищать, казалось бы, безнадежные позиции.

В 1932–1933 годах к европейцам и русским белоэмигрантам приходили сведения о голоде в СССР. Сведения отрывочные, неясные, не всегда казавшиеся достоверными. Но опасность, что на Западе узна́ют, как на самом деле живут трудящиеся в Советском Союзе, оставалась. Решить эту тактическую задачу для партии мог Михаил Кольцов.

В ноябре 1933 года Кольцов с женой приехал в Париж, остановился в небольшой гостинице. Там он сочинил и заставил жену переписать своей рукой фейковое письмо от якобы русской женщины из СССР – учел, что письмо должно быть написано женским почерком.

Некая Лиза пишет своему бывшему мужу, эмигранту Алёше, как тяжело жить в СССР, просит прямо-таки словами чеховского Ваньки Жукова: “Забери меня отсюда”. Живет она в Екатеринославе, который уже семь лет как назывался Днепропетровском. Достоверные детали (голод) перемешаны с недостоверными и просто нелепыми: в стране “масса безработных, особенно учителей”, а “большинство здешних металлургических заводов стоят, закрыты на зиму”. До революции на самых старых заводах Урала производство действительно останавливали, но только не на зиму, а на лето: рабочие расходились по домам и занимались крестьянским трудом. Но в годы первой пятилетки это явный анахронизм, который был бы смешон любому советскому читателю. Тем более не могли закрыть “на зиму” новейшие заводы юго-востока советской Украины.

Послание бедной Лизы Кольцов сопроводил письмом на имя Ю. Ф. Семёнова, главного редактора газеты “Возрождение”. Письмо подписал фамилией, которая почему-то первой пришла ему в голову и показалась достаточно русской и достаточно белогвардейской, – Крестовский. Должно быть, давным-давно в городе Белостоке в руки Миши (или тогда еще Мойши) Фридлянда попал роман Всеволода Крестовского “Петербургские трущобы”, и сейчас память подсказала Кольцову фамилию автора некогда популярной, а к 1933-му напрочь забытой книги.

С пранкерами тех лет, которых называли мистификаторами, толком работать не умели. Проверка фактов была поставлена в газете неважно, а явно антисоветские материалы из СССР публиковать очень хотелось. Редакция “Возрождения” на приманку клюнула: 29 ноября 1933 года газета на второй полосе напечатала “Письмо из России” с небольшими сокращениями. Кольцов, выждав немного, написал для “Правды” разоблачительный фельетон под названием “От родных и знакомых”. Как всегда, блестящий. “Правда” напечатала его 7 декабря 1933 года. Жаль, что в подвале четвертой полосы. Можно было и на первой странице.

“Письмо это послал вам я, Кольцов, послал для публичной проверки вас и для гласного саморазоблачения вами ваших же методов наглого обмана, лжи, абсолютной безответственности и цинизма, с которыми вы печатаете всяческую белиберду, лишь бы она была направлена против Советской страны”.[832]

Вдоволь поиздевавшись над эмигрантской газетой, Кольцов добил и ее, и других врагов большевистской власти контрольным выстрелом:

“Письмо имеет и еще одну небольшую особенность, которой я позволил себе позабавить читателей. Если прочесть первую букву каждого пятого слова письма, получается нечто вроде лозунга, которым украсила свой номер 3102 сама редакция «Возрождения»: «НАША БЕЛОБАНДИТСКАЯ ГАЗЕТА ПЕЧАТАЕТ ВСЯКУЮ КЛЕВЕТУ ОБ СССР».

Составить такую небольшую криптограмму нам не стоило никакого труда, ибо мы мало заботились о смысле и логике. Только побольше бы ужасов – господин Семёнов напечатает непременно”.[833]

Вот фрагмент письма. Рассказывая о своем умирающем сыне, бедная кольцовская Лиза пишет: “Больше держаться не может. Если бы ты был, Леша, здесь, ты понял. Ощутил бы весь ужас. Большевики кричат об урожае, а на деле – ничего. На деле – гораздо голоднее даже стало, чем раньше. И что самое страшное: терпя, страдая, не видишь слабейшей надежды на улучшение. Как билось сердце 30 августа, когда на Садовой я увидела у здания городской тюрьмы толпу, разбивавшую автомобиль наркомпрода, услышала яростные, злые крики: «Хлеба». Но едва показался броневик, как толпа разбежалась, словно зайцы. Алексей, не верь газетам”.[834]

Буквы выделены уже для современного читателя, чтобы он сам мог составить часть фразы: “белобандитская газета”.

Успех этой акции Кольцова превзошел все ожидания. Удар пришелся не только по газете “Возрождение” и ее редактору – Кольцов обесценил все свидетельства голода или просто тяжелой жизни в СССР, которые проникали в Европу из-за железной советской границы. Когда Павел Милюков напечатал на страницах крупнейшей эмигрантской газеты “Последние новости” книгу бежавшего из лагеря через финскую границу Ивана Солоневича “Россия в концлагере”, информационной бомбой эта публикация не стала. Кольцов надолго убил на Западе тему сталинизма и его ужасов. Интерес возродится лишь много лет спустя, когда опубликуют “секретный” доклад Никиты Хрущева (1956) и “Архипелаг ГУЛАГ” Александра Солженицына (1973–1974).

После того как в феврале 1930 года закрылся журнал “Чудак”, Ильф и Петров сотрудничали в основном с “Огоньком”. Ильф официально числился фотокорреспондентом, о Петрове сведений нет. Но если он и не был в штате “Огонька”, то фактически работал в системе “Жургаза”. Об этом говорил Михаил Кольцов на допросе 9 апреля 1939 года: “По мере того как журнал «Огонек» разросся в издательство, вокруг него постепенно сформировалась группа редакционных и литературных работников <…>. Не имея ясно оформленных политических установок и задач, группа придерживалась буржуазно-деляческих взглядов на советскую печать, считая пригодным к напечатанию лишь то, что может быть занимательным для публики”.[835] Среди членов этой группы Кольцов назвал и Евгения Петрова.[836] Ильфа в списке нет. Видимо, неформально Петров в “Жургазе” играл более важную роль, чем его соавтор Ильф.

1932 год начинался для Ильфа и Петрова тягостно, безнадежно. Но уже 22 мая, через месяц после роспуска РАППа, издательство “Федерация” принимает к печати “Золотого теленка”. Правда, дело с публикацией опять затянется. В типографию роман отправят только в декабре 1932 года, а читатели смогут взять в руки первое книжное издание “Золотого теленка” в следующем, 1933-м. Зато на этот раз критика Ильфа и Петрова не только заметила, но начала хвалить и славить. “Это простая, веселая и очень смешная книга”, – отозвался Георгий Мунблит в “Литературной газете”. И не только веселая, но и очень полезная для советского человека: “Похохотав, он испытывает желание, засучив рукава, взяться за расчистку этих авгиевых конюшен тупости, бюрократизма и стяжания”.[837]

Не пройдет и месяца, как та же “Литературка” напечатает еще одну хвалебную статью: “Двойная звезда нашей литературы, Ильф – Петров пришли, обнявшись, внеся дух веселого дружелюбия”[838], – написал Корнелий Зелинский. Тот самый Зелинский, который в 1940 году подготовит разгромную внутреннюю рецензию на сборник Марины Цветаевой и закроет Марине Ивановне путь к публикации на родине. И если он похвалил Ильфа и Петрова, значит, наверняка знал, чего ждет от него начальство. Кстати, его многословную, развернутую рецензию на роман Ильфа и Петрова редакция “Литгазеты” поставила на полосе выше рецензии на “Поднятую целину” Михаила Шолохова, роман на актуальнейшую тему коллективизации. На этой же странице появились дружеские шаржи на Ильфа и Петрова знаменитых уже карикатуристов Кукрыниксов.

Положительные рецензии на “Золотого теленка” появились и в толстых литературных журналах: в ленинградской “Звезде”[839], в московской “Красной нови”[840].

В 1932 году Ильф и Петров начинают печататься в “Крокодиле”. Это были их первые совместные публикации в главном сатирическом журнале Советского Союза. Прежде в нем печатался Евгений Петров, но давно, последний раз – в 1925 году.

“Крокодил” был удачливым конкурентом “Чудака”, и Ильф и Петров печатались под своим привычным со времен “Чудака” псевдонимом Ф. Толстоевский. Фельетоны в “Литературной газете” они теперь подписывали Холодный философ.

Рассказы и фельетоны этого времени – лаконичные, яркие, неожиданные и очень смешные. Даже в наше время читаются с удовольствием, хотя быт, нравы, привычки, уровень жизни изменились совершенно.

Сейчас уже невозможно представить, что и в далеком уральском городе Надеждинске[841], и в Москве советские граждане отправлялись в парикмахерскую, захватив с собой книгу потолще: “Чаще всего это бывает «Граф Монте-Кристо». <…> Приглашение мастера занять место совпадает с благополучной концовкой романа”[842], – писал Ф. Толстоевский в фельетоне “Пытка роскошью”. Очереди были такими, что многие отказывались стричься и бриться без крайней необходимости: “Раньше, когда человек вдруг начинал отращивать бороду, было ясно, что это киноактер, готовящийся сниматься в роли опричника в фильме «Приключения Иоанна Грозного». Теперь свежая и длинная борода показывает, что собственник ее устал бороться с парикмахерскими очередями…”[843]

Рассказ “Их бин с головы до ног”, опубликованный “Крокодилом” в 31-м номере за 1932 год, – о худсоветах, донимающих творческих людей (как и самих Ильфа и Петрова).

Для цирковой программы выписали из-за границы немецкоговорящую собаку Брунгильду в сопровождении дрессировщика, которого звали почему-то капитаном Мазуччио. И вот Мазуччио и Брунгильда предстали перед строгим худсоветом.

Вопреки своей грозной кличке, Брунгильда оказалась большим черным пуделем, стриженным под Людовика XIV. Она была европейской знаменитостью, привыкла к успеху, вниманию публики и аплодисментам. Брунгильда отвечала на вопросы капитана Мазуччио, а тот гладил ее по черной каракулевой шерсти и одобрительно вздыхал: “О, моя добрая собака!”.

После очередного вопроса она “повалилась боком на песок, долго думала и наконец сказала: «Их штербе»”. “Ich sterbe” (“Я умираю”) – последние слова Чехова. Европейские зрители, даже не зная русского литературного контекста, в этот момент аплодировали, а собака “вместе с хозяином отвешивала поклоны. Но художественный совет сурово молчал”.

Тогда капитан Мазуччио заиграл на скрипке, а собака “присела на задние лапы и, выдержав несколько тактов, трусливо, громко и невнятно запела”. Она пела “Ich bin von Kopf bis Fuss / Auf Liebe eingestellt” – шлягер Марлен Дитрих из кинофильма “Голубой ангел”. Члены худсовета ничего не поняли. Коммерческий директор перевел ее слова: “С головы до ног я создан для любви”.[844] “Для любви? – переспросил председатель, бледнея. – Такой собаке надо дать по рукам. Этот номер не может быть допущен”.[845]

Мазуччио и Брунгильда жили в “Метрополе”, питались икрой, на них шла драгоценная валюта. Однако на сцену их не выпустили. Зато нашли четырех советских сценаристов, которые написали для собаки новый репертуар – по-русски, на двенадцати страницах.

“– Абер, – сказал капитан, – их штербе: я умираю. Ведь это все-таки собака. Так сказать, хунд. Она не может двенадцать страниц на машинке. Я буду жаловаться.

– Это что же, вроде как бы самокритика получается? – усмехнувшись, спросил председатель. – Нет, теперь я ясно вижу, что этой собаке нужно дать по рукам. И крепко дать”.[846]

В 1932-м “Крокодил” напечатал одиннадцать рассказов и фельетонов Ильфа и Петрова. Платили им по очень высокой ставке – рубль за строчку. Столько же получал Михаил Зощенко.[847] Позднее Ильф и Петров станут “прикрепленными” авторами “Крокодила”, и вместо гонораров будут получать зарплату по твердой ставке – 150 рублей в месяц. Немного, но крестьяне-коммунары из “Герольда”, о которых писал Валентин Катаев, зарабатывали по 40 рублей в месяц, а на руки им выдавали только 20 рублей (остальное шло в общий котел). К тому же Ильф и Петров получали гонорары за “Двенадцать стульев” и “Золотого теленка” – и за советские издания и переиздания, и за переводы на многие языки Европы. Твердая ставка даст возможность Ильфу и Петрову поменьше работать в “Крокодиле” и побольше печататься в других изданиях.

А с октября 1932 года их основным местом работы стала “Правда”, которую читали и выписывали даже в Европе.

В 1932-м в главной партийной газете появился свой литературный отдел. Заведовал им бывший сотрудник “Гудка” Арон Эрлих.

“Крокодил”, конечно, журнал популярный и влиятельный, но “Правда” – совсем другой уровень. Иногда передовицы этой газеты писал лично Сталин. Статья в “Правде” – это не мнение журналиста, это голос партии, указание партии, приказ. Даже если этот приказ исходил от беспартийного автора веселого фельетона.

Для Валентина Катаева работа в “Правде” стала эпизодом. Литературная судьба Ильфа и Петрова без “Правды” была бы совсем иной.

Сам этот факт смущал интеллигентных читателей эпохи позднего Советского Союза. Как же так, авторы любимых “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка” – и вдруг официозная партийная газета? Как хотелось видеть любимых авторов любимых книг идейно близкими, этакими диссидентами, оппозиционерами, вольнодумцами! Критик Бенедикт Сарнов в начале девяностых всерьез писал, будто Ильф и Петров воспевали дух предпринимательства. Яков Лурье с грустью цитировал слова Ильфа и Петрова из фельетона “Любовь должна быть обоюдной”, напечатанный в “Правде”. Процитирую и я, конечно, по оригиналу: “Что уж там скрывать, товарищи, мы все любим советскую власть. Но любовь к советской власти – это не профессия. Надо еще работать. Надо не только любить советскую власть, надо сделать так, чтобы и она вас полюбила. Любовь должна быть обоюдной”.[848]

Увы, это в самом деле написали Ильф и Петров. И потому Лурье констатирует, что в 1934-м Ильф и Петров, вскоре после Соединенных Штатов Америки, тоже советскую власть признали.[849] На самом же деле они признали советскую, а правильнее сказать, большевистскую власть намного раньше. Петров – в 1920-м, когда живым вышел из тюрьмы одесской ЧК, а Ильф – когда добровольцем служил в караульном полку.

Однажды у Ильфа попросил автограф сотрудник НКВД. Ильф подписал книгу так: “Майору государственной безопасности от сержанта изящной словесности”.[850]

“Это был настоящий советский человек, а следовательно, патриот своей родины, – писал о друге Евгений Петров в 1942 году. – Когда я думаю о сущности советского человека, то есть человека совершенно новой формации, я всегда вспоминаю Ильфа, и мне всегда хочется быть таким, каким был Ильф”.[851] Весьма красноречиво. Конечно, написано для публикации в советской прессе, с учетом цензуры. Но вот что после гибели Петрова писал Ариадне Эфрон Самуил Гуревич, который был с ним в приятельских отношениях с начала тридцатых: “Страстный патриот, убежденный коммунист”[852]. И Аля, и Муля были фанатичными сторонниками большевистской власти. Для них эти слова были похвалой, быть может – высшей похвалой.

В начале тридцатых Евгений Петров еще не вступил в партию, но давно шел по дороге, которая очень скоро приведет его к партийному билету. Так что появление Ильфа и Петрова в “Правде” вполне естественно, закономерно. Они любили советскую власть, и власть их в конце концов полюбила.

А зачем же “Правде” понадобились писатели-сатирики? Она воспевала успехи социалистического строительства, а Ильф и Петров повсюду находили и высмеивали недостатки. Вот первый рассказ, напечатанный в “Правде”, – “Как создавался Робинзон”.

Редактор журнала заказал писателю Молдаванцеву приключенческий роман в духе “Робинзона Крузо”. Молдаванцев роман написал, “и даже в очень короткий срок”. Сюжет такой: “Советский юноша терпит кораблекрушение. Волна выносит его на необитаемый остров. Он один, беззащитный, перед лицом могучей природы. Его окружают опасности: звери, лианы, предстоящий дождливый период. Но советский Робинзон, полный энергии, преодолевает все препятствия, казавшиеся непреодолимыми. И через три года советская экспедиция находит его, находит в расцвете сил. Он победил природу, выстроил домик, окружил его зеленым кольцом огородов, развел кроликов, сшил себе толстовку из обезьяньих хвостов и научил попугая будить себя по утрам словами: «Внимание! Сбросьте одеяло, сбросьте одеяло! Начинаем утреннюю гимнастику!»”

Вроде бы всё хорошо. Покорение природы – тема актуальная, ее любили советские издательства, редакции журналов и даже худсоветы кинофабрик и киностудий. Но редактор остался недоволен: “…нет ничего советского”.

“– А попугай? – пробовал возражать писатель. – Ведь он у меня заменяет радио. Опытный передатчик.

– Попугай – это хорошо. <…> Но не чувствуется советской общественности. Где, например, местком? Руководящая роль профсоюза?”[853]

Начинается редакторская правка, в ходе которой из романа исключают кораблекрушение, необитаемый остров превращается в полуостров, где существует местком и регулярно собирают членские взносы. От Робинзона тоже решают отказаться: “Выбросьте его совсем. Нелепая, ничем не оправданная фигура нытика”.[854]

Тема актуальная для Ильфа и Петрова, но не для “Правды”. Они еще недавно возмущались в “Литгазете”, что редакторы постоянно требуют “вычеркнуть из рукописи две строчки и дописать полторы страницы”. Но в “Правде” акценты смещаются: хотя бо́льшая часть рассказов и фельетонов Ильфа и Петрова посвящена борьбе с “отдельными недостатками” советской системы, саму систему они защищают всеми силами. Иногда буквально втолковывают читателю, в чем именно заключается смысл советской экономики.

26 марта 1933 года “Правда” напечатала их фельетон “Необыкновенные страдания директора завода”, после которого на Черноморском флоте началась прокурорская проверка.

Сюжет такой. Директора Горьковского автомобильного завода буквально взяли в осаду. Его автомобили пользуются большим спросом, все хотят их купить. Но в СССР в 1933 году автомобиль купить нельзя. Помните, это не удалось даже Бендеру в 1930-м. И вот хитроумные покупатели предлагают директору обменять один или несколько автомобилей на арбузные цукаты из Дагестана, на “импортные хронометрические часы системы Буре”, на продукты из Алма-Аты, на одежду от “фабрик Москвошвея” и даже на пароходный буксир. Директор гонит всех в шею, будто ему взятку предлагают. Наконец, он получает записку: “Я люблю вас. Вы такой интересный, непохожий на других директоров. Буду ждать у почтамта в шесть часов. В зубах у меня будет красная роза. Придете? Приходите! Ваша Женевьева”. Но вместо Женевьевы директора встретил у почтамта некто Гнушевич “с красной бумажной розой в перламутровых зубах”. Это он предлагал директору обменять “три машины”, “три крохотных машинки” на швейцарские часы для руководства завода. В конце концов и сами Ильф и Петров в шутку предлагают директору: “Мы вам фельетончик, а вы нам автомобильчик”.

В чем же смысл фельетона? Казалось бы, что не так? Есть спрос, будет и предложение. Если нельзя платить деньгами, можно товарами. А в том-то и дело, что в СССР не спрос должен определять предложение, а Госплан. Не вы решаете, нужен вам автомобиль или нет. За вас решает всё тот же Госплан. Кому, с точки зрения Госплана, важнее – тому и дадут.

Главная тема советской сатиры – дрянной сервис, низкое качество товаров, хамство продавцов. С этими бедами воевали поколения сатириков. Темы они передавали другу другу, как эстафетную палочку: Зощенко – Ильфу и Петрову, Ильф и Петров – Райкину, Райкин – Жванецкому, Жванецкий – Задорнову. Всегда послушный начальству Сергей Михалков, став главным редактором киножурнала “Фитиль”, не останется в стороне. Государство эту борьбу поддерживало, даже организовывало, предоставляя страницы газет, причем самых официозных. Сатирик был кем-то вроде дополнительного государственного контролера, особенно если он печатался в “Правде”. Так прогремел в свое время фельетон Ильфа и Петрова “Директивный бантик”. Его даже экранизировали на “Азербайджанфильме”.[855]

“Товарищам Ильфу и Петрову” написали начальник главного управления швейной промышленности товарищ Кубланов и начальник управления торговли наркомата легкой промышленности товарищ Шварцман: “Было бы очень желательно, чтобы Вы ознакомились с качеством готового платья, выпускаемого московскими швейными фабриками, а также, если Вам представится возможным, и другими фабриками. На московской базе Союзшвейсбыта можно ознакомиться также и с продукцией других фабрик, кроме московских. Просим Вас не отказать в просьбе лично посетить по Вашему выбору московские фабрики и базу Швейсбыта для ознакомления с качеством пошивки и фасонами выпускаемых изделий”.[856]

Два больших начальника отчитываются перед двумя писателями и едва ли не заискивают! Но Ильф и Петров написали о простых советских покупателях, которых на базы и в закрытые распределители не приглашали.

Фельетон “Директивный бантик” сделан по схеме, которую Ильф и Петров освоили в “Правде”: сначала небольшая сценка, маленький рассказ, затем переход в публицистику.

Молодой человек и девушка познакомились на пляже; он – в плавках, она – в купальнике. Оба сияли молодостью и красотой, полюбили друг друга, а молодой человек даже успел признаться в любви.

Любовь ушла, стоило им только одеться.

“Он надел брюки, тяжкие москвошвеевские штаны, мрачные, как канализационные трубы, оранжевые утильтапочки, сшитые из кусочков, темно-серую, никогда не пачкающуюся рубашку и жесткий душный пиджак. Плечи пиджака были узкие, а карманы оттопыривались, словно там лежало по кирпичу.

Счастье сияло на лице девушки, когда она обернулась к любимому. Но любимый исчез бесследно. Перед ней стоял кривоногий прощелыга с плоской грудью и широкими, немужскими бедрами. На спине у него был небольшой горб. Стиснутые у подмышек руки бессильно повисли вдоль странного тела. На лице у него было выражение ужаса. Он увидел любимую. <…>

В это лето случилось большое несчастье. Какой-то швейный начальник спустил на низовку директиву о том, чтобы платья были с бантиками. И вот между животом и грудью был пришит директивный бантик. Уж лучше бы его не было. Он сделал из девушки даму, фарсовую тещу, навевал подозренья о разных физических недостатках, о старости, о невыносимом характере.

– И я мог полюбить такую жабу? – подумал он.

– И я могла полюбить такого урода? – подумала она”.[857]

Разумеется, людям со связями, знакомствами и в Советском Союзе того времени жилось иначе. В фельетоне “Человек с гусем”[858] Ильф и Петров чуть ли не первыми в советской прессе ввели в оборот слово “блат”, которое уже закрепилось в разговорной речи. В черновом варианте фельетон назывался острее – “Жизнь по блату”.

“Правда” дала в руки Ильфу и Петрову если не власть, то большое влияние. И писатели им пользовались. 16 мая 1935 года газета печатает их фельетон “Дело студента Сверановского”. В основе – подлинная история молодого человека, которого приговорили к двум годам тюрьмы из-за пяти копеек.

23-летний студент Московского автомеханического института им. Ломоносова[859] Михаил Сверановский вместо трамвайного билета за 15 копеек взял билет за 10 копеек. Контролер потребовал уплатить штраф – три рубля, но у студента был только рубль. Вспыхнула ссора, студент был арестован и осужден за хулиганство на два года лишения свободы. Надо ли напоминать, что такое два года тюрьмы или лагеря в 1935 году?

Ильф и Петров обвинили судью в невежестве: “…Надо уметь отличать хулиганское дело от трамвайной свары”. Ломать человеку судьбу из-за пяти копеек – преступно. А судья “…бездушно и бессмысленно отщелкивает приговоры, как будто он не судья, а начинающий счетовод”.

В тот же день, 16 мая, номер “Правды” с фельетоном Ильфа и Петрова обсуждался на заседании президиума Мосгорсуда. Было даже принято постановление, где последним пунктом значилось: “Просить редакцию газеты «Правда» опубликовать в очередном номере «Правды», что фельетон И. Ильфа и Е. Петрова «Дело студента Сверановского» полностью подтвердился”.

На следующий день “Правда” опубликовала постановление полностью.[860] Одного судью сняли с должности, другому объявили строгий выговор с предупреждением. На помощника прокурора наложили “строжайшее взыскание”. Студента Сверановского освободили. Ильф и Петров подарили ему свободу, а быть может, и жизнь.

Однако лучшей публикацией Ильфа и Петрова в “Правде” был рассказ “Клооп”, напечатанный еще 9 декабря 1932 года, где они сказали больше, чем хотели, и уж точно больше, чем требовало начальство. После публикации “Клоопа” главный редактор “Правды” Лев Мехлис оправдывался перед Сталиным, заведующий литературным отделом Арон Эрлих – перед Мехлисом.[861] Между тем Ильф и Петров вроде бы следовали и линии партии, и редакционной политике газеты: “Клооп” напечатан на четвертой полосе “Правды”, а третья открывается лозунгом “Решительным сокращением советского аппарата повысим качество его работы!”.

Итак, двое прохожих (лентяй и зевака) останавливаются перед дверью, над которой “золотом и лазурью было выведено КЛООП”. Что это за учреждение? Чем оно занимается? Сначала спрашивают у шофера:

“– Кто его знает, чем занимаются, – ответил шофер. – Клооп и Клооп. Учреждение как всюду.

– Вы что ж, из чужого гаража?

– Зачем из чужого! Наш гараж, клооповский. Я в Клоопе со дня основания работаю”.

Лентяй и зевака заходят внутрь. Там кипит общественная жизнь, но из нее совершенно невозможно понять профиль учреждения. В стенгазете прохожие читают лозунг: “Клооповец, поставь работу на высшую ступень!”. Но какую именно работу? Начинают расспрашивать сотрудников “Клоопа”. Сотрудники, даже после “глубокого размышления”, не могут дать вразумительного ответа: “А Клооп что же? Клооп есть Клооп”.

Документооборот Клоопа практически лишен делового смысла: “Приказ по Клоопу № 1891-35. Товарищу Кардонкль с сего числа присваивается фамилия Корзинкль”.

Добравшись до начальства, прохожие так и не узнаю́т загадку этого учреждения. Председатель Клоопа отвечает:

“– Понимаете, вы меня застигли врасплох. Я здесь человек новый, только сегодня вступил в исполнение обязанностей и еще недостаточно в курсе. В общем, я, конечно, знаю, но еще, как бы сказать…

– Но все-таки, в общих чертах?..

– Да и в общих чертах тоже…

– Может быть, Клооп заготовляет лес?

– Нет, лес – нет. Это я наверно знаю.

– Молоко?

– Что вы! Я сюда с молока и перешел. Нет, здесь не молоко.

– Шурупы?

– М-м-м… Думаю, что скорее нет. Скорее, что-то другое”.[862]

Мир поистине кафкианский, как писал Яков Лурье: “Кафкианская абсурдность «Клоопа» соединяется с кафкианской же обстановкой повседневности – все действуют как всегда, и никто ничему не удивляется”.[863]

После “Клоопа” и еще двух фельетонов, опубликованных зимой-весной 1933-го, тексты Ильфа и Петрова на несколько месяцев исчезают со страниц “Правды”. Они печатаются в “Крокодиле”, “Литгазете”, “Огоньке”, “30 днях”, дебютируют в “Комсомольской правде”, но в “Правду” вернутся только в 1934-м. И сразу станут много печататься. Иногда – дважды в месяц. Вот только из рассказов и фельетонов Ильфа и Петрова постепенно исчезает юмор. Гражданского пафоса становится всё больше, а легкости и веселья – всё меньше.

В 1932-м, где-то через год после журнальной публикации “Золотого теленка”, Ильф и Петров задумали новый роман – о человеке, который в мире капитала стал бы банкиром, но и в советской стране успешно делает карьеру. Даже название придумали – “Подлец”.

“Идея была нам ясна, но сюжет почти не двигался, – вспоминал Евгений Петров. – Мы мечтали об одном и том же. Написать очень большой роман, очень серьезный, очень умный, очень смешной и очень трогательный. Но писать смешно становилось всё труднее. Юмор – очень ценный металл, и наши прииски были уже опустошены”.[864]

Собирались ли авторы сделать одним из героев Остапа Бендера? Читатели ждали о нем новой книги. Ходили слухи, будто Ильф и Петров пишут или даже почти написали ее.[865] Но… “Как теперь нам писать?” – говорил Илья Ильф Илье Эренбургу. Ильф и Петров были с Эренбургом добрыми приятелями и позволяли себе говорить откровенно, не боясь доноса. “«Великие комбинаторы» изъяты из обращения. В газетных фельетонах можно показывать самодуров-бюрократов, воров, подлецов. Если есть фамилии и адрес – это «уродливое явление». А напишешь рассказ, сразу загалдят: «Обобщаете, нетипическое явление, клевета…»”[866]

Остап Бендер только два раза в жизни сыграл в шахматы, но его создатели наверняка слышали о понятии “цугцванг” – положение в партии, когда любой ход ведет к проигрышу. Ильф и Петров попали в цугцванг сразу после издания “Золотого теленка”. Советская критика, даже самая благосклонная к Ильфу и Петрову, ждала в новом романе или “окончательного разоблачения” Остапа, или его перековки в строителя коммунизма. На этом настаивал даже умнейший Анатолий Васильевич Луначарский.

И ведь не только Луначарский и критики, но и советские читатели, перевоспитанные газетами и партсобраниями, требовали от Ильфа и Петрова того же самого!

“Вчера вторично прочел «Золотого теленка». Почему Вы не беспокоитесь о дальнейшей судьбе Остапа Бендера? В советской литературе не должно быть героев, остающихся в неопределенности. <…> Срочно сообщите, что предпринимаете для превращения Остапа в полноценного гражданина советской республики”[867], – писал некий Григорий (фамилия написана неразборчиво).

Вот и выходит, что дальнейший путь Остапа Бендера – даже не в управдомы, а либо в строители социализма (хотя ему “скучно строить социализм”), либо во врага народа. Но это был бы слишком симпатичный, слишком привлекательный враг. За такого “врага” самим можно угодить в края, очень далекие и от Одессы, и от Москвы. А сделать его положительным героем, ходячей добродетелью – невозможно. С подобной художественной задачей не справился даже Николай Васильевич Гоголь с его Чичиковым – бросил рукопись в огонь. Ильф и Петров вряд ли решились бы на столь трагический жест. Они просто не стали писать новый роман – и, думаю, были правы.

С Остапом Бендером Ильф и Петров распрощались своеобразно.

В 1933 году их включили в делегацию советских писателей и деятелей культуры, которых отправили в поездку по Беломорско-Балтийскому каналу. Делегация была не только многочисленной, но и очень пестрой. Популярнейший Михаил Зощенко. Скучный, но чрезвычайно успешный Леонид Леонов. Валентин Катаев, который был готов ехать хоть в Зауралье, хоть в Карелию, чтобы потом навестить любимый Париж. Дмитрий Святополк-Мирский, еще недавно преуспевающий профессор из Лондона, а теперь советский литературовед. Молодой рабочий, начинающий писатель Александр Авдеенко… Авдеенко впервые увидел Ильфа и Петрова. Они были всегда вдвоем, “неразлучные, как на обложках своих книг”.[868]

Прибывшим на “великую стройку социализма” писателям чекисты показывали, как хорошо живут и работают заключенные, как физический труд превращает бывших воров, бандитов, проституток, “вредителей” и “врагов народа” в честных советских граждан, в ударников, передовиков производства. За колючей проволокой посыпанные песком дорожки, волейбольные площадки, цветники, футбольное поле… Над входом в чистенький белый барак – листочек с обеденным меню каналоармейцев. Над меню надпись: “Кушай и строй так же, как кушаешь”.

Ильф и Петров вели себя так сдержанно, что их не особо и заметили. Зато энергичная натура Валентина Катаева дала о себе знать. Смотрел-смотрел он на эту великолепную показуху – и не выдержал, спросил чекиста Фирина, который курировал делегацию писателей:

“– Скажите, Семен Григорьевич, каналоармейцы часто болели?

– Бывало. Не без того. Человек не железный.

– И умирали?

– Случалось. Все мы смертные.

– А почему мы не видели на берегах канала ни одного кладбища?” – не унимался Катаев.

“Потому что им здесь не место”, – ответил помрачневший Фирин и ушел.

Катаев задумчиво посмотрел вслед чекисту и “сказал в своей обычной манере”: “Кажется, ваш покорный слуга сморозил глупость. Это со мной бывает. Я ведь беспартийный, не подкован, не освоил еще диалектического единства противоположностей. Какой с меня спрос?”[870]

После поездки 36 из 120 писателей[871] приняли участие в работе над книгой “Беломорско-Балтийский канал им. Сталина: История строительства”. Активней всех поработал критик и литературовед Виктор Шкловский – его имя встречаем в восьми из пятнадцати глав книги. Почетное второе место у Всеволода Иванова – шесть глав написаны при его участии. Третье место у Веры Инбер – пять глав. Вот уж настоящие “ударники”!

Специальный приз надо бы дать Зощенко. Он написал одну главу, зато работал не в бригаде, а отдельно, отвечая за каждое слово. Кстати, эта глава (“История одной перековки”) написана прилично. Да и герой у Зощенко колоритный – вор и международный аферист Абрам Ротенберг (Ройтенберг).

Валентин Катаев поучаствовал в работе над главой “Чекисты”. Его соавторами стали еще семь писателей, включая Иванова и Шкловского. Глава получилась довольно сумбурной, написана, по-моему, ужасно: “И это непреклонная, концентрированная воля Сталина неустанно льется по металлу сквозь тысячи километров в Карелию, к нашему каналу”.[872] Сергей Шаргунов предполагает, что Катаев стал автором подглавки “Бой с кунгурцами”. Она и написана художественнее, и посвящена не чекистам, а раскулаченным и священнику.[873] Стиль в самом деле отличается от других фрагментов этой главы:

“Три женщины в ватных стеганых мужских кацавейках и белоснежных платках проворно сдирали с веревок залубеневшие рубахи и бросали в снег. Рубахи не падали. Они стояли, расставив рукава, как гипсовые.

Из саней выгружали обмундирование – кацавейки, штаны, варежки, боты, валенки.

Связки одежды летели в хлористый снег”.[874]

В этой знаменитой и позорной книге, “впервые в русской литературе восславившей рабский труд”[875], имен Ильфа и Петрова нет. Не стали они в этом участвовать. Но совсем отвертеться было невозможно.

После возвращения с канала советских писателей настоятельно попросили поделиться с товарищем Ягодой своими впечатлениями. А то ели-пили столько дней за счет ОГПУ, надо же и поблагодарить радушных хозяев.

“То, что мы увидели, – никогда не забыть, как не забыть действительно великое произведение искусства”, – написал будущий автор “Дракона” Евгений Шварц.

“Товарищ Ягода! Великолепный канал…” – восхищались Кирпотин и Авербах.

Вера Инбер даже стихи сочинила:

Ильф и Петров тоже написали несколько строчек. Они отметили какую-то “решоточку” перед Маткожненской плотиной: “Строители канала показали, как надо строить вещи. <…> Раз нужна решоточка для вытирания ног – сделали и решоточку. Вот эта законченность и есть замечательный стиль работы чекистов”.[876]

24 августа 1933 года газета “Комсомольская правда” посвятила всю третью полосу писателям, которые вернулись из поездки на Беломорканал. Над полосой читаем заголовок: “Мы поведем героев на страницы книг”. Сразу под ним обращение к товарищу Сталину, подписанное Всеволодом Ивановым (его подпись стоит первой), Инбер, Катаевым (он третий), Безыменским, Ильфом, Петровым (они, как всегда, вместе), Эрлихом, Зелинским, Славиным, Шварцем, Кукрыниксами…

“Сооружение Беломорско-Балтийского канала еще и еще подтверждает ваши слова, тов. Сталин, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики. <…> Митинг ударников и писателей на Выгозере шлет вам пламенный привет! Под вашим руководством каждый из нас на своем посту борется и будет бороться за социализм. Да здравствует вождь мировой революции тов. Сталин!”[877]

А дальше на этой полосе – статьи и заметки писателей. Самые обширные принадлежат Всеволоду Иванову (“Я очень счастлив, друзья мои…”) и Михаилу Пришвину (“Надвоицы: По пути из Балтийского в Белое море”).

Заметка Ильфа и Петрова совсем маленькая. Она называется “Наш третий роман”:

“Нас часто спрашивали о том, что мы собираемся сделать с Остапом Бендером… <…>

Останется ли он полубандитом или превратится в полезного члена общества, а если превратится, то поверит ли читатель в такую быструю перестройку?

И пока мы обдумывали этот вопрос, оказалось, что роман уже написан, отделан и опубликован.

Это произошло на Беломорском канале!

Мы увидели своего героя…”[878]

Получается, именно в августе 1933-го Ильф и Петров окончательно похоронили великого комбинатора. Можно сказать, литературный Остап Бендер был стерт в лагерную пыль.

Между прочим, прототип Остапа, единственный из делегации, решился вернуться на Беломорканал. История такая, что нарочно не придумаешь.

Писатели уезжали с канала, вспоминал Александр Авдеенко. Попрощались с гостеприимными чекистами и каналоармейцами и надеялись уже на следующий день вернуться в Ленинград. “Ну как, Валентин Петрович, себя чувствуете?” – спросил Катаева Фирин.

Катаев смотрел на чекиста, “сильно щурясь”:

“– Неважно я себя чувствую. <…> Именно вы, чекисты, виноваты, что у меня так скверно на душе. Не персонально вы, товарищ Фирин. Вы мне кажетесь милейшим человеком. <…>

– В чем же мы провинились перед вами, Валентин Петрович?”

Такое чудо, как Беломорканал, надо осматривать долго – неделю, месяц, заявил Катаев. “И не таким кагалом, толпой в сто двадцать голов, а в одиночку, с толком, с чувством, с расстановкой. <…> Такая праздничная поездка не дает истинного представления о жизни каналоармейцев”.

Катаев ударил в самое чувствительное место. Фирин внимательно посмотрел на писателя: “Вы, кажется, хотите сказать, что сейчас на канале гасят парадные огни, убирают декорации, смывают грим?”. Катаев отступил: “И в мыслях не было подобного. Я сказал то, что хотел сказать. Не больше”.

Тогда чекист предложил Катаеву вернуться на Беломор, посмотреть на канал в будни. Тот не испугался: “А вы думаете – откажусь?! Поеду”.[879]

Фирин, прихрамывая, пошел в штабной вагон согласовывать неожиданную инициативу. Вторая половина августа в Карелии часто холодная и дождливая. Вот и тогда лил дождь, время ночное. Но Катаев покинул теплый и светлый “международный” вагон. Чекисты снарядили для него моторную дрезину, Фирин снабдил палкой сырокопченой колбасы и бутылкой водки, Катаев рассовал их по карманам своего макинтоша – модного в те годы прорезиненного непромокаемого плаща – и вот уже “мчится сквозь сырую, беззвездную ночь назад, к Медвежьей горе, а все остальные летят дальше, вперед, к Ленинграду, к Москве. Пьют чай с лимоном, разбирают постели, блаженствуют в тепле, шумно разговаривают на сон грядущий”.[880]

Зачем Катаев вернулся на Беломорканал? Очень походит на историю с поездкой на Магнитострой, когда Демьян Бедный уехал, а Катаев остался. Решил написать еще один производственный роман – о “перевоспитании преступников”? Может быть, но романа о каналоармейцах он не написал. Что он увидел на настоящем, не подготовленном для дорогих гостей Беломорканале? Вряд ли показуху продолжали ради одного человека. Говорил ли он кому-нибудь об увиденном в этой второй, внеплановой поездке? Ни в одном источнике этих сведений нет. Может быть, он говорил о Беломоре со своим братом? Но такие беседы не протоколируют.

Это была романтическая история, которую со временем узнала вся литературная Москва, и не только Москва. История любви двух незаурядных мужчин, будущих классиков русской литературы, к одной девушке, даже еще девочке. В конце семидесятых Валентин Катаев рассказал “городу и миру” о девочке, которую полюбил Юрий Олеша. А потом на ней женился Евгений Петров.

Можно было бы счесть всё это очередной фантазией Валентина Петровича, литературной игрой. Ничуть не бывало. За восемнадцать лет до Катаева эту историю рассказал в своих мемуарах Арон Эрлих. А еще прежде Евгений Петров и Юрий Олеша оставили свои автографы в альбоме-альманахе “Чукоккала”. 1 декабря 1929 года Евгений Петров написал Корнею Чуковскому: “Моя жена Валентина в шестилетнем возрасте выучила Вашего «Крокодила» и помнит его до сих пор наизусть”. Ниже Олеша приписал: “Евгений Петров (см. налево) умалчивает, что его жене, Валентине, когда она была тринадцатилетней девочкой, был посвящен роман «Три толстяка». Она выросла и вышла замуж за другого”.[881]

А всё началось весной 1923 года в Мыльниковом переулке. В раскрытом окне одного из домов Олеша увидел девочку лет двенадцати с книжкой в руках. Это были сказки Андерсена. Будущий муж этой девочки еще ловил воров и грабителей в окрестностях Одессы.

Примерно в то же время знакомый художник, который остановился у Катаева, принес ему большую куклу из папье-маше. Кукла была одета в розовое платье и так достоверно сделана, что ее принимали за настоящего годовалого ребёнка. Катаев с художником довольно зло потешались над прохожими: сажали куклу на подоконник и “делали такое движение, будто наш ребенок вываливается из окна”. Прохожие пугались.

“Скоро слава о чудесной кукле распространилась по всему району Чистых прудов. К нашему окну стали подходить любопытные, прося показать искусственного ребенка”, – писал Катаев. И вот однажды к их дому подошла с подружкой та самая девочка, которую заметил Олеша, и сказала, “еще несколько по-детски шепелявя: «Покажите нам куклу»”. Девочка – ее звали Валя Грюнзайд – показалась Олеше “улучшенным подобием дружочка” – Симы (Серафимы) Суок, которую увел у Олеши Владимир Нарбут. Серафима Суок сама походила на девочку, но Валя “моложе, свежее, прелестнее, невиннее, а главное, по ее фаянсовому личику не скользила ветреная улыбка изменницы, а личико это было освещено серьезной любознательностью школьницы, быть может, совсем и не отличницы, но зато честной и порядочной четверочницы”.[882]

Олеша расточал девочке комплименты, угощал мороженым с вафлями, водил в кино и собирался дождаться, когда его “невеста” подрастет, чтобы сделать предложение. А самое главное, обещал написать для нее книжку не хуже сказок Андерсена.

“Он уже как будто видел перед собой нарядно изданную книгу в тяжелом золотообрезном переплете с многочисленными красочными картинками”[883], – писал Эрлих. “Тут же, не сходя с места, ключик (Олеша. – С. Б.) во всеуслышание поклялся, что напишет блистательную детскую книгу-сказку, красивую, роскошно изданную, в коленкоровом переплете, с цветными картинками”[884], – подтверждает Катаев.

Сказку “Три толстяка” Олеша сочинял полгода. Писал в “Гудке”, между работой над фельетонами. Продолжал дома, в Сретенском переулке. В его распоряжении был большой валик или рулон писчей бумаги, который он постепенно разматывал на полу. Писал тоже на полу. В январе 1924-го сказку закончил, но публиковать не стал, как не стал дожидаться, пока подрастет невеста. Он женился на Ольге, средней из сестер Суок, на мой взгляд, самой красивой из них. Девочку, героиню сказки, зовут не Валей – ее зовут Суок. Зато имя Валя появится в романе “Зависть”. Это ей говорит Николай Кавалеров: “Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев”.

“Трех толстяков” Олеша отдал издателям только после шумного успеха “Зависти”, чтобы закрепить триумф. В 1928 году они были изданы отдельной книгой с иллюстрациями знаменитого художника Добужинского, которого сумел привлечь к сотрудничеству Владимир Нарбут, издатель книги.

И хотя Олеша сочинял “Трех толстяков” ради великой любви, написал он пусть и своеобразную, но “идеологически выверенную” сказку о революции, будто подчеркивая свою лояльность большевикам. Это вам не безыдейная “Муха-цокотуха” Корнея Чуковского и его более чем странное “Тараканище”.

До знакомства с Валей Грюнзайд монашескую жизнь Евгений, конечно, не вел, но, в отличие от старшего брата, о своих любовных приключениях не писал. Упоминание некой блондинки в рассказе “Гусь и украденные доски” – исключение. Осенью 1923 года Елизавета Бачей спрашивала племянника: “Был ли ты у Зины перед отъездом, простился ли с нею и как она отнеслась к твоему решению…”[885] Возможно, речь о какой-то знакомой одесской девушке.[886]

Начав печататься и прилично зарабатывать, Евгений “отлично оделся, немного пополнел, брился и стригся в парикмахерской с одеколоном, завел несколько приятных знакомств, нашел себе отдельную квартиру”. Однажды Валентин встретил брата ранним утром на Большой Дмитровке: “…он, видимо, возвращался после ночных похождений. Тогда еще не вывелись извозчики, и он ехал в открытом экипаже на дутиках – то есть на дутых резиновых шинах, – модно одетый молодой человек, жгучий брюнет с косым пробором, со следами бессонной ночи на красивом добродушном лице, со скользящей мечтательной улыбкой и слипающимися счастливыми глазами”.[887]

Двадцатые годы – время сексуальной революции по-большевистски. “Революция лишила нас накопленной веками морали. Этим объяснялся нигилизм, а иногда и цинизм нэповских времен”[888], – вспоминал те времена Петров.

Крупные женщины с пышными формами ему не нравились: “Ужасная Мэй Уэст – свиная толстуха”, – с презрением пишет он 22 ноября 1933 года о звезде Бродвея и Голливуда, секс-символе тех лет. Впрочем, сами американцы подшучивали над пышногрудой Мэй, назвав в ее честь танк с двумя башнями.

Петрову нравились тоненькие стройные девушки. Именно такой была повзрослевшая Валя Грюнзайд. В 1928 году она, “бледненькая и взволнованная”, “в красном платьице” впервые пришла в комнату[889], которую Петров снимал в отдаленном уголке Арбата – в Троилинском переулке. Ей было семнадцать или восемнадцать лет: “…счастье, какое я испытал только раз в жизни, – когда впервые почувствовал, что влюблен в Валичку. Это состояние опьянения стоит всей жизни”.[890]

Евгений Петрович ухаживал за Валентиной красиво, “по всем правилам”: водил ее в театры, в кафе “Густые сливки” на Петровке, катал на извозчике, “дарил цветы и шоколадные наборы”. И своего добился: 1 апреля 1929-го, когда Вале шел девятнадцатый год, а Евгению двадцать седьмой, они поженились. Свадьбу сыграли у Валентина Катаева в Мыльниковом переулке. Письма Евгения к Валентине полны нежности, любви. Ревнует, мучается, если долго не получает от нее писем. Проходят годы, а он пишет так, будто они молодожены. Он часто в командировках, очень интересных, но всегда страдает, потому что жены нет рядом:

“Дорогая моя, очень-очень любимая! – писал Петров Валентине 12 ноября 1935 года из Америки. – Если б ты только знала, как мне тебя не хватает. <…> Смотри, кисик, помни меня и по возможности люби. Люби заочно, если наяву это сейчас невозможно. Я буду чувствовать это на расстоянии. Однако для того, чтобы я чувствовал, надо писать почаще. А ты этого не делаешь. Поэтому меня часто мучают сомнения. Я начинаю чувствовать черт знает что и один раз написал тебе глупое ревнивое письмо, за которое снова и снова прошу прощения.

До свидания, моя радость. Целую тебя со скоростью 1000 поцелуев в минуту и с энергией в 1000 лошадиных сил”.[891]

А что же Олеша? Он и после женитьбы Петрова на Вале Грюнзайд не забыл прежней возлюбленной, до конца жизни оказывал ей знаки внимания.[892] Если Валя шла из магазина с тяжелыми сумками, он перехватывал их и помогал донести до дому. Если просто проходила мимо, он снимал шляпу и почтительно кланялся, держа шляпу (или кепку) в руках, пока Валентина не скроется из виду.

Валентина своего поклонника не любила.

А в семье Валентина появился ребенок. У Сергея, брата Анны Катаевой (Коваленко), жившего в Одессе, умерла жена-гречанка, осталась девочка Мила (Людмила). Занимался ли ее воспитанием отец, неизвестно, но ходить ее “научила собака Фрина”[893]. Валентин и Анна взяли девочку к себе, Катаев заменил ей отца. В личном архиве Людмилы Коваленко Сергей Шаргунов и найдет неизвестные прежде письма Катаева и Петрова.

Однако образ жизни Валентина Петровича был далек от образа идеального верного мужа, столпа патриархальной семьи. Даже в глубокой старости он с очевидным удовольствием вспоминал девушек своей молодости. Как знаток и любитель с богатым опытом, он их даже классифицировал.

Небожительница: “красавица, по преимуществу блондинка с бриллиантами в ушах, нежных, как розовый лепесток, в длинном вечернем платье с оголенной спиной, <…> на узкой руке с малиновыми ноготками золотые часики, осыпанные алмазами, в сумочке – пудреница с зеркальцем и пуховка”.

Ай дабль-даблью: “хорошенькая девушка более современного полуспортивного типа, в кофточке джерси с короткими рукавами, с ямочками на щеках и на локотках, чаще всего азартная любительница пинг-понга”.

Таракуцка: хорошенькая круглолицая девушка, “чаще всего из рабочего класса” – продавщица, вагонная проводница, работница заводов и фабрик. Таракуцки наполняли “в часы пик московские улицы. Они были большие модницы, хотя и одевались стандартно: лихо надетые набекрень белые суконные беретики, аккуратные короткие пиджачки на стройных миниатюрных фигурках…”

Холера: “тощая, очень чернобровая, с плохими зубами, висящими космами прямых волос и пронзительным индюшачьим голосом”.[894]

Уже через несколько лет после женитьбы Катаев снова интересуется девушками, о чем сообщает его ленинградский приятель Михаил Зощенко: “…он увел из чьих-то конюшен прелестную девушку. <…> этот жуткий Катаев такую отхватил девушку, что народ ахнул”.[895]

Какое-то время компанию Валентину составлял старый друг Юрий Олеша, тоже давно женатый. По словам Людмилы Коваленко, которые записал Сергей Шаргунов, однажды теща Катаева, Анна Николаевна, приехав с дачи в Москву, “обнаружила в каждой комнате «вертеп разврата»”. Она рассказала обо всём дочери, “и будто бы та, будучи «дамой крутого нрава», вопреки всем просьбам мужа с ним немедленно порвала – указала на дверь…”.[896] Сам же Катаев говорил, что его вторая жена “была жуткая зануда”.[897] Так или иначе, к середине тридцатых они развелись. Валентин Петрович благородно оставил бывшей жене пятикомнатную квартиру в Малом Головине переулке – роскошь не только для тех дней, но и для нашего времени. Сам перебрался в однокомнатную квартиру на улице Горького.

В 1934-м Валентин Петрович познакомился с молоденькой и очень красивой девушкой Эстер Бреннер. Она была дочерью польского еврея Давида Бреннера. Как и многие его соплеменники, он был вовлечен в революционное движение, сослан, семья эмигрировала во Францию. В Париже, на Риволи, и родилась Эстер, одна из трех сестер Бреннер. Вскоре семья переехала в Лондон. Парижанка по рождению, Эстер получила воспитание в Англии. Ее родным языком был английский, по-русски она говорила с английским акцентом.

В начале двадцатых Бреннеры, как и многие революционеры, приехали в Советский Союз. На пути из Петрограда в Москву их ограбили. Жили они в коммунальной квартире на Малой Дмитровке очень бедно. Эстер была тоненькой и стройной не от диет – видимо, недоедала.

У подруги Эстер Миры был роман с любвеобильным Михаилом Кольцовым. Мира и познакомила Катаева с Эстер. Посмотрев на нее, Катаев сказал себе: “Вот бы мне такую жену!”. Так он рассказывал Эстер. Ей было двадцать два, Катаев – на шестнадцать лет старше.

Советская власть провозгласила равенство мужчины и женщины. Советский кинематограф тридцатых пропагандировал женский труд. В фильме Ивана Пырьева “Богатая невеста” девушки побеждают мужчин в социалистическом соревновании. На всю страну прогремел марш “А ну-ка, девушки!” из этого фильма – музыка Исаака Дунаевского, слова Лебедева-Кумача:

В фильме “Трактористы” (тоже Пырьева) героиня Марины Ладыниной – “мастер скоростной вспашки”, трудится наравне с мужчинами, не теряя красоты и сексуальной привлекательности. Героиня Любови Орловой в фильме “Светлый путь” (режиссер Григорий Александров) бодро ходит от станка к станку и поет “Марш энтузиастов” – музыка того же Дунаевского, слова Д’Актиля:

Женщины, которые добровольно, сознательно, без принуждения оставили домашние занятия и стали хорошими работниками, редкими специалистами, конечно, были. Встречались такие и среди писательских жен, хотя и нечасто. Антонина Пирожкова еще до знакомства с будущим мужем, Исааком Бабелем, стала инженером-метростроевцем. Но большинство женщин просто вынуждены были работать: мужьям слишком мало платили, чтобы те могли содержать семью.

Жены преуспевающих советских писателей стали счастливым исключением. Многие из них выросли еще в семьях с патриархальными представлениями о месте и роли женщины. Муж зарабатывает деньги и содержит семью, жена рожает и воспитывает детей, ведет дом, украшает жизнь мужа.

Именно такую жизнь создали своим любимым женам братья Катаевы. Эстер из худенькой бледной девушки превратилась в шикарную даму, похожую на советскую или даже американскую кинозвезду. “Эстер Давидовна всегда была эталоном элегантного стиля”[898], – писала о ней соседка по поселку Переделкино Татьяна Вирта. Эстер была и советчицей, и “хранительницей домашнего очага”. Для Валентина Катаева, который еще в раннем детстве потерял мать, а в юности – отца, она стала самым близким человеком. “Она ему была и нянька, и психотерапевт, и кулинар, и парикмахер, и пресс-секретарь. В девять утра она с подносом входила к Валечке в спальню: «Валечка, твой кофе». И это был совершенно изумительный брак…”[899] – скажет о союзе Валентина и Эстер журналист и переводчица Агриппина Васильева (позже известная писательница Дарья Донцова), тоже соседка по Переделкино.

В 1936-м у Валентина и Эстер родилась дочка Женя, в будущем – журналист и переводчик Евгения Катаева. В 1938-м – сын Павлик, в будущем – писатель Павел Катаев.

Катаев подарил Эстер спокойную, обеспеченную, даже роскошную жизнь. Случалось, сильно выпивал, и вряд ли вовсе потерял интерес к другим женщинам. Но это не разрушило семьи и не помешало семейному счастью Катаевых. Вот уж кто стал для своей жены той самой каменной стеной, за которой можно не бояться бедности и невзгод.

А жена Евгения Петровича была совершенно не приспособленным к жизни созданием. Когда Валентина с Евгением еще жили в коммунальной квартире, все соседи ополчились на непрактичную молодую женщину: она не умела экономить электричество, забывала выключать свет…

Потом писательские гонорары позволили Евгению и Валентине переехать в отдельную квартиру. Престижную, по тем временам – роскошную. Денег хватало на очень хорошую, по советским меркам, жизнь. У них была не только домработница, но и няня для детей. Белье отдавали стирать прачке. “…Прислугу я меняю как перчатки”[900], – писала Валентина мужу. В одном письме упоминается некая Англичанка – возможно, домашняя учительница английского языка для маленького Пети Катаева или даже для самой Валентины. Петров писал ей из Америки: “Учи английский”.[901]

Денег на любимую Евгений никогда не жалел. Подарки для нее покупал в Венеции, Париже, Нью-Йорке. “За тринадцать лет, что мы женаты, не было ни одного случая, когда у меня не хватило денег для семьи. Ты привыкла к этому. Ты привыкла тратить больше денег, чем я даю, в надежде, что я так или иначе достану денег. Так оно всегда и получалось. Я доставал деньги, и всё было хорошо”[902], – писал он жене 23 марта 1942 года. От нее же просил только писем: “Пиши, козочка, каждая твоя строчка меня безумно радует”.[903]

Хотя нет, не только. Еще он очень хотел детей. Когда у Вали родился мальчик Петя, будущий выдающийся кинооператор Петр Катаев, Евгений Петрович был счастлив. Его письма к жене – это не пять, а все пятьдесят пудов любви: “Пиши же, детонька. Как Петенька? Ходит ли он в детский садик? <…> Я очень люблю вас обоих. Вы у меня самые главные на свете. Нежно, крепко тебя целую, мою дорогую, любимую жену”.[904]

Пять лет, с 1932-го по 1937-й, начальником Ильфа и Петрова был один из самых страшных людей сталинского времени – Лев Захарович Мехлис. А Петров сохранил с ним особые, доверительные отношения и позже, во времена Большого террора. Это не укладывается в привычные представления об авторах “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”, да и в представления о самом Мехлисе. Вот уж кто оставил по себе самую дурную память!

Я узнал о Мехлисе еще школьником, когда прочитал книгу Владимира Карпова “Полководец” – документальный роман-хронику о генерале Иване Петрове, который прославился обороной Одессы и Севастополя. Мехлис у Карпова – эпизодический, но отрицательный герой. Это из-за его некомпетентного вмешательства Манштейн разгромил в мае 1942-го Крымский фронт, после чего и судьба Севастополя была во многом предрешена. За чтением этой книги, как мне тогда казалось, очень интересной, я недоумевал: почему же Сталин терпел Мехлиса, зачем назначал его на высокие посты?

Позднее я начал читать воспоминания советских военачальников. Их мемуары были почти стерильными, оскопленными редакторами Воениздата и Политиздата, цензорами Главного политуправления Советской армии. Однако ненависть военных к Мехлису была так сильна, что даже редакторы и цензоры с ней не справились.

Как ни странно, самый положительный отзыв о Мехлисе принадлежит генералу армии Александру Горбатову. Мехлис считается одним из организаторов репрессий в Красной армии, а Горбатова в 1938-м арестовали. Лагерный срок он отбывал на Колыме (приговор, к счастью, пересмотрели). К Горбатову Мехлис относился с подозрением, но однажды затеял с ним откровенный разговор: “Я долго присматривался к вам и должен сказать, что вы мне нравитесь как командарм и как коммунист, – сказал Мехлис. – Я следил за каждым вашим шагом после вашего отъезда из Москвы и тому, что слышал о вас хорошего, не совсем верил. Теперь вижу, что был не прав”.[905] С тех пор Мехлис стал часто бывать в армии Горбатова, “задерживался за чаепитием” и даже говорил генералу и его жене комплименты, хотя это “было совершенно не в его обычае”.

Сталину Мехлис был предан безгранично и видел изменника в любом, кого считал менее преданным. Эти качества и определили его роль в эпоху Большого террора. Он занимался чистками в армии, которые перешли в террор против военачальников.

“В 1937–1938 годах меня пытались ошельмовать и приклеить ярлык врага народа. И, как мне было известно, особенно в этом отношении старались бывший член военного совета Белорусского военного округа Ф. И. Голиков <…> и нач[альник] ПУРККА Мехлис”[906], – писал маршал Жуков Н. С. Хрущеву и А. И. Микояну 27 февраля 1964 года. Жукову повезло, а вот маршалу Блюхеру – нет. После чистки, организованной Мехлисом и заместителем Ежова Фриновским, легендарный герой Гражданской войны умер в тюрьме.

Константин Симонов упоминал Мехлиса в мемуарах “Глазами человека моего поколения”. Однако интереснее, живее и ярче он написал о Льве Захаровиче в книге “Последнее лето” – третьей части эпопеи “Живые и мертвые”. Мехлис там выведен под фамилией Львов.

“Он редко ложился спать раньше пяти утра. <…>

Разговор <…> был только концом длинного и трудного, восемнадцатичасового рабочего дня, в течение которого он потратил на себя лично всего двадцать минут: десять на обед и десять на ужин. Завтрак не в счет: два стакана крепкого утреннего чая он, как всегда, выпил, просматривая в это время с карандашом в руке очередные номера фронтовой, армейских и дивизионных газет”.[907]

Мехлиса-Львова не любят, боятся и даже презирают, но признают: “Львов ни одному эшелону не дал мимо носа к соседям проехать. Что нам – то нам, никому не отдал! А охотники оттяпать были. Сидел на снабжении фронта дни и ночи. И что мы сейчас столько заправок и боекомплектов и суточных дач имеем, если хотите знать, Львова заслуга”.[908]

Откуда же он такой взялся? Мехлис – земляк Катаева, Ильфа и Петрова. Тоже одессит, еврей с Молдаванки, до революции работал в конторе некоего Каца. Рано заинтересовался политической жизнью, но вступил не в РСДРП, а в сионистскую рабочую партию “Поалей Цион”. На Первой мировой воевал, как и Валентин Катаев, в артиллерии, тоже на Румынском фронте. Дослужился до унтер-офицерского чина. В 1918-м стал большевиком, с 1919-го – в Красной армии, где быстро выдвинулся: комиссар полка, бригады, дивизии. Тогда на него впервые и обратил внимание Сталин. Это, кстати, подмывает сложившийся миф об извечном антисемитизме Сталина – внешность Мехлиса яркая, типично еврейская: густые курчавые волосы (писатель непременно назвал бы их “шапкой” или “копной”), широкий лоб и тип лица, который часто называют семитским, хотя он встречается у многих народностей Ближнего Востока.

На Гражданской войне Мехлис познакомился и со своей будущей женой, военным врачом Елизаветой Абрамовной Млынарчик. Она спасла Мехлиса во время восстания атамана Григорьева. Удивительно, что саму Елизавету григорьевцы не тронули. С фотографии начала двадцатых смотрит на нас миловидная, чуть полноватая брюнетка с густыми черными бровями и огромными еврейскими глазами. Даже враги и недоброжелатели Мехлиса после его женитьбы не видели рядом с ним ни молоденьких секретарш, ни телефонисток, ни военно-полевых жен.

По необходимости приходится обратиться снова от документов к прозе Симонова. Один из героев “Последнего лета” рассказывает, что к Львову на фронт несколько раз приезжала жена. “…Уже немолодая, даже пожилая женщина, оказывается, работала начальником аптеки в одном из фронтовых госпиталей”. От госпиталя до штаба фронта километров сорок. Жена добиралась “на перекладных, на попутных машинах”, как добирались простые женщины. Другой бы на месте Львова прислал за женой свой генеральский “виллис” с личным шофером. А он ответил: “Я для нее особых условий создавать не буду. Пусть добирается, как все другие люди”.[909] Героям Симонова это, кстати, не нравится. Им кажется, будто могущественный Львов делает это ради показухи.

Даже папиросы курящий Мехлис покупал на свои деньги, хотя они входили в паек и полагались ему бесплатно.

После победы солдаты, офицеры и особенно генералы вывозили из Германии на родину немало трофеев. Однажды на вокзале начальник политотдела 38-й армии Давид Ортенберг увидел Мехлиса с небольшим пылесосом в руках. Жестокий и могущественный Лев Мехлис, смутившись, пояснил, что “вещь купил у проводника, и в доказательство расписку предъявил”. Его смущение так не гармонировало с происходящим вокруг, что Ортенберг рассмеялся: “…до какого умопомрачения доходила его скромность! Такой же была и его супруга”.[910]

Однако вернемся во времена, когда карьера Мехлиса только начиналась.

Мехлис служил под руководством Сталина в рабоче-крестьянской инспекции, затем стал его помощником и заведовал бюро Секретариата ЦК ВКП(б). Сталин – секретарь ЦК партии, а Мехлис – секретарь Сталина. С тех пор и до конца жизни Мехлис – вернейший, преданнейший человек Сталина: “Советская власть – это прежде всего Сталин. Именно его мы должны благодарить за всё, что делалось и делается в стране хорошего”[911], – так товарищ Мехлис будет растолковывать другим место и роль вождя.

В 1926-м Мехлиса с должности сняли и направили заканчивать образование в Институт красной профессуры.[912] Но это была не опала, а повышение квалификации. Институт красной профессуры стал питомником советской политической элиты.

Получив образование[913] в 1929 году, Лев Захарович стал секретарем редакции[914], а через год и главным редактором “Правды”. Он увеличил тираж и добился оперативного распространения газеты. Сначала гранки “Правды” отправляли транспортным самолетом в Ленинград, чтобы ленинградцы получали “Правду” одновременно с москвичами, а уже с 1931-го наладили печать “с матриц в крупнейших промышленных городах страны”.[915] Мехлис, сам человек беспокойный и подвижный, требовал, чтобы корреспонденты не засиживались в столичных кабинетах: “Вам нужно всем скорее разъехаться, разъехаться на 100 процентов. Вы не знаете, что делается в стране, что делается в промышленности…”.[916]

Главный редактор работал, по своему обыкновению, днями и ночами. Как известно, товарищ Сталин был совой. Скорее всего, и Мехлис стал полуночником, когда был помощником Сталина. Он лично подписывал номер в печать, уезжал из редакции на рассвете, “когда запускались ротационные машины, а уже через час-полтора звонил дежурному. И так изо дня в день”.[917]

Кабинетов в “Правде” теперь хватало. В 1934 году редакция и типография “Правды” переехали в огромное конструктивистское здание за Садовым кольцом. В честь газеты 2-ю улицу Ямского Поля переименовали в улицу Правды.

После прихода Мехлиса в редакции “Правды” “воцарилась атмосфера, подобная казарменной”, писал Борис Ефимов, – и многие сотрудники, привыкшие к вольным нравам времен редакторства Николая Бухарина и Марии Ульяновой, хотели уйти в другие газеты. А Мехлис на это им отвечал: “Из «Правды» не уходят, из «Правды» – выгоняют”.[918]

Но если верить Ильфу и Петрову, то и “Правда” страдала многими пороками советских учреждений. Даже энергии и фанатизма Мехлиса не хватило, чтобы навести в газете порядок. Плохая организация дела, лень сотрудников, раздутые штаты – записи Ильфа и Петрова о главной газете Советского Союза просто убийственны.

“Бесконечные коридоры новой редакции. Не слышно шума боевого, нет суеты. Честное слово, самая обыкновенная суета в редакции лучше этого мертвящего спокойствия. Аппарат громадный, торопиться, следовательно, незачем, и так не хватает работы. И вот все потихоньку привыкли к безделью”.[919]

Записей Евгения Петрова в архивах сохранилось мало. Он вел их нерегулярно, к тому же стал большим начальником, а начальству приходилось быть осторожнее, особенно в ту эпоху. Хранить компрометирующие бумаги – смертельный риск. И все-таки о газете “Правда” Евгений Петрович написал даже острее и жестче, чем Ильф: “Считается <…>, что «Правда» – хорошая газета. Поэтому все газеты делаются похожими на «Правду». <…> В самом же деле «Правда» делается крайне слабо. Девяносто процентов ее сотрудников не имеют ни малейшего понятия о газетном деле. Рассказы, как нарочно, печатаются там самые скверные. Стихи еще хуже. Газета не имеет более или менее приличных корреспондентов за границей. Рецензии анекдотически плохи. Хроника пишется отвратительным казенным языком. Самые интересные события в нашей стране подаются так, что о них не хочется читать”.[920]

Хотя бы часть этих безобразий Мехлис должен был видеть. Но его стихия – контроль. Он был не созидателем, а прирожденным надсмотрщиком и контролером. Такое государево око. При Сталине он был как генерал-прокурор Ягужинский при Петре Великом – столь же неподкупный, честный и невыносимый для окружающих.

В 1937-м Сталин отправит Мехлиса на повышение – теперь он начальник Главного политуправления Красной армии и одновременно заместитель наркома обороны. Через два года Мехлис потребует ареста своего начальника – Ворошилова. Сталин на это всё же не пойдет, Ворошилова только сместят с поста наркома обороны, заменив на Тимошенко.

“Мехлиса я знал хорошо, это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший, что выражалось в его мании везде видеть врагов и вредителей”[921], – вспоминал Никита Хрущев.

И что удивительно: человек, подозревавший всех, не усомнился в Ильфе и Петрове. Даже публикация “Клоопа” сошла им с рук. Несколько лет спустя, когда Евгений Петров будет работать в “Литературной газете”, он расскажет новым знакомым о случае с “Клоопом”. Рассказ Петрова известен нам по воспоминаниям писателя Александра Раскина, опубликованным в 1963-м. По словам Раскина, о редакторе “Правды” Евгений Петрович говорил “с какой-то особой теплотой”. Имя не названо, но речь могла идти только о Мехлисе.

“Особенно запомнился мне один случай, – пишет Раскин. – В газете был напечатан фельетон[922] Ильфа и Петрова. Редактору указали, что фельетон, независимо от добрых намерений авторов, может читаться двояко и что печатать его не нужно было. Редактор вызвал к себе Ильфа и Петрова.

– Он не стал каяться и причитать, – рассказывал нам Петров. – Он не свалил всё на нас, не кричал, что мы обманули его доверие. Более того – он вообще не рассказал нам всей предыстории. Он сказал только, чтобы завтра же мы положили ему на стол новый фельетон.[923] И чтоб это был хороший фельетон. Надо ли говорить, что фельетон был положен на стол и пошел в номер?”[924]

Осенью 1933-го, вскоре после возвращения писателей с Беломорканала, Мехлис отправил Ильфа и Петрова за границу. Надолго. Да как – на военном корабле, крейсере “Красный Кавказ” в сопровождении эсминцев.

Считается, что Ильф и Петров поехали в Европу в качестве корреспондентов “Правды”. Если это так, то они должны были получить редакционное задание, регулярно присылать в Москву очерки, брать интервью, писать фельетоны. Но они провели за границей три месяца – и за всё это время опубликовали в “Правде” только один очерк. Но когда и какой? 23 февраля 1934 года, праздничный номер. На первой странице Сталин и Ворошилов – над ними летят самолеты, под ними идут танки, много танков. Ниже стихи Николая Асеева под названием “Сталинской выковки…”:

На второй полосе – большая статья члена Реввоенсовета СССР товарища И. Халепского “Овладеть танками” и слова Ворошилова о Красной армии, которая стала более механизированной, чем английская, французская и американская.

А “подвал” третьей полосы занимает фельетон Ильфа и Петрова “Черноморский язык”.

“Хорошо стреляют в Черноморском флоте.

То-есть (так в тексте. – С. Б.) когда стреляют хорошо – это у них считается плохо. Извините, но это не каламбур. Считается хорошо, когда стреляют отлично. <…>

На боевом ученье, после трудной ночной стрельбы, командующий морскими силами Черного моря приказал выстроить краснофлотцев и сказал им:

– Я должен вас огорчить, товарищи. Вы стреляли «на хорошо»”.[925]

Не нужно быть Ильфом и Петровым, чтобы такое написать. И не нужно ехать в Европу на три месяца, чтобы вдохновиться на этот официоз.[926] Если товарищ Мехлис отправил Ильфа и Перова в Европу ради такого материала, то он просто легкомысленно перерасходовал валюту.[927]

Возможна и другая версия. Ильф и Петров работали над новым романом. Их могли отправить в творческую командировку. Однако роман о Европе Ильф и Петров так и не написали.

Третья версия: поездка была деловой. В Австрии вышел перевод “Двенадцати стульев”, в Варшаве появилась польско-чешская экранизация первого романа Ильфа и Петрова, а в драматическом театре “Атенеум” шла его инсценировка. Но до Австрии были Турция, Греция, Италия. После нее – Франция. А в Польшу Ильф и Петров заехали только на обратном пути.

Судя по сохранившимся записям Ильфа и Петрова, поездка лишь отчасти была деловой. Они с удовольствием путешествовали, словно не имели четкого плана. Поездка не была рассчитана на такой долгий срок, но почему-то затянулась.

Может быть, командировкой была только первая часть поездки – от Севастополя до Неаполя, а дальше Ильф и Петров путешествовали за свой счет? Но не слишком ли много свободы для советских писателей в суровом 1933-м? Однако Петров пишет жене: “…только в Неаполе я узна́ю о возможностях получения денег и продолжения путешествия”[928]. То есть командировка “Правды” была всё же до Неаполя. А дальше Ильф и Петров просили разрешения продолжить путешествие по Европе.

Вместе с Ильфом и Петровым в Европу поехали карикатурист Борис Ефимов и сотрудник “Правды”, писатель и журналист Борис Левин. С Ильфом и Петровым он был знаком давно: в 1929–1930-м они вместе работали в журнале “Чудак”.

В 1931-м Левин, Ильф, Петров и еще один будущий участник поездки, художник-карикатурист, график, иллюстратор Константин Ротов, сняли у Михаила Кольцова дачу на Клязьме. Жили с семьями, так что за границу поехала компания довольно близких друзей.

Советские писатели и художники отправились в путешествие на военном корабле в составе небольшой эскадры. Приехали в Севастополь заранее – 7 октября, хотя поход начнется только 16 октября. Ильф воспользовался свободным временем, чтобы съездить в Одессу, навестить тещу – Елену Андреевну Тарасенко – и Женю, младшую сестру жены. Петров оставался в Севастополе. Очевидно, в это время он и наблюдал военно-морские маневры и боевые стрельбы, которые опишет в фельетонах “Черноморский язык” и “Начало похода”.

Эскадра Черноморского флота отправлялась в Италию. Это был визит вежливости. Итальянские подводные лодки навестили Черное море, советские корабли взяли курс на Неаполь. Эти визиты связаны с подписанным в сентябре 1933-го советско-итальянским договором о дружбе, ненападении и нейтралитете. Военные моряки дружескими визитами подкрепляли статьи договора.

Флагманом эскадры был крейсер “Красный Кавказ”, его сопровождали эсминцы “Петровский” и “Шаумян”. Борису Левину и Константину Ротову предстояло идти на одном из эсминцев, Ильфа, Петрова и Ефимова баркас отвез на крейсер.

Можно начать рассказ об этом путешествии в старой манере.

Стояло ясное октябрьское утро или ясный октябрьский день. “Боевые башни линкора «Парижская коммуна» светились на солнце. Подальше расположились корабли бригады крейсеров. Эсминцы стояли у стенки. Всё это вросло в море, было неподвижно. И сама бухта, казалось, задремала, усыпленная последним октябрьским теплом, частыми звонками склянок и свистом боцманских дудок”.[929]

Один из молодых командиров (слово “офицер” еще не вернули в советской армии и на флоте) заметил:

“– Что-то вас много. Сразу три Гончарова.

– Один – художник.

– Ага, значит два Гончарова и один Верещагин”.[930]

Как видим, на Черноморском флоте моряки читали “Фрегат «Паллада»” и знали, кто такой художник Верещагин.

Ильф и Петров с чемоданами протиснулись между радиорубкой и орудийной башней и зашли в каюту, описание которой оставили нам: “В каюте были две металлические койки, одна над другой, два железных шкафа, выкрашенных под дуб, железный письменный стол (под дуб), умывальник с зеркалом, вешалка и железная полочка. Полочка тоже была разрисована под дуб. Чья-то домовитая душа на верфи решила придать бесчувственному металлу добродушный семейный вид. Из-за этого мы никогда не могли привыкнуть к боевой обстановке каюты, вечно стукались коленками о гремящие железные тумбы письменного стола и ходили в детских синяках и ссадинах. В одном из шкафов висела кожаная шуба на меху. Мы не придали этому значения. Шуба так шуба. Пусть висит”.[931]

Вскоре выяснилось, что Ильф и Петров заняли каюту капитана, а шуба принадлежит ему. Но Ильфа и Петрова и не подумали выселить: к писателям, корреспондентам “Правды”, моряки относились как к представителям большого начальства. Командир корабля смотрел на них “с печальным любопытством”.

Командовал крейсером “Красный Кавказ” Николай Филиппович Заяц. До революции он был матросом, потом кондуктором (военно-морской унтер-офицерский чин). После революции офицеров на флоте не хватало, и в двадцатые-начале тридцатых военными кораблями часто управляли бывшие матросы, окончившие курсы при Военно-морской академии им. К. Е. Ворошилова. Таким был и командир “Красного Кавказа”. Еще недавно он командовал эсминцем, а крейсером управлять только учился, хотя был уже старый моряк, сорока восьми лет от роду. Вроде бы немного, но в те времена старели раньше.[932] Организационную работу и боевую подготовку он возложил на старшего помощника, двадцатидевятилетнего Николая Кузнецова, будущего адмирала и наркома Военно-морского флота. Иногда поручал ему и управлять кораблём: “Вы уж тут останьтесь на мостике, а я пойду отдохну”.[933]

“Красный Кавказ” был тогда новейшим советским военным кораблем. Его заложили еще до революции, а достроили в середине двадцатых. Крейсер был авианесущим – большая редкость для советского военно-морского флота тех лет: с палубы корабля в небо могли подняться два гидросамолета. Поход 1933 года станет первым и последним заграничным походом крейсера. Всю свою долгую жизнь он проведет на Черном море.

Корабли Черноморского флота красили серой (“шаровой”) краской, чтобы они были менее заметны для противника, в пасмурный день сливались с тяжелой свинцовой водой. А вот корабли итальянского флота красили голубой – под цвет моря в солнечную погоду. В книгах и статьях по истории Черноморского флота, которые я читал, говорится, что первым не серым, а голубым кораблем был лидер “Ташкент”. Но, судя по записям[934] Ильфа и Петрова, “Красный Кавказ” перед походом в Средиземное море тоже покрасили голубой краской. Пассажиры испачкались в ней в первый же день. Ильф бросил фразу: “голубой красавец”. Она могла относиться только к кораблю.

Утром 17 октября крейсер и два эсминца вышли в море. Ильф и Петров стояли на палубе и смотрели на “фиолетовый берег”. Скоро он “сделался красным, а потом пожелтел. Вода в минуту переменила четыре зеленых оттенка и задержалась на полдороге к голубому. Солнце выпустило первый тончайший луч, и в сиреневой мгле Севастополя на какой-то крыше сразу зажглось стекло. От Инкермана к городу потянулся выпуклый дым, брошенный торопливо пробежавшим локомотивом. Дым стал розовым, потом белым. Быстрее стали выступать из тумана далекие суда и городские строения. Обозначились серые гладкие стены и трибуна водной станции. На Малаховом кургане засверкали стеклянные перекрытия круглого циркового здания Севастопольской панорамы”.[935]

В первый же день пути решили выпускать походную газету “Красный черноморец”. Инициатором стал Борис Ефимов. Он же газету и иллюстрировал. Ильф и Петров написали для нее фельетон. К работе привлекли даже капитана – поручили написать стихи для газеты.

Ранним утром 18 октября с корабля увидели громадный Стамбул, закрывший собой половину горизонта. В бухте Золотой Рог к борту крейсера причалила лодка “с плюшевым сиденьем и бомбошками”[936] – местный частник предлагал свои услуги, подплывали какие-то посудины с девушками.[937] Моряки, прежде чем сойти на берег, “бесконечно чистили друг друга щетками и сдували с рукавов пылинки”.[938]

Город был одновременно экзотическим, восточным и европейским. Мечети, минареты, пожилые турчанки в черных хиджабах. Но по улицам гуляли девушки “в серых платьях и фуражках с лакированными козырьками”, Петров назвал их “гимназистками”. Мальчики-“гимназисты” носили фуражки с золотым кантом, солдаты – европейскую форму цвета хаки. Во время дождя под открытым небом оставляли “растения в вазонах”, экономили воду. “Здесь всё <…> необыкновенно”[939], – писал Илья Арнольдович жене.

Торговцы фруктами, помидорами и перцем развозили свой товар “на лошадках и осликах, увешанных плетенками”.[940] От обилия лавок местных торговцев у советских людей рябило в глазах. Сияли “солнечные” витрины ювелирных магазинов. Магазинов было так много, что это мешало осматривать город.[941] Советские моряки и пассажиры накупили шоколада[942], бритвенных лезвий и часов “на четырнадцати камнях”[943]. В СССР лезвия “Жиллетт” можно было купить в Торгсине только за золото или валюту, часы выпускали два часовых завода, однако потребности советского рынка они не покрывали. Недаром Ильф и Петров в фельетоне “Директивный бантик” упоминали импортные швейцарские часы как вполне достойный товар для обмена на автомобиль. Даже Сталин предпочитал носить карманные швейцарские часы “Longines”.

Цены кусались. Ильф записал для будущей книги: “Не пейте кофе, кофе возбуждает. Он не спал всю ночь. Но не из-за самого кофе, а из-за цены на него – 15 пиастров чашечка”.[944] Петров записал практически то же самое: “Кофе по-турецки подействовало на человека так сильно, что он не мог спать. В самом деле не мог спать потому, что кофе дорого стоило”.[945]

Ильф примерял в магазине “бумажные” костюмы. То есть из хлопка. Не купил: показались “жестковатыми” и “темноватыми”.[946]

Но первым делом Ильф и Петров упоминают не часы, а “Софию”. К собору Святой Софии, давно обращенному турками в мечеть, шли каменной улицей “с поросшей травой мостовой с диким виноградом, местами протянутым над улицей”.[947] Посмотрели и на голубую мечеть Султана Ахмета.

22 октября советская эскадра снялась с якоря и отправилась через Мраморное море, Дарданеллы и Эгейское море к берегам Греции.

“Жить на корабле хорошо, – писал Ильф жене Марусе. – Я живу на большом крейсере. <…> В общем, живу как в американском фильме из жизни адмиральского сына…”[948]

Советская эскадра остановилась в бухте Фалирон. “Слева, за мысом, густо покрытым белыми и розовыми домиками, находился порт Пирей. Справа, на высоком холме, виднелся афинский Акрополь. Был конец октября. Светило сильное солнце, дул африканский ветер, и поднятая им древняя пыль создавала легкую мглу”.[949] Ильф и Петров не знали слова “сирокко” – это южный ветер, который приносит в Средиземноморье горячий воздух Сахары с раскаленным песком.

На греческий берег их увез рейсовый баркас. Людей на пристани было мало – несколько полицейских и два греческих матроса, да еще советский матрос-сигнальщик с флажком.

Из порта Пирей в Афины ехали на “старомодном грязноватом автобусе”.[950] Тянулись за окном пейзажи: огороды, селения, но на российскую провинцию не похожие. Вместо дощатых заборов – каменные, вместо лошадей – ослы или, как писал Евгений Петров, “ослики”, вместо берез и елок – кипарисы. Греция жила небогато, однако магазины Афин были шикарными, как и в Стамбуле. Ильф иронизировал: “Не в силах отвести глаз от витрин, так и не заметил он Стамбула и Афин”.[951]

Но наши герои смотрели на греческую столицу другими глазами: они видели город, о котором так много слышали и читали еще в гимназические годы. Оказалось, что мрамор Парфенона не белоснежный, как на фотографиях, а желтоватый. Собирались посмотреть место Марафонской битвы, но не дождались автобуса до Марафона. Их удивляло сочетание древнегреческого пафоса, величия и обыденности. Кинотеатр “Пантеон”. Кафе “Посейдон”. Харчевня на улице Фемистокла, где Ильф и Петров пообедали хоть и в тесноте, зато дешево и вкусно.

Судя по записям 1933-го, Петров был настроен к зарубежным странам скептически и замечал темные стороны заграничной жизни. Но и ему нравилось это “сказочное путешествие”. Он очень скучал от разлуки с женой и маленьким сыном. “Только мысль о том, что такое путешествие, может быть, никогда в жизни не повторится”[952], удерживала Евгения от возвращения.

Ильф тоже был в хорошем настроении и тоже страдал от разлуки с “милым мальчиком”, то есть с Марусей. Но он, в отличие от друга, был за границей впервые.

“Афины меня поразили. Даже сделалось грустно, так удивительно всё на Акрополе”.

“Афины очаровательны, это сверх-Петербург, ослепительно освещенный солнцем. Это город Гоголя и Александра Иванова, такие здесь дома. <…> В общем, мир довольно красив, и мне печально, что я заметил это так поздно”.[953]

У гречанок большие сильные руки, они “сильно и грубо красятся”, писал Петров. На монументальные формы греческих женщин он смотрел так, будто видел их в музее: “Могучие носы и подбородки, полные губы. Женщины тяжеловато-классические. Таких, вероятно, идеализировали в своих работах гениальные античные скульпторы”.[954]

Спецслужбы не оставляли советскую эскадру без внимания. В любой “стране капитализма”, от Эстонии до Великобритании, на людей из СССР власти смотрели как на противников. Если не в настоящем, то в будущем. Тем более на военных. И тем более на журналистов.

Забавную историю рассказывают Ильф и Петров.

На пристани Фалерон их встретил странный человек: “Вы красные офицеры? – спросил он по-русски. – <…> Греческий пролетариат стонет под игом капитала. А?”. Писатели вздрогнули и в недоумении пошли своей дорогой. Однако незнакомец оказался настойчив. Он не упускал их из виду, представился: Константин Павлидис. Когда-то жил на Кавказе, там и выучился говорить по-русски. Павлидис преследовал друзей по всем Афинам. Стоило им засмотреться на президентский дворец, как Павлидис тут же подбивал их на теракт: “Хорошо бы его взорвать. А? Хоть одну хорошую бомбочку? А? А то пойдем тут за угол, там такие носки и галстуки продаются. Даром! Английский товар! А?”. Так что Ильф и Петров решили, что Павлидис не только работает на спецслужбы, но еще и подрабатывает коммивояжером в какой-то “галантерейно-трикотажной фирме”. Конечно, в Афинах “не ахти какая передовая охранка, уж во всяком случае не «Интеллидженс Сервис», но такого простодушия и южной беззаботности все-таки не ждали”.[955]

Между тем у этого героя был прототип. Правда, совсем не такой комичный. Звали его Константин Константиадис. Он познакомился с Ильфом и Петровым прямо на улице. Уверял, что его интерес к советским людям совершенно бескорыстен, что он очень любит русских. Русское уже тогда ассоциировалось с советским, даже “русские куклы” (матрешки? дымковские игрушки?) торговцы называли “большевистскими игрушками”. Ильф и Петров решили, что он “100 % сыщик”[956], то есть агент спецслужб.

Пока советских писателей и журналистов пас греческий агент, военными моряками заинтересовались англичане. В гавань пришел тяжелый крейсер “Frobisher”. Капитан в белоснежном мундире прибыл с визитом на “Красный Кавказ”. Британца приветствовали по всем правилам военно-морского этикета: оркестр сыграл “Боже, храни короля”, в кают-компании угощали икрой и водкой. Николай Кузнецов был уверен, что корабль послан для наблюдения за советской эскадрой.

Интерес спецслужб вполне понятен. Во многих странах Европы работали сильные коммунистические партии, было немало искренних сторонников СССР. Встречались такие и в Греции. Официант в ресторане, узнав, что Ильф, Петров и Ефимов из Советского Союза, вполголоса сказал: “Ура, ура, ура”, подал им “какое-то дешевое превосходное вино, приводил к столу официантов из соседнего кафе и что-то им рассказывал. Они стояли кучкой поодаль. Один из них подошел и молча нарисовал на мраморе столика серп и молот”.[957] Борис Ефимов подправил его рисунок рукой мастера.[958] На прощание официант передал советским гостям записку на английском: “Товарищи, мы здесь боремся за Советский Союз”.[959] Ильф дважды записал слова, которые слышал и от других греков: “Мы здесь боремся за Советский Союз”, “Мы здесь работаем для Советского Униона”.[960]

Был и еще один странный наблюдатель. Каждый день с пристани он смотрел в подзорную трубу на советские корабли. Судя по черной рясе, это был монах или православный священник. Когда советские корабли уже готовились выйти в море, резко испортилась погода. Начинался шторм. Один баркас с матросами, которые возвращались с берега на корабль, перевернулся. Девять моряков оказались в воде. Тогда монах или священник матерно выругался и бросился спасать утопающих. Спасли всех, монах вытащил двоих. Он был родом из Одессы и хорошо умел плавать. Имени его ни Кузнецов, ни Ильф не сообщили.

Ильф комментировал этот поступок странно: “Русский поп спас двоих из них. Он скинул рясу, под которой оказались трусы. Неприятность”.[961] В чем неприятность? В том, что советских моряков спас русский священник или монах? Или в том, что под рясой оказались трусы?

Это было вечером 27 октября, 28-го эскадра снова вышла в море. Их настиг сирокко. Горячий и сухой африканский воздух смешался с морским воздухом. Даже опытные моряки чувствовали, что попали в баню, в парилку. Ильф и Петров пытались работать – и не смогли. Трудно было даже дышать. Прошли Мессинский пролив, отделяющий Сицилию от Италии, и вышли в Тирренское море, которое встретило их “прохладой и слабым северным ветром”[962]. Слева по борту показался беспрерывно извергающийся вулкан Стромболи, который со времен карфагенян, эллинов и этрусков служил для моряков естественным маяком. Утром 30 октября, после дождливой ночи, показались остров Капри, “Сорренто в тумане, Везувий с лепным облаком дыма и Неаполь”[963].

В знак приветствия над советским флагманом – над “Красным Кавказом” – подняли итальянский флаг. Орудия корабля салютовали хозяевам 21 выстрелом.

Шесть лет назад, в 1927-м, в Неаполе побывал старший брат Евгения Петровича. Валентин приехал с женой – тогда еще любимой Мусей, Анной Коваленко. Практика не пускать с семьей за границу возникнет позднее: меньше шансов, что удерет человек, не вернется на родину. Но в относительно вольном 1927-м Катаев наслаждался жизнью.

Южный портовый город. Но вместо одесских акаций и каштанов – апельсиновые деревья и пальмы. Вместо степи, которая с трех сторон окружает Одессу, – вид на величественный Везувий. Как вспоминал Леонов, Катаеву “не терпелось посмотреть прославленный оперный театр “San Carlo”, чтобы сравнить его с родным одесским оперным театром, и во многом в пользу последнего. Он с гордостью рассказывал, как в равной степени и на неаполитанской оперной сцене, и на одесской – блистал непревзойденный Лоэнгрин, Орфей – Леонид Витальевич Собинов”.[964]

Евгений Петров в оперу не успел: визит в Неаполь был слишком кратким. Они с Ильфом решили посмотреть если не главную, то уж точно самую большую достопримечательность города – вулкан Везувий. Тем более что недавно вулкан проснулся. Ночью над ним виднелось багровое зарево, днем вершина была окутана густым дымом.

Несмотря на опасность, экскурсионные автобусы исправно возили туристов на гору. Ефимов и Петров с Ильфом потерялись в толпе, и Ефимов отправился на Везувий один. Пересел в вагончик фуникулера, который доставил туристов на вершину, поближе к кратеру вулкана. Здесь было холодно, начинался дождик. Экскурсоводы раздали туристам “обшитые красной тесьмой черные шерстяные плащи с капюшонами”, и они спустились в кратер вулкана, будто в преисподнюю, “кашляя и задыхаясь в сернистых испарениях”.[965] Из-под земли доносился зловещий гул, лава в кратере шевелилась, пузырилась, медленно ползла…

Вдруг кто-то сильной рукой схватил за плечо маленького Бориса, заставил обернуться. Перед ним “широко улыбался Женя Петров. Он был в полном восторге: «Вот это встреча! – кричал он. – А, Боря! Мы будем вспоминать о ней всю жизнь! Будем так говорить: что-то мне лицо ваше знакомо. Где мы с вами встречались? В “Огоньке”? Нет, не в “Огоньке”. В Доме литераторов? Нет. В “Правде”? Нет, не там. Где же? А, вспомнил, в кратере Везувия!»”[966]

В тот же день Петров сходил в кинотеатр. В зале было трудно дышать от табачного дыма, а звук заглушали голоса торговцев мороженым. Должно быть, это было хуже сернистых газов Везувия. Смотреть фильм было невозможно, и он пошел в магазин шляп. Первым делом ему предложили сигареты, а потом девочку.[967] Но судя по фотографиям, Петров поехал в путешествие уже в шляпе. На снимке в Афинах он позирует именно в шляпе. Прежде они с Ильфом носили кепки, но с 1933-го всё чаще позируют фотографу в шляпах. Петрову она шла необыкновенно, дополняя фигуру стройного красавца.

На следующий день поехали в Помпеи. Осматривали достопримечательности и пили мартини – впервые в жизни, раз Ильф счел нужным рассказать о такой, казалось бы, заурядной вещи, как мартини.

В Стамбуле и Афинах Ильф и Петров жили в каюте “Красного Кавказа”. В Неаполе они поселились в отеле “Швейцария” (“Hotel Suisse”), где на завтрак ели спагетти, ростбиф, сыры, фрукты, закуски.[968] Обедали в ресторане: бифштексы, салат, сыр, яблоки. Побывали на рыбном рынке, где лежали на прилавках или висели на крюках “окровавленные рыбы”, осьминоги, кальмары. Тут же варили “суп из спрутов”, то есть из осьминогов. Его полагалось пить “из маленьких, почти кофейных чашечек”.[969]

Зато пиццерия с мраморными столиками не заинтересовала Ильфа, а Петрову крайне не понравилась. Пицца, на его взгляд, просто “страшные печеные блины”.[970]

Для эскадры Неаполь был конечной точкой похода. Через пять дней “Красный Кавказ” и эсминцы, заправившись топливом, пойдут обратно в Севастополь. Вместе с ними вернутся на родину Борис Левин и Константин Ротов. Путешествие Ильфа, Петрова и Ефимова продолжится.

Из Рима в Неаполь приехал советский посол (полпред) Владимир Потемкин, один из крупнейших советских дипломатов, человек, которого хорошо знал Сталин. Подготовка советско-итальянского договора – результат работы Потемкина. Ему удалось установить личные связи с Муссолини, на рабочем столе полпреда была даже фотография дуче “с дружеской надписью”.[971] Потемкин пригласил Петрова, Ильфа и Ефимова поехать в Рим и остановиться в советском посольстве. Это само по себе говорит об их высоком статусе.

Рим – “оживленный красивый город в голубых и синеватых неоновых огнях”.[972] Наша троица посетила виллу Боргезе; трудно описать, так она прекрасна. Заехала в Тиволи – городок предстал перед ними во всём великолепии (он сильно пострадает от американских бомбардировок и современной застройки). В записных книжках упомянута вилла д’Эсте, знаменитая своими садами и фонтанами – с ними могут сравниться разве что Версаль и Петергоф. Но Версаль Ильф и Петров еще не видели.

Ильф переживал, что во время их визита был закрыт вход в Сикстинскую капеллу. Но в Риме и без того было на что посмотреть. От Колизея, по которому бродили кошки, до собора Святого Петра с его “кофейными” колоннами. От Форума Траяна до Святой лестницы Scala Sancta – той самой лестницы из резиденции Понтия Пилата, по которой к нему на суд поднимался Христос. Двадцать восемь мраморных ступеней закрыты деревянными досками, капли крови Христа “окованы в медь”. По этой лестнице поднимаются на коленях. Ильф и Петров, смеявшиеся над церковью с ее ритуалами и “предрассудками”, подшучивали и над Ефимовым: тот решил последовать ритуалу, но уже на пятой ступеньке коленям стало так больно, что советский художник сошел, точнее – сполз с дистанции.

Петрова впечатлила не Scala Sancta, а знаменитая мраморная статуя рогатого Моисея работы Микеланджело: “поразительная сила и дьявольская страсть к власти во всей фигуре”.[973]

Если Ильфа больше интересовало искусство, то Петрова – политика. Он про себя отметил, что за прошедшие с его первой поездки в Италию пять лет итальянцам порядком надоел фашизм. Надоели парады, “постоянный официальный визг, свойственный военной диктатуре, все эти гимны, портреты, медали и прочая мура”.[974] Может быть, он принимал желаемое за действительное? До падения фашизма в Италии было еще далеко.

Увидели они с Ильфом и Муссолини[975]: вероятно, он посетил советское полпредство в честь недавно заключенного договора о дружбе.

Вечером 5 ноября Евгений Петров уехал в Милан, Ильф остался осматривать достопримечательности Рима и Лациума. Договорились встретиться в Венеции 10 ноября в полдень.

Милан не только древний и прекрасный город, но и крупнейший (наряду с Турином) индустриальный центр Италии. Еще в начале двадцатых, до победы фашизма в Италии, рабочие Милана и Турина захватывали фабрики, создавали “советы” по российскому образцу. Всё это было в прошлом, но какие-то связи между советским полпредством и итальянскими рабочими могли сохраняться даже в годы фашистской диктатуры. Объясняет ли это визит Петрова в Милан, или он выполнял какое-то поручение Потемкина, мы не знаем. Но политические наблюдения Петрова, скорее всего, сделаны в Милане, а не в праздном Риме, который жил обслуживанием туристов и паломников.

Через неделю Борис Ефимов уехал из Рима в Париж, к брату, Михаилу Кольцову, Ильф и Петров встретились в Венеции. Времени осматривать город не хватило – впереди была Австрия. Остаток дня и ночь они провели в дороге. Попутчиками их оказались поляк, воевавший против большевиков (сначала у Деникина, затем в польской армии), и словенец. Общительный Петров всю ночь говорил со словенцем “на 16-ти языках”[976], иронизирует Ильф над своим другом. В гимназии они учили французский и немецкий, но за долгие годы основательно подзабыли – практики не было. Дело обстояло так плохо, что Петров запишет еще в Греции: “Вечная трагедия русского за границей – не знает, где уборная”.[977] За границей им приходилось почти всегда полагаться на переводчиков.

11 ноября Ильф и Петров приехали в Вену. Здесь у них появился переводчик – Рихард Гоффманн, “образцово-показательный венец – образец честности, доброжелательности и вежливости”.[978] У Гоффманна был знакомый кот, который жил неподалеку от издательства. Если он встречал кота по дороге – гонорар платили; если кот куда-то исчезал, гонорар задерживали или не выплачивали.[979] Должно быть, Ильф и Петров кота не встретили, когда шли получать гонорар за публикацию перевода “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”. Увы, как только они пришли в издательство, сразу поняли, что на сколько-нибудь приличный гонорар рассчитывать нельзя. Издательство “Шольнай” или его представительство размещалось в комнатке, разделенной фанерными перегородками на полутемные углы-клетушки. Заплатили им мало, сколько смогли.[980] Зато там же, в Вене, они встретились с представителем датско-норвежского издательства, которое выпустило перевод “Золотого теленка” под названием “Миллионер в Советской России” (“En Millionaer i Sovjet-Rusland”), и получили 400 крон.[981]

Великая депрессия сильно ударила по Австрии. В 1933-м почти каждый четвертый работоспособный мужчина был безработным. Петров заметил, что в городе очень много “приличных нищих”. Это были не профессиональные нищие, а люди, которые недавно лишились источников дохода и не смогли найти новые. “С потрескавшимися на ветру шеями и щеками” они просили несколько грошей, “молитвенно сложив руки”. Многие стояли на коленях, “как в кирхе”.[982]

“На одной из лучших улиц страшный оркестр: три изможденных человека в мятых котелках”.[983] Техника одержала над человеком очередную победу: люди покупали пластинки и не хотели больше платить музыкантам. Петров не был сентиментальным человеком, но и он, посмотрев на одного такого певца в рабочем поселке, записал: “На глаза наворачиваются слёзы”.[984]

Ноябрьский город казался “тоскливым и благопристойным”. Большинство театров были закрыты, некоторые не работали уже несколько лет. После нового повышения цен на электроэнергию Вена стала городом темным. В кафе свет включали только перед занятыми столиками. В отеле лестницы были полутемными, а хозяин раздавал посетителям “листовки с извинением по поводу экономии электричества”.[985]

И все-таки эта бедность отличалась от бедности советской. Торговцы не говорили покупателям: “Берите, берите, а то и этого не будет”. Продавец обращался к каждому сколько-нибудь интеллигентному покупателю: “герр доктор”. Вводить карточки никто и не думал. Но были другие беды.

Вместе с безработицей в городе всё больше распространялась проституция, и эту профессию осваивали женщины, которых еще недавно считали “приличными”, – актрисы, жёны-домохозяйки. Со времен Австро-Венгрии дамы ждали клиентов в кафе. Выбор небогатый: накраситься и пойти в кафе ждать клиентов – или же просить милостыню: “Бродят ужасные голодные женщины – матери семейств. Просят”.[986] Если бы Евгений Петрович рассказал об этом в “Правде” или “Комсомольской правде”, его словам еще можно было бы не поверить. Но это фрагмент из его записных книжек, не предназначавшихся для публикации.

В те дни, когда Ильф и Петров приехали в Австрию, канцлер Энгельберт Дольфус ввел в стране смертную казнь. Общество было расколото между сторонниками австрийского фашизма, германского нацизма (они тогда враждовали) и социал-демократами, еще недавно – самой многочисленной партией в стране.

В рабочих районах на стенах домов и в туалетах вместо “похабных слов очень часто встречаются изображения свастики”[987], – отмечает Евгений Петров, хотя нацистская пария была запрещена, так как агитировала за присоединение Австрии к Германии.

Через три месяца после визита Ильфа и Петрова, в феврале 1934-го, в Австрии произойдет короткая, но жестокая гражданская война. Социал-демократы поднимут восстание против режима Дольфуса. Улицы Вены перегородят баррикадами. Правительственные войска и боевики Хаймвера (националистического Союза защиты родины) жестоко подавят восстание. Баррикады сметут огнем артиллерии, а против самых упорных применят химическое оружие.

Советская пресса писала о “белом терроре в Вене”[988], о “вооруженной борьбе австрийских рабочих против фашизма”[989], о том, что “палачи усеяли трупами рабочих мостовые Вены”[990]. На этот раз советская пропаганда почти не преувеличивала.

В ноябре 1933-го, за три месяца до этих событий, Петрову казалось, что население Вены пассивно, что оно покорно ждет окончательного утверждения фашизма. Ошибся Евгений Петрович. Впрочем, они с Ильфом и тогда провели время с пользой и даже с удовольствием. Встретились с полпредом Советского Союза в Австрии Адольфом Петровским. Вместе с ним сходили на экскурсию – полюбовались великолепием Шёнбрунна, посмотрели на памятники знаменитому князю Шварценбергу[991] и еще более знаменитой императрице Марии Терезии. Илья Арнольдович наконец-то купил себе костюм – в Стамбуле он так и не смог подобрать себе подходящий. С Петровым они пили пиво, закусывали превосходными сосисками. Попробовали настоящий венский шницель: “шницель, опрокидывающий представление о шницелях”.[992]

В Вене Ильф и Петров получили швейцарскую (транзитную) и французскую визы. Они ехали в Париж, хотя Ильф жаловался на нехватку средств: едут во Францию “на медные деньги”.[993]

17 ноября наши герои прибыли в столицу Франции. Остановились в отеле “Ле Бон” на рю Вано (“le Bon Hotel”, rue Vaneau, 42), Монпарнас.

“Париж так хорош, что об отъезде не хочется думать. Так человек, отдавая себе отчет, что он умрет, отталкивает от себя мысль о смерти”[994], – записал Евгений Петров уже в первые дни своей парижской жизни.

Париж был на пике богатства, роскоши и славы. В истории Франции есть понятие “Прекрасная эпоха” – от начала Третьей республики до Первой мировой войны (1871–1914). В Первой мировой Франция победила, Третья республика сохранилась, и Прекрасная эпоха вернулась.

Великая депрессия начала тридцатых ударила и по Франции. Выросла безработица. “Самим французам жрать нечего”, – с неприязнью писал Сергей Эфрон, так и не полюбивший эту страну. Но он был неправ. Во Франции голода не было даже тогда. Более того, Илья Ильф удивлялся, как много в Париже едят. Даже в Италии он не видел такого культа еды: “Здесь живут великие едоки и жрачи”, – писал он жене Марусе. И, понимая, что письма советских писателей и журналистов наверняка перлюстрируют, добавлял: “Мальчик мой, трудно мне рассказать всё в письме”.[995]

Восхищаться заграничным изобилием полагалось умеренно. Петров был сдержан, даже когда делал заметки, но и он не прошел мимо этой приятной темы: “В Париже к еде самое серьезное отношение. Еда, конечно, стоит впереди остального прочего”.[996] Через два года, рассказывая о еде в США, Ильф и Петров вспомнят и “французского обжору”, “который может просидеть за обедом четыре часа, с восторгом прожевывая каждый кусок мяса, запивая его вином и долго смакуя каждый глоточек кофе с коньяком”.[997]

В России давно знали и любили французскую кухню, но средиземноморские блюда из морепродуктов были малоизвестны. Рефрижераторы для перевозки этого скоропортящегося товара появились недавно, да и привычки есть “морских гадов” не было. В Париже Петров решился попробовать морепродукты в испанском ресторане и оставил запись: “Ел гадов. Ничего себе. Приличные гады”.[998] Он вообще увлекся морепродуктами. Заказывал в ресторанах устрицы, с удовольствием ел сам, Ильфу и Ефимову заказывал острый буйабес с экзотическими моллюсками и щупальцами осьминогов. Ильфу быстро надоела такая кухня, и он взбунтовался против кулинарных вкусов друга: “Хватит питаться брюхоногими, иглокожими и кишечнополостными! К чёрту! Притом имейте в виду, что несвежая устрица убивает человека наповал, как пуля. Я хочу обыкновенный антрекот или свиную отбивную! Дайте мне простой московский бифштекс по-гамбургски!”.[999] Раздосадованному Петрову Ильф с Ефимовым цитировали слова Абрама из катаевской “Квадратуры круга”: “Я хочу большой кусок хлеба и не менее большой кусок мяса. Я хочу грандиозную яичницу из, по крайней мере, шести-семи яиц. Я хочу сала, хочу огурцов…”[1000] Однако Евгений Петрович умел убеждать друзей, и даже Ильф в конце концов сдавался. Они снова заказывали устриц.[1001]

И, конечно, Париж – город любви: “Целуются всюду, начинают с утра. Нежничают ужасно и молодые, и пожилые, и совсем старики”.[1002] В публичные дома начинают ходить со школьных лет. Супружеская неверность считается почти неизбежной, по крайней мере мужская. “Ночью Париж был наводнен <…> людьми, находящимися в состоянии сексуального ража. Нередко, в автомобиле, на ходу, они вели себя, как в номере гостиницы”[1003], – писал парижский таксист и русский писатель Гайто Газданов. Петров иронизировал: “Во Франции эмблемой всего является голая женщина. Перед Отель де Виль – голая женщина, характеризующая[1004] муниципальное хозяйство. В фильме об авиации – голая женщина – символ почета”.[1005]

А в Лувре Петров потрясен гениальностью и “нечеловеческим” трудолюбием старых мастеров: “100 жизней понадобится современному живописцу, чтобы написать <…> такое количество полотен, какое написали Рубенс, или Микеланджело, или Ван Дейк”.[1006] Однако за восхищением – трезвая оценка исторического прошлого Франции, великой и воинственной страны, которая столетиями не давала покоя соседям: “Количество гениальных работ в Лувре так же велико, как велико количество фонарей на Елисейских полях. Сколько понадобилось жесточайших войн, чтобы так «насосаться»”.[1007]

Евгений Петрович чувствовал себя в Париже “как гимназист, отпущенный на каникулы. Переэкзаменовок нет, впереди – лето. Счастье!”.[1008] А ведь это был Париж поздней осени и начала зимы!

Несколько лет спустя Петров начнет писать роман об американце по имени Юджин Питерс. Питерс приезжает в Париж и отзывается о нем теми же словами, которые мы находим в парижских записях Петрова. Скорее всего, писатель подарил герою именно свои впечатления от города, поэтому можно процитировать этот незаконченный роман так, будто речь идет о самом Петрове: “…я рассматривал картины Делакруа, восхищаясь его львами. В особенности мне понравился лев с кроликом. Наконец, я попал в египетский зал и до самого закрытия Лувра бродил вокруг деревянной раскрашенной статуи, изображавшей молодую египтянку в натуральную величину. Вдруг сделалось пасмурно. Потом снова солнечно. Потом стало смеркаться, и прозвонил колокольчик. Надо было уходить. Я вышел на площадь Карусель, прошел под аркой <…>. Пока я был в музее, очевидно прошел короткий дождь, но небо уже очистилось, и в конце перспективы Елисейских Полей, над площадью Звезды, небо было светло-зеленое, как ранняя слива. В этот день я с утра ничего не ел, и от усталости у меня дрожали ноги. На главной аллее Тюильри лежали мокрые желтые листья. Мимо проходили усатые французы с зонтиками под мышкой. Вечер приближался медленно, но Триумфальная арка была еще видна. И неожиданно на всём протяжении Елисейских Полей зажглись электрические огни. Арка сразу же исчезла, небо стало еще зеленее, и я вдруг почувствовал приступ такого необыкновенного, беспричинного, ослепительного счастья, что из глаз мгновенно выступили слёзы. Я даже слегка задохнулся. Такую радость я испытывал в детстве, когда нас отпускали из школы на летние каникулы. Переэкзаменовок нет, впереди долгое лето, долгая жизнь, которая никогда не кончится”.[1009]

У Ильфа была особая причина радоваться Парижу: здесь он встретился с братом Александром Фазини и его женой Азой (Розой) Канторович, познакомился со своей кузиной Бланш, дочерью Натана Файнзильберга (Файнсилвера), дяди Ильфа и Фазини.

Фазини стал известным художником и фотографом. Не процветал, но и не бедствовал. Впервые со времен Гражданской войны братья много времени проводили вместе: “…он старый, задумчивый, немножко облезлый, похожий на папу безумно. Очень мне было страшно к нему идти, говорить о наших семейных делах, ну ничего”.[1010] Вот один из их обычных маршрутов. Те, кто бывал в Париже, поймут Ильфа: “От Люксембургского сада через Пантеон, Нотр-Дам, плас Конкорд и Елисейские поля к Триумфальной арке и могиле неизвестного солдата. Было на что вылупить глаза. Я вылупил, конечно”.[1011]

Брат рассказывал Ильфу о современном искусстве. В Советской России футуризм иссяк, русский авангард уходил в прошлое, так что Ильф узнавал много нового. А в музеи ходил всё меньше – предпочитал бродить по улицам Парижа и любоваться богатыми витринами. Особенно накануне Рождества.

Ильф накупил жене подарков: жакет и юбку, четыре вуали, сумку из крокодиловой кожи, пудру и пудреницу, краску для ресниц, кожаный пояс и пояс резиновый, белую кофту, кисти (их он купил еще в Италии) и коробки акварельных красок: “Такие краски, что их хочется кушать”.[1012]

Евгений начал покупать подарки “дорогой и любимой деточке”, “горячо любимой девочке” еще в Афинах, Неаполе, Венеции. Среди подарков – модная синяя вязаная кофточка “с круглыми, плоскими металлическими пуговицами”, синий берет (начинает входить в моду, заметил Петров), “легкий вязаный шарфик”, шапочка, ажурные шелковые чулки. Купил и “сумочку, темно-синюю простенькую и очень скромную на вид, но одну из самых дорогих и отличного качества”.[1013] Хотя в Венеции был проездом, но успел купить стеклянную пудреницу и ожерелье из кораллов: “Половина его белая, а половина синяя”.[1014] В Париже добавятся шифоновое платье, “маленький синий портфельчик”, перчатки с раструбами, “чудный автомобиль для Петеньки”[1015] (игрушечный, конечно) и так далее. Для себя – почти ничего.

На что они жили, если из Вены в Париж приехали “на медные деньги”? Собирались остаться до начала декабря, но проведут в Париже весь декабрь, встретят здесь западное Рождество и Новый год и только 7 января уедут в Руан. А жизнь в Париже требовала немалых расходов.

Сначала Ильфу довольно много дал брат. А потом на помощь пришел главный советской парижанин – Илья Эренбург. Он предложил друзьям подзаработать – написать киносценарий о человеке, который выиграл в лотерею пять миллионов.

Вот как об этом рассказывает сам Илья Григорьевич: “У меня была знакомая дама, по происхождению русская, работавшая в эфемерной кинофирме, женщина очень добрая; я ее убедил, что никто не может написать лучший сценарий кинокомедии, нежели Ильф и Петров…”[1016]

Друзья получили от кинокомпании “Софар” аванс 5000 франков, всего же, если сценарий будет принят, им пообещали 20 000 франков. Днем они сидели в отеле и честно работали, а вечерами вместе с Эренбургом ужинали в знаменитом богемном ресторане “La Coupole” на Монпарнасе. В помощь Ильфу и Петрову Эренбург мобилизовал своего друга, писателя Овадия Савича, художника Альтмана и почему-то польского архитектора Сеньора. И сам Эренбург участвовал в проекте, помогал выдумывать гэги – сценарий был комедийным.

Ильф писал жене, что работа удается и что они надеются еще и в Лондон съездить. Между тем их парижская кинокомедия “погорела: как Ильф и Петров ни старались, сценарий не свидетельствовал об отменном знании французской жизни, – писал Эренбург. – Но цель была достигнута: они пожили в Париже. Да и я на этом выиграл: узнал двух чудесных людей”.[1017]

Ильф и Петров познакомились с Эренбургом еще в 1932-м, но именно здесь, во Франции, они стали если не друзьями, то добрыми знакомыми. Тут Евгений Петрович разошелся со старшим братом. Катаев еще в “Острове Эрендорф” показал, как он “любит” и творчество Эренбурга, и самого писателя. Со временем их отношения станут даже хуже.

В Париже Ильф и Петров снова встретились с Борисом Ефимовым. Здесь жил и работал его брат Михаил Кольцов. Как раз в это время он проводил свою операцию против газеты “Возрождение” и русской белой эмиграции.

“Правда” направила Кольцова в Париж “для освещения в печати процесса о поджоге Рейхстага”. Власти нацистской Германии не пустили в страну корреспондента “Правды”, поэтому Кольцова отправили не в Лейпциг, где шел судебный процесс, а в Париж.

Кольцов не привлек Ильфа и Петрова ни к операции с письмом “бедной Лизы”, ни к процессу “поджигателей” Рейхстага. Однако они нередко навещали его в отеле. Однажды Кольцов предложил Петрову: “Я был вчера у Луначарского. Он здесь в Париже, в клинике, очень скучает. Женя! Вы человек мобильный. Проявите инициативу, возьмите Ильфа, Борю и навестите старика. Да и вам, увидите, будет очень интересно”.[1018] Вопреки слову “ребята!”, Кольцов обращался только к Петрову.

Читатель уже знает, каким удивительным, фантастически одаренным человеком был Кольцов. Но он преклонялся перед Луначарским, человеком еще более талантливым, эрудированным, мыслящим необычайно широко, никогда не отстававшим от жизни. Луначарский, быть может, лучший из большевиков.

Через пять лет и четыре месяца во время допроса на Лубянке Кольцов призна́ется: “Начав с работы в Наркомпросе под руководством А. ЛУНАЧАРСКОГО, я был восхищен его «свободными» либерально-примиренческими взглядами в отношении целого ряда враждебных советскому государству фактов и явлений и, в частности, его благодушным отношением к буржуазной литературе и прессе, даже если они нападали на советскую власть”.[1019]

При всём при том Анатолий Васильевич оставался фанатиком идеи, убежденным коммунистом, большевиком. Однажды Юрий Олеша заметил: многое в мире изменилось, но старые человеческие чувства – любовь, ревность, зависть, страх смерти – остались теми же, что в библейские времена или в Античности. Олешу поддержал Пастернак. Луначарский с ними не согласился: “Нет, я предпочел бы, чтобы моя свеча погасла ярким пламенем, чем тускло догорала в копоти и чаду”, – и произнес пламенную речь, как при строительстве социализма отступает даже страх смерти.[1020] Он говорил так убежденно и вдохновенно, что “Пастернак вскочил с места, подбежал к Анатолию Васильевичу и попросил: «Позвольте вас поцеловать…»”[1021]

Луначарского давно отодвинули от реальной власти и поставили заниматься делами академическими – но в 1933-м неожиданно назначили на высокий пост: отправили полпредом в Испанию.[1022] Во Франции он остановился по дороге: был тяжело болен (стенокардия).

Ефимов и Петров отправились с богемного Монпарнаса в элитарный Пасси, где Луначарский лежал в клинике, больше похожей на дорогой пансионат. Ильф с ними не пошел. Скорее всего, предпочел компанию брата.

В вестибюле столкнулись с красивой, нарядно одетой дамой – Натальей Розенель, женой Анатолия Васильевича. Она будто не заметила маленького полноватого очкарика Ефимова, но сразу заинтересовалась статным и красивым Петровым: “Ах, вы в Париже? Надолго? Давайте созвонимся, встретимся, я вам покажу одно местечко…”. Петров “неодобрительно” посмотрел ей вслед и пробормотал что-то вроде: “Ну-ну…”.

Луначарский очень обрадовался гостям: “Я всегда радуюсь, когда приходят наши. Присаживайтесь, рассказывайте. Откуда вы? Что видели?”[1023]

Бывший нарком с трудом поворачивал голову, часто переводил дыхание, но и в таком состоянии продолжал работать. Учил язык[1024], писал предисловие к собранию сочинений Марселя Пруста.

Разговор с Петровым и Ефимовым скоро превратился в монолог Луначарского. Он им и слова не давал сказать, говорил, “всё больше загораясь и увлекаясь”. По словам Ефимова, это был “интереснейший обзор разнообразных актуальных событий, политических, культурных, литературных” с изобилием “тем, проблем, наблюдений, оценок, прогнозов”. Гости слушали его как зачарованные.[1025]

Через два с лишним часа они возвращались на Монпарнас, обмениваясь впечатлениями. Петров, человек более экспансивный, говорил Ефимову: “Нет, Боря, я вижу, вы просто не отдаете себе отчета в том, что произошло. Слушайте! Мы с вами, два молодых здоровых парня, пришли проведать, то есть развлечь, приободрить, отвлечь от мрачных мыслей старого, больного, я вам прямо скажу, умирающего человека. И что же произошло? Боря! Не мы на него, а он на нас чудотворно подействовал своей бодростью, силой духа, жаждой деятельности. Боря! Я вам честно говорю – он вдохнул в меня новый интерес к жизни, к работе. Какой человек!”[1026]

Это было за месяц до смерти Луначарского. Он так и не доехал до Испании: умер в курортной Ментоне на Лазурном Берегу.

За полтора года до Ильфа и Петрова в Париж приезжал Валентин Катаев. Эту поездку он заработал на Магнитке. Катаев посетил Марселя Кашена, который много лет руководил коммунистической газетой “Юманите”, рассказал о Магнитогорске. А потом (или даже до визита в “Юманите”) отправился искать квартиру своего учителя Ивана Бунина.

На теплой “лестничной клетке хорошо пахло дорогой масляной краской, полированным деревом, начищенной медью”. Катаев, преуспевающий советский писатель, стоял перед квартирой белогвардейского писателя “молодой, взволнованный”.[1027] Правда, с Буниным он тогда не встретился – не застал дома.

Такие визиты в СССР не приветствовались. Познакомиться с белоэмигрантом – всё равно что перейти высокоскоростную трассу: может быть, обойдется, а может быть, кончится плохо. Общаться с ними могли и даже должны были особо доверенные люди, те, кто мог убедить, уговорить эмигранта вернуться в Советский Союз. Илья Эренбург долго убеждал Марину Цветаеву и в конце концов преуспел. А у Катаева не было ни такого опыта, ни таких полномочий. Но пойти к своему учителю он всё же решился.

Евгений Петров, насколько мне известно, даже не пытался свести знакомство с эмигрантами. Да и человек из окружения Кольцова, к тому же корреспондент “Правды”, был для парижских русских фигурой одиозной. Кроме, конечно, бывших левых евразийцев и прочих сторонников СССР, которые группировались вокруг “Союза возвращения на родину”.

И всё же с одним белоэмигрантом Петров встретился.

Он возвращался с вечеринки в советском посольстве. Хотел пройтись пешком, заблудился и остановил такси. Пытался назвать шоферу адрес, но позабыл нужную улицу, начал бормотать: “Рю… рю… рю… рю…”. Шофер повернул к пассажиру “бледное лицо и железным голосом, на русском спросил: «Какая же, наконец, рю?»”.[1028]

Скорее всего, это был обычный белоэмигрант, а мог оказаться и русский писатель, к тому же очень примечательный: Гайто Газданов, эмигрант и белогвардеец, успевший повоевать под командованием Деникина и Врангеля, тоже работал парижским таксистом.

Один фельетон о жизни русских белоэмигрантов Ильф и Петров все-таки написали. Он называется “Россия-Го”. Заголовок отсылает к событиям на Дальнем Востоке. В 1931 году Япония оккупировала северо-восток Китая и создала там марионеточное государство Манчжоу-Го. И русские эмигранты согласны поддержать любого интервента, только бы дали им захватить часть “Совдепии”, только было бы у них “небольшое государство со столицей в Чите, какая-нибудь там Россия-Го, с японизацией алфавита”, – высмеивали Ильф и Петров эмигрантские газеты: “Ля Ренессанс”, т. е. уже битое Кольцовым “Возрождение” и “Последние новости”.

Фельетон остроумный, читается легко. Вот только опубликован он не в “Правде”, а в сборнике “Директивный бантик”, который вышел в 1934 году.

Вряд ли Ильф и Петров писали фельетон для собственного сборника. Обычно публиковали сначала в “Правде”, “Крокодиле” или “Литгазете”, а потом включали в сборник. Это естественно. Можно получить гонорар и от газеты или журнала, и от издательства. В стол они не работали. Если фельетон впервые опубликован в сборнике, значит, он почему-то редакции не подошел.

Что же не устроило редакторов столичных газет и журналов?

В 1933 году, как раз во время европейского турне Ильфа и Петрова, Нобелевскую премию по литературе получил Иван Бунин. Для большевистской власти это событие было крайне неприятно. Нобелевка была уже очень престижна, а премия Бунину – признание заслуг представителя ненавистной белой эмиграции. Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, пыталась интриговать против кандидатуры Бунина, однако ее лоббистские возможности были невелики.

Может быть, Ильфу и Петрову заказали фельетон против Бунина, эмиграции и Нобелевской премии? Бунину посвящен вот этот фрагмент фельетона: “Вдруг счастье привалило. Бунин получил Нобелевскую премию. Начали радоваться, ликовать. Но так как-то приниженно и провинциально ликовали, что становилось даже жалко. Представьте себе семью, и небогатую притом семью, а бедную, штабс-капитанскую. Здесь – двенадцать незамужних дочерей, и не мал мала меньше, а некоторым образом бол бола больше. И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась. Вот такая и была штабс-капитанская радость по поводу увенчания Бунина”.[1029]

Собственно, вот и всё о Бунине. Ильф и Петров смеялись не над автором “Темных аллей”, а над эмигрантами, хотя сравнение с тридцатидвухлетней невестой по тем временам обидное. Но о Бунине – слишком мягко. Может быть, поэтому фельетон и не взяли в “Правду”.

Грандиозный успех великого русского писателя советская пресса старалась или вообще не упоминать, или уж ругать по-настоящему. В “Литературной газете”, в рубрике “За рубежом”, на третьей полосе, появилась только крохотная редакционная заметка “И. Бунин – нобелевский лауреат”:

“По последним сообщениям, нобелевская премия по литературе за 1933 год присуждена белогвардейцу-эмигранту И. Бунину. <…>

…Белогвардейский Олимп выдвинул и всячески отстаивал кандидатуру матерого волка контрреволюции Бунина, чье творчество, особенно последнего времени, насыщено мотивами смерти, распада, обреченности в обстановке катастрофического кризиса, пришлось, очевидно, ко двору шведских академических старцев”.[1030]

…В Лондон Ильф и Петров не поехали. Но вместе с Александром Фазини съездили в Руан. Посмотрели на площадь, где в XV веке сожгли Жанну д’Арк, в кафедральном соборе слушали орган, сходили на богослужение, которое вел епископ, – разумеется, только как на экзотику. Местные голуби – “птицы с коммерческим уклоном”, заметил Петров: вдруг поднялись в воздух и перелетели на соседнюю площадь. Почему? Потому что туда приехали американские туристы.[1031]

Восторженность первых дней ушла уже в Париже. В записях Петрова всё чаще появляются жесткие отзывы о французской жизни. Стоило показать, что ты турист, развернуть, например, карту города, как тебе тут же совали порнографические открытки и начинали “нелегальным шепотом предлагать разные гадости”.[1032] В метро сыро, как в бане, на стенах фашистские лозунги[1033] – и во Франции нашлись свои ультраправые. “Ужасный квартал, где живут арабы”. Петров открыл для себя “мрачный и грязный Париж, похожий на Неаполь, но хуже (в смысле климата)”.[1034] В Руане нашел “средневековое великолепие” и средневековую же нищету: узкие улочки, грязные дворы…

27 ноября Евгений Петрович поднялся по винтовой лестнице на смотровую площадку Триумфальной арки. Можно было за деньги подняться на лифте, но Петров решил сэкономить и преодолел все 284 ступеньки. Он смотрел на город, на расходящиеся от площади Этуаль улицы, по которым “вертко движутся автомобильчики. Легкий туман поднимается наверх, закрывая некоторые далекие кварталы”. Рядом пожилая хромая женщина как-то странно вглядывалась вдаль, и Петров решил, что она может броситься вниз. Недавно он видел, как эта женщина плакала у могилы Неизвестного солдата. Обошлось. Но странное, зловещее предчувствие не покидало. “Лишний раз убедился в том, что безумно боюсь высоты”[1035], – записал Петров. Будто какой-то ангел-хранитель предостерегал его.

15 января Ильф и Петров покинули Францию. На день остановились в Берлине, чтобы получить небольшой гонорар, 17-го приехали в Варшаву. Именно в Польше у Ильфа и Петрова был настоящий успех. Визит их в Западную Европу вряд ли был особо замечен. Зато в Польше о них писали газеты[1036], их приезд стал событием. Им показали и первую экранизацию “Двенадцати стульев” (режиссер Михал Вашиньский) с популярным комическим актером Адольфом Дымшей в роли Остапа Бендера. Ильфу и Петрову фильм не понравился, понравился только Дымша-Бендер.

Много лет спустя, в 1960-м, на московских гастролях Дымша рассказывал советскому журналисту Максу Поляновскому о своих встречах с Ильфом и Петровым в далеком уже 1934 году. По словам Дымши, “каждый час их пребывания был расписан”.[1037] Но он всё же пригласил Ильфа и Петрова в театр миниатюр “Морское око”. Во время представления Дымша “повернулся к ним и тихонько свистнул. Петров ответил тем же”. Зрители удивились. Тогда актер обратился к публике: “Это я пересвистываюсь с нашими дорогими гостями, знаменитыми советскими писателями, авторами книги «Двенадцать стульев» Ильфом и Петровым”.

Ильфа и Петрова пригласили на сцену. Ильф упирался, он так и не привык блистать на публике. Петров чувствовал себя комфортно. “Ну и аплодировали же в тот вечер!..”[1038] – вспоминал Адольф Дымша.

Так завершилось первое совместное путешествие Ильфа и Петрова в Европу. Утром 23 января поезд привез их в Москву.

“– Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.

– Три тысячи одиннадцать человек, – вставил кто-то из-за угла”.

Михаил Афанасьевич Булгаков не преувеличивал. Еще во времена РАППа появился призыв “Ударники – в литературу”. И рабочие-ударники, а заодно и не рабочие, и не ударники пошли в литературу. Итоги впечатляли. В одной только Московской ассоциации пролетарских писателей было 2000 человек.[1039] Имена большинства неведомы не только современному читателю – они и в начале тридцатых были мало кому известны. Литературный путь многих ограничивался публикацией нескольких рассказов или стихотворений. Зато страна кишела писателями. Что было с ними делать? Всех принять в Союз советских писателей? Работа над его созданием и организацией первого писательского съезда шла как раз в это время.

Леонид Леонов разумно полагал, что Союз писателей должен быть чем-то вроде элитарного писательского клуба, куда будет открыт доступ лишь мастерам. Мариэтта Шагинян, наоборот, выступала против элитарности. Пусть появится “массовый производственный союз”, где писатели будут делиться на “ударников” и “не ударников”.[1040]

Сталин считал, что писателей должно быть много. Мол, социалистическое строительство приведет к “огромному росту числа писателей”: “Писатели пойдут, как плотва”.[1041] Видно, вспомнил принцип гегелевской диалектики: переход количества в качество.

Во главе оргкомитета, а потом и во главе союза поставили Максима Горького. Сначала его участие было формальным – Горький окончательно переехал в Советский Союз только в 1932-м, окончив работу над романом “Жизнь Клима Самгина”. Этим романом завершается его творчество, словно писатель исполнил свое жизненное задание. Однако умирать Алексей Максимович не собирался. Напротив, очень хотел продлить жизнь, интересовался возможностью научно обоснованного бессмертия. Часто гостил у него доктор Алексей Замков, создатель гормонального препарата гравидана, изготовленного из мочи беременных женщин. Горький стал большим поклонником терапии доктора Замкова. Кирпотин “слышал от многих: иногда гостям Горького вкатывали в ягодицы порцию гравидона (так в тексте. – С. Б.)”.[1042] Считалось, что этот препарат значительно повышает физическую и умствую активность, излечивает мужчин от импотенции и увеличивает “творческий потенциал у художников, писателей, артистов”. Рассказывают, что жена доктора Замкова, знаменитая Вера Мухина, “делала себе инъекции гравидана по несколько раз в сутки, что помогало ей усиленно работать над громадными монументами”.[1043]

В глазах современников Горький был почтенным старцем, хотя в 1934-м ему исполнилось только шестьдесят шесть лет. Он был умен и расчетлив, от линии партии не отступал: понимал, что на самом деле литературой руководит не он.

Курировать Союз писателей должен был представитель партии. Каганович и Жданов пригласили к себе молодого (33 года), но уже высокопоставленного сотрудника ЦК Александра Щербакова. Сын рабочего из подмосковной Рузы, свою блистательную партийную карьеру он начал в 1920-х. Его считают человеком Жданова. Жданов сказал своему протеже: “«…мы вам хотим поручить работу, крайне важную и трудную, вы, вероятно, обалдеете, когда я вам скажу, что это за работа. <…> Мы вас хотим послать секретарем Союза писателей». Тут действительно я обалдел”[1044], – записал Щербаков в дневнике. Он сопротивлялся всеми силами, но в дело вступил сам Вячеслав Михайлович Молотов – пришлось Щербакову подчиниться партийной дисциплине.

К работе над подготовкой съезда привлекли многих писателей, часто “на общественных началах”, то есть без оплаты. Даже Валентину Катаеву пришлось поработать. Его выбрали в группу “для изучения состояния литературы” братской Украины под руководством Александра Фадеева. Ильфа и Петрова определили в группу, которая должна была изучить состояние татарской литературы, хотя они в ней совершенно не разбирались.[1045]

Еще за год до этих событий Ильф и Петров написали рассказ о превращении литературы в департамент, а писателя – в чиновника. Он называется “Великий канцелярский шлях”.

Писатель Самообложенский сделал себе имя романом из жизни мороженщиков “Пни и колдобины”. Однажды он неосторожно вошел в один из кабинетов писательского Дома Герцена: “Самообложенский не знал еще того правила, что нельзя входить в комнату, где собралось больше четырех писателей. Обязательно куда-нибудь выберут”. Его выбрали вице-президентом “комиссии по установлению единого образца писательской членской книжки”.[1046] К концу дня он “состоял уже в пятнадцати комиссиях”. Так у прозаика началась новая жизнь. Запасы бумаги, полученные в Гослитиздате “для творческих надобностей”, разошлись на протоколы. Свой новый роман Самообложенский пишет тоже в форме протокола заседания. Писателя-чиновника ждет успех – его назначают начальником канцелярии.

Первый съезд советских писателей открылся 17 августа 1934-го в Колонном зале Дома Союзов. Он продолжался 16 дней. С докладами и содокладами выступали политики и писатели, представители республиканских писательских организаций. Слова об “инженерах человеческих душ” кочевали из доклада в доклад.

Катаев, Ильф, Петров были делегатами этого съезда и стали членами Союза писателей. Катаева даже избрали в ревизионную комиссию, но ни в президиум, ни в правление союза он не попал. Ильф и Петров тоже должностей не получили.

Колонный зал был украшен портретами классиков русской и мировой литературы. Юрий Олеша и Валентин Стенич иронизировали:

Председателем Союза писателей стал, разумеется, Горький. В президиум вошли успешный тогда драматург Александр Афиногенов, основоположник жанра производственного романа Федор Гладков, Леонид Леонов, писатель-большевик Александр Серафимович (на улице его имени уже несколько лет стоял элитарный дом правительства – Дом на набережной), живой классик Михаил Шолохов, будущий любимец Сталина Александр Фадеев, писательница и драматург (должны же в президиуме быть и советские женщины) Лидия Сейфуллина, вездесущий Илья Эренбург и Николай Тихонов, некогда талантливый поэт, дошедший “великим канцелярским шляхом” до высоких постов в литературном аппарате.

В президиум или уж наверняка в правление Союза писателей мог бы войти Эдуард Багрицкий, доживи он до августа 1934-го. Его позднее творчество хорошо вписывалось в советскую литературу. Критика хвалила “Думу про Опанаса”. Восхищаться комиссаром Коганом было еще можно и даже нужно. Но из-за обострившейся астмы поэт в последние годы редко бывал на публике. Он постарел, поседел и напоминал Меншикова в Березове с картины Сурикова.[1048] В феврале 1934-го Багрицкий умер от тяжелого гриппа и осложнений астмы. Некрологи напечатали “Правда”, “Комсомольская правда”, “Литературная газета”.

Молодой и перспективный член ЦК Александр Щербаков стал оргсекретарем союза, хотя на писательском съезде ему не понравилось. Он пробыл там всего полчаса и ушел: “Тошно”. Так и записал в дневнике.[1049]

Звездой первого съезда неожиданно оказался Борис Пастернак. Его и ругали, конечно, за ошибки, но и хвалили. 39 раз упоминается его имя в стенограмме съезда. Николай Бухарин назвал Пастернака “одним из замечательнейших мастеров стиха в наше время”, который написал “ряд глубокой искренности революционных вещей”.[1050] Бывший рапповец Алексей Сурков сказал, что “огромный талант Б. Л. Пастернака развернется по-настоящему только на огромном богатом и ярком материале нашей революции”.[1051]

На этом съезде не было и даже теоретически не могло быть Анны Ахматовой и Михаила Булгакова. Или могли быть? Напишет же в 1939-м Михаил Булгаков пьесу о революционной юности Сталина. При всём его презрении к советским писателям – отказался бы он от вступления или нет? Ахматова в 1940-м не отказалась. Ее и в Союз примут, и печатать начнут.

Союз писателей стал своеобразным департаментом литературы, где роль чиновников исполняли сами писатели. Правление созданного в этом же 1934-м Литфонда СССР тоже назначалось Союзом писателей.

В руководстве нового союза оказалось много бывших рапповцев. Киршон и Авербах к власти больше не вернутся, но после смерти Горького (1936) руководство Союзом писателей перейдет к бывшему рапповцу Ставскому, а в 1939-м секретарем Союза писателей станет Александр Фадеев, тоже один из руководителей РАППа. Нормой станут доносы, притом доносы публичные. Пример подавал Максим Горький. Вот что писал автор “Жизни Клима Самгина” в газете “Правда” от 14 июня 1934 года, накануне Съезда писателей: “…на характеристике молодого поэта Яр. Смелякова всё более и более отражаются личные качества поэта Павла Васильева. Нет ничего грязнее этого осколка буржуазно-литературной богемы. Политически (это не ново знающим творчество Павла Васильева) это – враг. Мне известно, что со Смеляковым, Долматовским и некоторыми другими молодыми поэтами Васильев дружен, и мне понятно, почему от Смелякова редко не пахнет водкой, и в тоне Смелякова начинают доминировать нотки анархо-индивидуалистической самовлюбленности, и поведение Смелякова всё менее и менее становится комсомольским”.[1052]

Еще 16 июля 1933 года на заседании оргкомитета по подготовке съезда советских писателей поэт Никандр Алексеев возмущался мягкостью “Литературной газеты”: почему она не дала “большой выстрел” по Николаю Заболоцкому? “Мы получили 2-й и 3-й номера ленинградской «Звезды», где напечатаны «Меркнут знаки зодиака» и поэма о земледелии. <…> Коммунисты задали себе вопрос: почему появляются такие вещи? Прямо штукарство, прямо открытая контрреволюция”.[1053]

В записных книжках Ильфа есть слова о композиторах, которые писали доносы друг на друга на нотной бумаге.[1054] Пожалуй, писатели ни в чем не уступали композиторам. Недовольны были даже Горьким. Лично Алексея Максимовича критиковать было трудно и, пожалуй, небезопасно. Тогда начались жалобы на его окружение. Возможно, небеспочвенные. Мариэтта Шагинян писала председателю Совнаркома Молотову: “Я считаю, что Горький окружен паразитами, тунеядцами, дельцами и барами и что, отдавая в руки Горькому монополию на советскую литературу, партия не должна забывать грязные промежуточные руки паразитов и Крючковых[1055], во власти которых фактически мы оказываемся. У этих людей есть свои среди писателей, которых они балуют и лелеют, есть и враги, пасынки, которых они исподтишка «сживают со свету». Такое положение дальше нетерпимо”.[1056]

Зато плодились писатели, которых советская (рапповская и пострапповская) критика превращала в живых классиков. На теме коллективизации вырос Федор Панфёров, автор романа “Бруски”, – его книга понравилась Сталину. С 1931-го и до середины 1950-х Панфёров работал главным редактором журнала “Октябрь”. “Бруски” несколько десятилетий изучали студенты филологических факультетов.

Понятие “советская литература” гораздо шире понятия “литература русская”. Особое место в советской литературе заняли писатели украинские, белорусские, грузинские, армянские. Их включали в делегации по специальной квоте. В апреле 1935-го Политбюро утвердило состав советской делегации на Международный конгресс писателей, который пройдет в Париже в июне 1935 года. В делегацию должны были, помимо русских писателей, включить “трех представителей украинской литературы, двух представителей Закавказья”.[1057] Михаил Кольцов и Александр Щербаков даже несколько перестарались: в Париж поехали четыре представителя советской Украины (Павло Тычина, Александр Корнейчук, Иван Микитенко, Петро Панч). Белорусскую литературу представлял Якуб Колас, грузинскую – Галактион Табидзе и так далее. В Советской России знали разве что Табидзе да недавно прославившегося пьесой “Гибель эскадры” Корнейчука. В Париже ждали Исаака Бабеля и Бориса Пастернака, но включили их в делегацию в последний момент, под давлением литературной общественности Франции. Политбюро даже приняло на их счет специальное постановление.[1058]

По словам русского эмигрантского критика Георгия Адамовича, советская делегация произвела “удручающее впечатление своей ограниченностью”, самодовольством и вообще своей “идеологической выдержанностью”.[1059] Высоко оценили только Пастернака.

Борис Пильняк говорил, что о временах РАППа скоро будут вспоминать “как о золотом веке” и что Союз писателей – “мертворожденное дитя”.[1060]

По словам драматурга Евгения Шварца, писатели “в массе не уважали друг друга и, жадные и осторожные, отчетливо понимали маневры товарищей по работе. Уважали немногих. Ильфа и Петрова, Пастернака, отчасти Шкловского…”[1061]

Шварц хорошо знал людей и не обманывался их внешней доброжелательностью, воспитанностью, блеском интеллекта. Он заметил и оценил мизантропию Корнея Чуковского, восхищался “драгоценным” Борисом Пастернаком и не меньше ценил Евгения Петрова и особенно Илью Ильфа: “Ильф, большой, толстогубый, в очках, был одним из немногих объясняющих, нет, дающих Союзу право на внимание, существование и прочее. Это был писатель, существо особой породы. В нем угадывался цельный характер, внушающий уважение. И Петров был хоть и попроще, но той же породы”.[1062]

3 апреля 1937 года в здании Политехнического музея проходило собрание актива московских писателей. Одних только писателей собралось около пятисот, а кроме них почти триста работников издательств и представителей “смежных областей искусства”. На этом собрании Евгений Петров прочитал доклад, написанный в привычной форме фельетона. Текст сочинили вместе с Ильфом, но Илья Арнольдович тяжело болел и выступить не мог. Да и в лучшие времена Петров почти всегда брал на себя роль спикера. Одиозных имен старались не называть, но часть выступления посвятили “фальшивым репутациям”.

“Фальшивые репутации возникают от неумения многих критиков и редакторов отличить настоящее произведение искусства от галиматьи, от дребедени. <…>

Еще до того, как читатель увидел книгу и дал свою оценку, критика подымает восторженный, однообразный и скучный крик. <…> Книга зачисляется либо в «железный инвентарь», либо в «золотой фонд». Если же никак нельзя запихнуть книгу ни в инвентарь, ни в фонд, то о ней пишут, что она «заполняет пробел». При этом не обращают внимания, какими художественными достоинствами этот пробел заполняется”.[1063]

В кулуарах Ильф сетовал, что они с Петровым не сумели сказать всё, что хотелось: “Наша искренняя точка зрения такова: Союз писателей надо разогнать и ликвидировать. В крайнем случае надо посадить одного ответственного человека и приставить к нему гардеробщика для того, чтобы посетители не топтали галошами кабинет. Всё равно Ставский по всем вопросам бегает советоваться в отдел печати ЦК, – так пусть уж лучше ЦК и руководит непосредственно литературой. Выделят одного ответственного умного товарища, может, найдется такой”.[1064] Заодно предлагал ликвидировать и “Литературную газету”.

Да что там Ильф и Петров, если порядки в Союзе писателей возмутили Ольгу Войтинскую, литературного критика, коммуниста, сотрудницу НКВД и ответственного редактора той самой “Литературной газеты” в 1938 году: “Союз писателей превращен в бесконечно заседающий департамент по делам литературы, не имеющий никакого отношения к литературно-творческим вопросам”[1065], – писала она Жданову.

Если Ильф, Петров и даже Катаев не выступили на Первом съезде советских писателей, то речь Олеши стала событием.

Олеша говорил о творческом кризисе. Тема, актуальная для многих писателей. Ильф и Петров вынужденно расстались с Остапом Бендером. Неунывающий и предприимчивый Валентин Катаев тщетно пытался научиться писать проще, доступнее пролетарскому читателю, отказаться от метафоричности, – не получалось. Но случай Олеши был самым ярким.

Юрий Карлович задумал роман или повесть под названием “Нищий”. Поведал об этом Маяковскому. Тот не расслышал, рассказывал всем, будто Олеша пишет роман “Ницше”.

Тема для Олеши рубежа двадцатых-тридцатых – важная. Имеют ли значение в новом советском обществе старые идеалы, ценности, чувства? Может быть, не имеют? Человек, который считал себя богатым духовно, оказывается нищим. Об этом замысле Олеша на съезде писателей рассказывал так:

“Я представил себя нищим. Очень трудную, горестную жизнь представил я себе – жизнь человека, у которого отнято всё. <…>

Вот я был молодым, у меня были детство и юность. Теперь я живу никому не нужный, пошлый и ничтожный. Что же мне делать? И я становлюсь нищим, самым настоящим нищим. Стою на ступеньках в аптеке, прошу милостыню, и у меня кличка – Писатель”.[1066]

Героя звали Модест Занд. Олеша передал ему многое не только из собственных мыслей и чувств, но и свою биографию. В архиве сохранился черновой вариант – 57 рукописных страниц.

Это был далеко не единственный из нереализованных замыслов Олеши.

В архиве РГАЛИ хранится черновик романа “Кутайсов”. Действие начинается арестом одного из героев: “Николая Павлова арестовали ночью. Агенты постучали из коридора в дверь. Павлов вышел одетым в белье и в женском пальто на плечах. Он спал не один. Его вырвали из сна, как зуб”.[1067]

Павлов – бывший сотрудник царской охранки, выдавший властям главного героя – Ивана Кутайсова. Сейчас “Иван Кутайсов – большой железнодорожный начальник”, “член коллегии наркомата”, “заместитель наркома”, большевик, “крупный мужчина, здоровяк”. Сходство с Андреем Бабичевым из романа “Зависть” несомненно, особенно в сцене умывания: Кутайсов фыркает и поет.[1068] Очевидно, Олеша понял, что заново пишет “Зависть”.

Он будто пытается написать роман одновременно и производственный, и приключенческий. “В ночь на 2 мая на перегоне Лапти – Кирпичная произошло нападение на скорый пассажирский поезд”. Есть первая фраза! (Факт взял из времен работы в “Гудке”.) Намечены несколько героев. “Ищущий света, большой работы <…> партиец”. Анархист и поэт – герой Гражданской войны. Рабочий – “обыватель, семьянин, по старинке, рассудительный, выпивающий в меру”[1069] и так далее. “Кутайсов” сохранился в виде стопки разрозненных листов, набросков.

“В то время как я продумывал тему нищего, искал молодости, страна строила заводы. Это была первая пятилетка создания социалистической промышленности. Это не было моей темой. Я мог поехать на стройку, жить на заводе среди рабочих, описать их в очерке, даже в романе, но это не было моей темой, не было темой, которая шла от моей кровеносной системы, от моего дыхания. Я не был в этой теме настоящим художником. Я бы лгал, выдумывал; у меня не было бы того, что называется вдохновением. Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера. Я им не могу быть”.[1070]

Что верно, то верно. Но никто и не заставлял Олешу писать производственные романы. Не хочешь писать о строительстве какой-нибудь очередной гидроцентрали, о цементном или металлургическом заводе, – не пиши. Юрий Тынянов написал романы о Грибоедове (“Смерть Вазир-Мухтара”) и Кюхельбекере (“Кюхля”). Паустовский поехал в Карелию, чтобы подготовить очерк о Петровском заводе, а написал – повесть “Судьба Шарля Лонсевиля” о пленном офицере наполеоновской армии, что последние годы жизни провел в Петрозаводске.

Публика в Колонном зале Дома Союзов провожала Олешу бурными аплодисментами. Теперь он будет писать о советской молодежи, сказал Олеша. Советская страна – страна молодая, и он чувствует, как возвращается к нему молодость.

Это не просто слова. Именно в 1934-м Олеша написал сценарий для кинокартины “Строгий юноша”. Ее снял на “Украинфильме” в 1935-м режиссер Абрам Роом. Фильм должен был выйти на экраны в 1936-м, но премьера не состоялась.

“Строгий юноша” – шедевр режиссуры и операторского искусства. Гимн красоте и гармонии человеческого тела. Полуобнаженные юноши. Красавица Ольга Жизнева купается, кажется, совершенно нагой. Статуи обнаженных античных героев. Советские атлеты и сами выглядят как античные герои на фоне южной природы. Это снято еще до “Олимпии” Лени Рифеншталь. Но так ли хорош сценарий?

Титры: “Советская власть окружила вниманием известного хирурга Степанова”. Он живет в роскошном особняке, окруженном пышным южным садом. У него молодая жена. При нем живет и нахлебник, некто Федор Цитронов, немолодой, противный, обрюзгший. Пара Степанов – Цитронов – это новый вариант пары Андрей Бабичев – Николай Кавалеров. Богатый, талантливый, энергичный советский барин – и приживальщик, слабый, не приспособленный к жизни, питающийся объедками с барского стола. Советский атлет Гриша Фокин – новый вариант Володи Макарова из той же “Зависти”. Олеша не может выйти за пределы круга найденных тем и образов.

Герои говорят о чувствах и, как бы мы сейчас сказали, “традиционных ценностях”, которые то ли устарели, то ли всё же не устарели в советскую эпоху. Гриша составляет “Третий комплекс ГТО” – комплекс душевных качеств, которые “должен выработать в себе комсомолец”. После перечисления этих качеств один из героев восклицает: “Так ведь это буржуазные качества!” – “Нет, это человеческие качества”, – отвечает Гриша. Комсомолка Лиза поддерживает Гришу: “…раз теперь власти денег нет, значит, все эти чувства приобретают свою чистоту”. Вообще-то фраза – неуклюжая, протокольная. Зато Лизу сыграла совсем юная, прелестная Валентина Половикова[1071]. Она так естественна и хороша, что зрители могли бы слушать и набор цифр из телефонной книги в ее исполнении.

Фильм не вышел в прокат, но Олеша оставался востребованным автором. Еще в 1932-м он вернулся в газету “Гудок” и начал писать фельетоны. Но хватило его ненадолго.

“Правде” нужны были хорошие фельетонисты. На собрании сотрудников редакции 13 августа 1935 года обсуждали, кого можно пригласить. Рассматривали кандидатуры Афиногенова, Киршона, Славина. Кто-то назвал имя Олеши. “Пригласите его на совещание”, – сказал Мехлис. Но Кольцов отнесся к кандидатуре Олеши с сомнением: “Он не спорит, соглашается. А потом не идет. <…> Он говорит: Михаил Ефимович, в чем дело? Буду писать! Он обезоруживает”.[1072] Как работать с таким сотрудником?

И не по идейным причинам Олеша не писал для “Правды”. Он и раньше сочинял идейно выдержанную чепуху к очередной годовщине Октябрьской революции, разоблачал американских миллионеров, и в тридцатые не стал принципиальнее.

Деньги у него еще водились, и в ресторане и в буфете писательского Дома Герцена он был завсегдатаем:

“Прихожу в Дом Герцена часа в четыре. <…> Подхожу к буфету. Мне нравятся стаканчики, именуемые лафитниками. Такая посудинка особенно аппетитно наполняется водкой. Два рубля стоит. На буфете закуска. Кильки, сардинки, мисочка с картофельным салатом, маринованные грибы. Выпиваю стаканчик. Крякаю, даже как-то рукой взмахиваю. Съедаю гриб величиной в избу. Волшебно зелен лук. Отхожу.

Сажусь к столу.

Заказываю эскалоп.

Собирается компания.

Мне стаканчика достаточно. Я взбодрен.

Я говорю: «Литература окончилась в 1931 году»”.[1073]

Так дело в алкоголе? Если бы.

В советской литературе пьянство стало чем-то вроде профессионального заболевания. Во времена Хрущева прозаик и сценарист Виктор Конецкий пришел в гости к Вениамину Каверину. Автор “Двух капитанов” был очень рад ему, но оказалось, что выпить у Каверина нечего. Только спирт, который приносила медсестра, делавшая писателю уколы. Конецкий страшно удивился: это было совершенно нетипично для писательской среды.

Закладывалась эта алкогольная традиция в сталинское время. О запойном пьянстве Александра Фадеева ходили анекдоты. Якобы Сталин даже просил его проводить запой “ударно”, “по-коммунистически”, всего за три дня.

Любовь Олеши к выпивке, никогда не переходившая в алкоголизм, сама по себе не могла повредить его творчеству. Дело было в чем-то другом. Вот что Олеша писал в 1934 году актрисе Зинаиде Райх, жене Всеволода Мейерхольда: “В последние годы у меня в душе большой непорядок в творческом смысле. Мне очень трудно, поверьте мне. Мне не удается работа, иногда мне кажется, что уже никогда я не смогу писать. <…> Я теперь болен страшной болезнью: мне кажется, что всё, что я пишу, – я пишу плохо”.[1074]

Пожалуй, он был прав. Аркадий Белинков скрупулезно подсчитал, сколько Олеша напечатал в “годы молчания”. В 1935 году – 87 000 знаков, то есть чуть больше двух авторских листов. Это около 50 машинописных страниц за год, чуть больше четырех страниц в месяц. Конечно, это очень мало, если учесть, что Олеша ничем больше в жизни не занимался, нигде не работал. В следующем году он написал и напечатал больше – почти три авторских листа: около 70 машинописных страниц, меньше шести страниц в месяц. Тоже мало. В 1937-м – рекорд: почти 6,8 листов – 163 страницы, в месяц – 13 страниц. Немного, но кое-что. Правда, в следующем 1938-м напечатано чуть больше листа за весь год, две страницы в месяц! В 1939-м – меньше листа, в 1940-м – чуть больше, в 1941-м – ничего.[1075]

И всё же это не полное молчание. Олеша публиковался в разных изданиях, но публикации эти – такого рода, что читатели их не заметили или постарались не заметить.

Вот как он писал для “Литературной газеты”: “Нельзя без волнения думать о союзе между Сталиным и молодежью. Видно, как вдохновляется он ими и как они вдохновляются им. Сияет над эпохой этот обмен улыбками между вождем и поколением”.[1076]

А это Олеша уже на страницах “Вечерней Москвы”:

“В витринах на улице Горького выставлены картины, изображающие эпизоды из жизни Ленина и Сталина.

Люди толпятся перед этими витринами.

Молодой Ленин! Молодой Сталин!

Три мальчика идут по деревенской улице. У одного книга в руке. Три веселых, как бы поющих мальчика. Черноволосый мальчик с книгой в руке. Это Сталин”.[1077]

А это – в журнале “30 дней”: “Области, входящие теперь в РСФСР, составляли до Октябрьской революции только губернии Российской империи. Ими владели капиталисты – отечественные и иностранные. Страна была отсталой, капитализм хищнически эксплуатировал ее богатства”.[1078]

Это не творчество, это набор штампов, соединенных в предложения. Даже Демьян Бедный писал лучше, художественнее.

Аркадий Белинков назвал свою книгу о писателе “Сдача и гибель советского интеллигента: Юрий Олеша”. Но Олеша никому не сдавался, потому что ни с кем не воевал. Большевиков он воспевал с начала 1920-х. Он был им всегда лоялен. И даже фрагмент большевистской, революционной пьесы “Железное сердце” (это адаптированные для театра “Три толстяка”) напечатан в том же номере “30 дней”, в котором вышла поэма Безыменского “ВЧК”.

Олеша не погиб. Он просто перестал постоянно работать. С большим трудом мог закончить даже небольшой и притом вполне посредственный рассказ или очерк. О повестях и романах не было и речи: они буквально рассыпались у него, как тот же роман “Нищий”, или оставались в замыслах и планах, как известный нам “Кутайсов”.

“Моя деятельность сводится сейчас к тому, что в течение дня я заношу на бумагу две-три строчки размышлений <…>.

…Эта деятельность, если расценивать ее с точки зрения писательской биографии, составляет по величине нечто, не большее, чем, скажем, записи Толстого – не то, что в дневниках, а в той маленькой книжечке, которую он прятал от жены. А где же моя «Анна», «Война и мир», мое «Воскресение» и т. д.?”[1079]

Давным-давно, в августе 1998 года, я писал свою первую научную статью. Она была посвящена Юрию Олеше. Почему он так мало написал? Почему он вообще почти прекратил писать? Свой вывод я и сейчас, прочитав почти всё, что написал Олеша опубликованного и неопубликованного, готов повторить: Олеша не мог сосредоточиться на работе, не мог усадить себя за рабочий стол. Тем более не мог сосредоточиться на сложной творческой работе прозаика, которая требует большой самодисциплины, усидчивости, энергии и упорства.

Влияние пассионарного друга, близкого человека может отчасти компенсировать нехватку пассионарности. При Олеше в двадцатые годы таким другом был Валентин Катаев. “Я помню, как физиологически вел себя во время работы Катаев. Я жил у него и ложился спать в то время, когда он еще работал. Еще не заснув, я слышал, как он сопит, таскает подошвами по полу; то и дело он бегал в уборную…”[1080] – вспоминал Олеша. Он вставал и тоже начинал работать. Тогда и написаны “Три толстяка”, множество стихотворных фельетонов. Потом они с Катаевым разъехались по разным квартирам, но еще часто встречались. Успех катаевских “Растратчиков” подстегивал Олешу, побуждая работать над романом “Зависть”: “…зависть и честолюбие есть силы, способствующие творчеству, и стыдиться их нечего <…> это не черные тени, остающиеся за дверью, а полнокровные, могучие сёстры, садящиеся вместе с гением за стол”.[1081]

Мы точно знаем, что без Петрова Ильф не стал бы известным писателем. Но и Олеша без Катаева не написал бы ни “Зависть”, ни “Три толстяка”. Разве что “Лиомпу” и “Вишневую косточку” да много разрозненных листочков – черновиков, дневников, набросков…

“Писатели обезумели от денег, потому что они были не только новые, но и внове”[1082], – писала Надежда Мандельштам. Но тот же Олеша хорошо зарабатывал уже в конце двадцатых годов, да и в тридцатые средств хватало, чтобы целыми днями сидеть в “Национале”. И при всём том Олеша кажется неудачником рядом с настоящими советскими богачами.

Среди этих богачей был и его давний друг: “…по середине Горького в ЗИМе, как в огромной лакированной комнате, прокатил Катаев… <…> тот самый Катаев, к которому однажды гимназистом я принес свои стихи в весенний, ясный, с полумесяцем сбоку вечер”.[1083]

К несчастью для Катаева и Петрова, их жизнь пришлась на самое страшное время русской истории со времен опричнины и Смуты. И к счастью для них, именно в эти годы положение писателя было как никогда почетным и доходным. Разумеется, если писатель не ссорился с властью. Тогда – и не без основания – он числил себя частью советской элиты. Леонид Леонов сравнивал себя “с корпусным генералом и считал, что имеет право на высокий гонорар, на получение от государства дачи, квартиры”.[1084] Он подсчитывал даже “производственные расходы” писателя: сколько потратится на прием гостей, чтобы познакомиться с людьми, которые будут прототипами героев будущих книг. Значит, эти “производственные” траты надо как-то компенсировать. Сталин “услышал Леонова и сумел оценить выгоды, которые ему, правителю, может дать щедрая помощь государства писателям. Руку дающую никто кусать не станет”[1085], – писал умный Валерий Кирпотин.

В 1933-м Леонов заработал 85 000–90 000 рублей, то есть до 7500 рублей в месяц[1086], и считал, что это еще мало. Между тем молодой инженер получал только 400 рублей в месяц, рабочие (не стахановцы), медработники (не считая немногих врачей с частной практикой) и того меньше. Но Леонов сравнивал себя с более успешными коллегами. Молодой драматург Александр Афиногенов зарабатывал 170 000 рублей в год[1087], более 14 000 в месяц. Его пьесу “Страх” редактировал лично Сталин. Константин Тренёв должен был получать намного больше. Трудно было найти в СССР драматический театр, где не ставили бы “Любовь Яровую”.

Особо заботилось государство о благосостоянии писателей, когда поручало им какое-то важное дело. Очень дорого обошлась казне писательская поездка на Беломорканал.

Перед отъездом писателей собрали в банкетном зале ленинградской гостиницы “Астория”, сверкавшем хрустальными люстрами и зеркалами. Гостей обслуживали величественные, “как лорды”, официанты.

“Будто ожили картины, виденные в Эрмитаже, – вспоминал Александр Авдеенко. – На огромных блюдах, с петрушкой в зубах, под прозрачной толщей заливного, растянулись осетровые рыбины и поросята. На узких и длинных тарелках розовеют ломтики истекающей жиром теши, семги, балыка. Бессчетное количество тарелок завалено пластинками колбасы, ветчины, сыра. Плавают в янтарном масле шпроты. Пламенеет свежая редиска. В серебряных ведерках, обложенные льдом и накрытые салфетками, охлаждаются водка, вино, шампанское, нарзан, боржом”.[1088] Разливали и супы – борщ, суп-лапшу. А потом пошли бесконечные перемены горячего: рыба в белом соусе, шашлык, котлеты по-киевски, бифштекс по-деревенски, жареные цыплята и жареные индюшки… В дороге тоже кормили хорошо: сыры, копченые колбасы, икра, фрукты, шоколад, вина, коньяк.[1089]

Дело было, напомню, в голодном 1933-м, когда люди сдавали в Торгсин обручальные кольца и золотые коронки, чтобы купить немного муки.

“Мы не Достоевские – нам лишь бы деньги”[1090], – говаривал писатель Лев Никулин.

Молодой писательнице Елене Хоринской первый съезд советских писателей показался необычайным праздником. Всё было “роскошно и очень здорово”. Кормили делегатов в ресторане “недалеко от Дома Союзов”. Недалеко от Дома Союзов – и “Метрополь”, и “Националь”, и ресторан гостиницы “Москва”. Евгений Шварц уточняет: писатели бесплатно завтракали, обедали и ужинали, но за выпивку должны были платить.[1091]

Делегаты съезда могли в любое время заказать такси и “ехать куда угодно”. Нарядные девушки-секретарши снабжали писателей бесплатными билетами во все столичные театры, причем давали по два билета.[1092]

Но это редкие праздники. А как насчет жизни повседневной? Рестораны, хорошие квартиры, машины – всё это достояние немногих успешных писателей и драматургов. Но и простые литераторы пользовались льготами и привилегиями. Литературный труд давал заработок, но не привязывал к рабочему месту. Каждое утро миллионы рабочих и совслужащих отправлялись на фабрики и в конторы. А писатель мог утром никуда не спешить.

При постоянном дефиците бумаги государство и здесь не обделяло писателей вниманием и заботой. Каждый год Госплан выделял Литфонду от 3 до 16 тонн бумаги, но и ее не хватало. Потребность составляла 40 тонн ежегодно.[1093] Неэкономно работали товарищи.

В 1932-м столичных писателей прикрепили к московским поликлиникам. С 1935-го заботу о здоровье писателей взял на себя Литфонд, заключив договоры с поликлиникой 1-го МГУ и Санаторно-курортным управлением. Но равенства среди писателей и тут не было. Кого-то прикрепили к стационару наркомата здравоохранения, а двадцать писателей – “к санитарному управлению Кремля”[1094], кремлевской больнице. Медицинская помощь была бесплатной, лекарства тоже можно было получать бесплатно.

Литфонд располагал и собственной сетью домов отдыха. Кому-то путевку могли оплатить полностью, но часто писатели доплачивали, чтобы продлить отдых или поехать в санаторий вне очереди.

Как член Союза писателей, и Катаев пользовался этими привилегиями. Давно прошли времена, когда он носил френч, холщовые штаны и деревянные сандалии. Теперь это был элегантный господин, ведущий жизнь молодого повесы. Богатого молодого повесы.

“…Прибыл в новом костюмчике – конь, – писал о своем приятеле Михаил Зощенко. – В любом кармане у него деньги. Он усталой ручкой выгребает оттуда червонцы и кидает куда попало”. Остановился Катаев в гостинице “Европейская”, в то время одной из двух лучших в Ленинграде (вторая – “Астория”). Для навестившего его Зощенко Катаев сразу же “потребовал черноморских устриц. Жрет их ежедневно. <…> Конь от жирной пищи вовсе очумел. И от прежних девушек воротит морду <…>. Вообще дым стоит коромыслом”.[1095]

Такова уж была натура Валентина Петровича: он жил широко. Он и в старости с удовольствием вспоминал поездки в Ленинград весной еще не страшного, но тяжелого 1930 года: “Мы останавливались в «Европейской» или «Астории», занимая лучшие номера, иной раз даже люкс. Появлялись шампанское, знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые красавицы. Известный еще со времен Санкт-Петербурга лихач, бывший жокей, дежуривший возле «Европейской» со своим бракованным рысаком по имени Травка, мчал нас по бесшумным торцам Невского проспекта, а в полночь мы пировали в том знаменитом ресторанном зале, где Блок некогда послал недоступной красавице «черную розу в бокале золотого, как небо, аи… а монисто бренчало, цыганка плясала и визжала заре о любви»”.[1096]

А ведь это было еще до эпохи настоящего благоденствия, когда писатели стали “привилегированным сословием”, когда они “пускали корни и обдумывали, как бы им сохранить свои привилегии”.[1097]

В середине тридцатых быт людей начал заметно меняться. Вместо старых толстовок и юнгштурмовок писатели надели приличные костюмы, сшитые из дорогой заграничной ткани. Ткань привозили из Парижа или покупали в Торгсине, а со второй половины тридцатых – в хорошем столичном универмаге, в том же ЦУМе. Ироничный и наблюдательный Илья Ильф заносил в записную книжку свои впечатления от происходящего вокруг. “Бал эпохи благоденствия. У всех есть дети, у всех есть квартиры, у всех есть жёны. Все собираются и веселятся. <…> За стол садятся во втором часу. Расходятся под утро. Тяжело нагруженная вешалка срывается с гвоздей”.[1098]

Ильф и Петров на фотографиях 1930-х хорошо одеты, но, в отличие от Валентина Петровича, богатством никогда не кичились. Ильф даже обиделся, когда одна из читательниц предположила, будто он зарабатывает по тридцать тысяч в месяц. И всё же и они жили неплохо. Евгению Петрову даже Лос-Анджелес быстро надоел: “Хочу домой, в Москву. Там холодно, снег, жена, сын. Приходят симпатичные гости, звонят по телефону из редакции. Там я каждый день читал газеты, пил хороший чай, ел икру и семгу. А котлеты! Обыкновенные рубленые котлеты! С ума можно сойти! Или, например, щи со сметаной или бефстроганов”.[1099] Тут и ностальгия по родине, и желание поскорее увидеть любимую жену. И всё же некоторые детали впечатляют: мало кто в Советском Союзе ел икру и семгу каждый день.

Разбогатевший (по скромным советским меркам, конечно) Петров регулярно посылал деньги своим тетям – Елизавете и Наталье. Если был в отъезде, то поручал отправить деньги жене[1100]: Елизавете Ивановне – в Полтаву; Наталье Ивановне – в поселок Игрень, что по соседству с Днепропетровском. Помогал им и старший Катаев.

Андре Мальро, приглашенный на Первый съезд советских писателей, удивлялся: как хорошо, как богато живут его коллеги в СССР, ведь “писатель – это не профессия”. И откуда в СССР так много людей, которые “ничем, кроме литературы, не занимаются, живут в особых домах, имеют дачи, дома творчества, санатории”?[1101] Не мог понять французский писатель: за что им такие привилегии?

Если с деньгами, костюмами, медицинским обслуживанием у советских писателей всё складывалось неплохо, то вопрос с жильем решить было непросто. Только с 1931-го по 1935-й население Москвы выросло на целый миллион. Строители не успевали возводить новые дома.

В первой половине тридцатых начали создавать писательские кооперативы. Писатель вносил половину суммы до начала или во время строительства, а оставшиеся 50 % выплачивал постепенно, уже вселившись в новую квартиру. Квартира в 50 квадратных метров стоила 10 000–12 000 рублей. Первый такой семиэтажный дом построили в проезде Художественного театра. Там поселились Юрий Олеша, Вера Инбер, Николай Асеев, Мариэтта Шагинян, Андрей Платонов, Эдуард Багрицкий.

Другой писательский дом построили в Нащокинском переулке[1102]. Квартиры в нем получили Михаил Булгаков, Осип Мандельштам, Илья Ильф, Евгений Петров. До этого все они часто меняли квартиры. Ильф с 1925-го по 1929-й жил в Сретенском переулке, в той самой Вороньей слободке, которую Ильф и Петров описали в “Золотом теленке”. По другой версии, прототипом Вороньей слободки была квартира Евгения Петрова в Кропоткинском переулке.[1103] Именно там жили и “ничья бабушка”, и бывший князь, а теперь “трудящийся Востока”.[1104] Булгаков за двадцатые годы сменил девять квартир.

В Нащокинский переулок писатели начали переезжать в 1933-м. Булгаков въехал в феврале 1934-го: “…блаженствуем, – писал он брату Николаю 13 мая 1935 года. – Светло, сухо, у нас есть газ. Боже, какая прелесть! Благословляю того, кто придумал газ в квартирах”.[1105]

Но вскоре оказалось, что дом построен скверно. Строителей дома Елена Сергеевна называла “жуликами”.[1106]

У Булгакова квартира была трехкомнатная, у Ильфа и Петрова – двухкомнатные. В Нащокинском переулке Ильф и Петров стали соседями. Игорю Ильинскому квартира Петрова показалась маленькой, но всё же одна из двух комнат была отведена под “крохотный кабинетик”, книжные полки заставлены экземплярами “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка” “чуть ли не на всех языках мира”.[1107]

Между тем в Замоскворечье, в Лаврушинском переулке, недалеко от Третьяковской галереи начали строить новый дом, более комфортабельный. Там были не только двухкомнатные и трехкомнатные квартиры, но и роскошные квартиры в четыре, пять и даже шесть комнат. Шестикомнатную должен был занять председатель правления Литфонда Всеволод Иванов. Пятикомнатные были у Эренбурга, Погодина, Федина. Хотели переселиться в этот дом и Ильф, Петров, Булгаков. Булгакову не удалось, хотя он еще при строительстве дома в Нащокинском внес в кооператив лишних 5000 рублей, их можно было учесть как первый взнос. Но Булгаковы так и останутся в Нащокинском, а Ильф и Петров новые квартиры получат. В 1936-м Ильф уже тяжело болел, так что Петров хлопотал и за себя, и за Ильфа: “Я немножко продвинулся на правом фланге и стал обходить две 4-х комнатные квартиры”[1108], – писал он другу в санаторий 16 мая 1936 года.

Катаев тоже решил переселиться в Лаврушинский. Денег хватало, но потребовались и энергия, и предприимчивость. Уже в те годы случались рейдерские захваты квартир. Вселившегося и прописавшегося (возможно, за взятку) человека выселить можно было с большим трудом. Катаев, однако, не только обеспечил квартиру себе, но и помог скромному Ильфу: того вполне могли обойти такие вот рейдеры. Приехал к Ильфу на “линкольне”, вручил Илье Арнольдовичу ордер и ключи от квартиры в Лаврушинском. Потом велел Ильфу взять табурет и отвезти на новую квартиру[1109], показав потенциальным мошенникам, что жилплощадь занята.

Дом в Лаврушинском сдали тоже с недоделками. Лестницы были заляпаны известью, освещены слабо. В первую же зиму “случилось более двадцати аварий, не считая мелких поломок, которые жильцы ликвидировали своими силами”.[1110] И все-таки это был шикарный дом с великолепными по тем временам квартирами, с “парадным из мрамора-лабрадора, поразившим воображение писателей, еще помнивших бедствия революции и Гражданской войны”.[1111]

“В новой квартире у Катаева всё было новое – новая жена, новый ребенок, новые деньги и новая мебель. «Я люблю модерн», – зажмурившись, говорил Катаев, а этажом ниже Федин любил красное дерево целыми гарнитурами”[1112], – иронизировала Надежда Яковлевна Мандельштам. Они с Осипом Эмильевичем только что вернулись из воронежской ссылки, и Катаев угощал Мандельштамов апельсинами, которые появились в продаже впервые после революции – их начала поставлять республиканская Испания. Апельсинами, завернутыми в цветные бумажки, скоро начнут торговать по всей Москве. Другое дело – испанское вино, которым тоже угощали Мандельштамов. В вине плавали льдинки, потому что Валентин Петрович хранил его в новеньком холодильнике – их тогда называли комнатными рефрижераторами. В США они были уже широко распространены, а в СССР – большая редкость. Надежда Яковлевна решила, что это был вообще “первый писательский холодильник”.

Холодильник брату привез из Америки Евгений Петров. Он же привез ему и автомобиль – “синий фордик”, как вспоминала Эстер Катаева. Новейший: “Собакину куплен и выслан форд 36-го года, синий”[1113], – сообщал Евгений Петрович жене.

С машиной Катаевых получилось примерно так же, как с машиной Маяковского и Лили Брик: водителем была жена. Хотя иногда и Валентин Петрович садился за руль. Мандельштамов по Москве Катаев будет возить сам.

Евгений Петров тоже привезет себе из Америки машину. А скоро у него появится и служебный автомобиль с шофером.

Квартира Евгения Петрова не поражала роскошью, хотя и у него были вещи редкие, дорогие. Любитель музыки, он привез из-за границы радиолу – гибрид проигрывателя пластинок с радиоприемником. Позже они станут обычными, но в тридцатые – это редкий и дорогой “гаджет”. И наконец-то у Петрова не “крохотный кабинетик”, а настоящий писательский кабинет: “Солнечная комната с картинами Бурлюка. Светлый стол, низкие застекленные шкафы вдоль стен, тахта, несколько стульев. Всё – удобное, скромное. Ничего лишнего, безвкусного, мешающего работать”.[1114] Как и в Нащокинском, много места занимали многочисленные переводы “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”. На шкафу стоял позолоченный теленок из папье-маше – подарок читателей.[1115]

А Ильф, осматривая в начале 1937-го свою новую квартиру № 25 на четвертом этаже в Лаврушинском, сказал: “Отсюда уже никуда! Отсюда меня вынесут”.[1116]

Так и случится, причем очень скоро.

Михаил Булгаков, сосед Ильфа и Петрова по дому в Нащокинском переулке, – их давний приятель. Ильф познакомился с ним даже раньше, чем с Петровым.

Давним знакомым Михаила Афанасьевича был и Валентин Катаев. Вместе с Олешей он частенько захаживал к нему в гости. Первая жена Булгакова Татьяна Лаппа эти визиты не любила: боялась, что в компании Катаева и Олеши ее муж просто сопьется.

Булгаков называл Катаева Валюн, Катаев-старший Булгакова – Мишунчик, Мишук. Булгаков стал прототипом Ивана Ивановича из рассказа 1923 года “Зимой”: “Он гораздо старше меня, он писатель, у него хорошая жена и строгие взгляды на жизнь. Он не любит революции. Не любит потрясений, не любит нищеты и героизма. Но у него – синие глаза. Правда, они только вечером синие или когда он сердится”.[1117] В “Алмазном венце” Булгаков – синеглазый.

Для нас Булгаков – крупнейший русский прозаик XX века. Но 90–100 лет назад всё было иначе. После 1926 года книги прозы Булгакова в СССР не выходили. Его знали – как драматурга. Публикация “Мастера и Маргариты” и “Собачьего сердца” – в далеком будущем.

Юрий Олеша прекрасно знал Булгакова, работал с ним рядом, однако в черновиках своих воспоминаний ничего о нем не написал. Биограф Булгакова, писатель Алексей Варламов объясняет это просто: Олеша “не считал неудачливого с точки зрения советской литературы Михаила Булгакова писателем, достойным воспоминаний”.[1118] Вот о Маяковском Олеша написал, об Ильфе, о Мейерхольде – они же были знаменитостями.

А Катаев-старший и в двадцатые Булгакова ценил. “Неплохой писатель”, – признаёт герой рассказа “Зимой”, хотя синеглазый Иван Иванович отказал ему в руке своей сестры. У Валентина Петровича еще не было ни трех костюмов, ни трех пар обуви (одной лаковой), ни замшевых перчаток, ни даже одеяла и пледа, и уж тем более Библии и собрания сочинений Мольера, золотых десяток наконец, – всего того, что требует любитель Мольера Иван Иванович от будущего мужа сестры.

В конце тридцатых Валентин Петрович – писатель уже признанный и влиятельный. И при первой же возможности, забыв про оскорбительный отказ, он предложил “Мишунчику” помощь. Не “выразил готовность помочь”, а сразу выдвинул реальный план. В августе 1938-го Булгаков и Елена Сергеевна встретились с Катаевым в Лаврушинском, пили газированную воду, решили пройтись пешком. “И немедленно Катаев начал разговор. М. А. должен написать небольшой рассказ, представить. Вообще, вернуться «в писательское лоно» с новой вещью”.[1119] В тридцатые Катаев так же великодушен и предприимчив, как в двадцатые, когда только становился “профессиональным мэтром”.

С Ильфом и Петровым Булгаков подружился, особенно с Ильфом. Казалось бы, с бывшим белогвардейцем Валентином у него больше общего, чем с Ильфом, убежденным сторонником большевизма и любителем Маяковского. Но интеллигентность, ум, порядочность были для Булгакова важнее политических разногласий. И остроумие, конечно. Любовь Белозерская и много лет спустя вспоминала “божественное остроумие” Ильфа[1120]. Ильф нравился и Татьяне Лаппе. Даже в старости при фамилии “Ильф” ее “лицо разглаживалось и тень раздражения уходила”[1121], – пишет Лидия Яновская.

Ильф только дружески посмеивался над взглядами консервативного друга: “Что вы хотите от Миши? Он только-только, скрепя сердце, признал отмену крепостного права. А вам надо сделать из него строителя нового общества!”.[1122] А когда в марте 1936-го Булгаков будет нуждаться в деньгах, Ильф придет к нему и деньги предложит. Булгаков, правда, не возьмет.

Любовь Белозерская и Елена Шиловская (Булгакова) вспоминают уже совместные визиты Ильфа и Петрова. Петров был, как всегда, живым, веселым, деятельным: “Мне очень нравится Петров, – замечает Елена Сергеевна. – Он очень остроумен, это первое. А кроме того, необыкновенно серьезно и горячо говорит, когда его заинтересует вопрос. К М. А. они оба (а главным образом, по-моему, Петров) относятся очень хорошо. И потом – они настоящие литераторы. А это редкость”.[1123] Когда Ильфа не станет, дружба Булгакова и Петрова не прервется.

В 1935-м, видимо, летом, Михаил Афанасьевич читал Ильфу и Петрову третью редакцию романа “Мастер и Маргарита”.[1124] “Уберите «древние» главы – и мы беремся напечатать”[1125], – сказали Ильф и Петров. Булгаков на это не пошел, да и роман не был окончен. Писатель создаст еще три редакции (в общей сложности их шесть).[1126]

Булгаков привык, что его не печатают. Роман и написан в расчете на публикацию в далеком будущем, в надежде на посмертную славу. Но Ильф и Петров жили нуждами своего времени, заботами сегодняшнего дня, интересами современного читателя. Они привыкли писать за гонорар, часто – по заказу, и жертвовать ради публикации очень многим: текстом, образностью, стилем. Хочешь печататься в СССР – учитывай установки, предписания и вкусы цензоров. Но само предложение Ильфа и Петрова – потрясающее. Воланд, Коровьев и Бегемот стали бы известны читателю эпохи “Брусков” и “Судьбы барабанщика”. Вполне возможно, что даже в таком виде роман Булгакова произвел бы фурор. Я знаю людей, которые и после выхода полной версии “Мастера и Маргариты” пропускали главы о Понтии Пилате, но с удовольствием читали о похождениях Коровьева и Бегемота в сталинской Москве.

Лидия Яновская усомнилась в обещании Ильфа и Петрова: не в их власти и не в их силах осуществить свое намерение. Но, судя по делу студента Сверановского, такая возможность у них была. С ними по-прежнему дружил Михаил Кольцов, “теневой нарком советской печати”. Они пользовались доверием могущественного Мехлиса. И кто знает, не сложилась ли бы история советской литературы немного иначе, согласись тогда Михаил Афанасьевич на публикацию.

Между тем в последние лет десять-двенадцать вокруг Булгакова, Ильфа и Петрова тлеет огонек борьбы за “первородство”, за авторство “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”. В книге Ирины Амлински, в статьях Дмитрия Галковского и Владимира Козаровецкого не перестает обсуждаться идея, что два популярнейших романа написал за Ильфа и Петрова Михаил Булгаков.

А как же быть с доказательствами? Есть ли хоть какие-то документы, источники? Нет. Но документы как будто и не нужны. Дмитрий Галковский пишет так уверенно, будто сам присутствовал при сделке и лично слышал разговор Булгакова с Катаевым, был посредником и автором идеи или читал некий тайный протокол их встречи.

“Когда Булгаков принес рукопись Катаеву…”[1127] – начинает Галковский…

Стоп. А откуда мы знаем, что он ему рукопись принес? Ни Булгаков, ни Катаев такого не рассказывали.

“С Булгаковым был уговор, что будет стоять три фамилии и его фамилия из всех трех – самая важная”[1128]. “Думаю, Булгакову и Катаеву полагалось по 50 %, но Катаев из своей части процентов 10 % выделил «неграм»”, то есть Ильфу и Петрову.

Другой написал бы осторожно: “Предположим, Катаев принес рукопись”. Нет! О предположении, о сомнительной версии, о шаткой гипотезе, не подтвержденной ни одним документом, ни одной бумажкой, ни одним свидетельством, – говорится как о свершившемся факте.

Есть такое выражение: “Смелость хирурга не должна превышать его умения”. Смелость, даже дерзость исследователя – замечательное свойство. Но хорошо бы оно сочеталось с внимательностью, ведь фактические ошибки подтачивают доверие к автору. Только один пример: “В «Двенадцати стульях» Ницца превратилась в Рио-де-Жанейро”[1129], – пишет Галковский. Получается, он знает, что говорил Катаев Булгакову, но не знает, что в “Двенадцати стульях” никакого Рио-де-Жанейро нет и в помине. Об этой светлой мечте Остапа Бендера мы узнаём только из романа “Золотой теленок”.

Ирина Амлински потратила много времени и сил на огромный труд – книгу “12 стульев от Михаила Булгакова”. Она занялась сопоставлением текстов Булгакова (от “Дьяволиады” до “Мастера и Маргариты”) с романами Ильфа и Петрова и нашла множество совпадений. Вот, например, у Булгакова в “Зойкиной квартире” читаем: “Лизанька, в этом фокстроте звучит что-то инфернальное. В нем нарастающее мученье без конца”. А в “Золотом теленке” есть фраза: “В этом флотском борще плавают обломки кораблекрушения”.[1130] Ну и какая связь? Я, честно говоря, связи не вижу. Но у Ирины Амлински – свои ассоциации.

Особенно важным ей представляется вывеска “Одесская бубличная артель «Московские баранки»”. Оказывается, именно в этой фразе Булгаков зашифровал свое авторство: “нечто московское” “по нужде” выдается за “нечто одесское”[1131], москвич (бывший киевлянин) Булгаков – за одесситов Ильфа и Петрова. Эта идея так понравилась Владимиру Козаровецкому, что он занялся популяризацией и развитием версии Амлински – и свою статью, опубликованную газетой “Литературная Россия”, назвал “Московские баранки и одесские бублики”.[1132]

Козаровецкий успел приписать ершовского “Конька-горбунка” Александру Сергеевичу Пушкину. Здесь же он развил идею булгаковского авторства. Оказывается, “Двенадцать стульев” написаны не просто так, а по заказу ГПУ!

А как насчет документов? Обращался ли автор этой удивительной версии в архив ФСБ? Увы, ссылок на архивные фонды нет. Нет их и в книге Ирины Амлински, нет в статье Дмитрия Галковского.

Чтобы проверить версию об авторстве Ильфа и Петрова, не нужно обращаться в архив ФСБ. Достаточно пойти с паспортом в Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ) и заказать документы из фонда 1821 – это фонд Ильфа и Петрова. Там хранится автограф романа “Двенадцати стульев” – 263 листа, “написанных рукой Е. П. Петрова и подписанных им и И. Ильфом”. Более того, сохранились планы и черновые наброски к роману “Великий комбинатор” (“Золотой теленок”). Сохранилась и рукопись “Золотого теленка”. Бо́льшая часть страниц написана рукой Петрова, меньшая – машинопись с правкой Ильфа и Петрова. Рядом – другие сочинения Ильфа и Петрова: “Одноэтажная Америка”, “Светлая личность”, водевили и киносценарии. Это железобетонное доказательство авторства Ильфа и Петрова. Конечно, можно вообразить такую картину: Булгаков диктует, Ильф слушает, а Петров записывает. Или Петров переписывает рукопись Булгакова, а потом уничтожает ее, как булгаковский Мастер уничтожил свой роман. Однако невозможно представить, чтобы Ильф и Петров переписали не только чистовые рукописи, но и черновики к “Золотому теленку”. Там есть и такие записи, к которым ни при каких обстоятельствах Булгаков руки бы не приложил. Вспомним эпизод с Остапом на похоронах Маяковского и слова Ильфа и Петрова: “…такой поэт бывает раз в столетье”. Булгаков не понимал и не принимал футуризм и коммунизм, Маяковского – не любил.

14 января 1940 года к умирающему Булгакову пришел поэт Николай Асеев и прочитал фрагменты из своей поэмы “Маяковский начинается”. Елена Сергеевна записала “под диктовку Булгакова в его последнюю записную книжку своим мягким и аккуратным карандашом: «Маяковского прочесть как следует»”.[1133]

Не успел.

В личном архиве Михаила Афанасьевича нет ни набросков, ни черновиков, которые относились бы к “Двенадцати стульям” и “Золотому теленку”. А вот многие черновые варианты “Мастера и Маргариты” – сохранились. Поэтому никто из булгаковедов, включая въедливую Мариэтту Чудакову, не сделал “великого открытия” об авторстве Булгакова. А ведь та же Лидия Яновская была и биографом Булгакова, и биографом Ильфа и Петрова, вот кому и карты в руки. Яновская держала в руках и рукописи Булгакова, и рукописи Ильфа и Петрова, – и не увидела у Булгакова даже следов ильфо-петровских романов. Скорее наоборот: если и было литературное влияние, то не Булгакова на Ильфа и Петрова, а именно Ильфа и Петрова на Булгакова. Иван Бездомный в самом деле напоминает Шуру Балаганова.

В 1936 году Илья Ильф начал было писать роман о том, как древние римляне оказались в современной Одессе.

Из набросков не написанного Ильей Ильфом романа:

“Это был молодой римский офицер. Впрочем, не надо молодого. Его обязательно будут представлять себе кавалером в красивом военном наряде. Лучше, чтоб это был пожилой человек, грубоватый, может быть даже неприятный. Он уже участвовал в нескольких тяжелых, нудных походах против каких-то голых и смуглых идиотов. <…> Итак, это был уже немолодой римский офицер. Его звали Гней Фульвий Криспин. Когда, вместе со своим легионом, он прибыл в Одессу и увидел улицы, освещенные электрическими фонарями, он нисколько не удивился. В персидском походе он видел и не такие чудеса. Скорее его удивили буфеты искусственных минеральных вод. Вот этого он не видел даже в своих восточных походах. <…>

Мишка Анисфельд, известный босяк, первым перешел на сторону римлян. Он стал ходить в тоге, из-под которой виднелись его загорелые плебейские ноги”.[1134]

Может быть, идея пришла в голову Илье Арнольдовичу после того, как Булгаков читал им с Петровым главы из романа? А может быть, после какой-нибудь беседы с Михаилом Афанасьевичем. Хотя вполне вероятно, что и к этому наброску Булгаков никакого отношения не имеет: в круг чтения Ильфа входила многотомная книга Теодора Моммзена “История Рима”.

Итак, документальных подтверждений авторства Булгакова нет. Нет, на мой взгляд, и биографических, психологических, даже географических. Бендер настигает гражданина Корейко на строительстве Восточной магистрали, в Туркестане, где Булгаков никогда не бывал. А Ильф и Петров приезжали на Турксиб весной 1930-го, как раз во время работы над “Золотым теленком”. Часть действия в романе происходит в Черноморске (Одессе), в обеих книгах множество деталей, образов, связанных с Одессой. Киевлянин Булгаков никогда не жил в Одессе.

Да и зачем Булгакову писать за Ильфа и Петрова? Ради денег? Но с деньгами в 1927-м всё у него было хорошо. 1 августа 1927 года Михаил Булгаков заключил с застройщиком договор об аренде трехкомнатной квартиры с кухней и ванной на Большой Пироговской улице. К тому времени работа над романом “Двенадцать стульев” еще и не начиналась, Валентин Катаев даже не предлагал Ильфу и Петрову стать соавторами романа о бриллиантах, спрятанных в стульях. Михаил Афанасьевич получал хорошие авторские за постановку “Дней Турбиных” во МХАТе: с каждого представления ему платили 180 рублей.[1135] В Театре им. Вахтангова поставили “Зойкину квартиру”. Он смог наконец-то избавиться от газетной каторги. Булгаков “в редакции (“Гудка”. – С. Б.) почти не показывается и сидит дома, «проедая» полученные 5000 р. … По крайней мере за последние 6 месяцев он ничего «путного» не написал”[1136], – сообщал осведомитель ОГПУ. В 1928-м Михаил Афанасьевич тоже не бедствовал. Его заработок доходил до 30 000 в год, из которых он заплатил 4000 подоходного налога.[1137]

По словам Эмиля Миндлина, Булгаков не знал даже, что с такими деньгами делать. Хотел купить ковер в кабинет, но боялся привлечь внимание фининспектора – обложит налогом побольше.[1138] Фининспектор во второй половине двадцатых – фигура страшнее любого налогового инспектора наших дней.

Предположить, что Булгакову доставила радость публикация собственного романа под чужим именем, я не в состоянии. Это было бы для самолюбивого и знающего себе цену Михаила Афанасьевича худшим наказанием. Он еще в двадцатые годы “немножко играл роль известного русского писателя, даже, может быть, классика”[1139], – вспоминал Валентин Катаев. Конечно, очень хотел печататься, но под собственным именем. А отдать чужим людям романы, да еще и такие блестящие, с таким потрясающим героем, как Остап Бендер? Невозможно. Библейский Исав отказался от первородства в обмен на чечевичную похлебку, но он был голоден и глуп. Булгаков был умен и вовсе не голоден. Тем более не мог бы Михаил Афанасьевич сохранить дружеские связи с Ильфом и Петровым, если б они в самом деле его обокрали.

Елена Сергеевна была беспощадна ко всем, кто вредил ее мужу, откровенно радовалась, если те попадали в опалу:

“В «Советском искусстве» сообщение, что Литовский уволен с поста председателя Главреперткома. Гнусная гадина. Сколько зла он натворил на этом месте”[1140].

Об Ильфе и Петрове же всегда отзывалась с уважением и симпатией: “Ильф и Петров – они не только прекрасные писатели. Но и прекрасные люди. Порядочны, доброжелательны, писательски, да, наверно, и жизненно – честны, умны и остроумны”.[1141]

Чтобы убедиться в авторстве Ильфа и Петрова и отбросить всякие сомнения, не обязательно даже ездить в архив. Достаточно прочитать “Записные книжки” Ильфа.

На этом можно было бы закончить дискуссию, но версия о Булгакове как создателе романов про Остапа Бендера ушла в народ. Обсуждают, могли ли обычные журналисты написать два гениальных романа.

Но чем судачить, может, стоит прочитать рассказы и фельетоны Ильфа и Петрова рубежа двадцатых-тридцатых? Некоторые могли бы стать главами нового романа о товарище Бендере: “Клооп”, “Их бин с головы до ног”, “Великий канцелярский шлях”, “Как создавался Робинзон”. Они написаны не хуже блистательных глав “Двенадцати стульев”.

Второй творческий подъем Ильфа и Петрова начался “Золотым теленком” и постепенно затух где-то в 1933–1934 годах со сменой редакционной политики газеты “Правда”.

Их третий и последний подъем начнется благодаря поездке в Америку.

В каждой поездке Ильфа и Петрова за границу есть какая-то загадка. Тем более в самой долгой заграничной командировке – четыре месяца, с 19 сентября 1935-го по конец января 1936-го.

Польша. Чехословакия. Австрия. Швейцария (ее проехали, не выходя из поезда). Франция. Путешествие через Атлантику на французском лайнере “Нормандия” – самом большом и самом быстроходном пассажирском корабле того времени. Больше 10 000 миль на автомобиле “Форд” – от восточного побережья США до западного и обратно. Возвращение в Европу на роскошном лайнере “Majestic”. Путь на родину через Лондон и Париж. По тем временам – головокружительная поездка и очень дорогая. Кто ж послал их в такую командировку?

Ильф и Петров отправились за границу корреспондентами “Правды”, так что ответ вроде бы очевиден: Мехлис. Тем более что, в отличие от поездки 1933–1934 года, Ильф и Петров много писали для “Правды”. Уже 24 ноября их первый очерк появился на страницах газеты. В следующем году “Правда” напечатает еще шесть путевых очерков и фельетонов Ильфа и Петрова, Америке посвященных, “Огонек” – американские фотографии Ильи Ильфа. Несколько лет работы не прошли даром. Ильф стал пусть и не выдающимся, но вполне профессиональным фотографом. В Америке он сделает более тысячи фотографий – для эпохи пленочных фотоаппаратов это очень много.

…Я сижу в Российском государственном архиве социально-политической истории и читаю стенограмму заседания сотрудников газеты “Правда” от 13 августа 1935 года. Председательствует Мехлис, присутствуют и активно участвуют в обсуждении ответственный секретарь “Правды” Попов, член редколлегии и руководитель “Жургаза” Кольцов, писатели Никулин, Ильф, Петров. Обсуждают редакционную политику. Мехлис настаивает: “Правда” должна больше писать о жителях маленьких городов, “чтобы они не чувствовали себя чухломой, чувствовали себя членами великой партии пролетариата, гражданами великого Союза”.[1142] Его тут же поддерживает Кольцов и обещает взяться за работу, как только закончит с “иностранным материалом”. Надо будет объехать несколько “мелких городов, не ругать их, а, поразмысливши, восхвалять…”. Петров с готовностью поддерживает: “Иногда провинциализм есть и в Москве, я понимаю, что в таком смысле надо ставить. Эта тема очень интересная. Эта тема хорошая”. Ильф после выступления друга пытается отбросить сомнения, которые его явно одолевают: “Мы попробуем первый раз в жизни”.[1143]

До поездки остается чуть больше месяца, но об Америке и речи нет. У Мехлиса вроде бы другие планы. Ильф и Петров тоже не знают, что скоро вместо Углича и Чухломы поедут в Нью-Йорк и Сан-Франциско.

Между тем на следующий день, 14 августа, Мехлис направляет записку Николаю Ежову. Летом 1935-го Ежов еще не страшный нарком внутренних дел, а секретарь ЦК и председатель Комиссии партийного контроля. Товарищ Ежов, пишет Мехлис, вами “разрешен выезд за границу” писателям Ильфу, Петрову и Никулину. Товарищи едут по литературному поручению редакции «Двух пятилеток»” – и просит распоряжения выдать Ильфу, Петрову и Никулину “валюты, достаточной для двухмесячного пребывания за границей”.[1144]

Вот как! Оказывается, вместе с Ильфом и Петровым должен был ехать писатель Лев Никулин! Еще более странно читать о “Двух пятилетках”. Это даже не журнал, а литературный альманах. В тридцатые годы командировки за границу, тем более длительные, не входили в компетенцию литературных изданий. Решение о них принимало Политбюро.

И 22 августа опросом членов Политбюро принято решение “Не возражать против заграничной командировки по литературным заданиям писателям И. Ильфу, Е. Петрову и Л. Никулину, выдав им 2400 рублей в валюте”.[1145] Решение утвердят на официальном заседании Политбюро 31 августа 1935 года[1146] и направят товарищам Ежову, Щербакову, Крестинскому, Агранову, Броуну, Левину для подготовки поездки советских писателей.

Александр Щербаков в это время – оргсекретарь Союза писателей и зав. отделом культпросветработы ЦК.

Николай Крестинский – первый заместитель наркома иностранных дел.

Яков Агранов – первый заместитель наркома внутренних дел (то есть заместитель Ягоды).

Иона Броун – ответственный секретарь Комиссии ЦК по выездам за границу.

Рувим Левин – заместитель наркома финансов.

И что, Политбюро, Агранов, Щербаков, Крестинский, Броун, Мехлис всего лишь выполняли волю редколлегии “Двух пятилеток”? Организовать стольким высокопоставленным лицам подготовку заграничной поездки советских писателей мог только Сталин.

Скорее всего, вождь дал поручение Мехлису подобрать подходящие кандидатуры для долгой и важной заграничной поездки, а потом, 9 августа, уехал отдыхать. Мехлис остановился на сотрудниках “Правды”, которых хорошо знал. Ильф, Петров, Никулин уже бывали за границей, не скомпрометированы скандалами, вели себя достойно, благонадежны. Книги Ильфа и Петрова переводили, печатали, в том числе и в США. В Америке вот-вот должен был выйти из печати новый перевод “Золотого теленка”. Никулин знал иностранные языки, располагал хорошими связями за границей. Но в этот раз Никулин за границу почему-то не уехал. Ильф и Петров отправятся в путь без него.

19 сентября 1935 года Ильф и Петров сообщают Мехлису о своем отъезде и благодарят за помощь и поддержку: “Дорогой товарищ Мехлис! Сегодня вечером мы уезжаем и, разумеется, в день отъезда вспоминали Вас. Очень благодарим Вас за всё, что Вы для нас сделали, – за теплое внимание и любовь. Надеемся увидеть много интересного и об этом много написать в «Правду»”.[1147] Совершенно очевидно: благодарят не только за внимание, но и за то, что Мехлис рекомендовал Сталину именно их.

На этот раз у корреспондентов “Правды” не будет финансовых затруднений. Ильф взошел на борт “Нормандии” с 999 долларами в бумажнике, у Петрова должно было быть не меньше. Хватит и на комфортабельные каюты лучших трансатлантических кораблей, и на весьма дорогостоящие покупки. Это уже не пояски для платья, а кое-что посущественней. Жить будут не в самых роскошных, но в очень приличных отелях. Их бюджет значительно больше, чем в свое время у Демьяна Бедного. Но и задачи куда масштабнее.

Ильф и Петров выехали из Москвы вечером 19 сентября 1935 года. Утром они были в Минске. Затем Барановичи, Слоним, станция Негорелое, которая до сентября 1939-го была воротами из Советского Союза в Польшу. Вечером 20 сентября прибыли на вокзал Варшавы, увидели “оживленную, красивую толпу”. Великая депрессия заканчивалась. Жизнь в Европе становилась легче и приятнее. “В магазине всё есть, а чего нет, могут достать за час”, – замечает Ильф.

Сохранившиеся записи Ильи Ильфа о трех с половиной днях в Польше потрясают.

Ильфа и Петрова встретила дама – советница посольства СССР; у нее же отужинали. Это не удивительно: корреспонденты “Правды” – не туристы, к ним другое отношение, им особое внимание, тем более если поездка организована Мехлисом по приказу Сталина. Удивительно другое. В первый же вечер Ильф высказал идею поехать в город Гура-Кальвария, чтобы встретиться с цадиком. Этот городок был давним центром хасидов. Но интерес Ильфа к религии предков совершенно не вписывается в привычный образ советских писателей и журналистов. Еще недавно Ильф и Петров осмеивали религию, верующих и самого Господа Бога. Да и год спустя на страницах “Одноэтажной Америки” они будут писать о своей “нелюбви к богу”.[1148]

В Гуру-Кальварию Ильф и Петров не попали – цадик уехал в Палестину. Зато посетили иудейское кладбище, куда приезжали еврейские семейства из Киева, Одессы, Нью-Йорка. Петров был в элегантной шляпе, а Ильфа сначала на кладбище не пустили – он был без головного убора. Тогда один из хасидов дал ему свою запасную ермолку. Ильф увидел и описал могилу умершего шестьдесят лет назад цадика Исроэла, “святого человека”, – освещенную керосиновыми лампами темную каменную камору с гробом цадика, толпы молящихся, свечи: “Зрелище удивительное и потрясающее”.[1149] Не спорю: корреспондент “Правды” в ермолке, у могилы цадика, в окружении правоверных хасидов, – зрелище и в самом деле потрясающее.

Еще более странно, что Ильф и Петров посетили ешибот (ешиву) – еврейское религиозное училище в самой Варшаве.

“Пейсы неслыханной величины, книги громаднейшего размера. <…> Средневековье настолько настоящее, что смотришь на всё это, печально вылупив глаза”[1150], – запись Ильфа.

А вот Евгений Петров вспоминал этот варшавский ешибот с ужасом: “Это была не школа, а камера пыток. <…> Дети были грязны и одеты в какие-то лохмотья. Раскачиваясь, они громко выкрикивали фразы из талмуда. Некоторые ребята спали, раскрыв рты и положив головы на толстые, изъеденные мышами книги. Комната представляла собой каменный мешок, почти лишенный света…”[1151]

Правда, Петров писал это для советского журнала “Огонек”, а Ильф делал записи для себя.

Был ли Ильф религиозен или скрывал свои убеждения под маской атеизма? Может, речь не о религии и не о Боге, а о нации и национальной идентичности? Иудаизм тесно связан с идентичностью еврея. И если от Бога Ильф мог отречься, то от своей нации – никогда. Противоречий с национальной политикой большевистской власти у Ильфа не было. В двадцатые-тридцатые годы Советский Союз оставался страной филосемитской. В Москве работал Еврейский театр, выходили книги на идиш – языке евреев-ашкенази, среди советских писателей и журналистов было немало евреев, да и в окружении Сталина, в Политбюро, в Совнаркоме они еще встречались.

А что нужно было атеисту Петрову, крещенному по православному обряду, на еврейском кладбище и в ешиботе? Евгений Петрович объясняет это не религиозным или национальным, а журналистским интересом. Мол, они с Ильфом просто хотели посмотреть на еврейскую религиозную школу и даже выдавали себя за американских корреспондентов, так как “хасидское начальство относится ко всему русскому и советскому без всякой симпатии”. А поскольку английский оба знали слабо, то “при посещении школы глубокомысленно молчали”.[1152]

Из Варшавы Ильф и Петров уехали в Прагу, “тесный, красивый, романтический и очень в то же время современный город”.[1153] Ильф побывал в синагоге, где в книге посетителей увидел подпись Ротшильда. На завтрак пили кофе с рогаликами и маслом. Обедали, впрочем, совсем не кошерно – ели моравские колбаски, обжаренные на решетке, запивали красным вином “Бычья кровь” в кувшинчиках по четверть литра. Следующим утром отправились в Вену, а оттуда через Австрию, Швейцарию, Францию – в Париж, где на вокзале их встречали Илья Эренбург и журналист Иосиф Путерман. В Париже задержались больше чем на неделю. Эту часть поездки вряд ли можно назвать рабочей: гуляли по Елисейским Полям, сидели в кафе, обедали в ресторанах, покупали безделушки для жен. В ресторане La Coupole однажды пообедали с неким Владимиром Познером[1154].

2 октября 1935 года Ильф и Петров сели на поезд, который всего через три часа привез соавторов в приморский Гавр, где их ждала посадка на самый современный, самый быстроходный и самый роскошный пассажирский корабль мира – “Нормандию”. Он курсировал между Европой и Северной Америкой, перевозя богатых путешественников с континента на континент. Это был трехтрубный гигант, но третья труба исполняла роль чисто декоративную. Ильф и Петров могли прежде видеть его только на фотографиях, целиком не увидели и теперь: поезд подавали прямо в здание морского вокзала, пересадка из вагона на корабль проходила в закрытом помещении, лифт поднимал путешественников на нужную палубу. Мальчик-лифтер “в красной куртке с золотыми пуговицами изящным движением нажал красивую кнопку”. Но вместо того чтобы подняться на два этажа, они спустились на три и услышали “мучительно знакомую фразу, произнесенную, однако, на французском языке: «Лифт не работает»”.[1155] Пришлось подниматься по широкой, застеленной светло-зеленым ковром лестнице, которая была бы уместна в хорошем доме, а не на корабле. Да и сама “Нормандия”, как вскоре убедились путешественники, напоминала не судно, а большой роскошный отель с видом на океан. Небольшая качка чувствовалась только во время шторма, который им довелось пережить дважды. Но Ильф оказался нечувствителен к морской болезни, а пароход[1156] с легкостью выдерживал испытание штормом: “«Нормандия» раскачивалась медленно и важно. Она шла, почти не уменьшив хода, уверенно расшвыривая высокие волны, <…> и только иногда отвешивала океану равномерные поклоны. Это не было борьбой мизерного создания человеческих рук с разбушевавшейся стихией. Это была схватка равного с равным”[1157], – писали Ильф и Петров. Во всех подробностях они рассказывали читателям “Правды” о путешествии на этом прекрасном корабле, не упомянув лишь одной детали: главным конструктором “Нормандии” был русский эмигрант Владимир Юркевич.

Друзья ехали так называемым туристическим (вторым) классом, но многие каюты первого класса пустовали (не сезон), и им разрешили занять “громадную”, обшитую деревом каюту первого класса. Потолок высокий – “как в метро”[1158], две широкие деревянные кровати, кресла, столы, умывальник, душ, туалет. Множество плечиков в стенном шкафу, но большинство вешалок осталось незанятыми: у Ильфа и Петрова было только по одному костюму.

Для 350 человек, которые вместе с Ильфом и Петровым ехали в туристическом классе, были салоны, столовая, гимнастический зал, бары, курительные комнаты. Но всё меркло перед роскошью первого класса: его пассажиры купались в бассейне, гуляли по зимнему саду, для детей был особый детский ресторан, детские комнаты. А еще театр на 400 мест, универсальный магазин, рестораны – всё это “прямо-таки неприлично” роскошно.[1159] “Очень много золота, цветной кожи, красивых металлов, шелков, дорогого дерева, великолепного стекла”.[1160] Петрову “Нормандия” показалась настоящим городом.

4 октября для пассажиров “Нормандии” устроили торжественный ужин.[1161] Ильф называет его “гала-диннер”. А на следующий день устроили что-то вроде концерта. Играл оркестр, две девушки из публики попробовали “блеснуть” и развлечь народ песенками и танцами, но музыкальному Петрову очень не понравилась эта “мелкобуржуазная самодеятельность”.

Помимо самодеятельности, досаждала вибрация: в конструкции “Нормандии” оказался изъян. Никто лучше Ильфа и Петрова не описал это странное состояние, которое преследовало их все дни и ночи океанского путешествия: “Дрожали палубы, стены, иллюминаторы, шезлонги, стаканы над умывальником, сам умывальник. Вибрация парохода была столь сильной, что начали издавать звуки даже такие предметы, от которых никак этого нельзя было ожидать. Впервые в жизни мы слышали, как звучит полотенце, мыло, ковер на полу, бумага на столе, занавески, воротничок, брошенный на кровать. Звучало и гремело всё, что находилось в каюте. Достаточно было пассажиру на секунду задуматься и ослабить мускулы лица, как у него начинали стучать зубы. Всю ночь казалось, что кто-то ломится в двери, стучит в окна, тяжко хохочет”.[1162]

Из-за этого недостатка “Нормандию” после первых 10 рейсов поставят на ремонт. Заменят винты – и вибрация исчезнет. Рейс Ильфа и Петрова был как раз десятым. Возвращаться в Европу в конце января 1936 года они будут на старом английском пароходе “Majestic”, тоже роскошном.

А пока – только 7 октября 1935 года. Палуба завалена чемоданами и саквояжами пассажиров. За кормой кружатся чайки. Небоскребы Нью-Йорка подымаются “прямо из воды, как спокойные столбы дыма”. В “солнечном дыму” блестит стальными гранями “Empire State Building”, в то время – самое высокое здание на земле.

Максим Горький назвал Нью-Йорк “городом желтого дьявола”. У Ильфа в первый же день возник схожий образ: “сатанинский город”. И одно из первых впечатлений – пар, который пробивался из люков над трассой Сабвей: “Мы долго не могли понять, откуда этот пар берется. Красные огни реклам бросали на него оперный свет. Казалось, вот-вот люк раскроется и оттуда вылезет Мефистофель и, откашлявшись, запоет басом прямо из «Фауста»: «При шпаге я, и шляпа с пером, и денег много, и плащ мой драгоценен»”[1163], – это, скорее всего, написал меломан Петров.

Америка между тем им понравилась. Ильфа и Петрова здесь знали, романы об Остапе Бендере были давно переведены и прочитаны. Они встретят американского политика (бывшего кандидата в губернаторы Калифорнии), который хохотал над “Золотым теленком”. В Гарварде Ильфу и Петрову устроят встречу с американскими журналистами и писателями. Они получат гонорары с американских изданий “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”, в Голливуде им закажут сценарий художественного фильма. Правда, повторится парижская история: сценарий будет повествовать об американской жизни, которой оба советских писателя не знали. Но им заплатят аванс – 650 долларов.[1164] Новенький “Форд” “благородного мышиного цвета”, который они купят для путешествия по США, обойдется им всего в 572 доллара.

Наконец-то Ильф и Петров располагали и деньгами, и свободой, правда, ограниченной двумя обстоятельствами. Во-первых, они плохо знали английский. По дороге из порта в гостиницу шофер несколько раз оглядывался и переспрашивал адрес: “Как видно, его волновал английский язык, на котором мы объяснялись. Иногда он посматривал на нас поощрительно, и на лице у него было написано: «Ничего, не пропадете! В Нью-Йорке еще никто не пропадал»”[1165], – вспоминали Ильф и Петров.

В отеле долго не могли объяснить горничной, чего от нее хотят. Они привыкли, что в европейских гостиницах прислуга сама застилает постель. Но горничная-негритянка смотрела на советских постояльцев со страхом, а от их объяснений ее испуг только увеличивался. Уж не знаю, что она себе вообразила, вслушиваясь в непонятные слова двух еще молодых белых мужчин.[1166] Ильф начал было брать уроки английского, но к своим способностям относился трезво, даже скептически, на большие успехи не рассчитывал – слишком “неусидчив”.

Другое обстоятельство – контроль советских спецслужб. Ильф и Петров считались людьми надежными, иначе бы их в такую командировку не послали. Дома у обоих остались любимые жены, да еще и с маленькими детьми: Пете Катаеву и шести лет не исполнилось; “нежному Пигу”, то есть маленькой Александре Ильф, было только шесть месяцев. Ответственные товарищи из НКВД могли быть уверены: два корреспондента “Правды” не станут невозвращенцами, не оставят дорогих им людей. Оба были умны и могли представить, что сделают с их близкими, не вернись они на родину. Но, кажется, такие мысли их и не посещали. Ильф и Петров подчеркнуто лояльны: в Америке никогда не обходят советские консульства в Нью-Йорке и Сан-Франциско, посещают полпредство в Вашингтоне. И тем не менее был всё же человек, отвечавший за контроль над Ильфом и Петровым.

В Нью-Йорке рядом с ними появился загадочный господин. Читатели “Одноэтажной Америки” знают его под именем мистера Адамса. Симпатичный, нелепостью, забывчивостью и обаянием он напоминал мистера Пиквика. Роман Диккенса тогда знали все образованные читатели, так что образ был найден Ильфом и Петровым удачно. Вместе с супругой, миссис Адамс, он сопровождает Ильфа и Петрова почти всё их путешествие по Америке.

Прототипом мистера Адамса был инженер компании “General Electric” Соломон Абрамович Трон (Троун).

Лысый, полноватый джентльмен, с брюшком, уже немолодой, лет 63–64, но живой, энергичный, неутомимый, он и в самом деле был похож чем-то на мистера Пиквика. Но Пиквик – безвредный и, в общем-то, бестолковый человек, чего явно не скажешь о мистере Троне.

Родом он был из Митавы, образование получил и начал карьеру инженера в царской России. Трудился в российском дочернем предприятии “General Electric”, где будет работать и его сын Дмитрий. Он приезжал в Советский Союз, работал на сооружении Днепрогэса, в Сталинграде, Челябинске. В США Трон жил давно и хорошо изучил страну, однако американское гражданство получил только в 1935-м. Проживет он жизнь долгую, намного пережив Ильфа и Петрова. В 1940-м, когда Ильф уж несколько лет как будет лежать на Новодевичьем кладбище, мистер Трон попытается организовать переселение евреев из вишистской Франции в Вест-Индию. В 1950-е, когда и Петрова на свете уже давно не будет, Соломон Трон встретится с Джавахарлалом Неру и Давидом Бен-Гурионом. Он работал в Израиле, Индии, Японии и Китае, хотя многие страницы его жизни малоизвестны. А умрет в Лондоне, всего четыре года не дожив до своего столетия.

На Соломона Трона смотрели как на советского агента влияния, обвиняли в симпатиях к коммунистам.[1167] Его переписка с Ильфом и Петровым снимает все сомнения. “Адамс был первым <нрзб.> послом Соединенных Штатов в царской России. Может быть, первый посол Советской Америки в Советском Союзе будет Адамс”[1168], – писал мистер, а правильно бы сказать – товарищ – Трон Ильфу и Петрову 17 августа 1936 года.

Но даже если мистер Трон и не отвечал за негласный надзор за Ильфом и Петровым, то догляд за ними все-таки был. Из письма руководителя советского кинематографа Бориса Шумяцкого Сталину известно, что в Голливуде Ильфа и Петрова постоянно сопровождал сотрудник советско-американского акционерного общества “Амкино”. Он информировал директора “Амкино” Верлицкого обо всех встречах и беседах Ильфа и Петрова, а Верлицкий передавал эти сведения в Москву.[1169] Не зная английского языка, Ильф и Петров “ходили с нашим переводчиком”, который сообщал, о чем они говорили.[1170] А именно мистер Трон был и переводчиком, и гидом Ильфа и Петрова.

Около месяца Ильф и Петров провели в Нью-Йорке и его окрестностях. Посмотрели родео – им понравилось. Бокс оставил равнодушными, реслинг (бои без правил) оттолкнул: “омерзительно и бесстыдно”. Часто бывали на Бродвее, где посмотрели американскую постановку “Квадратуры круга”. Посетили концерт Рахманинова. Слушали оперу “Порги и Бесс” Гершвина с декорациями Судейкина. Сходили на стриптиз. Встретились со своим любимым зарубежным писателем Джоном Дос Пассосом, “широколицым”, “оживленным”, “почти лысым”, который “немножко заикается, каждую фразу начинает со смехом. Но когда перестает смеяться, выясняется, что у него очень грустное и серьезное лицо”[1171], – заметил Ильф. Дос Пассос сводил их на экскурсию в Гарлем, где они посидели в ресторане за одним столиком с выдающимся негритянским басом Полем Робсоном. С художником и поэтом-футуристом Давидом Бурлюком Ильф пил водку. Перед возвращением Ильфа и Петрова на родину Бурлюк подарит им две свои картины – они будут висеть у Петрова в Лаврушинском переулке. Повстречались с “большим”, “прочным”, “очень привлекательным” и каким-то “очень мужским человеком” – Эрнестом Хемингуэем. Запомнили фланелевые штаны, домашние “чоботы” и жилетку, которая “не сходилась на его могучей груди”.[1172]

На два дня съездили в Вашингтон. Столица показалась Ильфу “провинциальным городом, заставленным автомобилями”. Посмотрели Капитолий, прошлись по пустым залам заседаний Сената и Палаты представителей…

В Нью-Йорке Ильф снова встретился с кузиной Бланш, а утром 22 октября к нему на “крайслере” приехал дядя Вильям и повез Илью Арнольдовича к себе в гости – в Хартфорд, штат Коннектикут. Петров и мистер Трон с ним не поехали, этот визит был исключительно семейным делом Ильфа.

Одесские евреи Файнзильберги поселились здесь еще в девяностые годы XIX века. Несколько изменили фамилию – в Америке они стали Файнсильверами. По дороге проехали “весь красный от виноградных листьев” Нью-Хейвен и университетский Йель с его “англоподобными” студентами. Завтракали в домике дяди Вильяма, Ильф гулял по городу вместе с племянником Мерлем…

Всё это было затянувшимся предисловием к самому главному – грандиозной трансконтинентальной поездке на автомобиле “Форд” от Атлантики до Тихого океана и обратно, 16 000 километров, или более 10 000 миль.

США начала тридцатых – страна людей деловых и очень трудолюбивых: “Удивительные люди американцы – и дружить с ними приятно, и дело легко иметь”. В Америке привыкли рассчитывать только на себя и на Бога. Здесь не было бездельников, нахлебников, лентяев. Трудились и мужчины, и женщины. Особенно восхищали Ильфа и Петрова американские девушки. Опрятные, одетые “словно на парад”, они отправляются на службу: “Каждая из них знает стенографию, умеет работать на счетной машине, умеет корреспондировать и печатать на машинке – без этих знаний нельзя получить никакой работы”.

В современной России сложился миф, которого не знала даже советская пропаганда: будто бы во время Великой депрессии в Америке был настоящий голод. К реальности этот миф отношения не имеет. Политика “нового курса” президента Рузвельта успешно справлялась с последствиями Великой депрессии, и путешествие Ильфа и Петрова – одно из тому доказательств. Корреспонденты “Правды” и рады были бы найти материал, изобличающий капиталистический мир, но никаких следов голода в Америке не было. Ильф и Петров сетовали на безвкусную американскую еду, но самой пищи было больше чем достаточно.

Как-то Ильф и Петров заспорили, из чего делается попкорн, и продавец попкорна, уроженец Западной Украины, услышав русскую речь, тут же перешел на смесь русского, украинского и английского:

“– Та це кукуруза! <…> Хиба ж вы не бачите – просто кукуруза. А вы откуда ж будете, что говорите по-российски?

– Из Москвы.

– А вы не брешете?

– Не брешем”.

Тогда продавец и пожаловался, что дела идут неважно: “На динер не хватает. Голодую. Одежда сами видите какая. Не в чем на стрит выйти”. Но судя по этому эпизоду, “голодовал” американский украинец весьма условно. По-настоящему голодный человек не смог бы продавать попкорн – сам бы съел.

Ильф и Петров посетили город Дирборн, где размещалось головное предприятие Генри Форда, встретились с самим Фордом – американским миллиардером, изменившим мир в первой половине XX века. Побывали в “страшном” городе Чикаго. Проехали через штаты Среднего Запада. Повидали испано-мексикано-индейский Санта-Фе, наведались в индейскую резервацию, пересекли пустыню и Скалистые горы, посмотрели на Гранд-Каньон. Добрались до Сан-Франциско, который показался им лучшим американским городом. Десять дней провели в Голливуде, посмотрели Лос-Анджелес и Сан-Диего, заехали на день в Мексику, где увидели бой быков. И бой, и Мексика им крайне не понравились, особенно в сравнении с комфортабельной и благополучной Америкой. Новый 1936 год встретили в Техасе.

Путь от Тихого океана до Атлантического проделали через южные штаты и вернулись в Нью-Йорк в январе 1936-го. Очень хотели отправиться на две недели в путешествие по Вест-Индии, еще в октябре договорились о поездке на Кубу и Ямайку. Но то ли болезнь Ильфа, то ли еще какие-то оставшиеся неизвестными обстоятельства этому помешали.

Путешествие Ильфа и Петрова по Соединенным Штатам описано ими в путевых очерках “Одноэтажная Америка”, выдержавших множество переизданий и на русском, и на английском. Письма Ильфа и Петрова и записные книжки Ильфа позволяют лишь слегка дополнить книгу, подтверждая ее документальность.

“Одноэтажная Америка” удивляла поколения советских читателей. Наверное, до самой горбачевской перестройки не было другой такой – откровенно воспевавшей американский образ жизни. Читатели даже недоумевали: почему Ильф и Петров не показали все ужасы жизни угнетенных негров, индейцев, американских рабочих? Показали, конечно, но книга посвящена другому. “Одноэтажная Америка” рассказывает не о классовой борьбе, не о Хемингуэе, не о президенте Рузвельте (его Ильф и Петров тоже успели повидать), не о политической системе Америки и даже не об ее экономике. Эта книга посвящена повседневной жизни американцев, ее материальной стороне. А если короче – это книга об американском сервисе. Об удобных и недорогих автомобилях. Об автозаправочных станциях. О прекрасных дорогах, которыми Ильф и Петров не уставали восхищаться. О системе общественного питания.

Помните слова Петрова: “В искусстве, как и в любви, нельзя быть осторожным”? За время работы в “Правде” они с Ильфом волей-неволей стали осторожными. В “Одноэтажной Америке” они в последний раз обрели свободу, с какой писали в далеком 1927-м “Двенадцать стульев”.

“О, эта дорога! В течение двух месяцев она бежала нам навстречу – бетонная, асфальтовая или зернистая, сделанная из щебня и пропитанная тяжелым маслом. Безумие думать, что по американской федеральной дороге можно ехать медленно. Одного желания быть осторожным мало. Рядом с вашей машиной идут еще сотни машин, сзади напирают целые тысячи их, навстречу несутся десятки тысяч. И все они гонят во весь дух, в сатанинском порыве увлекая вас с собой. Вся Америка мчится куда-то, и остановки, как видно, уже не будет. Стальные собаки и птицы сверкают на носах машин. Среди миллионов автомобилей и мы пролетели от океана до океана – песчинка, гонимая бензиновой бурей, уже столько лет бушующей над Америкой!”

Чем не американская птица-тройка?

Американцы в книге Ильфа и Петрова редко ходят пешком, чаще ездят на собственных автомобилях. Просто с восторгом рассказывают Ильф и Петров об американских и британских автомобилях – и не только о сравнительно дешевом “Форде”, но и о прекрасном “кофейно-золотом” “крайслере”, о роскошном “роллс-ройсе”: “…всё блекнет – и золото, и хрусталь – перед изысканными и старомодными на вид формами огромных «роллс-ройсов». <…> Никогда этот автомобиль не выйдет из моды, не устареет, как не старятся бриллианты и соболя. Ох, туда даже страшно было садиться! Чувствуешь себя лордом-хранителем печати, который потерял печать и сейчас будет уволен”.

“Одноэтажная Америка” – гимн обществу потребления. Гимн не богатству – но комфорту, доступной роскоши. И это будет опубликовано в Советском Союзе: сначала в журнале “Знамя”, затем отдельным изданием! В прессе появится только одна отрицательная рецензия (“Развесистые небоскребы”) – в конкурирующих с “Правдой” “Известиях”.

Книга о прекрасной жизни в Америке, написанная корреспондентами “Правды”, была возможна только в одном случае: если это было разрешено свыше. Разумеется, Ильф и Петров пишут о недостатках жизни в США. Контрасты между богатством и бедностью. Преступность и коррупция, что особенно бросались в глаза в “страшном городе Чикаго”. Безработица. Неуверенность в завтрашнем дне. Закредитованность населения. Это так понятно и знакомо нам, но советского читателя удивляло:

“…удержаться от покупок никак невозможно. У дверей домика раздается вежливый звонок, и в передней появляется совершенно незнакомый посетитель. Не теряя понапрасну времени на всяческие вводные речи, посетитель говорит:

– Я пришел установить в вашей кухне новую электрическую плиту.

– Но у меня уже есть газовая, – отвечает удивленный собственник маленького дома, стиральной машины и стандартной мебели, за которую осталось еще выплачивать многие годы.

– Электрическая плита гораздо лучше и экономней. Впрочем, я не буду вас убеждать. Я вам ее сейчас поставлю и через месяц приду снова. Если вам не понравится, я ее унесу, а если понравится – условия очень легкие: в первый месяц двадцать пять долларов, а потом…”

И всё же хорошего в “Одноэтажной Америке” больше, чем дурного. И авторы не скрывают: уровень жизни американцев очень высок. Собственно, самого выражения “уровень жизни” (“standard of life”) в русском языке еще не было, Ильф и Петров взяли его из американского английского и чуть ли не первыми начали вводить в оборот. Они же вводят и глагол “припарковаться”, который заимствовали у американских русских.

Почему же им всё это позволили? Почему их не одернул Мехлис? Или судьбу книги решал совсем не он?

Советских людей посылали в Америку не просто так. Авиаконструкторы Андрей Туполев и Владимир Петляков приезжали в США, чтобы изучить американскую авиапромышленность и закупить современные самолеты, получить лицензию на их производство в СССР. Начальник Управления моторизации и механизации РККА Иннокентий Халепский во время одного из своих визитов познакомился с талантливым, но недооцененным на родине конструктором Уолтером Кристи, посмотрел его колесно-гусеничный танк – и Советский Союз закупил несколько таких машин. Вскоре модернизированный в СССР танк Кристи начнут производить под названием БТ-2, его модификациями станет вся серия советских танков БТ. Знаменитый Т-34 – его далекий потомок.

А вот менее известный случай. В 1928-м за границу отправилась делегация руководителей часового треста “Точмех”. Ехали изучать опыт производства часов. В Швейцарию их не пустили, удалось посетить Германию, Австрию, Чехословакию, Францию и даже Швецию. Но важнее всего был визит в США. Советские часовщики посетили 21(!) американский завод точной механики. Результатом этой поездки стала покупка американских часовых фабрик “Дюбер” и “Ансония”, их оборудованием оснастили два часовых завода[1173] – 1-й государственный часовой завод (будущий 1-й Московский часовой завод имени С. М. Кирова “Полет”) и 2-й государственный часовой завод, который в 1988-м назовут по имени часового бренда “Слава”.[1174]

Советские инженеры ехали в Америку учиться, перенимать опыт, покупать перспективные образцы техники. В промышленном шпионаже особенной необходимости не было – в большинстве случаев американцы охотно продавали свои технологии.

Ильф и Петров – писатели-сатирики. Сервис, обслуживание, повседневная жизнь – это их тема, их специализация. Они изучали повседневную жизнь американцев, граждан самой богатой страны мира. Цель совершенно очевидна: в скором будущем жизнь советского труженика должна быть устроена не хуже.

Жизнь в СССР оставалась тяжелой, но всё же некоторый прогресс был, особенно в больших городах. В Москве и Ленинграде вместо распределителей снова заработали универсальные магазины и рестораны. Пусть и медленно, но возводились новые дома с благоустроенными квартирами. И не только в Москве. Вот как менялась жизнь моего родного Свердловска.

“Свердловск американизируется как бешеный. Всё изрыто: по мостовым нельзя проехать – строят трамвайные линии, проводят канализацию и водопровод в новые кварталы. Бесконечные стройки, леса, цементная пыль, которая несется тучами по всему городу. Выстроены колоссальные здания среди домишек и пустырей. Новые пяти-шестиэтажные дома в коробчатом стиле поднимаются всюду. Мы остановились в гостинице «Централь» (6-й этаж, Европа!), выстроенной в этом году. Она побьет лучшие московские. Ресторан, почта, телефон, киоски, холл, биллиардная, ванны и пр. Обстановка прекрасная. Но тротуаров возле этого великолепного дома не имеется”.[1175]

Летом 1934-го американский рабочий Джон Скотт приехал из Магнитогорска в Свердловск – решил провести отпуск и навестить своего друга Майка, тоже американца, который работал на Уралмаше. Майк жил в “огромном каменном доме”, где занимал четырехкомнатную квартиру с большой кухней: “Там были и водопровод, и центральное отопление, и все удобства, какие только можно было пожелать”. Был даже лифт, который, правда, не работал. Джон не мог и представить, что в СССР где-нибудь, кроме Москвы, есть такие жилые дома.[1176]

В Магнитогорск Джон решил возвращаться на самолете. Свердловский аэропорт был небольшой, но современный, отлично оборудованный. Летчики получали приличные зарплаты – от 500 до 1000 рублей, у них был магазин, почти не уступавший магазину для иностранцев. “…Казалось, что мы попали совсем в другой мир”[1177], – удивлялся Джон. А ведь это была только первая половина тридцатых годов.

В феврале 1936 года книга “Одноэтажная Америка” пока не написана, есть лишь несколько очерков в “Правде”. Еще неизвестно, что́ позволят написать о США, а что нет. И в это время Ильф и Петров отправляют письмо Сталину. В письме всего два пункта. Первый – критика проекта “советского Голливуда”, о нем речь впереди. Второй – собственно конспект будущей “Одноэтажной Америки”, рассказ о том, как хорошо устроена жизнь простого человека в США. И всё это Ильф и Петров рассказывают во имя… борьбы за победу социализма.

Письмо давно опубликовано Александрой Ильф.[1178] Но я все-таки решил найти оригинал в Российском государственном архиве новейшей истории. И не пожалел. Оказалось, что оригинал письма весь испещрен карандашными пометками Сталина. Более того, в левом верхнем углу рукой Сталина написано: “Членам П[олит] Б[юро], Шумяцкому, Ягоде”[1179] – и далее неразборчиво еще одна или две фамилии. То есть Сталин велел снять копии с письма для членов Политбюро, главы НКВД и начальника советской киноиндустрии.

“Работа в «Правде» научила нас пользоваться оружием писателя не только для так называемой большой литературы, но и для ежедневной будничной борьбы за социализм”[1180], – писали Ильф и Петров Сталину. “Мы по целым дням ехали по американским дорогам, а думали о дорогах советских, мы ночевали в американских гостиницах, а думали о советских гостиницах (здесь и далее в письме подчеркнуто Сталиным. – С. Б.), мы осматривали заводы Форда, а видели Горьковский автозавод, <…> всё виденное мы старались приложить к нашей советской жизни, перевести на практические рельсы”.[1181]

Письмо деловое и откровенное, без похвал “великому и мудрому вождю народов”, без болтовни, без лишних слов.

За пять лет до Ильфа и Петрова в Америке побывал Борис Пильняк, тоже, как Ильф и Петров, проехал через всю страну и тоже написал Сталину. Сначала рассказывал, как достойно вел себя в Америке, как правильно ругал капитализм и хвалил социализм. А потом долго жаловался на гонения советской прессы: “За месяцы моей поездки обо мне в советской прессе появилось несколько заметок. Ни одной из них не было такой, которая, говоря по существу, не паскудила бы меня”.[1182] И завершается письмо просьбой о помощи “восстановить права советского гражданина и писателя”[1183], как будто их тогда у Пильняка кто-то отнимал.

Ильф и Петров ни о чем не просят и ни на кого не жалуются. Зато они подробно рассказывают о преимуществах американского сервиса так, как Петляков и Туполев могли бы рассказывать о достоинствах самолета “Дуглас”, а Халепский – о танке Уолтера Кристи:

“Нас поразил высокий уровень американской жизни. Однажды мы ехали по пустыне, в штате Аризона <…>. Мы проехали две сотни миль, не встретив ни одной живой души, если не считать нескольких шоссейных рабочих, исправлявших дорогу. Потом мы проехали превосходный мост через речку Литтль Колорадо и увидели бензиновую станцию и небольшой дом. <…> И вот в этом домике, где проезжим сдавались комнаты, мы нашли: электричество, горячую и холодную воду, превосходные постели, идеальной белизны простыни и полотенца, ванну, радио, водяное отопление и нормальный американский обед (не слишком вкусный, но разнообразный и питательный). Здесь, в пустыне, было решительно всё, что можно найти в Нью-Йорке, Вашингтоне или Сан-Франциско”.[1184]

Они преодолели 16 000 километров пути, пишут Ильф и Петров Сталину, и убедились:

“В любом пункте Соединенных Штатов человек может найти абсолютно все удобства. В некоторых местах эти удобства будут более современны (электрическая плита, комнатный рефрижератор), в некоторых – менее совершенно (газ, нефтяная печка), но они будут всюду. <…>

Мы сознательно подчеркиваем всю грандиозность американского standart of life (уровня жизни), чтобы не отвлекаться от главной темы доклада – какие еще способы <…> были бы хороши для скорейшей организации такого (а впоследствии и более высокого) уровня у нас”.[1185]

И Ильф и Петров предлагают организовать командировки в США для секретарей райкомов (этих “рядовых инженеров партии”): пусть смотрят и учатся, как надо работать, как организовать быт трудящихся и наладить нормальный сервис в провинциальных советских городах и поселках. А рассказ о домике в пустыне Аризоны вошел в “Одноэтажную Америку”. И это было сделано, вне всякого сомнения, с разрешения и одобрения Сталина.

В годы первой пятилетки “ситцевую индустриализацию” принесли в жертву строительству грандиозных металлургических комбинатов, электростанций и оборонных заводов. Но очередь дошла и до предприятий, которые должны снабжать трудящихся продуктами и товарами народного потребления: “…всё, что умножает продукцию предметов ширпотреба, необходимо усиливать из года в год. Без этого нет возможности двигаться теперь вперед”[1186], – писал Сталин председателю Совнаркома Молотову в июле 1935 года. И поездка Ильфа и Петрова хотя бы немного помогла этому делу. Не напрасно на них казенную валюту тратили: “Раньше мы Вас знали как крупных писателей, но потом узнали Вас как славных советских людей. Сожалеем, что мы этим летом не будем в Москве”[1187], – писал Ильфу и Петрову Соломон Трон 9 июня 1936 года.

Через год после Ильфа и Петрова в США поехал нарком пищевой промышленности Анастас Микоян. Это был тот самый легендарный визит Анастаса Ивановича, после которого в СССР развернули массовое производство мороженого, соков, консервов, майонеза, готовых котлет и еще множества продуктов.

В Советской России соков почти не производили и не пили. Сок подавали только в санаториях. Американскую традицию пить сок за завтраком и обедом принесли в Советский Союз Ильф и Петров. Они пробовали разные соки, даже совершенно экзотические для советских людей банановый и грейпфрутовый (грейпфрута в Советском Союзе вовсе не знали). Ильфу понравился апельсиновый сок, Петрову – томатный. Впрочем, самого словосочетания “томатный сок” в русском языке еще не было, Ильф и Петров называют его помидорным: “…с опаской, не сразу, начали пить обыкновенный помидорный сок, предварительно поперчив его. Он оказался самым вкусным и освежающим и больше всего подошел к нашим южнорусским желудкам”, – писали авторы “Одноэтажной Америки”.

Производство овощных и фруктовых соков начнется в СССР после визита Микояна, но Ильф и Петров были первыми, кто начал соки пропагандировать. Со второй половины тридцатых последние полосы почти всех советских газет займет реклама соков, прежде всего томатного. Апельсины и грейпфруты пришлось бы закупать за валюту, а валюту берегли для покупки промышленного оборудования и технологий.

С детства я помню сеть кафетериев, что были обычными в городах позднего Советского Союза. О кафетериях впервые рассказали тоже Ильф и Петров. В первой половине тридцатых именно кафетерии и аптеки составляли основу американского общественного питания. Идея набирать и ставить на поднос тарелки с закусками, первым и вторым тоже пришла из Америки. И рассказали о ней всё те же Ильф и Петров. Прежде отечественные столовые такого не знали.

Перенести американский сервис в СССР не удалось. Этому помешала не только война, но и советская плановая экономика. Она не учитывала нужды потребителей. И всё же много полезного, приятного и вкусного пришло в советский, а теперь и в российский быт благодаря Илье Ильфу, Евгению Петрову и ехавшему по их следам в Америку Анастасу Микояну.

Собираясь в Америку, Ильф и Петров запаслись рекомендательными письмами Сергея Эйзенштейна – в мире кино и театра они давно были своими.

“Двенадцать стульев” уже инсценировали в Польше, с успехом шла чешско-польская экранизация романа. В Советском Союзе тоже пытались перенести роман на кинопленку и на сцену. Еще в 1929 году Ильф и Петров подписали договор с акционерным обществом “Совкино”, предоставив этой, говоря современным языком, кинокомпании права на экранизацию “Двенадцати стульев”.[1188] Но в 1930-м “Совкино” ликвидировали, передав имущество Первой государственной кинофабрике (будущему “Мосфильму”) и кинофабрике “Союзкино” (будущему “Ленфильму”).

Несколько позднее режиссер Ленинградского театра комедии и сатиры[1189] Владимир Владимиров решил сделать инсценировку по “Двенадцати стульям”. Ильф и Петров постановку одобрили. Спектакль уже стоял в репертуаре, но зрители его так и не увидели – по версии Владимирова, из-за “реорганизации театра”.[1190] В 1935 году главным режиссером стал Николай Акимов, который сменил репертуар и совершенно преобразил театр. Видимо, инсценировка Владимирова Акимову не понравилась. В 1939-м тот же Владимиров предложил поставить “Двенадцать стульев” в Ленинградском театре музыкальной комедии. Музыку к спектаклю собирался написать Дмитрий Шостакович. Но и этот проект остался на бумаге.[1191] В конце 1940-го – начале 1941-го Владимиров и Петров напишут новую пьесу по роману “Двенадцать стульев”, но и она не увидит света рампы.

Попыток поставить романы Ильфа и Петрова на сцене в сталинскую эпоху было немного. Должно быть, советских режиссеров отпугивали и тема, и герои: самую безобидную пьесу могли обвинить в “безыдейности”, автора – назвать врагом советской власти. Приветствовались пьесы историко-революционные, но Ильф и Петров в этом жанре не работали. Катаев писал о революции много, но в прозе.

Впрочем, театр Вахтангова сделал инсценировку по его повести “Я, сын трудового народа…”. Ученик Сергея Эйзенштейна Владимир Легошин снял по мотивам этой повести фильм “Шел солдат с фронта”, великий Сергей Прокофьев написал оперу “Семён Котко”. Первым постановщиком в Оперном театре имени Станиславского должен был стать Всеволод Мейерхольд, но арест Мейерхольда отдалил премьеру. Состоялась она только 23 июня 1940 года, не была удачной, рекомендацию Союза композиторов на соискание Сталинской премии комитет по премиям отклонил.

Вернее и надежнее было славить социалистическое строительство, коллективизацию, индустриализацию, новую советскую жизнь и новый советский быт. И одна за другой пошли пьесы “Хлеб” и “Чудесный сплав” Киршона, “Страх” Афиногенова, “Темп” Погодина… Даже Ильф и Петров написали в 1931-м сценарий для немого кинофильма “Барак” и собирались писать для МХАТа пьесу “Черная бригада”, тоже о производстве[1192].

Валентин Катаев, как мы помним, такую пьесу написал – “Авангард”. Но славу и деньги ему принесли комедии и водевили, пусть и с некоторым “социальным” содержанием: “Квадратура круга”, “Миллион терзаний”, “Дорога цветов”. “Дорогу цветов” поставили в 47 театрах Советского Союза, и даже в Варшаве, Праге, Нью-Йорке. В тридцатые-пятидесятые годы пьесы Катаева довольно часто ставили в советских театрах – и почти всегда ругали, причем не только критики, но и доброжелатели автора. Михаил Булгаков называл его бездарным драматургом, да Катаев и сам понимал, что в драматургии у него больше неудач, чем успехов. Свою пьесу “Домик” называл “паршивой”[1193] – правда, лишь после того, как пьесу осудили в ЦК.

И всё же он еще долго писал для сцены. Думаю, не только из меркантильных соображений, но и из любви к театру. С каким чувством рассказывал он в “Разбитой жизни…” о своих детских театральных впечатлениях, не забывшихся с годами! “Я очень люблю театр, и особенно комедию, – говорил Валентин Катаев. – Мне доставляет громадное удовольствие, когда я сижу на своей вещи и публика смеется. Что может быть приятнее автору? Автор чувствует, что его слово доходит до зрителя”.[1194]

Одной из самых успешных пьес Катаева оказался совсем безыдейный водевиль “День отдыха”. Его первая редакция появилась в 1940-м. Но вот передо мной фотография: Париж, 1966 год, Катаев на премьере “Дня отдыха” в театре “Нувоте”. Этот водевиль шел во Франции много лет, в Париже его сыграли более 500 раз!

Снабженец Зайцев пытается получить подпись бюрократа Миусова на важный документ. В дом отдыха, где остановился Миусов, пускают только жен и мужей отдыхающих. И, чтобы пробиться к неуловимому Миусову, 60-летний Зайцев называется мужем 24-летней красавицы Клавы Игнатюк. Начинается классическая комедия положений, очень забавная. Ее можно бы и сейчас поставить, кое-что заменив. Полагаю, Катаев охотно пошел бы на это. В пятидесятые годы он сам начал такую “модернизацию”. В 1956-м “День отдыха” экранизировал Андрей Тутышкин. Фильм по сценарию Валентина Петровича назывался “Безумный день”. В 1940-м у девушки Клавы модная профессия – она трактористка. В 1956-м в моде другие профессии – и Клава стала спортсменкой. Пожалуй, она могла бы остаться спортсменкой и в наши дни, только вместо Клавы стала бы Александрой или Анастасией.

Водевили для театра и сценарии для кино Ильф и Петров тоже писали, но в двадцатые годы больше интересовались кинематографом. Кино из аттракциона для невзыскательной публики превращалось в новое, небывалое искусство. В набросках Евгения Петрова к биографии Ильфа есть несколько фраз, конспект так и не написанной главы: “Эренбург привез из Парижа отрывки фильма «Авангард» – замедленная съемка. «Париж уснул». Увлечение кинематографом. «Кабинет доктора Калигари», «Две сиротки», Мэри Пикфорд. Фильмы с погонями. Немецкие фильмы”[1195]. Олеша вспоминал, как они с Ильфом ходили в кинотеатр “Уран” на Сретенке “смотреть немецкие экспрессионистские фильмы Вернера Крауса и Конрада Вейдта и американские с Мэри Пикфорд или с сестрами Толмэдж”.[1196]

Мэри Пикфорд – суперзвезда немого кино, его легенда. Она прославилась еще до Первой мировой войны и лет до тридцати пяти играла в американских мелодрамах очаровательных и беспомощных девушек, даже девушек-подростков. Но для Ильфа и Петрова интереснее немецкий экспрессионизм, недаром же в набросках Петрова упоминаются триллер Роберта Вине “Кабинет доктора Калигари” и звёзды этого фильма: Вернер Краус, сыгравший энигматического Калигари, и Конрад Фейдт (Вейдт), человек с необыкновенно выразительным лицом, – сомнамбула. Впрочем, в двадцатые годы экспрессионизм вообще был в моде. Но Ильф и Петров работали все-таки совсем в другом кино.

Первым опытом в кино стали, как мы помним, титры к фильму Якова Протазанова “Праздник святого Йоргена”. Роль вора Франца, который “исцелился” от вымышленной болезни и стал “святым”, сыграл Игорь Ильинский, один из самых знаменитых комиков советского кино. Ильинский хотел попробовать себя в режиссуре. Он и стал режиссером фильма, снятого по сценарию Ильфа и Петрова, – “Однажды летом”.

По словам Ильинского, Ильф и Петров написали сценарий еще в конце двадцатых, что сомнительно: в сценарии много фрагментов, прямо взятых из текста “Золотого теленка”. Хотя, возможно, в ход пошли как раз заготовки, черновики романа – тогда работа над сценарием началась не раньше 1930-го. Ильф и Петров напечатали свой сценарий в восьмом номере журнала “Красная новь” за 1932 год, однако и на этом работа над сценарием не была закончена. По сюжету один из персонажей, маленький мальчик, сбегает из дома, чтобы попасть в Арктику и стать героем, как челюскинцы. Героев-полярников с раздавленного льдами парохода “Челюскин” спасли весной 1934-го – к этому времени Ильф и Петров уже подписали договор с московской кинофабрикой и получили гонорар 7000 рублей, включая премию в 3000 рублей за публикацию в литературном журнале.[1197] Значит, в сценарий вносили важные поправки и после мая 1934-го; фильм же вышел только в 1936-м.

Два молодых автолюбителя собирают машину и отправляются на ней в Москву. По пути спасают тонувшую в реке девушку и ее дядю – странствующего шарлатана, который называет себя профессором Сен-Вербудом. В багажнике автомобиля едет тот самый мальчик, который так хочет стать полярником. Вместе добираются до Москвы. По дороге Сен-Вербуда разоблачает милиция. Шарлатана сажают в тюрьму, а молодых людей и девушку ждет счастливое будущее – они становятся рабочими автозавода. Вот, собственно, и всё.

А что в фильме от “Золотого теленка”? Автомобиль своим “техническим совершенством” напоминает знаменитую “Антилопу-Гну”, это какой-то “примус на колесах”. Машина неожиданно оказывается во главе автопробега Киев – Москва, и ее экипаж чествуют, как в “Золотом теленке”. Бородатый Сен-Вербуд внешне похож на изобретателя Бабского из повести “Светлая личность”, но авторы подарили ему несколько реплик Остапа Бендера, лишь слегка измененных: “Иди к чертовой матери со своим «студебеккером»! Дядя твой «студебеккер»! Тетя твоя «студебеккер!»”.[1198] Наконец, зритель узнаёт, что Сен-Вербуд – “третий сын лейтенанта Шмидта” и “племянник Карла Маркса”. Но даже тенью “Золотого теленка” этот фильм не назвать. Как будто кирпичи принесли со строительства готического собора и сложили из них сарай: кирпичи по отдельности узнаются, а здание – нет. Ильинский был отличным актером. В фильме он сыграл даже две роли – автолюбителя Телескопа и самого Сен-Вербуда. Но образ Сен-Вербуда явно не удался: грузный лысый толстяк с длинной густой бородой и лицом столь отвратным, что пробы ставить негде. Он лишен даже отрицательного обаяния, которое делает привлекательным кинозлодеев. Ильинский переиграл. А режиссером вообще оказался слабым. Фильм кажется архаичным даже для 1936 года. Он заслуженно провалился в прокате и был забыт на долгие годы. Сейчас его можно увидеть на ютуб-канале “Советская классика”. Просмотров немного – 39 000 за десять лет, но комментарии в основном добрые.

Настоящий успех Ильфа и Петрова был связан не с кинематографом, а с Московским мюзик-холлом. Удивительное для сталинской Москвы заведение! Мюзик-холл открылся в разгар нэпа – в 1926-м – и успешно пережил первую пятилетку с ее карточками и нищетой. Настоящее варьете в центре Москвы, даже больше, чем варьете. В программах мюзик-холла соединялись цирковые номера, очень модная тогда оперетта и даже джаз. Музыкальной частью заведовал Дмитрий Покрасс. Это он вместе с младшим братом Даниилом сочинял знаменитые красноармейские марши и боевые песни: “Марш Буденного” (“Мы красные кавалеристы, и про нас…”), “Конармейская” (“По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год…”), “Если завтра война…”, “Марш танкистов” (“Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…”), “Три танкиста”. После 1937-го ни один Первомай не представить без “Москвы майской” всё тех же братьев Покрасс.[1199] А в мюзик-холле Покрасс занимался иной музыкой.

Сотрудничал с этим советским варьете Исаак Дунаевский, восходящая звезда советской легкой музыки. В мюзик-холле выступал джаз Леонида Утёсова, из театра оперетты приглашали прославленного комика Григория Ярона. Если вы видели старый советский фильм-оперетту “Мистер Икс”, то Ярона знаете: он сыграл маленького и смешного Пеликана.[1200] Ярон вошел даже в худсовет мюзик-холла. Выступали здесь популярнейшие тогда артисты – Владимир Хенкин и Николай Смирнов-Сокольский. Приходил со своими куклами Сергей Образцов, тогда еще молодой, но уже известный. В начале тридцатых звездами мюзик-холла стали актеры театра Мейерхольда Борис Тенин и Сергей Мартинсон.

Девушек для кордебалета набирали из молоденьких выпускниц театрального техникума имени Луначарского[1201]. Балетмейстер Касьян Голейзовский[1202] добивался от них “абсолютной синхронности движений” с “элементами художественной гимнастики и физкультуры”.[1203] Результат был потрясающим.

Голейзовский не боялся эротики. В молодости он увлекался творчеством Скрябина и ставил на его музыку танцевальные композиции, казавшиеся многим современникам слишком чувственными. Он оставлял на исполнителях “минимум одежды, показывая, как прекрасно и выразительно обнаженное тело”.[1204] “…Не могут красивые линии возбуждать отвращения”, – утверждал Голейзовский. Если зрители увидят такие танцы, это только поднимет “нравственный уровень теперешних широких масс”.[1205] В его постановке “Саломея” на музыку Рихарда Штрауса красавица Зинаида Тарховская танцевала топлес.[1206] Мейерхольд пригласил Голейзовского для работы над спектаклем “Д. Е.”[1207] – поставить танцы “разлагающегося капиталистического мира”. Голейзовский поставил – и снова с большим успехом.

Неудивительно, что на джаз Утесова, на Хенкина, Смирнова-Сокольского, Образцова, Ярона и на “гёрлс” Голейзовского народ валом валил. Очереди за билетами. Переполненный зал. Коммерческий успех до поры до времени хранил мюзик-холл от неизбежной ликвидации. Должно быть, защищали его и влиятельные зрители – в мюзик-холл ходил сам Максим Горький.

5 октября 1928 года на премьере спектакля “Чудеса XXX века” появился номер “Тридцать английских гёрлс”. Этот номер описанию не поддается. Выступление “гёрлс” надо увидеть своими глазами. Такая возможность есть, хотя ни одно представление Московского мюзик-холла не записано на пленку. Но в 1934 году на экраны вышел фильм Якова Протазанова “Марионетки”. Роль певички Ми сыграла новая звезда мюзик-холла Валентина Токарская, хореографом Протазанов пригласил Касьяна Голейзовского, который привел с собой если не все тридцать, то по крайней мере двадцать девушек. В кино это эпизод на 2 минуты 35 секунд: Токарская поет песенку про Парагвай, “страну влюбленных и монахов”, рядом с ней танцуют полуголые томные “гёрлс”.[1208]

В апреле 1930-го Ильф и Петров вместе со сценаристом Михаилом Вольпиным предложили мюзик-холлу сценарий спектакля “Путешествие в неведомую страну” – историю профессора Сидидомского, которого убедили, будто он проспал сто лет и попал в 2030 год. Но восприняли сценарий кисло: “Идеологический недостаток плана в том, что положительные моменты недостаточно сильны против хорошо показанных отрицательных моментов”, – сетовал Ярон. Нашлись у Петрова и сторонники, но в дискуссии победили все-таки скептики. Худсовет постановил: “1. Изменить главного персонажа – профессора, придав ему большей правдоподобности. 2. Более ярко выявить положительные моменты – «пионера», «соцсоревнование» и др. 3. Изменить или заменить отрицательные моменты…”[1209]

Соавторы не стали переделывать текст, а написали новую комедию “Подхалимка” и сдали ее к 1 сентября 1930-го. А 10 сентября Главрепертком издал постановление о запрещении пьесы Ильфа и Петрова. Как предполагает Александра Ильф, придрались к фамилии одного из героев – Слушатели-Постаношвили[1210]. Ильф и Петров нарушили нормы советской политкорректности. Но кто-то из влиятельных людей (Кольцов? Луначарский?) заступился за Ильфа и Петрова, пьесу разрешили. Спектакль поставили удивительно быстро. Роли в нем сыграли Ярон и молодой Николай Черкасов. Это позже он прославится ролями царевича Алексея, Александра Невского, Ивана Грозного, Дон Кихота, а в начале тридцатых Черкасов – комедийный, острохарактерный актер, даже клоун. Спектакль, однако, продержался в репертуаре недолго: с 6 октября по 21 декабря 1930 года.

В отличие от Катаева, Петров с Ильфом чувствовали себя в театре неуверенно: “Мы приобщались к театру. Это было мучительно”[1211], – писал Евгений Петров в черновиках воспоминаний об Ильфе.

В апреле 1933-го Московский театр сатиры поставил их водевиль “Сильное чувство” о советских мещанах, обывателях. Однако свою новую вещь – “Под куполом цирка” – они снова написали для мюзик-холла. Премьера состоится 23 декабря 1933-го. Это будет самая успешная прижизненная постановка пьесы Ильфа и Петрова.

Их новым соавтором стал Валентин Катаев. “Под куполом цирка” – одна из немногих совместных работ братьев Катаевых. Другая – пьеса “Богатая невеста”, тоже написанная для мюзик-холла, – сцены так и не увидит. Зато “Под куполом цирка” станет театральной сенсацией, а со временем и театральной легендой.

Сюжет знаком всем, кто смотрел фильм Григория Александрова “Цирк”, снятый по мотивам этой пьесы.

Из Америки на гастроли в Москву приезжает мировая знаменитость. В пьесе ее зовут Алина, в фильме – Мэрион Диксон. Вместе со своим импресарио и партнером Францем Кнейшицем они выступают в уникальном цирковом номере “Полет на Луну”. Кнейшиц обкрадывает Алину, домогается и шантажирует.

В советском цирке хотят сами поставить номер с полетом. В нем должны участвовать красавец Мартынов, ходячий образец настоящего советского человека, и Раечка, дочка директора цирка. Но Раечка слишком полненькая для этого номера, а худеть категорически не хочет. В пьесе она пользуется всякой возможностью, чтобы съесть пирожное или еще что-нибудь вкусное. Не дает ей худеть и жених – молодой человек по фамилии Скамейкин. В фильме его роль проходная, в пьесе с его появления начинается действие, он один из главных героев. Пополневшая Раечка срывает Мартынову номер, и ее заменяет худощавая Алина. Она влюбляется в Мартынова и остается в Советском Союзе.

Расстановка героев в точности соответствует классической оперетте. Алина – прекрасная героиня, Мартынов – идеальный герой-любовник, Раечка – субретка, Скамейкин – простак, Кнейшиц – опереточный злодей. Директор цирка и постоянно преследующий его капитан Язычников, хозяин говорящей собаки Брунгильды – комики. Да-да, Ильф и Петров вспомнили героиню своего рассказа “Их бин с головы до ног” и ввели ее в новую пьесу. Только теперь собака говорит всего три слова: “люблю”, “елки-палки” и “фининспектор”.[1212] Директору репертуар собаки не нравится, и он требует дать собаке “по рукам”.

Мартынова играл Борис Тенин, Раечку – Мария Миронова. Та самая Мария Миронова, что прославится в эстрадном дуэте со своим будущим мужем Александром Менакером. А тогда ей было только двадцать четыре года, и играла она смешливую и легкомысленную девушку, для которой радости жизни важнее карьеры и славы.

Скамейкина играл Сергей Мартинсон, гениальный комедийный артист, Алину – Валентина Токарская, одна из самых известных актрис и самых шикарных женщин сталинской Москвы, необыкновенно сексуальная и сексапильная. В пьесе Ильфа, Петрова и Катаева она, по признанию историков театра, сыграла одну из лучших своих ролей. Зрители объяснялись ей в любви: “…я был буквально захвачен всем тем, из чего сложен Ваш чарующий облик артистки, – писал Валентине ее поклонник, профессор Веддинг из Ленинграда. – …У Вас совершенно изумительные глаза, обольстительнейшее тело греческой богини <…>. У Вас же прекрасно всё, начиная от грации походки, способной свести с ума даже наиболее самоуверенного мужчину, и кончая Вашей чарующей манерой пения”.[1213]

Спектакль был веселее и забавнее фильма “Цирк”, и Токарская этим гордилась: в сцене, где Скамейкин оказывался на арене цирка вместе со львами, “…у нас были не настоящие львы, а собаки, одетые в шкуры львов. Эти замшевые шкуры застегивались на молнии, в последний момент одевались на головы, и собаки были безумно возбуждены. Они выбегали, лаяли, кидались на Скамейкина, и это было так смешно, что зрители падали со стульев”[1214], – вспоминала Валентина Токарская.

“Под куполом цирка” играли каждый день несколько месяцев подряд. И каждый день все билеты были проданы. На эти спектакли ходила и новая звезда советского кино Любовь Орлова вместе с мужем Григорием Александровым.

Александров, ученик и помощник Сергея Эйзенштейна, проведя вместе с ним почти три года в Европе, Америке, Мексике, овладел в Голливуде приемами, что будут фирменной чертой фильмов Александрова от “Веселых ребят” до “Весны” и даже до “Русского сувенира”.

“Веселые ребята” вышли на экран в 1934-м и стали сенсацией. Сталин, посмотрев кино, остался очень доволен: “Будто месяц в отпуске побывал”. Это легенда, но она не противоречит фактам. До самой смерти Сталина Александров получал деньги на всё новые фильмы.

Александров решил снять фильм по пьесе “Под куполом цирка” и пригласил сценаристами Ильфа, Петрова и Катаева. Они согласились. Шел 1935 год, когда Токарская и Миронова блистали в мюзик-холле. Но места для Токарской в фильме Александрова быть, конечно, не могло.

Писатели работали вместе с Александровым до своего отъезда за границу, то есть до сентября 1935-го. Есть фотография, где Ильф сидит рядом с Орловой. Ничего дурного об Орловой ни он, ни Петров не писали, а вот ее мужа называли не иначе как Гришкой и отзывались о нем с очевидным презрением: “Варшавский блеск. Огни ночного Ковно. Гришкино счастье”[1215], – ворчит Ильф и выплескивает раздражение, сочиняя фантастическую историю: на неких киносъемках не хватало воды. Ее привозили на самолетах, выдавали режиссерам по чашке в день. Зато “у Гришки в палатке стояла целая бочка пресной воды”. Режиссеры умирали “от жажды и солнечных ударов”. Из этого гиблого места сбежал “Гришка на верном верблюде в «Асканью Нова», где его по ошибке скрестили с антилопой на предмет получения мясистых гибридов”.[1216]

За работой стало ясно, что вкусы авторов сценария и режиссера совершенно расходятся. Ильф и Петров вместе с Катаевым-старшим написали комедию – Александров снял мелодраму. Ильф и Петров не любили пафос – фильм Александрова пафосом наполнен, как парус ветром.

Ильф, Петров, Катаев прославляют советскую власть и показывают преимущество советского интернационализма над американским белым расизмом, но делают это в другой стилистике.

В финале пьесы “Под куполом цирка” капитан вместе с говорящей собакой наконец прорываются к публике и выступают с огромным успехом, собака громко кричит: “Люблю! Елки-палки! Фининспектор!”. Алина с Мартыновым исполняют свой рекордный номер, Скамейкин и Раечка обнимаются.

В фильме “Цирк” собака есть, но эпизод с ней теряется на фоне масштабной и очень яркой сцены: советские люди поочередно на русском, украинском, английском, татарском, грузинском, идише и снова на русском поют колыбельную мальчику-негритенку. Мэрион рыдает, но ее берет на руки плакатный красавец Мартынов (Сергей Столяров). И вот последние кадры: героиня Орловой в рядах демонстрантов идет по Красной площади и поет “Широка страна моя родная”. Над многотысячной толпой проносят портреты Сталина и Ворошилова…

В мае 1936-го “Цирк” выпустили на экраны. Фильм имел большой успех благодаря прекрасным актерам, но еще больше благодаря музыке – Исаак Дунаевский превзошел самого себя. Его “Выходной марш” с тех пор звучит на всех цирковых представлениях, никто в мире не написал для цирка ничего лучше этого марша. А “Лунный вальс”, а колыбельная “Спи, мой мальчик”, а “Широка страна моя родная”! В девяностые годы будут всерьез обсуждать, не сделать ли ее гимном России. Но и режиссура Александрова была совсем не плоха. На фоне очень бледного “Однажды летом” “Цирк” кажется прорывом. Ильф записал: “Счастье Гришки”.[1217]

Свои имена из титров они с Петровым и Катаевым сняли, но сохранили все права на гонорар и авторские отчисления. Оформили это вполне официально: Ильф, Петров и Александров подготовили письмо в Управление по охране авторских прав (копия письма отправлена и на “Мосфильм”), где говорилось: “По соображениям творческих разногласий с режиссером авторы и режиссер пришли к соглашению не опубликовывать фамилий Ильфа и Петрова как авторов сценария. В отношении юридических оснований на получение авторских отчислений т.т. Ильф и Петров полностью сохраняют свои права”.[1218]

Премьера “Цирка” состоялась 23 мая 1936 года в Зеленом театре парка им. Горького, где был громадный экран. Фильм смотрели более 20 000 зрителей, за порядком следила конная милиция.[1219] И это только первый показ. А фильм будут крутить во всех кинотеатрах Советского Союза. Любимые зрителем фильмы часто возвращали в прокат после нескольких месяцев “отдыха” и показывали снова и снова, из года в год. Режиссерам и сценаристам полагались отчисления с каждого сеанса.

Много лет спустя Валентин Катаев рассказывал сыну Павлу Катаеву такую историю.

Александров время от времени приезжал в гости к знакомому, жильцу писательского дома в Лаврушинском переулке. Заглядывал он и к Валентину Катаеву, звонил в дверь. Когда хозяин открывал, Александров “с язвительной улыбкой спрашивал: «Получаете авторские?»”.[1220] Катаев отвечал: “Получаем”.[1221]

Осенью 1936-го в мюзик-холле начали репетировать новую пьесу Ильфа, Петрова и Катаева “Богатая невеста”.[1222] Но спектакль поставить не удалось – мюзик-холл неожиданно закрыли. Зарезали курицу, которая несла золотые яйца. “Кричали, что мы иностранцы, что это не советский театр”, – вспоминала Токарская.[1223]

На последнем спектакле “Артисты варьете” публика не хотела уходить из зала. “Занавес давали несчетное число раз. Сквозь аплодисменты прорывалось: «Вы еще будете жить!», «Не прощайте, а до свидания!»”[1224] – вспоминал Борис Тенин.

В Советском Союзе вопросы выгоды и прибыли считались второстепенными, а терпеть “рассадник буржуазных вкусов” больше не желали. И маленький советский Бродвей исчез.

Сравнить оригинал (американское кино) со списком (кино Александрова) Ильф и Петров смогут в Голливуде. И оригинал им тоже не понравится, по крайней мере Ильфу.

29 октября 1935 года он пишет жене из Нью-Йорка:

“Посреди зала на низенькой эстраде танцевали девушки и девки, полуголые, голые на три четверти и голые на девять десятых. В общем, на уровне художественных воззрений Гришки Александрова”.[1225] К этому времени “Цирк” еще даже не смонтирован, но мнение о режиссере у Ильфа, да, вероятно, и у Петрова сложилось уже вполне определенное.

Голливудские фильмы просто “ниже человеческого достоинства. Такие фильмы можно показывать котам, курам, галкам, но человек не должен всё это смотреть”[1226], – считает Ильф. А ведь именно на популярное американское кино, кино массовое и ориентировался Александров. Когда читаешь в “Одноэтажной Америке” о Голливуде, невольно возникает подозрение: не связано ли это явное раздражение еще и с Александровым?

“Они презирают свою работу, великолепно понимая, что играют всякую чушь и дрянь. <…> Умные люди в Голливуде, а их там совсем не мало, просто воют от того пожирания искусства, которое происходит здесь ежедневно и ежечасно. Но им некуда деваться, некуда уйти. Проклинают свою работу сценаристы, режиссеры, актеры, даже техники. Лишь хозяева Голливуда остаются в хорошем расположении духа”.[1227] Глава об американском кино так и называется – “Бог халтуры”.

Зато техническое оснащение Голливуда Ильф и Петров оценивали высоко: “Американцы действительно выпускают отвратительные картины. На 10 хороших картин в год в Холливуде приходится 700 совершенно убогих картин. Но надо совершенно откровенно сказать, что эти убогие картины в техническом отношении сняты вполне удовлетворительно, чего нельзя сказать о наших даже самых лучших, действительно художественных картинах”[1228], – писали они Сталину.

Осенью 1935 года из голливудской командировки вернулся начальник Главного управления кинопромышленности Борис Шумяцкий. Привез из Америки идею создать в СССР свой Голливуд, построить киногород в Крыму или в Абхазии. Ильф и Петров, посмотрев на настоящий Голливуд, раскритиковали эту идею. Киногород казался им бессмысленной и дорогостоящей игрушкой.

“В довольно большом городе <…>, – читаем в записной книжке Ильфа, – построили набережную эпохи божественного Клавдия, но с пальмами, голубыми елями и туями. Когда всё было готово, набережная сползла в реку, поскольку, увлекшись архаикой и клавдивианским стилем, забыли об оползнях. И долго еще голубые ели плыли вниз по течению, а римский парапет виднелся на дне реки. Но граждане не обратили на это никакого внимания. Их увлекла новая идея – рядом со своим городом создать еще один – киногород. Зачем это им нужно было, они и сами не знали, но очень хотелось”.[1229]

Ильф и Петров считали, что хватит и советских кинофабрик, которые до сих пор не достроены. Тратить деньги на строительство киногорода нерационально. Об этом они и писали Сталину: “Эйзенштейн всё равно поедет снимать одесскую лестницу для «Потемкина» в Одессу, а Довженко поедет снимать тайгу для «Аэрограда» в Сибирь, а никак не в Сухум или Крым”.[1230]

Сталин показал письмо Шумяцкому. Тот горячо возражал, доказывал некомпетентность Ильфа и Петрова, убеждал Сталина, что писатели приняли всего лишь “конъюнктурные настроения, вызванные депрессией”[1231], за “действительное положение дел”[1232].

9 марта 1936-го Сталин лично обсуждал с Шумяцким письмо Ильфа и Петрова. Шумяцкий снова доказывал, что писатели “никого в Голливуде не видели”, что английского они не знают, так что к их словам прислушиваться не стоит. “Значит, просто болтали. Да это и ясно из их письма”, – бросил Сталин в ответ и стал расспрашивать, где строить киногород. Затем вместе с Шумяцким и Серго Орджоникидзе он посмотрел фильм “Чапаев” – в тридцать восьмой раз! “Замечательный фильм”, – сказал Сталин.[1233] “Чапаева” братья Васильевы сняли во времена руководства Шумяцкого, так что отблеск славы падал и на голову старого большевика, ставшего по велению Сталина начальником советского кинематографа.

Шумяцкому казалось, что он одержал победу. Напрасно радовался. На следующий год проект киногорода был буквально разгромлен на заседании Совнаркома. Разумеется, Совнарком мог действовать только с согласия и по воле Сталина. Получается, Сталин принял точку зрения не Шумяцкого[1234], а Ильфа и Петрова. Киногород строить не стали, фильмы продолжали снимать на советских кинофабриках, которые на американский манер переименовали в киностудии. Думаю, Ильф и Петров изрядно помогли советскому бюджету, ведь в 1941–1944-м от советского Голливуда всё равно остались бы одни руины.

В январе 1936-го, на обратном пути к Атлантике, Ильф и Петров остановились в Новом Орлеане. Решили посетить кладбище – местную достопримечательность. В Новом Орлеане хоронят не в земле (могилы тут же заливает водой), а над землей, в гробницах, нередко высоких, даже величественных.

В этот день “Ильф был очень бледен и задумчив. Он часто уходил один в переулочки, образованные скучными рядами кирпичных побеленных могил, и через несколько минут возвращался, еще более печальным и встревоженным”.

Вечером в отеле признался другу:

“– Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь. Потом кровь была весь день. Видите?

Он кашлянул и показал мне платок”.[1235]

Это был запущенный туберкулез легких. Он проявился так поздно, что вылечить его в то время было невозможно: антибиотики появятся только через несколько лет. Поездка на Кубу и Ямайку, видимо, не состоялась из-за болезни Ильфа.

Через несколько дней он сидел в номере нью-йоркской гостиницы и писал жене и маленькой Саше (Пиге): “Милые мои дети, я о вас за это время много думал и надумал, что я без вас жить не могу. Обнимите меня крепко и ждите, я скоро приеду. Грустно мне ужасно. Чего я езжу уже так долго, не могу остановиться? Мне хочется с вами обеими посидеть, посмотреть, как наша Пига нежная спит <…>. Приеду, привезу вам игрушки и всё, что вы просили, человеки мои золотые. Что-то сердце у меня болит в Нью-Йорке. Ем очень много, наверное, от этого”.[1236]

Ильф показался врачам. Сначала его осматривала женщина-врач. Она первой предположила у Ильфа туберкулез. Направила на осмотр к специалисту по легочным болезням. Сделали рентгеновский снимок. Но то ли снимок не получился, то ли специалист неправильно его прочитал, но предположение о туберкулезе он отверг, хотя Ильф подозревал у себя именно эту болезнь. Всё же врачи посоветовали прервать путешествие.

“Прощай, Америка, прощай! – печатал Ильф на пишущей машинке, купленной в самом начале путешествия. – Когда «Majestic» проходил мимо Уолл-стрита, уже стемнело и в огромных зданиях зажегся электрический свет. В окнах заблестело золото электричества, а может быть, и настоящее золото, кто его знает! И этот блеск провожал нас до самого выхода в океан”.[1237]

Ненадолго задержались в Англии, но об их английском вояже почти не сохранилось свидетельств. В 1938 году на заседании редакционной коллегии “Литературной газеты” Петров немного рассказал об этой поездке. Оказывается, они с Ильфом посетили редакцию газеты “The Times”, и деятельный Петров успел кое-что почерпнуть для будущей газетной работы.[1238]

В Париже Ильфа встретил брат Александр. Илья показался ему похудевшим и мрачноватым, отказывался от долгих прогулок (быстро уставал), старался не появляться в обществе и постоянно измерял температуру. Фазини заметил у брата частый суховатый кашель, уговаривал остаться в Париже, показаться местным врачам. Но Ильф очень соскучился по жене и дочке и хотел поскорее их увидеть. Петров, поверив американскому специалисту, считал, что туберкулеза у Ильфа нет, и тоже не поддержал идею остаться в Париже.[1239] К тому же для них это было чревато многими неприятностями, которые могли коснуться и оставленных в Советском Союзе жен и детей.

В Москве Ильфа осматривали врачи, в начале марта ему дали путевку в подмосковный дом отдыха “Остафьево”, бывшую усадьбу князей Вяземских. Он провел там почти месяц – с 13 марта по 10 апреля. В записях Ильфа читаем: “…до 10 апреля – Москва НКВД”.[1240] Возможно, дом отдыха принадлежал НКВД.

В двадцатых числах апреля 1936-го Ильф поехал в Крым, где издавна лечили туберкулез. Там ранняя весна, солнечная погода, сухой и жаркий климат. Ильф поселился в Мисхоре. Первые дни (22–26 апреля) жил вместе с поэтом Владимиром Луговским в “прекрасной комнате”, потом переехал в соседний поселок Кореиз и поселился в… доме отдыха НКВД им. Дзержинского[1241] – у этого ведомства была целая сеть санаториев.

Ильф приглашал к себе в Крым и Петрова, но тот был занят квартирными хлопотами: как раз в это время достраивался дом в Лаврушинском. Да и денег лишних не было: “Несмотря на полное отсутствие расточительства, деньги в нашей семье исчезают самым сказочным и в то же время драматическим образом”.[1242] Очевидно, Евгений Петрович не представлял, как тяжело болен его друг. В Москве они с приятелями “истово пили” за здоровье Ильфа: “Если Вы не выздоровеете в течение ближайшего месяца, количество алкоголиков в стране возрастет на несколько человек”.[1243]

Ильф и сам делал всё возможное, чтобы не быть в тягость окружающим, и старался не жаловаться на здоровье. Из Крыма писал бодрые письма, уверял близких, что чувствует себя лучше. Температура почти нормальная – 37,2, хороший аппетит, он пополнел с 73 до 76,3 килограмма. Доктор в Мисхоре нашел его “упитанным очень хорошо”. Воздух в Мисхоре такой, “что я лижу его языком”.[1244]

Но записи Ильфа того времени грустные. Дом отдыха в Остафьево переполнен “брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. <…> Мужчины бледнеют от страха. <…> Брошенные жёны танцуют со страстью, о которой только могут мечтать мексиканки. Но гордые поэты играют в шахматы, и страсть по-прежнему остается неразделенной”.[1245] Давно ли он писал о таких же страстных и неудовлетворенных женщинах в одесском санатории! Был он тогда ироничным, молодым, веселым… Тому всего лишь пятнадцать лет, всего ничего, а жизнь уже прошла. “Ужасно как мне не повезло”, – записал Ильф.

Ильф провел в Крыму больше месяца и вернулся в Москву только к началу июня 1936-го. Нужно было работать над книгой об Америке.

Первую главу они с Петровым написали быстро. Но дальше возникла трудность. Врачи рекомендовали Ильфу снять дачу в сухом сосновом бору, где песчаная почва и целебный воздух. Он снял маленький домик в селе Красково, к востоку от Люберец, Петров остался на клязьминской даче, и они решили попробовать писать раздельно.

“Помню, что я просидел за пустым листом бумаги целый день и целую ночь, и потом опять целый день – и не мог сочинить ни строчки. Всё мешало мне: и собачий лай, и гармоника, и радио на соседней даче, и даже вороны, устроившие базар на высоких елях”, – вспоминал Петров.[1246] И он поехал в Красково к Ильфу – рассказать, что не может написать ни строчки.

Ильф принял его радостно, Петрову показалось, даже как-то слишком радостно, будто неестественно. Они вышли в сад. Ильф сел на скамеечку, Петрова усадил в гамак: “Знаете, Женя, – сказал он, – у меня ничего не получается”.[1247] Снял свое знаменитое пенсне с очень толстыми стеклами, “протер глаза костяшками пальцев” и посмотрел на Петрова “как встрепанный”.[1248] За долгие годы они разучились писать по отдельности.

Тогда они с Ильфом решили написать хотя бы по одной главе и показать друг другу. Встретились через три дня, снова на даче Ильфа.

Петров начал читать рукопись Ильфа. Ильф волновался, заглядывал ему через плечо. “Я читал и не верил своим глазам, – вспоминал Петров. – Глава Ильфа была написана так, будто мы писали ее вместе. <…> Мне очень понравилось то, что он написал. Я не хотел бы ничего убавить или прибавить…” Ильф был рад: “Когда я работал, мне всё время казалось, что пишу какую-то чепуху”.

Петров волновался не меньше, когда Ильф, в литературных делах строгий, жесткий, беспощадный, начал читать его рукопись: “…нигде ни до, ни после я не испытывал такого волнения”, – признавался Петров. Но Ильф, внимательно прочитав, сказал: “Мне нравится. По-моему, хорошо”.[1249]

И они стали писать и порознь, и будто вместе, соединенные какой-то особенной духовной связью, редкой даже у родных братьев.

Двадцать глав написал Ильф, двадцать – Петров, еще семь они написали вместе, “по старому способу”. Работали на удивление быстро, как во времена “Двенадцати стульев”. В конце августа или начале сентября рукопись “Одноэтажной Америки” отправили в журнал “Знамя”. Переписку с редакцией вел Петров, довольно резко отказавшийся от некоторых правок редактора и от послесловия, на котором настаивало “Знамя”: “Мы не боимся критики, так как чувствуем свою правоту. Всё, что написано в книге, – чистейшая правда. Там нет ни слова лжи”.[1250]

Читатели “Знамени” получат октябрьский и ноябрьский номера с журнальным вариантом “Одноэтажной Америки”. Главы из книги печатали “Правда”, “Вечерняя Москва” и “Литературная газета”. Главу “Аппетит уходит во время еды” опубликовала ведомственная газета наркомата пищевой промышленности “За пищевую индустрию”. В начале 1937-го “Одноэтажная Америка” появится в четвертом и пятом номерах “Роман-газеты”. В конце декабря книгу сдали в печать в Гослитиздат. Она выйдет в марте 1937-го, Ильф успеет подержать ее в руках. В том же 1937-м “Одноэтажную Америку” выпустят еще несколько советских издательств: “Советский писатель” в Москве, “Запгиз” в Смоленске, областное книжное издательство в Сталинграде, издательство обкома ВКП(б) в Иваново, Дальневосточное краевое государственное издательство в Хабаровске. Столь широкая издательская кампания говорит не только об интересе к новой книге Ильфа и Петрова, но и о том, что интерес этот власть всячески поощряла: пусть советские люди, в особенности торговые работники, работники сферы обслуживания и пищевики, читают и учатся.

“Одноэтажную Америку” начали переводить сначала на идиш и английский. В США под названием “Little Golden America” ее переиздавали несколько раз. Последнее известное мне издание вышло в 2010 году и до сих пор доступно на amazon.com.

Успех Ильфа и Петрова был несомненен. Последний их совместный успех. “Одноэтажную Америку” читали, обсуждали. Ильф и Петров получили много писем от читателей самых разных профессий. Им писали слесари и водители троллейбусов, студенты и старшеклассники, маляры и машинисты, учителя и агрономы, инженеры и журналисты. “«Одноэтажная Америка» – это книга, над которой отдыхаешь душой. Побольше бы таких книг, а то повеситься можно от таких книг, как «Гидроцентраль», «Соть», «Закономерность» и т. п.”[1251], – писал некто Бергер из Иркутска, выпускник школы-десятилетки, который готовился поступать в вуз. К его письму мы еще вернемся.

В конце сентября Ильф опять уехал в Крым (Форос). Больше месяца дышал свежим воздухом и пил сок (не уточнил какой), писал, будто чувствует себя неплохо, только что-то стало “стучать сердце”.[1252] Зимой 1936–1937-го они с Петровым снова работали вместе, но Ильфу становилось всё хуже, он часто спал днем, однако вставал, как только приходил Петров, быстро надевал пенсне и говорил: “Садитесь, Женюша”.[1253]

Правили рукопись книжного издания “Одноэтажной Америки”, писали новые фельетоны и рассказ “Тоня”. Их последний рассказ. Совершенно новый для них. Неудачный.

В свой последний рабочий день, 3 апреля 1937-го, друзья сели было за фельетон, но Ильф был очень бледен, ночью он почти не спал. “Может быть, отложим?” – предложил Петров Ильфу.

“– Нет, я разойдусь, – ответил он. – Знаете, давайте сначала нарежем бумагу. Я давно собираюсь это сделать, почему-то эта бумага не дает мне покоя”.

“…Кто-то подарил Ильфу добрый пуд бумаги, состоящей из огромных листов”, – вспоминал Петров, и они стали разрезать эти огромные листы на четыре части, даже соревновались, кто быстрее. Ильф “как-то ловко рационализировал свою работу и резал листы с огромной скоростью”. На этой бумаге они должны были еще много всего написать. Наверное, так думал Ильф. Он был и сейчас готов к работе, “Только я минутку отдохну”. Ильф откинулся на “спинку стула и посидел так молча минут пять”. Потом начали писать фельетон: “Докончим завтра”, – сказал Ильф.

День провели “на каком-то заседании”[1254], – вспоминал Петров. Это было то самое собрание московских писателей в Политехническом музее, где Ильф уже не мог выступить и доклад “Писатель должен писать” прочел Петров. После собрания Петров немного задержался, а Ильфа окружили почитатели и друзья, и кто-то предложил пойти в “Националь”. Был еще день или, как вспоминает Георгий Мунблит, “ранний вечер”. В “Национале” оказалось “светло и пусто”. Для компании писателей сдвинули два стола. Они сели около широкого окна, из которого открывался вид на кремлевскую стену. Ильф предложил заказать шампанского. Это удивило: “Шампанское среди бела дня?”. Но Ильф настаивал, с ним согласились. Он поднял свой бокал и, “разглядывая его на свет, негромко, но внятно произнес:

– Шампанское марки «Ich sterbe»”.[1255]

Все, конечно, знали, что это последние слова Чехова. “Шутка Ильфа никому не показалась смешной”, он понял и “невесело улыбнулся”.[1256]

Вечером Ильф и Петров вернулись к себе в Лаврушинский. Прощались на площадке четвертого этажа – Петров жил на пятом.

“– Значит, завтра в одиннадцать, – сказал Ильф.

– Завтра в одиннадцать.

Тяжелая дверь лифта закрылась. Я услышал звонок – последний звонок, вызванный рукой Ильфа. Выходя на своем этаже, я услышал, как захлопнулась дверь. В последний раз захлопнулась дверь за живым Ильфом”.[1257]

Обычно они встречались не в одиннадцать, а в десять.[1258] Ильф хотел лишний час отдохнуть.

Последние 10 дней жизни Ильф не вставал с постели. Петров приносил ему из аптеки “легкие, как бы готовые улететь синие подушки с кислородом”. Он тогда “твердо верил”, что они помогут, спасут Ильфа, хотя еще с детства помнил: “…когда носят подушки с кислородом – это конец”.[1259] Ильфу наняли сиделку, она уговаривала больного: “Вы не бойтесь. Подышите. Это очень приятно. Как в лесу после дождя”. Ильф отвечал: “Ну, дайте…”[1260]

Он “прощался с миром мужественно и просто”[1261]. Прощался с женой, своей любимой Марусей, “милым мальчиком”: “Оставляю тебе мою Сашеньку. В память о себе”.[1262] Прощался с другом: “Бедный Женя! Я помешал Вам слушать симфонию”. Потрясенный Петров напишет: “Умирающий, он всех жалел”.[1263]

13 апреля позвали “знаменитого профессора”. На него надеялись, как на чудотворца. Чуда не случилось. Профессор приехал, когда Ильф уже умирал. Его не стало поздним вечером.

“Ильф лежал на своей тахте, вытянув руки по швам, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом, которое вдруг, в одну минуту, стало белым. <…> Окно было широко раскрыто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы разрезанной Ильфом бумаги. За окном было черно и звездно”.[1264]

Умер известный писатель, далеко не последний человек в сталинской Москве. Союз писателей создал целую комиссию, которая занималась похоронами Ильфа. Хоронили 15 апреля на Новодевичьем кладбище, главном, после Кремлевской стены, некрополе Советского Союза. На гражданской панихиде выступал Александр Фадеев, в почетном карауле у гроба стоял Михаил Булгаков.

Сохранилась видеозапись похорон. На Петрова страшно смотреть. Виктор Ардов услышал слова одного из писателей, обращенные к Петрову: “Впечатление такое, Евгений Петрович, будто и вас хоронят”. Петров тихо ответил: “И хоро́ните. Это – и мои похороны”.[1265] “Я присутствую на собственных похоронах…”[1266] – передает Лев Славин слова Петрова.

Петрову было тогда только тридцать четыре. По современным понятиям, молодой писатель. Его сыну, Пете Катаеву, исполнилось семь лет. Через два года, в марте 1939-го, Валя родит второго мальчика. Его назовут в честь Ильфа – Илья. Илья Катаев осуществит мечту отца: станет известным музыкантом, композитором.

Петрова-Катаева, всегда общительного, приветливого и обаятельного человека, окружали друзья и приятели. Наконец, в соседней квартире жил брат Валентин. Но когда читаешь воспоминания Петрова об Ильфе, кажется, будто мир для него опустел после смерти друга.

Несколько раз Евгений Петрович вспоминал ссору с Ильфом, которая случилась в Америке, в городке Галлапе (штат Нью-Мексико). Пытались написать фельетон, но дело с места не двигалось. И вот слово за слово они начали ссориться: “Кричали часа два. Поносили друг друга самыми страшными словами, какие только существуют на свете”. А потом вдруг рассмеялись. Ссора закончилась задушевным разговором, какого не было у них за все годы дружбы. Они поняли, что не могут рассориться, разойтись, ведь тогда исчезнет писатель Ильф-Петров. Они уже не представляли работу порознь: “Страшно было подумать, что наступит такой момент, когда один из нас останется с глазу на глаз с пишущей машинкой. В комнате будет тихо и пусто, и надо будет писать”.[1267] И вот он сидел перед пишущей машинкой, за которой еще недавно работал его друг, и вместо “привычного слова «мы» писал пустое и холодное слово «я»”.[1268]

Одно время Петров даже не мог работать в одиночестве. Он приглашал приятелей в гости, включал свою американскую радиолу, ставил пластинку, чтобы гости слушали музыку и развлекались. А сам садился за пишущую машинку.

У Ильфа и Петрова была хорошая привычка – долго гулять по московским бульварам. После смерти Ильфа Петров приглашал на прогулки своих знакомых:

“– Нечего, нечего, ленивец! Надо гулять. Гулять надо! Гулять! Пачиму вы не гуляете? Пачиму?!

Это было его любимое слово – «пачиму», и произносил его Евгений Петрович с неожиданным восточным акцентом”[1269], – вспоминал Виктор Ардов.

Петров напишет два мемуарных очерка об Ильфе и начнет книгу “Мой друг Ильф”. Осталось три ее черновых наброска: машинопись со вставками чернилами и карандашом. Его записи чрезвычайно интересны, наверное, получилась бы замечательная книга.

В конце лета 1940-го в Москву вернется Илья Эренбург. Евгений пожаловался Илье Григорьевичу: “Я должен всё начинать сначала”. Слова эти Петров сказал “с необычайной для него тоской”.[1270]

Петров так привык к совместной работе, что пробовал найти себе нового соавтора. В 1939-м он пригласил к сотрудничеству давнего своего приятеля Георгия Мунблита. Вместе они работали над сценарием фильма “Музыкальная история”. Сценарий получился удачным, но Мунблит не мог заменить Ильфа. Однажды за работой Петров скосил глаза на Мунблита и спросил: “Почему вы не спорите? Я ведь вижу, что вам не нравится”. Мунблит сказал, что всё нравится, чем окончательно разозлил Петрова: “Знаете, как мы спорили с Ильфом? – гремел он. – До хрипоты, и не до фигуральной хрипоты, а до настоящей, которая называется в медицине катаральным воспалением голосовых связок! Мирно беседовать мы с вами будем после работы. А сейчас давайте спорить! Что, трудно? Работать должно быть трудно!”[1271]

Сценарий “Музыкальной истории” сделан будто по лекалам американского кино, которое Петров с Ильфом так ругали: простой парень, водитель такси, оказался гениальным тенором. Это вполне голливудский сюжет, обогащенный советской спецификой.

В оперном театре, на “Кармен”, шофер Петя Говорков знакомится с большим любителем музыки Василием Фомичом Македонским, бывшим оперным певцом. Они возвращаются из театра на такси Говорова, и Петя начинает петь одну арию за другой. Потрясенный Македонский обещает, что уже через год Петя будет петь в Большом театре. Начинается карьера Говоркова – от любительской постановки “Евгения Онегина” в клубе транспортников до большой оперной сцены. Параллельно развивается любовная интрига: Петя влюблен в девушку Клаву, за Клавой ухаживает другой шофер такси – Альфред Тараканов, интриган и главный комик в этом киносценарии.

После некоторых приключений предсказание старого любителя музыки сбывается. Говорков дебютирует в Большом театре, Клава видит его триумф, Василий Фомич благословляет молодых людей. Они садятся в такси, а за рулем оказывается Тараканов. Это добавляет немного перца, но happy end получился всё равно сахарным.

По словам Георгия Мунблита, один из режиссеров[1272], снимавший “Музыкальную историю”, переписал киносценарий. Петров не позволил повториться истории с “Цирком”. Он прочитал режиссеру целую речь об авторском праве, но этим не ограничился: организовал целое собрание работников кино, на которое вынес вопрос о сценарии, и добился полной победы над режиссерской трактовкой.

Некоторые изменения с разрешения и одобрения Петрова всё же внесли. Снимали на “Ленфильме”, поэтому действие перенесли из Москвы в Ленинград. Соответственно, Говорков поет не в Большом, а в театре имени Кирова, как назывался тогда Мариинский. Арию Ленского он исполняет только в любительском театре. На профессиональной сцене у него партия Левко из оперы Римского-Корсакова “Майская ночь”. И это правильно: ария Ленского предсмертная, а Левко ждет свадьба с любимой Ганной.

“Спи, моя красавица”, последняя ария Левко, – один из коронных номеров Сергея Лемешева, который сыграл Петю Говоркова. Никто лучше него не пел Левко, тут он превзошел своего соперника Ивана Козловского. Лемешев – настоящая суперзвезда советской оперы. Зрители шли в кино на Лемешева. Это был первый советский фильм, где снимался любимый певец. Его неудачливого соперника Тараканова играл Эраст Гарин. Каждое его появление на экране – целый концертный номер. Роль Клавы досталась Зое Федоровой, очень красивой, незаурядной актрисе. Умная и жесткая, она играет на равных со своими знаменитыми партнерами. И всё же успехом картина обязана не только великому тенору и блестящим актерам, но и сценарию Петрова и Мунблита. Наконец-то Петров нашел применение своим знаниям: сценарий написан большим знатоком музыкального театра. Вот как создает он образ старика Македонского: “Василий Фомич сидит с раскрытым клавиром «Кармен» на коленях. Этот маленький старичок – отчаянный и бескорыстный почитатель оперы. Таких стариков можно увидеть на галерке любого оперного театра. Занимают они такие места, откуда нельзя увидеть и кусочка сцены. Но милым старикам не нужно видеть. Им нужно слышать. В руках у них обязательно клавир, в котором они делают весьма таинственные отметки”.[1273]

Фильм появился в прокате осенью 1940-го и шел в кинотеатрах с большим успехом. Кинокритики тоже хвалили и фильм, и сценарий, и актеров. “Музыкальную историю” будут показывать всё новым поколениям кино- и телезрителей. Не помню, сколько раз я сам смотрел, но больше десяти уж точно.

После успеха “Музыкальной истории” Петрову и Мунблиту заказали сценарий нового музыкального комедийного фильма. Картина под названием “Антон Иванович сердится” выйдет на экраны во второй половине 1941 года, уже после начала войны.

Профессор консерватории Антон Иванович Воронов, знаменитый органист, боготворит музыку Баха и презирает современную; даже Верди для него просто шарманщик (заглавную роль сыграл Николай Коновалов[1274], актер еще дореволюционного театра Корша). А у его дочери Симы (Людмила Целиковская), выпускницы консерватории, “легкий, грациозный талант”, ее призвание – легкий жанр. Симу приглашают в театр оперетты. Она получает главную роль, но скрывает это от сурового отца.

В Симу влюблен композитор Алексей Мухин, автор оперетты. Мухина играет молодой красавец Павел Кадочников. Он уже успел сыграть Горького в фильме “Яков Свердлов”. Впереди у него шумный успех: главная роль в культовом фильме “Подвиг разведчика”, Мересьев в экранизации “Повести о настоящем человеке”, Владимир Старицкий у Эйзенштейна в “Иване Грозном”… А пока что Мухин – первая главная роль в кино.

Первая главная роль и у красавицы Людмилы Целиковской. Ее звезда взошла перед самой войной. Актриса снялась почти одновременно в фильмах “Антон Иванович сердится” и “Сердца четырех”. Всем хороша, но оперного голоса у Целиковской не было. А по сюжету ее героиня – колоратурное сопрано. И режиссер Ивановский прибег к приему, который десятилетиями будут использовать в советском кино: играет одна актриса, а поет за нее другая. За Целиковскую пела солистка Московской филармонии Дебора Пантофель-Нечецкая.[1275]

Амплуа кинозлодея и одновременно комика занимает композитор-шарлатан Керосинов в исполнении эксцентричного Сергея Мартинсона. Это самая интересная роль в картине, самая удачная. Керосинов – бездарность, но представляет себя непризнанным гением, новатором в музыке, пишет якобы какую-то “Физиологическую симфонию”. Симочка называет ее “Зоологической”. На самом же деле он сочиняет куплеты для развлекательных номеров. Но и эту работу не может осилить, не прибегнув к плагиату.

Разумеется, всё в кинокомедии сложилось замечательно. Премьера советской оперетты прошла триумфально. Симочка и Мухин счастливы, Керосинов посрамлен, а к Антону Ивановичу во сне явился сам Иоганн Себастьян Бах и признался, что всю жизнь мечтал сочинить именно оперетту.

Сценарий Петров и Мунблит написали за месяц. Петров требовал, чтобы и фильм снимали голливудскими темпами, желательно тоже за месяц. Сняли “Антона Ивановича” и в самом деле быстро.

После смерти Ильи Ильфа творческие успехи Евгения Петрова связаны в основном с киносценариями, но сам Петров такой вид работы не особенно ценил. Судя по его роману “Путешествие в страну коммунизма”, Петров считал кино низким жанром. Поездка в Голливуд или привела его к этой мысли, или укрепила. В будущем обществе искусство кино должно исчезнуть, считал Петров, уступив место театру, литературе и музыке.

Петров и Мунблит написали еще один сценарий – “Беспокойный человек”. На этот раз не музыкальный, а сатирический. Но фильма по нему так и не снимут. Сценарий напечатают в журнале “Новый мир” через пятнадцать лет после гибели Петрова. В редакционном предисловии сказано, что съемкам фильма помешала война. Возможно, и так. Но в предвоенном Советском Союзе жанр сатиры в упадке. Беззлобный и беззубый юмор, как у Валентина Катаева в “Дне отдыха”, возможен. Не возбраняется высмеивать бюрократов вроде товарища Бывалова из фильма Александрова “Волга-Волга”. Но и здесь сатирик ходит по лезвию бритвы: чуть оступился, и скажут, что очерняешь советскую действительность. Книги Ильфа и Петрова продолжали печатать, но сами Ильф и Петров отошли от сатиры еще в середине тридцатых. А вернуться теперь к этому жанру было и трудно, и небезопасно. И вместо рассказов и фельетонов Петров пишет очерки и статьи, продолжает заниматься драматургией, причем обращается к заграничной жизни.

В 1939-м Петров сочинил пьесу “Остров мира”. Английский бизнесмен Джозеф Джекобс – убежденный пацифист. Он в ужасе от текущих событий. Радио беспрестанно передает сообщения, и все – о грядущей войне. Изобретена новая бомба. Изобретен новый смертоносный газ. В Англии военные маневры. В США построен новый бомбардировщик. Япония уже давно бомбит китайские города, много жертв. И мистер Джекобс решается бежать от неизбежной войны. Вместе с близкими он перебирается на далекий остров посреди Тихого океана. Это и есть остров мира. Он никому не принадлежит. Там живут миролюбивые туземцы, с ними легко договориться.

Однако скоро на острове находят нефть. Теперь в борьбу за остров вступают Британия, Америка и Япония. И вот пацифист Джекобс берет в руки винтовку, вооружает близких, отражает атаки японцев. В бухте швартуется британский военный корабль и высаживает десант морской пехоты. Бывшие пацифисты счастливы – их не бросили, Англия пришла на помощь. Друг мистера Джекобса полковник Эллис А. Гудман жмет ему руку со словами: “Видите, Джозеф, я был прав. Мы не можем уйти от войны, а если мы уходим, мы уносим ее с собой потому, что хотим мы этого или не хотим, а она заключена в нас самих”.[1276]

Смысл вроде бы в том, что война неизбежна в капиталистическом обществе. Именно так и должны были понимать пьесу в советские годы. Но последние слова можно трактовать и гораздо шире. Человек по своей природе не только созидатель и творец, но и разрушитель, а потому война действительно заключена в нас самих, как это говорит герой Евгения Петрова.

В июле 1962-го Корней Чуковский вспомнил свой давний, 1939 года, разговор с Евгением Петровым. “Что мне делать? – простодушно сетовал Петров. – Я начал роман против немцев – и уже много написал, а теперь мой роман погорел: требуют, чтобы я восхвалял гитлеризм – нет, не гитлеризм, а германскую доблесть и величие германской культуры…”[1277]

Разговор был явно после сообщения о советско-германском договоре 23 августа 1939 года, который называют пактом Молотова – Риббентропа, и в 1939-м Чуковский не решился его записать в дневник. Двадцать три года спустя даже Чуковский, с его прекрасной памятью, мог что-то подзабыть, перепутать, но суть передал верно.

В бумагах Евгения Петрова сохранились черновики к роману “Путешествие в страну коммунизма”, над которым он работал в 1938–1939-м. Несколько глав, план романа и отдельные наброски напечатаны в 1965 году в 74-м томе “Литературного наследства”.

Собственно, антинемецкого содержания в романе нет, есть антифашистское. Но мы не знаем, все ли главы, написанные Петровым, дошли до нас.

Действие происходит в недалеком будущем, в 1962 году, после страшной мировой войны. Советский Союз проводит мудрую и миролюбивую внешнюю политику, а потому не вовлечен в эту войну. На западной границе Советского Союза возвели столь мощные укрепления, что Гитлер просто не решился напасть на СССР и направил основной удар на запад. Германская армия высадилась в Мексике и начала наступление на США. В Атлантике произошла грандиозная, небывалая в истории битва флотов, в которой одних только матросов погибло больше миллиона. Это сражение называется в романе “битвой при Гольфштреме” (Гольфстриме). Вероятно, Петров вспоминал Ильфа, который увлекался историей морских сражений и особенно любил читать про Ютландский бой – крупнейшую в истории Первой мировой морскую битву между германским Флотом открытого моря и британским флотом. Но по сравнению с битвой при Гольштреме Ютландский бой – мелкая стычка. Американцы победили на суше и на море, но страна надорвалась. Не найти американской семьи, в которой нет погибших. Война – главная тема для разговоров и травма американцев:

“… Безумная война! Сумасшедшая война!

Итак, разговор снова шел о войне. Положительно, мы, американцы, ни о чем другом не могли говорить. Мы носили с собой тему войны, как раненый таскает свой костыль. Неужели наше несчастное поколение обречено жить войной до конца своей жизни?”[1278] – восклицает главный герой романа Юджин Питерс, американский журналист. Русские смотрят на несчастных американцев с удивлением и сочувствием.

В Советской России построен коммунизм. Больше всего этот коммунизм напоминает… Америку. Пограничная станция Негорелое в тридцатые годы представляла собой “деревянное, серое, местами почерневшее село”. Теперь же она застроена деревянными и каменными разноцветными домами, ресторанами, кафе, аптеками, “автомобильными магазинами” (то есть автосалонами), “в витринах которых были выставлены машины и запасные части”.[1279] Как замечает герой-американец, “всё это очень напоминало комфортабельную жилую часть маленького американского города”. Пригородные поезда оборудованы “вертящимися кожаными креслами”, как в американских пульмановских вагонах. Всё как в Америке, только лучше. “Гуляя по Москве, я всё время вспоминал Америку, добрую довоенную Америку”[1280], – признаётся герой.

В коммунистической России отменили деньги. Любые товары бесплатны и доступны. В Америке товар доставляли в магазин в течение суток, здесь – в течение часа. Сервис подняли на необычайную высоту. Не удивительно, ведь теперь в стране существуют специализированные “университеты обслуживания”. Электричество повсюду облегчает жизнь человека, как в электрическом домике мистера Рипли, о каком Ильф и Петров рассказывали еще в “Одноэтажной Америке”.

Рабочий день в стране всего четыре часа, но трудятся крайне интенсивно. У граждан два отпуска: полтора месяца летом и полтора зимой. Жители коммунистической страны любят много путешествовать, совсем как американцы. Они всюду чувствуют себя как дома. Поезда в стране ультраскоростные: от западной границы до Магадана можно доехать за двое с половиной суток. Отделка купе напоминает отделку кают трансатлантических пароходов, на которых путешествовали Ильф и Петров, но рациональнее, без малохудожественных излишеств. Классов обслуживания нет. У каждого пассажира собственное купе с душем и туалетом.

В стране только что закончилась “пятилетка комфорта и началась пятилетка роскоши”.[1281] И снова за образец Петров берет Соединенные Штаты: “После Европы Советский Союз выглядел таким спокойным, чистым и процветающим, какой, наверно, казалась Америка русским эмигрантам, бежавшим туда от Гражданской войны и разрухи”.[1282]

Только примитивного американского кинематографа больше нет. Кино осталось почти исключительно “научное”, то есть, видимо, научно-популярное, документальное. Зато в школах проходят уроки музыки и поэзии, учат мифологию и древние языки, знают современные иностранные. Коммунистическое общество воспитывает нового человека. Почти исчезла преступность, редкостью стали психические болезни. Тюрем, конечно, нет. Но за серьезные преступления могут выгнать из партии и даже выдворить из Советского Союза. Это наказание столь страшное, что им наказывают только убийц. А убийства бывают разве что из ревности, и то нечасто.

В новых условиях изменилась даже внешность людей: “Исчезло то, что называлось простонародностью. Все были интеллигентами. Гигантские духовные силы, дремавшие в народе, проснулись. Массовый спорт через десяток поколений сделал людей красивыми. Классы исчезли. Осталась интеллигенция”.[1283]

Утопия Евгения Петрова устарела еще до того, как была закончена. Его Советский Союз процветает, но не расширяет границ. Негорелое остается самой западной пограничной станцией, в то время как уже 17 сентября 1939 года Красная армия перейдет границу разгромленной немцами Польши и дойдет до Львова, Брест-Литовска, Белостока и Гродно. В этом походе примут участие и братья Катаевы.

После смерти Ильфа Евгений Петров работал много, но его литературная карьера неуклонно шла к концу. Возможно, виновато было время, которое лишило писателя свободы творчества. Вспомним: сам Петров говорил, что в искусстве, как в любви, нельзя быть осторожным. Но как же не быть осторожным в 1937–1941-м?

Ильф и Петров были великими писателями только вместе. Только вместе они стали классиками русской литературы. Петров, умный, склонный к рефлексии и никогда не страдавший звездной болезнью, не мог этого не понимать. Своеобразным завершением его литературной карьеры стало четырехтомное иллюстрированное собрание сочинений Ильфа и Петрова, которое вышло в издательстве “Советский писатель” в 1938–1939 годах. Том первый – “Двенадцать стульев”, второй – “Золотой теленок”, третий – рассказы и фельетоны, четвертый – “Одноэтажная Америка”. Иллюстрировал книги известный художник-карикатурист Константин Ротов.

И если не с 1937-го, то уж точно с 1938-го Петров будто возвращается в свою долитературную молодость: начинает делать карьеру административную, пробивается в начальство.

Литературная жизнь брата Евгения шла к концу. Литературная жизнь брата Валентина только начиналась.

Если в жизни Валентина Катаева и был творческий кризис, то начался он в 1932-м или 1933-м и завершился в 1935–1936-м.

17 мая 1933 года “Литературная газета” напечатала материал критика Вл. Соболева “Изгнание метафоры” – статью о Катаеве с элементами интервью.

Катаев часто заходил в редакцию “Литгазеты”, говорится в статье, и любил побеседовать о мировой литературе – от “Золотого осла” Апулея до “Зависти” Олеши. Но как-то против обыкновения “битый час просидел в углу на диване, уткнув подбородок в воротник пальто. Просидел молча, не проронив ни слова, как сидят в приемной у зубного врача”. Его настроение списали на “творческие неудачи”. Катаев давно обещал написать роман “Автора нет в театре”; прошло три года – романа нет.

В другой раз он пришел в редакцию и рассказал Соболеву, что целый год думает над новой вещью. Он хочет “довести произведение до той совершенной простоты, которая отличает произведения классиков”. Надо, мол, писать не для литературных гурманов, а для миллионов читателей. “Будучи в Париже, я беседовал и с Жидом, и с Барбюсом, – подкреплял свои слова Катаев ссылкой на авторитет французских левых писателей. – Они тоскуют по литературе большой мысли и большой простоты. Они завидуют идейной наполненности наших произведений”. Олеша, признанный король метафор, в Париже “выглядел бы провинциалом”: так пишут рядовые журналисты, которые получают за свои заметки всего по десять франков. Катаев хвалит Всеволода Иванова, который-де “идет всё дальше и глубже. К простоте”. И, наконец, на прощание заявляет, что хочет “изгнать из романа метафору, этот капустный кочан, эту словесную луковицу, в которой «триста одежек и все без застежек» и в которой вместо сердцевины – пустота”.[1284] В успехе катаевской затеи Соболев усомнился: ведь даже о простоте Валентин Петрович говорил метафорами.

Но перейти к “литературе большой мысли и большой простоты” Катаеву было так же трудно, как волку стать вегетарианцем. В рассказах 1933–1935-го он по-прежнему будто бесконечно повторяет уроки Бунина: “По бокам, загибаясь, шли ярусы; матовые фероньеры электрических ламп, как страусовые яйца, горели во лбу лож. Ложи были, как головы, увенчаны вишневыми бархатными тюрбанами драпри, говорившими моему нежному детскому воображению языком «Тысячи и одной ночи», языком прекрасного Аладдина, натирающего песком волшебную лампу в пещере, заваленной грудами драгоценных камней, крупных, как фрукты”.[1285]

Это рассказ об Одесском оперном театре, скорее даже не рассказ, а детское воспоминание. Детские воспоминания и принесут Катаеву громкую славу.

Валентин Петрович всегда писал от руки. Это просто, привычно, да и пишущие машинки в СССР не выпускали, а их импорт был крайне ограничен. Но в семье Бреннер была машинка фирмы “Ундервуд”, привезенная из Парижа и ставшая чем-то вроде приданого Эстер. И Валентин Петрович решил пустить ундервуд в дело. Он напечатает повесть сразу набело, всего за четыре месяца, назовет строчкой Лермонтова – “Белеет парус одинокий”.

“Парус” опубликовал журнал “Красная новь” в мае 1936 года. В 1937-м издательство “Детская литература” выпустило его отдельной книгой. Катаев написал сценарий художественного фильма – фильм в том же 1937-м снял режиссер Владимир Легошин.

Помните читателя Бергера из Иркутска? Того самого, что хвалил “Одноэтажную Америку” и ругал “Соть” и “Гидроцентраль”, от которых хочется “повеситься”. Так вот, в своем письме он упоминает еще одну хорошую книгу – это как раз “Белеет парус одинокий”.

Повесть Валентина Катаева стала событием. Пожалуй, на этот раз он обошел Ильфа и своего брата. Успех был громкий, невероятный. Повесть переведут на 34 языка. При жизни автора она выдержит 121 издание. Книгу прочитают миллионы, десятки миллионов читателей. В Одессе поставят памятник героям повести – Пете и Гаврику. Они станут популярнейшими героями советской детской литературы.

Время действия – революция 1905 года. Петя Бачей, мальчик из зажиточной интеллигентной семьи, дружит с бедным, почти нищим Гавриком Черноиваненко. Гаврик живет вместе с дедушкой, старым рыбаком. У их шаланды нет даже паруса, поэтому далеко в море на ловлю скумбрии не выйти. Приходится ловить мелких бычков у берега и сбывать их за копейки перекупщице – мадам Стороженко.

Еще в 1925 году Катаев написал рассказ о Родионе Жукове, матросе с мятежного броненосца “Потемкин”. Рассказ вполне катаевский, с длинными описаниями мира вещей. Рассказ не прогремел, его не заметили. Теперь Валентин Петрович ввел этого героя в свою новую повесть: Петя Бачей и Гаврик с дедушкой укрывают революционного матроса от полиции.

Семейство Бачей списано Катаевым с собственной семьи. Петя – с Вали Катаева, его лукавый младший брат Павлик – с Жени Катаева. Есть и папа, и тетя, Валентин Петрович только радикально сменил им политические взгляды – семья Бачеев в повести “Белеет парус одинокий” вполне либеральная: “Невозможно, невозможно жить, – говорила тетя в нос, как будто у нее был насморк. <…> Буквально нечем дышать”.[1286] Настоящая тетя, как мы знаем из поздней мемуарной прозы Катаева, была скорее аполитична. Однако художественный образ получился достоверным, узнаваемым. Много было в дореволюционной России таких прекраснодушных интеллигентов, которые и представить не могли, что после падения ненавистного самодержавия будут питаться пайковым хлебом и ржавой селедкой.

Влияние взрослых и сам ход вещей толкают детей в революцию. Маленький Петя в гимназическом ранце носит боевикам-революционерам патроны. На шаланде Гаврика, под новеньким парусом Родион Жуков уходит в Румынию, подальше от российской полиции и казаков.

Я читал эту повесть в детстве, а перечитывал уже взрослым человеком, – и только тогда понял, что “Парус” написан вовсе не о революции, не о матросе с “Потёмкина”, не о классовой борьбе, не о либерализме тети. Вся революционность там – прикрытие, камуфляж. Катаев написал – о детстве, о море, об Одессе. О цвете морской воды. О вкусе газировки в жаркий летний день.

“Бутылка выстрелила, но не грубо, как стрелял квас, а тоненько, упруго, деликатно. И тотчас прозрачная вода закипела, а из горлышка пошел легкий дымок, действительно распространивший нежнейший аромат самой настоящей фиалки.

Гаврик осторожно взял обеими руками, как драгоценность, холодный кипучий стакан и, зажмурившись против солнца, стал пить, чувствуя, как пахучий газ бьет через горло в нос.

Мальчик глотал этот волшебный напиток богачей, и ему казалось, что на его триумф смотрит весь мир: солнце, облака, море, люди, собаки, велосипедисты, деревянные лошадки карусели, кассирша городской купальни… И все они говорят: «Смотрите, смотрите, этот мальчик пьет воду «Фиалка»!”[1287]

И таких описаний – на страницы, на десятки страниц. Несмотря на всю фальшивую революционность этой повести, Катаев обрел за работой такую свободу, какой давно не чувствовалось в его прозе. О мастерстве и говорить нечего!

Боюсь, в наши дни “Белеет парус одинокий” вряд ли имел бы успех у детей. Действие повести развивается медленно, постепенно, буксует в бесчисленных деталях, пространных описаниях, метафорах. Но в тридцатые даже школьники младших классов читали и куда более толстые книги. “Катаев поделился с нами своим планом: «Сейчас надо писать Вальтер Скотта»…”[1288] – вспоминала Надежда Мандельштам.

Обычно эту фразу трактуют так, будто Катаев поделился с нею и Осипом Эмильевичем идеей “Белеет парус…”. Но этот разговор был весной 1937 года, “Парус” уже был издан и переиздан. Однако фраза о Вальтере Скотте не случайна. Надо писать сюжетную историческую прозу – вот что имел в виду Катаев. Революция 1905 года была хоть и недавней, но уже историей.

Одним выстрелом Катаев убил не двух, а даже трех зайцев. Власти и советская критика высоко оценили повесть о революции 1905 года. Читатели открыли для себя новую приключенческую книгу. Ценители высокой литературы признали Катаева настоящим мастером, большим писателем, одним из лучших стилистов советской литературы. Одобрительно отозвался[1289] о повести Исаак Бабель. К этому времени он почти перестал писать, но похвала автора одесских рассказов и “Конармии” дорогого стоит. “Это великолепно, – говорила Вера Инбер. – Я встретила вашу книгу с двойным удовольствием – и как читатель, и как одессит”.[1290] Юрий Олеша тогда, в 1936–1937-м, повести Катаева не прочитал. Он откроет ее только в 1955-м, за пять лет до собственной смерти. Завистливый и самолюбивый, он всё же призна́ет триумф друга: “Хорошо. Катаев пишет лучше меня. Он написал много. Я только отрывочки, набор метафор”.[1291]

Для Катаева самой дорогой была бы похвала Бунина, но связь с ним – давно потеряна. В конце тридцатых Валентин Петрович уже не имел возможности поехать во Францию. О реакции Бунина на “Белеет парус одинокий” он узна́ет только в конце пятидесятых, уже после смерти учителя. Тогда он с женой был в гостях у вдовы писателя, и Вера Николаевна, по воспоминаниям Эстер Катаевой, рассказывала им, что Бунин читал “Белеет парус…” вслух, говоря: ну, кто еще так может!

“Валентин Катаев на большом и долгом подъеме и будет писать всё лучше и лучше. Это одна из больших надежд”[1292], – предсказывал Исаак Бабель. Его слова сбудутся не сразу. Новую повесть “Электрическая машина”, блестящую, но почти не замеченную читателем, Катаев напишет только в 1943-м. “Хуторок в степи”, продолжение истории Пети Бачея и его близких, появится в оттепельном 1956-м. Мовистская проза начнется в середине шестидесятых. А пока, в 1937-м, Катаев вместо продолжения истории Пети и Гаврика пишет повесть “Я, сын трудового народа…”, которую Бунину лучше было не показывать.

Однажды в редакции газеты “Правда”, вспоминал Катаев, ему “дали пачку хранившихся в сейфе материалов об интервенции на Украине и попросили срочно, отложив всякую другую работу, написать об этом. Среди документов были приказы генерала Гофмана, командовавшего в 1918 году оккупационной германской армией на юге России, донесения партизанских отрядов того времени, выписки из немецкой прессы. Познакомившись с этими материалами, я вдруг ощутил в себе «магическую вспышку» и написал «Я, сын трудового народа» так же стремительно, как «Парус»”[1293].

Неизбежная война с фашизмом всё ближе. В 1937-м Сергей Эйзенштейн начинает снимать фильм об Александре Невском. Режиссура Эйзенштейна и музыка Прокофьева (“Вставайте, люди русские!”) пробуждали национальные чувства и в самых аполитичных людях. Мальчишки во дворах играли в Александра Невского и немецких псов-рыцарей. В 1938-м на экранах появится “оборонный” фильм (был такой жанр) “Если завтра война…”. Его снимали сразу четыре режиссера. Результат соответственный – довольно простенький фильм-агитка, зато в нем снялись настоящие летчики, живые легенды советской авиации: Водопьянов, Бабушкин, Громов, Юмашев. Их именами скоро будут называть улицы советских городов. А уж сколько там войск, авиации, сколько танков, только что пробки на дорогах не возникают! По сюжету на Советский Союз нападает некая фашистская страна; ее не называют Германией, но враги говорят по-немецки, на вражеских знаменах, на танках, на касках пехотинцев изображен знак, очень похожий на свастику. Идеология этой страны также хорошо знакома: “Да здравствует наша раса!”. Разумеется, этот фильм несопоставим с шедевром Эйзенштейна, но работали режиссеры и сценаристы во имя общего дела: готовили народ к войне с фашистской Германией.

В фильме “Если завтра война…” есть важный эпизод – всеобщая мобилизация. Весь советский народ готов идти бить врага, звучит знаменитый марш братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача:

Явная перекличка с прокофьевской “Вставайте, люди русские!”. Только встает не русский, а “весь советский народ”.

За два года до этой агитки на экраны вышел фильм Александра Мачерета по сценарию Валентина Катаева “Родина зовет”. И это тоже кино о скорой войне с фашистской Германией. И здесь Красная армия, ее авиация и танки громят врага.

“Родина зовет”, “Если завтра война…”, “Танкисты”, “Эскадрилья № 5” – “оборонные” фильмы о войне, которая должна вот-вот начаться, “Александр Невский” – о далеком прошлом. Но писали книги и снимали фильмы и о прошлом недавнем.

В 1939-м Иван Пырьев снял фильм “Трактористы”. Название как будто не оборонное, но с первых же кадров ясно: это кино не только о трудовых подвигах. Это кино – о войне. Уже титры идут под знаменитую песню братьев Покрасс “Три танкиста” о победе советского оружия над враждебными самураями. И Первая мировая не дает о себе забыть: из украинского чернозема гусеницы трактора выворачивают старую немецкую каску: “Немец, с восемнадцатого года. Офицер. <…> Порастеряло немецкое офицерье свои головы на нашей земле”. И понимают колхозники: “Снова боевое время близится. Опять немца на нашу землю тянет. <…> Опять драться будем”.

О германской оккупации Украины в 1918 году, о партизанском движении против захватчиков и написал Валентин Катаев повесть “Я, сын трудового народа…”. Название предельно официозное – это первые слова присяги красноармейца. Почти сразу же повесть экранизируют под названием “Шел солдат с фронта”.[1294]

Действие начинается в феврале 1918-го. Главный герой повести – демобилизованный солдат-артиллерист Семен Котко. Бедный кузнец, он хочет жениться на Софье, дочери богатого мужика Ткаченко (отставного фельдфебеля Ткаченко Катаев несомненно взял из своей военной жизни). Кулаку Ткаченко такой зять не нужен. На помощь Семену приходят представители новой власти – председатель сельсовета Ременюк и революционный матрос Царёв. Однако вскоре власть меняется. Немцы оккупируют Украину, добираются и до родного села Семена Котко. Председателя и матроса вешают, Ткаченко становится старостой, невесту у Семена отбирает и собирается выдать ее замуж за помещика. Семен уходит к партизанам и начинает борьбу – и за свою любовь, и за большевистскую власть. Разумеется, положительный герой торжествует. Красные партизаны прогнали из села немцев и гайдамаков. Отца Софьи расстреляли за церковью, что не помешало ей выйти замуж за любимого Семена. Со временем он становится крупным хозяйственником, директором завода.

И последняя сцена: супруги Котко смотрят первомайский парад на Красной площади с трибуны мавзолея: “Став на носки, они всматриваются с напряжением в шеренгу молодых бойцов Пролетарской дивизии, чтобы увидеть среди них своего сына. <…> На лацкане пиджака виднеется орден Красного Знамени, а на локте висит желтая самшитовая палка, купленная в прошлом году в Сочи. Софья Никаноровна одета так, как в Запорожье одеваются все не слишком молодые жены директоров: она в маленькой фетровой шляпке и габардиновом пальто с кроличьим воротником под котик и с манжетами того же меха”.[1295]

Пожалуй, самшитовая палка и габардиновое пальто с кроличьим воротником ни в чем не уступают Софье Никаноровне и Семену Федоровичу – и здесь предметы у Катаева выразительнее, чем характеры героев.

Катаев мало знал деревенскую жизнь, тем более жизнь украинскую, и это заметно читателю. Валентин Петрович добавлял в русскую речь героев украинизмы, порой герои переходят с русского на суржик, то есть на смесь русского и украинского: “Нема больше сил терпеть, что теи проклятущие злыдни над нами роблят. Позабирали всё чисто, куска хлеба нигде не оставили”.[1296] Некоторые главы начинаются с эпиграфов из “Кобзаря” Тараса Шевченко и украинских народных песен. Но, в общем, и реалии прописаны приблизительно, и герои схематичные. И непонятно, кстати, как использовал Валентин Петрович приказы немецкого генерала Гофмана. Немецкая тема получилась еще более схематичной, чем украинская.

К лучшим фрагментам повести отношу рассказ о том самом украинском сале, нежном, как сливочное масло. Я уже цитировал эти волшебные, почти гоголевские строки в главе о последних месяцах Катаева в Одессе и ее окрестностях. Да еще, пожалуй, хорошо описан бебут, “кривой артиллерийский кинжал в шагреневых ножнах с медным шариком на конце”.[1297]

Но принято было хвалить другое. 1 марта 1938 года “Литературная газета” опубликовала на первой полосе отзыв слушателя Военно-инженерной академии РККА М. Вайсберга о повести Катаева. “Мы хотим знать прошлое для того, чтобы еще больше любить свое прекрасное настоящее”, – писал товарищ Вайсберг. Особенно интересно больше узнать об истории Гражданской войны. “Повесть Валентина Катаева «Я, сын трудового народа» без словесных выкрутасов и формалистических вывертов рассказывает правдиво об этих годах”.[1298] Хотя именно “словесными выкрутасами” и хороша проза Катаева.

Месяца два после смерти Ильфа Петров не писал. Вернуться к пишущей машинке ему помогли резкая смена впечатлений и новая работа. “Правда” отправила его в длительную командировку на Дальний Восток. Вероятно, идея этой поездки появилась еще при жизни Ильфа: в начале 1937-го он иногда чувствовал себя лучше и мечтал поехать туда вместе с Петровым. Получилось иначе.

Это была чуть ли не первая после 1929 года командировка, куда Петров поехал один. Предполагалось, месяцев на пять. Фактически – три месяца.

В конце июня Петров выехал из Москвы в столицу Дальневосточного края Хабаровск. Судя по фотографиям, ехал Петров на Транссибирском люкс-экспрессе. В составе этого поезда были старые, дореволюционные еще вагоны первого класса, купе с ваннами – невероятная роскошь даже по нынешним временам. В таком поезде ехали ответственные работники, военные с высокими званиями, словом, начальство. Специальный корреспондент “Правды” тоже принадлежал к этой привилегированной касте.

Путь от Москвы до Хабаровска занял девять дней. Евгений Петрович остановился в лучшей гостинице города, которая показалась ему “омерзительной”. Номер освещала маленькая, заляпанная известкой “клозетная” лампочка под потолком. Торшеров, к которым Петров привык в Америке, в СССР не знали. Гостиницу недавно отремонтировали: в номере еще чувствовался сильный запах краски. И тем не менее номер оказался заселен клопами. Целая армия этих тварей атаковала постояльца в первую же ночь. Петров с этим безобразием мириться не стал, потребовал обработать номер. С клопами тогда боролись при помощи кипятка и керосина. Номер “обработали”, однако на следующую ночь клопы “собрали уцелевшие батальоны и произвели на меня контратаку”[1299], – писал Петров жене 7 июля 1937 года. Кровать щедро смазали керосином. Жидкость эта вонючая, да тут еще запах керосина смешался с запахом краски…

В гостинице нечем было почистить обувь – ни щетки, ни ваксы. Даже чернил для работы не дали. Но Петров скоро раздобыл и чернила, и бумагу, – и начал писать.

Хабаровск большей частью был еще не замощен, так что в сухую погоду хабаровчане и многочисленные командировочные (туристов в те времена там быть не могло) глотали пыль. Стоило пройти дождю, как пыль превращалась в “ни с чем не сравнимую” грязь.[1300] Автомобиль в дождливую погоду мог проехать только по трем главным улицам.[1301]

Город был застроен преимущественно деревенскими домиками без канализации и водопровода. И только на центральных улицах высились новые конструктивистские здания[1302], на которых, однако, успела облупиться краска.

В границах огромного Дальневосточного края со столицей в Хабаровске находились Чукотка, Камчатка, побережье Охотского и Японского морей, Приморье, Приамурье и даже Забайкалье. Петров написал более двенадцати очерков и фельетонов о Дальнем Востоке. Их печатали “Правда” и хабаровская газета “Тихоокеанская звезда”. Позднее, с марта по июнь 1938-го, целую серию очерков Петрова о Дальнем Востоке опубликует журнал “Огонек”.

Вот очерк “Молодые патриотки”. Девушки едут из Москвы на Дальний Восток, потому что не ищут легкой жизни. Рвутся в тайгу, на строительство Комсомольска-на-Амуре. Хлебом их не корми, дай поработать в тяжелых условиях. И счастливая мама, если верить очерку Петрова, пишет своей дочке: “Наконец осуществилась твоя мечта – переносить трудности”.[1303] Это не пародия: здесь нет ни иронии, ни сарказма, ни насмешки.

Очерк написан в июле 1937-го. А в 1939 году на экраны Советского Союза выйдет фильм “Девушка с характером”. Петров к нему отношения не имел, но режиссер Константин Юдин и сценаристы Геннадий Фиш и Иосиф Склют будто прочитали его очерк в “Правде” и приняли к сведению. А может, и не читали, но исполняли один социальный заказ.

Прелестная героиня прелестной Валентины Серовой вербует в Москве девушек, соблазняя интересной работой на Дальнем Востоке. И продавщицы уходят из московского магазина мехов, чтобы ехать на Дальний Восток, работать в зверосовхозе, а в свободное время ловить вражеских диверсантов. Финальные кадры: поезд отправляется с вокзала, мужчины провожают девушек, которые уезжают трудиться в приамурскую тайгу, где кроме тигров и медведей встречаются даже японские шпионы. Звучит песня на слова Евгения Долматовского (музыка братьев Покрасс):

Мужчины напутствуют девушек: “Совершайте героические дела! Мы их превратим в песни!”.

Петров и создатели фильма делали общее дело. Дальний Восток – богатейший, красивейший край, но мало заселенный. Его богатства только-только начинают использовать. И даже сотен тысяч зэков ГУЛАГа не хватает, чтобы корчевать лес, возводить города, добывать золото, строить авиационные и судостроительные заводы. Труд вольных людей не заменить рабским трудом заключенных. Вот и надо привлечь людей, чтобы заселить пустующие земли.

К тому же рядом оккупированный японцами северо-восточный Китай. Отношения с Японией хуже некуда. На Дальнем Востоке даже в мирное время развернуты настоящие армии, готовые отразить нападение врага. В 1938-м начнутся бои у озера Хасан, в 1939-м – на реке Халхин-Гол. Опять же нужны люди.

Один из очерков Петрова посвящен Еврейской автономной области. Он побывал в Биробиджане, что всего в четырех часах на поезде от Хабаровска (даже на тогдашних медленных поездах). В 1936-м об этих краях сняли фильм “Искатели счастья”, который запомнился разве что музыкой Исаака Дунаевского. Евреи встретили создание своей автономии в лучшем случае с удивлением. Далекий таежный край, где нужно вырубать лес, корчевать пни, пахать землю… Мало кого привлекала такая перспектива. Но к 1937 году в Биробиджане жили более 12 000 человек. Люди приезжали не только из советских Белоруссии и Украины (то есть с территорий бывшей черты оседлости), но даже из-за границы.

И тут будто для контраста Петров вспоминает историю бедного несчастного еврея из Нью-Йорка, который приехал в Америку, чтобы стать миллионером, а стал простым парикмахером и совсем потерял надежду разбогатеть.

Другое дело некие Гитерманы (родственники или однофамильцы) в Еврейской автономной области! Один Гитерман работает в колхозе и восхищается плодородием приамурской земли, сравнивая ее с украинскими черноземами: “От це земля! – бормотал он. – Як пух. Чисто як пух”.[1304] Другой Гитерман поймал больше двадцати нарушителей границы. На третьего в тайге напала рысь, но Петров относил это уже к “области легенд”.

Очерки, напечатанные “Огоньком”, Петров снабдил множеством очень хороших фотографий. Немало этих снимков сделал он сам. Скорее всего, научился фотографировать еще при жизни Ильфа. Его фото, пожалуй, не уступают фотографиям Ильфа, а ведь Ильф занимался фотоискусством много лет.

Помимо Хабаровска и Биробиджана, Петров побывал в Комсомольске-на-Амуре, городе, который построили в тайге всего за пять лет. Путь от Хабаровска он проделал на большом речном катере. Справа к этому городу подступают высокие сопки – отроги горной системы Сихотэ-Алиня. Петрову они показались настолько живописными, что напомнили черноморское побережье Кавказа, чуть ли не Гагру. Сходство усиливалось широтою реки: Амур там почти как море.

Местные жители редко выезжали за пределы города, не были знакомы с природой края. Петров их примеру не последовал и совершил путешествие по притоку Амура реке Горюн, почти никому в России неизвестной, хотя в низовьях она такая же широкая, как Днепр: “Перед нами лежала холодная горная река, таинственная, почти что неисследованная, полная рыбы”.[1305] Он побывал в поселении нанайцев, которых сравнивает с американскими индейцами. Сравнивает и в письме к маленькому сыну Пете, и в очерке, что прочитают сотни тысяч советских читателей. Ведь благодаря книгам Майн Рида и Фенимора Купера о жизни индейцев жители Европейской России знали больше, чем о народах, населявших тайгу Дальнего Востока.

Но Петров приехал на Дальний Восток не только восхищаться природой и славить великие стройки социализма. В начале августа, вернувшись в Хабаровск, он по телеграфу передает в редакцию “Правды” очерк о безобразном бюрократизме и дурном управлении городом и краем. Крайисполком и горсовет Хабаровска будто соревнуются друг с другом в продолжительности и бессмысленности заседаний.

“Я держу в руках этот творческий документ и не верю своим глазам. <…> По некоторым вопросам записано сразу два докладчика. В конце скромная строка – вопрос № 103. <…>

Совершенно очевидно, что утвердить проект строительства двух заводов в течение пяти минут или рассмотреть деятельность, кстати сказать, отвратительно работающих торговых организаций за три минуты – просто физически невозможно. Это чепуха! Следовательно, вся эта стройно составленная повестка – просто фикция. Не работа, а видимость работы. При этом они вечно заняты, вечно спешат, никуда не поспевают во-время (так в тексте. – С. Б.). Застать их на службе очень трудно”.[1306]

При такой занятости никто не догадался встретить на вокзале “восемь фельдшериц и медицинских сестер, приехавших из Краснодара по вызову крайздрава”. Одна из них заболела в дороге, лежала на земле прямо под окнами здания краевого исполкома.[1307] Это были девушки, которых так активно приглашали и будут дальше приглашать “на милый и любимый, на Дальний Восток”.

Пороки советской бюрократии дополнялись пороками советского сервиса. В жаркий день жители Хабаровска купались в Амуре, катались на лодках. По реке курсировал даже речной трамвай. Однако порядки на водной станции заставили Петрова вспомнить рассказ Зощенко “Баня”. Одежду купальщиков запирали в специальных кабинках. Тринадцатилетний мальчишка выдавал номерки. Но куда этот номерок было спрятать? И вот приходится плавать, зажав номерок в кулаке. Петров начал было с мальчиком спорить, но услышал от него хорошо знакомые многим советским людям слова: “Давайте, гражданин, не будем” и “Раз полагается – значит, нужно”.[1308]

На хабаровской пристани Евгений Петрович увидел объявление, которое могло бы украсить страницы “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”:

Пароходы действительно приходили и уходили в разное время. Часто не было известно, где именно находится пароход. Если же он все-таки прибывал, никто не мог сказать, когда и куда он отправится в путь. Вверх или вниз по реке? Петрову так и не удалось пройти по Амуру на большом пароходе – он сел на пассажирский катер, который вез из Хабаровска в Комсомольск-на-Амуре трех ответственных работников.

О Комсомольске-на-Амуре, как о великой стройке социализма, Петров писал осторожнее. Комсомольск-на-Амуре и Биробиджан он сравнивает с остывающими, еще не затвердевшими новыми планетами, но замечает все-таки, что одна часть Комсомольска, та, что выше по Амуру, построена хуже другой, возведенной на месте нанайского стойбища Дземги[1310]. В первой вырубили всю тайгу, во второй сохранили деревья, и теперь Дземга утопала в зелени. Это словно отдельные города, совершенно не похожие друг на друга: “В Комсомольске номер один баня еще только строится. В Комсомольске номер два баня уже давно существует. Первый – почти бессмысленное нагромождение домов. Второй – веселенький, аккуратно распланированный, почти щеголеватый городок”.[1311]

Самая ценная строчка в очерке о Комсомольске-на-Амуре – объявление, которое увидел Петров: “Школа медленных и быстрых западных танцев”.[1312] И это на самом краю Советского Союза, где до Японии и Китая намного ближе, чем до столицы, а тем более – до Европы! Интересы, ценности и даже духовный мир жителей далеких, затерянных в тайге городов мало отличались от московских и ленинградских. Только возможности, конечно, скромнее, жизнь – беднее. Комфорта не хватало даже в славном Владивостоке, куда Петров приехал 19 августа 1937 года.

Город ему понравился не больше, чем Хабаровск. “В сущности, есть здесь одна более или менее приличная улица. Всё остальное – грязно и запущено. На улицах много пьяных. <…> Пойти буквально некуда”[1313], – писал Евгений Петрович жене 19 сентября 1937 года. Впрочем, в очерке Петров упомянет и приятные черты города: “Близость теплого моря. Пароходные гудки. Запах водорослей и просмоленного каната”.[1314]

“Более или менее приличной” улицей была, конечно же, знаменитая Светланская. В 1937-м она называлась Ленинской. Замощенная. Благоустроенная. Здесь находились лучшие магазины и главные учреждения города, включая штаб Тихоокеанского флота. В городе работало несколько ресторанов, где играли даже настоящие оркестры, не смолкавшие до поздней ночи. Петров будет есть во Владивостоке своих любимых морских “гадов”, которые так понравились ему еще в Париже.

Но во Владивостоке Петров не задержался. Его ждала тяжелая, загадочная, быть может, и опасная часть путешествия – поездка в Магадан, на золотые прииски Колымы, на самый страшный остров (“полюс лютости”) страны ГУЛАГ, “географией разорванной в архипелаг, но психологией скованной в континент”, как напишет много лет спустя Александр Солженицын.

Золотые прииски Колымы, поселок Магадан и бухта Нагаева подчинялись руководству государственного треста “Дальстрой”, подконтрольного непосредственно ЦК ВКП(б). На предприятиях, стройках и приисках “Дальстроя” работали заключенные Севвостлага (те самые лагеря Колымы) и вольнонаемные, на языке зэков ГУЛАГа – “вольняшки”. Петрову могли разрешить писать только о “вольняшках”. Сам он этого слова то ли не слышал, то ли не употреблял. По словам Петрова, людей, которые дольше двух лет работали в “Дальстрое”, называли папуасами, недавно приехавших – почему-то австрийцами.

Руководил этим грандиозным хозяйством создатель и первый директор “Дальстроя” Эдуард Берзин (настоящая фамилия – Берзиньш). Начал он свою карьеру в годы Первой мировой войны, дослужился до прапорщика. В годы Гражданской войны воевал в составе знаменитой дивизии латышских стрелков. В 1918-м участвовал в разгроме мятежа левых эсеров, в 1919-м – в историческом сражении под Орлом и Кромами против войск Деникина, в 1920-м – в боях против Врангеля на знаменитом Каховском плацдарме.

Из Красной армии товарищ Берзин перешел на службу в систему ВЧК/ОГПУ. Он один из создателей ГУЛАГа, первый директор “Дальстроя”. Во многом благодаря энергии этого неукротимого фанатика золото Колымы потекло в советскую казну. В сентябре 1937-го карьера Берзина уже шла под гору, но он еще оставался полновластным руководителем “Дальстроя”, фактическим господином Колымы, Магадана и Чукотки.

Сухопутной дороги на Колыму не было. Существовал только морской путь – через Японское и Охотское моря. В 1937-м из Владивостока ходили четыре парохода. “Кулу” и “Джурма” перевозили не только грузы, но и заключенных. Пароходы “Дальстрой” (бывший “Генрих Ягода”) и “Николай Ежов” перевозили “вольняшек” и командировочных. Именно на пароход “Николай Ежов” и сел Евгений Петров 20 или 22 августа.

Миновали Японское море, долго шли туманным проливом Лаперуза – между Сахалином и Хоккайдо. “Ночью океан фосфорился. Вдоль корпуса парохода быстро проносились светящиеся голубоватые тельца”.[1315]

Справа остался Тихий океан, пароход три дня шел через Охотское море курсом на север-северо-запад. На шестой день путешествия с утра подул холодный ветер, небо стало серым. “Пассажиры подняли воротники пальто и, держась за шляпы, вглядывались в горизонт”. Показались холодные и пустынные берега. Никаких строений, только сопки – бухта Нагаева. “…Бодрые «папуасы» весело укладывали чемоданы, готовясь сойти на землю, в которую вложили столько труда”. На пристани их встретили музыкой: “На Колыме есть такая традиция, каждый рейсовый пароход встречают музыкой”.[1316]

Петров собирался побывать “на золотых приисках и в туземных стойбищах, орочских, эвенкских и якутских”.[1317] Возможно, Евгений Петрович хотел бы еще кое-кого повидать. В 1936-м арестовали его тестя – Леонтия Исидоровича Грюнзайда, срок он отбывал на Колыме. Петров родственных связей с арестованным по политической статье не стеснялся. Более того, в 1939-м, когда Петрова будут принимать в партию, он честно расскажет о своем родственнике, но не поспешит от него отмежеваться: “Я должен сообщить, что арестован отец моей жены и выслан на 5 лет. Он инженер, и я глубоко убежден, что он жертва клеветы, он не враждебный человек. Он только ужасный крикун. Сын его сейчас подал заявление [прокурору СССР Андрею] Вышинскому о пересмотре дела”.[1318]

У нас нет сведений, пытался ли Петров вызволить тестя из лагеря. Но если Евгений Петрович вспомнил о нем, когда лучше было бы промолчать, не привлекать внимания, то можно сказать уверенно: пытался помочь, пытался вызволить, но не в его силах это было. Специального корреспондента “Правды” не затем на Дальний Восток послали, чтобы он с зэками встречался. В 1939-м хлопоты Петрова уже не имели смысла: Леонтий Грюнзайд был расстрелян 31 марта 1938 года по страшному обвинению в “контрреволюционной троцкистской деятельности”. Ни Евгений, ни Валентина этого не знали.

О своих поездках по золотым приискам и эвенкским стойбищам Петров не написал. А если и написал, то написанное уничтожил, никаких следов в архивах не осталось. Между тем долго ходили слухи, будто бы Петров ходил в бараки к зэкам, написал о них книгу и тогда же читал им готовые главы. Даже очевидцы находились. Их рассказы стали основой для эпизода из романа Николая Козлова “Хранить вечно”. Козлов прожил на Колыме двадцать лет, но в послевоенные и даже послесталинские годы.

Были ли рассказы этих “очевидцев” хоть в чем-то достоверными? Судите сами.

“Здесь всё было как в палате сельской больницы. И выбеленные, обмазанные глиной стены, и аккуратно заправленные солдатскими одеялами койки в два ряда, и выскобленные до желтизны дощатые полы, и белоснежные занавески на окнах – всё пахло чистотой и невзыскательным, скорбным больничным уютом. Петров молча рассматривал обстановку и людей, не замечая направленных на него косых взглядов. <…>

– Пожалуй, прикорну немного, – сказал Петров и, скинув сапоги, улегся поверх одеяла. <…> Здесь давно вывели клопов, и можно было спокойно спать на высоком матраце, набитом стружкой и пахнувшем лиственницей”.[1319]

Петров в этом романе почти богатырь, человек громадный и могучий – “кудлатый верзила”, зэки с почтением смотрят на “мощные бицепсы Петрова”.

Но вот он отоспался на лагерной койке и начал читать зэкам главы своей новой книги:

“Он читал о необыкновенной стране Колыме, где всё удивительно и громадно. О том, что жизнь в этом далеком, почти оторванном от мира крае, как на недосягаемом острове, совсем не такая, как принято думать там, за десять тысяч километров отсюда. И те, кто сейчас слушал, узнавали себя в других людях – себя и нелегкие свои судьбы. Это было написано о том, о чем еще никто не писал. Люди с красными лицами и натруженными руками шевелили от напряжения мускулами. Казалось, вот-вот они начнут подсказывать писателю нужные слова. <…> А Петров между тем всё читал. Как вдохновенный певец, временами он закрывал глаза, будто импровизируя, а иногда быстро набрасывал карандашом в тетради несколько слов. Порой он останавливался, прислушиваясь к звукам, пока они не замирали в тишине, и тогда повторял всё снова. А тишина в эти секунды стояла такая, что было слышно, как за стеной хрустит изморозь под чьими-то тяжелыми шагами: это бродил медведь-шатун. <…> …Подошли к концу последние исписанные листки. Голос его звучал всё тише и тише, смешиваясь с тишиной.

– Вот пока и всё о вашей Колыме, – сказал Евгений Петрович, закрывая тетрадь. – Так и думаю назвать: «Остров Колыма»”.[1320]

Поверить в реальность этой истории просто невозможно. Николай Козлов опубликовал главу “Сердцем писателя” из неоконченной второй книги романа “Хранить вечно” в 1964 году, на последней волне хрущевской оттепели, через полтора года после публикации “Одного дня Ивана Денисовича” и за четыре с половиной месяца до снятия Хрущева. А Петров побывал на Колыме в самый разгар Большого террора, когда неосторожно сказанное слово могло привести человека в тюрьму, затем в лагерь и закончиться расстрельным приговором. Да и когда бы Евгений Петрович успел так изучить жизнь зэков? Петров прибыл в Магадан самое раннее 27 или 28 августа, 19 сентября уже писал жене из Владивостока. Значит, он отправился в обратный путь не позднее 13 сентября: из Магадана во Владивосток корабль шел не менее шести дней. То есть пробыл Петров в Магадане и на Колыме около двух недель – маловато, чтобы глубоко изучить жизнь и быт зэков, да еще и успеть написать об этом несколько глав. И любопытно узнать, где бы товарищ Петров опубликовал “Остров Колыму”? Не в “Правде” же и не в “Огоньке”.

Так что перед нами всего лишь художественное осмысление легенды, основанной на одном подлинном событии: Евгений Петров действительно был на Колыме. Но что он увидел и о чем думал, мы не знаем. Известно только, что Петров вернулся во Владивосток первым же попутным пароходом.

Еще в июле у Петрова были большие планы: помимо золотых приисков Колымы, побывать на Чукотке, на Камчатке. Но после возвращения во Владивосток он, кажется, и думать об этом забыл. Сделал необходимые визиты – и отправился назад, в Москву, при первой же возможности.

Драматург Виктор Гусев как-то в разговоре со Всеволодом Ивановым назвал Евгения Петрова человеком загадочным.[1321] Это точно подходит Петрову, особенно в последние годы его жизни. В далеком прошлом осталась служба в одесском угрозыске. Для читателей он прежде всего писатель-сатирик, журналист, автор фельетонов и очерков, которые печатаются в “Правде”, “Литгазете”, “Огоньке”, член редколлегии журнала “Крокодил”.

В конце 1937-го Петрова включают уже в редколлегию “Литературной газеты”. Евгений Петрович изменился даже внешне. С фотографий смотрит на нас советский начальник средних лет, прямо-таки образцово-показательный. Если без пиджака, только в рубашке, – то всё равно при галстуке.

Он не переставал общаться со старыми друзьями и умел производить впечатление на новых знакомых: “…высокий, живой, с испытующим взглядом темных, южных глаз”, с “легкой, уверенной походкой спортсмена”.[1322] Энергичный, предприимчивый, он “был полон стремления всё вокруг себя перестроить, всех вокруг убедить в необходимости такой же перестройки, во всё вмешаться, всё переделать своими руками”[1323], – вспоминал Георгий Мунблит. Петрова отличало редкое среди писателей качество – “стремление к практической деятельности”.

Десять лет сотрудничества с Ильфом как будто заставили забыть об этой черте. Литературная карьера складывалась столь успешно, что менять ее на административную было глупо. Но после смерти Ильфа Петров начинает другую жизнь.

Сколько они с Ильфом писали о непорядках в советском хозяйстве, о дурном обслуживании, о низком качестве товаров, даже о блате и судейском произволе! А ведь можно не только писать. Можно пробиться в начальство и самому исправлять “отдельные недостатки”. Еще Ильф говорил: “Не надо бороться за чистоту. Надо подметать”. И Петров был готов “подметать”, наводить порядок, строить, управлять: “Однажды он признался мне, что ему до смерти хотелось бы хотя бы год поработать директором большого универсального магазина”, – вспоминал Георгий Мунблит. Он был уверен, что Петрову удалось бы создать “лучший универсальный магазин в Советском Союзе”.[1324]

Вспомним единственный немузыкальный сценарий Евгения Петрова – “Беспокойный человек”. Его соавтор Георгий Мунблит утверждает, что главная героиня, Наташа Касаткина, списана с характера Петрова. Так что беспокойный человек – это сам Евгений Петрович.

Выпускница философского факультета Наташа Касаткина никогда не проходит мимо безобразий и непорядков, которые творятся сплошь и рядом.

Вот видит Наташа, как заколачивают парадный вход во дворец культуры. Она возмущена, ведь во дворец надо ходить не с черного хода. Наташа устраивает скандал, ее выгоняют, но после диплома она добивается, чтобы ее распределили именно в этот ДК[1325] директором.

В ДК имени 1 Мая процветают семейственность, антисанитария, показуха. На стенах висят лозунги или бессмысленные (“БОЛЬШЕ ВНИМАНИЯ РАЗНЫМ ВОПРОСАМ!”), или не самые актуальные: “ТЯЖЕЛУЮ АТЛЕТИКУ В МАССЫ!”, “УВАЖАЙТЕ ТРУД УБОРЩИЦ!”. Наташа считает, что уважать – не за что: урны переполнены мусором, который никто не убирает, повсюду грязь – заместитель директора клуба Гусаков и комендант Драпкин отправили уборщиц ухаживать за свиньями, курами и огородом. ДК превращен в частное хозяйство, почти что в ферму. Жена Гусакова Липа работает в ДК буфетчицей. В бильярдной подростки играют в карты, и среди них – сынок товарища Гусакова. Выпив водки, он грязно пристает к Наташе и получает пощечину. Тут же появляется Липа, которая будто сидела в засаде: “Змея! Приваживала ребенка, а теперь бьешь?! <…> Уличные, и те себе такого не позволяют”.[1326] Тяжкое обвинение в совращении несовершеннолетнего…

Распоряжения Наташи игнорируют, ее приказы не выполняют, ее стараются выжить всеми средствами. Расплакавшуюся девушку-директрису успокаивает папа, ответственный работник. Он ведет дочь в райком, где партийные товарищи учат молодую начальницу, как надо управлять. Она возвращается в ДК и наводит порядок железной рукой: кому выносит строгие выговоры, кого увольняет. Но до победы еще далеко.

“На обеденном столе сдвинута скатерть. Гусаков, по обыкновению в подтяжках и кепке, высунув язык, сочиняет донос. Делается это при помощи на редкость невинных орудий – тоненькой школьной ручки и чернильницы-непроливайки”.[1327] Смело для 1940 года.

Разумеется, киносценарий Петрова и Мунблита заканчивается торжеством добра над злом. Гусаковым занялась прокуратура, дворец культуры процветает, а Наташа Касаткина по-прежнему не находит себе покоя: беспорядков в окружающей жизни еще немало.

При всей наивности сценария мы видим главное: героиня Петрова стремится навести порядок, опираясь на помощь влиятельных людей, партийных начальников.

Советская власть вовсе не была властью советов народных представителей. Все в СССР и за рубежом знали, что реальная власть находится в руках генерального секретаря ЦК ВКП(б) Иосифа Виссарионовича Сталина, то есть “всего-навсего” руководителя правящей партии. Партия контролировала назначение “руководящих кадров” – чиновников в государственном аппарате, командующих в армии, директоров предприятий и научных институтов, ректоров университетов. У каждого высокого партийного органа власти – от политбюро до райкома – был свой круг, список должностей. Это и была номенклатура (от латинского nomenclatura – перечень, список). Министры и послы – это номенклатура Политбюро, заместители министров и директоры институтов – “номенклатура Секретариата ЦК КПСС. Без соответствующего решения ЦК не будет ни голосования в Верховном Совете, ни указа его Президиума, ни постановления Совета министров, ни выборов в почтенном общем собрании Академии наук”.[1328]

Большой террор открыл множество вакансий, которые требовалось заполнить надежными, преданными и компетентными людьми.

28 июня был арестован ответственный редактор “Литературной газеты” Алексей Александрович Болотников. На его место поставили Льва Матвеевича Субоцкого. Он руководил “Литгазетой” около трех месяцев, а 26 сентября 1937 года тоже был арестован.[1329]

Хотя “Литературка” и считалась газетой правления Союза писателей, но не писатели решали, кто будет ею управлять. Должность редактора и состав редколлегии “Литгазеты” относились к номенклатуре Оргбюро ЦК ВКП(б). Осенью 1937 года это товарищи Сталин, Каганович, Андреев, Жданов и Ежов. А материалы для Оргбюро готовил и кадры подбирал Отдел печати и издательств ЦК ВКП(б), которым заведовал Мехлис.

Лев Захарович считал положение дел в газете “крайне тяжелым”. Редколлегии нет, ответственный редактор арестован. Всем руководит заместитель редактора товарищ Плиско, который допустил “грубейшие политические ошибки”. “Аппарат редакции слаб и засорен сомнительными людьми. Газета ведется на исключительно низком идейно-политическом уровне. Она оторвана от жизни писательских организаций и проходит мимо крупнейших явлений советской литературы. Требуются срочные меры, чтобы выправить положение в газете”[1330], – писал Мехлис Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову, Ежову.

Мехлис предложил воссоздать редколлегию и ввести в нее не только коммунистов, но и беспартийных. Такая мера “поднимет уровень самой газеты, улучшит настроение беспартийных писателей и, несомненно, благоприятно скажется на ее связях с писательской средой”.[1331]

В редколлегию Мехлис включил В. Ставского (партийный), Е. Петрова (беспартийный), В. Лебедева-Кумача (беспартийный)[1332], Н. Погодина (беспартийный) и О. Войтинскую (партийная).

Петров впервые оказался в такой компании. Владимир Ставский знаком нам со времен РАППа. В 1937–1938-м он – генеральный секретарь Союза писателей СССР и главный редактор журнала “Новый мир”. Фанатичный большевик, он не считал зазорным следить даже за Михаилом Шолоховым и докладывать Сталину о его “настроениях”. Именно Ставский написал 16 марта 1938 года наркому внутренних дел Ежову о Мандельштаме, “авторе похабных, клеветнических стихов о руководстве партии и всего советского народа”[1333] и настойчиво просил товарища Ежова “помочь решить этот вопрос об Осипе Мандельштаме”[1334]. Товарищ Ежов, как известно, помог.

Заместителем главного редактора “Литературной газеты” Мехлис предлагал назначить критика Ольгу Войтинскую. Ее рекомендовал Мехлису Ставский. Кандидатуру ответственного (главного) редактора пока так и не подыскали, Войтинская исполняла и его обязанности. Одновременно она “вела разведывательную работу по заданию органов НКВД”[1335], о чем сообщала в своем письме к Сталину. Госбезопасность не раскрывает свою агентуру, но Войтинская сама называла себя “работником НКВД”[1336].

На фоне Ставского и Войтинской поэт-песенник Лебедев-Кумач смотрится совсем безобидно. В интригах и доносах вроде бы не замечен. Зато никто из редколлегии “Литгазеты” не мог сравниться с Лебедевым-Кумачом в известности. Из каждого динамика звучали песни, написанные на его стихи: “А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер”, “Широка страна моя родная”, “Марш веселых ребят”, “Москва майская”.

А Николай Погодин в конце тридцатых – успешный, востребованный драматург. Как раз в ноябре 1937 года, к двадцатилетию Октябрьской революции, Рубен Симонов поставил в театре Вахтангова его пьесу “Человек с ружьем”. Скоро она пойдет во многих театрах страны, а в 1938-м Сергей Юткевич снимет по ней фильм.

Оргбюро редколлегию, предложенную Мехлисом, утвердило.

О том, какой властью и какими полномочиями обладал Петров в “Литгазете”, есть две точки зрения. Лидия Яновская считала, что Петров “фактически «делал» газету”.[1337] Сам Евгений Петрович признавался Елене Сергеевне Булгаковой, что в редакции он “состоит на роли Ревунова-Караулова”[1338], то есть на роли свадебного генерала. Решения о публикации сколько-нибудь значимых материалов принимала Ольга Войтинская.

В “Литгазете” Петров занимался в основном отделом фельетонов, своим привычным делом. Много работал с авторами, сам занимался редакторской правкой, учил работать молодых фельетонистов, принимал посетителей. Человек экспансивный, он как-то даже накричал на писателя Раскина, который сдержанно отозвался о книге Сергеева-Ценского: “Это великолепный, огромный мастер, – кричал Петров, – и я удивляюсь, что вы так говорите о нем! Возьмите его книгу «Массы, машины, стихии». Ведь это лучшее, что было у нас написано о мировой войне. Сознайтесь, вы ее не читали? <…> Так прочтите, – сказал Петров”.[1339] И, вероятно, после этого разговора посвятил Сергееву-Ценскому большую статью, опубликованную “Литгазетой”.

В архивах сохранилось мало записей заседаний редколлегии, но и по сохранившимся материалам видно, что Евгений Петрович проявлял обычную для себя активность. Так, на заседании редколлегии от 21 февраля 1938 года Войтинская, Погодин, Лебедев-Кумач высказались по разу. Петров – трижды[1340], и его выступление вышло далеко за рамки повестки заседания.

Готовился праздничный номер к 23 февраля, двадцатилетней годовщине Красной армии. Обсуждали оформление, постоянные рубрики, корректуру (в “Литгазете”, по словам Войтинской, было много опечаток). Но Петров хотел пойти гораздо дальше. Он рассказал о своем малоизвестном визите в редакцию газеты “The Times”, где им с Ильфом показали так называемый зал покойников: “В этой комнате можно найти любого человека, фамилия которого хотя бы в какой-то степени известна, – продолжал Петров. – Там есть папки с целым рядом вырезок и материалов на каждое известное лицо, с его биографией, всеми важнейшими датами и событиями его жизни вплоть до кончины”. Кстати, Ильф и Петров нашли в этом зале сведения и о себе, а Петров изучал досье на короля Георга: подробнейшие, исчерпывающие сведения о его жизни, множество фотографий. “Очень хотелось бы провести это в жизнь и у нас. Нам нужно по линии литературы быть готовыми к любому юбилею, к любому событию. Нам нужно иметь такие дела на всех наших писателей”.[1341]

Иными словами, Петров предложил создать базу данных, которой не было прежде в “Литгазете”, да и в других советских изданиях. Он считал, что нужно ввести в штат новую должность, и пусть новый сотрудник займется составлением такой базы данных. Пополняться она должна постоянно, каждый день.

Судя по стенограмме, на предложение Петрова никто не откликнулся, будто и не заметили.

Петров проводил и редакционные совещания, неясно, правда, в присутствии Войтинской или без нее. Ольга Сергеевна была моложе Петрова. В 1938-м ей исполнилось только тридцать три года. Во втором МГУ, а затем в Институте красной профессуры она преподавала диалектический материализм. Это было нечто вроде нового марксистского богословия, новой схоластики, обязательной для изучения во всех вузах страны. Женщина решительная и властная, она была фанатично предана большевизму и Сталину: “Петров мне серьезно доказывал, что «Литературная газета» не должна печатать постановлений пленума ЦК и речь товарища Молотова, так как это не имеет отношения к литературе”, – с возмущением писала Войтинская Жданову. Должно быть, Евгений Петрович в первые недели своей работы хотел сделать “Литературную газету” собственно литературной. Войтинской это казалось политически наивным. Ей вообще приходилось “выдерживать борьбу против беспартийных членов редколлегии, людей бесспорно наших, но еще много не понимающих”, путавших “свободу печати” с “буржуазной свободой печати”.[1342]

Возможно, за предложением Петрова не печатать партийный официоз скрывалось и желание не участвовать в поддержке Большого террора. Ведь и “Литгазета” регулярно публиковала стенограммы так называемых больших московских процессов, речи прокурора Вышинского и отклики писателей, что одобряли расправу над “врагами народа”. Ильф и Петров и прежде в таких кампаниях не участвовали. А вот их друг и покровитель Михаил Кольцов в 1930-м, как мы помним, репортажи с процесса “Промпартии” вел с мастерством непревзойденным.

Сталин готовил страну к неизбежной войне. Для победы нужен надежный тыл – а потому искореняли, уничтожали настоящих и потенциальных врагов, да и просто нелояльных. Государственная кампания слилась с массовой шпиономанией, результат – эпидемия доносов, поиск врагов народа от Политбюро до заводского цеха и захолустного сельсовета. Даже самым влиятельным и жестоким большевикам было не по себе. Михаил Кольцов на похоронах Ильфа обмолвился: “Ему уже спокойнее, чем нам…”.

К смертной казни во время Большого террора приговорено более 600 тысяч человек. Жертвами московских процессов 1936–1938-го стали “всего лишь” несколько десятков. Но это была политическая элита – соратники Ленина, которые в двадцатые руководили международным коммунистическим движением, контролировали экономику, финансы, прессу.

В августе 1936-го начался первый из московских процессов – процесс “Троцкистско-зиновьевского центра”. Обвиняемые признали свою вину и право народа на возмездие: “В третий раз я предстал перед пролетарским судом. Дважды мне сохранили жизнь, но есть предел великодушию пролетариата”, – сказал на суде Лев Каменев, который в 1922-м вместо заболевшего Ленина председательствовал на заседаниях Политбюро.

Беспощадного наказания для врагов народа требовали советские рабочие, колхозники, ученые. Раздавались и голоса писателей: Демьян Бедный опубликовал в “Правде” даже два стихотворения, обличая врагов народа. В “Литературной газете” появилось несколько писательских откликов на процесс, среди них – стенограмма речи Владимира Киршона на собрании московских писателей. Речь завершается призывом “уничтожить гадину”.[1343]

Общественная активность не спасет Киршона. В следующем году придут сначала за его старшим товарищем Леопольдом Авербахом (апрель 1937), а затем и за самим Киршоном (август 1937). Оба будут расстреляны.

В январе 1937-го проходил второй московский процесс, на этот раз – над участниками “Параллельного троцкистского антисоветского центра”. Среди них были один из организаторов индустриализации Георгий Пятаков, идеолог неудачного коммунистического восстания в Германии в 1923-м Карл Радек, создатель советского червонца Григорий Сокольников.

С негодованием осуждали врагов народа советские писатели. Вот статья Юрия Олеши “Фашисты перед судом народа”, напечатанная “Литературной газетой” 26 января 1937 года. Пишет Юрий Карлович о шпионах, фашистах, троцкистах, упоминает “полные злобы глазки” Троцкого, что “обобщают всю ненависть к свободе и воле, к самостоятельности и горделивости народа”. Завершается феерическое пустословие весьма оптимистично. Ничто, мол, не помешает народу “жить, побеждать, добиваться счастья! Все его враги будут уничтожены!”.[1344]

Не одинок был Олеша. На этой же странице статьи прозаиков Константина Федина (“Агенты международной контрреволюции”), Алексея Толстого (“Сорванный план мировой войны”) и поэта Николая Тихонова (“Ослепленные злобой”).[1345] Всё о том же – о “фашистах”, “троцкистах” и прочих врагах народа.

В этом же номере напечатала газета принятую накануне резолюцию президиума Союза советских писателей “Если враг не сдается, его уничтожают”. Подписи не удивляют: Вс. Вишневский, Вс. Иванов, А. Безыменский, А. Афиногенов, К. Федин, М. Шагинян, Ю. Либединский и другие товарищи. Почти половина – бывшие рапповцы. Удивляет письмо, которое прислал в президиум СП Борис Пастернак. Письмо известное, его много раз приводили литературоведы и биографы: “Прошу присоединить мою подпись к подписям товарищей под резолюцией Президиума Союза Советских Писателей от 25 января 1937 года. Я отсутствовал по болезни, к словам же резолюции нечего добавить”, – написал карандашом Борис Леонидович. Потом всё же добавит несколько красивых, правильных слов.

Поэт и сценарист Виктор Гусев, конечно, далеко не Пастернак, но скоро миллионы советских зрителей запоют вслед за героями фильма “Свинарка и пастух” его песню о любви и о Москве:

А пока “Литературка” печатает вот такие его стихи:

Но всех превзошел Владимир Луговской, недаром его стихи напечатали в “Правде”. С ним некого даже рядом поставить.

В начале июня 1937-го состоялся процесс над военными – маршалом Тухачевским, командармами Уборевичем, Якиром, Корком и другими. Первая полоса “Литгазеты” от 15 июня вышла с подзаголовком: “Советские писатели, вместе со всем великим советским народом, одобряют расстрел шпионов, предателей родины”. Под шапкой – статьи ныне почти забытых, а в то время известных, много издававшихся Льва Никулина (“Долг писателей нашей страны”) и Николая Вирты (“Народ и изменники”). На этой же полосе – редакционная статья “Нет пощады шпионам!” и обращение ленинградских писателей под названием “Враг орудует вблизи”. Среди подписавших – Михаил Зощенко, Борис Лавренёв, Николай Тихонов. Обращение драматургов “Враги заплатят своей головой” подписали Всеволод Вишневский, Константин Тренёв, Николай Погодин и другие. И самое знаменитое – письмо советских писателей под названием “Не дадим житья врагам Советского Союза”. Рядом с подписями Ставского, Всеволода Иванова, Панфёрова, Шолохова, Толстого, Луговского, Суркова и еще многих стоит фамилия Пастернака. Борис Леонидович, как известно, отрицал, что это письмо подписывал. Мол, поставили подпись без его ведома.

Ильф и Петров к репликам друзей и коллег не присоединялись, не писали и не подписывали требований поставить “подлецов к последней стенке” даже после “суда народа”. Ильф так и ушел из жизни, не подписав ничего подобного. Петров тоже уклонялся: его подписи под письмом московских писателей не было.

Не появилась и подпись Валентина Катаева. Валентин Петрович в крестовых походах писателей тоже не участвовал, не призывал “уничтожить”, “раздавить”, “добить”. Пожалуй, в вину ему можно поставить разве что высказывания против Галины Серебряковой, жены Григория Сокольникова, и героя Гражданской войны Дмитрия Шмидта (Давида Гутмана).

Комдив Шмидт – командир “червонных казаков”[1348], многолетних соперников “первоконников”[1349]. Ворошилов считал его хорошим бойцом, но хулиганом и “большим мерзавцем”. Любитель вина и женщин, Шмидт-Гутман лихостью и безрассудством превосходил и гусар времен Дениса Давыдова. Неудивительно, что такой человек стал приятелем Катаева-старшего. В 1936-м Шмидт уже не кавалерист, а танкист, командир механизированной бригады. В июле 1936-го Шмидта арестовали. О том, с кем дружил и с кем пил арестованный, было известно даже в ЦК.[1350]

4 сентября 1936 года, в самом начале Большого террора, Катаева пригласили в редакцию литературного журнала “Красная новь” на собрание писательского актива. И пришлось Катаеву “отмежеваться” и от знакомого и приятеля, и от Серебряковой (с ней он был знаком еще с 1920-х). Мужа Галины уже арестовали, но она еще оставалась на свободе, хотя и ее арест был предопределен вне зависимости от того, что скажут о ней на собрании. Катаев говорил довольно путано, был явно напуган: “Все знали Митьку, как замечательного человека, у которого нужно учиться революционной закалке, и я буквально хожу теперь как угорелый…”.[1351] Обвинение Серебряковой в “троцкизме” Катаев подтвердил, но, так сказать, в троцкизме литературном, а не политическом: “О чем говорила Галина Серебрякова? О том, что Троцкий – это блестящий человек, блестящий стилист, который учил ее править стиль в ее сочинении. <…> Если бы Троцкий был у власти, так она была бы первой дамой из общества”.[1352]

Пожалуй, это самый некрасивый из поступков Катаева в эту страшную эпоху. И объяснить его легко именно страхом, кстати, вполне обоснованным.

Евгений Петров долгое время избегал даже таких признаний и выступлений. Но вот начался новый 1938-й. Петров теперь – не просто писатель, не просто журналист.

В марте 1938-го начался новый московский процесс – на этот раз над антисоветским “правотроцкистским” блоком. На скамье подсудимых – 21 человек, среди них былой “любимец партии”, редактор “Правды”, а потом “Известий” Николай Бухарин, бывший председатель совнаркома Алексей Рыков, бывший нарком внутренних дел Генрих Ягода и другие товарищи, еще недавно ответственные и могущественные. Рядом с ними сидели бывший секретарь Максима Горького Петр Крючков и три доктора, которых обвинили в смерти “великого пролетарского писателя”: Лев Левин, Дмитрий Плетнёв, Игнатий Казаков.

“Смерть бандитам!”, “Смерть троцкистско-бухаринским и националистическим бандитам!”[1353] – восклицали участники собрания советских писателей Киева.

Детские писатели Москвы и Ленинграда требовали “уничтожения врагов народа”, восхваляли “славного сталинского наркома Н. И. Ежова” и “любимейшего вождя трудящихся человечества” товарища Сталина.[1354]

Директор Института мировой литературы и член-корреспондент Академии наук СССР Иван Капитонович Луппол требовал: “Истребить предателей родины”.[1355]

“Иудами” называл подсудимых писатель Лев Никулин. Он снова, так сказать, солировал – написал отдельную статью, а не просто поставил подпись или выступил.

“Очистим советскую землю от презренных гадов”[1356], – призывали участники общего собрания сотрудников Гослитиздата и участники группкома писателей при этом издательстве.

На этот раз Петрову отмолчаться не удалось. Вместе с Леонидом Леоновым, Львом Никулиным, еврейским писателем Перецем Маркишем, немецким писателем-коммунистом Иоганнесом Бехером[1357], исландским писателем Халлдором Кильяном Лакснессом[1358], болгарским писателем Гёнчо Белевым[1359] он посетил заседание суда над “правыми троцкистами”.

15 марта 1938 года “Литературная газета” опубликовала отчет о собрании Московской писательской организации, где побывавшие на процессе делились впечатлениями.[1360]

Что говорили Бехер, Лакснесс и Белев, мы не знаем. В отчете сказано лишь, что собрание московских писателей слушало их “с большим вниманием”.

“Суд над преступниками, – говорил Перец Маркиш, – происходил на любом клочке нашей земли: в каждом доме, в каждой избе выносили смертный приговор этим чудовищам”.

“На скамье подсудимых был представлен целый спектр подлости – воры, убийцы, отравители, шпионы, вредители, шпики. И действительно, это были мастера своего дела – мастера смерти, крови, измены, кражи”, – негодовал Леонид Леонов.

Евгений Петров не считался хорошим оратором, но тут он, пожалуй, ни в чем не уступил коллегам: “Какое счастье, что этот тяжелый кошмар наконец кончился, что талантливейшему, честнейшему товарищу Ежову, который работал днем и ночью, задыхаясь в испарениях яда, приготовленного бухариными и ягодами, удалось схватить за горло скользкую гадину, сжать это подлое горло, швырнуть гадину на скамью подсудимых!”[1361]

Возможно, он был искренен, когда сказал, что тяжелый кошмар наконец закончился. Увы, не закончился. Даже когда сойдет волна Большого террора, аресты и казни будут продолжаться, пусть и не в таком масштабе. В 1940-м арестуют если не друга, то хорошего знакомого Петрова, художника Константина Ротова, иллюстратора первого советского издания “Золотого теленка” и первого собрания сочинений Ильфа и Петрова, – обвинят в дискредитации советской торговли и кооперации. Это за карикатуры? Что же мешало обвинить в том же самом и Евгения Петрова, который много лет писал о недостатках и советской торговли, и советского сервиса, и даже советской легкой промышленности?

Осенью 1937-го реальная опасность угрожала и Валентину Катаеву. Именно тогда бывшим артиллеристом заинтересовался его бывший командир Борис Вершинин.[1362] Он сопоставил “некоторые данные из произведений писателя” и свои воспоминания о встрече с красноармейцем из батареи Катаева, вгляделся в фотографию Валентина Петровича, напечатанную каким-то журналом, – и понял, что это тот самый Катаев, что в 1919-м сдался со своей батареей белым.

Вершинин отправился в Союз писателей, где “ознакомился с биографическими данными писателя”, затем созвонился с Катаевым и поехал к нему в Лаврушинский.

Вершинин в то время – комбриг и военный атташе в Германии, прикомандированный к Разведуправлению Красной Армии. То есть он – из ГРУ. Человек высокопоставленный и опасный для Катаева.

Их беседа, вероятно, была не лучше допроса. Валентин Петрович объяснил “исчезновение свое с фронта дезертирством во время боя”.[1363] Дезертирство здесь – наименьшее зло по сравнению с прямым переходом на сторону белых. В службе белым Катаеву тоже пришлось сознаться. Рассказал и о том, как полгода просидел в тюрьме. Не признал только, что отдал приказ своим бойцам сдаться в плен.

Вершинин после этого разговора написал доклад наркому Ворошилову: “Несмотря на то, что никакими другими данными по существу описанного мною, кроме рассказа красноармейца, я не располагаю, считаю необходимым заинтересоваться личностью Валентина Катаева”[1364], – заключал Вершинин. Он рекомендовал обратиться к бывшему комиссару дивизиона Михаилу Бешару, который работал в Москве на заводе № 37.

Ворошилов велел снять с доклада Вершинина две копии и отправить их своему заместителю товарищу Щаденко и начальнику Политуправления Красной Армии Мехлису. Видимо, Мехлис и спас тогда Катаева. Как раз в это время он начал продвигать Евгения Петрова в номенклатуру. Арест и весьма вероятный расстрел Валентина Катаева ударил бы и по Петрову, и по самому Мехлису. Он бы предстал покровителем родственника белогвардейца и врага народа. Потому Лев Захарович и спустил это дело на тормозах.

Ну и не забудем, что были у Катаева-старшего две макушки – признак везучего, счастливого человека.

13 декабря 1938-го, под самый занавес Большого террора, был арестован Михаил Кольцов. Это казалось совершенно невероятным. Даже Фадеев будто бы попросил, чтобы товарищ Сталин как-то пояснил: что же такое происходит? Ну, хвалил когда-то Кольцов Троцкого, так ведь с тех времен он верой-правдой служил власти, лично вождю, неуклонно следовал принципу “Сталин всегда прав”. И притом был чрезвычайно полезен!

Падению предшествовал последний взлет Кольцова. В июне 1936 года в Испании начался мятеж армии против ультралевого республиканского правительства. Военных поддержали все правые партии и группы – от монархистов до фашистов. В глазах всего мира гражданская война в Испании стала борьбой сил добра и сил зла. И Кольцов уже в августе 1936-го едет в Испанию. Формально всего лишь специальный корреспондент “Правды”, он выполнял множество ответственных заданий, играл важную роль и в пропагандистском освещении войны, и в организации сопротивления фашистам.

К счастью для Петрова, связь его с Кольцовым в это время, видимо, распалась. Петров был рядом с тяжелобольным Ильфом, они писали “Одноэтажную Америку”, на испанские дела не было ни времени, ни сил. На антифашистский конгресс писателей в июле 1937-го в Испанию Петрова не пригласят. Вместо этого он поедет на Дальний Восток. Далековато от Испании.

“Испанский дневник” Кольцова тут же стал в СССР бестселлером. Казалось, Михаил Ефимович как всегда успешно справляется со своей работой. Но товарищ Сталин смотрел на дело иначе. Войну в Испании коммунисты и социалисты проигрывали. На Кольцова компромат копился с начала двадцатых, а тут еще донос руководителя интербригад Андре Марти о контактах Кольцова с троцкистской Рабочей партией марксистского единства (ПОУМ). И всё равно как-то мало для ареста такого ценного для Сталина человека.

Я читал постановление на арест Кольцова, сочиненное старшим лейтенантом госбезопасности Райхманом и утвержденное наркомом внутренних дел Берией и генеральным прокурором Вышинским. Обвинения – несерьезны, текст постановления будто готовился на скорую руку, пестрит фактическими ошибками. Переврали даже настоящую фамилию Кольцова: вместо Фридлянд написали Фридляндер. В вину Кольцову поставили судьбу его “родного брата” историка Фридляндера, который был “расстрелян органами НКВД как активный враг”.[1365] Но никакого брата-историка, да еще и по фамилии Фридляндер, у Кольцова-Фридлянда не было. Гражданскую жену Кольцова назвали Марией-фон-Остэн[1366], дочерью “крупного немецкого помещика”. На самом деле ее звали Мария Эмилия Гресхёнер. Псевдоним Мария Остен (Maria Osten), то есть Мария Восточная, она взяла из симпатии к Советскому Союзу и любви к Михаилу Кольцову, тоже, с точки зрения немки из Вестфалии, человеку с востока. Она не дочь помещика, тем более “богатого”, и приставку “фон” никогда не носила.

Очевидно, не за мифического брата и столь же мифического немецкого “богатого помещика” арестовали лучшего пропагандиста большевиков. В чем-то другом причина. Ясно только, что Сталин был Кольцовым недоволен. По возвращении из Испании его вызвали в Кремль. На встрече Сталин вдруг спросил:

“– У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?

– Есть, товарищ Сталин. <…>

– А вы не собираетесь из него застрелиться? <…>

– Конечно, нет, товарищ Сталин. И в мыслях не имею.

– Вот и отлично, товарищ Кольцов. Всего хорошего, дон Мигель”.[1367]

Об этом разговоре Михаил Ефимович рассказал своему брату Борису.

Кольцов жил в правительственном здании на улице Серафимовича, в том самом Доме на набережной. Но “воронок” госбезопасности ждал его не там. Кольцова арестуют в редакции “Правды”, в его трехкомнатном рабочем кабинете.

После ареста брата Борис Ефимов тоже будет ждать ареста. К этому были все основания: в том же самом постановлении на арест Кольцова Борис Ефимов упоминается как “троцкист”, который “резко антисоветски настроен, обменивается своими враждебными взглядами с КОЛЬЦОВЫМ”.[1368] “Не забуду красноречивого молчаливого участия в черных глазах Евгения Петрова и его долгого рукопожатия”[1369], – вспоминал Борис Ефимов.

Арест Кольцова мог обернуться бедой и для Петрова. В апреле 1939-го Кольцов на допросе назовет его имя: причислит к антисоветской группе, что “являлась носителем разного рода политических недовольств и антипартийных разговоров”.[1370] К счастью для Петрова, эти показания Кольцова в ход не пошли. Дело нового “антисоветского центра” не состоялось.

Еще в ноябре 1936 года в опалу попал Демьян Бедный. После истории с фельетоном “Слезай с печки!” он так и не сумел перестроиться, не понял, что политика партии в “русском вопросе” изменилась кардинально. Премьера комической оперы “Богатыри” по либретто Демьяна Бедного в Камерном театре Таирова возмутила Сталина и Молотова. Но поскольку Демьяна не арестовали и даже печатали, не до всех товарищей дошло, что пора прекратить его славить. В журнале “Литературный критик” вышла хвалебная статья некого С. Петрова о Демьяне Бедном.[1371] Возмущенный Евгений Петров ответил автору в “Правде”, указав, что Демьян Бедный “издевался и именно над русским национальным характером, над русским прошлым”. Эти слова редакция выделила полужирным шрифтом. Между тем автор статьи в “Литературном критике”, продолжает Евгений Петрович, “по существу целиком согласен с циничной клеветой Демьяна на русский народ”.[1372]

Летом 1938-го Демьяна Бедного исключат из партии и Союза писателей за “моральное разложение”, но не репрессируют. Будет он и дальше не только жить, но даже печататься, должно быть, и гонорары получать.

В “Литературной газете” Петров публикует театральные рецензии, тоже “идейно выдержанные”, как говорили в советские времена. 30 марта 1938 года Петров поведал читателям об успехе в Камерном театре пьесы Льва Шейнина и братьев Тур “Очная ставка”: “…советские патриоты помогают следователю Ларцеву, которого, кстати сказать, великолепно играет М. Жаров[1373], обнаружить в мирном старичке опытнейшего германского шпиона”, – пересказывает Петров содержание спектакля. “Пьеса пробуждает в зрителях сильнейшее чувство патриотизма. И делается это без всякого напряжения, естественным путем”[1374], – утверждает Евгений Петрович.

В статье об американском писателе Эптоне Синклере Евгений Петров не упустит возможность упомянуть, что “враги народа, враги человечества” еще недавно пытались “оттолкнуть от Советского Союза передовых, прогрессивных людей Европы и Америки”. И это стало ясно “после процессов правотроцкистских бандитов”.[1375]

Поверили бы первые читатели “Двенадцати стульев”, что один из авторов этой книги будет писать в “Правде” об ученом-металлурге академике Иване Бардине (“Жизнь инженера”), о параде физкультурников на Красной площади (“Славная советская традиция”), о военно-морском параде в Кронштадте и Ленинграде (“От Кронштадта до Летнего сада”)?

“Мы привыкли к октябрьским и майским военным парадам, когда в одну и ту же минуту из Спасских ворот выезжает Ворошилов, в одну и ту же минуту раздается команда, возвещающая начало торжественного марша…”[1376] Да, это вам не “Клооп”, не “Их бин с головы до ног”, не “Человек с гусем”. Зато статья Петрова не на шестой (последней) странице “Правды”, а на второй!

Даже открывая чеховский номер журнала “Крокодил”, Петров ссылается на Сталина, а творчество Антона Павловича трактует по-коммунистически: “Для нас, строящих государство коммунизма, Чехов – верный друг и помощник”.[1377]

Но не оставил Евгений Петрович главную для себя тему – советский сервис. В летнюю жару официант подает к столу теплую, даже горячую, нагревшуюся на солнце бутылку пива – не завезли лед. Возмущенного посетителя успокаивают: не волнуйтесь, зато сосиски к пиву будут холодными. Этот случай войдет в советские анекдоты, а впервые он появился в “Правде” от 17 августа 1939 года, в заметке Евгения Петрова.

Слова у Евгения Петровича не расходились с делом. То ли в 1938-м, то ли в 1939-м он участвовал в автопробеге писателей Москва – Ярославль – Москва. Расстояние не бог весть какое, но автомобили по тогдашним дорогам ездили не быстро. Это вам не американские бетонированные шоссе. По пути остановились вечером в Переяславле-Залесском, старинном городе, некогда вотчине Александра Невского. В конце тридцатых Переяславль был в совершенном упадке. Там не нашлось даже гостиницы. Ночевать пришлось “в каком-то случайном помещении”. Утром Петров на машине объехал город и отправился к председателю горсовета: “В кабинете председателя Петров мягко, но настойчиво указал «отцу города» на отсутствие гостиницы и автомобильной колонки, на криво висящие почтовые ящики и на полное отсутствие так называемого сервиса”. Понравилось это американское понятие Петрову, он активно вводил его в оборот. Председателя горсовета Евгений Петрович ошеломил: “Город, полный исторических традиций, <…> лежащий на такой оживленной трассе, как Москва – Ярославль, в эпоху развития автомобилизации не имеет права быть таким, как теперь. Вы должны понять это! От вас зависит сделать его другим. <…> На обратном пути я проверю, всё ли сделано вами!”[1378] Он говорит – не как писатель, а как власть имеющий.

В отличие от бедного Переяславля-Залесского, в процветающем при Сталине и Берии Тбилиси открылась роскошная новая гостиница, которая тоже называлась “Тбилиси”: “…громадный мраморный вестибюль, ковры, мягкие кресла, швейцар с бородой, гостеприимно открытый лифт. <…> Действительно первоклассная гостиница, без всяких скидок и оговорок”. Только вот в большом, комфортабельном номере как будто никто не прибирался. На полу валялись окурки. Ванна оказалась такой грязной, что не только мыться в ней, но даже и “смотреть на нее было противно”. Ночью Петрова кто-то кусал, но он с трудом мог себе представить, как в одной гостинице могут сосуществовать мраморные колонны и постельные клопы.

Утром, решив позавтракать в номере, Петров нажал кнопку для вызова официанта – никто так и не появился. В кафе официанта пришлось ждать целый час, хотя занят был только один столик. В роскошном ресторане пахло кухонным чадом…

Петров заблуждался, если думал, что навести порядок и добиться процветания страны можно при плановой экономике с ее невероятной, фантастической, почти абсурдной централизацией. Скажем, на одном и том же заседании Политбюро обсуждались вопросы о похоронах Анри Барбюса и “Об оплате наемных жнецов в колхозах Таджикистана”, “О торговом договоре с Ираном” и “О составе редколлегии «Правды»”, “О полетах в стратосферу”, “О производстве часов-ходиков” и даже “О единых ценах на сосиски и сардельки” (сколько должны стоить сосиски венские, а сколько дрезденские). Установление границы с Синцзяном обсуждали наравне с едиными ценами на чулочно-носочные изделия.[1379] Мыслимо ли всё рассчитать и предусмотреть на одном заседании Политбюро!

В 1938 году у Петрова было и задание особого рода, о котором мы знаем из публикации журнала “Огонек”.[1380] Судя по содержанию, документ хранится в Центральном архиве ФСБ России. Если верить публикации, речь идет об агентурном донесении агента Алтайского начальнику девятого отделения четвертого отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД майору госбезопасности Журбенко. Четвертый отдел в то время занимался выявлением “антисоветских элементов” и борьбой с ними. Дата – 28 февраля 1938 года. Агент передает содержание разговора Льва Мехлиса с Евгением Петровым. Разговор состоялся между декабрем 1937-го и февралем 1938-го. Вероятнее всего, в феврале.

В это время Мехлис ушел с поста редактора “Правды” и занял новую, очень высокую должность. Его назначили начальником Политуправления Красной армии (ПУ РККА), то есть главным политкомиссаром страны, ответственным за идеологическую подготовку армии. Но и за столь большими начальниками агенты НКВД вели наблюдение.

По сообщению агента Алтайского, Мехлис вызвал Петрова к себе под предлогом написать какой-то материал к 23 февраля. Но речь завел на совсем другую тему. Целый час Мехлис рассказывал Петрову историю, которая могла бы стать основой приключенческого или шпионского романа. Будто бы еще до революции некий жандармский полковник вел наблюдение за большевиками. В 1927-м он бежал за границу, “имея при себе материалы о провокаторах среди большевиков. К 1926 году он проел все средства и предложил эти материалы французской полиции, та отказала”. Тогда полковник предложил их немцам. Дело было в последние годы Веймарской республики, при канцлере Брюнинге. Немцы материалы купили, но первое время не использовали, пустили в дело только после прихода к власти Гитлера. Гестапо отправило своих агентов в СССР и “завербовало упоминавшихся в этих материалах лиц, в частности: Рудзутака, Межлаука, Яковлева, Варейкиса”.[1381]

Все четверо – старые большевики, высокопоставленные партийные работники, арестованные НКВД с мая по декабрь 1937 года.

Иосиф Варейкис – первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б), фактически начальник этого громадного края. Именно он организовал переселение корейцев с Дальнего Востока в Казахстан – первое переселение народа в СССР.

Яков Яковлев (Эпштейн) с 1929 по 1934 год был наркомом земледелия, а с 1931-го – еще и председателем так называемого Колхозцентра. Один из главных идеологов и руководителей коллективизации. На его совести голод 1932–1933 годов.

Валерий Межлаук – один из организаторов индустриализации, бывший председатель Госплана, нарком тяжелой промышленности, затем нарком машиностроения.

Ян Рудзутак во второй половине двадцатых – нарком путей сообщения, позднее – председатель Центральной контрольной комиссии (ЦКК) ВКП(б).

Тем временем, по словам Мехлиса, французская полиция “обнаружила утечку французских военных секретных данных, идущих через СССР. Вспомнили о полковнике, разыскали его и достали копию списка. Список французы передали Ягоде”. Ягода этот список скрыл, но французский посол сообщил о списке наркому иностранных дел Литвинову, а Литвинов передал Сталину. Ягоду арестовали.

Мехлис сказал Петрову: “…об этом деле будет официальное сообщение, но краткое, без изложения всей закулисной стороны. Петров понимает, что Мехлис не стал бы тратить целый час для рассказа об этом. Очевидно, это было нужно. Решили закулисную сторону дела довести до широкого сведения через Петрова – редактора «Литгазеты», встречающего много людей. Ведь Мехлис не говорил, что это секрет. Петров это так и понял – и усиленно об этом рассказывает писателям”.[1382]

Если верить публикации, Мехлис использовал Петрова вслепую, чтобы через него довести до общественности сведения, которые оправдали бы аресты Яковлева, Рудзутака, Варейкиса, Межлаука и, косвенно, Ягоды. Умные, критически мыслящие люди не доверяли официальной версии ареста – им надо было как-то разъяснить, почему врагами народа оказались старые большевики, герои Гражданской войны, сталинские наркомы. Для этого Мехлис и Сталин и использовали такие “утечки информации”.

Верил ли Петров тому, что рассказывал от имени Мехлиса? Скорее всего, да.

Подобного рода “утечки информации” проходили и через Александра Фадеева и Константина Симонова. В своих мемуарах “Глазами человека моего поколения” Симонов рассказывал, как однажды – это было уже в 1949-м – они с Фадеевым заговорили о Кольцове. Симонов отказывался верить в вину Кольцова. Тогда Фадеев рассказал, что и сам не верил. Более того, вскоре после ареста Кольцова он будто бы “написал короткую записку Сталину о том, что многие писатели, коммунисты и беспартийные, не могут поверить в виновность Кольцова и сам он, Фадеев, тоже не может в это поверить”.[1383]

Сталин вызвал Фадеева и спросил:

“– Значит, вы не верите в то, что Кольцов виноват?

Фадеев сказал, что ему не верится в это, не хочется в это верить.

“– А я, думаете, верил, мне, думаете, хотелось верить? Не хотелось, но пришлось поверить”, – сказал Сталин.

Сталин вызвал Поскрёбышева и велел выдать Фадееву отложенные для него бумаги из дела Кольцова. Это были показания Кольцова. Поскрёбышев увел Фадеева читать в другую комнату. Признания Кольцова показались Фадееву “ужасными”: “…чего там только не было написано, – горько махнул рукой Фадеев”.

Его снова вызвали к Сталину:

“– Ну как, теперь приходится верить?

– Приходится, – сказал Фадеев.

– Если будут спрашивать люди, которым нужно дать ответ, можете сказать им о том, что вы знаете сами, – заключил Сталин и с этим отпустил Фадеева”.[1384]

Две истории очень похожи. Сталин информирует (или дезинформирует) общественность через Фадеева, Мехлис – через Петрова. Оба писателя как будто верят или в самом деле верят. Трудно не поверить, когда Сталин не просто убеждает, но ссылается на документы[1385], даёт эти документы прочитать, а Мехлис тратит час своего дорогого времени на вроде бы необязательный разговор.

Деятельность товарища Петрова оценят высоко. Гораздо выше, чем труды его непосредственной начальницы.

Номенклатура номенклатурой, но у советских писателей была возможность повлиять даже на решение высокого партийного начальства.

Ольга Войтинская, как мы помним, стала заместителем ответственного редактора “Литгазеты” по предложению Мехлиса. Но ее открыто критиковали Фадеев и Павленко, против Войтинской был и влиятельный драматург Всеволод Вишневский: “Литгазета” опубликовала большую разгромную рецензию[1386] критика Малахова на сценарий (“роман-фильм”) Всеволода Вишневского “Мы – русский народ”.

Сталин к мнениям Фадеева и Павленко прислушался: 25 января 1939 года Войтинскую сняли с должности. Фадеев добил ее словами: “Вы должны уйти по указанию товарища Сталина”.[1387] Она была так потрясена, что потеряла дар речи. Потеряла буквально – молодую женщину разбил инсульт. В таком состоянии она написала поразительно откровенное письмо Сталину:

“Товарищ Сталин! Если я виновата – я сумею по-партийному встретить любое взыскание. Но я не могу понять, в чем я виновата, и, самое главное, я не могу выдержать мысли, что вы думаете обо мне дурно.

Простите, что пишу бессвязно. Мне очень тяжело”.[1388]

Сталин письмо прочитал. Вскоре у Войтинской зазвонил телефон. Трубку поднял муж. Из трубки послышался голос Александра Поскрёбышева, помощника и секретаря Сталина:

“– Позовите вашу жену, с нею будет говорить Сталин.

– Сталин?! Извините, она не может подойти к телефону. У нее паралич речи.

Трубку положили”.[1389]

От нового потрясения Ольга Сергеевна выздоровела – снова заговорила. Она бросилась к телефону, но было поздно. Больше Сталин не звонил. Войтинскую переведут в газету “Известия” заведовать отделом. После войны она защитит кандидатскую диссертацию по философии и начнет преподавать в Высшей партшколе при ЦК КПСС – работа в те времена хлебная, но уж никак не начальственная.[1390]

Ставский, который в 1937-м рекомендовал Войтинскую Мехлису, в 1938-м власть в Союзе писателей фактически потерял. В ЦК считали, что Ставский крепко связан “с Киршоном, Ясенским и др. вредителями” и “тяжелое” положение в ССП сложилось оттого, что “проводилась продуманная вредительская работа по дезорганизации писательской среды”.[1391] В ЦК решили сменить руководство Союза писателей. Еще весной-летом 1938-го подбирали новые кандидатуры, а 25 января 1939-го постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) был утвержден новый состав президиума Союза писателей.

Секретарем назначили Александра Фадеева. Он станет на долгие годы (с небольшим перерывом в 1944–1946) фактическим руководителем союза, почти столь же властным и авторитарным, как Сталин в ЦК партии и в стране. Вторым человеком в президиуме ССП стал прозаик и сценарист Петр Павленко. Историк литературы Вячеслав Огрызко прямо называет его “бывшим чекистом”[1392]. Впрочем, этому противоречит справка НКВД “О писателе Павленко”, датированная 1936 годом, да еще и с резолюцией Ежова: “Ознакомить Ставского”. Чекисты подозревали Павленко в связях с белыми еще в 1919-м.[1393] По тем временам – очень опасный компромат.

В президиум включили еще двенадцать человек, среди них был и Катаев.[1394] Петров в руководство союза не вошел, но сохранил свой пост в “Литгазете” – Фадеев, Павленко и Вишневский его не критиковали. В 1939-м карьера Евгения Петровича развивалась успешно.

31 января 1939 года опубликовано постановление Верховного Совета СССР о награждении орденами 172 писателей. Документы на награждение Фадеев и Павленко представили еще в июле 1938-го. Кандидатуры рассматривали секретарь ЦК Андрей Андреев и заместитель наркома внутренних дел Лаврентий Берия. На многих писателей у НКВД есть “компрометирующие в той или иной степени материалы”, заметил Лаврентий Павлович. Компромат был на Павленко, Маршака, Шкловского, Луговского, Лавренёва, Федина… Даже на Мариэтту Шагинян. Даже на Алексея Толстого. Были компрометирующие материалы и на Валентина Катаева.[1395] А вот на Евгения Петрова их не нашлось. Даже недавние показания Кольцова не были против Петрова использованы. Для ЦК и НКВД он был совершенно чист. Или так могущественны были его покровители? Возможно, не один Мехлис помогал и поддерживал в это время Евгения Петровича. Но об этом позже.

В довоенном СССР о людях с наградами уважительно писали: “орденоносец”. Писателей-орденоносцев до 1939-го было немного, столь массовое награждение писателей было внове. Чаще награждали летчиков, шахтеров, председателей колхозов, хлопкоробов – за десять дней до писателей 38 передовиков сельского хозяйства Узбекистана получили ордена Ленина.

Из наград, доставшихся писателям, ниже ценился орден “Знак почета”. Повыше – орден Красного Знамени. Выше всех – орден Ленина.

В награждении была своя система, которая, однако, не до конца понятна. Орден “Знак почета” дали Аркадию Гайдару. Это была его единственная писательская награда. А ведь служил большевизму не за страх, а за совесть, жизнь посвятил, чтобы готовить из простых советских детей новую “краснозвездную гвардию”. Да и книги его пользовались массовым успехом. “Знак почета” получил и Алексей Толстой, но тут был особый случай: в 1938-м он уже получил орден Ленина.

Орденом Красного Знамени наградили в числе прочих Константина Паустовского и Михаила Зощенко. Компромата на них у Берии тогда не нашлось. Первый из четырех своих орденов Красного Знамени получил в 1939 году Корней Чуковский. Его тоже подозрительным не сочли.

Орден Ленина вручили двадцати одному советскому писателю, включая тех, кто сочинял на белорусском, украинском, идише, грузинском, армянском.

Русскую детскую литературу представляли новые орденоносцы – Самуил Маршак и Сергей Михалков. Русскую поэзию – Николай Асеев, Николай Тихонов и Александр Твардовский. Асеев считался наследником традиций Маяковского, Тихонова некогда хвалили Николай Гумилёв и Лев Троцкий, Юрий Тынянов и Борис Пастернак. Но в 1939 году он прежде всего преуспевающий литературный функционер, председатель Ленинградского отделения Союза писателей. Твардовскому же в январе 1939-го всего двадцать восемь лет, он еще доучивается в ИФЛИ. По легенде, на госэкзамене ему достанется вопрос о его же собственной поэме “Страна Муравия”. Живой классик советской литературы на студенческой скамье.

Русских драматургов представлял Николай Погодин. Впрочем, украинский драматург-орденоносец Корнейчук тоже писал на русском.

Русских прозаиков было семеро. Среди них – Михаил Шолохов. Кого же награждать, как не его? Понятно, за что получили ордена Александр Фадеев и Петр Павленко, основоположник жанра производственного романа Федор Гладков и Николай Вирта, которого почему-то ценило высокое начальство.

Братья Катаевы получили орден Ленина вполне заслуженно. И только на первый взгляд кажется странным, что автор романов об Остапе Бендере оказался в одном ряду с классиками соцреализма и начальниками Союза писателей.

Историк Леонид Максименков обратил внимание на автобиографии братьев Катаевых, написанные в день вручения орденов Ленина. В них “прослеживаются две разные линии судьбы. Даже оформлены они по-разному”.[1396] Валентин Петрович написал несколько строк на листке бумаги, вырванном из блокнота. “В этом лаконизме и внутренней свободе – контраст с продуманной и выдержанной, а главное, аккуратно отпечатанной на машинке автобиографией Евгения Петровича”[1397], – пишет историк.

Максименков не занимался специально биографиями братьев Катаевых, но его наблюдение очень точное: “Между братьями – разница в 6 лет. А кажется – несколько десятилетий. Старший – корнями в имперской России. Младший – советский человек. Старший – ветеран царской армии. Младший – призывник Красной Армии, пролетарской”.[1398]

Новых писателей-орденоносцев пригласили на прием к Сталину. Сталин обладал редкой способностью действовать на людей, производить впечатление, подчинять своей воле. Корней Чуковский и Борис Пастернак даже не после личной встречи, а всего лишь после обычного выступления Сталина буквально “упивались” радостью. А что говорить о торжественном приеме! Татьяна Вирта помнила, как ее отец и Евгений Петров вернулись с этой встречи: “Оба они, и Вирта, и Петров, находились от столь доверительного общения с вождем в состоянии душевной взвинченности, в какой-то эйфории, а возможно, гипноза”[1399].

Петров избавится от этого гипноза через два с половиной года, летом-осенью 1941-го.

В январе – начале февраля 1939-го Катаев-младший сделал еще один решительный и совершенно необходимый для дальнейшей карьеры шаг – подал заявление в партию. Рекомендации он получил и от старых знакомых партийцев, с которыми работал в “Правде” (Борис Левин, Николай Кружков) или даже еще в “Чудаке” (Григорий Рыклин). Дали Петрову свои рекомендации и всемогущие литературные начальники – Александр Фадеев и Петр Павленко.

Характеристику, которую дал Фадеев, не грех и процитировать: “Вся литературная работа тов. Катаева была у всех на виду, и его приход в партию является органическим. Книги Ильфа и Петрова, бичующие всё наносное, ненужное, помогли в преодолении пережитков капитализма в сознании людей. Они вместе работали в «Правде» и давали фельетоны. После смерти Ильфа дело Петрова не изменилось, т. Петров человек активный, всегда выступает на собраниях, и последнее время он активно работает в «Литгазете» и занимает правильные позиции. Его можно было давно рассматривать как большевика…”[1400]

При этом отношения Петрова с Фадеевым, как мы помним, еще с 1932 года были прохладными. Но за Петровым стояли могущественные покровители, поэтому поддержка писательского начальства была ему обеспечена.

Заседание писательского парткома проходило 5 февраля, то есть всего через пять дней после вручения ордена Ленина братьям Катаевым. Евгений Петрович стал кандидатом в члены ВКП(б). Тогда полагалось пройти испытательный срок – от года и больше. Петров пройдет его успешно и получит в 1940 году свой партбилет.

Валентин Петрович партбилет тоже получит, но лишь в 1958-м. И в этом тоже важное, кардинальное различие между братьями.

А ведь именно партбилета не хватало Катаеву-старшему, чтобы продолжить карьеру. Валентина Петровича включили в президиум Союза писателей, он вошел в так называемую руководящую шестерку, но реальной власти у него не было. Как в Политбюро вся власть находилась в руках Сталина, так в президиуме Союза писателей всю власть прибрал к рукам Александр Фадеев. Кое-что досталось Петру Павленко, Катаев же занял почетную должность, не более того. Начальство старалось привлекать к руководству в союзе (формальному, конечно, не фактическому) не только большевиков, но и беспартийных писателей, и Катаев попал в эту негласную “квоту” для беспартийных. Продвинуться же на высокие номенклатурные должности он мог, только получив членский билет ВКП(б). Однако заявления о приеме в партию Катаев не подавал. Не хотел власти? Как сказать.

Начальственные должности в его жизни будут. Он создатель и первый главный редактор журнала “Юность” с 1955 года. В 1960-м его пригласят стать главным редактором “Литературной газеты” – года за полтора-два до этого Катаев наконец-то вступит в партию. Назначение не состоится. Катаев так и не станет мастером закулисной или подковерной борьбы. Вместо того чтобы сидеть в Москве и стараться укрепить свои позиции, противодействовать интригам противников, он уедет за границу, и на пост главного редактора назначат Валерия Косолапова. Павел Катаев вспоминал, что отец “появился дома расстроенный, даже подавленный… Мельком и как-то незряче взглянув на домочадцев, он прошел в кабинет и закрыл за собой дверь”.[1401] Так что хотел он стать начальником, хотел подбирать редколлегию, определять редакционную политику, руководить. Не получилось.

В 1981 году Валентин Петрович, которому исполнилось восемьдесят четыре года, напишет письмо секретарю ЦК Михаилу Суслову. Попросит назначить себя главным редактором журнала “Новый мир”: “У меня еще хватит энергии на года два посвятить себя редакционной работе по примеру того, как я некогда создавал «Юность». Если бы мне предложили быть главным редактором «Нового мира», я бы не отказался и отдал бы всю свою энергию для сохранения его авторитета и подготовил бы себе хорошего преемника…”[1402]

Главным редактором Суслов Катаева не назначит.

А почему Катаев в 1939-м или 1940-м не претендовал на такие должности, не рвался ни в партию, ни в начальство? Ведь был еще молод, немного за сорок. Успешен: стоит только выйти его новой книге, как по ней начинают снимать фильм. Руководство им довольно…

17 июня 1940 года Катаев впервые получил приглашение на прием в Кремле. Кроме него, были приглашены Алексей Толстой, Леонид Леонов и Константин Тренёв. И в этом ряду – Валентин Катаев. Время для карьерного роста, для прыжка в номенклатуру самое благоприятное. Но Катаев не соблазнился. Возможно, спас не только рациональный расчет, а снова интуиция, чутье. Вспомним бунинские слова про волчьи уши Катаева. А волки осторожны, они чуют опасность. К писательскому дому в Лаврушинском переулке “воронки” подъезжали реже, чем к правительственному Дому на набережной.

Начав изучать в архиве документы Политбюро, я понял, что у Катаева, Погодина и других вполне советских писателей была и еще одна причина оставаться беспартийными. Более чем весомая. У партийцев с высокими доходами резко возрастали членские взносы. Простой рабочий-коммунист платил 1 % от зарплаты, а вот богатые драматурги и прозаики должны были отчислять партии до 50 % своего дохода! Скажем, коммунист Владимир Киршон за первую половину 1935 года заработал 281 000 рублей. Получил на руки – только 115 000. Остальное ушло на подоходный налог и членские взносы. Алексей Толстой за то же самое время заработал 141 000 (да, вдвое меньше Киршона!), а на руки получил – 117 000.[1403] Он, как беспартийный, платил только налог. Евгений Петров тоже испытал на себе налоговые правила родной партии. Петров писал жене, что примерно половина его доходов уходит на налоги (к ним он, видимо, отнес и партвзносы).[1404]

Так что в партию был смысл идти, если хочешь сделать карьеру. А если писатель хотел просто печататься и получать большие гонорары, лучше было оставаться беспартийным, сочувствующим.

Катаев не только не рвался в начальство – он вел себя так, чтобы его никуда не назначили, в партию не взяли и в номенклатуру не включили.

Однажды в шашлычную, куда после юбилея Горького зашли Николай Тихонов, Самуил Маршак и какой-то высокопоставленный военный, “ввалился” Валентин Катаев. Сел за стол, “порывался сказать речь”, но его не слушали: если хочет сказать – пусть встанет. Катаев вставать отказался и обозвал Маршака “прихвостнем Горького”. Тогда военный “вцепился в Катаева”[1405], началась драка.

Катаев не избегал ресторанных скандалов. Тем более не боялся скандалов литературных. Самый известный случился после его разгромной рецензии на “Октябрьские стихи” Владимира Луговского.[1406] Напечатала рецензию “Правда”, что вызвало особый переполох. Публикация в “Правде” – это, как мы помним, не просто голос критика. Это голос партии. Катаева за ту рецензию до сих пор стыдят. Мол, как же так, перепугал человека. А если б Луговского арестовали? Но Катаев просто честно написал о плохих стихах, которых у Луговского немало.

“Партийная честь, разъезжающая на лошади, – это, конечно, неувядаемый образец пошлости и политической безответственности”, – пишет Катаев. А разве он не прав? С чем тут спорить, если у Луговского, успешного, обласканного властью поэта, встречались такие строчки:

Катаев перечисляет “затасканные, штампованные, деревянные выражения” из книжки Луговского: “трубы отгремевших битв”, “тех годов багровые огни”, “штыковые ночи”, “светлый гром октябрьского парада”…

Луговской, прочитав рецензию, тут же написал Фадееву большое сумбурное письмо. Горько жаловался на Катаева, на редакционную политику “Правды”, даже клялся “именем Сталина” и “своей честью поэта”.

В общем, чем-либо дурным рецензия Катаева для поэта не обернулась. Да и не могла обернуться. Катаев же не объявил Луговского классовым врагом или троцкистом. А ругать плохие стихи позволительно даже в Советском Союзе 1938 года. Фадеев, сохранявший хорошие отношения и с Катаевым, и с Луговским, утешал поэта: “…после статьи Катаева будешь лучше писать”.[1407]

За полтора года до этого Катаев от всей души прошелся по бывшим рапповцам – Авербаху, Киршону, Афиногенову: “Это были очень посредственные и маленькие писатели”[1408], – заявил Валентин Петрович на собрании московских драматургов. Опять-таки не троцкисты, не белогвардейцы, а просто плохие писатели. Наконец-то можно высказать это вслух. Не самый красивый поступок, конечно, но ведь и Елена Сергеевна Булгакова, узнав о тяжелом положении Киршона, записала в дневнике 4 апреля 1937 года: “…приятно, что есть Немезида”[1409].

Катаев и не такое себе позволит. В 1953-м он откровенно скажет Корнею Чуковскому: “Как хорошо, что умерли Тренёвы – отец и сын. Они были так неимоверно бездарны. У отца в комнате под стеклом висело перо, которым Чехов написал «Вишневый сад», рядом фото: «Тренёв и Горький», рядом фото: «Сталин на представлении “Любови Яровой”» – и это был фундамент всей его славы, всей карьеры! Отсюда дома, дачи, машины – брр! А сын: «В это майское утро, которое сияло у реки, которая»… бррбр”[1410].

Если писатель, по мнению Катаева, бездарен, нет смысла ему сочувствовать. Впрочем, Катаев не жалел и давнего друга Олешу. В “Литературке” порицал за увлечение метафорами. На общем собрании московских писателей осуждал Юрия Карловича: не взрастил-де в себе “ни зерна гражданственности”, не воспитал “в себе настоящего боевого общественного духа”.[1411] Хотя “гражданственность” и “общественный дух” не были в числе добродетелей и самого Валентина Петровича.

Олешу он временами просто троллил, как сказали бы сейчас.

И Олеша рассказал о своей обиде в романе “Нищий”.

“Я вижу в мечтах: контора, отец за столом, на столе ведомость, счеты, чайник и стакан; лимон сползает по стенке стакана. Отец в куртке полувоенного покроя, в очках, одна оглобелька очков обмотана синей ниткой”, – уехавший в Польшу Олеша-старший служит теперь в маленькой гродненской гостинице. А затем Олеша-сын рассказывает отцу о Катаеве: “У меня есть приятель, Валентин Катаев. Ты его помнишь, наверно. Он теперь известный писатель и драматург. Его пьесы ставит Московский художественный театр. Помнишь? Это там, где Качалов. <…> Так вот, этот Катаев развил картину: гостиница ваша – просто номера для парочек в темном и пошатнувшемся ˂нрзб˃. Ночь, ты дремлешь, тускло освещенной под лестницей (так в тексте. – С. Б.), на столе чайник, стакан, папка, счеты, и приходит парочка, и ты долго рассматриваешь через стекло: не пьяны ли, приличны ли – впускаешь, торгуешься о цене за номер, ведешь по лестнице, приносишь таз, кувшин с водой, полотенце и получаешь на чай. Так импровизировал Катаев, я не протестовал – почему, не знаю. Ведь надо было протестовать: он оскорблял моего отца. Я делал ужасную вещь: я позволял унижать старика отца, нищенствующего на чужбине”.[1412]

Впрочем, это могла быть и фантазия Олеши. Олеша и Катаев оставались друзьями еще долго. Окончательно поссорятся и разойдутся только после войны.

Порой Катаев вскипал как будто без повода, лишь из какой-то особой желчности и желания поспорить. Писатель и драматург Самуил Алёшин пришел как-то к Евгению Петрову, который представил его брату и “сказал что-то доброе” о рассказах Алёшина.

“Но Катаев только недоверчиво хмыкнул и поглядел на меня оценивающим взглядом.

Не помню уж к чему, Петров упомянул, что недавно был на эстрадном концерте, и похвалил выступавших там артистов. Тут Катаев среагировал словесно. В несколько ленивой манере, с одесским акцентом он со вкусом и последовательно изничтожил каждого из названных исполнителей. Причем сделал это методично, подбирая самые убийственные характеристики. И, ничего не попишешь, очень точные. А на все попытки Петрова вставить об актерах хоть что-то положительное Катаев отвечал тем, что, как говорится, бил и накладывал.

Я слушал их развесив уши, призна́юсь, не без удовольствия. <…>

Вряд ли Катаев был на самом деле очень уж плохого мнения об артистах, над которыми измывался. Скорее просто захотел продемонстрировать перед молодым автором силу своего неотразимого словесного мастерства и попутно поставить на место младшего брата”.[1413]

24 марта 1939 года Елена Сергеевна Булгакова с мужем пришли в московский Дом актера на улице Горького, посмотрели два американских фильма и сели ужинать. Всё было хорошо, пока не пришел “пьяный Катаев” и “сел, никем не прошенный, к столу, Пете сказал, что он написал – барахло – а не декорации, Грише Конскому – что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни”. На Катаева все настолько разозлились, что хотели его побить. Булгаков тихо и серьезно сказал ему: “Валя, вы жопа”.[1414]

Катаев эпатировал собеседников и намеренной одесской грубостью, и своим фирменным цинизмом. Однажды, дело было после войны, в 1949-м, Катаеву довелось провести семинар со студентами Литературного института – он заменил уехавшего в отпуск Паустовского. Молодых идеалистов он просто шокировал меркантильным подходом к литературе: “Напишете роман – купите себе машину, пойдете в хороший ресторан…”.[1415]

Неудивительно, что в литературном мире у Катаева сложилась чрезвычайно дурная репутация, от которой он не сможет избавиться и после смерти: “Катаев был уж очень залит, и одежда была засалена – чечевичной похлебкой. Он не верил в первородство, а в чечевичную похлебку – очень даже”[1416], – писал Евгений Шварц.

А не было ли такое нарочито грубое, иногда скандальное поведение, равно как и демонстративный цинизм, расчетливой тактикой? Такого человека никогда не станут вербовать спецслужбы. Агентура НКВД не раскрыта, но я уверен, что если когда-нибудь каким-то непонятным чудом архивы ФСБ откроются, то имени Валентина Катаева среди тайных агентов мы не найдем.

Так же демонстративна и лояльность Катаева: пусть все видят, что он может поссориться с другом, но всегда поддерживает линию партии.

В конце 1943 года он напечатает в “Новом мире” повесть “Жена”, а 21 февраля 1944-го “с любовью и волнением” отправит эту повесть Сталину вместе с сопроводительным письмом. Поздравит “дорогого, многоуважаемого” Иосифа Виссарионовича с очередной годовщиной “славной, непобедимой нашей Красной Армии” и завершит письмо так: “Горжусь, что судьба сделала меня Вашим современником – это великое счастье для человека”.[1417]

С властью Катаев не ссорился, не ссорился и с опасными людьми. Дружил или по крайней мере был добрым приятелем Александра Фадеева. И Фадеев по мере сил защищал Катаева: “Ой, Валя, если бы ты знал, какие на тебя телеги приходят”[1418], – говорил ему Фадеев.

9 сентября 1940 года Катаева и еще несколько писателей пригласили на заседание Оргбюро ЦК. Разбирали, точнее, громили писателя Авдеенко. Фильм “Закон жизни” по его сценарию крайне не понравился Сталину, и вождь народов счел вопрос столь важным, что посвятил ему целое заседание. Присутствовали Маленков, Андреев, Жданов, Лозовский (заместитель Молотова), Александров и другие товарищи.

Речь Катаева (“Обо всём и ни о чем”, – говорит Авдеенко) внезапно прервал Сталин. Писатель стоял на трибуне, а всесильный вождь народов прохаживался “перед дубовым возвышением трибуны. Туда и сюда. Сюда и туда. Говорил. Набивал трубку. Курил. Размышлял. Говорил”.[1419] Вдруг заметил Катаеву: “Это плохо, что вас называют снобом”. Катаев ответил, прервав Сталина: “Если мы говорим, как Флобер строит сцену, мы уже снобы”. Сталин не обратил на это внимания и продолжил говорить в том духе, что не нужно быть снобами, надо работать и с теми писателями, которые пока остаются “балластом”, не надо глядеть на коллег свысока: “…у профессионала-литератора сквозит этакая аристократия – сверху смотреть на плотву. Но мы тоже когда-то были плотвой”.[1420] Он вообще любил этот рыбный образ, когда речь заходила о литературе.

Катаев дважды прервал Сталина, а когда Сталин предложил Катаеву продолжать, Валентин Петрович всех удивил. Авдеенко в мемуарах передает слова Катаева так: “А что мне продолжать, товарищ Сталин? Вы за меня всё сказали. – И сошел с трибуны”.[1421] Это можно было воспринять как дерзость, тем более что Валентин Петрович говорил с характерным одесским акцентом, а этот акцент звучит грубовато.

После заседания Фадеев привел Катаева в свой кабинет: “Ты где сейчас был? На Дерибасовской, на Молдаванке? С кем ты разговаривал? Перед кем ты стоял? В каком виде ты представил руководство Союза писателей?” Поведение Катаева в ЦК он считал “безобразным”. “Как он не понимает, что я не смогу его защитить”.[1422] – негодовал Фадеев. Но защищать Катаева не пришлось. Никаких последствий для него дискуссия со Сталиным не имела.

Конфликтность Катаева была своеобразной формой его самозащиты: “Он откровенно нарывается на неприятности и потому спокойно избегает их”[1423], – заметил поэт и мемуарист Сергей Мнацаканян.

“Как несправедливо и капризно разделила между ними природа (или Бог) человеческие качества, – писал Борис Ефимов. – Почему выдающийся талант писателя был почти целиком отдан Валентину Петровичу, а такие ценные черты, как подлинная порядочность, корректность, уважение к людям, целиком остались у Евгения?”[1424]

Фраза такая яркая, броская, парадоксальная, что ее цитируют чуть ли не все, кто пишет о Катаеве и Петрове. Меня же слова Ефимова всегда удивляли. Он как будто забыл, что Евгений Петров – соавтор трех великолепных, превосходно написанных книг: “Двенадцати стульев”, “Золотого теленка” и “Одноэтажной Америки”. Не вполне верна и другая часть фразы. Если корректность и в самом деле не из добродетелей Валентина Петровича, то порядочность – совсем другое дело. А в те времена порядочность требовала и смелости. И самым ярким примером служит дружба Катаева с Осипом Мандельштамом.

Катаев по мере сил помогал поэту и советами, и деньгами, хотел вернуть Мандельштама в литературу, дать возможность печататься и зарабатывать на жизнь.

В мае 1937-го Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна вернулись из воронежской ссылки. Мандельштам не имел права приезжать в Москву, но приезжал регулярно, манкируя запретом. Одни помогали ему, другие боялись подходить близко. Увидев Мандельштама, переходили на другую сторону улицы. Катаев встретил Мандельштамов на вокзале и повез к себе в Лаврушинский. Именно у себя в квартире Катаев устроил встречу Мандельштама с Фадеевым. Увы, усилия оказались тщетными. Донос Ставского решил судьбу поэта. В своем письме к Ежову Ставский не забыл упомянуть и Катаева: “В защиту его открыто выступали Валентин КАТАЕВ, И. ПРУТ и другие литераторы, выступали остро”.[1425]

Валентин Петрович не мог спасти поэта. “Он сам напророчил свою гибель, мой бедный, полусумасшедший щелкунчик, дружок, дурак”, – пишет Катаев в 1978 году, обыгрывая строки знаменитого сейчас, но тогда большинству советских читателей неизвестного стихотворения Мандельштама.

И Катаев помогал не одному Мандельштаму. Вместе с Зощенко хлопотал за арестованного поэта и переводчика Валентина Стенича. Присоединился к писателям, хлопотавшим об освобождении Николая Заболоцкого. И как не заметить, что Катаев принципиально заступается за людей талантливых, гениальных – за Стенича, Мандельштама, Заболоцкого. Заступается безуспешно, рискуя своей репутацией советского, лояльного большевикам писателя. Гений достоин того, чтобы ради него рискнуть. Но только гений.

Смелость и благородство остались почти незамеченными. Они не спасли репутацию Катаева, на которого с годами смотрели всё пристрастнее. Братьев часто противопоставляли. Самуил Алёшин сравнивал Катаева-младшего с белым лебедем, а старшего – с черным.[1426] Борис Ефимов ценил талант Валентина Катаева, называл его тонким, проницательным писателем, хвалил его язык, выразительный и прозрачный, но самого Катаева считал человеком малосимпатичным: “…разнузданный, бесцеремонно, а то и довольно цинично пренебрегающий общепринятыми правилами приличия самодур”.[1427] “Какой богоданный талант. Но какой без принципов и без совести человек. Змея как ни повернется, всё блестит”[1428], – говорила о нем Мариэтта Шагинян.

А Петрова почти все хвалят, почти все любят. Даже НКВД не нашел на него компромата. Петров идеально положителен, как Штирлиц. Ни пьяных кутежей с девочками в ресторанах, ни литературных скандалов. Если Евгений Петрович распекал журнал “Литературный критик”, то можно быть уверенным: полемика не могла ему повредить. Да и критика была, вероятнее всего, согласована с начальством.

При этом Петров не чурался вернувшегося из ссылки Мандельштама, помогал ему, хотя делал это как-то незаметно. Мы знаем об этом из показаний Мандельштама, на допросе тот признался: “Материальную поддержку мне оказывали братья Катаевы, Шкловский и Кирсанов”.[1429]

Не забывал Евгений Петрович и старых друзей. Однажды он пригласил в гости Булгаковых. Встречу запланировали на 1 февраля. Из утренних газет Булгаков узнал, что его друга только что наградили орденом Ленина. Михаил Афанасьевич позвонил ему: “…может быть, в связи с награждением Вам надо идти куда-нибудь”. Нет, ответил Петров. Он ждет Булгаковых у себя в Лаврушинском. Послал за ними свою служебную машину с шофером. “Заводил радиолу – американскую <…>. Слушали Шестую симфонию Чайковского, Дебюсси и очень оригинальную вещь – голубая симфония, кажется, так называется”.[1430]

Так и вспоминаются строчки Пушкина, адресованные успешному дипломату Горчакову, будущему канцлеру:

И Елена Сергеевна Булгакова не попрекнула Петрова его прошлогодним высказыванием о товарище Ежове. В ее глазах Евгений Петрович оставался таким же прекрасным, порядочным человеком, как и прежде. “Всё низкое от него отскакивало”[1431], – писал Самуил Гуревич.

Юрий Олеша тоже сохранил хорошую репутацию, хотя поводов ее разрушить было больше, чем у Катаева. Но Олеше простили всё. Он сияет как стеклышко. Даже излишне многословная, но честная и богатая сведениями книга Аркадия Белинкова “Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша” не развенчала этот миф. Тем более не развенчала книга одесского исследователя Владимира Варны “Миф Юрия Олеши”, изданная тиражом в 200 экземпляров. На Катаева смотрят как на негодяя и приспособленца. На Юрия Олешу – как на страдальца, на честного писателя, который предпочел молчание сотрудничеству с режимом. А всё было совсем не так.

Катаев защищал Мандельштама, Заболоцкого, Стенича. После войны он, публично осудив Зощенко, будет ему помогать и даже просить прощения. А кому и когда помогал Олеша? Мифическая помощь Шору, с которым Олеша, вероятно, и не виделся никогда, не в счет. За кого он заступился? В чью защиту написал или подписал письмо?

Олеша славил годовщины “Великого Октября” еще в двадцатые. В тридцатые писал о “фашистах перед судом народа”. Он даже сочинит киносценарий по пьесе Шейнина и братьев Тур “Очная ставка”. Фильм выйдет под названием “Ошибка инженера Кочина”. Главную положительную роль следователя НКВД снова сыграл Михаил Жаров, который уже играл эту роль в Камерном театре. В разгар Большого террора, в апогей шпиономании писать сценарий о шпионах – это и есть благородное молчание Олеши? Да он и двадцатилетний юбилей ВЧК – ОГПУ – НКВД отметил статьей в газете “Вечерняя Москва”.

Олеша приветствовал революцию в 1919-м, когда Одессу взяли красные. Олеша славил революцию в 1924-м, когда писал “Трех толстяков”. Не в знак протеста он стал так мало писать после 1931-го, на то были совсем иные причины.

Безжалостно сказал о нем Михаил Булгаков: Олеша “находится в состоянии литературного маразма, напишет всё что угодно, лишь бы его считали советским писателем, поили-кормили и дали возможность еще лишний год скрывать свою творческую пустоту”.[1432]

Бедствовал ли автор “Зависти”? Считается, бедствовал, страдал от безденежья. Между тем его доход и в тридцатые годы намного превышал средние заработки инженера, учителя, врача, квалифицированного рабочего, если тот не числился стахановцем. В 1934 году Олеша получил 15 150 рублей[1433], то есть 1262 рубля 50 копеек в месяц. Это примерно три зарплаты молодого инженера. За одно только первое полугодие 1935-го Юрий Карлович получил 14 934 рубля[1434], то есть 2489 за месяц. Почти столько же получал в это время Константин Паустовский, но тот на жизнь не жаловался.

Конечно, было кому завидовать. Борис Пастернак зарабатывал вдвое больше, Ильф и Петров еще больше, Валентин Катаев был богаче, а гонорары Алексея Толстого и Николая Погодина просто поражали воображение. Таких, как они, сами писатели называли “китами”. Но если сравнивать доходы Олеши с доходами простых советских людей, он окажется весьма успешным человеком.

В журнале “Крокодил” за 1938 год была карикатура. На писательской даче в Переделкино одна курица говорит другой: “За пять лет хозяин мой высидел одну книгу, и ничего, живет себе неплохо. А попробовала бы я так нестись – он давно съел бы меня”.[1435]

Но безденежье неизбежно, если каждый день сидеть в “Национале”, “Арагви” или в писательском ресторане Дома Герцена. “Я стал <…> князем «Националя»”[1436], – пишет Олеша то ли с гордостью, то ли с кокетством. А за чей счет банкет? Бывало, что и за счет щедрого Катаева. Взамен Олеша развлекал этого литературного гурмана свежими метафорами. Он не мог написать сколько-нибудь длинный связный текст, но метафоры придумывал, как и прежде: “Я помню, Катаев получал наслаждение от того, что заказывал мне подыскать метафору на тот или иной случай. Он ржал, когда это у меня получалось”.[1437] Но не мог же Олеша совсем перейти к другу на содержание. Тогда он совершенно перевоплотился бы в собственных героев – Кавалерова и Цитронова, тем более что Катаев своей витальностью напоминал Андрея Бабичева.

Можно было попросить материальной помощи у Союза писателей и Литфонда. Писатели часто прибегали к такому способу материальной поддержки. Олеша помощи попросил, но правление Союза писателей отказало “ввиду имеющейся большой задолженности”.[1438]

“Помоги мне! – взывал Олеша к Фадееву. – Я знаю, что я всем должен: государству, частным лицам и т. д. Но я убежден, что в этом году всё будет покрыто, потому что я работаю над замечательной пьесой. <…> Мне нужны 2000 рублей”.[1439]

Пьесу он так и не написал.

Александра Ильф вспоминала, как на пути в школу она встречала иногда Юрия Карловича. Олеша спрашивал, “дала ли мать ей деньги на завтрак, просил отдать деньги ему и забирал”.[1440] Тем более не стеснялся просить у взрослых женщин, даже у своей бывшей возлюбленной, у дружочка (давняя подруга Олеши и жена Нарбута Серафима Суок вышла замуж за искусствоведа Николая Харджиева, а позже за Виктора Шкловского): “Симочка! Все-таки приходится прибегать к твоей помощи. Имей в виду, что это абсолютно верные вложения. Пьеса будет очень прибыльной и даст возможность рассчитаться с Лидой в этом году полностью. Первую часть долга, довольно большую, несколько тысяч, – я смогу покрыть <…>. Пришли нам 300 рублей (подчеркнуто Олешей. – С. Б.). Это мелочь, которая нужна сейчас в связи с долгами по гостинице”.[1441]

Когда старшая из сестер Суок, вдова Эдуарда Багрицкого Лидия вернется из лагеря, Олеша и ее возьмет в оборот: “Дорогая Лида! Одолжите мне 1000 рублей, которые Вам отдам очень скоро <…>. Я, если помните, прошлым летом несколько раз брал у Вас деньги и в срок возвращал”.[1442]

Однажды в ресторане пьяный Олеша подсел к Евгению Петрову. Дело было вскоре после награждения писателей. На груди Петрова сиял красной эмалью и настоящим золотом новенький орден Ленина. Олеша потребовал, чтобы Петров его угостил. Евгений Петрович возмутился: “…не стыдно ли Олеше угощаться за чужой счет?” – “Я угощаюсь за чужой счет, а ты носишь чужой орден”[1443], – ответил Олеша. Что он имел в виду? Что орден заслужил покойный Ильф? А может быть, что орден полагается именно ему, Олеше? В связи с этим случаем Яков Лурье вспомнил фразу одной знакомой Ильфа, которую тот записал: “Философ из шашлычной. Раньше зависть его кормила, теперь она его гложет”.[1444]

В двадцатые Олеша завидовал Катаеву, и это подстегивало его, помогало работать. Теперь это не помогало. Время от времени Олеша пытался заработать, гонорары ему платили. Но писал по-прежнему мало, никак не получалось у него сочинить даже новую “Вишневую косточку”, не говоря уж о новой “Зависти”.

Из дневника Юрия Олеши:

“Чем лучше получается строка или целый кусок, тем немедленней хочется выбежать. Есть – для меня лично – какой-то закон: когда работа удается, усидеть на месте трудно. Странная неусидчивость заставляет встать и направиться в поиски еды или к крану, напиться воды, или просто поговорить с кем-нибудь. <…>

Наступает уныние, которое нельзя излечить ничем. Страница перечеркивается, берется новый лист и в правом углу пишется в десятый раз за сегодняшний день цифра 1”.[1445]

Драматург Станислав Радзинский рассказывал своему сыну Эдварду, как выглядел Олеша в последние годы жизни: “Нечесаная грива седых волос, шея обмотана грязным шарфом, орлиный нос – и все оборачивались. Так должен был выглядеть старый Пер Гюнт”.[1446]

Юрий Олеша умрет в 1960 году. В архиве писателя найдут множество черновиков недописанных сочинений – от задуманного романа “Нищий” до книги мемуаров. Но всё это осталось даже не в черновиках – во фрагментах, в заготовках. И тогда литературоведы Виктор Шкловский и Михаил Громов соберут лучшие и относительно связные фрагменты – так старатель отбирает золотые крупинки от речного песка. Выстроят, сплавят, соединят в единый текст под названием “Ни дня без строчки”. Его начало получится связанным хронологически и тематически (“Детство”, “Одесса”, “Москва”, “Золотая полка”), дальше связи всё больше ассоциативные (“Удивительный перекресток”), по цепочке ассоциаций читатель переходит от фрагмента к фрагменту. Вот этот принцип организации текста Катаев возьмет на вооружение, когда начнет писать свою новую прозу, и назовет мовизмом. Это не заимствование – Олеша не собирался так писать. Катаев просто внимательно прочитал и творчески воспринял книгу, составленную филологами из черновиков его старого друга. А “Ни дня без строчки” несколько десятилетий останется любимой и читаемой книгой, может, даже более любимой, чем изящная, но противная “Зависть”.

Волшебство позднего Олеши разрушат нечаянно.

В 1999 году литературовед Виолетта Гудкова отберет для публикации гораздо больше черновиков Олеши. Их напечатают под красивым названием “Книга прощания”[1447]. На самом деле Олеша собирался назвать свою последнюю книгу безыскусно и просто: “Воспоминания и размышления”[1448] (знать бы маршалу Жукову!). Это название осталось и в его последнем письме к матери от 26 апреля 1960 года.[1449]

“Книга прощания” – подарок исследователям творчества Олеши и его биографам, но вряд ли простым читателям. Она интересна как собрание записей Олеши, а не как художественное произведение. Громов и Шкловский будто намыли в архиве Олеши золото и переплавили в дорогую и красивую диадему. А Гудкова будто вернула золото обратно в песок или в руду, снова смешав с пустой породой. Поэтому публикация “Книги прощания” не обесценила “Ни дня без строчки”. Обе они могут стоять на одной полке. Одна – для работы, другая – для приятного чтения.

Мне всегда нравился вот этот эпизод из “Ни дня без строчки”:

“На старости лет я открыл лавку метафор. <…>

У меня имелась метафора о том, что когда ешь вишни, то кажется, что идет дождь. Метафора оказалась настолько правильной, что эти мои вишни привлекли воробьев, намеревавшихся их клевать. Я однажды проснулся от того, что лавка трещала. Когда я открыл глаза, то оказалось, что это воробьи. Они прыгали, быстро поворачивались на подоконнике, на полу, на мне. Я стал размахивать руками, и они улетели плоской, но быстрой тучкой. Они порядочно исклевали моих вишен, но я не сердился на них, потому что вишня, исклеванная воробьем, еще больше похожа на вишню – так сказать, идеальная вишня.

Итак, я предполагал, что разбогатею на моих метафорах.

Однако покупатели не покупали дорогих; главным образом покупались метафоры «бледный как смерть» или «томительно шло время», а такие образы, как «стройная как тополь», прямо-таки расхватывались. Но это был дешевый товар, и я даже не сводил концов с концами. Когда я заметил, что уже сам прибегаю к таким выражениям, как «сводить концы с концами», я решил закрыть лавку. В один прекрасный день я ее и закрыл, сняв вывеску, и с вывеской под мышкой пошел к художнику жаловаться на жизнь”.[1450]

“Писатели делятся на тех, кто живет в Переделкино, и тех, кто мечтает там жить”. Это сказала мне известная поэтесса; она там живет.

Идею построить поселок для писателей или даже писательский городок обычно приписывают Максиму Горькому. Но недавно молодой историк и филолог Анна Кознова доказала со ссылками на источники, что всё было иначе. Горький говорил лишь о материальной независимости писателя, его свободе от бытовых тягот. Надо, мол, отобрать 20–25 писателей, пусть пишут, работают, не заботясь о хлебе насущном. Против городка писателей Горький как раз возражал, ведь писатели будут изолированы от жизни: “…«городок литераторов» – монастырь для грешников, создаваемый ради усиления греховности их”.[1451] Он даже пытался разубедить Сталина. А сама идея появилась на той самой исторической встрече Сталина с писателями 26 октября 1932 года.[1452]

Через восемь месяцев (19 июля 1933 года) Совнарком РСФСР принял постановление “О строительстве «Городка писателей»”. Место выбрали к юго-западу от Москвы, в живописных окрестностях реки Сетунь, где до революции стояла барская усадьба дворянской семьи Самариных Измалково. Рядом проходила и проходит линия железной дороги. Станцию “16 верста” переименовали в честь нового дачного поселка – Переделкино.

По плану собирались построить 90 просторных коттеджей, а также подсобные помещения, колодцы, ледники (холодильники были редкостью), пробить артезианские скважины, провести канализацию и водопровод, построить плотину на реке Сетунь, амбулаторию, аптеку и даже детский сад. Для молодых писателей, еще не заработавших себе на дачу, – возвести три многоквартирных дома. А писатели мечтали о “западного типа” домах “с каминами и современными приборами”.[1453]

Однако стройка шла медленно и плохо. Деньги исчезали как дым, смету нужно было увеличивать. “Зарплаты и стоимость услуг были чрезвычайно завышены, а заранее закупленный брус приходил в негодность и частично распродавался <…> и растаскивался”.[1454] Одно время даже хотели отказаться от строительства писательского городка в этом районе Подмосковья, перенести на Николину Гору. Строительство все-таки продолжили, но вместо 90 комфортабельных домов к лету 1936-го появится в поселке только 26 недостроенных коттеджей.[1455] Тем не менее осенью этого года началось первое распределение дач. Писателям пришлось вкладывать и свои деньги, довольно большие – по 25 000. Братьев Катаевых в списке первых поселенцев Переделкино – нет.

Но время шло быстро. Строились новые дачи, некоторые старые коттеджи в 1937–1938 годах освободились: их жильцы были арестованы и расстреляны. И тогда появились новые кандидаты на дачи.

10 апреля 1938 года на заседании правления Литфонда разбирали заявления товарищей Фадеева, Катаева, Герасимовой, Маршака, Ардова, Роскина, Бабеля[1456], Кирсанова, Чуковского “о предоставлении им дач”. Постановили выделить дачи и Фадееву, и Чуковскому, и Маршаку, и Петрову, и Катаеву.[1457] В этот же день решено, что дачи теперь будут давать на одну семью (сначала некоторые дачи давали на двоих, что было, конечно, неудобно). Но вот для братьев Катаевых сделали весьма неприятное исключение: им дали одну дачу № 23. Младший был не против, но старший отказался превращать дачу в коммуналку и отправил в Литфонд письмо об отказе. Среди писателей, заключивших 15 августа 1938 года договор на аренду дачи, имя Петрова есть. Катаева уже нет.[1458]

Петров получил не ту дачу, на которую претендовал в 1938-м, а другую – бывшую дачу Пастернака. Просторную, но требовавшую ремонта. Пастернак переехал на другую дачу.[1459]

Правление Литфонда постановило: “Считать т[оварища] Катаева первым кандидатом на освободившуюся дачу в Переделкино”.[1460]

В 1940 году казалось, что освобождается дача Ильи Эренбурга. Илья Григорьевич жил в Париже, во время Большого террора возвращаться в СССР опасался, о чем знали в советском посольстве и по каким-то каналам узнали коллеги-писатели. Фадеев предложил Катаеву занять дачу Эренбурга.[1461] Фадеев с Катаевым дружили, вместе выпивали. Михаил Ардов передает рассказ своего отца, Виктора Ардова, а тот, в свою очередь, передает рассказ Александра Фадеева: “Катаев зашел ко мне на дачу, мы с ним крепко выпили, но нам спиртного не хватило. И хотя была глубокая ночь, мы стали ходить по соседним дачам и просить водку взаймы. И нам ее всюду давали, потому что хозяева очень боялись, что мы у них останемся…”[1462]

Дачу Катаеву выделили, но “с условием немедленного освобождения <…> в случае возвращения тов. Эренбурга”.[1463]

Однако Эренбург неожиданно решил вернуться, о чем Литфонду 1 июня 1940 года сообщила дочь Ильи Григорьевича. Но вскоре немцы оккупировали Париж – казалось, в Советский Союз Эренбургу приехать не удастся. Или его схватят нацисты, или же он успеет уехать в Англию или США.

Катаев дачу Эренбурга все-таки занял. Юридически это было вполне законно: дачи давали писателям не в собственность, а в пользование, и президиум Союза писателей мог передать дачу другому писателю.

Вопреки ожиданиям, Эренбург вернулся: советское посольство переправило его через Германию в Советский Союз. Илья Григорьевич направил Катаеву телеграмму: “Дорогой Валентин Петрович, сообщите, когда я могу въехать”. Но Катаев с дачи не съехал. Он показал Чуковскому телеграмму Эренбурга и сказал: “Я пошлю ему письмо: 9-го Президиум будет решать вопрос. А до 9-го переговорю с Павленко и Фединым”.[1464]

Переговорил, видимо, удачно. Дача осталась за Катаевым. Положение Эренбурга было тогда шатким, идти против руководства Союза писателей он не мог. Со временем купит себе дачу близ Нового Иерусалима.

Катаевы окончательно перебрались на переделкинскую дачу только в 1941-м. Теперь Катаев был из тех, кто не мечтает, а именно живет в Переделкино. После войны появится у дачи Катаева адрес: улица Серафимовича, 5. А до войны улиц в Переделкино не было, и до настоящего благоустройства дачного городка писателей было еще далеко. Но были свежий воздух, прекрасный лес, тишина и совсем рядом – просторная дача Евгения Петрова (сейчас это улица Тренёва, 1).

Для Валентина Петровича переделкинская дача станет чем-то вроде дворянской усадьбы, родового гнезда, которое не досталось от предков, а было завоевано им самим.

Дача в Переделкино – знак принадлежности к элите. Другим знаком, не столь существенным, но тоже заметным, стало приглашение Катаева и Петрова на торжественные приемы в Большом Кремлевском дворце. Приемы Сталин устраивал несколько раз в году. В программу входили концерт и банкет. Столы для гостей выставляли в Георгиевском и Владимирском залах и даже в Грановитой палате. Поводами для приемов были самые разные события – от перелета советских летчиков через Северный полюс до недели белорусской литературы в Москве.

От имени ЦК ВКП(б) и правительства гостям присылали персональный пригласительный билет размером с визитную карточку.[1465] Певцы и музыканты могли быть и гостями, и участниками концерта.

Леонид Утёсов не раз получал приглашения на торжественные приемы. Чкалов, Байдуков и Беляков даже попросили пригласить на торжество именно джаз Утёсова. Сталин это пожелание исполнил. Утёсов и его джазмены “проследовали на эстраду, играя на ходу мелодию известной песни «Легко на сердце» из не менее известного, любимого Сталиным художественного фильма «Веселые ребята». Хотя микрофонов не было, акустика в Грановитой палате оказалась хорошей”.[1466] Сыграли несколько композиций, причем одну исполняли даже трижды на бис (она понравилась Сталину).

Но джаз на концертах в Кремле – редкость. Обычно в программу входили новые советские песни: “Песня о Сталине”, “Песня о Кирове”, “Песня о Щорсе”, “Песня о наркоме Ворошилове”, “Песня о родине”, “Если завтра война…” – и народные песни, главным образом русские и украинские. Преобладала, однако, популярная классика: ария Кончака из оперы Бородина “Князь Игорь”, ария Фигаро из “Севильского цирюльника” Россини, “Хабанера” из оперы Бизе “Кармен”, куплеты Мефистофеля из “Фауста” Гуно, ария Лепорелло из моцартовского “Дон Жуана”, Левко из оперы Римского-Корсакова “Майская ночь”… Это была та самая музыка, которую и простой советский человек слышал из репродукторов, радиоприемников. Разница разве что в том, что хозяева и гости слушали живые голоса Лемешева, Козловского, Марка Рейзена, смотрели на танцующую Лепешинскую, любимицу Сталина. Бывали на этих концертах и номера в разговорном жанре – кукольника Сергея Образцова и комика Игоря Ильинского. В общем, у вождя народов и его окружения был хороший, пусть и не утонченный вкус.

Торжества обычно начинались от 17:30 до 19:00. Концерт вел специально приглашенный конферансье, а тамадой за столом нередко становится лично Сталин. Обед, разумеется, был роскошным – от заливного из осетрины до шоколада. Для Утёсова и Лемешева всё это было привычным, а вот для простых артистов из того же ансамбля НКВД банкет такого уровня был событием. Один из них однажды набил карманы брюк шоколадом, шоколад растаял, и на форменных брюках появились темно-коричневые пятна.[1467]

Всего за сталинское время состоялось 47 таких приемов. Доктор исторических наук Владимир Невежин нашел и опубликовал списки приглашенных на пять кремлевских приемов. На одном из них был Евгений Петров – 17 апреля 1938 года. Он оказался среди 20 советских писателей: Лебедева-Кумача, Фадеева, Павленко, Леонова, Вишневского, Иванова и даже еще не арестованного Кольцова.[1468] Валентина Катаева пригласили на прием 17 июня 1940-го. Вместе с ним было только трое писателей: Алексей Толстой, Леонид Леонов, Константин Тренев.[1469]

Но попасть на прием один раз – это совсем не то, что быть их завсегдатаем, хотя выборка слишком маленькая. Может быть, Катаева и Петрова приглашали чаще? В любом случае, Петров и Катаев в мир советской литературной элиты входили, занимали высокие, но всё же не первые места.

Март 1939-го – преддверие Второй мировой. Немецкие войска оккупировали остатки Чехии и превратили недавно еще независимую страну в свой протекторат Чехия и Моравия. Словакия стала независимым, союзным Германии государством. В Китае с 1937-го шла война. Японцы оккупировали Шанхай.

В середине марта в Москве проходил XVIII съезд партии. 10 марта с докладом выступал Сталин. Он начал с международного положения. По его словам, в мире началась новая империалистическая война, которая еще не переросла в мировую. Но это вопрос времени. “Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны”[1470], – заявил он.

13 марта выступил нарком обороны Ворошилов, рассказал об изменениях в Красной армии и повышении ее боевой мощи. Наконец, 14 марта на трибуну съезда взошел начальник Политуправления Красной армии Мехлис. Он выступал два часа! В отличие от взвешенной, дипломатичной речи Сталина, Мехлис говорил страстно: “Мы сделаем всё, чтобы залпы нашей авиации и стрелковых корпусов, о которых так ярко и убедительно рассказал съезду товарищ Ворошилов, оказались настоящими смирительными – смертельными рубашками для сумасшедших фашистских агрессоров. Мы будем бить врагов Советского Союза так, чтобы ускорить ликвидацию капиталистического окружения и чтобы товарищ Сталин дал нам оценку «отлично»”.[1471] С трибуны Мехлис ушел под овации партийной публики.

И контуры будущей войны, и противники, и возможные союзники были ясны еще за полгода до начала военных действий в Европе. Впрочем, это было очевидно и раньше. 26 февраля 1938 года Евгений Петров опубликовал в “Литгазете” статью “Искусство должно нападать”. Он писал о грядущей войне против фашизма с полной уверенностью и совсем без страха: “Мы, советские литераторы, должны задуматься, всё ли мы сделали для Красной Армии сейчас <…> когда обезумевшие фашисты уже не скрывают своих планов по отношению к нашей стране?”[1472] И напечатано это – на первой полосе!

С мая 1939-го по приказу наркомата обороны началась военная подготовка партийных работников.[1473] Скоро очередь дойдет и до писателей, даже беспартийных. В Союзе писателей уже действовала специальная Оборонная комиссия.

1 сентября Германия напала на Польшу, 17 сентября Красная армия перешла восточную границу Польши. Польскую армию это застало врасплох. Распространился даже слух, будто русские пришли на помощь полякам, что они начнут воевать с немцами. Главнокомандующий польскими войсками маршал Эдвард Рыдз-Смиглы приказал: “С большевиками в бой не вступать, кроме как в случае нападения с их стороны или попытки разоружения”.[1474]

Советские писатели, как по команде, подавали в Оборонную комиссию заявления: “Прошу принять меня в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, действующей за рубежом”. Иногда конкретизировали: просили направить в одну из армейских газет. В списках писателей-добровольцев среди совершенно забытых имен находим известные: В. Гроссман, С. Городецкий и даже Ю. Олеша.[1475]

Заявлений Катаева и Петрова в архиве нет: газета “Правда” уже отправила Валентина Петровича на Белорусский фронт, который наступал на Брест и Гродно, Петров получил назначение на Украинский.

Власти Второй Речи Посполитой пытались превратить многонациональную тогда страну в национальное польское государство, “Польшу для поляков”. Железной пятой давили украинский национализм. Создавали поселения поляков-колонистов на белорусско-украинском востоке. Полонизировали белорусское население Полесья. Евреев, как исправлению (ассимиляции) не подлежащих, принуждали к эмиграции в Палестину. Поэтому белорусы, украинцы и особенно евреи встречали Красную армию доброжелательно. В селениях даже возводили триумфальные воротца – брамы, – украшенные цветами.

18 сентября в Гродно местные коммунисты, в основном евреи[1476] и белорусы, подняли вооруженное восстание против польских властей. Отдельные отряды повстанцев сумели продержаться до прихода Красной армии, которая уже 20 сентября начала штурм города. Бои продолжались до 22 сентября, это был один из немногих действительно кровопролитных боев польского похода Красной армии.

А в это время Валентин Катаев вместе с членом военного совета фронта едет на роскошном ЗИСе в сторону границы, которая передвигается всё дальше на запад. Уже советского пограничного столба нет на месте: командир, некто товарищ Ерёменко, велел выкопать столб, погрузить на подводу и везти за собой: “Я его вкопаю там, где прикажут партия и правительство”.[1477]

Даже в таком сугубо пропагандистском тексте Катаев остается учеником Бунина: детально, со вкусом описывает роскошную форму польского генерала, упоминает выбеленные стволы яблонь, “невероятно шикарные красные лакированные почтовые ящики” в местечке Столбцы.

Не забывает и подчеркнуть свою лояльность.

Знают ли они марку автомобиля, спросил Катаев окруживших машину белорусских мальчишек.

“И мальчики хором ответили:

– «ЗИС».

– Верно, молодцы. А что такое «ЗИС»?

– Завод имени Сталина, – хором ответили мальчики.

Мы расстались друзьями”.[1478]

После Столбцов Катаев приехал в Гродно, разыскал родителей Олеши – Кароля Антоновича и Ольгу Владиславовну. Отцу было под семьдесят, матери шестьдесят четыре. Ольга Владиславовна такой ему и запомнится: “…пожилой, властной, с колдовскими жгучими глазами на сердитом, никогда не улыбающемся лице. Она была рождена для того, чтобы стать хозяйкой замка, а стала женой акцизного чиновника. Она говорила с сильным польским акцентом, носила черное и ходила в костел в перчатках и с кожаным молитвенником”.[1479] Описания Кароля Олеши Катаев не оставил, но, вернувшись в Москву, сказал своему другу: “…твои родители, Юра, гораздо лучше, чем ты”.

Юрий Карлович хотя и подал заявление в Оборонную комиссию, но в армию не попал и в Гродно не приехал. Писал родителям, что занят: исполняет “очень ответственную работу (сценарий для кинокартины, посвященной двадцатилетию советского кино)”, а потому не может уехать из Москвы. Обещал после окончания работы – в январе 1940-го – приехать “в ваше загадочное Гродно, которое я не раз видел во сне, когда думал о вас”.[1480]

О поездке Олеши в Гродно, если даже она и состоялась, ничего не известно.

Красная армия вступила во Львов 22 сентября. Петров прибыл или 22-го, или несколькими днями позже. На этот раз Евгений Петрович стал корреспондентом ТАСС. Судя по телеграмме руководителю ТАСС Якову Хавинсону и по немногим сохранившимся материалам, Петров выполнял работу более ответственную и масштабную, чем Катаев. “Здесь очень интересно, и я много работаю”, – писал Евгений Петрович жене 7 октября 1939-го.[1481]

Первые дни ему приходилось работать без инструкций Хавинсона, на свой страх и риск.

Пропагандистским обеспечением польского похода занимался и Мехлис, однако он не контролировал ТАСС. Если бы Петрова в эту командировку отправил Лев Захарович, Евгений Петрович, вероятнее всего, оказался бы в одной из военных газет. Их быстро создавали и печатали в походных или в занятых советскими войсками стационарных типографиях Западной Белоруссии и Западной Украины. Газеты выпускали большими (от 15 000 до 100 000) тиражами на русском, белорусском, украинском и польском языках. ТАСС же было связано с Наркоматом иностранных дел.

Пропаганда была в большей степени социальной, коммунистической, чем национальной. Хотя и национальное направление заметно. Прославляли долгожданное воссоединение западных белорусов с восточными, западных украинцев с украинцами восточными. Подчеркивалось, что у галичан и восточных украинцев один язык, одна культура, одно общее социалистическое будущее вместе с народами Советского Союза. Несколько на обочине оставались поляки, которые не получили в СССР даже национальной автономии. Однако и здесь классовый подход доминировал над национальным: Красная армия освободила польских, еврейских, украинских, белорусских трудящихся от гнета панов – помещиков и капиталистов.

6 октября “Правда” печатает материал Петрова “Как польские офицеры сожгли два села”. Евгений Петрович рассказывал о зверствах польских жандармов и офицеров, которые якобы связывали украинских крестьян (в том числе детей и стариков) колючей проволокой и расстреливали, а женщин отводили в лес, насиловали, потом убивали.[1482] Может, это и не было пропагандистским вымыслом. Современные историки констатируют: “…отступавшие польские части зачастую срывали свою злость на мирном украинском и белорусском населении, обостряя давно существовавшие антипольские настроения”.[1483]

В октябре 1939-го в “Правде” выйдет еще одна статья Петрова, на этот раз посвященная первым советским выборам во Львове. Статья называется “Подлинная демократия”. Евгений Петрович напишет о “необычайной активности трудового народа”.[1484] Это во Львове-то. Ну-ну.

Но главная задача Петрова во Львове заключалась в другом. Он составлял корреспонденции для ТАСС и занялся организацией журнала “Крокодил на Западной Украине”. Журнал выходил на украинском и польском языках[1485], Петров стал его первым и последним главным редактором. Точнее, ответственным редактором – так называлась эта должность в предвоенном СССР. А еще точнее – вiдповiдальним редактором. Вряд ли Евгений Петрович помнил украинский язык и уж точно не знал польского. Но его обеспечили переводчиками и сотрудниками, от журналистов до карикатуристов. Первый номер вышел 15 октября 1939 года. Редакционная статья[1486] начиналась так:

“Поперше дозвольте вiдрекомендуватися.

– Я – Крокодил.

Але не той тропічний крокодил, про якого ви знаєте з географії. Той крокодил – найзвичайніший хижак, що живе в африканських полуднево-американських рiках. Їсть вiн всяке дрантя – дикобразів, очкових гадюк, антилоп, ну i тiльки дуже рідко, як найбільш ласу страву – англійських мiсiонерiв. Я зовсiм iнший Крокодил, надзвичайно рідка симпатична тварина.

Родився я на пiвночi. Зустрiти мене можна в Москві, Київi та інших містах Радянського Союзу. Кормлюсь виключно великою дичиною. З рибних страв найбільш люблю капiталiстичних акул…”[1487]

Текст передовицы на польском идентичен украинскому. Автором, несомненно, был сам Петров. Содержание журнала обычно для советской пропаганды того времени и того места: авторы фельетонов (некоторые были в стихах) и карикатур высмеивали польских генералов, помещиков, политиков из “буржуазных” партий.

Тираж “Крокодила на Западной Украине” – 270 000 экземпляров, намного больше, чем у армейских газет.

Редакция “Крокодила на Западной Украине” размещалась на улице Костюшко, дом 1. Издавался журнал в украинской типографии имени Тараса Шевченко. Сам Евгений Петрович жил в знаменитом отеле “Жорж”, в то время самом фешенебельном в городе (площадь Мицкевича, дом 1). В “Жорже” останавливались Оноре де Бальзак и Ференц Лист, император Австро-Венгрии Франц-Иосиф и президент Польши Юзеф Пилсудский.

Кроме Евгения Петрова, известен еще один сотрудник редакции. Очень интересный сотрудник. Ответственным секретарем журнала работал некто М. Эдель. Очевидно, это Михаил Владимирович Эдель. Кадровый чекист, он окончил пограничную школу НКВД, затем поступил в Литинститут, стал писателем-сатириком. Эдель жил в Лаврушинском переулке, работал в той самой Оборонной комиссии Союза советских писателей. Приятелем Эделя был Виктор Ардов. Сын Ардова Борис Викторович вспоминал об Эделе так: “Писатель он был никакой, но человек необычайно умный, сметливый и ловкий”.[1488]

Петров трудился днем и ночью: “…я страшно переутомлен. Никогда я так не работал, как сейчас”[1489], – признавался он жене Вале. Во Львове каждый день проходили “десятки больших и малых митингов”. Митинг женщин. Митинг молодежи. Митинг польских писателей. Одним “из самых прекраснейших” был двойной митинг (польский и украино-русский). Сначала собрались у памятника Ивану Франко, потом у памятника Адаму Мицкевичу. На митингах выступали Петр Павленко, Виктор Шкловский, Александр Корнейчук, Микола Бажан, Василий Лебедев-Кумач – жителей Западной Украины готовили к первым советским выборам.

22 октября выбирали Народное собрание, которое созовут уже 26 октября. Явка была, по официальным советским данным, огромной: 4 миллиона 434 тысячи (92,8 % избирателей).

Петров с Эделем выпустили четыре украинских номера журнала и четыре польских – с 15 по 26 октября 1939 года.[1490] После чего редакция попрощалась с читателями: “Крокодил зробив свою справу – Крокодил може пiти”, – писала редакция.[1491]

27 октября Народное собрание примет решение: просить Верховный Совет СССР принять Западную Украину в состав СССР, “воссоединиться” с Украинской ССР. “Крокодил” Петрова и Эделя стал не нужен.

Петров явно не хотел надолго задерживаться во Львове. Еще 15 октября он спрашивал Хавинсона, когда можно будет уехать в Москву.[1492] Он скучал и по семье, и по Москве: “Жду не дождусь момента, когда окажусь дома, надену туфли, заведу радио, буду принимать участие в купании Ильюшиньки, целовать твои глазки и читать книжки…”[1493] – писал Евгений Петрович супруге.

Писатели, приехавшие во Львов в сентябре-октябре, отработали свое и спешили вернуться в Москву. Петрову пришлось задержаться до 1 ноября. Но на смену уже спешили новые советские писатели, артисты, журналисты. “Сюда приезжает всё больше и больше московской публики”[1494], – писал жене Петров. Во Львове Петров встретил молодого поэта Семена Кирсанова, того самого мальчика, что пришел когда-то на собрание Коллектива поэтов и получил нагоняй от Ильфа за непочтительность к стихам Пушкина. Теперь Кирсанов выглядел как “взмыленный и бодрый”, “но уже подкованный мустанг”.[1495]

Кирсанов написал здесь “Думу о Гуцульщине” – небольшую поэму о воссоединении восточных и западных украинцев. Советскую власть приносит украинским горцам-гуцулам политрук с Полтавщины.

Но действительно ли дела с пропагандой во Львове обстояли так хорошо? Вряд ли. Во втором номере западноукраинского “Крокодила” была такая шутка. Фабрикант В. спрашивает редакцию: “Как лечить ожирение? Гимнастика никак не помогает, хотя каждый день занимаюсь”. Ответ: “Оставьте гимнастику. Дождитесь, пока работники возьмут вашу фабрику в свои руки: тогда и без лекарств похудеете”.[1496]

А жители Западной Украины и Западной Белоруссии осенью 1939-го удивлялись как раз худобе советских солдат. Все отмечали их дисциплину. Командиры были вежливы и учтивы. Не было в Красной армии ни мародерства, ни грабежей. Но даже доброжелательные белорусы вспоминали: “Солдаты просили у местных хлеб, картошку и другое”. “Одежда красноармейцев была такая плохая! Пуговицы деревянные, <…> на конях не уздечка, а веревки. Конечно, от такой власти ничего хорошего ждать нечего было”.[1497] Местные жители встречали советских солдат как освободителей, принарядившись. На ногах хромовые сапоги, молодые люди на велосипедах. Красноармейцы удивлялись: кто это? Кулацкие сынки?[1498]

Сталин не экономил деньги на новейшие танки и самолеты. Всего этого у Красной армии было в избытке. Экономил он на людях. А советская плановая экономика обрекала на жизнь при бесконечных дефицитах.

Новая власть наделяла бедных крестьян землей. Коллективизация началась, но была не такой поспешной и всеобщей, как в СССР 1929–1933 годов. Не было на новых землях и голода. Но частную собственность ликвидировали, банки, заводы, фабрики и все сколько-нибудь значительные производства национализировали, частные лавки и магазины заменили государственными.

Евгений Петров этого уже не увидел. Он в это время учился в Академии им. Фрунзе.

Польский поход показал, что положение писателя, человека штатского, в армии было двусмысленным. Без воинского звания он в лучшем случае был кем-то вроде Пьера Безухова на Бородинском поле – как-то еще бойцы и командиры отнесутся к такому барину…

Но воинское звание можно присвоить только после обучения военному делу. Пусть даже обучения поверхностного, формального. И при Военной академии им. Фрунзе для писателей начались занятия по тактике, топографии, огневой подготовке. Завершался курс обучения военными сборами и присвоением воинских званий.

В 1939 году академия им. Фрунзе приняла первых слушателей – десять писателей. В 1940-м курсы при академии прошли еще двадцать. В 1941-м подготовкой писателей занялась Военно-политическая академия им. Ленина. Обучение прошли более 40 человек, хотя не все они отправились потом на воинские сборы.

Больше всего документов осталось именно от курсов 1941 года. Сохранились даже аттестационные ведомости и графики посещаемости. Теоретические занятия продолжались чуть меньше трех месяцев – с начала марта до конца мая. Занимались раз в неделю, по средам. Лекции продолжались весь рабочий день.

В этой группе – Евгений Габрилович, Василий Гроссман, Илья Сельвинский, Константин Симонов[1499], Сергей Михалков, Михаил Светлов, Владимир Луговской. Прилежно посещали занятия тогда еще никому не известные (а сейчас прочно забытые) Чаковский, Кожевников, Щипачев. Но в большинстве своем писатели набора 1941 года оказались курсантами необязательными, недисциплинированными. Лев Кассиль занятий практически не посещал: написал в Оборонную комиссию, что отправляется сначала в командировку в Ростов, а затем на лечение в Кисловодск.[1500] Всего одно занятие посетили Сергей Михалков и Михаил Светлов[1501]; никаких репрессий, однако, не последовало. К писателям военные относились снисходительно. Некто майор Шульц, руководивший военными сборами в июне 1941-го[1502], даже хвалил. Мол, и оружие берегли, и бодрость духа сохраняли, и трудности выдержали.

Меньше известно о военных курсах 1940 года в Академии им. Фрунзе. В списке литераторов, направленных на военный сбор в 1940-м, – Валентин Катаев, Александр Безыменский, Леонид Леонов, Николай Вирта-Карельский и другие.[1503] Катаев числится как рядовой запаса – дореволюционные звания были аннулированы большевиками еще в 1917-м. Если бы Валентин Петрович был не прапорщиком или подпоручиком, а даже генерал-майором, то и тогда в Красную армию его зачислили бы лишь рядовым.

А вот другой список – писатели, которые состоят на учете Политуправления Красной армии. В этом списке Валентин Петрович уже интендант I ранга[1504]. Это соответствует званиям капитана II ранга на флоте и подполковника в армии. Три шпалы в петлицах. Из рядовых сразу в подполковники – впечатляющий карьерный рост.

Советские писатели получили высокие воинские звания, которые соответствовали их “рангу” в советской литературе, а не военным заслугам. Самое высокое звание получил, разумеется, Александр Фадеев – бригадный комиссар. Это соответствует генерал-майору.[1505]

Петр Павленко, Всеволод Вишневский, Владимир Ставский и Михаил Шолохов стали полковыми комиссарами, а Виктор Шкловский и Василий Лебедев-Кумач – бригадными интендантами. Они полковники. Интендантами I ранга вместе с Катаевым стали Леонид Леонов, Всеволод Иванов, Владимир Луговской, Лев Славин, Лев Никулин и Евгений Петров. Интендантами II ранга (майорами) – Василий Гроссман, Евгений Габрилович, Илья Сельвинский, Константин Паустовский. Евгений Долматовский начнет службу “всего лишь” интендантом III ранга, то есть капитаном.[1506]

Евгений Петрович не был на сборах ни в 1940-м, ни в 1941-м. Значит, попал в первую десятку писателей, проходивших военную подготовку в академии им. Фрунзе в 1939 году. Скорее всего, это было сразу после его возвращения из Львова – в ноябре-декабре 1939 года. Возможно, сборы он проходил в самом начале 1940-го. Методом исключения можно восстановить некоторых его сокурсников. Видимо, вместе Петровым в академии учились Фадеев, Шкловский, Шолохов.

Едва получив воинское звание, Петров отправился на новую войну. 4 февраля приказом наркома обороны интендант 1 ранга Катаев Евгений Петрович назначен «литератором газеты VII армии Боевая красноармейская».[1507] Он приехал как раз к началу нового наступления. 7-я армия воевала на направлении главного удара – через линию Маннергейма на Виипури (Выборг).

“Боевая красноармейская” – ежедневник на четырех полосах. Еще до Петрова там работал писатель и журналист Александр Исбах. Вместе с Петровым приехал молодой поэт Евгений Долматовский; он стал едва ли не самым плодовитым автором газеты – писал бодрые патриотические стихи из номера в номер. Немного позже начал печататься в газете поэт Александр Гитович.

Первая статья, подписанная Евгением Петровым, появилась на третьей полосе 11 февраля 1940 года. Затем статьи и очерки Петрова печатались 15, 16, 17 февраля, 2 и 9 марта. Эти публикации, насколько я знаю, прежде не были известны биографам писателя и литературоведам. Их читали только бойцы и командиры 7-й армии зимой 1940 года. Конечно, это далеко не “Двенадцать стульев”, не “Одноэтажная Америка”, не “Их бин с головы до ног”. Из очерка Евгения Петрова “Подземная крепость”:

“Неумолимый шквал, несущий гибель белофиннским полкам, уже передвинулся далеко вперед. Здесь – тишина. Сегодня грозное поле битвы уже истории (так в тексте. – С. Б.), хотя еще вчера продвигалась здесь непобедимая наша пехота, занимая рубеж за рубежом, неумолимая и неотступная, как правда”.[1508]

Иногда Евгений Петрович пытался хоть как-то оживлять текст, прибегая к диалогам. Получалось ли? Судите сами. Из очерка Евгения Петрова “Контратака была отбита”:

“Политрук роты Кравченко всячески старался уговорить храброго начальника штаба хоть немножко пригнуть голову.

– Пригни-ка голову, – говорил он, пускаясь на хитрость, – а то ты мешаешь мне кидать гранаты.

– Ничего, валяй через голову, – отвечал Флоря[1509], – бей белофинских гадов!”[1510]

Возможно, были у Петрова и тексты поинтереснее. 7 февраля в газете появилась юмористическая рубрика – “Письма Паши Брехунцова”. Это даже не сатира, а именно юмор. Ничего подобного в газете прежде не печаталось. Подписи автора под этой рубрикой нет, а стиль больше напоминает Зощенко, но и раннего Петрова – тоже:

“Выдали нам, Манечка, лыжи. Когда я их надевал, я сам на себя удивлялся, поскольку никогда на лыжах не скакал и, как вам известно, по линии спорта всегда предпочитал игру в очко (21). И вот, значит, надеваю я теи лыжи, и прямо иду, иду и иду. Ну, как будто моя уважаемая мамаша родила меня с лыжами на ногах (хотя я, между прочим, родился в июле месяце). <…> А я бегу быстрее и быстрее. Обгоняю кавалерию, которая скачет рысью, береговую артиллерию, – просто смех, – автомобили, бронемашины…”[1511]

Дальше Паша Брехунцов рассказывает, как он убегал от вражеского снаряда, будто и не снаряд это, а какой-нибудь современный нам беспилотник. На самом же деле, он убегал не от финского снаряда, а от советского старшины, который хотел наложить на Брехунцова взыскание за сломанные лыжи.

Конечно, нельзя утверждать, что письма Паши Брехунцова Манечке сочинил именно Петров. Но других юмористов, насколько я знаю, в штате “Боевой красноармейской” просто не было. Это вообще самые живые и оригинальные тексты в газете. Но уже 19 февраля рубрику закрыли. Показалась начальству слишком легковесной?

Возможно, была у Петрова и еще одна обязанность. В газете регулярно печатались красноармейцы и командиры – но все ли они сочиняли эти заметки сами? Может быть, им помогали литературные сотрудники?

“Работаю как зверь. Давненько не занимался прямой газетной работой, когда тут же в типографии набирают твою статью, ты тут же ее корректируешь, и тут же она печатается…”; “У меня тут дел по горло. Никогда в жизни так не работал, как сейчас. Пишу как чёрт”[1512], – рассказывал Евгений Петрович жене.

Петров посылал материалы и для “Правды”, однако главная партийная газета СССР напечатала только один его очерк – “Подвиг орденоносной дивизии” (17 февраля 1940 года). После первых военных неудач и вплоть до выгодного Советскому Союзу мирного договора о Финской войне писали мало. Материалы о войне печатались на последних страницах, рядом с редакционными заметками о строительстве новых домов в Свердловске, организации педагогических училищ в Белоруссии и матче шахматистов Алаторцева и Левенфиша в Центральном доме работников искусств.

Финляндия “очень похожа на Переделкино”[1513], – писал Евгений Петрович Валентине. Такие же ели, такой же снег, такая же тишина. Разумеется, он просто успокаивал жену, рассказывая, как тихо, как хорошо на фронте, как спокойно. Будто не в боях на Карельском перешейке участвует, а в доме отдыха живет. Даже сравнивает свою командировку с поездкой в Ялту! Но он и с фронтов Великой Отечественной будет ей писать, что не подвергается никакой опасности.

Может быть, он и в самом деле серьезно не рисковал по сравнению с Мехлисом. Лев Захарович зимой 1940-го лично выводил из финского окружения целую дивизию. В другой раз бросил в бой на финские позиции советскую пехоту, а сам сел в танк огневой поддержки.

Петров в атаку вроде бы не ходил, но опасностей хватало даже в редакции военной газеты. Однажды финский снаряд попал в угол дома, где ночевал Евгений Петрович. Брат сочтет это дурным предзнаменованием, одним из многих, что предвещали гибель на войне. Но Петров делил комнату с поэтом и военкором Евгением Долматовским, а тот успешно пройдёт и Финскую, и Великую Отечественную. Так что не будем придавать значения предзнаменованию, о котором Катаев-старший вспомнил много лет спустя.

Последний очерк Петрова «Атака на льду» датирован 9 марта, когда советские войска штурмовали Выборг. Но о взятии города Петров не написал: заболел гриппом, долечиваться пришлось в Москве. Орденов и медалей за эту кампанию он не получил (Александра Твардовского, например, наградили за работу военного корреспондента орденом Красной Звезды).

Сохранилась лишь фотография февраля 1940-го: Петров в полушубке и буденовке, но без знаков различия. Вид – очень грозный. Перед нами не простой красноармеец, а командир.

Неудачно начавшийся 1940 год неожиданно окажется для братьев Катаевых счастливым. Старший брат получит, как мы помним, дачу в Переделкино, младший достигнет высшей точки своей административной карьеры.

Должно быть, Петров состоял в каком-то негласном кадровом резерве. Как пишет историк Леонид Максименков, Петрова “готовили заранее” к новому поприщу, новой высокой должности. А занять ее помог случай.

После ареста Михаила Кольцова журнал “Огонек” остался без главного редактора. Больше полугода журналом управляла редколлегия. Летом 1939-го у журнала вроде бы появился новый и очень солидный начальник: ответственным редактором стал Александр Ефимович Никитин, партийный чиновник, сделавший во второй половине тридцатых головокружительную карьеру – от провинциального комсомольского функционера до главного редактора “Правды” (назначен после ухода Мехлиса) и заведующего отделом печати и издательств ЦК. Но в “Огоньке” товарищ Никитин поработал недолго: 3 сентября 1939-го он был арестован как участник “контрреволюционной террористической организации”, в 1941-м его расстреляют.

Два-три месяца журналом снова управляла редколлегия, а в конце 1939-го ответственным редактором назначили скромного литературоведа Ивана Шаморикова, специалиста по творчеству Некрасова. После таких политических тяжеловесов, как Михаил Кольцов и Александр Никитин, он смотрелся фигурой временной, случайной. Его даже называли “и.о. главного редактора”, хотя Шамориков числился – не исполняющим обязанности, а именно ответственным редактором. Управлял он журналом до тех пор, пока не совершил первой ошибки.

В начале августа 1940-го “Огонек” напечатал летний курортный очерк “В горах” о путешествии по Черноморскому побережью Абхазии, Аджарии, Западной Грузии. Безобидная публикация обернулась чудовищным скандалом. Секретарь ЦК Георгий Маленков получил донос. Оказывается, “Огонек” раскрыл государственную тайну, указав “местонахождение основных объектов строительства Черноморской ж.д., как то: мостов, туннелей, протяженности железной дороги, начало строительства, очередность ввода дороги во временную и постоянную эксплуатацию”. К счастью, ответственного редактора “Огонька” и начальников Главлита обвинили всего лишь в “политической беспечности”, а не во вредительстве, привлекли к партийной, а не к уголовной ответственности. Но товарища Шаморикова с должности сняли. Иван Васильевич перешел на научную работу в Институт мировой литературы, где со временем занял должность ученого секретаря.

Должность ответственного (главного) редактора журнала “Огонек” предназначалась для Евгения Петрова. Его рекомендовали Управление кадров ЦК и Управление пропаганды ЦК, тот самый Агитпроп. Характеристика у Евгения Петровича была отличной: “Тов. Катаев (Е. Петров) – популярный в нашей среде журналист-писатель, опытный редактор и энергичный организатор, честный и преданный коммунист <…>. По своему творческому складу и опыту работы т. Катаев (Е. Петров) является ценным работником для такого типа журнала, каким является «Огонек». Журнал «Огонек» необходимо оживить, сделать его более оперативным и доходчивым. <…> т. Катаев (Е. Петров) вполне справится. Компрометирующих материалов на него нет”.[1514]

Эти рекомендации написаны, скорее всего, по заказу Оргбюро ЦК. Именно там принималось решение, кто будет руководить “Огоньком”. Кто же входил тогда в Оргбюро? Его состав обновился еще в 1939-м, на XVIII съезде партии, теперь в него входил и Лев Мехлис. Скорее всего, именно протекция Льва Захаровича снова помогла карьере Евгения Петрова.

“Огонек” – главный советский журнал. Общественно-политический и литературный. Тонкий, иллюстрированный, в отличие от литературных “толстяков”. Тираж “Огонька” был сравнительно скромным – 300 000 экземпляров; миллионные тиражи появятся в другую, послевоенную и послесталинскую эпоху. А перед войной и триста тысяч – много. К тому же “Огонек” еще со времен Кольцова выпускал в типографии “Правды” собственную книжную серию “Библиотека «Огонек»”.

В советское время должность главного редактора “Огонька” могла быть трамплином для будущего карьерного взлета. Поэт Алексей Сурков, по словам Лилианны Лунгиной, “злой, хитрый, опасный человек, типичный аппаратчик”[1515], возглавит журнал в 1945-м. Он будет успешно руководить журналом, увеличит его тираж, а в 1953-м станет вместо Фадеева первым секретарем Союза писателей. Для сменившего Суркова Анатолия Софронова (главный редактор с 1953 по 1986-й, абсолютный рекорд для “Огонька”) должность окажется скорее запасным аэродромом: в последние годы жизни Сталина Софронов и так был очень влиятелен, а при Хрущеве мог жить “как екатерининский вельможа во времена Александра”[1516]. Наконец, последний советский главный редактор журнала – Виталий Коротич, секретарь правления Союза писателей и доверенное лицо “архитектора перестройки” Александра Яковлева. Под кураторством Яковлева Коротич будет выпускать в печать материалы, которые подорвут доверие миллионов читателей к советской истории и коммунистической идеологии. Крайне неприятная, но всё же историческая фигура. О Михаиле Кольцове и Александре Никитине читатель знает. Скромные редакторы вроде литературоведа Ивана Шаморикова или журналиста-международника Исаака Ермашёва (Ерухимовича)[1517] были скорее исключением.

Петров “нашел себя, став ответственным редактором журнала «Огонек»”[1518], считал Виктор Ардов. Еще при Кольцове “Огонек” находился в стагнации: у Михаила Ефимовича не хватало времени на журнал, особенно после отъезда в Испанию. Никитин не успел войти в курс дела. Шамориков по мере сил поддерживал журнал на плаву, тираж “Огонька” при нем не сократился. Вот только не знаю, любили ли журнал читатели? На страницах “Огонька” было много партийного официоза, который подавали в качестве основного блюда. Обязательные материалы о Ленине, Сталине, Молотове. Елена Куйбышева назвала статью о своем покойном брате Валериане “Незабываемые встречи”, и редакция не посоветовала, как сделать хотя бы заголовок завлекательным.

Не многим интереснее и чисто филологические публикации, хотя бы статья самого Шаморикова “Женская доля в творчестве Некрасова и в фольклоре”. Не лучше “Горький в январские дни 1905 года” Н. Ростова. Статью И. Трауберга “Двадцать лет советского кино” не хочется читать даже из-за названия.

Я сравнил 150 публикаций “Огонька” первой половины 1940-го и 150 публикаций первой половины 1941-го. “Допетровскую” эпоху с “петровской”. Должен согласиться с Виктором Ардовым: “Петров перекроил по-своему весь вид «Огонька». Завел новые, интересные отделы, красивые шрифты, остроумные заголовки, оригинальную верстку”.[1519] Изменить тематику журнала, отказаться от обязательных публикаций о Марксе, Ленине, Сталине Петров не мог, но старался даже такие публикации делать привлекательными. Статью М. Зоркого “Вечера «Догберритов» (Маркс и Энгельс в «Клубе шекспировских чтений»)”[1520] и сейчас хочется прочитать.

Годовщину смерти Ленина отмечали все издания. Петров печатает в “ленинском” номере рассказ Михаила Зощенко о Ленине[1521] и стихи Маргариты Алигер.

Не Мандельштам, конечно, но намного лучше обычной тогда ленинской-сталинско-октябрьской халтуры.

Советская пресса обязательно печатала переводы с языков народов СССР, в первую очередь с украинского. И Петров публикует переводы крупнейшего тогда украинского поэта Павло Тычины: если уж украинское, то пусть будет лучшее. Популярная журналистка Татьяна Тэсс пишет для “Огонька” очерк об Ольге Кобылянской[1522] и ее повести “Земля”.[1523]

Приходится печатать и статьи филологов, но главный редактор волен и выбирать, и заказывать материалы. И вот петровский “Огонек” публикует “Новое о Достоевском” Леонида Гроссмана. Достоевский вовсе не под запретом при Сталине, но это вам не Некрасов, не Белинский, не Чернышевский. О нем в популярных советских изданиях пишут нечасто.

Военная тема – в каждом номере “Огонька”. Первый номер за 1941-й открывался карикатурой: 1941 год в образе толстого кудрявого малыша спускается на парашюте в Европу, а вокруг одни руины, следы войны, ему и приземлиться негде.

Исааку Ермашёву Петров дал особую рубрику – “Дневник войны”. Советский журналист-международник рассказывал о военных действиях в Ливии, Абиссинии, Сирии, Юго-Восточной Азии, о битве за Атлантику. С фотографиями, картами. Перепечатывал “Огонек” и тексты из немецких и британских газет. Вот большой материал под названием “В ночной рейд”.[1524] Читатели “Огонька” узнаю́т, как германские летчики бомбят Лондон и Саутгемптон. Английские летчики рассказывают о бомбардировках Кёльна и рейдах британских бомбардировщиков на Дунай.

В журнале появилось новых много рубрик: “Спорт”, “Заметки натуралиста”, “Новости медицины”, “В мире науки и техники”, “Сделайте это сами”.

Изменились и старые рубрики. Даже кроссворды печатались другие – более интересные, тематические. Рубрика “Искусство” занимала теперь две страницы вместо одной неполной, как раньше. Писали о событиях жизни театральной, музыкальной, литературной: о постановке “Школы злословия” во МХАТе, о Сергее Мартинсоне в роли Карандышева[1525], о новой опере Сергея Прокофьева “Обручение в монастыре”. Генрих Нейгауз дал в “Огонёк” небольшую статью о мастерстве и таланте Святослава Рихтера – Евгений Петров всегда находил место для музыки. В новой рубрике “Литературные новинки” Борис Ивантер рецензировал нашумевший роман Вениамина Каверина “Два капитана”[1526] (его первое издание вышло в 1940-м).

Интереснее и обширнее стала старая добрая рубрика “За рубежом”. Появились новые сюжеты: “Как живет лондонец”, “Больница в пещерах” (в городе Сиань в Китае). Вернулся Петров и к своей любимой теме: весной 1941-го в “Огоньке” появился цикл материалов, который трансформировался в новую рубрику: “Хорошо ли вас обслуживают?”.

Петров сохранил старых авторов “Огонька”. У него продолжали печататься Илья Эренбург и Викентий Вересаев. Среди новых авторов были не только Михаил Зощенко и Маргарита Алигер, но и писатель-детективщик Лев Овалов. В то время он работал главным редактором журнала “Вокруг света” и успел прославиться рассказами про майора Пронина. Петров напечатал в “Огоньке” новую повесть Льва Овалова “Голубой ангел”.[1527] Она станет самой популярной в цикле о майоре Пронине. Мотивы Петрова вполне понятны: он хотел привлечь больше читателей. Привлек ли? Тираж журнала оставался неизменным – 300 000, но в СССР тираж от спроса напрямую не зависел. Виктор Ардов утверждает: “«Огонек» стал пользоваться успехом, за ним гонялись, старались не пропустить очередной номер”.[1528]

Сотрудники были довольны новым начальником. Петров соединял жесткость, принципиальность советского редактора с доброжелательностью, интеллигентностью. Его “доброта, кипучая энергия, трудолюбие и аккуратность в работе были очень к месту”[1529].

Евгений Петрович, заботившийся о простом советском читателе, никогда не забывал и о самом главном читателе в СССР. На одном партийно-литературном собрании[1530] Сталин похвалил прозу польской писательницы Ванды Василевской. Фадеев тут же откликнулся: “Это настоящий художник”. – “Я не знаю, настоящий ли она художник или нет, – продолжал Сталин, – но я знаю, что она правдиво, честно пишет”.[1531] После выступления такого “критика” двери советских издательств и журналов открылись перед Василевской.

В “Огоньке” Василевская успела опубликоваться еще при Шаморикове. А Петров восемь номеров подряд (с 3-го по 10-й) печатал воспоминания Ванды Василевской “Страницы прошлого”.

Итак, Евгений Петров нашел дело жизни. Он делал жизнь советских людей лучше. Был честным коммунистом и хорошим организатором, опытным редактором и журналистом. Советские издательства печатали всё новые издания “Двенадцати стульев”, “Золотого теленка”, “Одноэтажной Америки”. Красавица-жена и двое сыновей. Квартира в Лаврушинском. Дача в Переделкино, на которую не было претендентов…

Этой прекрасной жизни оставалось ему совсем немного.

Истекали последние предвоенные месяцы. Формально СССР и Германия были связаны пактом о ненападении и договором “о дружбе и границе”. Но уже с осени 1940-го советско-германские отношения стали заметно портиться. Ноябрьские переговоры Молотова с Гитлером закончились неудачей. Именно после них Гитлер отдал приказ о подготовке плана “Барбаросса”.

Культурные связи, при всей их эфемерности, как стрелка барометра, позволяют увидеть малейшие изменения внешнеполитической погоды.

Малоизвестный факт: осенью накануне переговоров Молотова в Берлине журнал “Интернациональная литература” вдруг не стал печатать уже подготовленную Мариной Цветаевой подборку переводов немецких народных песен.

Факт известный: Сергей Эйзенштейн поставил в “Большом театре” “Валькирию” Вагнера. По отзывам историков театра, постановка была выдающейся. А вот на сцене она появилась всего шесть раз. Перенесли даже ее премьеру: 28 сентября 1940-го вместо “Валькирии” в Большом давали “Ивана Сусанина”. Более чем знаковая замена спектакля.[1532] Мелочь, которую даже простые люди трактовали верно: дело медленно, но верно идет к войне.

Американский журналист Говард Смит, работавший в Германии, понял, что война Германии и СССР неизбежна, где-то в апреле 1941-го, когда в магазине исчезла его любимая книжка “с русскими сатирическими рассказами”. Вероятно, это были рассказы Зощенко. Говард спросил, есть ли в продаже литература о России. Оказалась, лишь такие книги, как “Моя жизнь в русском аду”[1533] и тому подобное.[1534]

Но в марте 1941-го между СССР и Германией еще сохранялись не только экономические, но и культурные связи. Со 2 по 7 марта СССР участвовал в традиционной Лейпцигской выставке-ярмарке. Получив приглашение, Молотов и Микоян переадресовали его секретарю ЦК Андрееву с резолюцией: “Считаем это желательным (послав хороших товарищей)”.[1535] “Хорошими товарищами” стали специальный корреспондент “Правды” Леонид Ильичёв и Евгений Петров, который на этот раз поехал как спецкор газеты “Известия”.

Товарищ Петрова по этой командировке был личностью примечательной. Выпускник Института красной профессуры, ответственный секретарь журнала “Большевик”, перспективный партийный работник. В будущем он станет главным редактором “Правды”, секретарем ЦК, возглавит Идеологический отдел ЦК, будет избран в Академию наук и закончит карьеру на посту заместителя министра иностранных дел. Евгений Петрович, получается, в 1941-м был с ним на равных.[1536]

Мне визит Петрова в Германию всегда казался загадочным. Так и хочется придумать какую-нибудь красивую шпионскую историю. Например, как Евгений Петрович везет шифровку для агента Старшины, антифашиста Шульце-Бойзена. Но материалы такого рода если и существуют, до сих пор засекречены.

Но и без фантазий о разведчиках визит Петрова очень интересен. 1941-й – это вам не 1929-й, когда Петров впервые посетил еще мирную и совсем не нацистскую Германию. Теперь он приехал в страну, война с которой была неизбежна. Он самый надежный, самый проверенный представитель советской литературы. В Берлине Петров обедал в советском посольстве. В Лейпциге участвовал в официальных мероприятиях, посвященных открытию ярмарки. Присутствовал в зале консерватории, где выступал Геббельс. Видел, как участники собрания три раза подряд исполняли нацистский гимн “Хорст Вессель” и стояли, вытянув руки в нацистском приветствии. Руки затекали, и “некоторые дамы и господа поддерживали свою правую руку левой”.[1537]

А на Лейпцигской ярмарке советский павильон заинтересовал германскую публику вовсе не книгами и не моделями тракторов и паровозов. Посетители “наибольшее внимание” проявили к “коврам, мехам, винам, кондитерским изделиям и табаку”.[1538]

Воспоминания Петрова о визите в гитлеровскую Германию напечатаны уже после начала войны, в июле 1941-го. От публикаций этого времени не стоит ждать объективности, научной беспристрастности. Петров старается показать, как плохо живут в нацистской Германии. А что он мог еще написать? С тем бо́льшим удивлением находишь параллели между путевыми заметками Петрова, свидетельствами иностранцев, которые побывали в Германии в 1940–1941-м, и современной научной литературой.

“Уже в вагоне немецкого поезда стало ясно, что Германия совсем не похожа на ту, которую я видел и знал до прихода гитлеровцев к власти”, – пишет Евгений Петрович. Полки купе в некогда роскошном спальном вагоне “бурые, обшарпанные. Полированное дерево мебели было в царапинах, пол грязноват. От двери купе отстала длинная металлическая полоска и больно царапала тех, кто имел неосторожность к ней приблизиться”. Но и американский журналист Говард Смит описывает некогда роскошный вагон, который выглядел теперь печально: “протертый, прожженный сигаретами ковер”, “поцарапанные панели из красного дерева, с которых местами сошел лак”.[1539]

Проводник обсчитал Петрова, чего раньше в Германии не водилось. Из гостиничного номера украли “фунта полтора московской колбасы и булку, завернутые в бумагу”. Конечно, не стоит верить словам о якобы полуголодном населении Германии, о систематическом многолетнем недоедании. Но в Германии еще с 1939-го появилось нормирование продуктов и даже обуви. Уже за первый год войны потребление упало на 11 %. “Набор продуктов у народа Германии сделался более однообразным – основой служили хлеб, картошка и консервы. Пиво стало жиже, а колбасу наполнили разного рода добавки”[1540], – пишет исследователь нацистской Германии профессор Оксфорда Николас Старгардт.

Улицы Берлина показались непривычно грязными: “Я не верил своим глазам. Мусор в Берлине! Свежий ветерок бесцеремонно гнал по мостовым целые тучи пыли”[1541], – ужасался советский журналист. Нечто похожее увидела и датская писательница Карен Бликсен: город “потерял свой лоск, словно красивая птица в сезон линьки”. Улицы были “до безобразия грязными”, люди носили старую одежду.[1542]

Вернувшись из Берлина, Евгений Петров сказал Илье Эренбургу: “Немцам осточертела война”.[1543] Война началась через три с половиной месяца, наблюдения Петрова показались Эренбургу ошибочными. Между тем слова Петрова об усталости немцев подтверждаются свидетельствами иностранных, прежде всего американских журналистов, которые еще работали в Берлине, Мюнхене и других городах. Гитлер вел свой народ на гибель, народ дисциплинированно и покорно шел за своим вождем и за кучкой таких же, как Гитлер, фанатиков-нацистов. Но сами немцы в большинстве своем хотели работать, развлекаться, путешествовать, любить, рожать детей. Театры заполняли толпы зрителей: в отличие от кинематографа, пропитанного нацистской пропагандой, театральное искусство помогало хотя бы на пару часов забыть о войне[1544].

“Мне так надоела эта дурацкая война”[1545], – пишет Бриджет, жена графа Хьюго фон Бернсдорфа. “Хоть бы скорее кончилась эта война! Вам-то хорошо: вы иностранец. А вот нам…”[1546] – говорит немецкая горничная Евгению Петрову.

Но Германия уже перебрасывала войска на восток, в Восточную Пруссию и земли генерал-губернаторства, созданного Гитлером на месте разгромленной Польши. И тут случилась заминка.

25 марта премьер-министр Югославии Драгиша Цветкович подписал с Германией соглашение – пакт. Югославия присоединилась к союзу Германии, Италии и Японии. На другой день в Белграде начались манифестации. Сербы вышли под лозунгом: “Боле рат, него пакт” (“Лучше война, чем пакт”), 27 марта группа офицеров во главе с генералом Симовичем свергла правительство, Югославия установила дипломатические отношения с СССР, в начале апреля даже успела подписать с Советским Союзом договор о дружбе и ненападении. Сталин (устно) обещал поставить новым союзникам оружие. Но Гитлер действовал быстрее. Войска, которые направлялись на восток, он повернул на юг, на Балканы. 6 апреля Германия, Италия, Венгрия, Болгария вторглись в Югославию. Уже к 17 апреля эта страна впервые исчезла с карты Европы. Ее земли поделили между собой Италия, Венгрия, Болгария и только что провозглашенная независимая Хорватия. Немцы ушли дальше на юг добивать союзную англичанам Грецию.

Начало войны против Советского Союза задержалось на несколько недель.

22 июня 1941 года Евгения Петрова в Москве не было. Прозаик Павел Нилин взял его машину и поехал из Переделкина в Москву. Писателей призывали на фронт – недаром же им так щедро раздавали высокие воинские звания. И вот теперь главное испытание – война, ради которой они получили командирскую (офицерскую) форму со шпалами в петлицах.

Константин Симонов должен был ехать под Гродно, в 3-ю общевойсковую армию, работать в армейской газете “Боевое знамя”. Но 3-я армия в первые же дни попала в окружение, добраться до нее было невозможно. Симонов перешел во фронтовую газету “Красноармейская правда”, а через месяц его взял к себе в главную военную газету “Красная звезда” Давид Ортенберг. Симонов с Ортенбергом были знакомы еще с лета 1939-го, со времен боев на Халхин-Голе. Симонов, сын русского генерала и княжны, которому вроде бы и места не могло быть в Советском Союзе, стал идеальным военкором. Смелым, талантливым, идейным – и романтичным. Свои лучшие стихи Симонов написал в годы войны. С Евгением Петровым они подружатся именно на фронте.

Ушел воевать Аркадий Гайдар, хотя по состоянию здоровья его не могли и не должны были призвать на военную службу. Он погибнет в бою.

Поэт Илья Сельвинский во время первых бомбежек Москвы получил контузию, но отправился на фронт добровольцем, стал военным корреспондентом. Работал и воевал в Крыму, на Северном Кавказе. Был снова контужен и ранен.

Евгений Долматовский в августе 1941-го был ранен и попал в плен под Уманью. Его, еврея и коммуниста, ждали либо быстрый расстрел, либо смерть в газовых камерах Освенцима. Однако Долматовский сумел бежать из плена и даже успешно пройти проверку у особистов. Вся страна будет петь песни на его стихи – от величественной и грозной “Ой, Днипро, Днипро…” до романтичного, любимого до сих пор “Случайного вальса”:

Летом 1941-го сформировали целую писательскую роту. В ее рядах ушел на фронт Эммануил Казакевич. Начинал рядовым, окончит капитаном и помощником начальника разведотдела 47-й армии.

Владимир Луговской даже в мирное время любил носить гимнастерку, вместо портфеля – командирский планшет. На фронт автор “Песни о ветре” и “Вставайте, люди русские!” поехал в подполковничьем звании интенданта I ранга. До фронта, однако, не доехал: под Псковом попал под бомбежку, получил такое потрясение, что заболел и вернулся в Москву. Обвинить его в дезертирстве и отправить назад на фронт, как поступили бы с простым советским человеком, и не подумали. Осенью 1941-го он бродил по Москве и пил вместе с Валентином Катаевым, вскоре эвакуировался в Ташкент, где останется до конца войны.

Юрий Олеша встретил войну в Одессе, откуда не сразу эвакуировался потому, что заболел дизентерией. После болезни отдыхал в почти пустой гостинице “Лондонская”. Портье оказался восторженным поклонником его творчества. “А где же ему быть, скажите, как не в Одессе, – говорил он Константину Паустовскому, который приехал в город с фронта. – Теперь на Одессу навалилась беда. Я знаю Юрия Карловича давно. Он вырос здесь и жил, когда Одесса крутилась цельные сутки, как карусель. Всё скакало перед глазами: пароходы, уточкины, шикарные женщины, фраеры, капитаны, налетчики, итальянские примадонны, знаменитые доктора и скрипачи. И я знаю еще кто! Тогда Олеша был тут. И теперь он тоже тут”.[1547]

Но Олеша вовсе не собирался разделить участь родного города, который отражал атаки румынской армии. Поправившись, эвакуировался в далекий-далекий Ашхабад. Оазис на окраине пустыни. На южном небе почти не было облаков. Вдали переливалась красками стена гор Копетдага. Ни бомбежек, ни обстрелов, ни голода. Юрий Карлович задержится в Ашхабаде до 1947 года.

Николай Асеев вместе с красавицей женой эвакуировался в Чистополь. Асеева в армию не призывали, но время от времени пытались привлечь к общественной работе, вызывали в Москву, хотели отправить в командировку. А поэт, лауреат Сталинской премии первой степени (100 000 рублей), неплохо устроился на новом месте и отправил Сталину телеграмму с просьбой оградить его от назойливых распоряжений начальства: “Прошу дать возможность окончить поэму, осмысливающую события. Постоянные помехи, вызовы прерывают работу”.[1548] Вместо Сталина Асееву ответил Фадеев: “Можете [в] Москву не выезжать”.[1549] Так поэт и остался в спокойном тыловом городе.

Николай Вирта и Всеволод Иванов уже осенью 1941-го оказались в Ташкенте. На фронте они, в отличие от Олеши и Асеева, всё же появятся, но позже, как и Валентин Катаев.

Бригадный интендант Василий Лебедев-Кумач, насколько мне известно, на фронте не был. В октябре он эвакуировался из Москвы. Набил нажитым добром два пикапа, но все любимые вещи не вошли. Душа поэта не выдержала таких потерь. Несчастный поэт-песенник, один из самых богатых, самых успешных в СССР, по словам Фадеева, “психически помешался”[1550]. Ругал Сталина, будто бы швырнул в собравшуюся толпу орден…

Наконец, дурной пример своим коллегам подавал и секретарь Союза писателей. Александр Фадеев, этот “литературный Сталин”, дрогнул в самые страшные месяцы 1941-го. Уже в июле он начал уходить в запои.

“Фадеев пьет уже пять дней. Мне это сказал Оськин (директор переделкинского Дома творчества). Все пьют. В чем дело? Где же их хваленая партийность?”[1551] – записывал в дневнике Аркадий Первенцев.

В 1937 году арестовали сотрудника “Крокодила”, бывшего эмигранта Аркадия Бухова. Бухов сотрудничал еще в легендарном “Сатириконе”, печатался вместе с Тэффи, Аверченко, Сашей Чёрным, писал для “Чудака”, “Крокодила”. На допросах в НКВД Бухов дал показания и на Валентина Катаева: Катаев “критиковал успехи Советской власти и говорил, что в случае столкновения с капиталистическим миром СССР потерпит поражение, так как, по его словам, все успехи раздуваются в прессе и в отчетах и что в действительности СССР страна слабая”.[1552] Мы не знаем, оговорил Бухов (вскоре расстрелянный) Катаева или нет. Но поведение Катаева в первые месяцы войны этим показаниям не противоречит: до весны 1942-го он на фронт не выезжал.

Семью Катаев эвакуировал 3 июля, когда не прошло еще и двух недель с начала войны. Эстер с маленькими Женей и Павликом сначала жили в литфондовском доме отдыха в Берсуте (Татарстан), потом перебрались в Чистополь, позже – в Куйбышев (Самару). Сам же Валентин Петрович проводил время между Переделкино и Москвой, изредка печатал антифашистские материалы, вместе с Пастернаком дежурил при бомбежках на крыше писательского дома в Лаврушинском и пил, пил, пил… “Катаев, по обыкновению, был пьян до бесчувствия, падал и бил посуду”, – писал о нем Аркадий Первенцев. “Кагор-Катаев” и “Коньяк-Фадеев”[1553] – пара самых знаменитых переделкинских собутыльников.

Осенью 1941-го Катаев будет пить и с Луговским – сейчас им стало не до вражды. Мария Белкина вспоминала, как пьяный Катаев, указывая на нее, спросил Луговского: “Это что, твоя новая б…?” (Мария была очень красивой блондинкой.) “На колени перед ней! Как ты смеешь! Она только что родила сына в бомбоубежище! Это жена Тарасенкова”, – воскликнул Луговской. И оба начали уговаривать Белкину поскорее эвакуироваться: “Берите своего ребеночка и езжайте, пока не поздно, пока есть возможность. Потом пойдете пешком. Погибнете и вы, и ребенок. Немецкий десант высадился в Химках…”[1554] Это было в октябре 1941-го, в разгар печально известной московской паники. Катаев панике поддался. Никогда не был он трусом, но катастрофические события на фронте, очевидно, убедили его в скором падении советской власти и оккупации Москвы немцами. Так что слова Бухова о взглядах Катаева на СССР как на якобы “слабую страну” вроде бы подтверждаются. А если так, то Катаев провел несколько месяцев в ожидании скорого конца. В страхе перед немецкой оккупацией и гибелью всего, что составляло его жизнь. Оттого и пил.

Катаеву такое поведение сошло с рук: он не занимал высоких постов. А вот Фадееву пришлось отвечать.

В конце августа – начале сентября 1941 года Александр Фадеев вместе с Михаилом Шолоховым и Евгением Петровым отправились на фронт, посетили штаб 19-й армии генерал-лейтенанта Ивана Конева. 19-я армия с июля вела тяжелые бои. Конев запомнился Петрову уже немолодым, но крепким, сухощавым, подвижным человеком в кожаном пальто. “Немолодой” Конев был ровесником Валентина Катаева, даже моложе. Не пройдет и четырех лет, как именно Конев, уже не генерал, а маршал, завершит войну знаменитым броском на Прагу. А пока его войска контратаковали немцев под Духовщиной в Смоленской области.

Петров написал о Коневе и привез из той поездки еще несколько небольших очерков. Фадеев, вернувшись с фронта, ушел в запой. Да так, что даже в Секретариате ЦК и в Политбюро узнали, и поведением его занялась Комиссия партийного контроля. Фадеев по мере сил оправдывался. Написал две объяснительные записки. Это чтение будет “посильнее «Фауста» Гёте”.

“Я побывал, хотя и мало, во фронтовой обстановке вместе с тт. Шолоховым и Петровым, все трое мы честно работали, и на меня, как и на остальных, наиболее сильное незабываемое впечатление произвел величественный и скромный героизм наших красноармейцев и командиров, всего нашего народа. То обстоятельство, что мое пьянство сейчас произошло сразу по возвращении с фронта, является обстоятельством случайным. В начале войны я, было, тоже запил…”[1555]

Фадеев признал, что “нездоровые порывы” вообще “сопровождают” его жизнь. Они “не так часты”, но в них можно найти “признаки алкоголизма или склонности к нему”.[1556] Пьянство его началось в доме Елены Сергеевны Булгаковой. Нет, его там не спаивали. Наоборот, периодически напоминали ему о работе. Беда только, что “в силу сложившихся отношений между нашими семьями и ложного гостеприимства меня вовремя оттуда не выгнали”[1557], – сожалел Фадеев. Это первая его записка в Комиссию партийного контроля. И Фадеев здесь даже по-своему хорош. Он честно “разоружается перед партией” и не сваливает вину на других.

Но через три дня товарищ Фадеев одумался, назвал свою первую записку “гнилой и обывательской” и написал новую. Оказывается, семидневное пьянство – это “результат многолетнего и небезуспешного эксплуатирования” его “слабости (в части выпивки) всякого рода богемскими и обывательскими элементами из литературной среды – на выгоду им и во вред партии”. И дело, оказывается, “в хозяйке дома. Это – вдова писателя Булгакова, человека антисоветского. Вероятно, у него было и свое окружение, которое вполне могло сохраниться и при его жене. Я этого окружения никогда не видел, но сама Булгакова мне нравилась, и этим многое объясняется в моем поведении”, – сокрушался товарищ Фадеев. Он “пропьянствовал семь суток в квартире, населенной, по меньшей мере, обывателями, а то и политически сомнительными людьми”. Завершает Фадеев свою записку просьбой примерно наказать его за этот “позор”.[1558]

Получается, что антисоветски настроенная вдова антисоветского писателя Булгакова таки намеренно спаивала члена ЦК и руководителя Союза писателей? Трактовать ли это как донос на Елену Сергеевну? Вряд ли, но лучше б Фадеев вторую записку не писал. Так или иначе, Елена Сергеевна никак не пострадала, а Фадееву всё же пришлось понести наказание, пусть и не слишком тяжкое: 23 сентября 1941 года за подписью Сталина вышло постановление Политбюро “О т. Фадееве”. Писательскому начальнику вынесли выговор и предупредили о более серьезном партийном взыскании, если он не одумается.[1559]

Ранним утром 16 октября 1941-го Фадеев покинет Москву и эвакуируется в Казань, за что его будут презирать не только писатели: “Союз всех бросил, и «вожди» улепетнули. Говорят, Фадеев поехал на фронт. Вранье! Поехал в Казань, по всей вероятности”[1560], – записал в дневнике сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон.

Фадееву снова пришлось оправдываться: эвакуировался он не по собственному почину, а по указанию секретаря ЦК Щербакова – организовывал эвакуацию наиболее ценных писателей и их семей, 271 человека лично посадил на поезд.[1561] Объяснения Фадеева были приняты. Но в Политбюро все-таки обсуждали, не следует ли товарищу Фадееву отправиться на фронт, чтобы восстановить пошатнувшийся авторитет.

Фадеев и сам не раз просился на фронт “в качестве корреспондента или политработника”[1562]. Писал Сталину, Щербакову, Андрееву, не получив ответа, снова написал Андрееву. Его просьбу переслали в Политуправление Красной армии товарищу Мехлису. Лев Захарович ответил, не скрывая своего презрения к Фадееву: “Писатель Фадеев прислал телеграмму с просьбой посодействовать перед ЦК ВКП(б) о направлении его на фронт в качестве корреспондента, как будто ему кто-то мешает. Прошу Вас передать Фадеева на несколько месяцев в распоряжение ГлавПУРККА, а мы заставим его обслуживать армию художественным словом”.[1563]

Судьбу Фадеева решил секретарь ЦК и начальник Совинформбюро Щербаков. На фронт Фадеева отправлять нецелесообразно, заключил он, пусть занимается делами Союза писателей в тылу.[1564]

Вернемся, однако, в первые дни войны. Как мы помним, Петрова не было тогда ни в Москве, ни в Переделкино. Он сопровождал американского писателя Эрскина Колдуэлла, который приехал в Советский Союз еще в мае. Иностранцев в СССР просто так не оставляли. Им должны были показывать праздничную сторону советской жизни, витрину, чтобы реальность советского быта, образа жизни не оттолкнула их от идеи коммунизма. От контакта с простыми людьми иностранцев, прежде всего журналистов и писателей, старались ограждать. Особенно после книги Андре Жида “Возвращение из СССР”. Французский писатель оказался человеком настойчивым, внимательным и въедливым. Он слишком много узнал о жизни в СССР, как оказалось, не очень-то благополучной. В Советском Союзе книгу Жида восприняли болезненно. С тех пор надзор за иностранцами усилился.[1565] К тому же Колдуэлл приехал с женой Маргарет, а она была журналистом, фотокорреспондентом. Не потому ли рядом с ними оказался такой проверенный товарищ, как Евгений Петров? Доброжелательный, веселый, приятный в общении, хорошо знающий образ жизни американцев, он брал их под защиту, разъясняя друзьям, что нельзя подходить к ним с обычными советскими мерками.

Льва Славина удивило невежество американца: Колдуэлл не знал даже, где находятся Балтийское море и Финляндия. Петров отвел Славина в сторону, взял под руку и, как-то по-особенному наклонив голову, сказал: “Слушайте, Лёва, <…> зачем ему знать географию? Американцы знают только то, что им нужно для их профессии. Колдуэлл – узкий специалист. Он умеет только одно: хорошо писать. Больше ничего. Скажите откровенно: вы считаете, что для писателя этого мало?”[1566]

Петрова, одного из немногих в СССР журналистов, знакомых с Америкой, рекомендовали дружественному американскому информационному агентству NANA. С 1941-го и до конца жизни Петров – корреспондент NANA. Но он остался главным редактором “Огонька”, писал для “Известий”, а с 1942-го – и для “Правды”.

В июле 1941 года у Петрова появилось еще одно место работы.

24 июня 1941 года Политбюро создало новое учреждение – Советское информационное бюро, Совинформбюро, ответственное именно за военную пропаганду и военную цензуру. Начальником Сталин назначил сорокалетнего Александра Щербакова[1567], его заместителем – Соломона Лозовского (одновременно тот был заместителем Молотова в Наркомате иностранных дел).

На Совинформбюро работали писатели, художники, кинорежиссёры, композиторы, но большинство – по договорам. Только немногих включили в штат и дали удостоверения сотрудников Совинформбюро. Среди этих немногих – Илья Эренбург, Всеволод Иванов, Валентин Катаев и Евгений Петров.

До конца войны в Совинформбюро не было своего отдела кадров. Подбором сотрудников занимался лично Лозовский. Во главе группы литературы и искусства Лозовский поставил, естественно, Александра Фадеева, в чем очень скоро раскаялся. Уже 3 сентября 1941 года Лозовский отправил Щербакову записку – рекомендовал снять Фадеева с должности, потому что тот “периодически исчезает на несколько дней, совершенно не интересуясь порученным ему делом”. На место Фадеева в литературной группе Лозовский предлагал Евгения Петрова[1568]. Писатель Всеволод Иванов после гибели Петрова оставит в дневнике такую запись: “…дураку Лозовскому, наверное, и сейчас кажется, что не было человека умнее и дальновиднее Е. Петрова”.[1569]

Судя по всему, у Евгения Петровича в годы войны появился новый могущественный покровитель.

“Я старый, мудрый еврей”, – говорил о себе Соломон Абрамович Лозовский. Старейший член ЦК, старый большевик – в партии с 1901 года. Его настоящая фамилия Дридзо. Родился он в Екатеринославской губернии, в семье еврейского учителя – меламеда. Как и многие молодые люди его возраста и происхождения, Соломон рано стал профессиональным революционером. Сначала взял себе партийный псевдоним Рабочий Алексей, а позднее (с 1906 года) – Лозовский, по названию железнодорожной станции Лозовая.

Соломон не окончил гимназии, но самостоятельно подготовился к экзаменам на аттестат зрелости (по гимназическому курсу) и успешно всё сдал. За революционную деятельность год просидел в тюрьме, но не исправился и не одумался, а с новыми силами бросился делать революцию.

В октябре 1905 года в Казани большевики, среди которых был и Рабочий Алексей, разоружили полицию, захватили здание городской думы, установили частичный контроль над городом, создали свою вооруженную милицию, которая первым же делом расстреляла проправительственную демонстрацию черносотенцев. Когда к зданию городской думы подошли правительственные войска, революционерам пришлось сложить оружие. Их продержали под арестом три недели, после чего отпустили под залог.

Олеся Баландина и Александр Давыдов утверждают, что именно тогда, в Казани, Лозовский познакомился со своим будущим партийным товарищем и покровителем Вячеславом Молотовым.[1570] Будущего наркома иностранных дел звали еще не Молотов, а Скрябин, ему только шестнадцать лет, и учится он в реальном училище. В боях вокруг городской думы Вячеслав не участвовал, но вместе с товарищами устраивал баррикады в классах и пел революционные песни. Однажды даже забрался на крышу трамвая, “произнес речь и крикнул: «Долой самодержавие!»”.[1571]

Выйдя на свободу, Лозовский перешел на нелегальное положение. Казанскую авантюру товарищи по партии оценили высоко – избрали делегатом на большевистскую конференцию в Таммерфорсе (Великое княжество Финляндское). Там Рабочий Алексей и станет товарищем Лозовским. Потом он работал в Петербурге, Харькове, снова был арестован, сидел в тюрьме, выслан в Сибирь. Из сибирской ссылки – бежал. Эмигрировал сначала в Швейцарию, затем во Францию.

На фотографиях того времени Лозовский – типичный российский интеллигент с аккуратно подстриженной бородкой, в пенсне. Молодой Чехов пополам с молодым Дзержинским.

По словам троцкиста Виктора Сержа, Лозовский с годами стал напоминать занудного школьного учителя и отличался “бесхребетностью”.[1572] Но не всегда Соломон Абрамович был таким. В молодости он любил дискуссии, часто не соглашался даже с Лениным, случалось, шел против линии партии, за что Ленин дважды изгонял его из РСДРП(б). Снова членом партии Лозовский стал в 1919-м. С тех пор он уже не перечил вождям, и это позволило ему удержаться в партийной элите. С товарищем Сталиным он никогда не спорил.

У Коминтерна, международного объединения коммунистических партий, был младший брат – Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн), объединение коммунистических профсоюзов. С самого основания Профинтерна им руководил Лозовский. А Лозовским, естественно, руководили Сталин и Молотов.

В 1937-м Профинтерн ликвидировали за ненадобностью. Лозовскому не сразу нашли подходящее дело. Временно его поставили на новое, непривычное ему место – руководить Гослитиздатом (1937–1939 годы).

Может быть, именно в это время Лозовский и познакомился с Евгением Петровым. Лозовский, человек с широким кругозором, читал “Двенадцать стульев” и “Золотого теленка”. Кстати, в мемуарах Лозовского находим интересную историю, которая перекликается с известным эпизодом из романа Ильфа и Петрова.

В 1922 году Лозовский отправился во Францию на конгресс профсоюзов. Дипломатических отношений между Советской Россией и Францией еще не было, а в Лозовском французские власти видели вражеского агента. Поэтому он ехал инкогнито, с чужим паспортом, выдавая себя за французского фабриканта, и в целях конспирации перекрасил бороду и усы “под темного шатена”. В поезде с ним случилась та же неприятность, что с Ипполитом Матвеевичем: усы и борода позеленели. Положение было хуже, чем у героя Ильфа и Петрова. Воробьянинова побрил наголо Остап Бендер, но Лозовский не мог себе этого позволить: на фотокарточке в паспорте он был с бородой и усами. Пришлось обвязать платком щёку и подбородок – якобы зубы заболели – и сделать остановку в Берлине. Там он поселился в отеле “Кайзерхоф”, “который всегда славился как пристанище немецких националистов и монархистов”, и вызвал к себе парикмахера.

“Смотрите, – сказал я парикмахеру, показывая ему зеленую бороду, – что сделала со мной проклятая французская краска. Хотя я француз, но терпеть не могу нашу краску. Я всегда пользовался только немецкой краской, а в Москве, куда я ездил из-за концессий, мне подсунули эту гадость.

Парикмахер с сочувствием смотрел на мою бороду, несколько раз пробормотал немецкое ругательство. Затем с националистическим самодовольством сказал: «Вы можете быть уверены, господин, что наша немецкая краска вас не подведет…»”

Немец оказался прав. “После возвращения в Москву я три месяца мучился, пока не отмыл эту проклятую краску”[1573], – вспоминал Лозовский.

Эти события происходили за несколько лет до появления в печати романа “Двенадцать стульев”, но неизвестно, когда Лозовский сделал эту запись. Может быть, он включил этот эпизод в свои мемуары, когда прочитал роман Ильфа и Петрова? Ильф и Петров в 1927-м рукопись Лозовского “Вечера вольных рассказов”, конечно, не читали; лишь в 2012 году внук Соломона Абрамовича, Владимир Шамберг, опубликовал фрагменты этих воспоминаний в своей книге “Лозовский”.[1574]

Историк Олеся Баландина считает Лозовского человеком Молотова, его креатурой. Вполне согласен с молодой российской исследовательницей.

3 мая 1939 года Молотова назначили наркомом иностранных дел, а уже 12 мая Молотов вызвал к себе Лозовского и предложил стать своим заместителем. Тот, подумав, согласился. У наркома иностранных дел было два заместителя и один первый заместитель. Первым заместителем Молотову поставили бывшего генерального прокурора Андрея Вышинского, другим заместителем явно навязали Владимира Деканозова, человека Берии. Вячеславу Михайловичу нужен был рядом свой человек, каким был Лозовский. К тому же Лозовский знал иностранные языки, со времен работы в Профинтерне прекрасно ориентировался в международных отношениях.

К сожалению, не сохранилось ни переписки Лозовского и Петрова, ни записи их бесед. Однако и рекомендация Лозовского, и уникальное свидетельство Всеволода Иванова однозначно говорят: Петров стал человеком Лозовского в 1941 году. А быть может, и раньше. Вполне вероятно, именно Лозовский стоит за поездкой Петрова во Львов осенью 1939-го.

Но и влияния Лозовского не хватило для нового карьерного взлета Петрова. Щербаков его кандидатуру не утвердил.

К Лозовскому прислушивались, потому что он озвучивал линию партии: его заявления “согласовывались с наркомом В. М. Молотовым, в отдельных случаях – с И. В. Сталиным”[1575], – пишет Олеся Баландина. Лозовский умел общаться с прессой, “был очень умен и всегда имел наготове шутку, если вопросы репортеров становились слишком”, – замечала фотограф из Америки М. Борк-Уайт.[1576]

Однако реальная власть принадлежала не ему. “С Лозовским я работал в годы войны, когда он был начальником Совинформбюро, – вспоминал Илья Эренбург. – Он остался в моей памяти человеком мягким, глубоко порядочным; он хорошо знал рабочий класс Запада, но никакой власти у него не было – по любому вопросу ему приходилось запрашивать Молотова или Щербакова”.[1577]

Щербаков утвердил в должности заведующего литературной группой не Петрова, а драматурга Афиногенова.

Афиногенов был человеком Фадеева. Секретарь Союза писателей хорошо знал его со времен РАППа, а после гибели Афиногенова стал опекуном его дочерей.

Впрочем, и Петров оказался в руководстве литературной группы, но стал ли он заместителем Афиногенова, неясно. На должность заместителя Афиногенов хотел поставить еще одного человека Фадеева[1578] – редактора Совинформбюро Бурского. Но у Бурского возник конфликт с Лозовским. Бурскому даже не давали постоянного пропуска в Совинформбюро. Бурский жаловался Щербакову, что Лозовский не приглашает его на совещания, что работать приходится “в обстановке оскорбительного подозрения и недоверия”.[1579] Возможно, в литературной группе какое-то время было двоевластие.

Вот передо мной документ – служебная записка Щербакову, подписанная одновременно А. Афиногеновым и Е. Петровым. Они предлагают “закрепить за Совинформбюро” Михаила Шолохова. Он писатель с мировым именем, его можно будет эффективно использовать для “иностранной пропаганды”, то есть для публикаций в заграничных изданиях. Но мне интереснее не эта инициатива, а последовательность подписей. Сверху стоит подпись Афиногенова, ниже – Петрова.[1580]

15 октября 1941 года директиву Щербакова об эвакуации передали Фадееву “товарищи Афиногенов, Бурский, Петров”.[1581] Именно в таком порядке. В эти дни Петров лично занимался эвакуацией писателей: “Когда мне нужно было уезжать из Москвы, в эвакуацию, и пришел за мной Е. Петров, страшно серьезный, в шинели и с пистолетом…”[1582] – вспоминал Всеволод Иванов.

29 октября во время бомбежки осколок попал в окно здания ЦК на Старой площади и смертельно ранил Александра Афиногенова. Он руководил литературной группой немногим больше месяца. После его гибели Евгений Петров на какое-то время стал заведующим литературной группой, однако в этой должности его снова не утвердили. Лозовский рекомендовал на этот пост Петра Павленко. На этот раз Щербаков поддержал своего заместителя.

Судя по обрывочным сведениям, сохранившимся в архивах, в Совинформбюро шла постоянная подковерная борьба, в которой мог участвовать и Евгений Петров. Его старший брат к высоким должностям в то время не стремился.

В октябре Петров занимался эвакуацией писателей и сам эвакуировался в Куйбышев вместе с другими сотрудниками Совинформбюро. Он мог бы остаться в тылу по крайней мере до весны 1942-го, когда бо́льшую часть сотрудников вернут в столицу. Мог бы остаться на вполне законных основаниях и дольше: в Куйбышеве продолжит работать небольшая группа Совинформбюро. К тому же в этот город был переведен аппарат Наркомата иностранных дел, и Лозовский наверняка помог бы и Петрову, если б тот решил отсидеться в тылу. Но Евгений Петров поступил иначе.

Всеволод Иванов писал, будто именно по совету Петрова писательских жен отправили из Чистополя в Ташкент.[1583] Видимо, по соображениям безопасности. Немецкая авиация могла бомбить (и время от времени бомбила) города Поволжья. Некоторые писатели поехали “проводить” своих жен и детей до места назначения, да так с ними в Ташкенте и остались. Кто до 1943-го, а кто и до конца войны. Евгений Петрович отправил Валю с маленькими Петей и Илюшей в Ташкент, дал им 10 000 рублей в дорогу и большой запас продуктов.[1584] Но с ними не поехал – вернулся в Москву.

Десять тысяч рублей для довоенного СССР – огромная сумма. На эти деньги можно было безбедно жить год, а если экономить, то и два. Но во время войны начали расти цены. Многие продукты продавались только на черном рынке. Да и сами писательские жёны невольно поспособствовали росту цен. Это Марина Цветаева отправилась в эвакуацию почти без средств к существованию. Преуспевающие же советские писатели снабдили любимых жен деньгами, и немалыми. Но писательские жёны привыкли к сытой и беззаботной жизни в Москве. Они начали тратить деньги мужей, создав платежеспособный спрос. Местные жители, поняв, с кем имеют дело, быстро взвинтили цены на продукты.

Жена Евгения Петровича оказалась с двумя детьми в чужом городе. Няня умерла еще в начале июля, домработница, видимо, осталась в Москве: прислугу никто не позволил бы эвакуировать. Валентина, верно, жаловалась мужу на свое положение в письме от 22 декабря и позже, в марте 1942-го. Пи́сьма ее или не сохранились, или мне неизвестны. Но сохранились и даже опубликованы ответы Евгения Петрова. Это два необычайно откровенных и очень страстных письма.

“Ты не можешь себе представить, в каком отчаянии я нахожусь! – обращается он к своей “дорогой козочке”, “нежно любимой Валюшеньке”. – Бессильная ярость душит меня! Но что я могу сделать, кисик?”[1585] Он будет ей посылать деньги снова и снова, но не сможет приехать к ней в Ташкент. Война продолжается, она может продлиться и два, и три года. “Пойми, что я всё время на фронте (подчеркнуто Петровым. – С. Б.). Не могу же я стать дезертиром, вроде Кирсанова, или Иванова, или Гусева, по той причине, что они поехали со своими семьями, а я не поехал!”[1586] Он нежно любит Валю, одиннадцатилетнего Петю, Илью, которому не исполнилось еще и трех лет. Но долг есть долг. Порядочный человек должен быть на фронте: “Плюнь на Ивановых и Гусевых. Будь горда. Не разговаривай с ними. Не завидуй их хорошим комнатам и умению быть жуликами. Переноси страдания стойко. <…> Лучше жить плохо, чем иметь мужа негодяя (подчеркнуто Петровым. – С. Б.). Если ты этого не понимаешь, тогда мне остается одно – повеситься”.[1587]

В марте он отправит жене в Ташкент ее платья, две шляпки (чтобы легче переносить летнюю жару), “утюжок” (гладить белье), коробку шоколадных конфет, килограмм меда. Накопил много сливочного масла, сам перетопил его в масло русское (топленое), получилось полтора килограмма. Масло тоже послал жене и детям. Отправил даже два лимона. Цитрусовые не выращивали тогда в Средней Азии: “Боюсь, что лимоны испортятся, но мне очень хочется, чтобы вы попили чайку с лимончиком и вспомнили меня”. Разумеется, продолжал перечислять ей деньги: 8000 рублей в январе-феврале, 11 500 рублей в марте. И дальше обещал посылать по 2000–3000 в месяц. Большие деньги. Но советовал забыть о том, как жили они в мирное время, терпеть и трудиться во имя победы и во имя будущего.

“Идет война (здесь и далее подчеркнуто Петровым. – С. Б.), и мы должны строить нашу жизнь именно с расчетом на войну. Если даже придется есть один хлеб, мы будем есть один хлеб. Потому что война, и надо во что бы то ни стало побить немцев. По сравнению с этой задачей всё должно отойти на задний план. Помни это и старайся сейчас, в момент величайшего испытания для государства и нации, быть нетребовательной и полезной обществу. Не чуждайся людей, не волнуйся из-за того, что какие-то блатмейстеры что-то где-то получают, а ты не получаешь. Не волнуйся, что какие-то люди едут в Ташкент, а твой муж остается на фронте. Я никогда так в жизни не работал, как сейчас, и я горжусь этим. И ты, и дети должны гордиться этим, вместо того чтобы ставить мне на вид, что я не умею устраиваться и не могу приехать в Ташкент”[1588], – писал он жене 23 марта 1942 года. Вот после победы, обещал Евгений Петрович, привезет ее с детьми в Москву, тогда и наступит счастье: “…мы отремонтируем нашу квартирку и чудесно заживем там”.

После эвакуации семьи Петров редко бывал у себя в Лаврушинском. Он жил в гостинице “Москва”. Здесь селились первые секретари обкомов и директоры больших заводов, когда приезжали в столицу, с началом войны останавливались советские генералы и адмиралы, когда их вызывали с фронта в Генштаб или в Ставку Верховного главнокомандования. Здесь бывали высокопоставленные дипломаты. И здесь же обосновались советские журналисты и военкоры. Самые успешные и самые известные, разумеется: Константин Симонов, Илья Эренбург, Роман Кармен и еще многие. Здесь же почему-то оказались Леонид Утёсов и Лидия Русланова. Они тоже ездили на фронт – выступали перед красноармейцами. Здесь жил эвакуированный из Белоруссии Янка Купала.

“И днем и ночью к подъезду гостиницы подкатывали «виллисы», «эмки», полуторки, иной раз даже танки, спешно высаживали пассажира <…> и забирали другого, уже поджидавшего их, – на Центральный фронт <…>, на Калининский, на Юго-Западный…

<…> Днем и ночью в коридорах встречались друзья, и далеко разносились их возгласы:

– Георгий, ты?! Живой?! А у нас прошел слух…

– Как видишь, слух сильно преувеличен. Гайдар у нас на фронте погиб…

– А ты случайно не знаешь подробностей его гибели? Ведь нам тут ничего не известно…

– Нам тоже, мы больше в тех местах не бывали…”[1589]

Переселение в гостиницу объяснялось особенностями тогдашнего быта. Высокооплачиваемые советские писатели и журналисты сами не вели хозяйство. За них это делали жёны и домработницы. Приготовление обычного супа и котлет отнимало целый день. Пойти на Смоленский рынок. Купить мясо на те же котлеты. Дома провернуть вместе с белым батоном и луком через мясорубку. Лук тоже можно купить на рынке, а за хлебом пришлось бы идти в булочную.

Незадолго до войны появились качественные и недорогие московские котлеты, но через несколько месяцев после начала войны они стали частью воспоминаний о прекрасном довоенном прошлом. Хлеб выдавали по карточкам, мясо тоже. За тем и другим – очереди. А когда Петрову или Симонову стоять в очередях? А готовить? И надо еще стирать без стиральной машины (их не было и в самых богатых семьях), и прибирать дом… А в гостинице горничные регулярно меняли постельное белье, убирали мусор, в ресторанах хорошо кормили. Впрочем, кормили и в буфете Совинформбюро.

Лозовский выбил для своих сотрудников хорошие зарплаты. Военный корреспондент получал 1500–2000 рублей в месяц, не считая солидных командировочных (25 процентов к зарплате) и гонораров за статьи.[1590] Но еще важнее было спецснабжение. Сотрудники из утвержденного списка получали допуск “в специальное буфетное помещение для завтраков. Продукты туда доставлялись из закрытых магазинов (так называемого Спецторга)”. В буфете можно было купить мясо, рыбу, паюсную черную икру, икру кетовую (красную), сыры, сливочное масло, сахар, молоко, хлеб, конфеты, печенье, шоколад и прочее.[1591] “Я имею хорошую столовую, а завтракаю и ужинаю в гостинице (когда бываю в Москве)”[1592], – писал Петров жене. Не этот ли спецбуфет он называет “хорошей столовой”?

“У вас, я вижу, ничего нет, – сказал Петров ленинградскому прозаику и сценаристу Рудольфу Бершадскому, зайдя как-то к нему в номер, – а я живу по-хозяйски, как средний буржуа: у меня роскошный черный кофе, собственный кофейник. Вы любите кофе? Идемте!”[1593] И они пошли пить свежезаваренный кофе. Для Москвы военных лет – роскошь.

Из гостиницы Петров руководил работой редакции “Огонька”. Из гостиницы уезжал на фронт. В гостиницу возвращался после опасных командировок. Под Малоярославцем его контузило взрывной волной. Но Петров поехал не в госпиталь, а в свой гостиничный номер. “Он скрыл от попутчиков свое состояние, едва дополз по лестнице до десятого этажа и свалился, – вспоминал Илья Эренбург. – Я пришел к нему на второй день; он с трудом говорил. Вызвали врача. А только ему полегчало, как он сразу начал писать про бои за Малоярославец”.[1594]

Контузия не прошла бесследно. Если с юности Петров слышал только одним ухом, то сейчас он почти оглох.

Как раз в эти дни Рудольф Бершадский привез рукопись для журнала “Огонек” и обратным адресом указал свой гостиничный номер. Однажды часа в два ночи кто-то громко постучал в дверь. Бершадский быстро, по-военному, оделся и крикнул: “Входите”. Но никто не вошел и даже не откликнулся. Рассерженный ночной шуткой, Бершадский распахнул дверь. Коридоры в гостинице освещались едва-едва. В свете слабенькой лампочки он увидел “высокого человека в военной форме, который, наклонив к двери голову, прислушивался. Бросилось лишь в глаза, что человек этот был очень аккуратно, по-воински подпоясан – ни складочки спереди на гимнастерке”.

Высокий военный первым начал разговор: “Извините, вы, наверно, кричали: «Войдите!» Но я недавно контужен… Впрочем, что же я не представился? Давайте знакомиться. Вы Бершадский? А я Петров”.[1595]

В конце мае или начале июня 1942-го, вскоре по возвращении Петрова с фронта, к нему в номер зашел Борис Ефимов. Он тоже жил и столовался в “Москве”. Петров был болен, а “вокруг него суетилась Варя, его милая подруга”.[1596]

Весьма неожиданное сообщение. Петров был известен всем как верный муж, без памяти влюбленный в жену.

Свидетельство Ефимова – единственное в своем роде. Опубликовано оно в книге “Десять десятилетий”, напечатанной к столетию художника-карикатуриста. Прошла целая эпоха. Мог Борис Ефимович напутать что-нибудь? Что имел он в виду, когда называл Варю “милой подругой”?[1597]

Кто была эта Варя – неизвестно.

Но одно – несомненно точно: судя по письмам, Петров вовсе не собирался разводиться с женой и мечтал вернуться к семейной жизни, как только окончится война.

“В. Катаев – не столько бесчувственная скотина, сколько испорченный дурак, развращенный другой – очень расчетливой скотиной, своим братом”[1598], – записал в дневнике Всеволод Иванов. Пожалуй, это самое злое высказывание о братьях Катаевых. Валентина Петровича не любили очень многие. А вот о Петрове никто так не отзывался.

Судя по дневниковым записям, Иванов видел в Евгении Петровиче расчетливого карьериста: “Е. Петров зажил славно, всё точно рассчитал”[1599]. Даже гибель Петрова не сделает Всеволода Иванова добрее или снисходительнее: “…я его знал хорошо, и покойный был если и идейный, то преимущественно своего устройства. Странно, но все, кто умеет и страстно хочет устроить свою жизнь советским, легальным способом или же обычным буржуазным, то от страсти своей погибают”.[1600]

Занятно, что упрекает Петрова в стяжательстве человек чрезвычайно успешный. У Всеволода Иванова были и квартира в Лаврушинском переулке, и дача в Переделкино. Он давно жил, нужды не зная.

Муля Гуревич, как мы помним, считал Петрова страстным патриотом и убежденным коммунистом. По его словам, Петров “всю войну вел себя замечательно. <…> Он – один из самых искренних, прямолинейных людей. Очень интеллигентный, подлинно мужественный. Никакой погони за карьерой. Всегда относился к людям по их подлинной ценности. <…> Редкость среди многих и многих литераторов. <…> действительно гармоничный человек”.[1601]

Маленький Женя Катаев был скрытен и лукав. Взрослый Евгений Петров не был ни наивен, ни простодушен. Катастрофическое начало войны не могло не отразиться и на нем. Тот же Всеволод Иванов утверждал, что Петров в 1941-м не верил Сталину. Называл его Усачом, и “в голосе его звучала уверенность, что у Сталина ничего, кроме усов, не осталось”.[1602] Удивительно для всегда осторожного Петрова. Однако разочарование в Сталине никак не сказалось на его патриотизме. Он был по-прежнему трудолюбив, исполнителен, жил и боролся во имя победы. Воевал – за Родину, не за Сталина.

Можно верить или не верить словам, но, когда Всеволод Иванов читал в Ташкенте Розанова и Бальзака и зло отзывался об окружающих, Евгений Петров регулярно ездил на фронт.

…В конце ноября войска группы армий “Центр” подошли совсем близко к Москве. Заняли Можайск, Истру, Солнечногорск. Петров выезжал на самые опасные участки фронта, в том числе на Волоколамское шоссе. Писал об этом легко, избегая излишнего пафоса. Хорошо, мол, быть военным корреспондентом в самые страшные дни обороны Москвы.

В восемь утра Петров садился в машину и ехал на фронт. А в девять его останавливал “выскочивший откуда-нибудь из-за сугроба красноармеец в маскировочном халате, махал винтовкой и с грозным весельем кричал на шофера.

– Ну, куда? Куда тебя занесло, ворона? К немцам захотелось?”[1603]

Петров вручал красноармейцу свежий номер газеты и приказывал водителю повернуть на ближайший командный пункт.

Во время одной из таких поездок, как раз на Волоколамском шоссе, Петров попал под минометный огонь, и ему “прищемило пальцы дверью фронтовой «эмки», выкрашенной белой защитной краской зимнего камуфляжа: на них налетела немецкая авиация, и нужно было бежать из машины в кювет”.[1604]

6 декабря Красная армия начала под Москвой контрнаступление, которое будет продолжаться до самой весны. И Петров преодолевал теперь, вместо прежних 30–40 километров, 100 и больше – а немцы, отступая, минировали дороги. Меломан Петров побывал в Клину, только что освобожденном, оставил описание музея Чайковского, пострадавшего от немецких оккупантов. Участвовал в допросах пленных. Писал для Совинформбюро, для американского агентства NANA, для “Известий”, для “Правды” и “Огонька”. В удостоверениях значится уже не “интендантом I ранга”, а “старшим батальонным комиссаром”. Это тот же самый чин подполковника, но сменился род войск.

Петров сохранял старые связи и с Политуправлением Красной армии, которым снова (с 21 июня 1941 года) руководил Лев Мехлис. Именно там Петрову выдали оружие – револьвер системы Нагана. Во время одной из командировок на Западный фронт Петрову подарили трофейный немецкий автомат (пистолет-пулемет МР-40), и Евгений Петрович охотно демонстрировал его своим гостям и знакомым.

В конце апреля 1942 года “Правда” отправила Петрова корреспондентом на Карельский фронт и Северный флот.[1605] Вместе с Петровым ехал Константин Симонов, который оставил воспоминания о старшем товарище.

Сначала поездом добрались до Архангельска. Город выглядел грязным, запущенным, у пристаней свален мусор.[1606] И Евгений Петрович уже обдумывает, как бы навести в городе порядок. Для начала собрался написать фельетон в местную газету, но времени не хватило: на рассвете следующего дня они с Симоновым покинули Архангельск.

Советские военкоры ехали на самый северный участок фронта – в Заполярье, западнее стратегически важного Мурманска. Благодаря теплому Гольфстриму Баренцево море у Мурманска не замерзает даже полярной ночью, и потому именно курсом на Мурманск направлялись военно-морские караваны союзников. Они везли в СССР британские и американские танки, самолеты, радиостанции, алюминий… В первые же недели войны немцы попытались захватить город, но советская оборона выдержала немецкий натиск. В сентябре 1941-го фронт стабилизировался.

28 апреля 1942-го Красная армия начала контрнаступление в Заполярье. Вероятно, о нем и должны были написать Симонов и Петров. Контрнаступление не удалось. Сил не хватило. Позиции немецких горных егерей были укрыты гранитом, замаскированы валунами. В воздухе господствовала немецкая авиация. Но решающую роль сыграла природа. В первых числах мая на севере Кольского полуострова начались сильнейшие снегопады и метели. За четыре года его службы в Заполярье, пишет фронтовик Валериан Соколов, не было “такого обильного снегопада, такого жестокого бурана. <…> Пурга заметала лощинки, выемки. После нее трудно было определить, где раньше проходили дороги: вокруг простиралась волнистая белая скатерть”.[1607]

Наступать в таких условиях стало невозможно.

И Петров, и Симонов писали не о военных успехах, но о военных буднях, об особенностях войны в заполярной лесотундре, среди гранитных скал, где даже окопы не выкапывали, а возводили из камней.

Петрову было тогда 39 лет, Симонову – всего 27. Петров показался ему уже немолодым человеком, дорога в штаб через скалы давалась ему нелегко: “На подъемах он задыхается – дает себя знать не особенно здоровое сердце”, – замечает Симонов. К тому же молодой поэт был в телогрейке, а Петров носил тяжелую шинель, да и сумка Петрова весила больше. Симонов предложил свою помощь, но Евгений Петрович отказался: “Пыхтя и отдуваясь, Петров все-таки сам с «полной выкладкой» добирается до штаба”.[1608]

Петров тоже вспоминал эти дороги: “Мы долго идем в гору, скользя по подтаявшей дороге. Иногда, желая сократить расстояние до вершины, мы идем напрямик – и проваливаемся в снег до бедер. Иногда мягко ступаем по обнажившимся от снега островкам земли, покрытой сухим, пружинящим мхом. Он зеленоватый с небольшой желтизной”.[1609] Зарисовка живая, будто Петров начал брать уроки у своего старшего брата.

Наконец, вместе с подполковником, корректировавшим огонь нескольких зенитных батарей, они поднялись на вершину горы, где у советских артиллеристов был наблюдательный пункт. Симонов называет ее горой Зубец, но в мемуарах фронтовика Валериана Соколова описана очень похожая высота Пила. Там тоже был наблюдательный пункт. Может быть, это одна и та же вершина? “Если на высоту смотреть снизу, то на фоне неба четко выделяются несколько зазубрин, очень напоминающих зубья пилы. <…> С вершины ее хорошо просматривался передний край обороны противника, проходивший по высотам Мясорубка и Верблюд”.[1610]

Немцы обнаружили советских наблюдателей и открыли артиллерийский огонь. Подполковник отдал приказ подавить немецкую батарею, а корреспондентам посоветовал спуститься с горы, уйти в безопасное место. Петров отказался: “А для чего же мы шли? <…> Мы же для этого и шли”. Симонов увидел в его глазах “то же самое выражение азарта, какое было у подполковника”. “Я понял, – продолжает Симонов, – что Петров чувствовал себя в эту минуту артиллеристом. Ему посчастливилось присутствовать при артиллерийской дуэли, и он не мог уйти отсюда, потому что ему было очень интересно”.[1611] Даже когда немцы взяли их в “вилку” – выстрел справа, выстрел слева, следующий должен быть по ним, – Петров не испугался. Он шутил. И это был не нервный смех, он не бодрился, подчеркивает Симонов.

“Любой час, проведенный на фронте, никогда не казался ему потерянным временем”. “Война занимала все его мысли. И он любил говорить о ней”.[1612] Симонов вполне понимает Петрова, он и сам – человек войны.

Перед отъездом военкоры встретились с экипажем подводной лодки, которая только что вернулась из похода. После дружеского застолья молодой моторист повел Петрова в свой отсек, долго показывал ему каждую трещину и вмятину подлодки. Петрову было не очень интересно, но он терпеливо выдержал экскурсию, и потом объяснил Симонову: “Конечно, мне незачем было смотреть все эти вмятины. Но этому парню так хотелось показать их мне непременно все и рассказать о том, как они пережили эти последние кошмарные сутки. Разве я мог его торопить?”[1613]

Интеллигент на войне, но очень смелый интеллигент.

…Казалось, Петрова ждал тот же удивительный творческий взлет, который был на Великой Отечественной у Александра Твардовского, Константина Симонова, Ильи Эренбурга. Но муза Петрова была веселой, не подходила она для войны. Петров и прежде писал военные очерки, но получались они у него какими-то плоскими, плакатными, ходульными. Так было и в 1925-м, когда он впервые служил в армии, и в 1933-м, когда писал к 23 февраля для “Правды”. Да и “правдинский” очерк о Финской войне никак не отнести к шедеврам прозы или публицистики. А вот его фронтовые очерки 1941–1942-го – совсем другие, а ведь Петров сочинял их в спешке, часто – в пути, в лучшем случае – в гостинице. Их читать как-то легко, даже приятно. И война почему-то отходит на второй план. Лучший эпизод его очерка “Записки о Заполярье: май на Мурманском направлении” – описание быта зенитной батареи. Зенитчики подобрали небольшую собачку, большого толстого и апатичного кота и даже приручили северного оленя Лёшку. Лёшка приобрел собачьи повадки – и повсюду ходил за артиллеристами. Кот целыми днями грелся возле железной печки, а если печка в землянке гасла, мяукал и будил дневального, чтобы тот подбросил дров.

Собачка очень нервничала во время обстрелов и бомбежек, а кот совершенно спокойно уходил в землянку, брезгливо отряхнув лапки. Лёшка стоял неподвижно – “не олень, а памятник оленю”.

После отбоя “олень поднял голову и обвел всех повеселевшими телячьими глазами.

Из землянки медленно вышел кот. Он зевнул и, выбрав местечко посуше, растянулся на солнышке.

И только собачка никак не могла успокоиться. Она бегала от орудия к орудию, обнюхивала людей. Потом улеглась неподалеку от кота, закрыла глаза и сделала вид, что дремлет. Но <…> и во сне она не могла успокоиться, рычала и повизгивала. Вероятно, ей снились пикирующие бомбардировщики”.[1614]

Написано замечательно, но военная публицистика как-то незаметно переходит в лирическую прозу. Так случалось и с другими очерками Евгения Петровича.

Важная задача военной пропаганды – воспитать ненависть к врагу. И вроде бы Петров тоже этим занимался – но как? Вот один из очерков Петрова, “Учитель музыки”. Написан в марте 1942-го, по впечатлениям от разговора с пленным немцем. Немец оказался профессиональным музыкантом, преподавателем консерватории Рейнгардом Райфом. Петров завел с ним разговор о музыке и выяснил, что пленный знает почти исключительно немецких композиторов и музыкантов. Французской музыки не знал совершенно. Из русских композиторов – только Чайковского, 5-ю и 6-ю симфонии. Из всей итальянской музыки – только “Аиду” Верди и “Севильского цирюльника” Россини, причем даже название оперы не сразу вспомнил.

Петров делает вывод, что кажется ему неотразимым, разгромным: “С юношеских лет музыкально одаренный человек попал в некий музыкальный концлагерь, где существует лишь одна немецкая музыка. <…> И Гитлер получил то, что хотел. Он воспитал невежду, который убежден, что в мире есть одна лишь Германия…”[1615]

Всё верно, всё правильно – но не слишком ли элитарен очерк Петрова?

Музыкальная эрудиция Петрова удивляла не только немецких военнопленных, но и советских дирижеров. В оркестре военной пропаганды Петров был каким-то редким музыкальным инструментом, который используют лишь в немногих композициях. Вроде челесты у Чайковского в “Щелкунчике”.

А первой скрипкой был, конечно же, Илья Эренбург.

Никогда он не писал так, как в 1941–1945-м. Больше тысячи статей за неполные четыре года войны. И написаны все – очень хорошо. Их читали солдаты в землянках, офицеры и генералы в блиндажах. Их цитировали американские конгрессмены. Их перепечатывали заграничные издания. Илья Григорьевич затмил всех. Даже когда он вспоминал героев греческой и скандинавской мифологии, когда ссылался на Плутарха, он оставался понятен каждому. Эренбург “стал единственным по-настоящему авторитетным советским журналистом в США и печатался в сотнях американских газет. Журнал “Life” выплачивал ему неслыханные гонорары, доходившие до 1 тыс. долларов за статью”[1616], – пишут Олеся Баландина и Александр Давыдов.

Илья Григорьевич работал не только в Совинформбюро, но и в “Красной звезде”, где он появился уже в первый день войны: “Как самый старательный служака, являлся он в редакцию ежедневно, по нескольку часов тюкал одним пальцем по клавишам своей видавшей виды старенькой «Короны». А поздно вечером, иногда и ночью, заходил ко мне с незагашенной трубкой, вечно с пеплом на пиджаке, и приносил новую рукопись – от маленькой заметки до трехколонника. Уезжал Эренбург из редакции лишь тогда, когда поступала верстка или готовые полосы”[1617], – вспоминал главный редактор “Красной звезды” Давид Ортенберг.

Совинформбюро отправляло за границу немало материалов советских журналистов, но не все они печатались в американской и английской прессе: советские писатели не представляли, что интересно британскому и американскому читателю, а что нет. Петров был одним из немногих исключений. Его очерки печатали в США, но и Петрову далеко было до фантастического успеха Эренбурга.

Из очерка Ильи Эренбурга “Весна в январе”: “Сначала я считал брошенные немцами машины, потом запутался. Их были сотни. Нагло и жалко глядели на восток морды пушек. Как пойманные слоны, послушно плелись немецкие танки. Я вспомнил слова берлинской сводки: «Мы добровольно укоротили фронт…» Чудаки, они укорачивают костюм вместе с мясом. Укорачивают и мимоходом теряют танки. Наше наступление с каждым днем крепчает. Об этом говорят немецкие могилы”.[1618]

Лет за пятнадцать-двадцать до Солженицына Эренбург вспомнил и к делу процитировал русскую народную поговорку: “«Волкодав – прав, а людоед – нет». Одно дело – убить бешеного волка, другое – занести свою руку на человека. Теперь всякий советский человек знает, что на нас напала свора волков”.[1619]

Одним из первых, если не первым, он заговорил не только о войне с фашистами, а прямо о войне с немцами, без тени обычной советской политкорректности. И до апреля 1945 года ему позволяли писать вот так:

“Народы требуют немецкой крови. Немецкой крови требует совесть мира.

Каждый живой человек Европы и Америки, каждый город, каждое дерево требует теперь наступления”.[1620]

В его словах – подлинная библейская ярость, огонь и гнев Ветхого завета. Не зря изучал он в детстве Тору. Петров никогда так не писал; он просто так не умел. И никто так не умел. И сам Эренбург не писал так прежде. Не будет писать так и позже.

Петров видел грандиозный успех публицистики Эренбурга и вполне мог стремиться к такому же успеху. Но если нет в его душе ярости Эренбурга – он должен был взять чем-то другим. Стиль Эренбурга – неподражаем, но у него не было редких, эксклюзивных материалов, которые военкор может привезти с переднего края, с самого опасного участка фронта. Не хотел ли Петров получить горячий, уникальный материал? Тогда станет понятна причина его последней командировки.

Есть две версии последней фронтовой командировки Евгения Петрова. Условно их можно назвать “адмиральской” и “краснозвездной”.

Автор первой версии – адмирал Иван Исаков; так звучала общепринятая русифицированная версия имени и фамилии Ованеса Тер-Исаакяна. Исаков – заместитель наркома ВМФ и начальник Главного морского штаба. С начала лета 1942-го Исаков занимался координацией действий Черноморского флота и Северо-Кавказского фронта. В оперативном подчинении этого фронта были Севастопольский оборонительный район и защищавшая его Приморская армия.

Исаков приехал в командировку и остановился в гостинице “Москва”. Обычно визиты военных были краткими. Доклад начальнику оперативного управления Генерального штаба Василевскому. Сверх того – доклад военных моряков высокого ранга наркому ВМФ Кузнецову. Поздним вечером или ночью – доклад в Кремле у Сталина. А на рассвете следующего дня генерал или адмирал уже ехал на аэродром – возвращался на фронт. Таким образом, проводил в Москве день или два. В такую краткую командировку и прибыл адмирал Исаков.

По словам адмирала, Евгений Петров “загорелся желанием сейчас же, немедленно лететь в Краснодар. И, конечно, с тем, чтобы потом пробираться дальше, в Севастополь”. Уговаривал всячески, даже начал “укладывать белье в маленький чемоданчик”: готов лететь немедленно. Исаков отнесся к идее Петрова холодно. Но Петров все-таки добился своего. Исаков задержался в Москве еще на день – и этого времени Евгению Петровичу хватило, чтобы получить командировку и запастись необходимыми бумагами. Утром Петров явился на аэродром и представил адмиралу Исакову “какую-то бумагу со штампом”. Очевидно, бумага была достаточно весомой, чтобы второй человек на Военно-морском флоте Советского Союза сдался и взял военкора в свой самолет.

Другая версия основана на воспоминаниях главного редактора “Красной звезды” Давида Ортенберга.

Однажды в кабинет к нему пришел Евгений Петров. С газетой наркомата обороны Петров сотрудничал: получал в “Красной звезде” материалы для Совинформбюро и журнала “Огонек”.

“Петров уселся против меня, вынул из кармана гимнастерки и молча протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги, – вспоминал Давид Ортенберг. – Оказывается, редакция «Правды» командирует его в Севастополь. Увидев мое недоумение, Петров сказал:

– Не удивляйтесь! Как видите, командировка у меня от «Правды». У нее не всегда хватает смелости, а я еду туда, где обстановка очень сложная. Я хочу писать всё как есть. Если будете печатать, давайте командировку, очерки из Севастополя пришлю – вам”.[1621]

Ортенберг обрадовался предложению Петрова. “Красная звезда” накануне уже отправила в Севастополь своего фотокорреспондента Виктора Тёмина. Но фотографии – хорошо, а очерк или серия очерков – еще лучше. Командировку Петрову подготовили быстро; видимо, тут же, в присутствии Петрова. Ортенберг спросил Петрова, сколько ему потребуется времени на сборы. Евгений Петрович ответил, что готов выехать на фронт хоть сегодня.

Ортенберг позвонил главкому ВВС, заместителю наркома обороны (то есть заместителю самого Сталина) Александру Новикову. Новиков приказал “взять писателя на борт первого же самолета, отправлявшегося в Краснодар”. В Краснодаре располагался штаб Северо-Кавказского фронта. Главный редактор “Красной звезды” и его новый военный корреспондент обговорили и дальнейший путь: Петров “на машине нашей корреспондентской группы доберется до Новороссийска, затем отправится в Севастополь – морем”. Об Исакове и других военных моряках в этой версии нет ни слова. Заметно различается и образ самого Петрова. У Исакова Петров предстает человеком, отправившимся в смертельно опасную командировку под влиянием какого-то внезапного порыва. У Ортенберга мы видим другого Петрова: смелого, но расчетливого, дальновидного.

Командировка от “Правды” всё же подмывает версию Исакова: к поездке в Севастополь Евгений Петров готовился заранее. Тогда встречу с адмиралом в гостинице “Москва” можно трактовать иначе: Исаков решил, будто Петров захотел отправиться в Севастополь под влиянием его рассказов про оборону Севастополя. На самом же деле Петров давно готовился к поездке в Севастополь, встреча лишь ускорила развитие событий.

Но как же быть с самолетом? Выделил самолет для Петрова генерал-лейтенант Новиков, или Петров отправился на самолете вместе с адмиралом Исаковым? Возможно, “бумага с печатью”, которую упомянул, но не запомнил адмирал, был тот самый приказ, подписанный заместителем наркома обороны Новиковым. Кроме этого документа, у Петрова было и командировочное предписание от Ортенберга: “Специальному корреспонденту «Красной звезды» писателю Евгению Петровичу Петрову (Катаеву). С получением сего вам надлежит отправиться в служебную командировку на Северо-Кавказский фронт в город Севастополь для выполнения заданий редакции. По выполнении заданий вам надлежит вернуться в Москву…”[1622]

Несомненно одно: Петров стремился в Севастополь. Попасть в осажденный город, поговорить с вице-адмиралом Октябрьским и генерал-лейтенантом Петровым на их командных пунктах – мечта военкора. Петров с девятнадцати лет привык рисковать жизнью. “Что же касается разговора о риске, то его он вообще не принимал и, выслушивая наши предостережения, злился, так как считал, что обязан рисковать, когда это нужно для дела”[1623], – вспоминал адмирал Исаков.

Накануне отъезда Петров зашел в номер к Симонову, взял у него плащ в дорогу. Пообещал вернуть, если вернется сам:

“– …В общем, или не ждите никого, или ждите нас обоих.

Это была последняя шутливая фраза, которую я от него услышал, и последняя улыбка, осветившая его умное, лукавое лицо”[1624], – вспоминал Константин Симонов.

Севастополь был почти полностью отрезан от советских войск. Приморская армия и Черноморский флот контролировали лишь небольшой участок суши вокруг Севастополя. Весь июнь 11-я немецкая армия под командованием Манштейна вела беспрерывные атаки на позиции Приморской армии, на форты и береговые батареи.

По советской классификации это был третий немецкий штурм, по немецкой – второй. Танков у 11-й немецкой армии было мало, но они особенно и не были нужны в этой гористой, как будто специально созданной для обороны местности. Манштейн полагался главным образом на артиллерию и авиацию. Ни прежде, ни позднее немцам не удавалось сконцентрировать столько орудий для прорыва фронта. Штурм начался уникальной, единственной за все годы Второй мировой пятидневной артподготовкой. Немецкая артиллерия не просто накрывала огнем позиции Приморской армии и гарнизоны береговых батарей, но методично подавляла советские укрепления и огневые точки.

“Всё потонуло в грохоте сплошных разрывов. Казалось, от их жара плавится камень. С корнем вырывались деревья и кусты… Когда удавалось высунуть голову из окопа, чтобы окинуть взглядом участок бригады, я видел лишь стелющееся облако черного дыма и пыли”[1625], – вспоминал участник обороны Севастополя майор В. П. Сахаров.

Главный удар немцы наносили к северу от Севастополя. Немецкой артиллерией на этом участке командовал генерал с фамилией, которую молодой Юрий Олеша непременно дал бы одному из героев “Трех толстяков”, – Цукерторт.

Накануне решающего июньского штурма Севастополя генерал Манштейн получил в свое распоряжение 8-й воздушный корпус люфтваффе. Им командовал Вольфрам фон Рихтгофен, племянник участника Первой мировой немецкого аса Манфреда фон Рихтгофена. Если читатели смотрели фильм Михаила Ромма “Обыкновенный фашизм”, они видели Рихтгофена-младшего в эпизоде, где Ромм рассказывает о парадах как главной форме искусства в Третьем рейхе. “Посмотрите на самозабвенный восторг этого виртуоза! – говорит Ромм. – Кстати, это Рихтгофен, командир легиона «Кондор». Это он бомбил Гернику…”

После нескольких дней беспрерывных бомбежек даже начальник штаба Приморской армии генерал-майор Крылов решил, что сражение за город будет неизбежно проиграно. Уже 9 или 10 июня он считал положение безнадежным.[1626] А ведь это был тот самый Николай Иванович Крылов, в скором будущем – герой Сталинградской битвы.

Основу обороны Севастополя составляла Приморская армия генерала Ивана Ефимовича Петрова. Сражались советские войска упорно, даже Манштейн писал о “выносливости и невероятной стойкости русского солдата”.[1627]

Ознакомившись с показаниями советских пленных 27 июня, за неделю до конца обороны Севастополя, офицер немецкого Генерального штаба докладывал: “Только малая часть готова перебежать, остальные желают драться дальше”[1628].

Однако и немцы воевали не только с мастерством, но с каким-то отчаянным азартом. Манштейн вспоминал, как раненый немецкий солдат указывал на свою раздробленную руку и перевязанную голову: “Это не так уж плохо – зато в наших руках «Сталин»!”.[1629] “Сталиным” немцы называли 365-ю советскую зенитную батарею 76-мм орудий, которая во время декабрьского штурма остановила немецкий натиск. На этот раз были захвачены и “Сталин”, и “Молотов”, и “ВЧК”, и “ГПУ”, и “Сибирь” – немцы не скупились на звучные названия для советских батарей.

Почти всё время июньского штурма стояла сорокаградусная жара, особенно чувствительная в бедном на пресную воду Крыму. Солдат приходилось отправлять за водой – за ними охотились немецкие снайперы. Многие источники воды, снабжавшие советские укрепления, были защищены каменными плитами, но тяжелые немецкие снаряды проламывали и камень. Нередко под плитами лежали тела погибших под очередным обстрелом, отравляя воду трупным ядом.

Если до начала штурма в Севастополе работали не только столовые, но даже парикмахерские, то теперь город опустел. Жители прятались от постоянных бомбардировок. Но голода не было: советские транспорты под бомбежками доставляли не только боеприпасы, но и консервы, концентраты, крупу. А после того как немецкая авиация потопила транспорты “Абхазия” и “Георгий Димитров”, грузы в Севастополь доставляли подводные лодки, нетребовательные к взлетно-посадочным полосам самолеты “Дуглас” и быстроходные военные корабли.

Исаков и Петров полетели на восток – через Горький (Нижний Новгород), затем вдоль Волги, через Куйбышев, до тылового еще Сталинграда. Там самолет поворачивал на юго-запад – в сторону Краснодара. Оттуда открывался путь на Новороссийск и далее на Севастополь.

Несмотря на командировку от “Красной звезды”, Евгений Петров попал в Севастополь не без скандала, о котором можем лишь догадываться. К сожалению, слишком узок был круг людей, принимавших решение, пускать известного писателя в осажденный Севастополь или нет. Мемуары оставили три адмирала, но адмиральские воспоминания – источник небогатый. “Непобежденные” Ильи Азарова и очерк Ивана Исакова “Последние часы” написаны в начале шестидесятых, прошли цензуру Главпура и Главлита. Но оба адмирала скованы самоцензурой и традицией вспоминать только хорошее – как сказали бы сейчас, социально приемлемое. Разве что в очерке Исакова проскользнула загадочная фраза: “Не хочется вспоминать последний разговор с ним перед выходом в море. Разговор был тягучим, нудным и неискренним по моей вине, так как самого серьезного довода нельзя было сказать вслух именно ему, Петрову. А он упорно добивался своего, и не столько логичностью доводов, сколько обезоруживающей искренностью”.[1630]

Разговор этот состоялся после первой поездки Петрова в Новороссийск. Исаков дал назойливому корреспонденту возможность приехать в главный военно-морской порт Северокавказского побережья, чтобы тот мог увидеть своими глазами, в каком состоянии возвращаются корабли из походов в Севастополь, посмотреть на обгоревшие от почти беспрерывной стрельбы стволы зенитных автоматических пушек, на поврежденные суда, на раненых в госпиталях, поговорить и с моряками, узнать, что на самом деле происходит на Черном море. Но главное – Исаков направил Петрова к дивизионному комиссару (будущему контр-адмиралу) Илье Азарову, который возглавлял политуправление Черноморского флота и входил в его военный совет. Азаров честно предупредил старшего батальонного комиссара Петрова: “…ручательства за ваше благополучное возвращение в Новороссийск никто дать не может”.[1631] Петров не испугался, однако разрешения Азарова, видимо, было недостаточно. Петрову пришлось вернуться в Краснодар, где у него и состоялся тот самый “тягучий, нудный и неискренний” разговор с Исаковым. Тогда адмирал и дал разрешение на поездку в Севастополь, взяв слово, что Петров вернется обратным рейсом на том же корабле, который привезет его в Севастополь:

“– Но ведь это означает только одну ночь? Что же я успею увидеть?

– Даже меньше… Всего два или три часа в Севастополе, но вы увидите всё!

Только потом он понял значение этого малоубедительного посула”.[1632]

Второй раз Петров приехал в Новороссийск 24 июня. Там он написал и отправил телеграфом в редакцию “Красной звезды” очерк под названием “Севастополь держится”. Его опубликуют уже на следующий день, 25 июня.

“Города почти нет. Нет больше Севастополя с его акациями и каштанами, чистенькими тенистыми улицами, парками, небольшими светлыми домами и железными балкончиками, которые каждую весну красили голубой или зеленой краской. Он разрушен. Но есть другой, главный Севастополь, город адмирала Нахимова и матроса Кошки, хирурга Пирогова и матросской дочери Даши. Сейчас это – город моряков и красноармейцев…”

Железные балкончики, крашенные зеленой или голубой краской, Петров видел еще в 1933-м, когда отправлялся из Севастополя в путешествие по Европе. Всё остальное – правильные общие слова, которые можно было написать, даже не беседуя с моряками, вернувшимися из Севастополя. Кое-что взято из сводок Совинформбюро, из более ранних публикаций советской прессы. Петров упомянет “615-миллиметровую артиллерию” – известная ошибка, когда по осколкам 600-миллиметровых снарядов мортиры “Карл” не совсем точно определили калибр.

Петров знал, конечно, что если не читатели, то коллеги – военные корреспонденты – легко поймут, своими ли глазами он видел Севастополь, или описывает его по чужим рассказам. Опубликованный “Красной звездой” очерк был лишь началом целого цикла, который Петров собирался написать после возвращения из командировки. Вспомним его слова: “Я всегда был честным мальчиком…”.

Ранним утром 25 июня из Севастополя в Цемесскую бухту вернулись эсминец “Безупречный” и лидер “Ташкент”. Днем 26-го оба корабля снова отправлялись в Севастополь. Петров узнал об этом вечером 25 июня, ему сообщил Азаров. Оценим этот факт. Азаров, чье звание соответствует контр-адмиральскому, занимается в Новороссийске подготовкой и кораблей, и подводных лодок, которые поддерживают существование Севастополя, – и тем не менее находит время сообщить военному корреспонденту, когда в Севастополь идет самый быстроходный корабль Черноморского флота. Одно это многое говорит о высоком о статусе Катаева-Петрова.

О необычном пассажире Азаров предупредил по телефону капитана “Ташкента” Василия Ерошенко. Но тот был слишком занят подготовкой к рейсу – и о Петрове, видимо, забыл, поэтому с удивлением и возмущением увидел на мостике “командира-армейца с тремя «шпалами» в петлицах гимнастерки, с полевой сумкой на ремне”[1633], в новенькой, немного великоватой пехотной пилотке. В мемуарах контр-адмирал (а в июне 1942-го капитан III ранга) Ерошенко писал, как “не особенно любезно спросил, что ему здесь нужно”. В оригинале, вероятно, Ерошенко выразился ярче и проще. На это “армеец мягко улыбнулся и, откозыряв, доложил по-уставному:

– Прибыл для следования с вами в Севастополь…

– Знакомься, Василий Николаевич, – сказал поднявшийся в эту минуту на мостик Коновалов. – Это наш гость, Евгений Петрович Петров…”[1634]

Коновалов был на “Ташкенте” военным комиссаром.

Незадолго до начала войны на Черном море появился необычный корабль. Изящный, быстроходный – и голубой, под цвет морской воды в родном для него Средиземном море. Лидер “Ташкент” построили в итальянском порту Ливорно по заказу советского правительства. Вспомним, что в 1933-м крейсер “Красный Кавказ” перед походом в Неаполь тоже покрасили в голубой цвет. К 1941 году об этом забыли, и название “голубой крейсер” осталось за “Ташкентом”.

Лидеры – особый класс боевых кораблей, нечто среднее между эсминцем и легким крейсером.

Скорость “Ташкента” – почти 44 (43,5) узла. Это около 80 километров в час, для морского судна – скорость огромная. “Ташкент” был одним из самых быстроходных советских военных кораблей того времени и уж точно самым быстроходным кораблем Черноморского флота. А еще – удобным, комфортным для экипажа: “Понравились мне и ходовой мостик, и очень удобная рубка, и протянувшийся вдоль всего корабля закрытый штормовой коридор, по которому можно попасть из любого внутреннего помещения в любое другое, не выходя на верхнюю палубу. Непривычно просторными показались машинные отделения”[1635], – вспоминал командир корабля Ерошенко. Служба на таком корабле была престижной, в экипаж набирали лучших матросов, старшин, офицеров, отличившихся на других кораблях.

Когда смотришь на фотографии капитана, а потом контр-адмирала Василия Ерошенко, то кажется, будто перед нами потомственный морской волк. Соратник Лазарева и Нахимова, а быть может, даже Ушакова и Сенявина. На самом же деле Василий Николаевич – сын железнодорожника с Кубани. Море увидел в детстве в Новороссийске – и решил стать моряком. Людей его социального происхождения при большевистской власти – продвигали. Василий без труда получил комсомольскую путевку в Военно-морское училище им. Фрунзе и уехал в Ленинград. Это старейшее учебное заведение страны, далекий потомок Навигацкой школы, которую Петр Великий основал в 1701 году[1636]. Там преподавали старые моряки, бывшие офицеры Русского флота и ученые, которые еще до революции работали в Морском корпусе. Они и научили Ерошенко премудростям, необходимым будущему капитану, – от астрономии и математики до умения вязать морские узлы и ходить по морю на шлюпке. Выпускников распределяли на службу по жребию: “Мы по очереди подходили к столу, за которым сидела комиссия <…>. Маленькая девочка, дочка кого-то из лаборантов, вращала стеклянную урну со свернутыми в трубочку билетами. На них было написано: Балтика, Черное море, Каспий, Север, Дальний Восток…”[1637] Ерошенко досталось Черное море, где он и начал службу на линкоре “Парижская коммуна”, как назывался построенный еще в царской России “Севастополь”. Ерошенко считался перспективным командиром, потому и получил в январе 1941-го назначение на “Ташкент”. К тому времени он – капитан III ранга.

В первый год войны Ерошенко получил тяжелое ранение и орден Красного Знамени. Но голубому крейсеру под его командованием ни дня не пришлось послужить, так сказать, по специальности. “Ташкент” не возглавил ни одну торпедную атаку эсминцев на вражеский крейсер, линкор или авианосец, не вступал в перестрелку с эсминцами противника: достойный противник на Черном море у него так и не появился.

Вторая мировая война изменила тактику морских сражений. Как оказалось, несколько десятков торпедоносцев или пикировщиков могут уничтожить непобедимый и, казалось бы, непотопляемый линкор. Первым доказал это японский адмирал Ямамото, когда 7 декабря 1941 года самолеты с его авианосцев разгромили американский линейный флот в Перл-Харборе.

На Черном море у немцев авианесущих кораблей не было. Их универсальным, идеальным, непотопляемым авианосцем стал Крым. Захват немцами почти всего полуострова загнал корабли еще недавно грозного Черноморского флота в кавказские морские порты. Эффективно бороться с немецкими бомбардировщиками и пикировщиками могла только истребительная авиация. Но ее радиус действия ограничен. У СССР не было эскортных авианосцев, которые могли сопровождать караваны судов и отбивать воздушные атаки неприятеля.

“Ташкент” в годы войны исполнял роль плавучей батареи из шести 130-миллиметровых орудий, транспорта и госпитального судна. Он доставлял в Севастополь маршевые роты и целые батальоны, артиллерийские снаряды и другие боеприпасы, ящики с консервами и пищевыми концентратами. Из Севастополя в Новороссийск голубой крейсер эвакуировал раненых и гражданских (начальство и квалифицированных рабочих, которые могли пригодиться на военных заводах), вывозил музейные экспонаты. Каждый рейс был связан со смертельным риском.

За июнь 1942-го “Ташкент” совершил уже четыре рейса в Севастополь, причем два из них – за одну неделю. И теперь, в пятницу 26 июня, он отправлялся в свой третий за неделю рейс. Главной задачей “Ташкента” и сопровождавшего его эсминца “Безупречный” – перевезти из Новороссийска в Севастополь подкрепление, 142-ю стрелковую бригаду, укомплектованную сибиряками.

Петров был не единственным журналистом на “Ташкенте”. В поход на корабле вышли фотокорреспондент Алексей Межуев и кинооператор Александр Смолка. Сохранились и снимки, и даже кинохроника. Вот капитан III ранга Василий Ерошенко[1638], “широкоплечий, смуглый, среднего роста, с угольного цвета усами”. Вот солдаты в касках и гимнастерках грузят ящики с боеприпасами. Вот палуба “Ташкента”, где места свободного не найти – всё занято стрелками 142-й бригады. Они все погибнут. Почти все.

Есть на этих фотографиях и высокий, подтянутый военный в пилотке – Евгений Петров. По лицу сразу видно: если не одессит, то южанин. Очень похож на старшего брата, на своего счастливого старшего брата.

Корабли выходили в море днем с таким расчетом, чтобы прийти в Севастополь после одиннадцати вечера, успеть разгрузиться в темноте и до конца короткой июньской ночи покинуть гавань.

Основная бухта Севастополя – Северная – уже полностью простреливалась немцами. Советские суда швартовались в небольших и узких бухтах к югу от города – в Стрелецкой, Карантинной и Камышовой. В гавани корабль – желанная цель для вражеской авиации, но ночью над Черным морем немцы не летали.

Все дни третьего штурма над Крымом стояло безоблачное небо. Идеальные условия для авиации Рихтгофена.

Была и еще одна беда у Черноморского флота. Создал эту беду собственными руками, точнее, собственным приказом командующий флотом вице-адмирал Октябрьский. В первые дни войны он приказал заминировать подходы к черноморским портам – так был велик страх перед появлением вражеской эскадры. Вражеские эскадры так и не появились, зато советские транспорты и даже эсминцы начали подрываться на советских же минах. Хуже того, корабли в прибрежных водах были теперь ограничены в маневре, им приходилось идти узкими фарватерами между морских мин. Уже в декабре 1941-го Октябрьский пытался исправить собственную ошибку: тральщики начали расширять фарватеры, обезвреживать мины, – но летом 1941-го мин успели установить слишком много. Последние будут обезврежены только в начале 1950-х.

“Безупречный” был медлительнее “Ташкента”, поэтому вышел раньше – в 12:33. “Ташкент” отправился в поход только в 13:55. Ерошенко пишет, что даже в 15:00. Быстроходный голубой крейсер должен был нагнать эсминец. Первое время их сопровождали советские истребители, затем самолеты вернулись на свои аэродромы. Военные корабли продолжали идти дальше на запад, мимо южного берега занятого немцами Крыма.

В четыре часа в небе появился немецкий самолет-разведчик. Сыграли боевую тревогу. “Разведчик растаял в небе”, – записал Евгений Петров, который начал набрасывать свой очерк. “Сотни глаз через дальномеры, стереотрубы и бинокли следили за небом и морем. Корабль мчался вперед в полной тишине навстречу неизбежному бою. Бой начался через час. Ожидали атаки торпедоносцев, но прилетели дальние бомбардировщики «хейнкели»”.[1639] Ерошенко вспоминал, что корабль атаковали где-то на меридиане Ялты.[1640] По словам Петрова, только умелое маневрирование помогло “Ташкенту” уйти от бомб: “Сбрасывали они очень точно, потому что по крайней мере десять бомб упали в то место, где бы мы были, если бы Ярошенко (так у Петрова. – С. Б.) вовремя не отворачивал”.[1641] Всего немцы сбросили на лидер сорок бомб, примерно по бомбе каждые четыре минуты. Петров, по свидетельству Ерошенко, всё время боя находился на мостике, спокойно наблюдая за происходящим.[1642]

С той минуты, когда началось сражение, “рулевой, высокий, голубоглазый красавец, стал выполнять свои обязанности с особым проворством. Он быстро поворачивал рулевое колесо. Корабль, содрогаясь всем корпусом, отворачивал, проходила та самая секунда, которая кажется людям вечностью, и справа, или слева, или спереди по носу, или за кормой в нашей струе поднимался из моря грязновато-белый столб воды и осколков”.[1643]

По словам Петрова, один из бомбардировщиков был сбит огнем зениток “Ташкента”. Но Ерошенко об этом ничего не пишет, так что военный корреспондент, вероятно, просто хотел порадовать читателей “Красной звезды”. Военкор – не историк, перед ним стоят совсем другие задачи.

Так или иначе, атака воздушной эскадры успеха не принесла. Зато немецким летчикам в этот день удалась другая атака. На траверзе мыса Ай-Тодор “Ташкент” должен был, по расчетам, догнать ушедший вперед “Безупречный”. Но на связь в радиоэфире эсминец не выходил. Вскоре стала понятна причина этого молчания: “…море, освещенное косыми лучами вечернего солнца, отливало там характерным жирноватым блеском. Так блестит расплывшийся по поверхности мазут”.[1644] В этом пятне мазута и рядом с ним плавали люди…

Казалось бы, спасение близко. Но “Ташкент” не стал замедлять ход. С лидера тонущим сбросили спасательные круги, пояса и оба спасательных плота, но дальше корабль продолжал идти курсом на Севастополь. Ерошенко оповестил о сложившемся положении штаб флота и в 20:45 получил радиограмму от начальника штаба контр-адмирала Елисеева: “Следовать по назначению, помощь экипажу «Безупречного» высылается”.[1645] Петров не написал об этом, его очерк остался незаконченным. Но Ерошенко вспоминает слова Петрова: “Товарищ командир, а как же люди? Когда будем их спасать?”.[1646]

Ерошенко и спасшийся с “Безупречного” комендор Иван Чередниченко утверждали, что “Ташкент” в это время сам был атакован “юнкерсами”. У корабля просто не было возможности перейти на малый ход, спустить шлюпки и баркас. Оснований не верить им у меня нет. Не верю я другому. Оба военных моряка вспоминали, будто утопающие чуть ли не отгоняли “Ташкент”. Мол, не останавливайтесь. Продолжайте следовать своим курсом.

“Вместе с нами плавал комиссар Усачёв, – вспоминал Чередниченко. – Военком, держась на воде, говорил нам: «Надо “Ташкенту” уходить в Севастополь, а то и его потопят». Все с комиссаром согласились. Мы начали кричать и показывать руками на запад: «На “Ташкенте”! Уходите скорее в Севастополь!». Кричали Сушко, я и другие краснофлотцы. А старший краснофлотец Александр Пирожков, киевлянин, дальномерщик, выпрыгивал из воды, взмахивал руками и кричал: «Отходите! Отходите!»”.[1647]

Но инстинкт самосохранения – один из сильнейших у человека, и потому трудно поверить в такое коллективное самопожертвование.[1648]

Адмирал Исаков позднее оценил решение капитана Ерошенко как единственно возможное. Спасать людей и одновременно уклоняться от атак бомбардировщиков – риск смертельный: “Маневрировать на полных ходах и крутых циркуляциях, уклоняясь от бомб и торпед, – это значило своими же винтами рубить тех, кто еще держался на воде”.[1649]

Была слабая надежда, что “Ташкент” подберет оставшихся в живых на обратном пути из Севастополя. Увы, на обратном пути “Ташкент” моряков с “Безупречного” не обнаружил. Возможно, их отнесло в сторону течением, потому что погибли не все. Утонули в море стрелки-сибиряки – все четыреста. Погибли врач и пятнадцать медсестер. Но сумели спастись несколько опытных моряков, умевших хорошо плавать. Помогли им – те самые спасательные круги и плотики с “Ташкента”.

О судьбе этих моряков даже капитан Ерошенко узнает не скоро. Евгений Петров – не узнает никогда.

В 23:15 “Ташкент” прибыл в Камышовую бухту. Она была слишком узкой для современного военного корабля, лидер не мог даже развернуться. Евгений Петров наконец-то увидел воюющий Севастополь: “Я знал, как невелик севастопольский участок фронта, но у меня сжалось сердце, когда я увидел его с моря. Таким он казался маленьким. Он был очень четко обрисован непрерывными вспышками орудийных залпов. Огненная дуга. Ее можно было охватить глазом, не поворачивая головы. По небу непрерывно двигались прожектора, и вдоль них медленно текли вверх огоньки трассирующих пуль. Когда мы пришвартовывались к пристани и прекратился громкий шум машины, сразу стала слышна почти непрерывная канонада”.[1650]

Для красноармейцев, краснофлотцев, для военных врачей и для простых жителей города ночная канонада в Севастополе была привычной, даже сравнительно тихой. “В город доносились только глухие раскаты разрывов”.[1651] Стояла светлая лунная южная ночь с пятницы на субботу, с 26 на 27 июня.

Петров вместе с красноармейцами стрелковой бригады сошел на причальную баржу, затем на берег. Собственно, этим его визит в Севастополь и ограничился. Он хотел добраться до штаба командующего Черноморским флотом вице-адмирала Октябрьского, но это было просто неосуществимо. Стоянка корабля продолжалась меньше трех часов, Петров не успел бы вернуться. К тому же, объяснили ему, отвлекать командование от дел не стоит.

“Ташкент” встретила толпа людей, которые надеялись эвакуироваться на Большую землю. На корабль пускали по специальным пропускам, но и с пропуском пройти было трудно. Ерошенко отдал приказ принять на борт всех женщин и всех раненых, но для этого еще было надо пробиться через толпу. Военврач Ольга Джигурда вспоминала, что она с группой женщин из военного госпиталя попала на борт только благодаря помощи своего знакомого – начальника севастопольского порта. Тот едва ли не за ручку провел женщин за пять минут до отхода корабля.[1652]

Вся палуба была занята ранеными военными моряками, красноармейцами, женщинами, детьми. Евгений Петрович помогал переносить с берега раненых, носил им воду, перевязывал, ободрял… Военкор Петров не был лишь высокопоставленным гостем, не сходившим с капитанского мостика.

В эту ночь “Ташкент” вывез остатки грандиозной панорамы Франца Рубо “Оборона Севастополя”. 25 июня здание панорамы было разрушено артобстрелом, панорама пострадала от начавшегося пожара. Но бо́льшую часть удалось спасти, упаковать в тридцать (по другим данным – 85 и даже 96) тюков или рулонов и перенести на “Ташкент”. По словам кинооператора Александра Смолки, в погрузке панорамы участвовал и Евгений Петров. Поездка в штаб Октябрьского не состоялась – и корреспондент “Красной звезды” переквалифицировался в грузчики.

“Саша, беги сюда!” – крикнул Петров Александру Смолке. Петров быстро установил с ним приятельские отношения. Смолка, его помощник Геннадий Кузьмин и фотокорреспондент Алексей Межуев увидели Петрова, стоявшего “над какими-то большими рулонами, свернутыми в брезент и в парусину, а рядом сидит старичок и объясняет, что это полотна Севастопольской панорамы”.

“Братцы, – обратился к нам Евгений Петрович, – это же наша история! Эти полотна надо обязательно спасти. Даже если это будет стоить нам жизни.

И мы стали таскать на корабль рулоны холста. <…> Панораму спрятали в самое безопасное, если можно так выразиться, место, туда, где были дети. Евгений Петров был очень доволен этим и всё время повторял, что мы сделали большое дело, спасли ценнейшее произведение отечественного искусства”[1653], – вспоминал Александр Смолка.

В 1 час 50 минут “Ташкент” отшвартовался и задним ходом начал выходить в море. Было еще темно, луна как раз спряталась за тучи, подул ветер, поднялась небольшая волна. Раненые, уставшие медсёстры и врачи задремали на палубе. Часа два корабль шел в темноте. Это были самые спокойные, а потому счастливые часы в том страшном рейсе.

Ранним утром, в 4 часа 15 минут, на корабле заметили немецкий самолет-разведчик. Тут же сыграли боевую тревогу. Стало ясно, что скоро начнется атака люфтваффе.

“Все молча смотрели в ту сторону, где на горизонте светлело небо, – вспоминала Ольга Джигурда. – Орудийные расчеты заняли свои посты, стволы орудий повернулись на восток, и люди замерли. Артиллеристы были в металлических касках, у всех виднелись тельняшки. Лица их были спокойны и суровы, они, как изваяния, стояли у своих орудий”.[1654]

Капитан Ерошенко послал вестового за парадным кителем и стоял на капитанском мостике с орденом Красного Знамени на груди. Вслед за ним парадно-выходную форму надели политкомиссар Коновалов, старпом Орловский и другие командиры. Приказа переодеться не было, но и матросы (тогда еще их называли краснофлотцами) стали при первой возможности менять повседневную морскую робу на парадную форму – синие “фланелевки” и черные брюки.[1655] Даже штатским было ясно, что́ предстоит экипажу и кораблю.

“На палубе стояла молодая простоволосая женщина в темно-серой юбке, с шерстяным платком на плечах. На руках она держала годовалого ребенка, кутая его в платок и крепко прижимая к своей груди. Глаза ее, полные немого ужаса, были устремлены туда, откуда ждали появления вражеских самолетов. Ребенок не плакал, он прижался головкой к плечу матери и притих, как мышка”.[1656]

Рихтгофен бросил в атаку на “Ташкент” “юнкерсы-87” из 77-й эскадры штурмовой авиации и “юнкерсы-88” из двух бомбардировочных эскадр.

Непосредственно руководил операцией против “Ташкента” полковник Вольфганг фон Вильдт. Он отличился еще в 1941 году – на Балтике. В Крыму 1942-го фон Вильдт отвечал именно за войну на морских коммуникациях. Блокировал Севастополь с моря. Готовил атаки на советские порты черноморского побережья Кавказа. Летчики подчиненных ему эскадр были опытными: в 1941-м они бомбили Белград, Новгород, Ленинград, Москву.

“Юнкерс-88” был одним из самых современных фронтовых бомбардировщиков начала Второй мировой войны.

“Юнкерс-87” – тихоходный, плохо защищенный самолет. Советские солдаты называли его “лапотником”, “лаптёжником” за неубирающиеся шасси. Зато его отличала точность бомбометания, а пикировать он мог почти вертикально, буквально падая на жертву, как хищная птица. Для “Ташкента” “юнкерс-87” был гораздо опаснее.

Командовал 77-й штурмовой эскадрой майор люфтваффе граф Клеменс фон Шёнборн-Визентхайд. Он бомбил Польшу, Францию, отличился в налетах на бельгийские крепости Намюр и Льеж. Участвовал в Апрельской войне против Югославии. Был награжден Рыцарским крестом. На Восточном фронте пикировщики графа фон Шёнборн-Визентхайда воевали с 1941-го. В ноябре 1941-го они потопили крейсер “Червона Украина”. Весной 1942-го бомбили советские войска под Харьковом. Именно его “юнкерсы” потопили 26 июня эсминец “Безупречный”. Теперь они атаковали лидер “Ташкент”.

“В начале послышался приглушенный гул самолетов. Он нарастал, становился всё слышней и слышней. Бомбардировщики шли строем по три-пять штук”.[1657] Для атаки бомбардировщики стали соединяться по двое. Пара атаковала “Ташкент” – один справа, другой слева, брали корабль в “вилку” и одновременно заставляли зенитчиков распылять силы – вести огонь по двум расходящимся целям.

Зенитная артиллерия “Ташкента” состояла из двух 76-миллиметровых орудий в башне, шести 37-миллиметровых зенитных автоматических пушек (моряки называли их просто “автоматами”) и шести тяжелых пулеметов ДШК. Сначала огонь по самолетам открывали дальнобойные зенитки, потом “автоматы”, последними по пикирующему бомбардировщику стреляли ДШК.

Зенитчики не столько старались сбить самолеты, сколько заставляли их отклониться от курса, не приближаться к кораблю максимально близко, сбрасывать бомбы подальше от борта. Еще на пути в Севастополь истратили треть снарядов. Теперь приходилось экономить. Капитан приказал открывать огонь только по тем самолетам, что непосредственно атаковали корабль. “Ташкент” шел на высокой скорости, делая зигзаги, уклоняясь от бомб. Голубой крейсер был перегружен, и потому его максимальная скорость упала с 43 до 33 узлов. “Ташкент” “часто проносится там, где только что упала крупная бомба. Оседающие всплески так плотны, что порой корабль будто врезается в водяную стену. Кажется, ты куда-то нырнул и вот-вот задохнешься”[1658], – вспоминал капитан Ерошенко. “Пенистые водяные смерчи то и дело обрушивались на палубу и с шумом скатывались вниз”[1659], – писала военврач и пассажирка корабля. И палуба, и даже высокий капитанский мостик залиты водой. Люди почти не говорили, разве что матерились вполголоса – все равно ничего не было слышно из-за беспрерывного грохота зениток. Стволы зенитных “автоматов” батареи Рувима Гиммельмана раскалились, их поливали забортной водой. Вскоре эту работу взяли на себя севастопольские женщины, которых организовала “худенькая, коротко остриженная брюнетка в светлой кофточке”.[1660] Никто так и не узнал ее имени. Потом эти женщины собирали “упавшие на палубу, закатившиеся к надстройкам, затерявшиеся среди пустых гильз”[1661] снаряды для автоматических пушек и передавали артиллеристам.

Атаки шли почти беспрерывно. Отбомбившуюся пару бомбардировщиков сменяла новая. Прямых попаданий еще не было, но корпус корабля оказался поврежден гидроударами от упавших рядом бомб. Появились раненые – из-за осколков, которые падали на палубу вместе с фонтанами воды. Новый удар воды от близко упавшей бомбы пробил борт, вода затопила румпельное отделение. Обычно при походе оно закрыто, но в перегруженном “Ташкенте” его использовали для перевозки женщин с детьми. Оттуда пришлось выносить раненых, спасать от заливавшей отделение воды. Несколько пассажиров погибли.

Страшнее было другое: заклинило судовой руль. Корабль больше не мог маневрировать. В морском бою это фатальное повреждение. В мае 1941-го торпеда, выпущенная английским самолетом “суордфиш”, вывела из строя руль немецкого линкора “Бисмарк”. Грозный суперкорабль превратился в огромную мишень и был потоплен утром следующего дня.

“Ташкент” не обладал феноменальной живучестью немецкого линкора. Он бы долго не продержался. Командир уже готов был отдать приказ подорвать рулевой привод, но аварийная команда всё же нашла и устранила причину блокировки руля. Оказалось, что при гидроударе гаечный ключ сорвало с места и он перекрыл рулевой механизм. Корабль обрел маневренность, но вскоре получил новые пробоины.

“Вдруг один за другим два сверлящих свиста, два оглушительных взрыва, водопад холодной воды и… стон корабля”.[1662]

Военврач Джигурда уже слышала такой свист – перед гибелью санитарного транспорта “Абхазия”. Тогда в его машинное отделение попали сразу четыре бомбы. Но “Абхазия” затонула в бухте, у причальной стенки. А “Ташкент” находился в открытом море.

Капитан приказал пассажирам перейти с носовой части корабля на корму, чтобы хоть как-то выровнять корабль. Но этого не хватило – пришлось прибегнуть к методу, который был предусмотрен кораблестроителями: затопить самим еще несколько отсеков. Крен удалось выправить.

И тут новое несчастье. “Опять сверлящий свист. Опять один за другим три удара. Водопад холодной воды, и снова стон корабля. Из башни, расположенной в середине корабля, был люк в машинное отделение, и оттуда теперь повалил горячий пар”.[1663]

Гидроудар от двух массивных (по 250 килограммов каждая) бомб повредил правый борт корабля. Через большую пробоину вода хлынула в машинное отделение. А это реальная угроза взрыва всей энергетической установки и гибели корабля вместе с экипажем и пассажирами.

От смерти их спасли четыре машиниста первого котельного отделения: старшина 2-й статьи Василий Удовенко, краснофлотцы (рядовые матросы) Федор Крайнюков, Михаил Ананьев, Александр Милов. За несколько секунд, что были в их распоряжении, вахтенные машинисты “прекратили в котле горение, стравили пар, перекрыли соответствующие клапаны…”.[1664] Трое погибли от ожогов паром, спасся только Милов. Его, также обожженного, подняла наверх к спасительному люку заполнившая котельное отделение морская вода.

Корабль не взорвался, но потерял ход, остановился. Пассажирам казалось, будто он медленно погружается в воду. К счастью, строители-итальянцы снабдили “Ташкент” мощными помпами, которые успешно откачивали воду. Он даже остался на ходу, но скорость упала сначала до 20, а затем до 12–13 узлов.

Через четыре часа боя корабль находился немного южнее мыса Такиль – это юго-восточная окраина Керченского полуострова, недалеко от советской еще Тамани, – но в зону, которую могли защитить советские истребители, еще не вошел…

В Новороссийске знали о бедственном положении “Ташкента”. Первое сообщение от Ерошенко начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Елисеев получил в 5 часов 2 минуты. Затем сообщения шли каждые 25–30 минут.

“«Ташкент» непрерывно подвергается атакам противника…”

“Имею повреждения… Затоплены кормовые отсеки…”

“Руль не работает. Управляюсь машинами…”

“Имею тяжелое повреждение. Корабль погружается… Нуждаюсь в помощи…”[1665]

Навстречу лидеру шли из Новороссийска эсминцы “Бдительный” и “Сообразительный”, четыре сторожевых катера, восемь торпедных катеров, из Геленджика – буксир “Черномор”, из Анапы – спасательное судно “Юпитер” и пять сторожевых катеров. Но первыми на помощь прибыли самолеты.

“Я обернулся к корме, – вспоминал Василий Ерошенко, – за ней должна упасть очередная бомба. И в этот момент слышу резкий выкрик сигнальщика:

– Самолеты прямо по носу!

Вскидываю бинокль, почти не сомневаясь, что это атака с нового направления. Нашим «ястребкам» появляться еще рановато. Однако дальномерщики уже разглядели раньше меня:

– Самолеты наши!

Еще мгновение, и я тоже вижу – наши! Только не истребители… Это «петляковы», пикирующие бомбардировщики Пе-2. Их легко узнать по вертикальным боковинкам хвостового оперения…”[1666]

Послать на помощь бомбардировщики Пе-2 – решение смелое, но вполне логичное. Владимир Петляков разрабатывал свой самолет как дальний, высотный, скоростной истребитель. В бомбардировщики он был переделан в связи с переменами в советской стратегии. У Пе-2 мощное вооружение – две скорострельные авиапушки и два пулемета, – так что даже два самолета могли обеспечить какую-никакую защиту. Появление в небе пары “петляковых” означало, что за ними надо ожидать новые самолеты, встреча с которыми не сулит “юнкерсам” ничего доброго. Немцы этот бой проиграли.

Подсчитать количество атаковавших “Ташкент” самолетов трудно. Они появлялись группами, атаковали парами, возвращались на аэродромы за новыми бомбами и снова шли в атаку. А вот количество немецких атак подсчитано. За четыре часа боя, с 5 до 9 утра, немцы сбросили на “Ташкент” 336 бомб. Подсчитывал падающие бомбы старшина сигнальщиков Владимир Смородин.[1667] Прямое попадание случилось лишь однажды. Бомба прошла вдоль левого борта, задела якорь, но не разорвалась, а соскользнула в море. Везение, вполне заслуженное экипажем.

Зенитчики сбили три “юнкерса”.[1668] Один был сбит башней 76-миллиметровых орудий под командованием Вениамина Макухина, два – на счету зенитных “автоматов” Рувима Гиммельмана.

“Женщины под площадкой зенитной батареи кричат «ура». Это и их победа!”[1669]

“Вдруг стоявший недалеко от меня человек круто повернулся, – вспоминает Ольга Джигурда. – Он бросился ко мне с криком:

– Женщина, милая женщина! Идут корабли!

Он схватил меня в объятия, затормошил.

– Вы слышите? Идут корабли! Вы видите? Вон на горизонте темные точки… <…>

Корабль ожил. Зашумел, заговорили все сразу. Кто-то закричал, кто-то засмеялся.

– Идут корабли! Идет спасение!”[1670]

Небольшую флотилию привел контр-адмирал Лев Владимирский, который тут же перешел с торпедного катера на лидер. Полузатопленный “Ташкент” все-таки шел своим ходом, однако людей с него начали снимать, перевозить на подошедший эсминец “Сообразительный” и катера. Эсминец “Бдительный” попытался взять лидер на буксир, но трос оборвался. Его снова прицепили и кое-как буксировали в Цемесскую бухту. Воду откачивали мотопомпами с “Юпитера”.

Где всё это время был и что делал Евгений Петров? Ерошенко помнит его на капитанском мостике. Но в бою капитану было не до корреспондента. А Александр Смолка рассказывает, что писатель “был и санитаром, и участником ремонтной бригады – пилил брёвна для пластырей (заделывать бреши в борту. – С. Б.). Одной женщине раскроило осколком голову, она упала, обливая кровью собственного ребенка. Петров подбежал, схватил на руки мальчика, завернул его в бушлат убитого матроса. «Саша, разве такое забудешь?» – сказал он мне, в глазах его стояли слёзы”.[1671]

Но Смолка не написал мемуары. Его рассказ мы знаем в записи Владимира Тыртышного, которая сделана через несколько десятилетий после похода “Ташкента”. Очевидно, в 1970-е. Опубликовал материал Тыртышного “Донской временник” в 2009-м. При столь долгом пути от первых впечатлений до публикации неизбежны неточности и ошибки. Почему Петров кутает ребенка в бушлат погибшего матроса? С чего бы это вдруг матрос был в бушлате в разгар черноморской жары? Где погиб этот матрос? Жертвы были среди эвакуированных (более 50), несколько моряков ранены, но из экипажа погибли только трое – те самые машинисты-краснофлотцы. Их тела лежали в воде, одежда насквозь промокла, да и не могли они в машинном отделении бушлаты носить.

Адмирал Владимирский предложил Петрову перейти на свой торпедный катер. Петров отказался, это подтверждает и Ерошенко. Александр Смолка вспоминает ответ Петрова: “Корреспонденты не крысы, они остаются с командой. – Потом добавил: – Я за эти два дня увидел столько, что хватит на целую книгу”. Он “…передал из рук в руки одному матросу спасенного им ребенка. Потом стал ходить среди пассажиров, записывать их фамилии и адреса, чтоб сообщить домой об их судьбе. Помогал делать перевязки”.

Капитан Ерошенко помнит Петрова другим: “Военный корреспондент рассеянно смотрел на раскинувшуюся впереди Цемесскую бухту, на поднимающиеся за нею горы”. Возможно, вспоминал “картины боя, свидетелем и участником которого довелось ему стать”.[1672] Бригадному комиссару Азарову Петров сказал, что “почти всё время находился на мостике”. “Положение пассажира во время боя незавидное – все заняты чем-то, а ты наблюдатель, зритель…”[1673] – добавил военкор.

Между тем рассказ Смолки – не позднейшая легенда. “…При спасении раненых и эвакуируемых на лидере, – пишет адмирал Исаков, – корреспондент «Красной звезды» работал как санитар-доброволец; когда же начался аврал борьбы за живучесть тяжело поврежденного корабля, Евгений Петрович стал вспомогательным номером в одной из аварийных партий”.[1674]

Словом, был Петров не пассажиром, а настоящим участником боя. Я уж не говорю о том, что он не струсил, не попытался спрятаться в каюте, найти безопасное место. Хорошо понимал: безопасных мест на военном корабле нет.

Два дня Петрова на “Ташкенте” – два дня смертельного риска, как на передовой. Да это и была передовая. Осажденный Севастополь. Тонущие в море, среди пятен мазута, краснофлотцы и сибирские стрелки. Атаки “юнкерсов”, рёв их сирен, грохот зенитных “автоматов” и пулеметов ДШК. Обваренные паром машинисты утренней вахты, которых Петров будет хоронить… Этого хватило бы на долгую-долгую жизнь: “То, что было в этом рейсе, не забудешь никогда. Хорошо, что в Севастополе вы уговорили меня остаться на «Ташкенте»…”[1675] – передает слова писателя Василий Ерошенко. В эти четыре утренних часа даже время как будто текло иначе. Начавшийся день был чем-то вроде послесловия к книге, что так и не написал Евгений Петров.

…Путь в Новороссийск на буксире занял почти весь день. Пассажиров начали кормить еще в дороге. Ольга Джигурда вспоминает, что сначала она просто пила и пила воду из-под крана. В Севастополе питьевой воды не хватало, на “Ташкенте” под немецкими бомбами было не до воды. Точнее, было ее в избытке, но морской, забортной. А на “Сообразительном” “в маленькой туалетной комнате” вода “была не очень холодная, но ее можно было пить сколько угодно!”. “Я пила пригоршнями, – пишет Ольга Джигурда. – И мне казалось, что такой вкусной, замечательной воды я не пила никогда в жизни”.

Утолив жажду, “женщины умылись, причесались, напудрились”. Обед принес “краснофлотец с салфеткой на плече”: хлеб, кастрюлю с супом и стопку мисок. Раненым суп приносили в мисках. На второе подали “дымящиеся макароны с накрошенным мясом”, то есть макароны по-флотски.[1676]

“Передать словами картину прихода «Ташкента» и «Сообразительного» в Новороссийск невозможно… – вспоминал Илья Азаров. – Прибывшие сходили с кораблей. Тех, кто не мог двигаться, выносили на носилках. <…> С «Сообразительного» торпедисты вынесли осиротевших малышей”. О детях будут заботиться девушки-связистки Новороссийской военно-морской базы.

Вечером все морские офицеры (тогда их еще называли “комсостав”) собрались в кают-компании. Командиры смотрели “друг на друга, будто не виделись очень давно”, разговаривали “какими-то незнакомыми хриплыми голосами”. Ужин им приготовили два кока – Борзаковский и Глухов, за продуктами им пришлось нырять – отсек с провизией был затоплен. Сухой хлеб достали из аварийных шлюпок. На ужине “каждый получил свои сто пятьдесят граммов «флотской»”[1677]. Должно быть, обмывали командиры и новые звания – не только Ерошенко, но и почти все офицеры получили повышения, с чем их еще днем поздравил контр-адмирал Владимирский. О недавнем бое с “юнкерсами” старались не вспоминать.

“Разговор за столом почти не касается событий дня. У всех огромная потребность отдохнуть душой после пережитого. Кто-то попросил Евгения Петрова рассказать о поездке по Соединенным Штатам – той, когда они с Ильей Ильфом задумали «Одноэтажную Америку». Слушать Евгения Петровича интересно, и никому не хочется расставаться с удобными креслами кают-компании. Дает себя знать и навалившаяся тяжелым грузом физическая усталость: все мы провели эти сутки на ногах”.[1678]

На следующий день или через день Петров проводил на кладбище погибших моряков, что спасли “Ташкент” от взрыва. А потом улетел в Краснодар, в штаб фронта.

Краснодар в середине лета 1942-го был городом “сытых людей, загара, солнца, продуктов и радости”. Писатель Аркадий Первенцев через год после начала войны увидел в Краснодаре доброжелательных людей, “сытую южную толпу”. Безмятежную. Жители гуляли среди каштанов и акаций. Немцы пока не бомбили город, их фронтовая авиация была занята борьбой с Черноморским флотом и Красной армией, а стратегической авиации у немцев не было.

Маршал Буденный, который командовал Северо-Кавказским фронтом, решил лично приехать в Новороссийск, поздравить моряков “Ташкента”. Петров не мог не поехать с ним и вернуться на корабль. Последний раз поднялся он на палубу лидера. “Ташкентцы встретили его как старого боевого друга”.[1679] В Москву Петров не торопился. Последние прижизненные фотографии Петрова сделаны именно в этот день – 29 июня. Усатый Буденный приветствует черноусого красавца Ерошенко. А на втором плане стоит высокий, подтянутый Евгений Петров. Веселый и вроде бы совершенно трезвый. Между тем Яков Лурье, ссылаясь на устные воспоминания адмирала Исакова, пишет, будто Петров, вернувшись из Севастополя, пил несколько дней.[1680] Намеки на это есть и в опубликованных воспоминаниях адмирала: “…у каждого человека, в зависимости от его физиологической конституции, есть свой предел насыщения новыми сильными впечатлениями. Переступив через этот порог, можно довести человека до истерического взрыва или до необычной апатии до тех пор, пока не восстановится запас нервной энергии. Очевидно, в последнем случае действует механизм защитного торможения, оберегающий человека от опасных перегрузок”.[1681]

Удивляться нечему. После такого-то похода… Все эти два дня Петров не спал – не мог заснуть из-за нервного напряжения. Недаром на советском военно-морском флоте “наркомовских” давали больше, чем в сухопутных войсках, а на британских кораблях с XVII века в рационе моряков был шестидесятиградусный ром, потом замененный грогом.

Новости из Севастополя приходили хуже некуда. Когда Петров смотрел на окруженный огненным кольцом Севастополь, судьба города не была еще решена. Немцы взяли только первый, внешний обвод обороны. Однако Манштейн сделал ход, оказавшийся неожиданным и для генерала Ивана Петрова, и для адмирала Октябрьского. В ночь с воскресенья на понедельник – с 28 на 29 июня – немцы на надувных шлюпках переправились через Северную бухту. К пяти утра они уже захватили плацдарм на Корабельной стороне. Теперь части двух немецких пехотных дивизий не только прорвали советскую оборону в единственном слабом месте, но и вышли во фланг и тыл советским войскам северного сектора. Тогда же, ранним утром, немцы атаковали Сапун-гору. Их пехота буквально взлетела на гребень, завязался яростный рукопашный бой, к концу дня “оборонительный рубеж по Сапун-горе рухнул на всем своем протяжении”.[1682]

30 июня советские войска начали оставлять Инкерман. Вице-адмирал Октябрьский, который прежде был уверен в том, что Севастополь удержится, вдруг запросил командование Северо-Кавказского фронта разрешения “вывезти самолетами 200–250 человек ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя, генерал-майора Петрова”.[1683] Эвакуировать всю Приморскую армию было поздно.[1684] После героического рейса “Ташкента” крупные военные корабли не приходили в Севастополь, а на подводных лодках и тральщиках много людей не вывезешь. С 1 июля перестанут прилетать и “дугласы”. Одна из лучших советских армий, прославившаяся обороной Одессы и Севастополя, была обречена на гибель. Евгений Петров общался с Исаковым и Буденным, а значит, мог знать всю правду о происходящем.

1 июля он вернулся в Краснодар “притихшим”, “тихим и молчаливым”. Это совсем необычно для энергичного и экспансивного Петрова. 2 июля он должен был улететь в Москву. Накануне он долго не мог заснуть. Поздно возвратился, а потом еще работал над очерком для “Красной звезды”.

Из воспоминаний адмирала Ивана Исакова: “…когда за два часа до назначенного отлета я вышел на залитую солнцем веранду, всю увитую виноградными лозами, оказалось, что Евгений Петрович спит на тахте, не раздеваясь, а кругом – на перилах, на лестнице, на стульях – лежат листки его записей. Каждый листок придавлен камушком, принесенным из сада, а рядом с изголовьем висит кожаная полевая сумка, еще темная от впитавшейся воды и с потеками морской соли”.

Жаль, что адмирал не дал писателю проспать вылет. Впрочем, рейс всё равно задержали – и как раз потому, что ждали Петрова. Он не сразу отправился на аэродром, а заехал сначала в штаб Буденного.

Днем раньше Петров встретился в Краснодаре с фотокорреспондентом “Красной звезды” Виктором Тёминым. Тот прибыл в Севастополь на подводной лодке и успел побывать в городе, сделать много снимков. Петров предложил ему вернуться вместе. Но фотокорреспондент отказался. Он хотел лететь ранним утром, на несколько часов раньше Петрова. Как раз 2 июля в Москву улетали двенадцать “дугласов” МАГОН – Московской авиагруппы особого назначения, которые прежде снабжали Приморскую армию. На одном из “дугласов” и улетел Тёмин. Счастливая звезда его хранила. Он доживет до 1987 года.

МАГОН был укомплектован самолетами, что до войны эксплуатировались “Аэрофлотом”. “Дуглас”, на котором полетит Петров, относился к отдельному авиаполку особого назначения (осназ). Осназ подчинялся непосредственно Главному разведывательному управлению (ГРУ). Самолет осназа приказал выделить Буденный лично.[1685]

Осназовские самолеты должны были комплектовать лучшими экипажами. Однако на деле это было не совсем так. Командир экипажа капитан Тихон Леонтьевич Баев был опытным пилотом. Впервые был призван в РККА в 1929-м, вторично – в 1941-м. До войны он, видимо, летал на гражданских самолетах. Баеву было тридцать два года, для мужчины – расцвет сил. Родом Баев из Лысковского района Горьковской (Нижегородской) области. Аркадий Первенцев и Константин Симонов, летавшие с Баевым в 1941-м и 1942-м, пишут, что летчик носил бороду, так что внешне выглядел весьма солидно. А вот стрелком-бомбардиром служил стажер Виктор Гусев. Имена других членов экипажа неизвестны. На “дугласе” экипаж мог включать четверых, а мог и шестерых человек. В этом экипаже было шестеро.[1686]

В США этот самолет назывался “Douglas DC-3”. Простой в обслуживании, надежный в эксплуатации, с хорошей по тому времени радиоаппаратурой. Даже с буфетом и туалетом. На “дугласах” можно было добраться с восточного побережья США на западное всего с тремя дозаправками, что было в те времена достижением. Именно тогда американцы начали менять привычные пассажирские поезда на самолеты.

“Дугласы” охотно продавали за границу. Они нетребовательны к взлетно-посадочным полосам, могут взлетать и приземляться в чистом поле, на лесной поляне, на пляже. Это универсальный и очень надежный самолет. Не удивительно, что в СССР его закупили одними из первых в мире. Сталинский Советский Союз внимательно следил за всеми заграничными техническими новинками. В 1936-м у американцев купили лицензию на производство, а в 1937–1938-м привезли и партию готовых DC-3.

Производство советских “дугласов” развернули на заводе № 84 в Химках, поэтому советский самолет получил название ПС-84 (пассажирский самолет 84-го завода).[1687] Однако полной копией американского он не был. Самолеты строили по американскому проекту, но из отечественных материалов. К тому же в разгар работ по адаптации американского самолета к реалиям советского самолетостроения арестовали конструктора Владимира Мясищева, который работал в Химках над ПС-84. Всё это отразилось на производстве самолета. ПС-84 получился тяжелее американского “дугласа”, ухудшились летные характеристики, упала скорость, упростили радиоаппаратуру. И все-таки лучшие его качества сохранились. Он остался простым в управлении, нетребовательным и надежным.

До июня 1941-го большинство “дугласов” служили пассажирскими самолетами[1688]. С началом войны их стали переделывать в военно-транспортные. Из салона выносили мягкие сиденья, по бортам устанавливали скамьи, освобождая центр салона. Таким самолетом, переоборудованным для военных задач, был и самолет капитана Баева. От прежнего интерьера салона сохранились только два мягких кресла за кабиной экипажа[1689]. Одно из кресел занял заместитель наркома внутренних дел Крымской АССР майор госбезопасности Н. Д. Смирнов, среди пассажиров он был старшим по званию.[1690] В кресло рядом с ним сел Евгений Петров. Кроме них, в самолете летели писатель и военный корреспондент газеты “Известия” Аркадий Первенцев, начальник войск химической защиты Черноморского флота Желудев и некие Медведовский и Степанов. Всего в самолете летели семеро пассажиров, однако ни имя, ни фамилия седьмого пассажира нигде и никем не упомянуты.[1691]

В пути самолет попадет в авиакатастрофу. Погибнут два члена экипажа и только один пассажир – Евгений Петров. И это первая странность катастрофы. А другая странность – ее главный свидетель, писатель Аркадий Первенцев.

Имя Аркадия Первенцева забыто, книги его задвинуты на дальние полки книгохранилищ научных библиотек.[1692] Даже Сергей Чупринин, великолепный знаток советской литературы и советской жизни, в своей фундаментальной книге “Оттепель: действующие лица” не посвятил Первенцеву отдельной главы, хотя и не раз упоминал. А был Первенцев человеком ярким и самобытным. Если не верите, прочитайте хотя бы черновик его письма к председателю Моссовета товарищу Пронину. Письмо Первенцев не отправил, но в архиве писателя оно сохранилось и опубликовано в сборнике мемуарно-дневниковых записей.

“Я помираю в жутких жилищных условиях, это видно из решения Президиума Союза Советских Писателей, Президиума, далеко не одинаково хорошо ко мне относящегося. С 1929 года я жил так, как мог жить только мой прародитель – пещерный человек, как могли жить жители зачумленного гетто капиталистических городов мира, как могли жить тяндзиньские припортовые китайцы, как могли жить негры, выгнанные уже пять лет со своих предприятий и питающиеся подаяниями…

Так я жил с 1929 года и не роптал, гражданин Пронин… Потом так стало жить невозможно… Хижина моя пропускала ветры и влагу, зимой в нее врывались клубы пара, подушки и простыни были сыры, под ногами иногда бегали мыши…

Я обратился в свой Союз, думая, что мои последние заслуги перед литературой помогут мне добиться человеческих условий. Союз разрешил мне занять две комнаты дачи. Две спорные комнаты, как будто отравленные ядом. Из-за них меня четвертовали по всем правилам сложной иезуитской науки наших дней. Меня опозорили решениями того же Президиума, меня оклеветали, на меня ополчили всех затхлых литераторов, в груди которых вместо сердца догнивала репа, облитая соляной кислотой и желчью…”[1693]

Думаете, это пародия? Как бы не так! Книгу Первенцева можно листать наугад, открывать в любом месте, и почти наверняка встретится нечто замечательное.

Между прочим, был Аркадий Первенцев троюродным братом Владимира Маяковского. Тоже из потомков кубанских казаков, но вырос не в Грузии, а на Кубани. О Кубани написал и свой первый, прославивший его роман “Кочубей” (издан в 1937-м) – о герое Гражданской войны, храбром кубанском казаке Иване Кочубее.[1694] Роман написан простыми, рублеными фразами. Но, в отличие от дневниковой прозы, прошел редактуру.

Первенцев жаловался на плохие жилищные условия, но на них тогда многие жаловались. За полгода до Первенцева Цветаева писала Сталину, ходила на прием к Петру Павленко, тогда влиятельному писательскому начальнику, и Павленко только руками развел. Нет жилья! Цветаевой помогли всего лишь разместить объявление на четвертой полосе газеты “Вечерняя Москва”: “Писательница с сыном снимет квартиру”. А вот автору романа “Кочубей” в самом деле предоставили те самые “две комнаты” на даче в Переделкино. О таком Цветаева и не мечтала. А еще был у товарища Первенцева собственный автомобиль, купленный, очевидно, на солидные гонорары. Для тех лет – просто роскошь.

Со временем станет Первенцев преуспевающим киноценаристом, получит две Сталинские премии, два ордена Красного Знамени, орден Ленина. Его собрание сочинений выйдет стотысячным тиражом.

Первенцев искренне любил русскую военную историю, неплохо ее знал. К великим русским полководцам он причислял и украинцев, причем не только Богдана Хмельницкого, но и Сирко, Сагайдачного, Богуна, о которых не всякий русский слышал. В сценарий кинофильма “Герои Шипки” (1954 год) Первенцев включил генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, причем как главного положительного героя. Немалая смелость для такого была нужна. И принципиальность. Памятник Скобелеву на Тверской снесли еще в первые годы советской власти, Скобелева чурались, его имя старались не упоминать лишний раз, замалчивали. И до фильма так было, и после.

Служил Первенцев в политуправлении ВМС.[1695] В учетно-послужной карточке указано его воинское звание – подполковник. То есть был он в равных чинах с Петровым. На Северо-Кавказский фронт прибыл как военный корреспондент газеты “Известия”.

Несколько раз брали Аркадия Алексеевича в боевые вылеты: бомбить занятые немцами Мариуполь, Феодосию, Керчь, Ялту.

“Севастопольцы! Это бросаем бомбы мы! Над полем боя трагической схватки ходит на старой машине писатель огорченной России”.[1696]

Колоритно писал товарищ Первенцев. Об авиакатастрофе он рассказывал еще интереснее.

По словам Первенцева, вылет был запланирован на десять утра, но его задержали из-за опоздания Петрова. Маршрут для самолета определил сам командующий фронтом: Краснодар – тыловой еще Сталинград – Куйбышев – Москва. Собственно, это был как раз обычный маршрут в первой половине лета 1942-го. Именно этим маршрутом, только не в Москву, а из Москвы, летел, как мы помним, Евгений Петров. Так что возвращаться он должен был знакомой воздушной дорогой.

Сначала летели на север, позади остался Ростов. Над Новочеркасском, видимо, должны были повернуть на восток, к Сталинграду. И вдруг из кабины вышел летчик Баев и обратился почему-то именно к Первенцеву. Попросил разрешения изменить маршрут. Лететь дальше прямо, через Воронеж. Обосновал он свое странное предложение еще более странно: “Я еще ни разу не видел поля боя, хочу посмотреть”. Первенцев сказал, что надо выполнять приказ маршала Буденного, но посоветовал Баеву, если он настаивает, обратиться к старшему по званию, то есть к Смирнову. Смирнов дремал и, видимо, в этой дреме или полудреме отмахнулся: “Делайте, мол, что хотите”. Баев “посчитал это разрешением, взял с собой Петрова, и оба ушли в кабину”.[1697]

Здесь странно всё. Биограф Евгения Петрова Виктория Миленко сопоставила слова, которые Баев якобы сказал Первенцеву, и свидетельство Константина Симонова. В декабре 1941-го с этим летчиком Константин Симонов летел с фронта (из Крыма) в Москву. Правда, Симонов несколько иначе называет фамилию: он пишет “Боев”, а не “Баев”. Зато не только упоминает характерную бороду, но и прямо пишет, что это был тот самый летчик, который попал в катастрофу вместе с Евгением Петровым. Значит, Баев видел фронт, видел бой еще в 1941-м. А если верить Первенцеву, Баев ведет себя как пятнадцатилетний Петя Ростов из “Войны и мира”. Но летчик летит не на личном самолете, он выполняет ответственное задание командования. Везет пассажиров. Рисковать собой, экипажем, самолетом, пассажирами? И не ради боевого задания, а просто из любопытства? Мог ли взрослый мужик, опытный пилот, вести себя как мальчишка?

Самолет и в самом деле изменил маршрут: не свернул на восток, а продолжал лететь дальше на север через Ростовскую область. Но объяснение Первенцева совершенно неубедительно.

Однако дальше еще интереснее. “Я полез в смотровой люк стрелка-радиста и вскоре увидел летящие самолеты, – пишет Первенцев. – Это были три «мессершмитта» и итальянский самолет «макки-200». Я сказал об этом стрелку. Он сверился по силуэтам, вывешенным по кругу, и равнодушно заметил: «Это наши “чайки” и “ишачки”»”.[1698]

Ну и порядки были на самолетах осназа, если пассажир, пусть и с командирскими шпалами в петличках, мог спокойно подняться в боевой отсек и отвлекать разговорами стрелка! И просто удивительно, что стрелок, пусть и неопытный (стажер), не мог отличить советские самолеты от немецких. “Ишачок” – это истребитель И-16. Из-за очень короткого фюзеляжа его еще на войне в Испании прозвали “курносым”. Даже человек сугубо гражданский не спутает его с “мессершмиттом-109”. Правда, у “макки-200” тоже короткий фюзеляж, но формой он сильно отличается от И-16. Тем более не спутать эти самолеты с “чайкой”, то есть И-15. “Мессершмитт-109” и “макки-200” – монопланы, а И-15 – биплан. Непонятно, что вообще делали итальянские и немецкие истребители в советском ближнем тылу. Дело истребителя – сопровождать бомбардировщики и штурмовики. Правда, немецкие асы любили выходить на свободную охоту, отыскивали легкую добычу, чтобы увеличить счет воздушных побед. Тихоходный одиночный транспортный самолет – желанная легкая добыча для истребителя. Но на охоту вылетают парами (ведущий и ведомый), а в небе над хутором Гусев Чертковского района Ростовской области было целых четыре истребителя. Откуда столько?

Первенцев не поверил стрелку. Он понял, что фашистские самолеты их сейчас атакуют. У плохо вооруженного транспортного самолета нет никаких шансов против трех “мессершмиттов”, да еще подкрепленных одним “макки”. К тому же и беспечный экипаж нападения не ожидает. Сделав страшное открытие, Первенцев не пошел в кабину к Баеву, не стал нервничать, в страхе ждать неизбежного конца. Он сказал товарищу Желудеву: “Нас скоро начнут сжигать. Знаете, что такое шок? Чтобы перейти в другой мир без шока, давайте спать, ночь я не спал…” Скажем прямо, поведение неожиданное и нелогичное, как будто противоречит здравому смыслу. Впрочем, врачи утверждают, что такое возможно: защитная реакция мозга.

И Первенцев лег спать на скамейке вдоль борта. Проснулся он уже на земле, “изувеченным, с перебитым позвоночником, обожженным лицом и раненой головой”. Вокруг страшная картина авиакатастрофы: “Моторы были отброшены на 200 метров, и из обломков дюраля поднималась чья-то рука. Немцы летели над нами”. Вывод Первенцева: “Мы разбились, слишком низко уходя на бреющем полете от немцев”. То есть их не сбили, они разбились, уходя от истребителей. Но откуда Первенцев это знает, если он спал? Значит, знает с чужих слов? Хуже того, этот рассказ Первенцева нам известен тоже с чужих слов – из воспоминаний главного редактора “Красной звезды” Давида Ортенберга.

Ортенберг ушел в отставку в пятьдесят шесть лет (в разгар борьбы с “космополитизмом”). Началась долгая жизнь генерала-пенсионера. Давид Иосифович немного не доживет до ста лет. На пенсии он сочинял прозу, писал мемуары. Рассказ Первенцева появился впервые во втором издании книги Ортенберга “Время не властно”. Это 1979 год. В первом издании (1975) этого рассказа нет. Там Ортенберг ссылался на рассказы Валентина Катаева и фотокорреспондента Олега Кнорринга, которые только что вернулись с похорон: “Летели низко, бреющим, уходя от патрулировавших в воздухе немецких истребителей. И между Ростовом и Миллерово врезались в курган…”.[1699] Их рассказ – официальная версия событий, которую Первенцев лишь обогатил удивительными подробностями.

На рубеже шестидесятых и семидесятых Валентин Катаев написал короткую и трагическую историю жизни брата, будто обреченного на гибель еще лет с двенадцати. Тогда Женя с товарищами попал “в один из тех страшных шквалов, которые обрушиваются с северо-востока, превращая море в кипящий котел. <…> С той ночи он был обречен. Ему страшно не везло. Смерть ходила за ним по пятам. <…> Наконец, самолет, на котором он летел из осажденного Севастополя, уходя от «мессершмиттов», врезался в курган где-то посреди бескрайней донской степи, и он навсегда остался лежать в этой сухой, чуждой ему земле…”.[1700]

Но не из осажденного Севастополя летел самолет. Он летел из тылового тогда Краснодара. И Катаев это, конечно, знал. Но у литературы свои законы. Писатель следует логике художественной, а не цепляется к деталям и не выясняет, как было на самом деле. Может быть, Катаев знал или догадывался, что произошло на самом деле. Только не обо всём можно было написать.

Между тем в 1985-м журнал “Октябрь” опубликовал фрагменты дневниковых и/или мемуарных[1701] записей Первенцева.[1702] Совсем небольшая публикация, но воистину сенсационная. Там неприятельские истребители упоминает редакция или публикатор В. Первенцев; в тексте же дневников ни беседы со стрелком, ни “мессершмиттов”, ни “макки-200” нет, Аркадий Первенцев не говорит со стрелком. Зато он видит, как Петров зачем-то “идет в кабину управления”.[1703] Более поздние публикации дневников Первенцева в 2011 и в 2021 годах совершенно меняют наш взгляд на катастрофу.

Из дневников Аркадия Первенцева: “Утром меня поднял Агафонов. На Москву идет «Дуглас». На сборы полчаса”.[1704]

С первых же строчек складывается совершенно другая картина. Нет ни беседы с маршалом Буденным, ни его мудрого приказа лететь на Сталинград и Куйбышев. Первенцев, оказывается, вообще не знает маршрута. Его просто подняли рано утром и предложили отправиться на аэродром. Привезли прямо к самолету на вишневом “ЗИСе”.[1705] Это был ЗИС председателя краснодарского крайисполкома Павла Федоровича Тюляева. Как и в версии, что Первенцев изложил Ортенбергу, Евгения Петрова пришлось ждать. Добавлено, что Петров приехал “возбужденный”. Почему? В штабе фронта что-то случилось?

Первенцев указал и точное время вылета. В 11:00[1706] “Баев ухарски отвернул «Дуглас» от земли, как будто вырвал пробку из бутылки”.[1707] Очень скоро летчик Баев, по словам Первенцева, “передал управление штурману, а сам подобострастно болтает с Петровым. Ищет выпить”. Последнее, что запомнил Первенцев, был Петров, который по приглашению Баева направился в кабину. Дальнейшего Аркадий Алексеевич не увидел, лег спать. А проснулся уже после катастрофы: “Удар. Я лежу на земле, облитый кровью. Самолет, его обломки впереди. Я изувечен. Пробую подняться, но, кажется, перебита спина, вытек левый глаз; я падаю на землю, головой в пшеницу и в бурьян. Чья-то рука тянется из-под обломков дюраля…”

Несмотря на столь тяжелые увечья, писатель даже не потерял сознание: “На меня обвисает штурман. Он мертв. <…> Петров убит…”.[1708]

Именно Петрова Первенцев обвиняет в катастрофе: “Прощай, Евгений Петрович! Может быть, ты виноват в катастрофе, но смерть – большое искупление…”.[1709]

Почему? Петров отвлек экипаж от управления? Но в полете вся ответственность лежит на экипаже, в первую очередь – на командире. Это он решает, что́ должны делать и подчиненные, и пассажиры. В полете командир – начальник над любым генералом или маршалом. Летчик мог бы сказать писателю, чтобы тот занял свое место. А Баев сам пришел поболтать с Петровым, потом пригласил к себе в кабину. Это не удивительно, Петров – известнейший писатель, интересный человек, прекрасный собеседник. Самолету же, видимо, ничто не угрожало. Первенцев спал – а значит, не видел, что́ именно произошло. По крайней мере, написал, что спал. Взятки гладки.

Эта версия катастрофы появилась задолго до публикации дневников Первенцева. Просто о ней долго не писали официально.

13 июля 1942 года, всего через одиннадцать дней после гибели соавтора “Золотого теленка”, литературный критик Валерий Кирпотин писал жене: “О Евгении Петрове ты уже знаешь. Он был в Севастополе, прошел через опасности невредимым и погиб в авиационной катастрофе по пути из Краснодара в Москву. Около Черткова <…> самолет шел на бреющем полете. Петров в этот время стал разговаривать с пилотом о перемене места, стал пересаживаться рядом с ним. Пилот потерял внимание – и самолет врезался в землю. Тут минуты было достаточно. Тяжело ранен при этом Первенцев”.[1710]

Самое интересное: откуда Кирпотин об этой истории узнал? Не от Первенцева же: тот еще не успел вернуться в Москву. Аркадия Алексеевича 6 июля отправили самолетом в Сталинград, а затем в Куйбышев. В Москву он попадет только в сентябре. Значит, рассказал еще кто-то из пассажиров. Более того, слух о причинах гибели Петрова дошел и до далекого Ташкента, где Всеволод Иванов записал в дневнике: “Е. Петров <…> задел какой-то аппарат и разбился. Это, наверное, очень обидно; всё равно что быть убитым кирпичом”.[1711]

Наконец, свою версию авиакатастрофы поведал филологу Якову Лурье адмирал Исаков. “Дуглас” летел очень низко, чтобы его не приняла за немецкий бомбардировщик и не обстреляла советская зенитная артиллерия. “Тень от самолета падала на землю, и пасшийся там скот с испугом отбегал от этой движущейся тени. Летчика это позабавило, и он стал нарочно пугать коров. Тут-то он и врезался в курган”.[1712]

Исаков не летел в этом самолете. О событиях, происходивших в тот день в небе над Чертковским районом Ростовской области, он узнал по рассказам уцелевших пассажиров. Первенцева среди этих пассажиров-рассказчиков не было. В истории Исакова вина лежит только на летчике.

Самый подробный рассказ о катастрофе принадлежит корреспонденту “Красной звезды” Михаилу Черных. Именно на свидетельство Черных ссылаются Вячеслав Огрызко и Сергей Шаргунов, когда рассказывают о гибели младшего брата Валентина Катаева. Черных не только детально описывает обстоятельства катастрофы, но и сообщает, какие именно травмы получил Петров.

“Самолёт «Дуглас» совершал беспосадочный перелет из Краснодара в Москву. <…> В числе пассажиров был писатель Евгений Петров (Евгений Петрович Катаев). Пролетая 2 июля в 1 км восточнее хутора Гусев, самолет потерпел аварию, разбившись о бугор. <…> …трое оказались убитыми, остальные ранеными в различной степени. В числе убитых найден и Евгений Петров.

Причины аварии, как рассказали оставшиеся в живых, заключаются в следующем. Машину вел пилот Баев. Рядом с ним сидел штурман. Штурману вздумалось пройти в пассажирское отделение. На его место стал пробираться Евгений Петров. Штурман заметил ему, что у сиденья расположен аккумулятор. Нужно быть осторожным, чтобы не задеть его ногой. За Евгением Петровым следил и пилот Баев. Он также указал ему, как надо пройти к сиденью. Ни штурман, ни пилот не имели права разрешать Евгению Петрову проходить в отделение пилота.

Пилот Баев, разговаривая с Петровым и давая указания ему, отвлекся от управления. Самолет летел на высоте 15–20 метров со скоростью 240 км в час. Впереди подымался широкий холм. Пилот заметил его, но уже было поздно. Самолет ударился о землю и силой инерции, рикошетируя, прошел вперед метров 300, постепенно теряя свои части.

Сначала отлетел винт. Потом сорвались оба мотора, отлетев в стороны метров на сто. Затем отлетело одно, за ним другое колесо шасси, оторвалось правое крыло самолета. Корпус самолета остался лежащим на правом боку. Около него лежит отвалившееся левое крыло.

Передняя часть самолета изуродована до неузнаваемости. Задняя в сохранном состоянии”.[1713]

Получается, в салон вышел не Баев, а безымянный штурман. Причина аварии – Баев отвлекся на разговор с Петровым. В этом Черных сходится со второй версией Первенцева.

Что странно: Черных пишет, будто штурман сидел рядом с Баевым. Но на ПС-84 рядом с первым пилотом, командиром, сидит не штурман, а второй пилот. Однако об этом втором пилоте не упоминает ни один из пишущих о катастрофе 2 июля 1942 года. Именно второй пилот должен был управлять самолетом, если первый занят разговором с пассажиром. Место же штурмана не рядом, а за креслом первого пилота.

А кто такой этот Черных? Передо мной его фотография. О таких говорят: чеканный профиль, хоть на монеты. Мужественное, волевое лицо командира. Родился Михаил Александрович Черных в деревне Волчья Елецкого уезда Орловской губернии.[1714] В начале Великой Отечественной ему было уже под пятьдесят. В армии, если верить официальным документам, с февраля 1918-го. В 1942-м он носил шпалы подполковника интендантской службы, а в 1945-м получит звание полковника. Среди его наград – медали “За оборону Ленинграда” и “За оборону Кавказа”, что понятно: Черных был специальным корреспондентом “Красной звезды” на Волховском, Северо-Кавказском и Закавказском фронтах. А еще получит Михаил Черных в годы войны два ордена Красной Звезды, орден Красного Знамени, орден Ленина. Такие награды не у всякого генерала были. Сходный с Михаилом Черных список наград имел Илья Эренбург, но Эренбург – звезда европейского масштаба, его имя даже немецкие генералы знали и проклинали. А что сказать о Черных? Работавший в той же “Красной звезде” Константин Симонов Михаила Черных не упоминает вовсе. Но чем-то же заслужил товарищ Черных свои награды, чем-то важным он занимался. Однако о его деятельности знаем мы совсем немного.

Ортенберг упоминает сообщения Черных несколько раз. Все они отправлены как раз летом 1942-го, датированы в основном августом, одно – июлем 1942-го. Вполне вероятно, Черных и Петров могли видеться в Краснодаре, в штабе фронта: Черных в начале июля был временно исполняющим должность начальника корреспондентской группы “Красной звезды”.

Результаты своего расследования о гибели Петрова Черных переслал или передал Ортенбергу, который направил их в Агитпроп – Управление агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). Значит, Ортенберг считал версию Черных достоверной.

Уже 12 июля 1942-го по приказу начальника Агитпропа Георгия Александрова текст Михаила Черных отправили Фадееву.

Итак, существуют три версии гибели Петрова: Первенцева – Ортенберга, Первенцева – Черных, Исакова – Лурье.

Из авторов этих версий только один человек, Аркадий Первенцев, сам летел в самолете, но он проспал момент катастрофы; к тому же две его версии не согласуются друг с другом.

Вторая и третья версии основаны на одном: невнимательность летчика привела к внезапному столкновению с курганом. И в эту версию надо бы поверить. В отличие от истории с “мессершмиттами”, она логична и вроде бы не противоречит фактам.

Или противоречит?

Филолог Виктория Миленко нашла свидетельство того самого майора госбезопасности Смирнова, заместителя наркома внутренних дел Крымской АССР. К сожалению, он тоже спал, многого не видел. Но в его рассказе есть нечто особенное, не совпадающее со словами Исакова, Черных и Первенцева: “…самолет лишился воздушной опоры, стал резко терять высоту. Под ним поперек лежала глубокая лощина, а впереди – курган. Исчез встречный поток воздуха… Самолет надрывно гудит. Почти у самой земли машину будто подхватили сильные руки. Но поздно уже. Она мчалась вперед, на курган. Скользящий удар… Треск”.[1715]

Виктория Миленко обратила внимание вот еще на какой факт: 5 июля на похороны Евгения Петрова приехал его знакомый, военный фотограф Олег Борисович Кнорринг. Он сфотографировал остатки самолета. На фотографиях четко видны выпущенные шасси “дугласа”.[1716] Значит, внезапного столкновения не было. Экипаж пытался зайти на посадку, выпустил шасси, но то ли помешал этот несчастный курган, то ли еще что-то. Отвалившиеся шасси упоминал и Черных, но не придал этому особого значения.

Фотография Кнорринга и свидетельство Смирнова ставят под сомнение версию о внезапном столкновении. То есть с курганом столкнулись, но до этого с самолетом что-то произошло. Что именно? Это и должно было установить следствие.

А может быть, и следствия никакого не было? Лето 1942-го – время почти столь же страшное, как лето 1941-го. Немцы рвутся на Дон, скоро развернется наступление на Волгу и на Кавказ. Отступление и связанная с ним неразбериха – худших условий для расследования и не придумать. И проводились ли тогда вообще расследования авиакатастроф?

Как ни странно, проводились. Даже создавались специальные комиссии. Вот 18 июня 1942 года такой же самолет ПС-84, следовавший рейсом из Москвы в Казань и далее в Хабаровск, разбился вскоре после взлета с Центрального аэродрома им. Фрунзе. Самолет – гражданский. Из расследования ясно, что в экипаже было 4 человека, погибли трое, из 17 пассажиров – десять. Установлено, когда и откуда прибыл борт (из Свердловска через Казань), где и когда его ремонтировали (в Свердловске). Указаны тип и регистрационный номер самолета, дата его выпуска. Подробно описаны обстоятельства, определены причины катастрофы – комиссия ела свой хлеб недаром.[1717]

Разумеется, одно дело – расследовать катастрофу над тыловой Москвой, другое – над прифронтовой полосой. Да еще во время немецкого наступления. Но всё же старались, не делая исключения и для боевых потерь. Так, 6 июля 1942 года в районе Хлевного Воронежской области упал самолет ПС-84 Московской авиагруппы особого назначения. Это – фронт. Установлено количество членов экипажа (шестеро) и пассажиров (двое: авиатехник и авиамоторист). Указаны фаза полета, на которой произошла авария, – “горизонтальный (крейсерский) полет” и причина – “самолет подбит и затем сожжен противником на земле”.[1718]

Обстоятельства катастрофы в прифронтовой полосе, где погиб известный писатель и военный корреспондент, должны были расследовать хотя бы кратко, в спешном порядке. Успел же провести свое служебное расследование Михаил Черных. Или он просто должен был изложить версию, предназначенную для распространения среди друзей и знакомых Петрова, среди советских писателей? Разумеется, второе – только предположение, но странность этой катастрофы невольно заставляет придумывать версии, домысливать.

Сотрудники НКВД обязаны были провести свое расследование, привлечь к нему экспертов. И ведь было кому вести следствие. Адмирал Исаков узнал о катастрофе около 16:00, когда ему из Чертково позвонил уполномоченный НКВД. Значит, оперативник или оперативники почти сразу приехали на место гибели самолета. Более того, не позднее 5 июля, а возможно, и раньше к месту авиакатастрофы прибыли сотрудники НКВД довольно высокого ранга: полковой комиссар (полковник) Лысиков (имя неизвестно) и майор госбезопасности Роман Валерьевич Крутов, в то время – заместитель наркома внутренних дел УССР.[1719] Они будут участвовать в похоронах Петрова, но прилетели-то в Чертково явно не ради того, чтобы постоять в почетном карауле у гроба создателя Остапа Бендера. Видимо, занимались своими прямыми обязанностями. Где же результаты их работы? Нет ничего.

Авиакатастрофа в Чертковском районе 2 июля 1942 года даже не указана на сайте, посвященном авиационным происшествиям, инцидентам и катастрофам в СССР и России. Есть там аварии, катастрофы и боевые потери 1 июля (их четыре), есть авария и катастрофа 3 июля. А 2 июля – будто ничего и не было. Может быть, это просто недоработка создателей сайта. А может быть, это связано с тем, что материалы расследования куда-то исчезли, что они недоступны? По крайней мере, они до сих пор не опубликованы, неизвестны исследователям.

Если смерть насильственная, то ее причину устанавливает судмедэксперт. Смерть в авиакатастрофе – по определению насильственная. Есть ли такое заключение относительно Петрова и двух членов экипажа, которые погибли вместе с ним?

В Российском государственном архиве литературы и искусства хранится документ – половинка тетрадного листа, “исписанного фиолетовыми чернилами чьим-то неровным и быстрым почерком”. Подписи судмедэксперта нет, но сам документ – клинический посмертный диагноз Петрова Е. П. Интересно, что именно Петрова. Почему-то в официальном документе указан только псевдоним, без фамилии Катаев. Текст документа опубликован давным-давно, а потому тайны уже не составляет. Диагноз такой: “Открытый перелом правого бедра в нижней трети со вскрытием правого коленного сустава. Закрытый перелом правого клювовидного отростка с кровоизлиянием в полость правого плечевого сустава. Множественное ранение мягких покровов черепа преимущественно в затылочной и лобной областях. Полное рассечение правой ушной раковины и верхней губы. Причина смерти – большая острая кровопотеря и шок, явившиеся следствием множественных и тяжких повреждений мягких тканей и скелета”.[1720]

Столь тяжелые раны и травмы, явно несовместимые с жизнью, характерны для погибшего в авиакатастрофе. Удивляет другое – как этот документ появился в печати.

Год спустя после гибели Евгения Петровича в санчасти штаба Южного фронта оказался Константин Симонов – заболел гнойной ангиной. Однажды в палату к нему пришел врач, майор медицинской службы Николай Алексеевич Лещ, принес половину тетрадной странички: “Вот нашел вдруг среди наших бумаг. Не знаю точно как, но как-то к нам попало. Возьмите, пусть хранится у вас”.[1721] Симонов опубликовал текст, а потом передал его в архив РГАЛИ.

Но почему же этот документ не отдали Валентину Катаеву, который приехал на похороны брата? Неразбериха военного времени? Возможно. Тогда почему именно Симонову вручили документ, который так внезапно нашелся?

Михаил Черных тоже кратко описал причины смерти Петрова. Его расследование опубликовал филолог Вячеслав Огрызко в книге “Циник с бандитским шиком”. В числе прочего Черных пишет, будто “у Евгения Петрова оказалась раздроблена левая нога”. А в клиническом диагнозе – “перелом правого бедра в нижней трети со вскрытием правого коленного сустава”.[1722] Конечно, Черных, не имевший медицинского образования, мог воспользоваться простым бытовым словом “раздроблена”. Но не мог же он перепутать ногу правую с ногою левой! Точно ли описан труп одного и того же человека?

А ведь есть еще свидетельство Ядвиги Андреевны Калиниченко, дочери фельдшера Андрея Валентовича Влуки, который дежурил в тот день, когда грузовик привез с места крушения живых и мертвых пассажиров и летчиков. Отец привел дочь в морг, дал посмотреть на тела: “Все погибшие были в военной форме”[1723], “тела летчика и штурмана” (на самом деле штурмана и стрелка. – С. Б.) “были сильно окровавлены”, зато “Катаев лежал как будто живой, только в области виска была маленькая рана”. Сохранилось и свидетельство санитарки Антонины Захаровны Дудиной: у Петрова “не было видимых повреждений, кроме пролома височной кости. Спасти его было невозможно”.[1724]

Но если верить клиническому диагнозу, открытый перелом правого бедра, да еще и со “вскрытием правого коленного сустава”, – это штаны, залитые кровью. А тут еще и “многочисленные ранения мягких покровов черепа”. Тело Петрова должно было лежать в луже крови. Наконец, как две женщины не заметили полностью рассеченные ушную раковину и верхнюю губу? Или они видели труп одного человека, а клинический диагноз относится к другому, какому-то совсем другому Петрову?

Свидетельства санитарки Дудиной и дочери фельдшера Влуки совпадают. Правда, записаны воспоминания много лет спустя после катастрофы ПС-84, но всё же. Виктория Миленко, которая опубликовала эти свидетельства, как будто в них сомневается: “Документы, заметим, не полностью подтверждают эти воспоминания”[1725], – пишет она и ссылается на клинический диагноз. Мне же этот документ представляется сомнительным. Там ведь нет даже подписи. Что это за документ такой, который не решаются показать ни брату покойного, ни жене, а передают военному корреспонденту? Рассчитывают, что известный писатель этот документ когда-нибудь опубликует?

Сколько человек получили ранения и как тяжелы были эти ранения, неизвестно. Но, видимо, тяжелых и тем более смертельных ран у пассажиров и остальных членов экипажа не было. Даже ранения Первенцева оказались не столь страшными. А ведь лечили его сначала в обычной районной больнице, вряд ли оборудованной по последнему слову медицинской техники. В госпиталях Первенцев проведет месяца полтора или чуть больше, уже 1 сентября соберется уезжать из Куйбышева в Москву. И вовсе не в инвалидной коляске. Остальным раненым в больнице “была оказана медицинская помощь”. Ни одного сообщения о госпитализации на стационарное лечение кого-то еще.

Не стал инвалидом и летчик Баев. Он вернулся в строй, снова служил в 1-м транспортном авиаполку осназа. Интересно было бы прочитать его показания или мемуары, но первые неизвестны, а вторых не существует. Не успел их написать Тихон Леонтьевич. Он погиб 8 марта 1943 года. Разбился при авиакатастрофе в районе аэродрома Батайск.[1726]

Узнав о гибели брата, Валентин Катаев якобы закричал: “Эта катастрофа была подстроена!”[1727] Юрий Москаленко, а вслед за ним и Вячеслав Огрызко списывают эти слова на нервное потрясение. Да разве могло за его словами быть что-то, кроме боли и отчаяния от потери? “И в самом деле, кто был заинтересован в смерти именно Петрова? Вроде бы никто, писателя очень любили. Просто роковая случайность”[1728], – писал Юрий Москаленко.

Да, скорее всего, роковая случайность. Но вот насчет всеобщей любви не соглашусь. У людей успешных и блестящих всегда есть если не соперники, то завистники, а значит, и враги. Всеволод Иванов, конечно, не убил бы Петрова, но отзывался о нем в дневнике с нескрываемой злобой. А главное, Петров был уже не просто писателем и журналистом. Он вошел в номенклатуру, был связан с одной или двумя номенклатурными группировками – с Мехлисом и с Лозовским и Молотовым.

В борьбе за власть убивали всегда. За власть в политической элите – особенно. И борются не в одиночку, а в составе политических группировок, что основаны на отношениях “патрон – клиент”. Борьба между группировками элиты напоминает своего рода шахматные партии. Лучше всего в такой партии взять ферзя или поставить мат королю. Тогда партия выиграна, остальные фигуры не имеют значения. Но можно убрать легкую или тяжелую фигуру или даже пешку, если она метит пусть не в ферзи, но в ладьи или слоны. Это тоже сильный ход в партии.

Убийства в этой среде остаются нерасследованными, доказать что-либо невозможно. Если в каких-то архивах и остаются следы, то не скоро мы их отыщем. В редких случаях о странных, сомнительных обстоятельствах смерти становится известно публике. Но и тогда речь идет о подозрениях, не более.

31 октября 1925 года на операционном столе умер председатель Реввоенсовета СССР и нарком по военным и морским делам Михаил Фрунзе. Его смерть удивления не вызывает: операция – всегда риск, особенно в те времена. Антибиотиков еще не изобрели, анестезия была несовершенна. Тем не менее почти сразу появились слухи. За смертью наркома видели и руку Сталина (эта версия потом получит широкую известность), и Троцкого, ведь именно Троцкого Фрунзе сменил на постах наркома и председателя Реввоенсовета.

Удивляет своей нелепостью смерть Ларисы Рейснер, которой Николай Гумилев готов был “целовать без конца <…> милые, милые ручки”. Юрий Либединский сравнивал ее с греческой богиней и “валькирией древнегерманских саг”. Она не боялась революционных матросов, которые запросто стреляли в спину адмиралам и выбрасывали за борт боевых офицеров. Вместе с мужем Фёдором Раскольниковым ездила в Афганистан с дипломатической миссией. Вместе с любовником Карлом Радеком отправилась готовить революцию в Германии. Даже в Афганистане она ничем не болела. А умерла тридцатилетняя валькирия в Москве в кремлевской больнице от брюшного тифа. Выпила молока из бутылки.

13 апреля 1932 года во время московской командировки умер начальник Уралмашстроя Александр Банников. Товарищу Банникову было тридцать лет. С фотографий глядит на нас “бритый наголо яростный большевик”.[1729] Брутальную внешность несколько смягчают круглые очки. Руководитель одной из крупнейших строек первой пятилетки, сильный человек, умевший добиваться своего. По официальной версии, умер он от лейкоза. Но от лейкоза умирают не скоропостижно. Диагноз есть, но вскрытия почему-то не было. Тело сожгли, прах отправили в Свердловск, где его похоронили в усыпальнице на площади 1-й Пятилетки, перед проходной построенного Банниковым Уралмашзавода.[1730]

Дальше – еще интереснее. В октябре 1932-го, через полгода после смерти Банникова, в Москву приехал главный инженер строительства Владимир Фидлер. После выступления в Наркомате тяжелой промышленности товарища Фидлера назначили главным инженером Уралмашзавода, запуск которого был намечен на 1933 год. Фидлер даже успел отправить телеграмму в Свердловск. А вечером он умер в номере гостиницы “Москва” от сердечного приступа. “В это время сестра Фидлера Ирина Федоровна работала врачом в кремлевской больнице. Ей рассказывали, что из гостиничного номера в тот вечер слышались крики, шум борьбы, Владимир Федорович звал на помощь”.[1731]

15 декабря 1938 года погиб Валерий Чкалов. Он испытывал И-180, новейший самолет Николая Поликарпова, советского “короля истребителей”. Обстоятельства гибели Чкалова таковы, что по ним давно нужно написать политический детектив. Тут и прямой запрет Ворошилова на полет, который всё же состоялся, и внезапная смерть инженера Лазарева, который начал давать показания[1732], но на следующий день… выпал из электрички. Еще одна случайность?

Могла ли и смерть Петрова-Катаева быть неслучайной?

Вот только кому он помешал? Фадееву? Александр Александрович не мог не знать о планах Лозовского заменить его на Петрова. Речь шла всего лишь о литературной группе Совинформбюро, но это могло стать только началом.

Петров с Фадеевым не дружил. Борис Ефимов вспоминал, как незадолго до последней командировки Петрова пришел к нему в номер. Собралась целая компания. Евгений Долматовский между делом упомянул имя Фадеева, назвал его Фадейкиным. Катаев вступился за своего товарища, который столько ему помогал: “Не Фадейкин, а Фадеев! – неожиданно взревел Катаев. – Замечательный русский писатель!”. И матерно выругался.

Тогда Петров “буквально подскочил на своем диване.

– Немедленно убирайся отсюда вон! – закричал он на старшего брата.

Катаев как-то сразу съежился и сказал:

– Пожалуйста. Я только заберу свои деньги.

И, взяв со стола трехрублевку, как побитый, вышел из номера”.[1733]

Петров был экспансивным, но подобных эскапад за ним никто прежде не замечал. Он умел сдерживать себя, был дипломатичным. И вдруг такая ярость при одном имени Фадеева…

Но и Фадеева невозможно обвинить в подготовке покушения, да еще столь масштабного, изощренного и жестокого. Он сам был почти в опале. О необходимых для такого дела связях Фадеева с тогдашними силовиками (военными и чекистами) сведений нет.

Лаврентий Берия? У того не было с Петровым никаких счетов. Да, Берия был в негласном соперничестве с Молотовым. Мог ли Петров стать жертвой борьбы двух “кремлевских башен”? Тоже вряд ли. Он не успел стать фигурой такого масштаба, чтобы его устранение стало ударом для Молотова и Лозовского.

Александр Щербаков? После отставки Мехлиса Александр Сергеевич возглавил Политуправление Красной армии, сохранив должности начальника Совинформбюро и первого секретаря московских обкома и горкома. Огромная власть, огромные полномочия. Хрущев в своих воспоминаниях пишет о Щербакове с крайней неприязнью, называет его “недобропорядочным и способным на всё что угодно человеком”. “Совести он не имел ни малейшей капли”.[1734] В доказательство приводит такой пример.

Сталин взял из практики Петра Великого обычай поить допьяна своих ближайших соратников, возможно, надеясь, что они пьяными проговорятся, как-нибудь выдадут дурные намерения. Сталин же легко переносил алкоголь. И вот Берия, Маленков, Микоян “сговорились с девушками, которые приносили вино, чтобы те приносили им бутылки от вина, но наливали бы туда воду и слегка закрашивали ее вином или же соками”. Но их обман раскрыл именно Щербаков, он “попробовал и заорал: «Да они же пьют не вино!»”. Сталин возмутился и “устроил большой скандал”.[1735]

Откровенно говоря, обвинения Хрущева можно адресовать многим членам Политбюро, не исключая и самого Никиту Сергеевича. Борьба в Политбюро никогда не прекращалась. Но какое отношение ко всему этому имел Петров? Да, Щербакову он чем-то не нравился, раз пренебрег Александр Сергеевич в сентябре 1941-го рекомендацией Лозовского. Да вряд ли Щербаков вообще был расположен к людям своего предшественника Мехлиса. Но Петров ничем не мог помешать такому влиятельному партийному начальнику, как Щербаков. Так что и его приходится исключить из числа подозреваемых. А в общем-то, больше и подозревать некого.

Вероятнее всего, Петров погиб именно из-за ошибки летчика. Только две странности мешают принять эту логичную и вроде бы очевидную версию:

– разночтения в описаниях травм, полученных Петровым. Военкор Черных, врач, составивший клинический диагноз Е. П. Петрова, и свидетели (дочь фельдшера и санитарка) говорят как будто о разных людях;

– и недоступность материалов расследования авиакатастрофы. А расследования не могло не быть.

Но раз нет источников, то и говорить дальше не о чем. Недаром в исторической науке есть термин “темные века”. Темные не потому, что они чем-то плохи. Просто они темны для исследователя – из-за отсутствия источников. Источников по гибели Евгения Петрова явно не хватает. Сколько ни вглядывайся в темные воды, ничего не увидишь.

Стоп, возразит мне читатель, – а почему же ничего не сказано о мистическом эпизоде из жизни Евгения Петрова, о котором много лет знают посетители самых разнообразных интернет-сайтов. Даже на федеральном портале “Российское образование” можно прочитать:

“У писателя было необычное хобби, вспоминают его современники: он любил отправлять придуманные письма на несуществующий адрес в разные страны мира. Когда письма приходили обратно с разнообразными марками, штемпелями и пометкой «Адресат не найден», Петров добавлял их в свою коллекцию. Но однажды ему пришло ответное письмо из Новой Зеландии…”[1736]

По мотивам этой истории сняли фильм с Кевином Спейси в главной роли.

Но такое поведение в те годы было бы не только странным и абсурдным, но еще и самоубийственным. Человека, который отправляет письма за границу на вымышленные адреса, быстро арестовали бы чекисты. Евгений Петров попасть к следователю на Лубянку не спешил.

А историю о хобби Евгения Петрова придумал журналист Валерий Чумаков в 1999 году, когда подбирал материал к 1 апреля. Завершался рассказ так: “В 1942 году самолет, на котором он летел в район боевых действий, пропал – скорее всего, был сбит. А в день получения известия об исчезновении самолета на московский адрес Петрова поступило письмо от Мерилла Уэйзли. Уэйзли восхищался мужеством советских людей и выражал беспокойство за жизнь Евгения. В частности, он писал: «Я испугался, когда ты стал купаться в озере. Вода была очень холодной. Но ты сказал, что тебе суждено разбиться в самолете, а не утонуть. Прошу тебя, будь аккуратнее – летай по возможности меньше»”.

“Повторяю еще раз: всё это я придумал!”[1737] – пишет Валерий Чумаков.

Между тем в истории и без этих фантазий хватает мистических совпадений. И одно в самом деле связано с гибелью советского писателя.

2 июля 1942 года в полдень 64 немецких бомбардировщика атаковали лидер “Ташкент” в Цемесской бухте. Две бомбы попали в корабль[1738], который лег на левый борт и погрузился в воду: над поверхностью торчали только трубы, орудийные башни и носовая рубка. Приблизительно в это время “дуглас” летчика Баева врезался в курган. Писатель и корабль погибли почти одновременно. И это – не выдумка. История – хороший сценарист.

Свой последний киносценарий Петров написал в марте 1942-го. На этот раз он обошелся без соавтора. Фильм снова был музыкальный. Его снимет режиссер Герберт Раппапорт. Он начинал в немецком кинематографе, которым в двадцатые годы интересовался и Петров, был учеником и ассистентом знаменитого Георга Вильгельма Пабста, а позже работал в Голливуде. Удивительное дело, приехал в Советский Союз. Вместе с Александром Ивановским поставил “Музыкальную историю” Петрова и Мунблита.

“Воздушный извозчик” появился на экранах в 1943-м, а действие происходит в 1941-м. Оперная суперзвезда, тенор Большого театра Ананий Светловидов (Григорий Шпигель[1739]) ухаживает за молодой певицей Наташей (Людмила Целиковская[1740]). Наташа благоговеет перед певческим гением Светловидова, но предпочитает летчика Баранова (Михаил Жаров). Иван Кузьмич Баранов уже немолодой, серьезный, умный, мужественный и одинокий человек. С началом войны его по возрасту не берут в истребители, а переводят в военно-транспортную авиацию. Кульминация фильма: самолет Баранова вывозит из окружения раненых. Их атакуют немецкие истребители. Сбив один из них, самолет Баранова скрывается в густом тумане. Возможность ориентироваться в пространстве потеряна, и самолет, кажется, ждет неминуемая катастрофа. Но радист Коля неожиданно находит радиотрансляцию из Большого театра. Дают “Пиковую даму”. В роли Германна – Светловидов, в роли Лизы – Наташа. Сначала слышны звуки оркестра, потом голос Наташи, она поет трагическую арию у Зимней канавки – речитатив и ариозо Лизы:

Баранов командует Коле: “Держи волну!”. Ориентируясь по этой радиоволне, самолет берет направление на Москву и успешно приземляется на аэродроме. Счастливый Баранов звонит Наташе в Большой театр. Казалось бы, вот он, голливудский финал, даже слишком сахарный. Но Баранов тут же получает новый приказ: вывезти из окружения на большую землю раненого генерала. С Наташей он так и не встретится. Его “дуглас” улетает в сторону линии фронта, а Наташа остается ждать. И мы не знаем, вернется Баранов или нет…

Валентина любимого мужа не дождалась. После смерти Петрова она две недели лежала лицом к стенке[1741]. Всеволод Иванов жил с Валентиной в одном доме. Он “не выразил ей сожаления об убитом муже”, в чем не постеснялся признаться в собственном дневнике: “Очень ей важно! Просто это лишний повод к тому, чтобы показать, какой я подлец. То-то будет разговоров о дезертире, трусе и сластолюбце, когда я уеду в санаторий”.[1742] Да, он летом 1942-го в санаторий собрался…

Екатерина Катаева, внучка Евгения Петровича, рассказывала: “С тех пор тема Евгения Петрова была для бабушки закрыта. Я даже не могла с ней, пока она была жива, поговорить о дедушке, узнать, каким он был”.[1743]

Валентин Катаев тоже не любил, когда его спрашивали о погибшем брате. Узнав о его смерти, Катаев напился, пошел на свою старую квартиру “к бывшей жене Анне и сидел на лестнице, отключенный…”.[1744] Похороны брата он запомнит на долгие годы.

В романе “Зимний ветер” погибает литературное воплощение Евгения Катаева – Павлик Бачей. О гибели брата напишет Валентин Петрович и в “Разбитой жизни…”, и в “Кубике”. И каждый раз будет возвращаться к его детству, даже к младенчеству – и находить там ужасные знаки его будущей судьбы. Как считал Валентин, несчастливой: “…лет около семидесяти тому назад крестили моего младшего брата Женечку, ставшего впоследствии знаменитым Евгением Петровым, и я увидел его, поднятого из купели могучей рукой священника, с мокрыми слипшимися волосиками, с дынькой крошечной головки, увидел страдающе зажмуренные кислые глазки китайчонка, по которым струилась вода, открытый булькающий ротик, судорожно хватающий воздух, – и острая, смертельная боль жалости пронзила мое сердце, и уже тогда меня охватило темное предчувствие какой-то непоправимой беды, которая непременно должна случиться с этим младенцем, моим дорогим братиком, и потом, через много лет, точно с таким же выражением зажмуренных китайских глаз на удлинившемся, резко очерченном лице мужчины с черным шрамом поперек носа лежал мертвый Женя, засыпанный быстро увядшими полевыми цветами в наскоро сколоченном из неструганых досок случайном военном гробу, и взвод солдат стрелял из винтовок в воздух, отдавая ему прощальный салют”.[1745]

А может быть, он и не был таким уж несчастливым? Его слава была громче и ярче, чем у Валентина Петровича. Да, погиб в 39 лет, как его лучший друг Ильф. Но Ильфа смерть спасла от Большого террора. Как знать, не спасла ли смерть Петрова в 1942-м от другой, более страшной гибели в 1948–1952-м?

В 1948–1949-м начала закатываться звезда Вячеслава Молотова. Его сняли с поста министра иностранных дел. Пошатнулась одна из самых высоких “башен Кремля”. Его жену, Полину Жемчужину, обвинили в “преступной связи с еврейскими националистами”, исключили из партии, арестовали, сослали в Казахстан.

Лозовского арестовали по делу Еврейского антифашистского комитета. Обвинили в шпионаже и руководстве “еврейским националистическим подпольем”. Лозовскому было семьдесят пять. Старый революционер-подпольщик вины не признал, доказывал, что комитет не националистический, а именно антифашистский. Что он, Исаак Фефер и Соломон Михоэлс не шпионили в пользу США, а собрали в Америке немало средств для Красной армии и Советского Союза. Оставшись до последних дней коммунистом-фанатиком, Лозовский попросил восстановить его в партии, если он всё же будет посмертно реабилитирован. В списке приговоренных к расстрелу по делу Еврейского антифашистского комитета имя Лозовского стоит первым. Его казнят 12 августа 1952 года.

Иначе сложилась судьба Льва Мехлиса. С 1942-го по 1945-й он служил на десяти фронтах, всегда на должности члена военного совета. Нигде надолго не задерживался. Войну окончил генерал-полковником на 4-м Украинском в Чехословакии. После войны – он уже не нарком, а министр государственного контроля. В 1949-м, когда борьба с космополитизмом уже шла вовсю, Мехлис по-прежнему казался незаменимым и неутомимым. Летом 1949-го отдыхал на даче в любимом Мисхоре: “…купался в море, катался на лодке, стрелял по кефали, и довольно удачно”[1746], – записывал он в дневнике. Но в конце года Лев Захарович пережил инсульт и инфаркт – и так и не оправился. От должности министра его по болезни освободили, но на XIX съезде партии снова избрали в ЦК. На съезде присутствовать он уже не мог, однако был очень доволен, когда Давид Ортенберг показал ему “Правду” со списком членов ЦК.[1747]

Мехлис умер 13 февраля 1953 года. Вроде бы ничего странного в обстоятельствах его смерти нет. И двужильные люди надрываются. Но через три недели умер Сталин, а вскоре Берия распорядился начать расследование обстоятельств смерти Мехлиса. Значит, что-то показалось ему подозрительным. Но через несколько месяцев арестуют самого Берию – и дело закроют.

В послевоенной обстановке, когда рушились такие гиганты, Евгений Петров вполне мог и не уцелеть. Он не был евреем, но из четырех его покровителей евреями были трое: Кольцов, Мехлис и Лозовский. И связь с Кольцовым, и связь с Лозовским могли утянуть его прямо в ГУЛАГ. Тем более что и коллеги-писатели наверняка поспособствовали бы.

В 1948-м снова переиздали “Двенадцать стульев” и “Золотого теленка”. Ординарное событие. Но 15 ноября 1948 года секретариат Союза писателей принял постановление, где объявил это “грубой политической ошибкой” издательства “Советский писатель”: “Нельзя забывать, что Евгений Петров и, в особенности, Илья Ильф, как многие представители советской писательской интеллигенции, не сразу пришли к пониманию пути развития советского общества и задач современного писателя”. Книгу[1748] Ильфа и Петрова признали “пасквилянтской и клеветнической”.[1749]

17 ноября Фадеев, теперь генеральный секретарь Союза писателей, направил этот документ Сталину и Маленкову. Агитпроп во главе с Дмитрием Шепиловым поддержал постановление секретариата Союза и направил свою записку Маленкову: “Пошлыми остротами и анекдотами пестрит вся книга Ильфа и Петрова. Зубоскаля по поводу статистики, авторы «рядового гражданина СССР» называют «розовощеким индивидуумом, обжорой, пьяницей и сластуном» <…>. Общественная жизнь страны в романах описывается в нарочито комическом тоне, окарикатуривается”.[1750]

Реакция Сталина и Маленкова неизвестна. В отличие от Ахматовой и Зощенко, специального постановления ЦК Ильф и Петров не удостоились. Может быть, потому, что их давно не было на свете.

С февраля 1942-го Валентин Катаев всё чаще писал для “Правды” антифашистские и антигерманские статьи и рассказы, которые можно было сочинить и не бывая на фронте. Среди них и знаменитый рассказ “Флаг”, опубликованный “Правдой” 19 марта. Кстати, это было первое сочинение Катаева, которое я прочитал в детстве. Даже раньше, чем сказки “Дудочка и кувшинчик” и “Цветик-семицветик”. “Флаг” в СССР регулярно переиздавали. Считалось, воспитывает патриотические чувства.

Небольшой советский гарнизон обороняет остров где-то в Балтийском море. Но у наших бойцов кончаются боеприпасы и продовольствие. Немцы предлагают сдаться и вывесить белый флаг. Всю ночь советские воины шьют флаг большими матросскими иголками, но не белый, а красный, да еще и с портретами Ленина и Сталина (из послесталинских изданий портреты уберут). Рассказ полностью сочинен, хотя, возможно, Катаев писал его под впечатлением от истории обороны полуострова Ханко.

Может, поэтому нет в рассказе Катаева характеров, да просто живых людей. И всё же “Флаг” запомнился фирменными катаевскими деталями: “узкий треугольник кирхи с черным прямым крестом, врезанным в пасмурное небо”, электрическая лампочка, отражающаяся “беглыми молниями в диске вентилятора”, карандашик, который катался по карте от ветра…

С марта 1942-го Катаев стал выезжать на фронт, пусть и не так часто, как младший брат. В одном из боев на Западном фронте Валентин Петрович даже чуть было не принял участие. Он хотел увидеть бой своими глазами, “побывать в шкуре танкиста”. Но на фронте было затишье, порой только шли вялые бои, а в дивизии в строю осталось всего три танка. Катаев долго настаивал, и наконец ему разрешили. Он сел в танк, но ничего не увидел и не услышал: экипаж не стал рисковать жизнью писателя – и увел танк в тыл.[1751] Тем не менее, Валентин Петрович опубликовал в “Правде” за 23 марта 1942 года очерк “Третий танк”:

“Четыре танкиста в черно-синих комбинезонах вылезли и стали закидывать его ветками. Их лица были в копоти, в поту, почти черные: только глаза глядели живо, весело, хотя и утомленно. <…> Командир танка стал по уставу и отрапортовал:

– Третий танк вернулся из разведки. Пробыли в бою пять с половиной часов. Лазили по тылам. Уничтожили три блиндажа, две противотанковые пушки, тяжелую минометную батарею (замечаете, что она вас уже не беспокоит?) и положили штук до двадцати двух фрицев”.[1752]

Под текстом подпись: “Валентин Катаев. Действующая армия”.

Катаев бывал и на Калининском фронте. В мае 1943-го на Брянском фронте попал под минометный обстрел. Там же написал листовку “Убей убийц!”. На этом участке фронта воевал 332-й немецкий пехотный полк. Его командир в декабре 1941-го отдал приказ повесить Зою Космодемьянскую. И Катаев призывал не давать этим немцам никакой пощады: “Бейте их, гадов, и добейте окончательно, чтобы их духу не осталось!”.[1753]

Летом 1943-го Катаев побывал на Курской дуге – и тоже написал об этом. В 1944-м во время Ясско-Кишиневской операции сел на место стрелка в штурмовике. На этот раз летели на боевое задание, и Катаев “исполнил все положенные стрелку обязанности”.[1754] Но на фронте после этого не задержался, улетел в Москву.

Теперь он мог добавить в свою прозу больше живых деталей и свежих наблюдений: “Грузовик прыгал по разбитой дороге. Снаряды стучали в ящиках. Мне приходилось всё время напрягаться, чтобы не вылететь за борт. От встречных и попутных машин над дорогой стояла густая пыль. Мы мчались в ее душных облаках, черных в середине. Шинель, накинутая на голову, нисколько не защищала от пыли”.[1755]

Чувствуется, что и сам Катаев не раз ехал в кузове такого грузовика, не всегда его на “виллисе” возили.

Повесть “Жена” он посвятил памяти Евгения Петрова. Напечатал в “Новом мире”, отправил Сталину, но вещь осталась мало замечена и малоизвестна. Хотя в художественном отношении она не хуже, а может, и лучше главного военного бестселлера Валентина Катаева – повести “Сын полка”.

Этой повестью журнал “Октябрь” открыл свой сдвоенный первый-второй номер за 1945 год. В этом же году “Детгиз” выпустил и книжное издание. На этот раз успех будет громадным. В 1946-м Валентину Петровичу вручат за “Сына полка” Сталинскую премию II степени. Первую получит Фадеев за “Молодую гвардию”. Обе книги включат в школьную программу, что означало постоянные перепечатки и огромные тиражи.

“Сын полка” вышел чуть ли не во всех советских издательствах, которые выпускали художественную литературу. От Москвы до Магадана. От Ленинграда до Еревана. Само выражение “сын полка” стало крылатым. Повесть дважды экранизировали, впервые – в 1946 году. Читатели писали и звонили автору, спрашивали, где живет прототип главного героя Вани Солнцева, и разочарованно узнавали, что в реальной жизни такого мальчика нет.

Начинается повесть описанием глухой осенней ночи в белорусском Полесье, заставляющей воображать “сказочные картины: серого волка, несущего Ивана-царевича в маленькой шапочке набекрень и с пером Жар-птицы в платке за пазухой, огромные мшистые лапы лешего, избушку на курьих ножках…”.[1756] А завершается сном мальчика Вани. Генералиссимус Суворов, “старик в сером солдатском плаще, переброшенном через плечо, в высоких ботфортах со шпорами, с алмазной звездой на груди” подает Ване руку и ведет его вверх по лестнице. А там, наверху, мальчика приветствует Сталин, “осененный боевыми знаменами четырех победоносных войн”, “с бриллиантовой маршальской звездой”. Смотрит на мальчика “зоркими”, “проницательными” глазами и говорит с отцовской усмешкой: “Иди, пастушок… Шагай смелее!”.[1757]

Как тут Сталинскую премию не дать!

Со временем Сталин как-то незаметно исчез из повести, остались только Суворов, капитан Енакиев, Ваня Солнцев да приютившие его советские солдаты.

Одновременно Катаев писал и даже публиковал совсем другие вещи. В 1943-м “Новый мир” напечатал его небольшую повесть “Электрическая машина”. Она осталась почти незамеченной – вероятно, потому, что не отвечала эпохе. Повесть кажется дополнением к “Белеет парус одинокий”, но совершенно свободной от революционности. Правда, герои те же самые, что в “Парусе”: гимназист Петя Бачей и мальчик-бедняк Гаврик Черноиваненко.

Петя положил на вклад в государственное казначейство три рубля и стал ждать процентов. Но на уроке физики он увидел “электрическую машину”, при помощи которой учитель демонстрировал опыты. Мальчик тут же позабыл о своем плане копить деньги и вместе с Гавриком начал обходить одесские магазины, пытаясь купить удивительный аппарат по сходной цене. Дело, разумеется, кончается ничем: все деньги потратили, а купили ерунду.

Но сюжет особенного значения и не имеет: Катаев писал о детстве в прекрасной солнечной Одессе, даже не вспомнив, что во время первой публикации Одесса еще была оккупирована немцами. В “Электрической машине” и намека нет хоть на сколь-нибудь актуальные темы. Это чистое искусство: “…на Маразлиевской улице по вечерам гудели громадные яйцевидные дуговые фонари в сетках. Из этих фонарей иногда с шипеньем падали на мостовую перегоревшие угольные свечи”.[1758]

Академик Александр Панченко говорил о себе: “Я эмигрировал в Древнюю Русь”. О Катаеве иногда говорят: “Он эмигрировал в свое одесское детство”. Это так, но точнее будет сказать: эмигрировал в собственное творчество, в художественный мир. Он мог восхвалять Сталина, а потом писать о давно закрытых частных магазинах Одессы, где можно было найти такие товары, о которых в УССР и РСФСР только слышали, читали или вспоминали.

В 1942-м Катаева отправили в командировку в Ташкент. Надежде Мандельштам Валентин Петрович показался… счастливым: “Подъезжая к Аральску, он увидел верблюда – и сразу вспомнил Мандельштама: «Как он держал голову – совсем как О. Э. …» От этого зрелища Катаев помолодел и начал писать стихи. Вот в этом разница между Катаевым и прочими писателями: у них никаких неразумных ассоциаций не бывает. <…> Из тех, кто был отобран для благополучия, быть может, один Катаев не утратил любви к стихам и чувства литературы”.[1759]

А он и в самом деле снова начал писать стихи. Из его стихотворений о Средней Азии можно составить тематический цикл. Аральское море. Река Сырдарья. Верблюды. Могила Тамерлана. Узбекская девушка.

Летом 1943-го Эстер с Женей и Павликом вернулись из эвакуации. Семейная идиллия, о которой мечтал Петров, осуществилась. Но не в его судьбе, а в судьбе старшего брата. Жили не только в Лаврушинском, но и на даче в Переделкино. Там теперь будет кабинет Катаева, его основное место работы.

Катаев писал стихи и о войне, но в свое последнее собрание сочинений включил почти исключительно стихотворения о любви и природе.[1762] Самое удивительное называется “9 мая 1945 года”. Оно не о победе, не о триумфе, не о потерях, не о жертвах – Катаев пишет о душе и о любви.

Валентину Катаеву было тогда 48 лет. Впереди еще долгая-долгая жизнь. Он напишет три романа в продолжение повести “Белеет парус одинокий”. Вместе они составят тетралогию “Волны Черного моря”, которую Виктор Шкловский сравнивал с четырьмя заварками чая: каждый раз настой был менее крепкий, менее ароматный. Последнюю часть – “За власть Советов” (“Катакомбы”) – неожиданно разругают критики и коллеги-писатели: “Исказил облик партийного работника”. Катаев перепишет роман – и тем вполне угодит начальству. По книге даже снимут фильм.

Он останется последовательным конформистом. “Всю свою сознательную жизнь я любил Ленина”[1764], – утверждал бывший белогвардеец. И, должно быть, не без удовольствия отправлялся в Париж, чтобы написать о вожде мировой революции и посидеть в “Café de la Rotonde” на Монпарнасе, – ведь там так любил сидеть Ленин…

Книга “Маленькая железная дверь в стене” у Катаева получилась, но он не считал свою работу законченной: “Вероятно, придется еще несколько раз побывать в Париже, Лондоне, Брюсселе, в маленьком городке Порник на берегу Бискайского залива, где жил Ленин, а также в деревушке Бонбон, где он отдыхал вместе с Надеждой Константиновной…”[1765]

Но конформизм Катаева никогда не перейдет в раболепие. Когда в 1967-м Александр Солженицын обратится к делегатам IV съезда советских писателей с письмом, обличавшим цензуру, запреты на публикацию, преследования неугодных писателей, Катаев неожиданно поддержит Солженицына: “Считаю совершенно необходимым открытое обсуждение съездом известного письма Солженицына, с основными положениями которого я вполне согласен”.[1766]

А очень скоро Катаев удивит литературный мир своей новой прозой.

Свободная организация текста. Столь же свободные отношения с хронологией. Видимая “спонтанность” письма. Вместо единого сюжета – россыпь небольших историй с микросюжетами. Набор крохотных новелл…

Он назвал эту творческую манеру “мовизм”, от французского mauvais – “дурно, плохо”.

То ли шутка, то ли кокетство. “Мовистские” вещи написаны превосходно, а их автор знал себе цену.

“Святой колодец”. “Трава забвения”. “Кубик”. “Кладбище в Скулянах”…

Каждая новая вещь будет лучше предыдущей.

“Алмазный мой венец” станет литературной сенсацией.

“Уже написан Вертер” разорвется килотонной бомбой. Повести о терроре в одесской ЧК испугаются настолько, что не включат в собрание сочинений писателя. Словно не было ее.

А ведь и это еще не конец, впереди – “Юношеский роман”.

“Считалось, что две макушки бывают только у редких счастливчиков”, – писал Катаев в своей самой обширной “мовистской” вещи – “Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона”.

Да, он пережил раннюю смерть матери, три войны, тюрьму, ожидание расстрела, гибель любимого брата…

“…Но в основном, – продолжает Катаев, – я прожил свою жизнь <…> в счастливом дыму”.[1767]