Представим себе, что сейчас февраль 1937 года, мы живем в СССР. Наш разум перегружен. С одной стороны – сталинский Большой террор, сотни тысяч арестованных за вымышленные преступления, показные суды предлагают народу сомнительные уроки. Но в то же время мы видим большой праздник. Его организаторы объявляют Александра Сергеевича Пушкина

Его произведения публикуются миллионными тиражами. По всему Союзу происходят массовые мероприятия. Пушкин всюду: его изображения печатают на плакатах, рисуют на шкатулках, вышивают, ткут на шалях и коврах. И этот примечательный и всеохватный юбилей происходит потому, что ровно век назад Пушкин погиб на дуэли.

Дуэль, начавшаяся из‑за романтического внимания другого мужчины к жене Пушкина, Наталье, состоялась на окраине Петербурга 27 января 1837 года. Смертельно раненного поэта доставили домой – по знаменитому адресу Мойка, 12, – где он через два дня в мучениях скончался в возрасте 37 лет. На следующий день в газете «Северная пчела» вышло краткое объявление о его гибели, где говорилось о «глубочайшей горести» и провозглашалось:

В свете цензуры и официального запрета дуэлей обстоятельства гибели оставались для общественности загадкой на протяжении десятилетий. Вопросы остаются и по сей день. В 1837 году Пушкин уже прославился по всей России своим исключительным литературным дарованием. Можно предположить, что Пушкина чествовали бы, проживи он намного дольше. Но вышло так, что уже обстоятельства его смерти способствовали установлению культа – а тот, в свою очередь, стал краеугольным элементом для современной России и для сплочения ее населения как на закате империи, так и в СССР. «Ни одна история не вызвала такого сильного порыва к национальному сплочению, как пушкинская», – пишет американская исследовательница Стефани Сандлер. Гибель Пушкина послужила толчком для создания культурной мифологии, в рамках которой поэт стал для России «нашим всем». Ни одна повесть о России 1837 года не будет полной без этого эпизода.

В центре драмы, приведшей к дуэли, находится жена поэта Наталья Николаевна Гончарова, на которой он женился в 1831 году. На своей свадьбе 18-летняя Наталья блистала исключительной красотой. Долли Фикельмон, русская жена австрийского посла, писала о ней в 1832‑м: «Это – образ, перед которым можно оставаться часами, как перед совершеннейшим созданием творца». Сам Пушкин с юмором писал Наталье в 1833‑м из своего имения в Нижегородской губернии: «Слава о твоей красоте достигла до нашей попадьи, которая уверяет, что ты всем взяла, не только лицом, да и фигурой». Признавая, что сам с головой влюбился в Наталью с первого же взгляда, граф Владимир Соллогуб свидетельствовал: «В Москве не было молодого человека, который бы не мечтал о Наталье Гончаровой». В 1834 году император назначил Пушкина камер-юнкером императорского двора (поэт воспринял это с раздражением): злые языки утверждали, что Николай I якобы сделал это, чтобы иметь возможность приглашать пару – главным образом Наталью – на придворные балы.

Среди многих ее почитателей был и некий француз на русской службе, Жорж Дантес – приемный сын барона Луи Геккерна, голландского дипломата в Петербурге. В начале 1836 года Наталья привлекла внимание молодого француза; все общество заметило, как он ухлестывает за ней на балах и в салонах петербургского зимнего сезона. Мадам Фикельмон свидетельствовала:

Заметил это и Пушкин – и счел дерзость Дантеса оскорблением и своей, и жениной чести. В октябре Наталья решительно отвергла Дантеса, который в ее присутствии пригрозил покончить с собой, если она не ответит на его чувства. К ноябрю 1836 года все уже кипело от страсти и интриг.

4 ноября Пушкин получил анонимный шуточный диплом, объявлявший о его принятии в «Орден рогоносцев». Вспомнив, о чем рассказывала Наталья Николаевна, Пушкин сразу заподозрил в грязной шутке Дантеса и Геккерна и, соответственно, вызвал первого на дуэль. Иностранцы понимали, что это положит конец их карьере в России, а друзья Пушкина, узнав о дуэли, попытались добиться примирения (особенно поэт Василий Андреевич Жуковский). Но задача оказалась дьявольски сложной. Пушкин твердо настроился защитить свою честь и честь супруги, а Дантес соглашался только на тот исход, который не выставит его трусом. («В жизнь свою не ломал так голову», – писал один из добивавшихся примирения В. А. Соллогуб.) После длительных и часто срывавшихся переговоров удалось договориться о том, что Дантес предложит руку старшей сестре Натальи Николаевны Екатерине, создав впечатление, будто все это время она и была истинным предметом его воздыханий. Но и этот план не помог. Когда было объявлено о свадьбе, некоторые в петербургском обществе решили, что предложение француза – это самопожертвование во спасение репутации Натальи Николаевны. Точные обстоятельства остаются неизвестными, но, похоже, Жуковский, поклявшийся хранить дуэль в тайне, но не зная, как ее предотвратить, попросил о вмешательстве лично императора, который встретился с Пушкиным 23 ноября. Император сумел успокоить поэта, и, если верить исключительно осведомленной Екатерине Андреевне Карамзиной, Пушкин «после истории со своей первой дуэлью обещал государю больше не драться ни под каким предлогом». Казалось бы, опасность миновала.

Увы – она только отложилась. Пушкин не примирился с Дантесом, даже когда 10 января 1837 года тот женился на сестре Натальи. Он отказывался считать новобрачных своими родственниками, но по-прежнему часто пересекался с ними в свете. Не помогало делу и то, что Наталья заметно ревновала к сестре: в конце концов, Дантес был красавцем и куда ближе к возрасту Натальи, чем Пушкин. Ухаживания Дантеса продолжались, и снова оживились злые языки. Как писала Софья Карамзина, в присутствии Пушкина Наталья

Провалилась и новая попытка примирения в середине января, после чего Дантес стал действовать смелее – видимо, ободренный обещанием, данным Пушкиным императору. Из двух толкований брака Дантеса (что это трусливый способ отказаться от дуэли или что это самопожертвование ради Натальи Николаевны) набирало популярность второе. Ситуация становилась все менее терпимой для Пушкина, который объявил, что хочет, «чтобы моя репутация и моя честь были неприкосновенны во всех уголках России, где мое имя известно». Похоже, даже в ближайшем кругу немногие понимали, что происходит и что все это значит для поэта. Мог вмешаться император, приструнив Дантеса или положив конец сплетням, но тот решил только попросить Наталью Николаевну лучше защищать свою репутацию.

Вероятно, вмешательство царя и стало для Пушкина последней каплей. 25 января, несмотря на свое обещание, он послал Геккерну оскорбительное письмо, где обвинил его в том, что тот стоит за «выходками» и «глупостями» своего приемного сына. Пушкин, в частности, писал:

Оскорбив голландца, Пушкин сделал сторонником дуэли того, кто в ином случае постарался бы ее еще раз предотвратить. К тому же, сохранив полную секретность, поэт не дал вмешаться друзьям (судя по всему, Жуковский об этом ничего не знал). Когда Геккерн рассказал о письме Дантесу, тот послал Пушкину вызов. Теперь уже ничто не могло остановить кровопролитие.

Дуэль состоялась 27 января на Черной речке, ныне окраине прежней столицы. В тот день стояла ясная, ветреная и холодная погода, а в месте, выбранном из‑за уединения, был снег по колено. Несмотря на усилия секундантов, условия дуэли были смертельными и не оставляли шанса одному из противников уцелеть: они становились на расстоянии двадцати шагов друг от друга, барьер составлял десять шагов, стрелять разрешалось с любого расстояния на пути к барьеру, не пересекая его и не отступая после выстрела. Отметкой стали брошенные на снег шинели. Так должно было повторяться до результата. Хотя Пушкин вышел к барьеру первым, Дантес выстрелил раньше и смертельно ранил его: по позднейшему заключению врачей, пуля раздробила ткани, оставшись внутри живота. Лежа, поэт, опершись на левую руку, смог выстрелить и ранить противника в ответ – но не тяжело. По словам секунданта Дантеса виконта д’Аршиака, рана Пушкина «была слишком сильна, чтобы продолжать»:

По дороге домой Пушкин часто терял сознание. Теперь он осознал тяжесть своего положения.

Попав в квартиру около шести вечера, Пушкин страдал почти два дня и скончался 29 декабря в 14:45. Из рассказов об этих 45 часах можно сделать три главных вывода. Первый – о мучениях Пушкина и стоицизме, с которым он их перенес. Наутро 28‑го семейный врач Спасский назвал его состояние

Друг поэта, Александр Иванович Тургенев, говорил о той же ночи, что Пушкин «ночью кричал ужасно; почти упал на пол в конвульсии страдания». Далее Тургенев рассказывает: «Он страдает, повторяя: „Боже мой. Боже мой! что это!“ сжимает кулаки в конвульсии». Поэт даже искал пистолет, чтобы закончить свои мучения. И все-таки даже в «ужасной муке», по словам Спасского, «необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере». Жуковский согласен:

По его словам, один из врачей, Арендт, говорил, что прошел тридцать сражений: «Я видел много умирающих, но мало видел подобного».

Второй момент – забота Пушкина о жене. Даже если действия Натальи привели к дуэли (а мнения об этом разнятся), Пушкин верил в ее невиновность и хотел избавить ее от потрясений. Уже в пути домой, в экипаже, он думал, как бы не потревожить ее, и велел своему секунданту Константину Данзасу передать ей, что рана легкая. Когда врачи объявили ему, что дело серьезно, он просил ничего ей не говорить. Только позвал ее к постели и сказал: «Ты ни в чем не виновата». Он требовал, чтобы Наталья не присутствовала при осмотре его раны, и она ужасно страдала в соседней комнате – особенно когда Пушкин вскрикивал от боли. В худшие два часа его мучений, к счастью, «тяжелый летаргический сон овладел ею… как будто нарочно посланный свыше». Но когда его просили не сдерживать стонов, Пушкин ответил: «Нет, не надо, жена услышит». Екатерина Николаевна Мещерская-Карамзина, подытоживая, рассказывает, что «посреди самых ужасных физических страданий» поэт

Друг умирающего, поэт Петр Вяземский, сообщил через неделю после смерти поэта, что тот «завещал священную обязанность: оградить имя жены его от клеветы».

Наконец, Пушкин решил примириться со своим покровителем и личным цензором – императором. Дуэль каралась повешеньем, к тому же к 1837 году Пушкин набрал серьезные долги. Теперь будущее жены и четырех детей было шатким, а секунданту Данзасу грозило наказание за соучастие. Не будем забывать и о том, что в ноябре Пушкин обещал царю не участвовать в дуэли; теперь же, смертельно раненный, он «послал доброго Жуковского просить прощения у государя в том, что он не сдержал слова». Когда врач сказал Пушкину, что ему остается только известить императора, поэт просил лишь, чтобы Данзас не пострадал. Спустя два часа врач вернулся с рукописной запиской от императора, где тот просил «умереть как христианин» и согласился принять вдову и детей под опеку (точное содержание записки неизвестно). Хотя о судьбе Данзаса император не сказал ни слова, он сообщил, что готов расплатиться по всем долгам поэта. Забота царя о семье Пушкина после его смерти заслужила высокую оценку как в России, так и за границей (на что, вероятно, тоже был расчет).

В какой-то момент показалось, что Пушкин идет на поправку, но вскоре стало ясно, что положение слишком тяжелое. Попросив перед самой смертью морошки, Пушкин скончался. Два дня его тело оставалось в квартире, и за это время многие приходили отдать дань уважения поэту. В ночь с 30 на 31 января вместо того, чтобы доставить тело на службу в Исаакиевский собор (Пушкин относился к его приходу), его втайне, из‑за опасения волнений, перевезли в церковь на Конюшенной площади. 1 февраля состоялось отпевание, на котором присутствовали толпы людей, несмотря на попытку этого избежать. «Все, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, – все стеклось к церкви, где отпевали поэта», – записал в тот день литератор (и цензор) Александр Никитенко. Через два дня тело – снова втайне – отправили в Псковскую губернию для погребения: поэт просил похоронить его рядом с матерью в Святогорском монастыре. Наталья просила, чтобы Данзасу позволили сопровождать тело, но император отказал: Данзас участвовал в незаконной дуэли, а значит, должен быть наказан. Николай разрешил сопровождать умершего Александру Тургеневу, не имевшему отношения к дуэли. Никитенко рассказывает, как его жена на одной из станций неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый рогожей. Три жандарма на почтовом дворе хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом. Жена Никитенко спросила у одного из находившихся здесь крестьян: «Что это такое?» Тот ответил: «А Бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит – и его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости Господи, – как собаку». Тургенев был одним из немногих присутствовавших на рассвете 6 февраля, когда после литургии гроб Пушкина опустили в неглубокую могилу: земля замерзла, и гроб погребли как положено только после весенней оттепели.

При том, сколько известно о дуэли, множество вопросов о гибели Пушкина остаются без ответа. Например, мы до сих пор не знаем, кто прислал тот пасквильный диплом в ноябре. Под мраком тайны остается и поведение Натальи – у нас нет ни одного источника, где была бы рассказана ее версия этой истории. Возможно и то, что Пушкин сам искал смерти. По одной версии, духовное развитие поэта, очевидное по стихотворениям 1835–1836 годов, привело его к вере и смирению перед Провидением в предчувствии собственной ранней кончины. Однако Пушкин продолжал творить вплоть до самой дуэли, а это говорит о том, что он искал не смерти, но искупления. Вопросов так много, что, по одной из версий, на самом деле раздор был между поэтом и самим императором. В этом толковании Николай, известный донжуан, сам ухаживал за Натальей и добился своего, оставив Пушкину единственный, радикальный выход. Эта версия объясняет другие непонятные моменты драмы, однако доказательств мало. Окончательный же вывод автор оставляет настоящим пушкинистам, коим себя не считает.

В печати о гибели Пушкина говорилось мало. Выше уже упоминалось, что «Северная пчела» сообщила об этом на следующий же день – но только на второй странице, без заголовка и без указания причины смерти. Ее примеру последовали и другие издания. В тот же день в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду» был напечатан некролог, написанный, предположительно, Владимиром Одоевским, в котором говорилось: «Солнце русской поэзии закатилось!». На следующий день это подхватили «Санкт-Петербургские ведомости»: «Русская Литература не терпела столь важной потери со времен смерти Карамзина» (в 1826 году). Издания не могли упомянуть о дуэли, хотя следует отметить – и это едва ли совпадение, – что 17 февраля в «Московских ведомостях» вышла статья об антидуэльном обществе в бельгийском городе Льеже, в которой высоко оценивалась выдержка его членов. В первом выпуске 1837 года пушкинского журнала «Современник» напечатали письмо Жуковского отцу поэта – первый опубликованный отчет о его смерти. Но и здесь история начиналась уже с того момента, когда Пушкин оказался в квартире, – без объяснения причин его состояния. Впервые о причине смерти открыто упомянули – и то походя – при публикации о суде над Дантесом, где его предлагалось изгнать из страны. Все это не значит, что люди не знали о произошедшем. На самом деле еще не успел Пушкин умереть, как развернулась активная переписка, и авторы писем не возражали против широкого распространения своих версий происходящего. Письма играют столь важную роль в описании гибели Пушкина, что она порой напоминает эпистолярный роман. В результате многие довольно точно знали, что случилось, в том числе подробности о его ранении и мучениях.

В первые недели и месяцы после января 1837 года очевидны скоординированные усилия разных сторон придать смысл гибели Пушкина – в том числе толкуя его взгляды с выгодой для себя. 14 февраля П. А. Вяземский в письме брату императора, великому князю Михаилу Павловичу, сетовал:

Особенно важно было Вяземскому подтвердить преданность Пушкина императору. Беспокоясь, что некоторые склонны видеть в поэте (и его друзьях) оппозицию правительству и строю, он упоминает, что слова Пушкина на смертном одре показывают, насколько он «привязан, предан и благодарен государю». По версии Вяземского, поэт был аполитичен, не «политический деятель». «Прежде всего был поэт, и только поэт… глубоко, искренно предан государю, он любил его всем сердцем». Возможно, в юности Пушкин и критиковал правительство («как всякий молодой человек»), но «он был не либерал, а аристократ». Он сожалел о падении Старого режима во Франции, не одобрял Июльскую монархию (после революции 1830-го) и писал стихи против Польского восстания, состоявшегося в том же году. «Шутки, некоторая независимость характера и мнений еще не либерализм и не систематическая оппозиция». Лучшие произведения его последних лет – «Борис Годунов», «Полтава» и «История пугачевского восстания» – отчетливо «монархистские», настаивал Вяземский. Жуковский, когда его обвинили в укрывании бумаг Пушкина, писал в том же духе и сообщил главе Третьего отделения Александру Бенкендорфу, что при их разборе нашел только благие намерения и ничего против правительства, «в чем я был наперед уверен, зная, каков был образ мыслей Пушкина в последние годы». Пушкин, писал Жуковский, «решительно был утвержден в необходимости для России чистого, неограниченного самодержавия», не одобрял Июльскую революцию и был «самый жаркий враг революции польской». Короче говоря, после дуэли друзья Пушкина быстро приступили не только к его личной реабилитации, но и к политической – ради него и ради себя самих.

Впрочем, уже из самой их настойчивости можно сделать совсем другой вывод о взглядах Пушкина. В этом отношении особенно интересны замечания прусского посла Августа фон Либермана, который уже 2 февраля сообщил своему правительству, что общественное мнение вынудит Николая наказать Геккерна.

Либерман говорил о взрыве чувств на похоронах Пушкина: многие желали понести тело, а то и распрячь лошадей и понести сам катафалк. Он добавил, что Пушкин был «известен за величайшего атеиста», и есть основания полагать, что

В письме самого Геккерна своему правительству, написанному в тот же день, говорилось, что гибель поэта якобы выявила для властей «существование целой партии, которую возглавлял Пушкин», – «реформистской» партии. Некоторые иностранные газеты, освещавшие смерть Пушкина, тоже подчеркивали его оппозиционность, либерализм и даже атеизм. Насколько все это верно – вопрос открытый, хотя, если говорить о Пушкине 1830‑х годов, ближе к правде, скорее всего, были его друзья.

Как мы увидим далее, Николая действительно беспокоила возможная реакция общественности на гибель поэта. Но вот его личная реакция была скорее безразличной. Как он писал в письме 4 февраля:

Через четыре дня он лаконично писал своему брату Михаилу Павловичу (тому же великому князю, которому писал Вяземский): «С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло, кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом». Признавая, что Пушкин повел себя как любой благородный человек, Николай все-таки критиковал его «дерзкое письмо» Геккерну, которое сделало Дантеса «правым в этом деле». Все это, продолжал император, «возбудило тьму толков, наибольшею частию самых глупых, из коих одно порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья». Следовательно, император не выказал ни переживаний из‑за утраты великого литературного таланта, ни облегчения от такого удобного исчезновения человека, в прошлом известного своим свободомыслием.

Смерть Пушкина вызвала интерес и за границей, особенно в свете участия в данной драме иностранцев. Не отягощенные российской цензурой, зарубежные газеты обсуждали дуэль свободнее, правда, в некоторых подробностях ошибались. В немецкой прессе сообщали, будто Михайловское имение Пушкина находится на берегах Невы (на самом деле – в Псковской губернии) и что за либерализм его высылали из России (на самом деле из страны он никогда не выезжал). Неточно освещали и дуэль – например, будто Пушкин скончался на месте или смертельно ранил Дантеса. Даже его имя перевирали: например, «Мусин Александр фон Пушкин» (по всей видимости, спутав с известной знатной фамилией Мусин-Пушкин). Не всегда иностранцы знали и о литературном статусе поэта, поскольку его работы переводились нечасто. И все-таки любопытно то, что иностранная пресса в принципе проявила интерес – хотя интересовала ее исключительно сама дуэль. Как говорилось в одной немецкой газете, существовало понимание, что «русская литература понесла большую потерю со смертью известного поэта Александра фон Пушкина».

Вскоре начались попытки сбора средств в пользу близких поэта. Император согласился взять семью под свое покровительство, чуть позже возникла идея получить дополнительные деньги с продажи пушкинских сочинений. В мае 1837 года Министерство внутренних дел известило дворянских предводителей в губерниях о скором их издании и собственном участии в продаже. «Учитывая, сколь много талант хороших писателей способствует совершенствованию языка, образует вкус и возвышает чувство изящного», местным предводителям следовало «принять участие в раздаче билетов издания… среди дворянства, вами предводимого». «Кажется, нельзя сомневаться, что русские почтут память великого поэта и вместе с тем будут способствовать оказанию помощи его детям». Однако, если судить хотя бы по одной губернии (Курской), эту инициативу встретили прохладно: в шести уездах из пятнадцати никто не согласился на покупку (еще два уезда не ответили вовсе). Дважды продлевая сроки, предводитель смог продать 36 из 40 доверенных ему собраний, отослав оставшиеся четыре обратно в Петербург. В 1838 году только что появившиеся губернские газеты (см. главу 5) тоже сподвигали к покупке. Но в целом, по мнению известного американского слависта Маркуса Ч. Левитта, это начинание стало «одним из самых знаменитых провалов в русском книгоиздании». Литературная элита уже назначила Пушкина гением, но широкого культа поэта пока не существовало.

Власти старались избежать волнений в связи с кончиной поэта, поэтому они и вели строгий надзор за телом и похоронами. Отметив, что жандармы появлялись в квартире Пушкина за день до отправления его тела той ночью, Вяземский в досаде спрашивал великого князя Михаила: «Против кого была выставлена эта сила, весь этот военный парад?» Понятно, что без полиции порядок перед домом сложно было бы сохранить. «Но чего могли опасаться с нашей стороны? Какие намерения, какие задние мысли могли предполагать в нас, если не считали нас безумцами или негодяями?» Ответ дал глава Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф, заметив о тех, кто хотел последовать за похоронной процессией к месту погребения в Псковскую губернию: было трудно отличить, в честь кого это почитание – «Пушкина-либерала или Пушкина-поэта». И тут лучше не рисковать: опасаясь, что популярное изъявление скорби превратится в «неприличную картину торжества либералов», Бенкендорф говорил о необходимости «мерами негласными устранить все сии почести». Он и министр народного просвещения Сергей Семенович Уваров – товарищ Пушкина по дням молодости, но впоследствии его враг, – боролись с любыми видами общественной реакции и даже уничтожили портреты, приготовленные для траура. Когда в литературном приложении к «Русскому инвалиду» опубликовали приведенную выше строчку («Солнце русской поэзии закатилось!»), Уваров с помощью старшего цензора Петербурга устроил издателю выволочку. Цензор передавал ему от министра: «К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе?» Уваров возражал против выражения «солнце нашей поэзии» («Помилуйте, за что такая честь?») и утверждения, будто Пушкин умер «во средине великого поприща» («Какое это такое поприще?»). Специалист по дуэлям в русской культуре и литературе профессор Колумбийского университета Ирина Рейфман, рассматривая эти и другие свидетельства, утверждает, что служебные достижения Пушкина, пусть и не особенно впечатляющие, были для него и современников важнее, чем принято думать. Издателю «Северной пчелы» Фаддею Венедиктовичу Булгарину досталось даже за публикацию слов, процитированных в начале этой главы. 12 февраля цензор Никитенко записал: «Мера запрещения относительно того, чтобы о Пушкине ничего не писать, продолжается. Это очень волнует умы». Короче говоря, правительство твердо настроилось не возвеличивать Пушкина.

Не сразу люди договорились и о его значении. Он оставил неоднозначное наследие, а близость ко двору подорвала его репутацию в глазах следующего поколения интеллектуалов, поддерживавших больше «гражданственность» в искусстве. В результате две превалирующие на тот момент в России системы ценностей – и новый «нигилизм» левых, и правительственные претензии на монополию в интеллектуальной жизни – разделили между собой неприязнь к поэту. В романе «Дворянское гнездо» (1859), действие которого происходит в 1842 году, Иван Сергеевич Тургенев говорит о протагонисте, читающем другого поэта: «Тогда Пушкин не успел еще опять войти в моду». Даже через двадцать лет писательница Надежда Соханская сетовала: «Двадцать первый год наступил со дня роковой кончины нашего первого великого поэта, и что же мы сделали в память его? Ничего».

Однако культ Пушкина постепенно набирал силы. И важный период начался в 1855 году, с новым изданием собрания сочинений поэта Павлом Анненковым. В 1859‑м литературный критик Аполлон Григорьев произнес крылатые слова («Пушкин – наше всё»), уже обязательные для всеобщего почитания поэта в XX веке. В 1862 году Пушкин появился на монументе «Тысячелетие России» в Новгороде – в рамках работы правительства по включению великих художников и писателей в национальный пантеон. К тому времени о его заслуженном признании заговорили и выпускники Царскосельского лицея, пушкинской альма-матер. Потребовалось еще больше двадцати лет, но все-таки эти усилия привели к открытию в 1880 году знаменитого памятника Пушкину в Москве – родном городе поэта. На его открытии присутствовали (по разным оценкам) от 10 до 50 тысяч человек, а вдохновенная речь Федора Михайловича Достоевского вызвала бурный отклик, удививший самого выступавшего. В 1887 году истекли исключительные права наследников Пушкина и произведения перешли в общественное достояние. Последовал поток новых изданий, многие из которых предназначались и людям, не знакомым с его творчеством, и неграмотным массам. В 1899 году широко отмечалось столетие со дня рождения поэта – к этому времени вышло почти 7,5 миллиона экземпляров его произведений. Празднование юбилея стало официальным – государство старалось активнее внедрить русскую литературу в официальную культуру. Удалось не во всем, но в любом случае монархия понимала потенциально объединяющую суть пушкинизма. А советский режим пользовался этим с еще большим размахом.

И все-таки то, что полноценный культ Пушкина проявлялся постепенно, еще не значит, что важные элементы культа не проявились с самого начала. Мы видели, что литературная элита признавала Пушкина гением уже при жизни, Николай тоже признал важность творчества поэта, став его личным цензором. Поэт сам заложил основу для своего культа. Особенно удивительно его каноничное стихотворение 1836 года «Памятник» («Я памятник себе воздвиг нерукотворный»), написанное в подражание державинскому «Памятнику» («Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный») и предвосхитившее всеобщее почитание. В стихотворении говорится, что автор «весь не умрет» и будет славен, «доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Словно предсказывая свой культ в его полномасштабной советской ипостаси, Пушкин писал:

Стефани Сандлер предполагает, что пушкинское предсказание своего бессмертия «заранее утешало скорбящих». В России считается, что это стихотворное завещание Пушкина, в котором лирический герой обращается к потомству. Стихотворение словно предвосхищает возведение памятника в Москве, которое стало ключевым моментом для пушкинского культа в Российской империи. Собственно, строки из «Памятника» и начертаны на его постаменте.

Если процесс мифологизации начался со стихов самого Пушкина, то следующий этап начался с творчества других. Жуковский написал короткие стихи на смерть поэта. Сочиненные в меланхолии, они сосредоточены на переходе от жизни к смерти; также в стихах предполагается, что будущим читателям будут интересны подробности внутренней жизни и внешности поэта. По просьбе Жуковского графиня Евдокия Ростопчина написала в 1838–1839 годах два стихотворения, и в одном, о бале, она попыталась «прочитать» лицо Пушкина: его «неправильные черты», «полуденные глаза» и «измученную улыбку». Мирза Фатали-Ахундов, поэт и основоположник азербайджанской литературы, тоже высказался в стихах «о Пушкине, главе собора Поэтов» (оригинал на персидском), что говорит нам о способности поэта переступать культурные границы. Но не может быть никаких сомнений, что самый важный поэтический вклад – стихотворение «Смерть поэта» Михаила Лермонтова, написанное, возможно, когда Пушкин еще умирал. Лермонтов сурово обвинил в этой утрате прежде всего высшее общество, о чем говорят уже первые строки: «Погиб поэт! – невольник чести – / Пал, оклеветанный молвой». Стихотворение – неопубликованное, но распространявшееся во множестве списков, – мгновенно прославило Лермонтова, хотя одновременно привело к его ссылке на Кавказ (как прежде ссылали Пушкина), где он и погиб на дуэли в 1841 году.

Первые почести принимали разные формы. Еще до кончины поэта многие приходили к квартире справиться о его состоянии. Среди самых важных гостей – его ближайшие друзья: Жуковский, Вяземский с женой и другие. Публика толпилась и перед квартирой, и на улице, так что пришлось вызвать жандармов для поддержания порядка. Вяземский рассказывал: «Не счесть всех, кто приходил с разных сторон справляться о его здоровье» (по некоторым оценкам, в день приходили четыре тысячи человек), – и после кончины поэта в квартиру не вмещались все, кто желал воздать ему последние почести. Геккерн, улавливая общие настроения относительно своей роли в дуэли, писал своему правительству: «Общественное мнение высказалось при кончине г. Пушкина с большей силой, чем предполагали», – причем он причислял эти взгляды «третьему сословию» – «литераторам, артистам, чиновникам низшего разряда, национальным коммерсантам высшего полета и т. д.».

В трауре и чествовании поэта чувствовалось растущее стремление к национальному самовыражению – хотя бы в этом отношении смерть Пушкина оказалась своевременной. В 1830‑х в России расцвел идеал народности. Термин «народность», отражающий сдвиг парадигмы русской культуры, согласно которому слову «народ» давалось недвусмысленное определение «русские массы», придуман Вяземским в 1819‑м. Это перевод французского слова nationalité, сочетающего в себе и «национальное», и «народное». Концепция «народности» предлагала новый взгляд на особенности русского национального характера и способы его исследования и выражения. К тому же она сулила равноправные отношения с Европой. Как писал в 1836 году критик Николай Надеждин, в Европе идея народности «положена во главу угла цивилизации». Надеждин рассуждал:

Одной из областей, где люди хотели видеть воплощение народности, стала высокая культура. Сам Пушкин с досадой отмечал уже в 1826 году в статье «О народности в литературе»:

Сам Пушкин в качестве основы предлагал, казалось бы, простейшие элементы:

Обладавший исключительным даром, романтизированный после гибели из‑за любви и ревности, Пушкин утолил жажду народности в культуре у молодых националистов и доказал художественную силу России. Таким образом, его культ отражает становление русской нации.

Пожалуй, Аполлон Григорьев поторопился, когда уже в 1859‑м объявил Пушкина «нашим всем». И все же его слова оказались пророческими. С 1880‑х Пушкин один стоял на вершине иерархии русской культуры. Как писала в позднесоветскую эпоху Лидия Гинзбург:

Трудно поспорить с мыслью Ирины Сурат, что гибель – «самое значимое событие в его биографии». Отмечая, что национальные герои обычно заслуживают свой высокий статус только посмертно, Стефани Сандлер соглашается: поэт «стал Пушкиным, только когда погиб на дуэли», и его смерть «завораживала каждое поколение русских, начиная с 1837 года». Этот год очень важен для его становления как национального поэта. Он возник ровно в то мгновение в начале XIX века, когда посленаполеоновский романтический национализм требовал от каждого народа иметь своего гения. Собственно, культ «творческого гения» (где «гений» – это вся личность целиком, а не одна из ее черт) – это центральный элемент романтизма той эпохи. Несомненно, талант тоже необходимое условие для назначения Пушкина на эту роль, но смерть на дуэли привнесла ту романтическую интригу, без которой он бы не стал настолько привлекательной фигурой. Его смерть – «сама по себе поэтическая тема», о чем нам говорят стихи Лермонтова и других, и поэтому она «особенно располагала для мифотворческого процесса». Другими словами, Пушкин стал тем, кем стал, – не просто великим поэтом, но мифологической фигурой, – благодаря 1837 году.

С этим уже можно поспорить, но все-таки я скажу: величайший вклад России в мировую культуру – в области литературы и музыки. Наш первый очерк затронул один вид искусства, а значит, пора переходить ко второму. Причем переход получится удивительно плавным, ведь – какое совпадение! – герой второго очерка считался «нашим музыкальным Пушкиным».

Для композитора Михаила Ивановича Глинки 1837 год начинался удачно. Премьера его первой оперы в конце ноября предыдущего года стала, по его же словам, «самым блистательнейшим успехом». 2 января, на следующий день после одиннадцатого спектакля, он писал матери, что император, которому он посвятил своего произведение, долго беседовал с ним и предложил ему стать капельмейстером. «Это публично изъявленное царем внимание к моему таланту есть верх награды», – восторгался Глинка. Позже в том же году он снова писал о «милостивом внимании доброго государя» после очередной долгой беседы, добавив: «Как после этого не посвятить всех сил своих на его службу?» Московская премьера состоялась в 1842 году, и за следующие полвека опера ставилась в Москве 378 раз, превратившись в непременный элемент репертуара театров как обеих столиц, так и русской провинции. Восемь десятилетий она открывала каждый сезон императорской оперы, а ее 600‑й спектакль выпал на декабрь 1916 года – канун революции, из‑за которой она (временно) идеологически устарела. Десятилетиями последний хор ритуально исполнялся на праздниках и стал важной частью патриотического мифа, объединяющего монарха с массами. В акте «эпического ревизионизма» опера появилась на советской сцене в феврале 1939 года – с переписанным либретто, в котором польские злодеи стали еще отвратительнее, чем в оригинале.

Первая опера Глинки «Жизнь за царя» (в СССР – «Иван Сусанин») занимает особое место как в российской музыке, так и в российской истории. Современники почти сразу поняли ее важность. Как написал Владимир Одоевский через десять дней после премьеры:

Три дня спустя мемуарист Януарий Михайлович Неверов объявил: «Начало положено – у нас есть русская опера!» В дальнейшем критики поддерживали это мнение. На 50-летии премьеры профессор Казанского университета П. Н. Загоскин назвал «Жизнь за царя» «первой русской народной оперой», породившей следующие оперы «русской школы». Советские критики, занимавшиеся реабилитацией «Жизни за царя» в конце 1930‑х, тоже обнаружили, что значение Глинки «неизмеримо велико» и что он «положил начало развитию русской музыкальной школы». Короче говоря, «Жизнь за царя» – это водораздел, важное событие в истории российской музыкальной культуры, заявившее о России как о музыкальной державе, – а также мобилизация оперы для русского национального строительства и процесса национального мифотворчества.

Михаил Иванович Глинка, самый старший выживший ребенок из дворянской семьи польского происхождения, родился в 1804 году и вырос в семейном имении в селе Новоспасское Смоленской губернии. Его дядя держал крепостной оркестр, и, по воспоминаниям самого Глинки, в 1814 и 1815 году квартет с кларнетом произвел на него «непостижимое, новое восхитительное впечатление». Глинка сохранял интерес к музыке, когда проживал около тринадцати лет (1817–1830) в Петербурге, где тогда преобладала опера в западном стиле. В 1830‑м, отчасти по причинам здоровья, он уехал в Италию и провел там несколько лет с короткими наездами в Вену и Берлин. За границей его основным предметом изучения была музыка.

Вернувшись в Петербург в 1834‑м, Глинка приступил к работе над тем, что и стало «Жизнью за царя». Следующие два с половиной года он сосредоточился на сочинении, а когда в начале 1836‑го начались репетиции, его жена Мария Петровна жаловалась, что он предпочитает свою «ненавистную оперу» даже своей жене. Многие из тех, кто писал об опере после премьеры, на самом деле участвовали в ее дальнейшем развитии. Одоевский (автор рецензии, которая цитируется в начале главы) слушал ее отрывки по мере написания и вносил свои замечания. Император тоже посещал репетиции и проверял, доволен ли Глинка исполнителями, – возможно, именно он предложил в качестве либреттиста Егора Розена, немца из Эстляндской губернии и личного секретаря цесаревича. Когда цензоры одобрили оперу, премьеру назначили на 27 ноября – предположительную годовщину гибели настоящего Сусанина в 1613 году (об этом ниже).

В течение 1836 года к опере рос интерес. Знавшие о работе над ней писали своим знакомым в предвкушении премьеры. Писатель Нестор Кукольник объявлял в апрельском письме, что скоро появится настоящее «музыкальное чудо». Писательница Елена Ган сообщила родителям той весной: «Здесь готовится чисто русская, драматическая опера… „Иван Сусанин“… Она вся на русский лад, и я со всех сторон слышу большие ей похвалы. Все в восторге от этой национальной музыки». Когда лето перешло в осень, полуофициальная «Северная пчела» стала публиковать объявления о «русской опере г. Глинки, нетерпеливо ожидаемой публикой и знатоками». В день премьеры, повторив, что оперу ждали «нетерпеливо» и что ее «окончательно» ставят, газета писала:

К началу ноября люди говорили уже о том, как трудно достать билеты. Александр Николаевич Карамзин, сын писателя Николая Михайловича Карамзина, наслышанный об опере, сообщал брату: «К сожалению, говорят, невозможно будет достать места на первое представление, которое состоится в конце месяца». Александр Иванович Тургенев повторил то же в день премьеры: «Все хлопочут о местах, уже давно взятых». Неверов позже сообщил, что на первых восьми представлениях в зале не было пустых мест.

Премьера состоялась в недавно перестроенном петербургском Большом театре – его открытие, ознаменованное постановкой оперы Глинки, по словам английской гостьи леди Лондондерри, означало «великое событие и прекрасное coup d’oeil3». Присутствовали выдающиеся личности, в том числе императорская семья, самые выдающиеся члены петербургского общества (был там и Пушкин – через четыре дня после обещания царю не участвовать в дуэли) и иностранные дипломаты, в том числе посольство из Бухары. Вспоминая этот день, Глинка не мог описать свои чувства и трепет перед надвигающейся премьерой. Если первый акт прошел хорошо, то на втором, с польскими злодеями, на зал опустилась тишина; Глинка «оставался в недоумении». Впрочем, появление исполнительницы Анны Яковлевны Воробьевой рассеяло все его сомнения в успехе, а в эпилоге она «была, как всегда, превосходна в трио с хором». Сразу после занавеса Глинку вызвали в императорскую ложу. Как он писал на следующей день матери, Николай I «взял меня за руки, благодарил меня и долго беседовал со мною. Наследник, императрица и великая княжна Мария Николаевна также удостоили меня лестными отзывами о моей музыке». В «Северной пчеле» писали: «Все восхищались звуками родной, национальной русской музыки, все принимали радостное участие в единогласном восторге, возбужденном патриотическим содержанием оперы». Сам Глинка писал 11 декабря: «Всеми единодушно я признан первым композитором в России».

На самом деле не все восприняли оперу положительно. Публицист Фаддей Булгарин в самой развернутой критике из опубликованных (которую часто опускают в агиографических исследованиях Глинки) нашел в произведении немало недостатков. Он говорил, что быстрые переходы увертюры «из такта в такт производят какое-то замешательство в целом»; хоров слишком много, и они «слишком растянуты»; музыка иногда не соответствует действию; написана «на низкие ноты»; и в музыке «мало разнообразия». В заключение Булгарин ворчит: «Целая опера… извините… скучна!» Беспокоил его и исторический аспект. Поляки в постановке были одеты неправильно, и «священно-историческое содержание» выиграло бы от речитативов и даже диалогов,

В том виде, в котором она сделана, заключал Булгарин, содержание гибнет в «беспрерывном пении».

Булгарин был ярым приверженцем итальянской оперы, и это могло повлиять на его восприятие работы Глинки. Еще он был поляком, так что его мог возмутить сюжет. Но его негативная реакция не уникальна. Один зритель, Александр Храповицкий, грубо окрестил оперу «вздором и галиматьей! Глинка от русского отстал, а к иностранному не пристал, и вышла чепуха». Софья Карамзина писала брату на следующий день после премьеры: «Многие арии прелестны, но все в целом показалось мне написанным в жалобном тоне, несколько однообразным и недостаточно блестящим». Она добавила: «Восторг, как обычно у нас, был холодноват, аплодисменты замирали и возобновлялись как бы с усилием». Не всем угодил и народный характер оперы. Одоевский слышал на премьере следующую реплику: «C’est mauvais, это можно слышать на всякой улице, dans tous les cabarets»4. Неизвестный дворянин окрестил оперу «музыкой извозчиков». Как и Булгарин, кое-кто нашел произведение скучным. Иван Тургенев признался: «откровенно, не понял значения того, что совершалось перед моими глазами» и «просто скучал». Дмитрий Татищев, бывший русский посол в Вене, пошел еще дальше: «Мною такая скука овладела при первом представлении, что слуга покорный, на второе меня не заманят». Николай Милютин намеренно пошел на оперу во второй раз, поддавшись уговорам ее приверженцев, но говорил, что чуть не уснул, воображая себя на станции среди извозчиков. Многим на первых постановках произведение показалось затянутым, и кое-что Глинка сократил.

Но при всем этом современники хвалили «Жизнь», кое-что – даже избыточно. Возглавил их Одоевский, заявив, что Глинка

Он же предположил, что если на первых порах и были критики («музыка уже такое несчастное искусство, что всякой почитает себя в праве судить о нем»), то к середине декабря «число этих противников с каждым представлением уменьшается, а рукоплескания усиливаются». Протеже Одоевского Неверов сообщил в одном письме, что Петербург уже две недели живет в театре, настолько все не могли наслушаться оперы. Другие реагировали в том же духе. Писатель Николай Гоголь назвал оперу «прекрасным началом», заявив, что особое положение песни в русской культуре («Покажите мне народ, у которого бы больше было песен», – бросал вызов он) давало богатую почву опере, основанной на национальных мотивах. 13 декабря Пушкин, Василий Жуковский, члены оркестра, певцы и другие замечательные представители столичного культурного бомонда собрались в честь успеха «Жизни за царя». Первый тост Одоевский поднял за Глинку – «творца русской оперы, открывающей новый период в отечественном музыкальном искусстве», – и четыре присутствовавших поэта исполнили канон, написанный в честь Глинки. Таким образом, русская литературная элита стояла за оперу. Дирекция Императорских театров, отчитываясь о своей деятельности за 1836 год, выделила «Жизнь за царя» как один из главнейших успехов оперной труппы того года. Исследовательница Марина Фролова-Уокер заключает: «Ни одно другое крупное русское произведение не получало такого всеобщего признания».

Можно сделать вывод, что многие считали первую оперу Глинки национальным достижением – проявлением народности в музыкальной форме. Даже леди Лондондерри смогла заметить – по всей видимости, опираясь на мнения ее московских друзей: «Опера всецело русская». Мысль, что «Жизнь за царя» – это русская национальная опера, то есть представляет собой границу между прошлым и будущим русской музыки, – еще долго господствовала почти с самой первой постановки оперы. В мемуарах, написанных в 1850‑х годах, сам Глинка говорит, что хотел написать «народную» музыку. Позже он говорил, что к русской музыке его подтолкнуло разочарование в Италии. «Тоска по отчизне, – заявил он, – навела меня постепенно на мысль писать по-русски». Материал для этого он черпал в собственном опыте. В детстве в родной Смоленской губернии он слышал церковную музыку, от няни – народные песни. Крепостной оркестр его дяди тоже исполнял русскую музыку – «и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал преимущественно разрабатывать народную русскую музыку». Его сестра Людмила позже вспоминала, что брат любил и понимал русский народ, знал, как с ним разговаривать; крестьяне доверяли ему, слушались и уважали. И все же в таких воспоминаниях хватает мифотворчества, и многое предполагает, что Глинка оставался под влиянием итальянского репертуара до самых 1840‑х.

Поэтому оценить народность его музыки сложно. Некоторые современники со скепсисом относились к мысли, что в русской музыке настал новый день. Булгарин, признавая талант Глинки, все-таки отвергал мысль Одоевского, будто «Жизнь за царя» вводит в искусство музыки «новую стихию», и в целом говорил, что новой стихии в музыке уже не открыть. Преувеличенные хвалы, полагал он, скорее помешают развитию таланта, чем помогут. Глинка в конце концов будет успешно сочинять «народную Русскую музыку», но «Жизнь» – только «первый шаг на этом длинном и трудном пути». Другие композиторы тоже противились громким агиографическим заявлениям. Композитор Алексей Верстовский – наверняка потому, что его собственные произведения теперь ушли в тень, – горько жаловался Одоевскому вскоре после премьеры, что «весь двадцатилетний труд человека, которого все стремление было вложить в Европейскую форму характер Национальной Русской музыки, – все пошло ни в копейку». Советуя Одоевскому переслушать финал третьего акта своей оперы «Аскольдова могила», Верстовский заявляет:

Впрочем, и Катерино Кавос – венецианец в Петербурге, написавший оперу «Иван Сусанин» (поставлена в 1815 году), – стремился сочинить русскую народную оперу – причем за двадцать лет до Глинки. Как заявил в 1840 году его биограф Рафаэль Зотов, «Кавос был первый, который постиг требования публики. Он уже начинал изучать свойства и дух русских; он уже видел, что русская публика хочет иметь свое». Критики порой прочат «Сусанина» Кавоса на звание самой первой русской оперы, заявляя, что Глинка только перенял некоторые ее элементы. Зотов признавал, что все восхищаются оперой «Жизнь за царя», но, восхваляя настоящее, было бы несправедливо забывать прошлое.

Ведущие музыковеды – по крайней мере, на Западе – тоже предостерегали от поспешных выводов. Ричард Тарускин полагает, что Глинка сумел показать: русский народный элемент может быть не только декоративным и служить основной для серьезных музыкально-драматических работ. Фролова-Уокер согласна, что отныне «русский стиль сохранялся в течение всей оперы, тогда как раньше придавал местный колорит отдельным выступлениям». Но те же ученые замечают, что, в сущности, «русскость» «Жизни за царя» не пошла дальше трудов таких предшественников Глинки, как Верстовский, и что трансформации русских народных мелодий на самом деле «ограничены, а значит, их скорее всего не больше, чем в произведениях некоторых его предшественников». В этом отношении его опера – «просто приложение русской оперной традиции: возможно, исполненное лучше, но не ближе к крестьянской жизни». К тому же «Жизнь за царя» относится к европейской музыкальной традиции. Итальянское внимание к Глинке и его творчеству очевидно – ничего удивительного, учитывая, что там он и учился, – но тексты о композиторе часто его занижают. Заметно и то, что сразу перед тем, как вернуться в Россию, Глинка учился в Берлине у Зигфрида Дена. Критики в то время с удовольствием отмечали, что в техническом и художественном смысле «Жизнь за царя» стоит наравне с западноевропейской музыкой. Другими словами, для западного слушателя в ней «нет ничего экзотичного или не-западного, чтобы вычленить национальный характер». Как пишет Тарускин, Глинка «освободил русскую музыку», не отказавшись от Запада, как хотелось бы националистам, а наоборот: «Освобождение пришло от марша вперед, а не отступления». Подчеркивая тенденциозность оценок первой оперы, Даниил Завлунов соглашается, что музыку Глинки лучше рассматривать в «западной оперной традиции», а Глинку – не «как аутсайдера, а как композитора-космополита, хорошо знакомого с итальянским направлением этой традиции».

Как и в случае с Пушкиным, многое зависело от момента. В предыдущей главе мы отметили, что 1830‑е годы стали временем, когда в России пустил корни идеал народности. Разумеется, одно из выражений национального характера – литература, но имелись и другие проявления высокой культуры, включая музыку. Например, в 1828‑м музыкальный критик Николай Мельгунов так говорил о сложностях написать русскую оперу:

В свете этого созревшего желания национального самовыражения в высокой культуре трудно избежать вывода, что некоторые современники считали музыку Глинки прежде всего «национальной» и «русской» просто потому, что им этого хотелось.

Отчасти к этому выводу легко прийти потому, что тема глинковской оперы бесспорно национальна – хоть и не без усложнений. «Жизнь за царя» основана на эпизоде так называемой Смуты начала XVII века, когда Московия находилась в продолжительном кризисе – в том числе из‑за иностранного вторжения и прекращения династии Рюриковичей. Русские еще в начале XIX столетия – в том числе из‑за вторжения Наполеона 1812 года – обратили свое внимание на события, происходившие в Московском царстве двумя веками ранее, давшие пример национального противостояния нашествию иноземцев. Мобилизация народного ополчения против поляков и Земский собор, избравший нового царя, давали обильный исторический материал для размышлений. Впечатляющим примером стал поступок Ивана Сусанина. Его история пережила всплеск популярности во время войны с Наполеоном – отчасти на этой основе и был написан «Сусанин» Кавоса, заслуживший оглушительный успех в 1815‑м. Через три года рассказ о Сусанине появился в официально одобренном учебнике, который издавал Сергей Глинка, двоюродный брат композитора, а в 1823‑м будущий декабрист Кондратий Рылеев написал на ту же тему поэтическую думу. Особенно любил историю о Сусанине Жуковский, и это он предложил идею оперы Михаилу Глинке. Композитор рассказывал, ссылаясь, по всей видимости, на версию Рылеева: «Сцена в лесу глубоко врезалась в моем воображении; я находил в ней много оригинального, характерно русского». Между прочим, привлекала эта история и Пушкина.

Когда Глинка сочинял «Жизнь за царя», российская власть вела скоординированную идеологическую кампанию, превращая национальную идею в новый источник легитимности династии Романовых. На самом деле это началось с первых же часов правления Николая, когда новый царь заклеймил декабристов как нечто инородное по отношению к истинному национальному характеру России. Растущее увлечение общества народностью стало очередной причиной для властей не только принять эту концепцию на вооружение, но и развить. Так появилась знаменитая триада – «православие, самодержавие, народность», – которую в 1833 году министр народного просвещения Сергей Уваров предложил в качестве основы имперской идеологии. Уваров, будучи консерватором, видел необходимость осторожных перемен в ответ на вызовы XIX века и искал свойства, отличавшие Россию от Европы, которые могли защитить страну от беспорядков, охвативших континент в начале 1830‑х годов. Православие и самодержавие – пожалуй, очевидные вещи: это метонимические конструкты, заключавшие в себя дух и прошлое страны. Но понимал Уваров и потенциальную важность новой идеи – национализма – для будущего империи, а потому стремился адаптировать этот принцип, отчленив подразумевавшиеся в нем элементы демократии и народного представительства. Таким образом, уваровская «народность» стала «упреждающим ударом», с помощью которого власть, объявляя преданность императору и религиозность определяющими свойствами русского народа, заимствовала язык нации, при этом сохраняя структуру и мышление самодержавия. В этом начинании критическую роль сыграла историческая наука: Уваров открывал новые кафедры русской истории в университетах и в 1837 году присудил награду учебнику Николая Устрялова, где немало внимания уделялось Смуте и истории Сусанина. Устрялов отчетливо понимал значение народности и задавал риторический вопрос:

«Жизнь за царя» – с ее акцентом на важном эпизоде из прошлого России и теме преданности династии – легла в эту кампанию как влитая. Она показала связь крестьянина и царя личной и близкой, при этом намекая, что русский крестьянин просто не может жить без правителя. Сусанин говорит, что без царя «Русь сиротой живет!» А в первых же строках оперы есть «русская песня», которую сначала исполняет хор мужчин, а потом – сам Сусанин: «Страха не страшусь, / Смерти не боюсь, / Лягу за царя, за Русь!» В соответствии со временем лояльность подавалась в националистическом ключе с тем посылом, что преданность царю – важнейшая характеристика русского народа. Так, хор гребцов поет о поляках: «Враг держал наш край в цепях! / Всколыхалась Русь, и враг / Рассыпается в бегах!» Взаимозависимость царя и народа очевидна в знаменитом хоре «Славься», в котором пылко восхваляется Михаил, первый царь династии Романовых, и который служит финалом оперы:

Короче говоря, в опере сплетались национальные и династические элементы – как и в триаде Уварова.

В ней также использовано резкое противопоставление Московии и Польши, как музыкальное, так и драматическое, укрепляющее национальный характер произведения. Польские злодеи раскрывают свой коварный план: «Мы Польшу высоко над Русью поставим! / Москва будет Польшею с польским царем». Захватив нового царя раньше, чем он узнает о своем избрании, поляки хотят «польскую честь на Москве воцарить». Заведя поляков в глушь, Сусанин говорит им: «Наша Русь для ваших братьев / Непогодна и горька!» Чтобы понять актуальность противостояния русских и поляков, достаточно вспомнить, что всего несколькими годами ранее, в 1830–1831‑м, царские войска подавили восстание в Польше, а вскоре после этого Пушкина написал антизападное стихотворение «Клеветникам России».

Но у самодержавия акцент на народности – с подразумеваемыми народными формами правления – мог вызвать неприятие. В конце концов, в западноевропейском мышлении идея национальности возникла в рамках нового общественного порядка, который заменял традиционную династическую и конфессиональную основу абсолютизма. Парадоксально, но традиционные элементы самодержавия и православия были как раз тем, к чему Уваров считал целесообразным присовокупить относительно недавний принцип народности. В опере Глинки – а может, и в самой истории Сусанина – зрителям XIX века виделась двусмысленность в отношениях народа и царя. Разумеется, они любили друг друга. Но конфликт виден уже в истории названия оперы. Рабочим названием Глинки было «Иван Сусанин, отечественная героико-трагическая опера», а открывающий ее хор пел о «силе и беззаботной неустрашимости русского народа». Мало того, что произведение Кавоса 1815 года уже носило название «Иван Сусанин», император, по всей видимости, решил, что название выделяет крестьянина за счет царя, и велел оперу переименовать. Было предложено название «Смерть за царя», но государю не угодило и это, и вот тогда появилось «Жизнь за царя». Розен сочинил либретто в соответствии с царистской концепцией (согласно советской версии, Глинка тому упорно сопротивлялся). И все-таки любопытно, насколько в первоначальном сценарии отсутствует монархистский тон, даже притом что самая слабая драматическая разработка в сценарии Глинки относится к народу, роль которого по мере развития сюжета становится все менее заметной. Кажется вероятным, что эту путаницу создало противостояние элементов – монархистского и популистского. В самом деле, где конкретно проходит грань между патриотизмом и преданностью царю?

Отобразить нужную степень патриотизма в самом деле было непросто. Булгарин среди прочего жаловался, что ожидал услышать «патриотические гимны, жгучие слова, песни, проникнутые русским духом и священной стариной», но не нашел «ничего, ни поэзии, ни мыслей, ни слога… Досадно!» Если в то время лишь некоторые слушатели считали патриотизм в опере избыточным, то позднее многие в просвещенной публике называли его неприкрытым и постыдным. Владимир Стасов, возможно, отчасти из стремления представить вторую оперу Глинки, «Руслан и Людмила» (1842), лучше первой, писал композитору Милию Балакиреву:

Так в чем же важность «Жизни за царя» в свете всего вышесказанного? Ответ содержит три позиции. Во-первых, благодаря профессионализму, оригинальности и виртуозности Глинка смог сделать русскую музыку конкурентоспособной в мире. Отныне Россия на равных присоединилась к западным музыкальным традициям. По своей значимости за пределами России Глинка, пожалуй, превосходит Пушкина, ведь произведения Глинки доступны и без перевода. Не похоже на совпадение и то, что практически одновременно с Глинкой впервые завоевал схожую международную известность русский художник – Карл Брюллов. Появление его «Последнего дня Помпеи» в Петербурге в 1834 году и международная слава, уже заслуженная им в Италии (где он написал картину), подвигли Императорскую академию художеств в июле 1836 года организовать торжественный прием в честь талантливого выпускника и тем самым канонизировать его как народного героя и «всемирно известного гения». Пушкин, Глинка и Брюллов: литература, музыка и живопись. Подобные культурные достижения показывали, что Россия по праву занимает свое место в мире – или, говоря словами Уварова, что Россию можно считать «возмужалою и достойною идти не позади, а по крайней мере рядом с прочими европейскими национальностями».

Во-вторых, то, что Глинка угадал выбором темы интеллектуальный и идеологический запрос культурной элиты в отношении народности в отечественной культуре, а также поиск властью подтверждения своей легитимности в век революций, придавало опере особое значение. Произведение Глинки в обоих смыслах подчеркнуло идею русской нации – что вполне соответствовало тому, какую роль играла опера XIX века в формировании русской национальности. В Центральной и Восточной Европе рост национализма особенно заметно соотносился с ростом популярности оперного жанра. Музыка стала маркером национальной идентичности – наряду с национальным языком и национальной одеждой. Несмотря на свою космополитическую репутацию, опера придавала нации ощущение долговечности и формировала архетипические фигуры (вроде Сусанина). Часто протагонисты были выходцами из народа (или как минимум правителями, которые сражались за народ). Вне зависимости от своей социальной принадлежности публика видела себя частью нации (теперь даже крестьяне представляли собой сразу всю страну, а не только свой класс), поэтому каждый новый оперный спектакль способствовал формированию национального чувства. А хор (игравший важную роль в «Жизни за царя») стал гласом народа (в отличие от XVIII века, когда с помощью хора выражались мысли отдельных героев). Выходит, опера «Жизнь за царя» в России, как другие оперные спектакли в Европе, стала одним из средств формирования русской нации.

И наконец, события, окружающие сочинение и прием публикой «Жизни за царя» (а также дальнейшие связанные с ней истории), подтверждают мифологизацию самого Глинки – которая началась еще до премьеры, продолжилась после постановки, укрепилась со смертью композитора в 1857 году и достигла апогея в послевоенном СССР. Самая стойкая характеристика этого мифа – утверждение о русскости Глинки и, соответственно, выделение его музыки из европейского контекста. К началу XX века, пишет музыковед Марина Раку, личность и музыкальное наследие Глинки «были в России мифологизированы более, чем биография и творчество какого бы то ни было другого классика – отечественного или иностранного». Мы уже видели, что процесс мифотворчества (наравне с признанием выдающегося таланта) был центральным для культа Пушкина и его возвышения до статуса главного национального поэта. Тот же процесс сопровождал и возвышение Глинки – до статуса главного русского композитора.

Русский музыкальный критик XIX века Герман Ларош написал знаменитую фразу: «Глинка – наш музыкальный Пушкин», – и эту формулировку переняли советские критики Глинки (автор советского либретто к «Ивану Сусанину» – как в СССР называлась опера Глинки – заявлял, что Глинка – Пушкин русской музыки). Иначе говоря, то, что Пушкин сделал для русской литературы, Глинка сделал для русской музыки. При этом невозможно не признать, что мифотворчество, сопровождавшее Глинку почти два века, слишком масштабно, а выдумки часто тенденциозны. Пожалуй, наследие Глинки правильнее назвать «неоднозначным», что в будущем покажут яростные споры о достоинствах «Жизни за царя» и его второй оперы «Руслан и Людмила». Но что бы мы ни говорили о его творчестве, мифотворчество началось с премьерного спектакля «Жизни за царя», и Глинка – первый русский композитор, увековеченный подобным образом.

Премьера состоялась в ноябре 1836 года, но свою окончательную форму, заняв высокое место в русском музыкальном каноне, опера обрела именно в 1837‑м. Глинка продолжал править ее после премьеры и среди прочего вставил новую сцену (Ваня перед Ипатьевским монастырем), которую можно было увидеть уже в октябре и которую Одоевский назвал одной из лучших сцен оперы. Тогда уже всем было ясно, что «Жизнь за царя» – не просто модное увлечение. Несмотря на булгаринскую критику, Одоевский мог теперь с полным правом объявить, что опера Глинки «имела более двадцати представлений, и ее мотивы сделались принадлежностью всех классов публики». По его словам, все понимали, что эта опера – «новый шаг в искусстве, что с нею является новая, русская стихия в оперной музыке». И хотя в Петербурге правила бал итальянская опера, «Жизнь за царя» выдержала конкуренцию. Объявленная в 1836 году переходной, именно в 1837‑м опера Глинки становится классикой – произведением на века.

Среди самых странных литературных произведений 1837 года – текст под названием «Апология сумасшедшего». На самом деле текст отнюдь не содержит доказательств безумия автора, Петра Чаадаева. А значит, название призвано заинтриговать читателя. Почему Чаадаев претендовал на звание «сумасшедшего»? И за что извинялся?

Ответы на эти вопросы расскажут нам о цензурном режиме царской России и о том, как император истолковал одно из явлений интеллектуальной оппозиции.

История любопытного сочинения Чаадаева раскрывает и многое другое. Текст, за который ему пришлось извиняться, – а именно «Первое философическое письмо», опубликованное в октябре 1836-го, – это поворотный момент в истории русской мысли. «Письмо» не только сыграло центральную роль в развязывании бесконечного спора западников и славянофилов о месте России в мире (он и по сей день продолжается), но и, заявляя о ее «отсталости», заложило концептуальную основу для дальнейшей российской философии истории. Для русских, пытавшихся создать русскую нацию, «Письмо» стало прямым вызовом, поскольку называло в числе недостатков главное отличие страны от Европы – православие. А заявив в «Апологии», что Россия – это чистый лист, на котором можно написать практически что угодно, Чаадаев оказал сильное влияние на всех, кто когда-либо задумывался о перспективах страны, в том числе – как ни парадоксально, учитывая консерватизм автора, – на идеологов революции. По словам первого российского социалиста А. И. Герцена, «Письмо» П. Я. Чаадаева – как «выстрел, раздавшийся в темную ночь». И его влияние действительно сказалось на ходе русской истории. В 1915 году поэт Осип Мандельштам заметил:

Таким образом, высказывания Чаадаева в 1836–1837 годах явили на свет особый взгляд на прошлое и будущее России, а потому можно с полным правом говорить, что без них страна была бы иной.

Чаадаев родился в 1794 году и в молодости интересовался философским наследием эпохи Просвещения – что вкупе с военной службой и участием в войне 1812–1815 годов должно было привести автора к декабристам. Однако в 1821 году он по неизвестным причинам бросил перспективную военную карьеру, распродал свою библиотеку и удалился от общества, чтобы с головой погрузиться в труды религиозных авторов. В то время некоторые считали такое поведение неким самопожертвованием, призванным занять особое место в кругах декабристов, но это могло быть и романтической стратегией – выставить себя «одиноким пророком-затворником», отображая отсталость и ошибки, какие он приписывал России. В 1823‑м Чаадаев уехал в Европу и оставался там до 1826 года, испытав влияние некоторых французских консервативных мыслителей, в том числе авторов-ультрамонтов Луи де Бональда и Жозефа де Местра: оба посещали Россию и писали о ней. В Карлсбаде Чаадаев встретился со знаменитым немецким философом Фридрихом Шеллингом, вдохновившим молодого русского своей попыткой примирить философию и религию. После возвращения в Москву Чаадаев жил почти полным затворником еще четыре года, за это время написав восемь сочинений под общим названием «Философические письма»; первое датировано декабрем 1829 года. До публикации письма несколько лет ходили по рукам (обычное дело для России тех времен); согласно одному источнику, Чаадаев сам охотно раздавал письма «налево и направо». Известно, что Пушкин, друг Чаадаева, прочитал первое уже в 1830‑м, а, вероятно, вскоре – шестое и седьмое. И все-таки скандал разразился только с выходом первого «Письма» в журнале «Телескоп» в октябре 1836 года.

Публикация далась непросто, первые попытки ни к чему не привели. Но когда летом 1836 года Чаадаев предложил письма журналу «Телескоп», его редактор Николай Надеждин принял их к публикации, надеясь упрочить репутацию издания (и повысить тиражи). Чаадаев предложил начать с третьего письма, чтобы было легче пройти цензуру, но Надеждин предпочел сохранить оригинальный порядок. Так текст вышел в октябрьском номере «Телескопа» в 1836 году в виде первого из серии «Философических писем к даме».

Какой же даме адресованы письма? Это Екатерина Панова, которая познакомилась с Чаадаевым в 1827 году (ее семейное имение располагалось всего в нескольких километрах от имения тети Чаадаева, где он тогда проживал). Они завели глубокомысленный разговор о религии, и Панова заинтересовалась мнением Чаадаева (читая серьезные труды, в 1828 году она ему написала: «Я невольно спрашиваю себя, каково было бы ваше мнение по этому поводу»). Предположительно, под влиянием заигрываний Чаадаева с римским католицизмом Панова обнаружила ту же склонность и в себе. На ее просьбу, адресованную к Чаадаеву, написать «несколько слов в ответ» она и получила целых восемь «Философических писем». Написав их якобы для Пановой, Чаадаев следовал существующей традиции эпистолярного жанра – традиции российской оппозиции, зародившейся в предыдущем веке. Но то, что первое «Письмо» в каком-то смысле и вправду было ответом Пановой, ясно по первым двум абзацам, где Чаадаев обращается к ней прямо и предсказывает, «что облака, которые затемняют теперь ваше небо, преобратятся в благотворную росу, которая возрастит семена, запавшие в ваше сердце».

Следующий вопрос: учитывая масштабы разразившегося затем скандала, как письмо могло пройти цензора, в данном случае – Алексея Болдырева, ректора Московского университета? Попытка опубликовать шестое и седьмое «Письма» в 1833 году не удалась именно потому, что их отверг цензор – хотя и по теологическим причинам. Цензор Александр Никитенко, сам дважды попадавший на гауптвахту за недосмотр, после начала скандала тоже заметил: «Непостижимо, как цензор Болдырев пропустил ее». Столкнувшись с полицией (и, предположительно, стараясь показаться невиновным), Чаадаев сам тому удивлялся. По одной версии – судя по всему, апокрифической, – Болдырев играл в карты, когда Надеждин обратился к нему и прочитал письмо вслух, лукаво замолчав самые опасные места. Цензор подписал его не глядя, не выходя из‑за игорного стола. Впрочем, в дальнейшем расследовании Болдырев не выдвигал таких обвинений против Надеждина, хоть и заявил, что тот соврал о содержимом статьи и не убрал сомнительные фрагменты. Болдырев объявил комиссии по расследованию, что вся его вина – в небрежности и прискорбном доверии тому, кто им воспользовался для обмана. Комиссия с этим согласилась и тоже назвала цензора жертвой собственной небрежности и излишнего доверия Надеждину. Однако узнать, что произошло на самом деле, уже невозможно.

Публикация «Письма» подняла «ужасную суматоху» как в цензурном аппарате, так и вне его. Министр народного просвещения Уваров писал подчиненному в Москву о «всеобщем взрыве возмущения, вызванном позорной диатрибой», добавляя, что не только духовные, «но все власти и особенно наивысшая были поражены этим происшествием». Императору он заявил, что автор «Письма»

Не менее резко высказался Филипп Филиппович Вигель, глава департамента духовных дел иностранных исповеданий. В письме православному митрополиту Серафиму он констатировал, что чтение статьи Чаадаева «возбудило во мне негодование, которое, постепенно умножаясь, довело меня до отчаяния». Вигель сетовал, что в этой «богомерзкой» статье

Военный министр Александр Иванович Чернышёв предположил: «Эта наглая публикация доказывает, что в Москве существует школа, проникнутая адскими идеями, развитыми в статье».

Самодержавие отреагировало быстро и жестко. Уваров просил императора закрыть «Телескоп» 1 января (император не стал так долго ждать), а также «предупредить на всякий случай различные цензурные комитеты, зависящие от министерства, дабы они не пропускали в журналах ни одной статьи, касающейся „Телескопа“». Комиссия, упомянутая выше, тем временем искала виновных. Сначала казалось, что больше всех достанется Болдыреву. По Уставу о цензуре 1828 года именно на него падала ответственность за то, что статья была допущена в печать. Это признавал и Уваров: «Есть некто еще более безумный и более виновный – это цензор, подписавший свое имя под такой мерзостью». Император приказал отправить Болдырева в отставку, лишив права на пенсию (ее ему позднее восстановили). В конечном итоге главным злодеем стал Надеждин. Его неподдельно изумил столь резкий отклик. Все его попытки оправдаться перед комиссией были признаны лживыми, после чего ему оставалось только раскаяться: «Я считаю себя непростительно виноватым в напечатании статьи дикой, нелепой, чудовищной, наполненной грубыми клеветами и оскорбительными дерзостями». Его сослали на север Вологодской губернии.

А Чаадаев? Это самая странная часть истории: император решил, что «Письмо» можно объяснить только безумием автора: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». И был в этом мнении не одинок. Вигель тоже предполагал, что «только безумство» объясняет изречения «Письма», и декабрист Матвей Иванович Муравьев-Апостол ему вторил, утверждая, что такое мог написать лишь «человек… положительно сошедший с ума». Уваров изначально видел «систематическую ненависть», а не болезнь, но и он согласился с диагнозом государя (если это можно так назвать). 1 ноября Чаадаева известили о его душевном расстройстве. Ему разрешили остаться в Москве, но поместили под врачебное и полицейское наблюдение и запретили печататься до конца жизни. Согласно отчету главы московских жандармов, узнав о своем приговоре, Чаадаев

В письме брату в январе 1837 года Чаадаев признавал, что власти смилостивились и могли поступить «несравнимо хуже».

Читателю наверняка уже не терпится узнать: что же такого содержится в «Письме», раз из‑за него возник весь этот сыр-бор?

Ответ далеко не прост. Центральный мотив, который историки приписывают мысли Чаадаева, – это «парадокс»; как прибавляет один исследователь, «о самом важном Чаадаев хранит молчание». Начать можно с того, что, называя свой труд «философическими письмами», Чаадаев явно отсылал к знаменитому сборнику Вольтера под тем же названием («Философские письма», 1733). Вольтер писал свои письма после трех лет вынужденного изгнания в Англии (1726–1729), и Чаадаев три года был в Европе в добровольном изгнании. И как Вольтер хотел привнести во Францию английские ценности, так Чаадаев выступал за усиление связей России с Европой. На этом сходства и заканчиваются, поскольку Чаадаев возражает против вольтеровского неприятия религиозных институтов, традиционных идей и религиозного прочтения истории. Как утверждает американский ученый Дейл Питерсон, сочинение Чаадаева должно было отвлечь Россию от «пагубной французской модели».

В центре чаадаевских размышлений стоит религия – главным образом католическая, – которая для него являет собой основу культурного единства и цивилизационных достижений Европы. Чаадаев подчеркивал, что в христианстве содержится исторический компонент, формировавший человеческий опыт с помощью идей, направляющих общество к достижению масштабных целей. Эти идеи – «следствие огромной умственной работы осьмнадцати веков», которые европейские народы проходили «рука-в-руку». Несмотря на случайные отклонения, «они всегда будут сходиться на одной и той же дороге». Пятнадцать веков все молились Богу на одном языке, подчинялись одному духовному руководству, разделяли одно убеждение. Несмотря на недостатки европейского общества, все же «частное осуществление царствия Божия в нем неоспоримо». А значит, для Чаадаева западное христианство – это и сильный источник нравственного и духовного роста на протяжении веков, и (несмотря на разнообразие европейских народов и издержки Реформации) не знающий равных источник единства.

Беда России заключается в том, что она из этого процесса совершенно исключена, поскольку ей чужда западнохристианская традиция. «Ведомые злою судьбою, мы заимствовали первые семена нравственного и умственного просвещения, у растленной, презираемой всеми народами, Византии» – и когда русские оказались вне «всемирного братства», им стало еще хуже. Так они «были оторваны от общего семейства», и, «уединившись в своих пустынях, мы не видали ничего происходившего в Европе». А последствия плачевны: истины, давно известные другим народам, «у нас только что открываются», и их принимают с трудом: «Нам должно молотами вбивать в голову то, что у других сделалось привычкою, инстинктом». Для Чаадаева русские – исключение среди народов:

Отсутствие, ошибочность, безродность – вот главные беды России. Другие народы переживали периоды бурной деятельности, породившие коллективную память и руководящие принципы, а

Чаадаев сравнивает русских с незаконнорожденными детьми, «без наследства, без связи с людьми, которые нам предшествовали»; а также (нелестно) – с американскими индейцами, среди которых есть «люди дивного глубокомыслия. Теперь спрашиваю вас, где наши мудрецы, где наши мыслители?» Россия по Чаадаеву – интеллектуальная пустыня:

И все в России мимолетно, а сами русские – не более чем кочевники. По словам Ингрид Клеспис, американской ученой, для Чаадаева «русская идентичность предстает, в метафизическом духе, безродной, бездомной: вечно в пути, но никогда не достигает цели».

Неудивительно, что это так возмутило окружающих. Да, имелись и положительные отклики – достаточно свидетельства самого Чаадаева: «Крики негодования и похвалы так странно здесь перемешались, что я ничего не понимаю». Да и Надеждин, очевидно, что-то разглядел в статье, как указано в объяснительной сноске к публикации, имея в виду весь цикл писем, которые планировал со временем опубликовать:

Герцен отмечал, что так пишут только «люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие». Пушкин похвалил чаадаевскую социальную критику: «Наша общественная жизнь – грустная вещь, – писал он автору. – Вы хорошо сделали, что сказали это громко». Но в целом реакция была отрицательной. Тот же Пушкин в том же письме осудил исторические доводы Чаадаева – например, то, что тот недооценил Петра I, а также грубо приравнивал русскую и византийскую церковь, – и завершил письмо следующим образом: «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться». Никитенко признавал, что письмо «написано прекрасно», но тоже возражал против выставления России «в самом мрачном виде» и против того, что ее «политика, нравственность, даже религия представлены как дикое, уродливое исключение из общих законов человечества». Московская полиция сообщала, что статья «произвела в публике много толков и суждений и заслужила по достоинству всеобщее негодование, сопровождаемое восклицанием: „как позволили ее напечатать?“» Руководству Московского университета якобы даже пришлось удерживать студентов от вызова Чаадаева на дуэль. Дальний родственник и биограф автора Михаил Иванович Жихарев был безусловно прав, заключая, что лишь «просвещенное меньшинство» признало статью «высоко-замечательною» – но все равно «вконец ложною». Они хотя бы были готовы к спокойному научному опровержению, но большинство «обнаруживало распетушившееся, самое разъяренно-ненавидящее озлобление». В конце концов «безусловно сочувствующих и совершенно согласных не было ни единого человека». По свидетельству Герцена, лишь «человек десять громко и горячо рукоплескали автору».

Действительно, есть признаки того, что власть, ополчившись на Чаадаева за «Письмо», лишь следовала велению общества. Как выразился историк Михаил Лемке: «Итак, все ждали, а многие жаждали расправы с автором, с издателем, с цензором». Чаадаев сначала думал, что правительство не примет такие «сантименты». Как он говорил в письме в начале скандала: «По счастию, наше правительство всегда благоразумнее публики; стало быть, я в доброй надежде, что не шумливые крики сволочи укажут ему его поведение». Но надежда оказалась необоснованной. Дмитрий Николаевич Свербеев, знакомый Чаадаева, вспоминал, что бурное возмущение публики не могло не привлечь внимания правительства. Возможно, даже сама идея безумия автора родилась не наверху. 22 октября 1836 года начальник Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф дал московскому генерал-губернатору Д. В. Голицыну предписание, в котором заметил, что жители древней столицы

Трудно сказать, правда ли московское общество о чем-то сожалело – скорее всего, власть подсказывала людям, что им следует думать. Но нужно заметить, что и сам Чаадаев написал в «Апологии», что «в сущности, правительство только исполнило свой долг» и его меры «далеко не превзошли ожиданий значительного круга лиц».

Конечно, у властей хватало поводов для недовольства. Особенно ужаснулся Уваров – по двум причинам. Во-первых, будучи министром народного просвещения, он отвечал за все публикации и цензуру в стране. Он признавался попечителю Московского учебного округа С. Г. Строганову:

Императору Уваров признавался: «Я повергнут в отчаяние от того, что подобная статья могла быть напечатана во время моего управления». К тому же это был вопрос идеологической конкуренции. Во второй главе говорилось, что Уваров стал архитектором триады, стремясь внедрить принципы православия, самодержавия и народности в идеологию для продвижения страны в XIX век. Эта идеология предлагала свою версию истории, которая имела кое-что общее с чаадаевской, но приводила к совсем другим выводам. Если для Чаадаева исключительность России – это недостаток, отделяющий страну от европейской истории, для Уварова обладание уникальными чертами является достоинством, и их следует сохранить в противовес вредному влиянию Запада. Возможно, Уваров и внушил комиссии вывод, что самым важным во всем скандале стало «обнародование подобной статьи в то время, когда высшее правительство употребляет все старания к оживлению духа народного, к возвышению всего отечественного».

Также «Письмо» разоблачило чувствительность властей к зарубежному мнению: кое-кто поначалу решил, что автором подобного текста может быть только иностранец. В «Телескопе» «Письмо» вышло анонимно, и, хотя в сноске Надеждина упоминалось, что автор – «один из наших соотечественников», говорилось там, и что в подлиннике статьи «писаны на французском». Поэтому Вигель, который сперва принял автора за иностранца или как минимум иноверца, притворяющегося русским («чтобы удобнее нас поносить»), позднее написал: «к глубочайшему прискорбию узнал я, что сей изверг, неистощимый хулитель наш, родился в России от православных родителей». Таким образом, в России бытовало представление о том, что иностранцы настроены против России, а их пресса всегда публикует о ней критические статьи. Уваров произнес это вслух, когда предложил Николаю

Император и все остальные решили, что лучше вообще ничего не говорить, – и опровержения не последовало. Но и это не помешало иностранным критикам воспользоваться случаем. Француз маркиз де Кюстин с удовольствием рассказывает об этом эпизоде, отмечая «милосердную бесстрастность» императора, назвавшего Чаадаева «сумасшедшим», а не преступником. «В России, – писал француз, – царское слово осуждения равноценно папскому отлучению в Средние века!»

Как мы видели, после «Первого письма» Чаадаев обещал больше не публиковаться. Но не перестать писать. Возможно, он изменил обещание, данное полиции, с «ничего не писать» на «ничего не печатать». И еще до завершения кризиса снова взялся за перо и сочинил – опять же на французском – «Апологию сумасшедшего». Судя по всем признакам – в том числе по названию, – Чаадаев написал ее в начале 1837 года, когда еще находился под домашним арестом и врачебным наблюдением. Текст не окончен – вторая часть завершается сразу после слов о том, что ее темой будет география. Текст опубликован во Франции в 1862 году посмертно, но рукопись, как прежде «Письма», уже ходила среди читателей по рукам.

Как связаны между собой «Письмо» и «Апология»? По одной версии, взгляды Чаадаева с конца 1820‑х до 1837‑го значительно изменились, и «Апология» – это частичное отречение от предыдущей работы. В какой-то мере здесь не о чем спорить. За это время произошли знаменательные события, из которых самое важное – Июльская революция во Франции (1830), покончившая с верой Чаадаева в традиционную Европу, когда та пала перед растущей буржуазной волной (он постоянно находил все новые поводы для возмущения из‑за «вулканического извержения всей накопленной Францией грязи»); а также восстание в Царстве Польском (1830–1831), которое Чаадаев назвал «безумным предприятием», угрожающим целостности России в ее западных границах (а это для России «жизненный вопрос»). Чаадаев одобрял «антипольскую поэму» Пушкина 1831 года «Клеветникам России» и называл ее «особенно замечательной». Отчасти с подачи Пушкина он заинтересовался Петром I, и это повлияло на его мнение о прошлом отечества (он не ожидал «найти его ни таким гигантом, ни столь расположенным» к нему, то есть близким ему по взглядам). Если смотреть с этой стороны, то скандал, по выражению польского историка русской философии Анджея Валицкого, «подтолкнул Чаадаева переосмыслить свои взгляды на Россию, чтобы оправдаться перед властями и – в меньшей степени – перед общественным мнением». По другому толкованию, «Апология» – скорее, пояснение к «Письму», а значит, она и не должна содержать фундаментально новую интеллектуальную ориентацию. Есть те, для кого оба текста – разные части единого мировоззрения, основанного на Гегеле (а не Шеллинге); одна часть касается Европы, другая – России. Другие же различают во всех работах мистический элемент, касающийся особой религиозной миссии России, так что кажущаяся разница между Чаадаевым конца 1820‑х и Чаадаевым 1830‑х – «прежде всего внешняя». Так или иначе, прямая связь текстов объясняет, почему Чаадаев стремился опубликовать «Письма» в 1836 году (иначе зачем издавать текст, содержащий твои устаревшие взгляды?). В этом толковании второй текст – не извинение, а именно апология, то есть формальная защита своего мнения, а не признание своей неправоты.

Однозначно согласиться с той или иной стороной сложно из‑за самого Чаадаева. Когда разразилась буря, он отрицал свою ответственность за публикацию и винил Надеждина («журналист, очевидно, воспользовался неопытностью автора») или обстоятельства («издателю „Телескопа“ попался как-то в руки перевод одного моего письма»). Но попытка отмежеваться от своего сочинения скорее говорит о нежелании признать вину тогда, когда у Чаадаева начались серьезные неприятности, чем о его реальной позиции в том же году, когда Надеждин предложил опубликовать цикл целиком. Не выдал Чаадаев и того, насколько изменилось его мировоззрение в первой половине 1830‑х. В ноябрьском письме 1836 года С. Г. Строганову, главе московского цензурного комитета, он громко провозглашал: «Я далек от того, чтобы отрекаться от всех мыслей, изложенных в означенном сочинении; в нем есть такие, которые я готов подписать кровью». Но тут же признавал, что в статье «много таких вещей, которых бы я, конечно, не сказал теперь», а потом еще и прибавлял, что решился «сам возражать на свою статью, то есть рассматривать тот же вопрос с моей теперешней точки зрения». Остается неясным, насколько изменилось его отношение к собственному «Письму». Возможно, он не знал и сам. Своему брату Чаадаев писал в феврале 1837 года, что, «может быть», автор «Письма» изменился за шесть лет; «его образ мыслей, может быть, совершенно противоречит прежним его мнениям». Но – только «может быть». Определенно он говорить отказывался. Или нет?

Ничего не проясняет и сама «Апология» (чья незавершенность только запутывает дело). Кое-где Чаадаев заявляет, что общественность не поняла его первого выступления, – и стоит подчеркнуть, что речь идет только об одном из восьми «Писем», составляющих органичное целое. «Катастрофа», «бросившая на ветер труд целой жизни», являлась «результатом того зловещего крика, который раздался среди известной части общества». Чаадаев признавал, что его статья «язвительная, если угодно», что в ней есть «нетерпеливость» и «резкость» – и что, возможно, он переоценил достижения Запада. Но все-таки не извинялся за сам посыл и утверждал, что статья «заслуживала совсем другого приема, нежели тех воплей, какими ее встретили». И вовсе не враждебна к отечеству. Наоборот, сомнений в его патриотизме быть не может: «Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою родину, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа». Но вместо того чтобы любить родину «с закрытыми глазами, со склоненной головой, с запертыми устами», Чаадаев «любит отечество, как Петр Великий научил меня любить его». Потому, признавал он, в «Письме» имелись преувеличения: обвинение великого народа, чья единственная вина – жизнь на окраине цивилизованного мира; то, что автор не отдал должного восточной церкви; и отказ признавать «могучую натуру Петра Великого» «и грациозный гений Пушкина»; но при этом он заявлял, что «капризы нашей публики удивительны». Люди с радостью приняли пьесу Гоголя 1836 года «Ревизор», который «проволочил Россию в грязи», но возмутились из‑за «Письма», которое читалось и перечитывалось сотни раз безо всякой цензуры до публикации – «причем в оригинале, гораздо более резком, чем слабый перевод, который был напечатан». Можно задаться вопросом, правда ли переводы были «дурными» – Пушкин, например, их одобрял. Короче говоря, это вовсе не извинения, да и в том, чтобы самому назваться «сумасшедшим», чувствуется самоирония.

В то же время «Апология» написана в другом тоне и приходит к другим выводам, нежели «Письмо». Теперь Чаадаев утверждал, что исключение России из исторического процесса, который разворачивался на Западе, дает особую возможность определить собственную судьбу. И Петр I в прошлом веке блестяще показал, как это можно сделать. Он освободил Россию от «всех этих пережитков прошлого», мешавших развитию; он открыл «наш ум всем великим и прекрасным идеям, какие существуют среди людей; он передал нам Запад полностью, каким его сделали века». Именно потому, что Россия – «лист белой бумаги», то есть ее будущий путь не продиктован прошлым, Петр и написал на нем слова «Европа» и «Запад», определив культурную и цивилизационную принадлежность России. И нет никаких врожденных препятствий – сильных традиций или культурной памяти, – что помешали бы ассимиляции западных достижений: «Ничто не противится немедленному осуществлению всех благ, какие Провидение предназначает человечеству». «Прошлое уже нам не подвластно, но будущее зависит от нас». А значит, если прочитавший «Письмо» увидел только жалкое будущее России, он ошибся. «Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его». Положение России даже наделяет страну миссией:

Выходит, здесь в гораздо большей степени, чем в «Письме», ударение делалось на возможностях и перспективах, и пример Петра доказывает, что Россия не обречена оставаться в нынешнем состоянии – наоборот, теперь она способна решать мировые проблемы.

Пожалуй, логичнее всего вслед за американским писателем Дейлом Питерсоном считать «Апологию» «приложением к первому письму», которое резюмирует главный исторический посыл всего цикла, взятого без цензуры. Это не значит, что «Апология» – всего лишь синопсис семи неизданных писем. Как мы видели, мысль Чаадаева эволюционировала, а идеи текста, относящегося к 1837 году, различимы в его прочих письмах середины 1830‑х. Так, когда Чаадаев писал в 1834 году Петру Вяземскому, настаивая на необходимости издать «Письма» в России, а не за границей, он, предвосхищая «Апологию», уже формулировал для России особую миссию:

Годом позже он говорил Александру Тургеневу: «Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе», – и даже «дать в свое время разгадку человеческой загадки». И все-таки кажется, что изменились не столько философские убеждения Чаадаева, сколько его выводы о месте России.

Отчасти причина в том, что менялся и интеллектуальный климат самой России. За годы после написания «Писем» была провозглашена триада Уварова, зародилось славянофильство – консервативная утопическая мысль, заявлявшая об уникальности России и порицавшая Петра I за европеизацию страны. Чадаев видел этот сдвиг – и его мировоззрение изменилось. В том же письме 1835 года Тургеневу он ссылается на «какой-то странный процесс в умах»: «вырабатывается какая-то национальность», которая, скорее всего, является «совершенно искусственным созданием», не имеющим основания в действительности. Когда народы братаются, когда стираются местные и географические различия, «мы обращаемся вновь на себя и возвращаемся к квасному патриотизму». В конце концов, предлагает Чаадаев,

Подобные мысли объясняют, почему Чаадаев хотел издать «Первое письмо» в 1836 году, как только возникла возможность: хоть его взгляды уже изменились, оно противостояло той новой интеллектуальной тенденции, которую он считал «истинным бедствием».

Похожая тревога прочитывается и в «Апологии». Там Чаадаев отмечает существование «новой школы», что стремится уничтожить создание Петра I и «снова уйти в пустыню». Эти «фанатические славяне» предлагают «новоиспеченный патриотизм», «странные фантазии» и «ретроспективные утопии».

И говорил Чаадаев не об Уварове с его триадой: «На этот раз толчок исходит не сверху» – для этого Николай слишком любит Петра I, – а «всецело принадлежит стране» (то есть обществу). Здесь Чаадаев имеет в виду славянофильство, как раз в то время утверждавшееся на интеллектуальном ландшафте, и давал ему строго отрицательную оценку:

В тот момент был важен не национальный эгоизм, ищущий вдохновение в затворническом прошлом, а понимание, что Провидение расположило Россию вне узких национальных интересов, доверив ей вопросы человечества в целом. Теперь главной задачей было не отвергать католицизм, а дополнить его общественный характер – стремление войти в мир и покорить общественную жизнь – той аскетичностью, которая сохранилось в православии. Следовательно, «Апология» не просто проясняла систему идей, описанную в «Письмах», но и формулировала для России новую задачу, которую Чаадаев – несколько парадоксально – противопоставлял набирающему популярность славянофильству и его миссии. То есть это и извинения, и апология одновременно.

Есть основания полагать, что взгляды Чаадаева косвенно дошли и до Европы. Здесь стоит обратить внимание на маркиза де Кюстина и его знаменитую (и критическую) оценку царской России в 1839‑м. Если отношения самих Чаадаева и Кюстина остаются под покровом тайны, то совершенно очевидно, что идеи русского произвели на француза впечатление и повлияли на его текст. Мы уже видели, что Кюстин комментировал судьбу Чаадаева (впрочем, не называя его по имени). Не менее отчетливо голос русского (и его тон) слышны, когда француз говорит, что Россия «примкнула к греческой схизме и тем отделила себя от Запада»; что «сугубо политическая религия» не дала «перенять цивилизацию», за которой теперь страна обратилась к «нациям, сложившимся в лоне католицизма»; и что в долгом колебании между Европой и Азией Россия

Работа Кюстина снискала огромный успех, множество раз издавалась и переводилась – за три года с ее публикации в 1843 году было продано больше 200 тысяч экземпляров. Насколько идеи Чаадаева повлияли на Кюстина, настолько они разошлись и среди европейских читателей.

И все-таки главное действие чаадаевские сочинения произвели, конечно же, в России. Даже можно предположить, что именно публикация «Письма» помогла сделать Пушкина и Глинку теми, кто они есть. Здесь не помешает напомнить хронологию: «Письмо» вышло в октябре 1836 года. Премьера «Жизни за царя» состоялась в конце следующего месяца, в разгар конфликта, приведшего к гибели Пушкина в январе 1837-го. Разумеется, причин возвеличивать Пушкина и Глинку хватало и без того. Но разве опера и поэт не заслужили еще больше почитания тем, что помогли опровергнуть Чаадаева? Разве их труды не стали неоспоримым доказательством существования культурных достижений, которых безжалостно лишало Россию «Письмо»?

«Мы еще никогда не рассматривали нашу историю с философской точки зрения», – отмечает Чаадаев в «Апологии». Это как раз стало его главным вкладом: как бы люди ни воспринимали его отдельные выводы, теперь все как никогда задумались об историческом процессе – этом глубинном механизме истории. И всем пришлось заговорить о многозначном смысле отсталости России, пусть одни считали это чем-то хорошим, а другие – плохим. Кому-то хотелось «нагнать» Запад. Другие видели указание на особую миссию России, считая, что страна выигрывает у Европы. Эта альтернатива – суть того разрыва славянофилов и западников, который впредь станет определять русскую мысль. Скорее всего, этот разрыв случился бы и без участия Чаадаева, но трудно себе представить, чтобы его последствия оказались такими же. Взгляды Чаадаева послужили катализатором. Это он в 1836–1837 годах поднял животрепещущие вопросы – и с тех пор интеллектуалы России (и изучающие их интеллектуалы за границей) пытаются на них ответить.

Обычно русским не приходило в голову благодарить власть за ссылку в Сибирь. Но 3 июня 1837 года наследник престола, 19-летний Александр Николаевич, поблагодарил «милого Папу» из Тобольска «за мысль Твою послать меня в этот отдаленный и любопытный край, который никого из нас еще не видал». Чтобы познакомить сына со страной, которой тому суждено будет править, Николай устроил грандиозное путешествие длиной почти в 20 тысяч километров, заставив цесаревича проехать по обширным территориям самой большой страны в мире. Этот экскурс, сопровождавшийся продуманной хореографией, новаторским освещением в прессе и массовыми проявлениями всенародной любви, способствовал формированию не только наследника, но и самой страны.

К 1837 году подобные путешествия императорской семьи были не в новинку. Московские цари совершали паломничества в монастыри или по святым местам. Петр I стал первым русским государем, который объездил Европу, а Екатерина Великая пятьдесят лет спустя, в 1767 году, совершила знаменитое путешествие по Волге и посетила новые территории на юге России. В 1824 году Александр I больше двух месяцев осматривал отдаленные места на Волге и Урале, а скончался на юге России – в Таганроге. Сам Николай в попытке сблизиться с народом посетил немало губерний – даже сломал ребро и ключицу при аварии экипажа в Пензенской губернии в 1836‑м. И все-таки путешествие наследника в 1837 году выделяется из других путешествий по нескольким причинам. Прежде всего продолжительностью и преодоленными расстояниями: оно длилось семь месяцев, и путь наследника престола лежал через 30 губерний, расположенных в двух частях света. Это была самая долгая поездка царя или будущего царя по России. Цесаревич первым из правящей семьи Романовых посетил Сибирь, на тот момент находившуюся в границах России больше двух веков. Впервые наследник отправлялся в такую ознакомительную поездку – и впервые Александр Николаевич встретился с народом в одиночку, независимо от отца. Между тем наличие периодических изданий дало самодержавию новые возможности (и новые требования) по укреплению легитимности власти – этому способствовала известность цесаревича, на котором сосредоточивалось всеобщее внимание с помощью возвышенной риторики. Наконец, благодаря этому путешествию верноподданные смогли приобщиться к монаршей фамилии вживую. Собственно, для множества людей в разных уголках России 1837 год стал незабываемым уже потому, что им довелось увидеть цесаревича во плоти.

Александр Николаевич родился в Москве в 1818 году и стал наследником, когда его отец, едва наследовав престол, подавил восстание декабристов. Собственно, Николай провел соответствующую церемонию в тот же день, когда подавил восстание, чтобы показать важность первородства для императорской семьи: он вывел восьмилетнего сына к выстроившемуся гвардейскому батальону, и офицеры по приказу императора бросились целовать мальчику руки и ноги. В 1834‑м, когда наследник достиг совершеннолетия (16 лет) по закону о престолонаследии 1797 года, он принес новую церемониальную присягу, которая подтверждала его священную обязанность сохранять самодержавие и династическую преемственность власти. Изучение цесаревичем России, после которого последовал тур в Европу (1838–1839), стало кульминацией его образования. Николай, продумывая поездку, отчасти повторил собственный трехмесячный тур по империи 1816 года – правда, тогда мало кто мог предвидеть, что императором станет именно он (законным наследником считался его брат Константин – вплоть до междуцарствия в декабре 1825 года). Два путешествия Николая Павловича организовала его мать вдовствующая императрица Мария Федоровна – по России (1816) и по Европе (1816–1817), чтобы таким образом завершить образование, как сам он потом завершил образование ее внука. Маршрут Николая I шел на юг из Петербурга через Витебск и Могилев к Черному морю, Крыму и обратно через Воронеж и Тулу в Москву. Николай Павлович вдохновился идеями матери, но добавил для сына и собственные указания.

«Путешествие наследника, – писал Николай его организаторам, – имеет двоякую цель, узнать Россию сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным». Наставляя самого наследника, он писал: «Расставаясь в первый раз с родительским кровом, ты некоторым образом как бы самому себе предан, на суд будущих подданных, в испытание твоих умственных способностей». Наследнику предстояло равно обращать внимание на все, «ибо все полезное равно тебе должно быть важным; но при том и обыкновенное тебе знать нужно, дабы получить понятие о настоящем положении вещей». Насчет поведения отец предлагал: «Непринужденность, простота и ласковость со всеми должны к тебе каждого расположить и привязать». Народ, предсказывал Николай, встретит цесаревича «с искреннею радостью», «но не ослепись этим приемом и не почти сие за заслуженное тобой; тебя примут везде как свою Надежду». Эти наставления дополнялись письмами сыну, в которых часто звучат слова «надежда» и «обязанности», чтобы описать отношение народа к будущему правителю. Предупреждал Николай, что наследник встретит и немало забавного. Упоминая знаменитую пьесу Гоголя (на премьере которой в 1836 году Николай «хлопал и много смеялся»), он предсказывал:

На суть путешествия влияли выдающиеся интеллектуалы того времени – собственно, они сопровождали наследника в пути. Поэт Василий Андреевич Жуковский в 1825 году был назначен его наставником, а потому сыграл в поездке важную роль. Через несколько дней после отъезда Жуковский в подробностях описывал цель путешествия в письме императрице, сравнивая его с чтением книги: «Эта книга Россия; но книга одушевленная, которая сама будет узнавать своего читателя, и это-то узнание есть главная цель теперешнего путешествия». Признавая, что порой Александр едет слишком быстро для «большой жатвы практических сведений о состоянии России», поэт утверждал, что «главная польза – вся нравственная»: «польза глубокого, неизгладимого впечатления» в начале «деятельной жизни» юного наследника. Таким образом, для Жуковского путешествие представляло собой некий Bildungsreise (нем. «познавательное путешествие») – то есть формирующую экспедицию, пробуждающую гуманистический потенциал будущего царя. Также присутствовал второй наставник, Константин Иванович Арсеньев – ведущий статистик того времени и последователь Адама Смита. Арсеньев, автор обширного описания российских городов на протяжении двух веков, составил путеводитель по достойным внимания местам, которые наследник встретит в пути, главным образом сосредоточившись на городах, торговле и мануфактурах (они же занимали заметное место в британском туре Николая 1816–1817 годов). Скорее всего, это он и предложил, чтобы каждый регион при проезде цесаревича устраивал выставку местной промышленности и ремесел. Среди других учителей, друзей и опекунов наследника сопровождал личный адъютант Семен Алексеевич Юрьевич: его письма жене – важнейший источник нашей главы. Итак, путешествие задумывалось с нравственной и практической целями, что отражает и литературный сентиментализм, и новые формы знаний того времени.

Во время подготовки путешествия многое требовалось принять в расчет. В срочном порядке ремонтировались дороги и мосты – собственно, по этой причине поездка была отложена на несколько дней. Местные врачи получили задание «удостовериться тщательным осмотром и расспросами, нет ли больных корью, скарлатиною и вообще прилипчивыми или эпидемическими болезнями» по пути следования кортежа. Глава Полтавской губернии с тревогой писал, что самое лучшее здание в городе не годится для августейшего гостя (там не было даже подходящей мебели), а в казне нет денег на приведение города в порядок. Одна из самых сложных логистических задач – лошади. Экспедиции цесаревича, состоявшей из одиннадцати экипажей, требовалось 57 свежих лошадей на каждой почтовой станции раз в 20–30 километров. В пути, писал министр внутренних дел Дмитрий Блудов губернаторам, следует «тщательно наблюсти», чтобы «не могло встретиться каких либо остановок или затруднений и чтобы вообще сие путешествие совершилось со всевозможным для ЕГО ВЫСОЧЕСТВА удобством и спокойствием». Небольшим станциям приходилось срочно искать новых лошадей, хотя в Петербурге настаивали, чтобы экипаж цесаревича всегда везли

Смоленская губерния реквизировала у граждан 997 лошадей для своих двадцати станций; пришлось заняться тем же и чиновникам Пензенской губернии, из‑за проливных дождей и необычной слякоти на дорогах. Обычно для экипажа цесаревича требовалось шесть лошадей, но из‑за осадков в верховьях Волги «дорога от дождей увлажнилась до такой степени, что восемь лошадей едва могли везти экипаж».

Власти на местах предпринимали собственные меры. В губерниях о будущем визите узнали только из циркуляра 30 марта, то есть тем, кто был ближе к началу пути, давалось меньше месяца на подготовку. Тем, кого добавляли в маршрут в последнюю минуту, оставались буквально считаные дни. Изначально посещение Твери не закладывалось в маршрут, поэтому в конце апреля в ней царили «пустота и скука, скука и пустота», но, получив известие о прибытии цесаревича, город пришел в движение: «Вдруг, 1‑го Мая, Тверь оживает, волнуется, шумит, кипит народом». Местные власти переживали о том, какими наследник увидит их губернии. Оренбургский военный губернатор, переживая из‑за плачевного состояния городских строений, приказал починить одни дома и снести другие. Православная консистория в Вятке приказала духовенству устранить из церквей «нездравоумных и подверженных каким-либо болезненным припадкам заблаговременно» и проследить, чтобы чин встречи и пение проводились «со всем благоговением и строгостью, без торопливости, без гласования, без непорядочных движений и оглядок». Точно так же тульский губернатор с гордостью переслал в Петербург свои указания подчиненным, в которых призывал соблюдать «благоговение и порядок» и удалять «пьяных и в безобразной одежде, если бы где таковые паче чаяния могли случиться». Такие запреты касательно внешнего вида действительно применялись: например, в Костромской губернии свита наследника узнала, «что крестьянам, не имеющим хорошей одежды, не позволяют показываться и даже запирают в дома».

Самым воодушевленным при подготовке – или как минимум самым старательным в саморекламе – оказался губернатор Вятки Кирилл Яковлевич Тюфяев. Он с гордостью писал в Петербург о планах «усилить наблюдение, чтобы в селениях, и городах была чистота, опрятность и порядок»; дома и заборы были по возможности исправлены, а в городах и выкрашены («с отстранением впрочем излишней пестроты и с соблюдением более единобразия и приличия») «и чтобы скот ни под каким видом не шатался по улицам, площадям и дорогам». Иллюминация в городах должна была соблюдать «приличие и безопасность», и следовало «всем без изъятия, всякого возраста и пола, везде, где пожелают, дать совершенную свободу насладиться лицезрением Его Императорского Высочества», с тем, разумеется, условием «дабы были одеты чище и опрятнее». Тюфяев даже предложил перенести на несколько дней местный религиозный праздник, чтобы показать цесаревичу крестный ход с животворящей иконой. Тем же самым занимались все губернаторы, но Тюфяев решил привлечь к себе внимание, а потому и неизбежно навлек на себя гнев императора. Неизвестно, что именно так разгневало Николая – по всей видимости, он хотел, чтобы его сын узнал страну как она есть («настоящее положение вещей»), а не как ее приукрасят местные начальники. Поэтому он трижды подчеркнул фразу о чистой одежде (добавив на полях «!!!») и распорядился по поводу переноса праздника: «Строжайше воспретить всякую перемену времени». Министр внутренних дел передал Тюфяеву строгий выговор и потребовал не делать ничего сверх того, о чем его просили.

Увы, приказ пришел слишком поздно. А. И. Герцен (находившийся тогда в вятской ссылке) рассказывал, что Тюфяев «продолжал брать свирепые меры для вящего удовольствия „его высочества“». Губернатор приказал отремонтировать деревянные тротуары вдоль маршрута наследника за счет местных жителей, а когда у старой вдовы в Орлове не оказалось для этого средств, местные власти попросту вынесли половые доски у нее из дома. Вдова возмущалась – и заткнуть ее не удалось. В пути по губернии до юного цесаревича дошли слухи о мерах Тюфяева и его подчиненных, которые «весьма круты и сделали много недовольных». Император писал сыну, что слишком поздно узнал об этих «глупостях», «чтоб успеть их остановить вовремя».

Через несколько недель после отъезда цесаревича Тюфяева отправили в отставку.

Маршрут наследника был длинным. Цесаревич Александр отбыл из Петербурга 2 мая и для начала посетил несколько городов и монастырей в центральной России, затем двинулся на северо-восток через Кострому и Вятку на Северный Урал, откуда перебрался в Сибирь. Далее маршрут пролег на Южный Урал, Волжский регион, губернии к югу от Москвы и западнее, где четверть века назад прошли самые важные наполеоновские сражения. Затем Александр остановился на две недели в Москве, чтобы ознакомиться с Первопрестольной. 3 августа после трех месяцев разлуки он очень эмоционально встретился со своей матерью императрицей Александрой Федоровной, а 9 августа продолжил путь и посетил места к востоку от Москвы. В конце августа императорская семья собралась в Вознесенске (Херсонская губерния) на десятидневные учения и парады в честь 25-летия 1812 года, где присутствовали и зарубежные гости, потом царская семья провела время в Одессе и Крыму. Наследник ходил на корабле вместе с отцом в Геленджик и Анапу, потом вернулся в Керчь, тем временем его отец посетил Южный Кавказ. Далее Александр вернулся в Крым, оттуда выдвинулся в отдельные губернии Украины и вновь встретился с отцом в октябре в Аксае – поселении донских казаков недалеко от Ростова. Оттуда они вдвоем быстро проехали на север через Новочеркасск, Воронеж и Москву, вернувшись в декабре в Петербург (где через несколько дней сгорел Зимний дворец – см. десятую главу).

Расстояния впечатляющие, а график был плотным. Например, 1 июня наследник выехал с утра из Тюмени, пересек Туру – реку семикилометровой ширины из‑за весеннего разлива, – затем преодолел реку Тобол по семи переправам, возникшим из‑за наводнений, и реку Иртыш. И при всем этом в тот день его свита проделала почти 275 километров, прибыв в полночь в Тобольск. Когда наследник приехал в Москву – задолго до окончания путешествия, – митрополит Филарет с полным основанием заявил: «Обходя страны России, уже ты простерся далее, нежели кто-либо из царей».

Путешествие бывало тяжелым, а неприятности – частыми. Жуковский рассказывал, что, сойдя в степь с Уральских гор, партия обедала «с ужасным множеством мух» и ночевала «с великим множеством тараканов». В Перми толпы встречающих подняли такие клубы пыли, что цесаревич «был вынужден глубже надвинуть на лицо фуражку и закрыться шинелью». Дождь приносил вожделенное облегчение. Юрьевич отмечал, что короткий, но сильный ливень после Перми «доставил нам удовольствие проехать в эти два дня без пыли». Но если скромный дождик приятно очищал воздух, то сильный задерживал, превращая дороги в грязное месиво. На подъезде к Касимову (Рязанская губерния) экипаж наследника увяз на заболоченной после ливня прибрежной полосе, и местные не сразу смогли его вытянуть. В августе Юрьевич сетовал, что свита с трудом добралась до Владимира – «дорога премерзкая и сверх того от старой деревянной дороги претряская во многих местах». Навестить Чугуев недалеко от Харькова и вовсе оказалось невозможным: «Такая грязь, что вообразить трудно; на каждом шагу останавливаются лошади, теперь не путешествие, а грязешествие».

Бывало в дороге жарко и скучно. Три дня на пути к Оренбургу они не видели ничего, кроме пылающей жаром открытой степи. Юрьевич писал: «Вообрази себе голую равнину, необозримую степь, без жизни, без людей, без куста зеленого». Жуковский подтверждал: «Но ни куста, ни капли воды. Все покрыто ковылем и пусто. Взволновавшаяся и окаменевшая пустыня». После двух невыносимых ночевок «в душных комнатках, набитых мухами и тому подобными насекомыми» Оренбург предстал «оазисом в киргизской степи». Но после города начался «один из самых трудных переездов наших и по количеству верст, и по песчаной степной дороге, и по нестерпимому жару», когда экспедиция двинулась на запад в Уральск, почти все «с жадностью бросились» в реку Урал. Москва в июле оказалась такой же душной, и после пиров, прогулок и осмотра достопримечательностей «в три месяца нашего странствия мы не чувствовали такой усталости». Утомляли даже новые впечатления. Меньше чем через две недели после отъезда Юрьевич писал из Костромы: «Мы все в городах под вечер без ног и без памяти. Так много предметов, так много лиц новых, что в уме нельзя уладить всего, нельзя привести в порядок идей». И в самом деле, довольно быстро становилось ясно – по крайней мере, некоторым, – что знакомство с Россией получится разве что поверхностным. Жуковский уже 6 мая писал императрице, что

Программа менялась от места к месту, но в большинстве случаев за прибытием в город немедленно следовало посещение главного собора. Затем наследник обходил со свитой местные заведения: школы, больницы, тюрьмы, военные объекты, благотворительные заведения, монастыри и фабрики. Каждый город устраивал выставку местной промышленности и ремесел – важный аспект в познаниях наследника о стране. Герцен в вятской ссылке получил от местного губернатора задание устроить как раз такую выставку и лично провел по ней цесаревича. В программу визита входили также трапезы с местными чиновниками, а купцам и иногда извозчикам доставалась честь подать хлеб-соль при ритуальной встрече высоких гостей. Наследник показывался обычным подданным с балконов или из окон – почти всегда под слезы радости, восторги, вздохи и крики «ура». «Иллюминацию» на остановках обеспечивали бессчетные лампы и фонари. Так, 23 мая в Перми, когда подъехал обоз наследника,

В Кременчуге сиял мост через Днепр, а на обоих берегах зажгли и пустили по воде несколько бочек, «что с отражением огней на Днепре делало величественный и довольно приятный вид». Наследник часто одобрительно отзывался об «иллюминации» городов в своих письмах.

Обязательным событием в вояже наследника по губернским столицам были балы. Эти значительные для местного общества события дарили пьянящую возможность танцевать в обществе будущего императора. Александр писал отцу из Тобольска, что туда на бал съехались участники даже из Томска (преодолев около 1600 километров), и бал оказался лучше, чем ожидалось. Балы в Казани и Харькове тоже были «прекрасные, великолепные». Юрьевич описывал оба бала буквально теми же словами. Бал в Одессе, куда императорская семья и множество гостей съехались в начале сентября, особенно впечатлил. Юрьевич, задаваясь вопросом, сколько же это стоило, замечал, что «на бале Императрица имела столько на себе бриллиантов, как я, кажется, никогда на ней столько не видел». При этом «русские красавицы» в таких местах, как Пенза и Рязань, Юрьевича впечатлили, а в Одессе, напротив, он не нашел «ни одного лица порядочного из женщин». Другие балы впечатляли меньше, но тем не менее были серьезными мероприятиями. Бал в Екатеринославе был «препорядочный» для этого города, докладывал Юрьевич: местные сумели украсить и осветить зал «изрядно» и «набить хохлачками» со всех окрестностей – «некоторые из них имели весьма хороший туалет, а другие, кажется, в маменькиных свадебных платьицах выплясывали контрдансы хоть куда». В Оренбурге генерал-губернатор устроил посреди казахского лагеря огромную галерею, где имелись все составляющие бала в европейском стиле – и великий князь танцевал до глубокой ночи с «оренбургскими красавицами», которых оказалось больше, чем он ожидал. «Настоящий степной» праздник, заметил наследник.

Другие балы оставляли желать лучшего. Бал в Калуге, по отчету Юрьевича, был в сравнении с другими «не блестящим, но весьма усердным». Не отличился и Воронеж. Свиту удивило приглашение на бал в Вятке, поскольку в этой губернии было мало дворянства. Оказалось, бал устроен местными купцами и довольно примечателен:

Потом завелась музыка. «Музыканты, аматёры большие до хмельного, были под караулом на хорах, чтоб не разбежались по кабакам». Вспоминая этот день позже (и явно вдохновляясь склонностью русской литературы изображать провинциальный бал верхом неуклюжести и невыносимой банальности), Герцен позднее фыркал: «Бал был глуп, неловок, слишком беден и слишком пестр». И все же наследник станцевал две кадрили с местными дамами, а в тот момент Герцен (возможно, опасаясь перлюстрации) отзывался о событии совсем не так презрительно. Он писал своей возлюбленной:

Но даже и балы стали приедаться. Юрьевич сетовал уже в начале пути: «Нас преследуют с приглашениями на балы; везде мы находим депутатов дворянства из разных губерний с приглашениями». Порой обстоятельства позволяли вежливо отказаться. Владимирская знать, стремившаяся, как и во всех городах, заполучить наследника к себе, с разочарованием услышала, что Александр посетит город на Успенский пост, когда празднования и балы запрещены. Другие мероприятия были неизбежны и обязательны. По мере путешествия через Казань, Симбирск, Пензу и Тамбов их количество неуклонно росло. Юрьевич писал жене:

Наследник принимал в пути прошения (одна из его главных задач), и это привело к знакомству с огромным разнообразием людей и проблем. За путешествие было получено около 16 тысяч прошений, и читать их поручалось Юрьевичу, что начинало его утомлять. Сама по себе нагрузка – это одно («столько прошений, что недостает времени привести все в порядок»), но часто непросто оказывалось хотя бы понять, о чем идет речь. Большинство прошений касались материальной помощи – такие направлялись губернаторам, которым выдали по 5 тысяч рублей для помощи бедным в их губерниях. Прошения посерьезнее шли в Петербург, а в некоторых случаях цесаревич обращался по их поводу к отцу напрямую. Так, он способствовал переводу Герцена из Вятки – если не в одну из столиц, то хотя бы во Владимир. Юрьевич просил наследника заступиться за помещика в Тамбовской губернии, чьего сына сослали в Сибирь «за шалость»; уговорил вмешаться в несколько дел западносибирский генерал-губернатор. Наследник получил прошения от староверов в Кунгуре на Урале и направил их непосредственно отцу, заметив: может, раскольники и возмутительны, но «они могут быть приведены до крайности местными властями, которые часто грубо и неосторожно приступают к выполнению благих намерений правительства». Наследник даже заступался за раскаявшихся декабристов в сибирском Кургане (возможно, по просьбе Жуковского), но по-прежнему не доверял полякам, сосланным после восстания 1830–1831 годов. («Они, как Тебе известно, поляки в душе исполняют все, что от них требуется, а в сердца их проникнуть нельзя»). С некоторыми просьбами император соглашался, и тогда Александр писал: «не нахожу слов, чтобы поблагодарить Тебя, милый Папа». Однажды, получив ответ отца, он бросился радостно обнимать людей из своей свиты; Жуковский назвал этот момент одним из своих счастливейших – хотя в итоге поэт навлек на себя гнев императора: в июне некоторые свитские получили медали из Петербурга в честь двадцатилетия свадьбы царя, а Жуковского ждала «пощечина» – его обошли.

Одни города угождали наследнику больше других. Внизу списка находились городки северной части Урала, хотя против них путников наверняка заранее настроили путеводитель и устные комментарии Арсеньева: «Доселе Вятка остается неважным губернским городом, не имеет ни фабрик, ни заводов». Юрьевич с удовольствием писал 19 мая, что свита покидает Вятку – «скучную, унылую, без дворянства, но наполненную ссыльными политическими преступниками и ябедниками. Мы оставляем Вятку без сожаления, без воспоминаний». Наследника обеспокоило, что многих кантонистов с инфекцией глаз перевели в отдельное здание, когда он посещал местную больницу. «Вообще по замечаниям моим, народ в здешней губернии беднее, менее образован, нищих тьма, калек ужасное множество». В Перми – по оценке Юрьевича – оказалось еще хуже: «Это бедный город – хуже всех виденных нами губернских городов и хуже очень многих Великороссийских уездных». Нижний Новгород угодил наследнику— но не Юрьевичу: «Общество здесь и небольшое, и ничем особым себя не отличающее. Удивительно, что даже и ярмарочный съезд не сделал его блистательным». Одесса показалась неплохим городом, но из‑за приезда императорской семьи и множества гостей взлетели цены: «Жители Одессы, все торгаши, поднялись на спекуляции насчет приезжих; цены на все ужасно возвысились».

Другие города заслужили более благоприятные отзывы. Окрестности Екатеринбурга показались «поистине золотым краем России» – со множеством поселений и фабрик, порой крупнее губернских городов. Наследнику доставила большое удовольствие Казань, а Сибирь превзошла его ожидания. «Наше воображение о Сибири совершенно ложное», – писал Юрьевич жене, добавив несколько дней спустя: «Сибирь есть лучший и богатейший край из всего того, что мы видели на пути нашем». Похоже, наследник разделял это впечатление. Рязань произвела сильное впечатление и на свиту наследника, и на императрицу, посещавшую этот город ранее («Никогда Рязани не забуду», – объявила она). Харьков тоже показался замечательным городом, «кишит жизнью во всех отношениях» благодаря торговле и университету: «Здесь, говорят, все есть, даже для самой прихотливой жизни». Оказывается, это он, а не Киев, «южная столица Русская или Русской украины».

На востоке в маршрут особенно часто попадали территории с нерусским населением. Оно вышло на первый план во время визита в Оренбургскую губернию, где наследник «в разговорах с инородцами, входил в разные мелочные подробности относительно их быта и жизни»; и в Казани, где Александр встретился с представителями татар и других народов. На юге наследника привечали ногаи, армяне, немецкие колонисты и татары. Многие из них заслужили восхищение свиты. Сам великий князь отметил башкир и их выступление на учениях полка в Оренбурге, где они безупречно выполняли приказы, даже не зная русского языка («точно молодцы»). А Юрьевича у казахов заинтересовали верблюжьи и конные скачки, заклинание змей и хождение по мечам. Нерусские специалитеты вроде кумыса, не заслужив высокой оценки вначале (в письме отцу Александр назвал кумыс «очень гадким»), позже получили признание («Я начинаю привыкать к кумысу»). Запомнились наследнику немецкие колонисты в низовьях Волги – они сохранили «почтенную аккуратность немецкую», и «пасторы у них преумные». Что касается украинцев, Юрьевич отметил в Полтаве с заметным удивлением: «Между закоренелыми хохлами мы нашли много образованных и даже одного поэта».

Но часто нерусские вызывали нечто среднее между жалостью и презрением. «По моим замечаниям, – писал наследник отцу, – вотяки [удмурты] …менее прочих образованы и глупы». Его поразила «неопрятность» и «дикость» в их домах – и они «даже не умеют считать денег бумажками, после этого нечего удивляться, что их обманывают». Вторя этим настроениям, Юрьевич, когда пишет о расставании с Вятской губернией и местными финно-угорскими народами, говорит: «Уж как нам надоели эти глупые дикие существа! Кажется, мы заехали к диким американцам». Наследник даже казахских (именовавшихся тогда в России киргизами) султанов счел «ужасными уродами», хотя и улыбнулся, когда двое казахов в национальных костюмах представились на безупречном русском (один из них дошел вместе с царскими войсками до Парижа в 1814 году). Увидев пару вогулов (манси) в Тобольске, Александр объявил, что мужчина «довольно рослый», но его спутница – «ужаснейший урод, маленькая, черная, лицо плоское, две щели вместо глаз, одним словом, зверь, а не человек». Башкиры тоже оказались «ужасные уроды», «в особенности в новых казачьих мундирах». Жен одного казахского султана наследник назвал «довольно хорошенькими», зато Юрьевич возразил на это замечанием, что дамы на оренбургском балу показались красавицами только после «безобразных» казашек. Об отъезде из Оренбурга он писал не лучше, чем о Вятской губернии: «Куда как нам надоели уж башкирцы и киргизы [т. е. казахи]». А многонациональная Казань принесла облегчение: «Здесь опять что-то родное, русское, несмотря на множество татар, несмотря на татарское название Казани». Подобные наблюдения отражают растущее осознание того, что существует центральная, русская национальная территория – где в том числе проживают и татары – и более далекие, чуждые пограничные земли.

Открылось в путешествии и религиозное разнообразие. В Оренбурге князя приветствовал от лица всех местных мусульман муфтий и просил, чтобы Аллах наделил того «орлиными глазами, львиным сердцем и мудростью змеи». Александр остался очень доволен речью муфтия. Вместе с отцом он после встречи с местной знатью осмотрел мечеть и могилу хана в Бахчисарае. Потом они приняли делегацию протестантов-меннонитов. Но главным поводом для волнений были раскольники, которые активно требовали защиты от гонений и были весьма значительной силой среди промышленников и купцов. Александр объяснил: «Здесь вся страна находится под их влиянием, ибо они всех богаче, и этим других влекут за собою». В Уральске Александр пришел к выводу, что «все зло» среди казаков происходит от «закоренелости в расколе». Его отец соглашался, что «своевольства» раскольников терпеть нельзя, «но притеснять их, доколь они тихи, столь же несправедливо и неблагоразумно».

Что касается православия, то цесаревич не стеснялся критики. С одной стороны, он наблюдал сравнительно безобидные особенности религиозной жизни в деревенской России. В день рождения отца (25 июня) наследник сообщил, что свита была в дороге и потому посетила службу в деревенской церкви, где они обнаружили «совершенно противуположность петергофскому торжеству». Церковь «беднейшая», в ней «вместо певчих два дьячка, каких я отроду не слыхал, они ревели во все горло как попало». Но важнее всего то, что местные духовные власти показались ему чрезмерно агрессивными в гонениях на раскольников. В Вольске на Волге с красивой раскольнической церкви сняли крест («что представляет довольно странный вид»). Православный архиерей в местных краях «совершенно фанатик», что только вредит делу: «Известно, какие следствия бывают от гонения за веру, уже они и теперь начинают считать себя мучениками за православие». Рассматривая вопрос шире, Александр жаловался и на православное духовенство: «Вот главная наша беда – в недостатке хороших священников», и особенно это вредно на Волге, «где каждый простой раскольник умнее нашего священника».

Занимал в маршруте заметное место осмотр исторических достопримечательностей. Одним таким важным направлением стали Кострома и Ипатьевская обитель, «драгоценная всем Русским» из‑за того, что здесь в 1613 году находился отрок Михаил, будущий первый Романов. Она «остановила на долго внимание Великого Князя». Также в Костроме удалось познакомиться с потомками Ивана Сусанина – местного крестьянина, который якобы спас первого Романова от поляков и стал героем оперы Глинки (см. главу 2). Великий князь посещал и другие места, связанные с прошлым Романовых: в Полтаве он побывал в церкви, где Петр I отслужил благодарственный молебен после победы над шведами в 1709 году. В Рыбинск Александр попал ровно через 74 года (8 мая) после визита Екатерины II и поспешил увидеть сохраненный в соборе трон, на котором она тогда сидела. В Казани он видел судно, которое доставило Екатерину из Твери. В Таганроге он встречался с духовником своего дяди Александра I, скончавшегося в этом городе в 1825 году, а также посещал дом в Белеве (Калужская губерния), где на следующий год, на пути в Петербург, скончалась супруга царя Елизавета Алексеевна. Учитывая, что шло 25-летие войны 1812 года, особого внимания требовали места, связанные с Отечественной войной. Рассказать о полях сражений к свите присоединились военные, а у Смоленска – старожилы, видевшие битвы. Цесаревич «с жадностью изучал местность, повторяя прочитанное им в классах». Это произвело сильное впечатление на его юный ум. Александр писал отцу из Смоленска:

Довелось повидать и ужасы. Неподалеку от села Красного «теперь еще видны курганы, которые от тления тел сами проваливаются, и кости видны». Наследник возложил камень в возводившийся памятник в честь сражения, а в свои именины (30 августа) получил в подарок от отца деревню Бородино.

Чрезвычайно много исторического материала князю предоставила родная Москва и ее окрестности. Многочисленные монастыри скрепляли прошлое, настоящее и будущее, так наследник мог ощутить исторический процесс, корнями уходящий в далекое прошлое. Например, в Новоспасском монастыре наследник увидел генеалогическое древо русских князей, начиная со святых Владимира и Ольги.

В Успенском соборе Кремля он видел надгробия над захоронением выдающихся личностей, связанных с его средневековыми предками, и вышел из храма, «исполненный его минувшим и сам обещая столько будущего России». По пути в знаменитую Троице-Сергиеву лавру недалеко от Москвы наследник «вспоминал о знаменитых событиях, вершившихся на пути сем в разные периоды времени». В особой записке для наследника историк Михаил Петрович Погодин отмечал, что сами москвичи являют собой историю страны: когда православные приветствуют князя криками «ура», писал Погодин, «пусть Он всмотрится в эти лица, пусть Он вслушается в эти звуки: Он услышит в них, Он прочтет в них яснее всех летописей нашу Историю».

В пути наследник не только узнавал историю, но и творил ее. Особое значение имеет посвящение Александра в почетные атаманы донских казаков, положившее начало соответствующему обычаю для всех будущих наследников престола. Когда отец и сын торжественно вступили в Новочеркасск, Николай передал сыну палицу – символ атаманской власти – и сказал собравшимся казакам: «Я показал вам, сколько вы близки моему сердцу». Эта церемония задумывалась для того, чтобы установить личную связь казаков и императорской семьи – но можно предположить, что она стала реакцией на тот факт, что многие из верхушки казаков демонстративно проигнорировали новый закон, введенный для них в 1836 году. Комментарий Николая на следующий день, на смотре двадцати казацких полков («Это мужики, а не армия»), а также его наставление лучше следить за лошадьми («Я боюсь, что, пренебрегая этим важным предметом, у меня, пожалуй, и казаков не будет») тоже показывают, что отношения были куда сложнее, чем может показаться по публичным рассказам.

Особый интерес представляли промышленность и мануфактуры. Великий князь удостоил вниманием шлюзы и каналы Вышнего Волочка – ключевой точки в транспортной инфраструктуре России, – а также оружейную фабрику в Туле, которую изучил в мельчайших подробностях. В Твери он осматривал кожевенное производство, выделку кож, тачание сапог, производство химических веществ, сахара, стекла и – тут трудно не позавидовать – «разного рода гвоздей». В отношении промышленности особо выделялся Урал. Там Александр посетил ижевскую оружейную фабрику и комментировал качество изделий. Затраты на производство были невысокими (многие рабочие были крепостными), а близость леса давала Ижевску преимущество перед Тулой. Александр пару раз ударил молотом, помог выделать штык и вообще проводил осмотр

В близлежащей воткинской фабрике (где он символически участвовал в производстве якоря) наследник признал: «Там, где работают – совершенный ад, и люди эти как волы возятся с горячим железом», – но все-таки отметил, что они «довольно буйные» и «употребляют необыкновенные хитрости» для кражи железа. Наследник нарочно сделал в пути крюк, чтобы посетить завод Демидовых в Нижнем Тагиле – один из крупнейших в стране, в 160 километрах от маршрута – и даже спустился на глубину около 55 метров в малахитовую шахту Меднорудянского месторождения (где, кстати, работала первая российская промышленная железная дорога). На следующий день он провел осмотр оружейной фабрики на севере и золотого рудника в окрестностях Екатеринбурга.

В общем и целом наследник действительно увидел страну с разных сторон. Хотя экипажи ехали слишком быстро для внимательного ознакомления, в том эпическом путешествии он, безусловно, увидел фундаментальные характеристики страны: разнообразие городов, народов и религий; особенности истории и развития промышленности; плохие дороги и разливы рек. Но одна черта российской жизни избежала внимания или как минимум комментариев: крепостничество. Да, наследник отчитывался отцу об удельных крестьянах – то есть крепостных самой императорской семьи, – как раз тогда перешедших под новую администрацию (подробнее об этом – в главе 6). Но, в отличие от предыдущего (аллегорического) травелога, где открыто говорилось о зле крепостничества, – знаменитого «Путешествия из Петербурга в Москву» (1790) Александра Николаевича Радищева, – здесь нам не найти ни слова на данную тему, даже полунамека. В то время кабальный труд считался естественным, хотя любопытно, что именно этот правитель – будущий Александр II – отменит крепостное право в первые же годы восшествия на престол. Может быть, в необходимости сделать это его убедило что-то в этом путешествии?

Для большинства городов и сел визит наследника стал большим событием. Например, со времен Петра I еще ни один Романов не ступал в город Касимов, который принял Александра с проявлениями бурного восторга. Немало говорит о важности визита и письмо из Ижевска: в день приезда местные жители вышли на улицы с мыслью:

Воронеж не верил своей удаче – его посетили и великий князь, и его мать-императрица, и его сестра великая княгиня Мария Николаевна: «1837‑й год для жителей Воронежа останется незабвенным».

Для Сибири визит имел особое значение. «Сие событие, – писал генерал-губернатор Западной Сибири, – достопамятнейшее для здешнего края, единственное в летописях его, со времени присоединения к России». Всюду на маршруте по Сибири, писал тобольский гражданский губернатор, «Государь Наследник был сопровожден толпами народа, даже на дорогах, от сильного стремления насладиться лицезрением Его Высоческой Особы». Находим этому подтверждение и в дневнике Жуковского: «Народ собирается со всех сторон», – это сказано на пути к Тюмени. В хвалебном повествовании о визите говорилось: поскольку Сибирь оставалась без внимания четверть тысячелетия, «никакая часть России не воспоминает с таким восторгом, не благословляет с такой пламенной ревностью посещения Наследника Престола». Каждый день 1837 года, когда молодой Александр находился там, «длился годом ожидания, надежды, каждое утро жители Сибири спешили узнавать, рассуждать о приближающемся великом, небывалом еще никогда в Сибири событии». В назначенный день, 31 мая, жители Тюмени и близлежащих поселений, «Русские и Татаре, и Христиане и Магометане, стремились, спешили на путь, долженствуемый освятиться шествием Государя Наследника». Да и сам наследник почувствовал, что в Сибири его принимают иначе. Из Тобольска он писал отцу:

Наследник произнес о сибиряках слова, которые подхватили в прессе: «Они говорят, что доселе Сибирь была особенная страна и теперь сделалась Россиею». С этим соглашался автор повествования, процитированного выше: визит показал, что для императора жители Сибири и России «составляют неотдельное звено, что в его попечениях о благоденствии подданных нет различия между той и другой страною».

Свиту всюду встречали огромные толпы, которым не терпелось увидеть царевича. В Ярославле, когда он странствовал по Волге,

Та же сцена повторилась на реке Кама в Перми, где горожане на «тысячах лодочек», в «праздничных нарядах» окружили катер цесаревича. В Касимове толпы окружали наследника на одном берегу реки, когда его экипаж ехал через город, а потом пересели на лодки и окружили его «плотной стеной» и на другом берегу. Невероятные толпы собрались в Костроме, куда наследник прибыл по берегу Волги: «Великий князь насилу мог добраться до экипажа, насилу экипаж его мог проехать чрез непроходимую толпу до собора». «Часто жалкий женский крик стона сливается с непрерывным ура!». Наследник рассказывал, что «при переправе через Волгу на катере народ меня с удивительным энтузиазмом встречал, многие входили по пояс в воду, как мужчины, так и женщины». Прогулке в Костроме с высшим обществом помешал народ – мужчины и женщины, стар и млад перелезли через ограду и окружили их. Один свидетель говорил о Костроме, что

В Перми деревянные тротуары проломились под весом толпы, спешившей к городскому собору в надежде увидеть наследника. В Туле «стечение народа было неимоверное», целые улицы «представляли море голов, одушевленных единственным желанием взглянуть на Державного Путешественника». В Муроме перед квартирой, где остановился наследник, точно так же волновалось «море голов». В Казани, чтобы увидеть царевича, русские и татары лезли толпами на большие деревья, толкаясь так, что некоторые падали, не удержавшись. Симбирск, писал Юрьевич, «сегодня кипел народною, Русскою, коренной Русскою любовью к своему Гостю; мы, так сказать, должны были едва не драться с этою любовью», чтобы входить в церкви и выбираться обратно. И хотя часто давка возникала из‑за мужчин, кое-где женщины напирали так, вспоминал Юрьевич, что «я долго буду помнить прекрасный пол в Саратове и особенно в Пензе, при выходе из церкви с Великим Князем: настоящее сражение!»

Местами воодушевление буквально угрожало жизни и здоровью наследника. Вспоминая «остервенение от радости», с которым его приветствовали жители Калязина, города на Волге, Александр писал, что при переправе через реку «на пароме столько набралось народу, что он было стал погружаться в воду, так что я точно Бога благодарил как выбрался из этого ужасного Калязина». О толпах Юрьевич писал так:

Людям все было мало царевича. В Твери и Перми восторженные подданные ночами и днями стояли под его окнами в надежде, что он покажется снова. В Тюмени площадь, где наследнику по прибытии вручили хлеб-соль, «все окна, балконы, все крыши на строениях, все заборы, словом все то, где и на чем можно было стоять и держаться, все покрыто было народом».

Жуковский настаивал, что это вовсе не проявление подобострастия. Рассказывая о народном воодушевлении в верховьях Волги, он отмечал, что не видел в выражениях лиц ни следа раболепия – наоборот, чистосердечное чувство, привитое предками и сохраненное в виде священной традиции потомками. В Сибири в его дневнике лаконично указаны «три нюанса» встречи народа с наследником: «Искренность, простое любопытство, благодарность».

Народная преданность поражала. В каждом городе наследника встречали колокольным звоном. Люди громко кричали «ура». Часто падали на колени. Мусульмане кричали «Алла!» («знаменуя сим моление их за Государя»). Когда наследник выехал из Златоуста под крики «ура», дочери немецких купцов устилали дорогу перед ним цветами. Когда великий князь покидал Полтаву, за ним выехал военный полк «кавказских горцев», исполняя конные трюки и паля в воздух вокруг его экипажа еще два километра пути, пока, наконец, они не получили приказ вернуться в город. В Новгороде, когда наследник пересек реку по пути от Юрьева монастыря, народ,

Так же было и в Твери. В Костроме «дикий восторг» оказался таким, что местной полиции пришлось усмирять простонародье из пожарных труб.

Распаляли энтузиазм обаяние и харизма цесаревича. Как писал на первом этапе путешествия Юрьевич, «Великий Князь восхищает нас собою; он удивительно умеет очаровать своим обращением, своей непринужденной любезностью, своим достоинством». О том же говорит «Письмо из Твери»: при встрече с местным дворянством наследник «каждого очаровал Своим приветом, в сердце каждого бросил семена любви и преданности». Отчасти причина была в его скромности, отчасти в августейшем популизме. Знать вызывалась грести для него по пути в Кострому, но, когда великий князь узнал, что его отец пользовался услугами простых гребцов, он поступил точно так же. В Муроме великий князь выбрал лодку, которой правили горожане, предоставив катер с опытными моряками от Министерства путей сообщения своей свите. На остановке в Ярославской губернии Александр отправился не в приготовленный для него богатый дом, а в «худший дом в деревне», где семеро крестьянских детей ели щи. Наследник попробовал его сам и дал отцу семейства 150 рублей (по тем временам целое состояние для крестьянина). Очарование наследника музыкально передал Глинка в своем полонезе в честь его июльского визита в Смоленск; Александр «истинно восхитил собою всех и всякого».

Очаровывала верноподданных и его щедрость. В каждой губернии Александр оставлял средства для бедных и вышедших в отставку солдат. Были случаи и особенной расточительности. Однажды свита царевича остановилась сменить лошадей, и, когда из близлежащих домов никто не вышел его встретить, наследник зашел в два дома, расспросил хозяев, а потом, к их великому удивлению (как можно предположить), вручил каждому 50 рублей. В другом случае, встретив вотячек, носивших монеты на церемониальных головных уборах, и узнав, что у двоих из них на такое убранство нет денег, наследник дал каждой по 10 рублей. На Воткинском заводе, поучаствовав в производстве якоря, молодой Александр оставил рабочим тысячу рублей на водку, чем наверняка укрепил авторитет монархии в этом уголке России. Наследник раздавал подарки – золотые часы, кольца, табакерки – местным чиновникам, предоставлявшим жилье или обслуживание. От его щедрости выигрывали целые города. Через месяц после визита наследника во Владимир город получил особые налоговые льготы на десять лет, чтобы привлечь торговцев и промышленников, – возможно, (отчасти) потому, что, как отметил молодой Александр, Владимир был одним «из беднейших» городов своей губернии.

Поездка наследника вызвала великое излияние чувств. Александр сильно отличался внешне от отца, о чем свидетельствовал Герцен: «Вид наследника не выражал той узкой строгости, той холодной, беспощадной жестокости, как вид его отца». Александр вызывал всеобщие любовь, нежность и восторг. В «Письме из Твери» говорилось: «Очи всех присутствовавших были обращены на Цесаревича, и наполнялись слезами радости, читая на лице Его залог всего прекрасного и высокого». Тобольский губернатор писал: «[я] сам был свидетелем, с каким умилением и слезами воссылаемы были мольбы ко Всевышнему о ниспослании благополучного Путешествия Его Высочеству». В Костроме, согласно одному источнику, «все дамы таяли от умиления», а старики,

В Вятке «восторг был неописанный… Слезы умиления блистали в глазах многих». И эти чувства были вполне взаимны: наследник выражал растущую привязанность к стране, которой будет править. Уже в Твери, через несколько дней после выезда, он отметил «удивительное радушие», с которым его встречали местные, и риторически вопрошал: «Как после этого не любить и не уважать наш добрый Русский народ?» Эти чувства – особенно «восторга» и «умиления» – стали главными риторическими ресурсами царского режима, желающего направить народную любовь на институт монархии, а не на необходимость преобразований. Эти характеристики, основанные на православном религиозном дискурсе, придавали монархическому правлению популярность и больше всего выделялись в событиях и церемониях, окружающих наследника.

Важная черта путешествия наследника – освещение в периодике, усиливающее известность молодого князя. В этом отношении важнее всех «Северная пчела», рупор режима, но не уступали и «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости» и «Русский инвалид». И хотя провинциальная пресса еще недостаточно развилась (ее зарождение в 1837 году – тема следующей главы), новости о путешествии публиковали несколько губернских газет, из которых можно выделить «Вестник Одессы» и «Литовский вестник». По большей части в них перепечатывались материалы «Северной пчелы» и других подобных изданий, но уже одним этим они доносили новости до более широкого круга читателей, а в «Литовском вестнике» о туре наследника писали как на русском, так и на польском языках. Газеты пристально следили за перемещениями, сообщая читателям, где августейший путешественник находится, о восторге и восхищении, которые он вызывает, и о местах, что он посещает. Также рассказывали газеты о важности личности царевича – что он «залог» будущего, «надежда» страны – и отмечали достижения страны в торговле и промышленности. Среди прочего статьи о путешествии знакомили читателей с собственной страной, поскольку развернуто рассказывали о значении географии августейшего маршрута. Иногда эти статьи печатались как передовицы, как главные новости дня. Пресса фактически создавала культ наследника. К тому же на первых порах люди узнавали из репортажей, как себя вести, когда великий князь заглянет и в их захолустье.

О важности этого путешествия свидетельствовали местные усилия по сохранению памяти о визите. В городе Касимове катер, на котором наследник пересек Оку, сохранили в специально возведенном для этого павильоне, а надпись на нем оставил Жуковский. Сохранилась даже чашка, из которой наследник пил чай в деревне неподалеку. Оставили царскую шлюпку и в Тюмени, здесь – с надписями самого наследника, его свиты и тех везунчиков, кому посчастливилось сопровождать его при пересечении Туры. В 1897 году житель Слободской (Вятская губерния) сетовал, что после визита наследника 60-летней давности здесь ничего не сохранилось, и открыто завидовал городу Глазову, где оставались катер и церковь с надписями, «которые всякий грамотный читает!.. А как это полезно для развития патриотического чувства у детей!». Дворяне нескольких губерний в честь визита собирали благотворительные пожертвования, о чем тоже писали в прессе. Были даже случаи мошенничества. Герцен рассказывает, как на одной остановке в Вятской губернии царевич съел персик и оставил косточку на подоконнике. Местный пройдоха – «земской заседатель, известный забулдыга» – забрал косточку и вырезал еще пять из других персиков. Потом «подходит к одной из значительных дам и предлагает высочайше обглоданную косточку; дама в восхищенье. Потом он отправляется к другой, потом к третьей – все в восторге» – хотя, конечно, «все подозревают истинность своей косточки».

Рвение подданных заходило и дальше. Граждане Тюмени объявили день визита наследника ежегодным городским праздником, который отмечался торжественными процессиями, пиром, тостами и фейерверками. Городскую площадь, где Александр Николаевич впервые ступил на сибирскую землю, назвали в честь наследника: Александровская площадь. Улицу, по которой великий князь въехал в центр города, переименовали в Царскую. Во всех местах, как-либо связанных с визитом, повесили памятные таблички. В Пензе местные лютеране, достраивавшие во время визита Александра новую церковь, получили соизволение назвать ее евангелически-лютеранской Александровской. Тверские купцы увековечили его визит, собрав деньги на городские ворота. «Незабвенное путешествие» наследника, говорилось в местной газете, «оставит в Твери поучительное воспоминание о себе в украшение города».

Когда в конце июля наследник прибыл в Москву, не завершив тур и наполовину, митрополит Филарет сказал ему: «Тебе должно наследовать мудрость, объемляющую огромнейшее из царств земных». Но был ли он прав? Ведь кое-кто сомневался в успешности предпринятого путешествия. В дороге Жуковский не раз ссорился с наследником (по неизвестным причинам) и тоже считал путешествие слишком поспешным. Впоследствии он жалел, что не достиг большего в обучении наследника. Молодой спутник царевича Иосиф Виельгорский загадочно утверждал, что многие недовольны поездкой – отчасти из‑за спешки. Через месяц после ее завершения, писал он, наследник столько же думает о поездке, «сколько об китайском языке». Однако император увидел, что наследник умственно вырос после путешествия. «С удовольствием вижу, – писал он 1 июня, – что с любопытством видишь предметы, чувствуешь их пользу для тебя, и начинаешь привыкать об них правильно судить». Ближайшее знакомство с Россией, писал наследник, «есть для меня самый важный и разительный урок, и я искренно могу сказать, что чувствую в себе новую силу подвизаться на то дело, на которое Бог меня предназначил». Одному из учителей по завершении поездки он писал: «Я своими глазами и вблизи познакомился с нашей матушкой Россией и научился еще более любить и уважать».

В итоге можно выделить несколько причин, которые указывают на особое значение предпринятого путешествия. Во-первых, оно укрепило династический сценарий Николая, когда наследник – ключевой представитель императорской семьи и будущий правитель страны – непосредственно встречается со своими подданными. В 1825 году династия оказалась под угрозой, и подобные шаги для гарантии преемственности Александра II обрели особое значение. Во-вторых, путешествие помогло определить некоторые элементы правления самого Александра. «Сценарий любви», согласно которому монархия обрела народную поддержку, не прибегая к конституционным реформам, состоялся именно благодаря путешествию, которое Жуковский метко назвал любовью наследника и подданных, завершившейся «венчанием с Россией». Александр Николаевич, отмечает американский историк Ричард Уортман, «был первым русским наследником престола, воспитанным в убеждении, что одобрение народа является важной моральной основой самодержавного правления». Путешествие это убеждение только укрепило. В-третьих, путешествие объединило разные народы и губернии в любви к будущему государю. Возможно, кто-то остался равнодушным. Но в целом все указывает на необычайные общие переживания в разных уголках обширной Российской империи. Этот общий опыт сплотил и интегрировал, особенно учитывая, что, несмотря на встречи и с нерусскими народностями, путешествие сосредоточилось на этнически великорусских землях центральных губерний и Западной Сибири, что и послужило дальнейшему становлению нации.

И последний важный момент: пусть поверхностно, путешествие позволило наследнику и читающей верноподданной публике открыть для себя российские губернии во всей их многогранности. И вышло так, что могучий инструмент, послуживший этой цели, – губернские печатные издания – как раз находился в тот момент в процессе зарождения.

Большинство сочтет удивительным и скорее невозможным, чтобы свинья родила щенят. Но как раз такое случилось в 1839 году. «Могилевские губернские ведомости» в статье «О необыкновенном явлении в природе» сообщили, что свиноматка вдобавок к четырем поросятам родила «двое собачонок, которые совершенно имеют форму и наружный вид обыкновенных щенят». «И что всего любопытнее, – добавлял автор, – мордочка у них несколько похожа на свинью». До 1837 года новости о подобных невероятных событиях не выходили за пределы группки местных кумушек. Но правительственный указ от июня того же года кардинально изменил ситуацию, постановив издание провинциальных газет. Последствия были впечатляющими. Новые газеты не только доносили подобные умопомрачительные новости бессчетным читателям (включая пытливые умы почти два века спустя). Важнее было то, что они поощряли губернских жителей исследовать местные историю и любопытные происшествия и тем самым прививали любовь не только к самой губернии, но и к провинциальной жизни в целом.

Появление губернских ведомостей с января 1838 года – это переломный момент в истории русской прессы и жизни за пределами двух столиц. Большинство губерний России, установленных в 1775 году Екатериной Великой, были искусственными в том смысле, что явились вдруг, в управленческих целях, и не имели ни этнографической цельности, ни собственной истории. Даже там, где региональный характер уже проявился, ничто не свидетельствует о том, что местные жители отождествляли себя со своей губернией, а русская литература в 1830‑х начала систематически описывать провинции – или, точнее, губернские города – одинаковыми из‑за отсутствия у них сходств как со столицами, так и с деревнями. Газеты же способствовали радикальному развороту. Они не только позволили жителям губерний участвовать в интеллектуальной жизни, заложив основы гражданского общества на местном уровне и создав площадку для обмена полезными сведениями о сельском хозяйстве и торговле, но и сыграли критически важную роль в зарождении провинциального сознания – которое продолжает влиять на мировоззрение жителей России вне столиц и по сей день. Газеты, синтезировав единство с разнообразием, в итоге связали губернии горизонтально, через общий интеллектуальный климат, и одновременно призвали жителей изучать и прославлять свою уникальность. Следовательно, появление провинциальной периодики по множеству причин являет собой водораздел в истории России.

Основные русские губернии, существовавшие на 1837 год, появились после реформы 1775-го, отчасти – в ответ на восстание Пугачева, которое началось двумя годами ранее. Чтобы укрепить и пробудить власти на местах, согласно реформе, на замену существовавших до этого административных единиц появилось около сорока губерний. Еще десять появились ко времени смерти Екатерины в 1796 году. Изначально в каждой губернии проживали примерно 300–400 тысяч человек, а в уездах – по 20–30 тысяч. Найти города, которые могли служить провинциальными столицами, было относительно просто, и к 1840 году в таких крупных центрах, как Вильна, Казань, Киев, Астрахань, Тула и Воронеж, проживали 40–55 тысяч человек; в центрах поменьше, таких как Пермь, Оренбург, Вятка, Смоленск, Владимир и Рязань, – 10–20 тысяч. Определить уездные столицы оказалось уже сложнее, прежде всего – из‑за малочисленности городского населения, но и эта задача была решена. Здесь следует добавить, что даже в середине XIX века население Москвы и Петербурга составляло менее 2% населения страны, а в Москве сельскую местность можно было видеть прямо с кремлевских стен. Губернии в значительной мере и были самой Россией.

Жители провинций всех мастей составляли отдельный сегмент читающей публики, нарождавшейся в России в 1830‑х. Уровень грамотности по стране оставался необычайно низким – говорят о 4%, или примерно 2,5 миллиона человек, и лишь немногие из них читали активно. Подавляющее большинство населения составляли крестьяне, и многие из них не видели прока от грамотности, а если и видели, не имели возможности получить образование. Но менялось и это. Екатерина II решила намеренно создать «средних» русских ради просвещения и европеизации России, и к 1830‑м годам эта группа уже начала зарождаться. Росла, пусть и тонкая, грамотная прослойка – губернское дворянство, приходское духовенство, купцы, писари, врачи и учителя. При Николае I разрасталась и провинциальная администрация, а к середине 1830‑х в стране насчитывалось более 200 тысяч школьников и 16 тысяч студентов гимназий. В 1835 году 42,5% православных священников окончили семинарию, а некоторые провинциальные дворяне становились читателями, когда рост печатной культуры стал особенно заметен – и важное место здесь занимала периодика. «В России книжное дело непрерывно растет и множится», – писал в 1836 году Николай Надеждин, издатель чаадаевского «Письма». Интересы новых читателей удовлетворяли такие периодические издания, как «Северная пчела» и «Библиотека для чтения», которые прислушивались к своим провинциальным подписчикам, считает российский социолог культуры Абрам Рейтблат. 1820–1830‑е – это период крупного «прорыва» в распространении чтения в России. Обретала форму национальная читающая аудитория, и если большинство читателей оставались в двух столицах, то кое-кого уже можно было найти и за их пределами. «В России, – заметил один автор в 1834 году, – писатель обретает славу в глуши, в степи, в Саратове» (словно добавляя смысла знаменитой реплике Чацкого из «Горя от ума»).

В 1837 году провинциальные газеты не были в новинку. Первая попытка была предпринята в Тамбовской губернии еще в 1788 году, когда поэт Гаврила Романович Державин, служивший там губернатором, предлагал газету в качестве управленческого инструмента, чтобы извещать о важных людях, проезжающих через губернию, и бороться с завышением цен, публикуя списки цен на различные товары. С отъездом Державина из Тамбова эксперимент завершился, однако успело выйти целых 52 номера. Несколько провинциальных газет появились в 1810–1820‑х годах в университетских городах – Казани и Харькове, а также в торговом центре – Астрахани. Ни одна не просуществовала долго: все закрывались либо из‑за вмешательства властей, либо из‑за смерти энтузиаста-редактора. Газета в столице Кавказа Тифлисе протянула всего три года (с 1828‑го по 1831‑й). Успешнее были издания Одессы и Вильны – они появились в конце 1820‑х и середине 1830‑х соответственно и выходили на протяжении десятилетий. Но общая картина ясна: даже в середине 1830‑х газеты в российских губерниях были редкостью.

Причин для положения о губернских ведомостях, утвержденного «Положением о порядке дел в губернских правлениях» от 3 июня 1837 года, было две. С одной стороны, почти за десять лет до этого, в 1828 году, министр финансов Егор Францевич Канкрин предлагал выпускать такие газеты по всей империи для развития торговли и промышленности. Император, не без опасений, согласился в октябре 1830 года «в виде опыта» начать выпуск газет в шести губерниях, хотя на самом деле выпускать газету стали только в одной – Ярославской, начиная с марта 1831-го. Газета распространялась по 230 губернским населенным пунктам и для 315 частных подписчиков (среди них был 21 крестьянин); публиковались в ней статистика о промышленности и торговле, а также официальные новости и постановления. Ее успех привел к расширению проекта в 1837 году. С другой стороны, стимулировали создание местных газет губернские реформы 1830‑х годов. В 1837 году Министерство внутренних дел, откликаясь на непродуманное и нелогичное поведение властей на местах во время эпидемии холеры 1830–1831 годов, провело крупную реформу, уточнив взаимоотношения губернаторов с различными учреждениями и инициировав управление каждой губернией с помощью губернского правления, коллегиального органа с совещательными полномочиями. И хотя результаты реформы по сей день вызывают споры, в ней речь шла и о газетах в 42 губерниях европейской части России, которые призваны были укрепить административную власть: публикация важных сведений от губернских властей снизила бы необходимость в затяжной переписке и упростила бы процесс управления.

Стоит подчеркнуть, что газеты задумывались не только для правительственных чиновников, но для «всех и каждого». В официальной части печатались бы материалы, непосредственно касающиеся управления: тексты указов и объявления. В неофициальной части, или «прибавлении», предлагалась бы такая информация, как цены и другие экономические сведения, описание заводов и других предприятий, сообщения о навигации, а также материалы широкого интереса – прогноз погоды, некрологи, сообщения о природных явлениях и «разные достойные любопытства исторические о губернии сведения». Следовательно, в каком-то смысле читатели губернских газет считались экономически активными, хотя упоминание об информации для «всех и каждого» и «достойной любопытства» предполагает, что читателем газеты может быть любой грамотный человек. Когда встал вопрос о цене на губернские газеты (см. ниже), комитет министров в Петербурге еще в 1830‑м определил, что

Понятно, что запустить газеты с нуля оказалось непросто. Когда в августе 1837‑го Министерство внутренних дел велело губерниям осмотреть свои печатные станки, чтобы готовиться к печати в январе, одни были готовы приступать, но другие жаловались на затруднения с оборудованием и/или сотрудниками. Из Олонецкой губернии писали, что на производство бронзовой губернской печати на близлежащей пушечной фабрике уйдет два месяца, а значит, печатать ее изображение на каждой статье в официальной части газеты, как это положено, невозможно. К тому же губерния нуждалась в редакторе, поскольку в сочинении статей и выборе тем требовалась «чистота художественного стиля». Из Владимирской губернии сообщали, что у них нет ни одного специалиста «по печати». Проблемы с печатным прессом задержали на полгода выход газеты Могилевской губернии – и, возможно, по тем же причинам не выходила до 1839 года газета Тверской губернии. На первом этапе несколько газет – например, в Пермской губернии и Белостокской области – никак не могли набрать материал для неофициальной части.

Вызвала затруднения и цена. Положение 1830 года устанавливало цену в 10 рублей за подписку, что подтвердило в декабре 1837 года и Министерство внутренних дел. Несколько губерний сообщали, что из‑за стоимости бумаги и печатного станка на фоне малого числа ожидаемых подписчиков публиковать газету невозможно. Министерство уведомило о цене слишком поздно (в конце декабря), и некоторые губернии уже задрали цены, в отдельных случаях – до 25 рублей. Возникла этакая дилемма: губернским властям требовалось больше подписчиков, чтобы выпускать интересные материалы, но, как писал пермский губернатор, подписка частных лиц «зависит от того, интересны ли будут прибавления» к ведомостям, и они зависели от редакции, а для той, в свою очередь, требовалось больше денег. До определенной степени Министерство внутренних дел шло навстречу: допустило сохранить уже установленные цены на весь 1838 год, но при этом потребовало от губернаторов войти «в тщательное соображение» работы и доходов губернских типографий с точки зрения цены. Когда вскоре министр внутренних дел Дмитрий Николаевич Блудов заметил, что Подольская губерния уже завысила цену (16 рублей) на подписки в 1839 году, он подвел черту. Комитет министров разрешил брать немного больше с тех, кто обязан подписаться по закону – с чиновников и губернских департаментов, – но требовал, чтобы частная подписка не превышала 10 рублей на основании положения 1830 года. Петербург твердо намеревался сделать газеты доступными для общественности.

Количество газет в России, 1801–1847

Источник: Станько А. И. Русские газеты первой половины XIX века. Ростов, 1969. С. 31

Несмотря на эти препятствия, через год-два газеты начали выходить во всех губерниях, обозначенных в положении 1837 года. В ноябре 1838‑го Блудов мог написать: «Я вижу с особенным удовольствием, что сии Ведомости издаются вообще в удовлетворительном виде и соответственно цели их учреждения». И в самом деле, с начала 1838 года практически в одночасье число газет в России выросло почти в три раза, что делает этот год настоящим водоразделом в истории страны. Как написал пятьдесят лет спустя специалист по периодике В. В. Соколовский в «Памятной книжке редакции неофициальной части „Тамбовских губернских ведомостей“ по поводу их пятидесятилетия», распоряжение 1837 года,

На что были похожи губернские газеты в начале их существования? О чем в них писали? В немалой степени они ограничивались программой, спущенной сверху. Но рамки были достаточно широкими, оставляя редакторам и авторам достаточно пространства для местного колорита, о чем говорит уже само содержание.

В официальной части печатались данные, которые напрямую касались местной администрации, в том числе различные списки: бродяг и беглых крепостных; тех, кто прибывает в губернскую столицу и уезжает из нее; брошенных детей и так далее. Поднимались конкретные темы управления и правосудия. Могут ли члены семьи сопровождать родственников, изгнанных на Кавказ за принадлежность к религиозной секте скопцов? В воронежской газете объясняли, что жены могут, а дети – нет. По просьбе Австрии Министерство внутренних дел призвало через местные газеты всех итальянских солдат, оставшихся в России после войны 1812 года, дать «о себе сведение пребывающему в С.-Петербурге Австрийскому Посольству». Витебская газета рассказывала читателям о трудовых правах крепостных, которых владельцы отправляли на контрактную работу в прусские порты, Данциг и Кенигсберг. Когда оказалось, что местные власти неправильно толкуют полицейскую реформу 1837 года и выпускают указания, «тягостные для обывателей и несогласные с намерениями Правительства и точными постановлениями новых Положений», Министерство внутренних дел разъясняло их в газетах. Еще газеты помогли Петербургу разобраться с формами чиновников в правительственных конторах: выяснилось, что «некоторые Чиновники дозволяют себе при мундирных фраках носить фуражки, цветные жилеты и панталоны и полочки, к явному безобразию форменной одежды». Отчасти благодаря газетам эти возмутительные нарушения можно было прекратить. Такова в самых общих чертах официальная часть.

Еще газеты предлагали множество практических советов на такие темы, как избавление от зубной боли, борьба с крысами, рытье колодцев, защита плодовых деревьев от заморозков, выращивание свеклы, увеличение популяции пчел, производство кирпичей из глины, улучшение качества вина и лечение тех, в кого ударила молния. Как минимум две газеты популяризовали «Справочный указатель по Санкт-Петербургу» – путеводитель для планирующих посетить столицу. В первом и единственном прибавлении к могилевской газете 1838 года читателям предлагалась таблица,

Пензенская газета сообщала, что при лечении многих болезней у электричества есть преимущество над многими другими средствами, но благоразумно добавляла, что это требует «большого внимания, знания свойств электрической материи и терпения». Предположительно, имея в виду как раз такие материалы, воронежский историк назвал газету «чрезвычайно полезной для местного населения».

В свете первоначальных задач министра финансов Канкрина неудивительно, что важное место в газетах занимали вопросы экономики. Часто печатались цены на разные товары (зерно, «бессарабскую казенную соль» и так далее) и сельскохозяйственные инструменты, а также объявления об аукционах. Нижегородская газета в 1838 году объявила, что на знаменитой городской ярмарке было меньше «азиатских товаров» (особенно бухарского хлопка), поскольку их меньше закупили для китайского рынка. Другие статьи призывали жителей провинции к экономическим инновациям. Статья Вольного экономического общества в могилевской газете предлагала местным помещикам создавать «образцовые фермы» и применять открытия «искусных экономов» из Англии («или хотя из Германии»), чтобы «успех нового земледельческого хозяйства скоро поощрил бы всех к подражанию». Видимо, имея в виду подобные советы, саратовская газета радостно восклицала: «Сколько теперь выгод представляет газета всем сословиям!»

В других статьях красочно рассказывалось о необычных событиях и явлениях. В феврале 1838 года, говорилось в одной газете, в Могилев попал бешеный волк, покусал несколько горожан и зарезал собаку, прежде чем его прогнали и на следующий день застрелили. В том же месяце в воронежской газете опубликовали историю о несчастной крестьянке, у которой случился выкидыш – уродец, «у которого круглый рот под бородой, уши, разделенные узкой перегородкой, находятся на передней части шеи, нос имеет одну только ноздрю». В нижегородской газете рассказывалось о причине деревенского пожара 1837 года: женщина разжигала печь, уголек незамеченным попал ей в платок, а когда она вышла во двор, платок вспыхнул на ветру, от него занялась соломенная крыша ее жилища, и пламя распространилось по всей деревне. В рязанской газете публиковалась любопытная заметка о молодой слепой девушке Домне Онисимовой с «необыкновенной памятью и даром составлять стихи на разные предметы и случаи». Лишившись зрения в пятилетнем возрасте, она приобрела «особенную наклонность слушать чтение», а когда новый деревенский священник познакомил ее с разными текстами, начала сочинять сама, диктуя брату. «Ныне девица Онисимова с изумительной свободой и легкостью составляет сама стихи», – сообщала газета. Узнав о поэтессе, министр внутренних дел Блудов переслал ее стихи в Российскую академию, которая, в свою очередь, наградила девушку 100 рублями и стопкой книжек, а также издала ее работы тиражом в несколько сотен экземпляров с похвальным словом министра и академии. Если во всех этих репортажах и были уроки, то ненавязчивые. А по большей части в них рассказывалось о человеческой драме, чтобы вызывать ужас, сочувствие или удивление. И непременно – любопытство.

Особая категория примечательных событий – это подвиги, когда местные жители спасали кого-то от смерти. 14-летний парень в Смоленской губернии заслужил от царя награду за то, что вынес из горящего дома маленькую девочку; такую же награду получил крестьянин, который спас мальчика, упавшего в колодец. В Тамбовской губернии местный житель и два его сына получили по 50 рублей от Министерства внутренних дел за то, что при разливе реки спасли из воды двух тонущих. А самая примечательная история – о шестилетнем мальчике, который после исчезновения родителей кормил сестру младенческого возраста, подложив к собаке среди щенков, чтобы она пила молоко и грелась, и «тем спас жизнь ребенка». Министерство внутренних дел просило императора наградить мальчика, «который, не смотря на круглое сиротство и безпомощное состояние, спас столь не обыкновенным образом жизнь своей сестры». Император зачислил его в военную академию и назначил для его сестры ежегодное пособие в 400 рублей до самой свадьбы. Благодаря газетам о таких самоотверженных поступках теперь узнавал широкий круг лиц, а слава и вознаграждения как сподвигали помогать другим, так и подчеркивали заботу государства о своих подданных.

Также в газетах можно было хвалить – или критиковать – местные власти или жителей, в назидание другим. В могилевских ведомостях рассказывалось о работе местного чиновника, который нашел и привлек к правосудию убийц крестьянина из Калужской губернии, «почему о таковом похвальном действии Исправника Берлинскаго сим и публикуется». В статье под названием «Акт милосердия» в тамбовской газете говорилось, как горожане в Темникове заплатили налоги и долги десяти обнищавших соотечественников и получили благодарность от министра внутренних дел. И наоборот, сельский суд в Могилевской губернии получил от газеты «строгий выговор» за то, что не предоставил запрошенную информацию по делу. В нижегородской газете рассказывалось об утонувшей молодой крестьянке и предполагалось, что, если бы ее спасители «употребили предписанные опытными врачами и самым законом меры», а не откачивали ее тело на бочке («чрезвычайно вредный» и запрещенный метод), она могла бы выжить.

Эти факты свидетельствуют о том, что у газет было общего, но важно упомянуть и об их разнообразии. Одни газеты публиковали что попало вдобавок к обязательным указам, спискам цен, описаниям беглых крепостных и подобным официальным текстам. В Могилевской губернии неофициальная часть вообще начала регулярно выходить только в 1849 году. В других газетах редакторы с жаром ухватились за возможность исследовать свои губернии и улучшить интеллектуальную жизнь. Редакторы новой вологодской газеты обрадовались настолько, что свой первый же номер – причем официальную часть – начали со стихов, которые завершались следующим образом:

Даже одна и та же газета могла заметно меняться от недели к неделе. То же было и с периодичностью выпуска. Большинство газет начинались как еженедельники, но затем некоторые переходили на более частый график. Возглавила эту группу харьковская газета, к 1880‑м годам выходившая ежедневно. Чуть отставала пензенская газета – она выходила каждый день, кроме понедельников и дней после праздников. Некоторые другие (Казань, Тамбов, Киев, Таврида и Лифляндия) выходили трижды в неделю, остальные – по-прежнему раз или два в неделю. С частотой выпуска связана прибыльность газеты, хотя также на нее влиял размер губернии и в особенности – читающей аудитории.

При всем разнообразии газет очевидно, что редакторы – видимо, в поисках материалов о «курьезах» – пользовались статьями из газет других губерний. Например, воронежская газета в свой первый год полагалась на статьи из соседней харьковской, хотя обращалась и к другим изданиям. Статья выше – о мальчике, который спас сестру, – из Волыни, но ее перепечатали киевская, воронежская, могилевская и нижегородская газеты (а может быть, и другие). Подобный обмен не должен удивлять, ведь закон 1837 года требовал у правлений рассылать официальную часть во все губернии – даже в те, где своих газет еще не было. Несколько губерний просили распространять и неофициальную часть. Таврические власти сетовали, что на рассылку таврической неофициальной части не всегда отвечают взаимностью. Имея в виду, предположительно, неофициальную часть, другие губернии спрашивали у соседей, не желает ли кто-нибудь получать их газету. Олонецкая губерния, обращаясь напрямую в Петербург, обратила внимание «к пользе, имеющей произойти от распространения в Отечестве нашем Статистических о нем сведений», указала на свою практику распространения неофициальной части. Но, хоть губернатор и просил у министра внутренних дел дать распоряжение распространить эту практику, Блудов отказался: закон обязывал делиться только официальной частью, а остальное «зависит непосредственно от взаимного соглашения Губернских Начальств». Остается неизвестным, насколько этот обмен был добровольным, но кажется логичным предположить, что газеты развивали новые горизонтальные связи между губерниями и что российские властные структуры не боялись этого так, как, например, османские.

Многие из тех, кто впоследствии обращался к первым номерам газет, отмечали их невысокое качество. Оставляло желать лучшего и оформление. Комментаторы говорили о грубой серой бумаге, некачественной верстке и разнобое в шрифтах. Один редактор, ознакомившись с первыми номерами своей газеты, с грустью заметил, что печать и наружный вид пензенской газеты в 1851‑м «не только не улучшились, но даже ухудшились» в сравнении с предыдущими годами. Не заслуживало похвал и содержание. Один хроникер писал, что по своему содержанию статьи неофициальной части воронежской газеты не представляли «никакого интереса», и добавлял, что «прибавления» первого года «были чрезвычайно скудны». В 1862 году редактор этой газеты считал «аксиомой», что ранее все губернские ведомости были «просто ужасными». Редактор пензенской газеты, пересмотрев предыдущие выпуски, объявил, что за все десятки лет в ней «не появляется ни одной статьи и даже ни одной местной неофициальной заметки не только полезной, но и хотя бы сколько-нибудь просто интересной по своему содержанию». Он с презрением раскритиковал статью 1849 года «Любопытные события с гусем», заметив: «Мы не видим ничего любопытного в этой статье и не знаем, как она зашла в губернские ведомости; вся она нелепа, чем и замечательна».

Но не все первые выпуски были так некачественны, как можно подумать, и уже в первое десятилетие некоторые редакторы делали все возможное, чтобы улучшать свои газеты. В 1841 году редактор могилевской газеты поставил эстетику на первое место, заявив о своем желании сменить старые и стертые буквы на «новые, четкие и красивые», а бумагу – на «новую высшего сорта». Касались эти усилия и содержания. Правление Саратовской губернии в первый год выпуска газеты выражало уверенность, что «при длительном старании Редакции может вскоре сделать сии Ведомости занимательными не только для жителей Саратовской Губернии, но и для прочих». Признавая, что газеты «далеки от того, чем могли бы быть», редактор владимирского издания в 1839 году предполагал, что есть причины верить: «С каждым годом Владимирская газета будет улучшаться». Через два года воронежская редакция объявила, что ее сотрудники прилагают «всевозможное старание сделать Ведомости сии сколь можно приятными», и выразила надежду, что общественность проявит свою признательность, подписываясь на газету, – особенно «гг. помещики, для которых помещаются статьи агрономические, медицинские и хозяйственные, весьма полезные и любопытные». Но эти призывы нечасто появлялись на страницах, а обещания сделать газету лучше не всегда приводили к соответствующему результату.

Время шло, число газет росло. Новосозданные губернии – например, Ковенская (1843) и Самарская (1851) – приступили к выпуску газет почти сразу. Большинство губерний, не подпадавших под первое положение 1837 года, получили свои издания в следующие тридцать лет, более отдаленные регионы – к 1890‑м годам. Регулярно получая как минимум официальную часть газет из других губерний (а иногда и «прибавления»), новые издания имели перед глазами готовые образцы и сразу начинали им подражать. С самого открытия в 1850 году ставропольская газета просила статьи у публики и выпускала немало этнографических материалов – например, очерк о местных туркменах. Иркутск семь лет спустя начал выпуск газеты с объяснения своей миссии, и неофициальная часть каждого номера занимала свыше десяти страниц.

Таковы основные характеристики провинциальных изданий на первой стадии. Они демонстрировали широкое разнообразие, но тем не менее одинаково стремились решать управленческие проблемы, развивать экономическую активность регионов и предоставлять читателям практические, похвальные и фантастические истории, имевшие место как в их губерниях, так и в соседних. Но особенно стоит отметить понимание ими миссии провинции.

Конечно, многие материалы выбирались случайно, а многим редакторам не хватало желания или возможностей делать больше требуемого минимума. Но другие с самого начала проявляли понимание своей миссии и считали положение 1837 года отличным шансом развивать у местных жителей грамотность, гражданское чувство и любовь к родине. Так, редакция владимирских ведомостей в первом же номере предположила, что если интерес для публики представляют удаленные места, то «близкое, родина, ужели не возбудит того любопытства?» То же мы видим в Вятке, где редакция сразу объявила, что статистические комитеты, выставки и местные газеты, «идя разными путями к одной цели, раскрывают все начала деятельности и жизни края». Редактор, одобряя «благодетельное попечение» правительства, обещал «придать [ведомостям] всю занимательность и пользу, какой от них ожидать можно». В апреле 1838 года саратовский редактор так прояснял программу газеты:

Временами бывало трудно находить нужные материалы – сил редакторов не всегда хватало, – но отдельные газеты быстро исполнили свое обещание. Благодаря присутствию Герцена в Вятке (1838–1842) местная газета изобиловала множеством написанных им статей о разных сторонах провинциальной жизни: русские крестьяне, финно-угорские народности, промышленность в городе Нолинске, различные иконы и церкви, погребальные курганы, древние памятники и многое другое – и все это в первый год. В октябре своего первого года тамбовская газета выпустила подробное описание губернии, откуда мы узнаем, что в ней работали 28 врачей и два ветеринара; что в ней «коренных жителей» не было (даже мордва и татары переселились из других губерний); что основные леса были вырублены, а луга – отданы под запашку; и – настоящее чудо – что за 12 лет в губернской столице 36 раз видели радугу. В Харькове, возможно, благодаря наличию своего университета и, соответственно, его студентов, местная газета с самого начала изобиловала материалами, например, по истории края, о минеральных водах Славянска и землетрясениях – в том числе в самом Харькове в январе 1838 года. На основе большого исследования столицы губернии и ее уездных городов в газете делали вывод, что «сей новозаселенный край едва ли не превзошел некоторых губерний, образовавшихся гораздо прежде». Редакция владимирской газеты, подводя итоги своей работы в 1838 году, с удовлетворением отмечала, что на ее страницах описаны все города губернии. Один из ее читателей в 1850‑м подтвердил, что газета «с постоянным радушием 13‑й год рассказывает нам про каждый уезд – все, что только есть любопытного и занимательного из былого, сущего и сбывающегося». То есть губерния стала знакома ее жителям как никогда.

Даже десятки лет спустя, оглядываясь назад с критическим настроем, люди часто видели положительную тенденцию. О тамбовской газете писали: вообще «все прошлое, пережитое населением нашего края в эти 50 лет [1838–1888], в большей или меньшей степени занесено на страницы нашего печатного органа». Отмечая, что в газете временами публиковались «примечательные статьи» о местных оборотах и пословицах, другой автор добавлял, что желание исследовать собственную жизнь и прошлое с такими любовью и уважением «ясно говорит в пользу той мысли, что потребность к самосознанию и прямому взгляду на жизнь день ото дня становится всюду чувствительнее». В 1899 году хроникер могилевской газеты отмечал, что за 60 лет она сослужила «делу изучения могилевской губернии добрую службу, и лица, интересующиеся судьбами губернии, с признательностью оценят труды редакторов „Ведомостей“». Одно уже собрание статей из пензенской газеты, писал его составитель, «представляет в некотором отношении весьма интересную Пензенскую летопись». И если статьи о местной жизни не особенно интересны, тем не менее они представляют собой

В отдельных случаях это растущее «самосознание» находило выражение не только в любви к родной губернии, но и в заявлениях о ценности провинциальной жизни в целом. Специалист по истории русской литературы XIX века Энн Лаунсбери показала, что в 1830‑х русские прозаики изображали провинцию невыносимо скучной, неизменно отсталой и застойной, однообразной, безнадежно подражающей высокой (европейской) культуре – короче говоря, пустым и бессмысленным пространством. Газеты помогли провинциалам опровергнуть такое мнение. В 1862 году редактор воронежской газеты объявил, что некогда на провинцию, «глушь», места вроде Саратова и Воронежа смотрели с презрением, удивляясь, как там можно жить, не умирая от скуки. Однако, утверждал он, этот взгляд коренным образом изменился – и появилась возможность «сознательной жизни»:

Следовательно, Россию можно найти в провинции – разнообразной и многогранной, но при этом объединенной тем, что это не Москва и не Петербург. Желание «посерьезнее взглянуть на самих себя» – это и есть результат деятельности газет.

Газеты стали ответом на призыв «взяться за свое дело». Стремление развивать активность – и находить достаточно материала для колонок – подвигало редакторов обращаться к самим читателям. Объявляя об открытии газеты в Тверской губернии в 1839 году, редакторы обещали выпускать «всё то, что каждое частное лицо по своим ли надобностям или для общей пользы сделать известным пожелает». Их вологодские коллеги призывали «каждого члена всех сословий содействовать нам в трудах наших», присылая статьи на «уместные» темы. Во владимирской газете тоже просили

Газета искала достойных помощников,

Саратовский редактор опубликовал похожий призыв, отмечая, что статьи примут «с благодарностью без всякой за напечатание оных платы». Через несколько лет, в 1847‑м, воронежский редактор взывал к общественности – «не разбирая звания и сословия» – присылать материалы (рукописи, монеты, изустные предания, сказки, песни и так далее) – вообще все, что имеет какое бы то ни было отношение «к древнему быту Воронежской губернии». Пусть не всегда такие призывы находили воодушевленный отклик, газеты тем не менее дарили возможность мобилизовать провинциальных жителей ради местной грамотности и коллективного просвещения.

Все это, следовательно, указывает на главный вклад газет: они развивали на местном уровне провинциальную идентичность и гражданское общество. Естественно, и то и другое родилось не сразу, да и способствовали этому не только газеты. Сыграли критическую роль статистические комитеты, губернские библиотеки, краеведческие музеи и прочие подобные институты. Но трудно представить, чтобы провинциальное сознание доросло до уровня, до которого оно доросло, без газет. Профессор истории Колумбийского университета Кэтрин Евтухова отмечала, что газеты «стали отправной точной для независимого провинциального культурного сознания». Развивая эту мысль, Сьюзан Смит-Питер, специализирующаяся на истории региональной России, говорит, что в 1830‑х слово «губерния» превратилось из «в первую очередь архаичного административного термина» в «выражение идентичности», основанного на новых институтах – в том числе газетах, – которые правительство создавало для информирования центра о местных ресурсах. Таким образом, задача экономического развития и управленческой эффективности имела побочный эффект – преданность губернии. Тогда такого термина еще не существовало, но этот процесс сыграл главную роль в появлении краеведения – русской формы региональных исследований, ныне находящей выражение в библиотеках, музеях и местном менталитете.

У зарождавшегося гражданского общества подразумевалось не четкое различение государства и общества (что часто имеется в виду в наше время), но, скорее, их сотрудничество или как минимум сосуществование. Как утверждает С. Смит-Питер, само государство и привело к появлению гражданского общества. Вдохновляясь мыслью Адама Смита (см. главу 9), оно призывало людей делиться местными познаниями в надежде, что это стимулирует экономический рост. Сыграли важную роль и просвещенные губернские чиновники. Впервые обрели голос и аудиторию незнатные люди, а исследование края «стало ключевым способом мобилизовать членов общества к общественным действиям и формулированию провинциальной идентичности». Отчасти процесс повлек за собой консолидацию самоосознающей провинциальной интеллигенции – опять же в основном незнатного происхождения, – чьи цели и интересы отличались от целей и интересов столичной интеллигенции. Губернские ведомости и отображали это новое гражданское общество и интеллигенцию в провинциях, и помогали их создавать.

Все это проложило путь для идеологии реформ 1850–1860‑х, которые привели к децентрализации и появлению самоуправления. Собственно, в то время вопрос отношений регионов с центром встал во главу угла. Одни говорили, что лишь государство может вершить судьбу современной нации, а другие видели в этом бюрократию, то есть зло, от которого можно избавиться, лишь передав административные функции избранным представителям на местах. Критическим пунктом этих дебатов стала та степень, до которой децентрализацию допускало само прошлое России – то есть что именно представляют собой губернии и их институты: автономные общественные силы или порождение центрального правительства. Результат дебатов – поиск провинциального прошлого, та тенденция, которая затем много лет преобладала в отношении к истории нации. В свое время в ходе этих обсуждений наблюдалось заигрывание с федерализмом, они послужили важной причиной создания органов местного самоуправления под названием «земства», просуществовавших в российской истории (и литературе) до 1917 года.

Наконец, можно утверждать, что газеты отражали и воплощали собой рождение русской нации внутри империи. Мы уже видели, что важным вопросом как для монархии, так и для многих русских интеллигентов была народность – а газеты наполнили эту идею содержанием. В то же время, как утверждает историк Леонид Горизонтов, другим приоритетом русской общественности стал поиск «внутренней России» – мест и пространств, воплощающих собой основу страны. Современники называли их по-разному, но для 42 губерний, где выходили провинциальные газеты (главным образом православные восточнославянские территории, которые, как считалось, могут многим поделиться в вопросах культуры и институтов), это определение вполне подходит. Наконец, как отмечал британский политолог и социолог Бенедикт Андерсон, важную роль в рождении национального сознания сыграла технология печати. Газеты создавали ощущение одновременности происходящих событий и естественным образом развивали «воображаемое единство среди разных собратьев-читателей». С этой точки зрения российские провинциальные газеты, а также их содержание способствовали реализации русской нации.

Разумеется, не стоит утрировать. В 1840‑х годах у некоторых газет был всего десяток-два частных подписчиков, и один советский историк – пожалуй, не совсем реалистично – пришел к выводу, что они не пользовались особой популярностью у читателей. Зато у других газет подписчиков было больше. Сьюзан Смит-Питер насчитывает уже в 1838 году 238 подписчиков неофициальной части владимирской газеты из разных слоев общества, в 1857‑м – 639 у калужской, и делает вывод, что газеты «доходили до аудитории, состоящей из групп не только знатного происхождения». Кэтрин Евтухова тоже подчеркивает, что газеты не сыграли бы своей роли без активного интереса самих жителей провинции. Можно уверенно заключить, что, хотя аудитория провинциальных газет и оставалась небольшой в сравнении с общим населением, они все же охватывали большой сегмент грамотного населения России в губерниях. Они же рассказывали столицам и жителям других местностей о стране в целом. Так, петербургская газета «Северная пчела», стремившаяся рассказывать о России во всей ее многосложности, активно пользовалась материалами провинциальных газет. Фаддей Булгарин, редактор «Северной пчелы», отмечая, что в газетах печатаются «важные и любопытные для каждого русского известия», говорил в 1839 году: «В числе многих истинно полезных и народных учреждений одно из первых мест занимают „Губернские Ведомости“».

Исследователи газет отдавали должное самодержавию: это оно создало местную периодическую печать. Владимирские редакторы называли свою газету «Ковчегом, которым Правительство приглашает нас к общему умственному соучастию». Как объявил специалист по газетам в Тамбовской губернии на их пятидесятилетие:

Короче говоря, самодержавие создало губернии в 1775‑м, и так же шестьдесят лет спустя оно создало условия для того, чтобы наделить эти губернии содержанием и идентичностью.

Но и жители провинций заслуживают внимания за реакцию на это явление и формирование новых газет. Герцен, наблюдая, как развивается тот процесс, свидетельствовал, что губернские власти сперва «волосы на голове рвали», стараясь выпустить неофициальную часть. «Все люди, состоящие в подозрении образования и уместного употребления буквы „ять“, берутся в реквизицию». И все-таки они справились. Подумав, изучив такие журналы, как «Библиотека для чтения», поволновавшись, они все-таки «посягали и, наконец, писали статейки». И делали газеты так, как хотели сами. К. Евтухова отмечает, что это один из тех случаев, когда правительственные законы привели к местному истолкованию, превзошедшему ожидания центра. С. Смит-Питер тоже выделяет «неожиданный побочный эффект в виде развития субнациональной идентичности на разных уровнях». Таким образом, провинциальные акторы апроприировали газеты и тем самым развили новые связи и виды гражданского участия на провинциальном и местном уровнях. По сей день, если отправиться за пределы двух столиц, можно встретить менталитет, которого наверняка бы не было без провинциальных газет.

Но даже учитывая их сосредоточенность на местном и провинциальном, выполнили газеты и интегрирующую функцию. Они помогли укрепить связь губерний и столицы, стали одним из факторов, благодаря которым губернии «шли медленно, но верно к культурной интеграции со всей страной». Спору нет, они призывали жителей исследовать и описывать местную специфику, развивая чувство уникальности. Но работа по учреждению и выпуску газет создала для губерний общее интеллектуальное переживание, а административная функция редакции неизбежно приводила к горизонтальному взаимодействию. К тому же сама уникальность послужила основой для единства и связала все «саратовы и воронежи» в их общей провинциальности. Хоть каждая губерния уникальна, становилась она такой благодаря схожим практикам, которые укреплялись общим противопоставлением столицам. Пользуясь словами из другого контекста, газеты дали «общий знаменатель разности», и это помогло многообразию сплотить губернии в единое целое.

А еще больше их сплотило Министерство государственных имуществ – очередное творение удивительного 1837 года. Об этом в следующей главе.

Возможно, это необоснованное утверждение, но мало кого по-настоящему возмущает картошка – особенно при осознании того, как много в мире действительно есть возмутительного. Однако в начале 1840‑х картошка вызвала у некоторых российских крестьян такое бурное возмущение, что в стране начались «картофельные бунты» с громкими протестами и нешуточными проявлениями насилия. Эти события уходят корнями в 1837‑й, когда российское правительство учредило новое министерство, в чье ведение входила почти половина крестьянского населения страны.

Министерство государственных имуществ, учрежденное в декабре 1837 года, много десятилетий играло критически важную роль в сельскохозяйственной реформе и крестьянских делах. Вооруженное реформистским этосом и первые двадцать лет возглавляемое «просвещенным бюрократом» Павлом Дмитриевичем Киселевым, министерство было призвано заново организовать и улучшить жизнь государственных крестьян – основного некрепостного населения России, – распространяя новые сельскохозяйственные культуры, вводя общественные запашки и зерновые запасы, строя школы и предлагая планы «правильного» возведения домов и строительства деревень. Эти и другие инициативы повысили уровень государственного вмешательства в жизнь сельского населения России и установили многие ключевые параметры дальнейших попыток решить «крестьянский вопрос». Министерство, по сути, начало процесс, который в 1861 году повлек отмену крепостного права, а в начале XX века оно было преобразовано ради масштабного переселения крестьян из славянских губерний в Азию – важного события последних царских десятилетий. А еще министерство озаботилось картошкой. Сельскохозяйственная история России XIX века немыслима без Министерства государственных имуществ, а раз появилось оно в 1837 году, мы не можем оставить его без внимания.

Историки справедливо называют крепостное право важным институтом, который определял общественную и экономическую жизнь России в течение двух-трех веков до его отмены в 1861 году. В 1830‑х в статусе крепостных находились около одиннадцати с половиной миллионов взрослых мужчин, или «душ» (так они назывались в переписях населения, известных как «ревизии», или «ревизские сказки»). На их эксплуатации стояло материальное благосостояние русской знати (в том числе многих героев этой книги), что и объясняет сложность отмены крепостного права. Но менее известно, что к 1830‑м крепостные составляли только чуть больше половины (53%) всего крестьянского населения. Сравнимой по размеру группой (больше девяти миллионов мужских душ) являлись государственные крестьяне – не имевшие помещиков, но обрабатывавшие государственные земли под управлением местных властей. У этих крестьян по закону был статус «свободных сельских обывателей», то есть личная свобода, элементы самоуправления и права приобретать собственность, сменять место жительства и становиться горожанами.

Происхождение у них было различное: самые первые появились в начале XVII века и назывались «черносошными» («черные» земли принадлежали государству). В начале XVIII века к этой категории отнесли поселенцев в Сибири и нерусские народности Волжского региона (татар, чувашей и других). Следующее большое прибавление к их рядам последовало после секуляризации монастырских вотчин в 1764 году. Со временем под определение «государственные крестьяне» переходили и другие группы сельского населения. Даже в 1837 году, когда зарождалось новое министерство, в России существовало поразительно много социальных категорий, относившихся к государственным крестьянам в широком смысле слова, в том числе 1 238 214 «однодворцев»; 553 691 малороссийский казак; 206 856 коренных сибиряков («ясашных, кочующих и бродячих в северных и сибирских губерниях»); 124 590 «поселян магометан в Таврической губернии»; 40 131 ямщик; 3637 «евреев земледельцев»; 2723 «половника в Вологодской губернии»; 410 поселян на Камчатке; и 215 могильщиков. Даже по этому неполному списку видно, какое это пестрое и умилительно архаичное общество людей разного этнического происхождения, географического местоположения и рода деятельности.

Распределялись они по империи тоже неравномерно. В одних частях страны (в основном в центре и на западе) преобладали крепостные, а государственных было немного. В Эстляндской губернии насчитывалось всего 2143 души. В других частях преобладали государственные крестьяне: в Вятской губернии они составляли почти 83% населения, а в Сибири доходило и до ста. Нигде в Европейской части России и Сибири государственные крестьяне не составляли меньше 15% населения, а во многих губерниях – на севере, в Волжском регионе и даже в Левобережной Украине – составляли 40% и даже намного больше.

До учреждения Министерства государственных имуществ государственные крестьяне находились в ведении Министерства финансов, хотя на уровнях ниже губернского они находились в ведении местной полиции. Министерство финансов интересовалось не столько управлением – и тем более облегчением жизни, – сколько тем, какую прибыль можно получить от крестьян, причем соответствующие налоги не имели отношения к доходу крестьян и носили произвольный характер. Местные начальники полиции, которых часто набирали из обедневшего дворянства, обращались с крестьянами жестоко, эксплуатировали их и, в сущности, являлись временными помещиками над свободными людьми. Источники говорят о хаотичном и неурегулированном характере управления до 1837 года: государственные крестьяне без разрешения переселялись, казенные леса быстро и незаконно вырубались, крестьянские «миры» (основной инструмент крестьянского самоуправления) выливались в необузданную анархию, часто сдобренную ведрами водки. Практически не существовало школ, поэтому у местных писарей – редких грамотных людей – были огромные возможности по эксплуатации и манипуляции остальными. Некоторые исследователи полагают, что значительная часть государственных крестьян не знала даже основ православия, отчего среди них и было немало приверженцев религиозных расколов. После массового переселения на юг в рамках государственной политики заселения пустующих земель крестьяне оказались без церквей и, соответственно, без приходов и церковно-приходских школ, в селах процветало пьянство, особенно в западных губерниях. Несомненно, мы сгущаем краски, однако реформаторы того времени смотрели на проблемы именно так: они полагали, что государственные крестьяне невежественны и нуждаются в попечительстве. Так готовилась почва для реформы и нового министерства.

Центральная фигура этой реформы – Павел Дмитриевич Киселев. Он родился в 1788 году в московской дворянской семье и рос в доме, куда часто захаживали видные интеллектуалы того времени, в том числе Петр Андреевич Вяземский и Александр Иванович Тургенев. В своем первом бою он побывал в девятнадцать лет в 1807 году, участвовал в Бородинском сражении 1812 года и в 1814‑м вошел в Париж. Десять лет, начиная с 1819 года, он занимал высокий пост в русской армии – был начальником штаба Второй армии в Тульчине. Киселев состоял в тесном контакте с некоторыми ведущими декабристами, в том числе радикалом Павлом Ивановичем Пестелем, который служил под его началом, но характер этих контактов остается неизвестным – в любом случае Киселев смог заслужить милость нового императора Николая I. После того как ему доверили высокий пост во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, он еще пять лет управлял Дунайскими княжествами, находившимися под протекторатом России, в частности регулировал отношения господарей и крестьян в Молдавии и Валахии. В 1835 году Киселев вернулся в Петербург, где и началось его участие в делах крестьян уже самой России. Пушкин называл Киселева «самым замечательным из наших государственных людей», а сотрудник министерства позднее вспоминал:

В 1837 году попытки улучшить положение государственных крестьян не были чем-то совсем новым. Правительство Екатерины II уже составляло для них «грамоту» – наподобие тех, какие были приняты в 1785 году для дворянства и городов, – с тем чтобы определить их статус и права, а также элементы самоуправления. Однако грамота так и не была опубликована – возможно, из опасений новых волнений со стороны крепостных крестьян. Другой важной реформой было создание императором Павлом волостей (административных единиц в рамках губерний и уездов), благодаря чему большую власть над крестьянской жизнью получили главы волостей и писари. Создание департамента государственных имуществ внутри Министерства финансов в 1810 году указывает на намерение регулировать не только сбор налогов, однако этот орган находился практически в полной зависимости от местных властей других правительственных учреждений. В 1824 году министр финансов Дмитрий Александрович Гурьев составил грамоту для государственных крестьян, чтобы обозначить и даже расширить их права, но это не имело последствий – отчасти из‑за смерти Александра I и самого Гурьева в 1825 году, а отчасти потому, что преемник Гурьева Егор Францевич Канкрин сосредоточился на фискальных интересах государства и, судя по всему, не особенно заботился о благосостоянии плативших налоги крестьян. Решать крестьянский вопрос выпало ряду комитетов, которые Николай I собрал в первое десятилетие своего правления.

В 1820‑х годах правительство приступило к реформе, связанной с положением так называемых удельных крестьян. Это был почти миллион мужских душ, принадлежавших императорской семье (самому крупному помещику Российской империи). Формально они были крепостными, но на деле занимали промежуточное положение между крепостными и государственными крестьянами. Уже в 1827 году министр уделов Лев Алексеевич Перовский ввел общественные запашки, чтобы некая часть земли в уделах отделялась от обычных крестьянских участков и урожай с нее поступал в общественные «хлебные запасные магазины» – склады для хранения зерна, которые устраивались правительством или местными общественными учреждениями на случай голода или дороговизны. Запасы откладывались также и для программ по усовершенствованию крестьянского сельского хозяйства. В 1829 году Перовский сменил налоговую базу министерства с подушной подати на поземельный сбор, зависевший от размера и качества обрабатываемой земли, тем самым удвоив доход с уделов к 1845 году. Таким образом, задумывая реформу для большей массы государственных крестьян, Киселев уже имел готовый образец.

Новым стимулом для реформ стали засуха и неурожай 1833 года, особенно тяжелые в южных степных регионах. Как в дальнейшем писал один из чиновников министерства, это бедствие

Одна из ключевых реформ департамента уделов (очередной образец для Киселева) – реакция на этот кризис: департамент стал агрессивнее распространять неприхотливый картофель, считая его лучшим способом прекратить зависимость крестьян от государственной помощи. Между тем бюрократы приступили к поиску самого эффективного (по затратам) способа развивать «обеспечение народного продовольствия». Любопытно, что даже в Западной Европе не нашлось достаточно образцов для подражания – европейские правительства предприняли заметное вмешательство в сельское хозяйство лишь в 1840‑е годы. Министерство сельского хозяйства США вообще появилось только в 1862‑м.

Николай I, чтобы не раскрывать карты раньше времени, собрал в 1835 году «секретный комитет» для поиска средств к улучшению положения крестьян разных категорий. Разочаровавшись в неспособности или нежелании Канкрина решить вопрос государственных крестьян, в 1836 году он обратился к Киселеву и скоро создал для него особое отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, назвав своего подчиненного «Моим начальником штаба по крестьянской части». В феврале 1837 года в ведение этого так называемого Пятого отделения, окончательно отделенного от Министерства финансов чуть позже, перешли все государственные земли и крестьяне. Получив самостоятельность и поддержку императора, Киселев заложил основу будущего министерства. За полтора года, в 1836 и 1837 году, он объездил четыре губернии, чтобы лично ознакомиться с положением государственных крестьян, и рассылал с той же целью подчиненных в другие регионы (иногда, по словам одного из них, в «самые глухие места, почти не тронутые цивилизацией»), а также провел ревизию соответствующих правительственных документов и составил план нового министерства. Результаты изучили новый, более крупный «секретный комитет» и другие соответствующие инстанции, и 26 декабря 1837 года (когда еще догорал Зимний дворец – см. главу 10) император утвердил учреждение Министерства государственных имуществ. Когда оно открылось 1 января 1838 года, в его ведении находились более девяти миллионов мужских душ, а также 950 тысяч квадратных километров земли и 1 миллион 300 тысяч квадратных километров лесов в одной только Европейской части России.

Ключевым для этого начинания была новая бюрократия на всех уровнях. Учреждение министерства в столице сопровождалось появлением в каждой губернии палаты государственных имуществ, чьи сотрудники состояли из специалистов по сельскому хозяйству и лесоводству, а также служащих, асессоров, землемеров, гражданских инженеров, писарей, секретарей и счетоводов. Во все уезды назначался «окружной начальник» с помощниками, которые давали советы по сельскому хозяйству и лесоводству. Обязанности каждого описывались в подробностях, чтобы чиновники знали, что предпринимать в каждом конкретном случае. Крестьяне выбирали управляющих на уровнях волости и села. Министерство, усилившее местное самоуправление, стало частью общей реформы губерний 1837 года, которая привела и к зарождению губернских ведомостей (см. главу 5). В целом реформа показывала стремление к порядку и единообразию, местные органы встраивались в общую большую систему: управляющий палатой подчинялся губернатору, власть окружных начальников тщательно разграничивалась с обязанностями местной полиции.

Ключевым понятием для нового министерства стало «попечительство». Киселев был убежден, что две главные проблемы крестьян – невежество и злоупотребления. Отсутствие знаний о земледелии и недостаток нравственного воспитания мешали государственным крестьянам улучшить свое благосостояние. А злоупотребления местных властей, писарей и местных шишек только усугубляли дело. Как объявил в мае 1837 года Киселев, нехватка «управления» – «одна из наиважнейших причин, препятствующих благосостоянию государственных крестьян и благоустройству государственных имуществ». Следовательно, главное в улучшении их жизни – активное и энергичное вмешательство просвещенной власти, дабы повести «их к благосостоянию путем ближайшего непосредственного попечительства». Эти общие представления зиждились на ценностях гуманности, справедливости и законности.

Приверженность к патерналистскому «попечительству» создала у уникального министерства особый этос и товарищеский дух. Как отмечает один историк, эти люди «чувствовали себя представителями некоего „государства в государстве“, элитарного клуба, лаборатории реформаторской мысли». Заметны и элементы технократии: многие специалисты в конкретных областях отстаивали подход к решению проблем с помощью конкретных эмпирических знаний. Многие были сторонниками статистики – главной нарождавшейся тогда социальной науки. Они считали кадастр не просто инструментом для решения отдельных задач – например, установления связи между землей и налогом на землю, – но и рычагом, предназначенным сдвинуть с мертвой точки «крестьянский вопрос» и усилить бюрократический контроль благодаря научным и проверяемым познаниям. Министерству были чужды идеи славянофилов, которые наделяли крестьян историческим и национальным значением: они считали своих подопечных учениками, а крестьянские традиции – симптомом косности и невежества, а не накопленной веками мудростью. Если Киселев, несмотря на первоначальную склонность, признавал необходимость сохранить сельские общины (уже существовавшую форму самоуправления), то исключительно по прагматическим соображениям, а не из‑за какого-либо романтизма и размышлений об их исторической и общественной миссии. Подобные «просвещенные бюрократы» встречались не только в команде Киселева, и все-таки его министерство стало уникальным из‑за своей молодости (другие министерства уже существовали десятки лет, и штат у них был давно укомплектован) – он мог нанимать в штат новых людей, единомышленников (на повышенный оклад). Энергичная и амбициозная молодежь (как Андрей Парфенович Заблоцкий-Десятовский, который стал правителем канцелярии статистического отдела, а позже – биографом Киселева) увидела в министерстве перспективу быстрого карьерного роста и возможность повлиять на страну (а не просто перекладывать бумажки, как часто было в других ветвях имперской бюрократии). Исключительный талант работников и собственный этос и делают Министерство государственных имуществ «одним из самых необычных бюрократических кадровых составов России».

Идеологию попечительства быстро переняли и местные представительства нового министерства. На церемониальном открытии палаты в Воронежской губернии на новый, 1839 год губернатор расхваливал министерство и его «просвещенного основателя» Киселева. Обращаясь к его сотрудникам, губернатор объявил:

Местные чиновники должны руководствоваться

Речь на открытии палаты в Киеве через год пошла еще дальше, выставляя священные обязанности следствием нравственно и интеллектуально испорченного характера государственных крестьян. Селянину, утверждал автор, не хватает «способности благоразумно управлять своей деятельностью, пользоваться выгодами своего состояния и умножать их». Может, крестьянин и «крепок силами и богат терпением», но «мал понятиями, скуден сообразительностью». И вдобавок безнравственен: «Селянин, по самой необразованности своей, удобопреклонен к грубым удовольствиям и готов погружаться в них до забвения не только своих выгод, но и достоинства человека». К счастью, теперь появилось министерство, чтобы «возбудить уснувшую деятельность селянина и направить ее к истинной цели». Кто не желал, вопрошалось в риторической речи,

И в самом деле, кто? Такие заявления на местах шли еще дальше Киселева в утверждениях об интеллектуальной слабости государственных крестьян и о масштабности задачи, поставленной перед новым министерством. Отдадим этим авторам должное за их мотивацию: «Да покажется всем и каждому, что государственное хозяйство есть не одно звучное имя, но и дело великое!» Что тут еще добавить, кроме «Гип-гип ура!»

Установив невежественность государственных крестьян и ознакомившись с новым министерством, посмотрим, что было дальше.

Реформа сулила массированное вторжение в жизнь государственных крестьян – отныне имперское правительство вмешивалось в земледельческий процесс как никогда. В речи в киевской палате упоминалось, что в результате деятельности министерства «весь быт селянина должен подлежать благотворной перемене». Один историк отмечает: «Киселевская программа представляла собой первый крупный план, по которому центральные власти действовали непосредственно на низких уровнях». Другой ученый отзывается негативно, увидев в задумке министерства «почти маниакальное желание расписывать все в подробностях, регулировать все, предвидеть все». Дореволюционный историк говорил с иронией (и метафорически): «Попечительская энергия, вырабатываемая центральной станцией в Петербурге, путем разветвляющихся проводов разливается по всей России». Таким образом, попечительство «обволакивает всю жизнь крестьянина, проникает в самые интимные ее уголки».

Киселев понимал размеры поставленной задачи и возможные преграды. В письме императору он предсказывал, что первое впечатление у крестьян будет «невыгодно». Они привыкли «к необузданной свободе» и предпочитали процветанию «пороки и безнравие», а потому «люди сии почтут стеснительным для них всякое действие попечительной власти». Существовал вдобавок и частный интерес – люди зарабатывали на нынешнем неустройстве государственных деревень, а потому стали бы инстинктивно противостоять новым правилам. Киселев писал: проект нового министерства затрагивает столько интересов, что «негодование» будет практически повсеместным. Возмутятся даже ближайшие помещики, которые пользуются неспособностью власти защитить собственные леса и земли, а при эксплуатации государственных крестьян властями в прошлые годы даже крепостное право выглядело привлекательнее, чем должно было. Киселев предлагал вводить новые правила постепенно, открыв в 1838‑м палаты государственных имуществ только в пяти губерниях, в 1839‑м – в десяти, и в остальных – только в 1840‑м. Еще он предлагал осязаемые и немедленные преимущества для крестьян – например, отмену податей, отказ от преследования тех, кто переселился без разрешения, – а также предлагал как можно меньше касаться народных обычаев. Без полной поддержки императора начинанию было не обойтись. Киселев писал государю:

Император успокоил Киселева, что готов по-прежнему доверять ему. Следовательно, несмотря на все его амбиции, Киселева трудно обвинить в безрассудности. И все-таки с его стороны было неискренне заявлять, что «изменения крестьянского быта не предполагается».

В ведение министерства входил широкий спектр вопросов. Главной задачей было усовершенствование сельского хозяйства. Унаследовав при своем создании «Лесной журнал» и «Земледельческую газету», в 1841 году министерство начало выпускать собственный «Журнал Министерства Государственных Имуществ» со множеством материалов на соответствующие темы. За первый год существования журнала в его номерах были опубликованы статьи о географическом распределении винограда и виноделия, о замене дров на торф в качестве топлива, об усовершенствовании табачного производства на Украине, о сравнительных достижениях земледелия в немецких Гольштейне и Мекленбурге, о бельгийском методе обработки льна, об ирригации полей и лугов, о новом слове в разведении скота и многом другом. Более того, министерство открыло ряд опытных и учебных ферм, где испытывались разные культуры, системы смены полей, техники запашки, удобрения, чтобы собрать новые знания и поделиться ими с читателями и крестьянами-учениками. Помогали в этом и сельскохозяйственные выставки. Среди прочего министерство старалось распространять картофель, отмечая в журнале, что, «без сомнения», этот корнеплод «один из драгоценнейших даров, которым мы обязаны открытию Америки», поскольку при правильном подходе он может дать «огромный урожай, далеко превосходящий урожаи доселе известных растений». В той же попытке найти постоянный источник питания для населения страны министерство увеличивало зерновые резервы и склады, число которых к 1853 году выросло более чем вчетверо.

Важным вопросом была земля. Министерство предпринимало конкретные шаги, чтобы перейти с подушных на поземельные сборы, а также подвергнуть налогообложению промышленность (ведь далеко не все государственные крестьяне занимались только – или даже в первую очередь – земледелием). В отдельных случаях налоги увеличивались, но в то же время новая система ограничивала возможности для вымогательства со стороны местных властей, поэтому в целом бремя, похоже, снижалось. Целью реформы было наделить крестьян землей так, чтобы они могли прокормить семьи и платить налоги. Создав министерство, Киселев увеличил число землемеров на госслужбе с 80 до более чем 1400, и к концу срока его пребывания в должности в 1856 году они измерили три четверти государственной земли в Европейской части России, не считая леса. К тому времени государственным крестьянам, у кого земли было мало или не было вовсе, передали более чем 32 тысячи квадратных километров. Смыслом этой работы (и ее наследием для будущих земельных реформаторов) было представление о том, что «земельный голод» – это объективная проблема, чье решение требует государственного участия: государство имеет нравственное обязательство предоставить крестьянам достаточно земли. Этот принцип, выдающий в царистском мышлении приоритет «достаточности» над «эффективностью», еще наложит свои ощутимые рамки на сельскохозяйственные реформы и скажется как на отмене крепостного права в 1861‑м, так и на революциях начала XX века.

Также министерство получило в свое ведение леса. В 1830‑х в российском лесном хозяйстве произошли важные изменения: в 1833 году одновременно состоялось первое собрание Русского лесного общества и начал выходить периодический «Лесной журнал». С 1838 года, перейдя в введение министерства, журнал продолжил публиковать статьи о лесоведении и сопутствующих вопросах в России и за рубежом (например, «О необыкновенном множестве медведей в Тверской губернии»). Министерство приступило к высадке лесных насаждений в степном регионе и поощряло другие ведомства высаживать деревья ради улучшения климата. Также важным было наблюдение за существующими лесами – о них на время создания министерству было известно совсем немного. Выяснилось, что только в одной губернии (Тамбовской) 436 квадратных километров лесов, насчитанных при прошлых описях, не существуют (предположительно, их вырубили местные жители). Киселев сформировал Корпус лесничих для защиты казенной собственности, а в 1840‑е годы выпускники Межевого училища всерьез приступили к созданию новых карт. Это было только начало, а фронт работ был огромным – к описи сибирских лесов приступят только в XX веке, – и все-таки с появлением министерства лесное хозяйство страны сделало большой шаг вперед.

Также министерство придало новую организацию и стимулы процессам переселения. При существовании крепостного права и нежелании многих помещиков отправлять своих крестьян в новые места логичными кандидатами для освоения новых и сравнительно пустых земель в Новороссии, на севере Кавказа, в Нижнем Поволжье и Оренбургском регионе стали именно государственные крестьяне. Переселение не было основной причиной учреждения министерства, но, по словам профессора современной истории Вилларда Сандерленда, «быстро переросло в важное направление министерства» – так новый орган стал «ближайшим эквивалентом российского министерства колонизации». В 1843 году министерство издало новые правила переселения для регуляции передвижений крестьян. Палаты занимались этим вопросом на местах, предоставляя этапные отряды и отмеренные земельные участки. Министерство вкладывалось в строительство дорог и зернохранилищ, рытье колодцев, высаживание лесов и распространение опытов. К 1850 году оно могло заявить, что способствовало переселению свыше 130 тысяч душ (то есть лиц «мужеска пола», не считая входивших в семью женщин), заложив основу для дальнейшей, большей волны переселения.

Озабоченность нравственностью поставила в приоритет и религию – особенно в западных губерниях, где у православия имелся грозный враг в лице католицизма. Министерство направляло средства на строительство православных храмов, предоставляло поддержку духовенству и приказало местным сотрудникам поддерживать уважение крестьян к священникам и посещаемость в церкви. Министерство помогало властям духовным в борьбе с сектами среди государственных крестьян и особенно старалось развивать православие в грекокатолических приходах, которые были массово обращены в 1839 году (см. главу 8). В 1850‑м Киселев мог похвастать, что его министерство помогло построить 1264 церкви и обратить в православие 23 607 сектантов. Занималось министерство и обращением нехристиан, хотя порой – силой. Да, стремление к «законности и гуманности» ставило постепенные и справедливые меры христианизации выше угнетения и насильственных методов. Но рьяных сотрудников, служивших в тех губерниях, где православие оставалось религией меньшинства, – например, в Оренбургской губернии с ее многочисленным мусульманским и языческим населением, – нравственная компонента реформ только подстегнула в религиозных преобразованиях. Один чиновник оправдывал обращение более чем 800 черемисов (многие из них потом жаловались, что их крестили насильно) тем, что этот народ ведет «мрачную и ограниченную жизнь» и «ни малейшего не имеют понятия о торговле, промышленности и о других гражданской жизни условиях». «Столь невежественный образ жизни – неоспоримое последствие их грубой ничтожной религии»5. Короче говоря, министерство работало над религиозными преобразованиями и укрепляло православие там, где, как казалось, оно сдавало позиции. Само появление министерства стало поводом секуляризовать вотчины кальвинистов, католиков и православных в западных губерниях, тем самым влив в ряды государственного крестьянства более 100 тысяч новых душ.

Присутствовало в министерской программе и распространение образования. Начав всего с двенадцати школ, к 1845 году министерство могло заявить, что имеет больше 1600 школ и почти 50 тысяч учеников; к 1866 году насчитывалось почти 8 тысяч школ и 280 тысяч учеников. Трехлетний курс образования был базовым и, согласно взглядам Киселева на крестьян, сосредоточенным не только на чтении и арифметике, но также на религии и религиозной морали. Правда, число школ и учеников нередко преувеличивалось, как показывают исследования. И все же трудно отрицать, что деятельность министерства помогла изменить масштаб и характер образования в России: если раньше государственные школы были в основном городским явлением и готовили к государственной службе, после кампании министерства они стали и сельским явлением. Историк-славист Бен Эклоф приходит к выводу, что из всех школ, имевшихся до Великих реформ, министерские, «бесспорно, самые распространенные и организованные, а также производили самое долговечное воздействие на жителей деревни».

Но несмотря на все достижения, внедрение реформ разоблачило критические недостатки России. Помимо постоянного дефицита компетентных кадров для сложных проектов, правительство обнаружило, что ему не хватает и важных элементов инфраструктуры. Например, не было финансовых и кадровых ресурсов для составления внятных и точных кадастров земель, на которых проживали государственные крестьяне. Отчасти по этой причине Киселев и сделал вывод, что правительство не может себе позволить ликвидировать крестьянскую общину: ее наличие избавляло от потребности в точных технократических познаниях на уровне отдельных домовладений. Работа министерства по кадастрам дала ограниченный результат: эти кадастры так и не влились в более масштабные ревизии страны и не помогли рационализировать налогообложение. Оставляли желать лучшего и статистики России. Многие статистические труды о земледелии были описательными, не ставили четких исследовательских задач и основывались на неверных (а иногда и выдуманных) данных. В 1846 году ведущий русский статистик (и сотрудник министерства) пришел к выводу, что с текущими методами статистика земли и землевладений попросту не имеет смысла.

Интересные откровения мы находим в воспоминаниях молодого чиновника министерства. К. С. Веселовский, поступивший в министерство в 19 лет, почти с самого его основания, работал в Ученом комитете, членов которого, по его словам, «никак нельзя было назвать учеными». В сам комитет, по его словам, часто скидывали вопросы, которых избегали другие работники министерства. «Живой и любезный» директор библиотеки комитета, под чьим началом работал Веселовский, оказался «страстным игроком на биллиарде, но плохим библиотекарем». Работал там Николай Сергеевич Тургенев – брат писателя, – но он был плохо подготовлен к гражданской службе и «потому плохой чиновник», что компенсировал веселыми рассказами, «на которые был неистощим». Третий департамент министерства, занимавшийся развитием сельского хозяйства, межевания и сбором статистики, страдал от бюрократического формализма других петербургских министерств: многие «изощрялись только в бесплодном искусстве бессознательного многословия» или «по разным причинам вводили начала, поспешно вычитанные из книг, плохо понятые и неусвоенные». Самые важные элементы (дороги и каналы, тарифы и таможня, заводы и производство, банки и кредиты) находились вне ведения министерства, так что его усилия мало к чему могли привести. Став в 1846 году начальником статистического отделения, Веселовский заявил, что все пять его сотрудников не могут справиться с огромной поставленной задачей. Необработанные данные хранились в другом департаменте, который не спешил ими делиться, а обращаться напрямую к и без того обремененным перепиской губернским палатам отделению запретили. Так стало невозможно «разрабатывать, в научном смысле слова, статистические сведения». Часто данные в отчетах министерства подгоняли под желаемый результат. Не пропустил Веселовский даже Киселева: у министра, писал он, «очевидно не было ясного понятия, что такое „кадастр“, и каких громадных средств денежных и технических потребовало бы его введение». Возможно, это чересчур критическое мнение, а многие недостатки можно списать на то, что министерство совсем недавно образовано. И все же это говорит о том, что нам стоит поумерить аппетиты, оценивая его успехи. Кстати об аппетите: вернемся к картошке.

Среди самых интересных инициатив министерства, призванных изменить жизнь государственных крестьян, следует назвать картофель. Целью его повсеместного внедрения было сгладить влияние неурожаев на государственные продовольственные запасы и уменьшить скачки цен на зерно. Картофель мог стать альтернативным источником пищи при неурожае зерновых культур, а еще он давал больше калорий на единицу площади. Российские крестьяне уже знали картофель, но над его распространением требовалось потрудиться. «Добрые Украинцы! – призывали в 1838 году „Харьковские губернские ведомости“. – Испытайте насадить хоть по полоске картофеля в хлебных полях ваших. Увидите, как это полезно!» Неурожаи 1839 и 1840 года стали причиной насильственного внедрения картофеля, а в 1840‑м император приказал государственным крестьянам высаживать картофель и на общественных полях (не только в огородах). Но несмотря на все плюсы картофеля, на золотые и серебряные медали, выручавшиеся за исключительные достижения в его выращивании, кое-где министерство встречало серьезное сопротивление – даже большее, чем при любой другой инициативе.

Чтобы понять причины такого сопротивления, вернемся ненадолго к департаменту уделов. В рамках своих реформ с конца 1820‑х он стал сосредоточивать свое имущество, разбросанное по 36 разным губерниям, с помощью обменов с казной. Об условности свободного статуса государственных крестьян немало говорит то, что так около 300 тысяч из них стали удельными – фактически крепостными. Самый большой обмен – «симбирский», 1835–1836 годов, когда департамент целиком уступил свое имущество и крестьян в 18 губерниях за Симбирскую губернию, которая и стала центром его имущества. Да, удельные крестьяне отличались от крепостных и в каком-то смысле были ближе к государственным. Но, по оценке самого департамента, сделанной в 1826 году, его подопечные «находятся в том же отношении к Императорской фамилии, как помещичьи – к помещикам». Видимо, именно поэтому некоторые крестьяне противились обмену, прежде всего – в самой Симбирской губернии, но также и в Уральском регионе, где разошлись слухи о скором обмене похожего толка. Крестьяне думали – и вполне справедливо, – что на кону стоит сам их статус свободных сельских обывателей.

Зная, что департамент уделов уже распространял картофель, а потом «заодно» обратил более четверти миллиона государственных крестьян в крепостных, несложно себе представить реакцию крестьян, когда о картофеле вдруг заговорило и Министерство государственных имуществ. Да, противостояние было не повсеместным, а кое-где происходило просто из‑за незнания о новом корнеплоде или нежелания высаживать его вместо знакомых злаков, в нарушение привычного порядка. К тому же картофель требовал больше трудов – и даже в министерском журнале признавалось, что нужны «тщательная обработка земли и надлежащие удобрения». Религиозные сектанты считали картофель «чертовым яблоком» и признаком скорого прихода Антихриста, прибавляя к бытовому скептицизму еще и духовную нотку. Здесь стоит отметить, что картофель встречал сопротивление по всей Европе – считалось, что он вызывает проказу, к тому же не упомянут в Библии и, как считали многие, просто не в состоянии заменить зерновые культуры, – поэтому в XVIII веке принудить селян к картофелю удалось только с жестоким применением силы.

Однако есть основания полагать, что главной причиной сопротивления многих государственных крестьян стал страх перед передачей в департамент уделов – а значит, в статус крепостных. Киселев прекратил подобные обмены еще в ноябре 1838 года, только крестьяне об этом не знали. И считали – цитируя источник из Саратовской губернии 1841 года, – «что побуждение их к посеву картофеля служит преддверием к обращению их в удельные крестьяне или на барщину». В Казанской губернии сотрудники министерства сообщали, что сначала работа по распространению картофеля не встретила сопротивления, но потом чуваши и черемисы

Доклад из Пермской губернии говорил о том, что крестьяне были готовы скорее умереть, чем высаживать картофель, и верили, что «начальство продало крестьян в удел и еще какому-то господину и что тот, кто посадит картофель изъявит тем согласие на продажу себя» («Хоть в Сибирь, – говорили крестьяне, – а картофель не посадим»). Киселев за такими слухами видел руку местных влиятельных фигур, чье сопротивление он предвидел (речь шла о тех, «чьи интересы тесно связаны с общим неустройством и беззащитностью крестьян»). Такие люди, как показывают исследования, и в самом деле были. И все-таки главной проблемой являлась связь картофеля и крепостничества в умах крестьян. Сам Киселев был вынужден признать:

Отметим: именно среди тех волостей. Может, тогда и слухи были не такими уж «нелепыми»? Так картофель стал символом рабства.

Во время волнений некоторые чиновники дорого заплатили за свою связь с картошкой. Крестьяне решили найти либо документы, как они считали, об их передаче императору или продаже помещику – предположительно, чтобы эти документы уничтожить, – либо документы, подтверждавшие их статус свободных людей. В основном нападали на писарей, особенно из местных волостных правлений. Писари – а иногда и духовенство – не могли предоставить документы или убедить крестьян, что таковых не существует, а потому часто подвергались безжалостным пыткам и расправам. Многих жестоко избивали или обливали ледяной водой до потери сознания. В Казанской губернии противостояние разгорелось до такой степени, что вошло в народную память как «Акрамовская война» – в честь волостного центра, где произошло самое жестокое столкновение.

Ответные меры были не менее жестокими – особенно в Пермской губернии. Там офицер, руководивший подавлением бунта, захватив деревню, приказал казакам бить восставших крестьян розгами, пока с них кожа не слезет. Он избил своего подчиненного, ободрявшего крестьян при избиении, когда те уже готовы были молить о пощаде. Привязав его к столбу, сорвал знаки отличия и «бил ими его до тех пор, пока лице несчастного не превратилось в кровавое пятно». И все-таки власти понимали, что не могут так жестоко обращаться с крестьянами, многократно превышающими их числом. Губернатор Казани смягчил приговоры трибуналов, подчеркивая «простоту, легковерность и полудикое состояние» черемисов и чувашей – и то, что их преступление не такое уж тяжкое. В Пермской губернии император тоже смягчил наказание, объясняя поведение крестьян «невежественным заблуждением». Не так уж важно, были ли крестьяне на самом деле слишком доверчивыми и невежественными, зато благодаря подобным решениям бунт постепенно сошел на нет.

Не стоит преувеличивать важность картофельных бунтов. Они были далеко не повсеместными, а самые жестокие, судя по всему, состоялись либо там, где ранее происходил обмен крестьянами между казной и государством, либо там, где проживали нерусские народности и общение осложнялось лингвистическими и культурными барьерами. Крестьян возмущал не сам картофель, а то, что он символизировал несвободу, а также требовавшаяся для его посадки принудительная общественная запашка в духе крепостничества. Министерство, вначале прибегнув к принуждению, а не поощрению, затем сократило давление, и к середине 1840‑х годов ситуация, судя по всему, разрешилась окончательно. Картофель распространился широко: взять, к примеру, Владимирскую губернию – в 1852 году там высадили и собрали в десять раз больше картофеля, чем в 1840‑м. Постепенно корнеплод стал незаменимой частью русской кухни и даже, по мнению некоторых исследователей, способствовал демографическому росту, а тем самым – обретению Россией статуса великой державы.

Как же тогда оценить работу министерства в целом? Подчиненный и биограф Киселева Заблоцкий рисует достижения (к которым сам приложил руку) и основные ценности своего героя в ярких красках. Киселев создал четкую систему управления для проведения сложной реформы государственных крестьян при твердой приверженности к мирволению и законности. Но дальнейшие оценки уже более смешанные. Главный советский специалист по истории министерства, Н. М. Дружинин, был идеологически вынужден признать его провал, хоть он и отметил наличие «прогрессивных» элементов и некоторых скромных достижений (возможно, исследователь относился к Киселеву лучше, чем мог написать). Западный взгляд состоит в том, что успеху реформы помешало множество препятствий, и прежде всего – отсутствие квалифицированных кадров и средств, но все-таки эти трудности хотя бы отчасти говорят о масштабе поставленной задачи. И в самом деле, представляется вероятным, что нехватка административных ресурсов и есть главное объяснение, почему реформа увенчалась как минимум ограниченным успехом. Однако, предоставив дальновидным сотрудникам на центральном и местных уровнях ценный опыт по решению конкретных проблем, министерство стало «полигоном» «для формирования нового поколения чиновников, в руках которых позже оказались разработка и осуществление Великих реформ». Следовательно, если взглянуть в будущее, заслуги министерства куда больше, чем кажется на первый взгляд.

В 1827 году выдающийся государственный деятель Михаил Михайлович Сперанский предположил, что преобразование крепостного права в России начнется с организации жизни государственных крестьян. Так, по сути, и случилось. Отмену крепостного права 1861 года нужно понимать как процесс, а не одномоментное решение, и важные последствия имел период, приведший к этой отмене, – начиная с «первого масштабного приступа правительства к решению крестьянского вопроса». Одним из главных опасений в связи с отменой крепостного права был вакуум, который должен был появиться, когда помещики лишатся управленческих функций, которые они осуществляли – и к счастью, и к сожалению – более двух веков. Если бы для начала правительство обеспечило эффективное администрирование и возможности для процветания 20 миллионам государственных крестьян, это дало бы уверенность в предстоящем дне, когда помещики перестанут быть посредниками между государством и остальными крестьянами. Короче говоря, реформа не только повлияла на подопечных самого министерства, но имела далеко идущие последствия для кардинального решения крестьянского вопроса.

Крестьянская реформа Киселева имела последствия и для дальнейшего объединения и интеграции страны. Как утверждает Н. М. Дружинин, реформа «унифицировала систему административного воздействия на население государственной деревни» и стремилась устранить «устаревшие сословно-средневековые перегородки». Тем самым она собрала в единую группу «государственных крестьян» из разнообразия существовавших до тех пор разрозненных групп, а значит, является ключевым шагом по формированию единого российского крестьянства. В отношении земли реформа преследовала цель уравнять земельные наделы, и благодаря попытке «универсализации» при отмене крепостного права (коснувшегося в следующие пять лет удельных и государственных крестьян) «стало возможно представить крестьянство как единое целое». Разумеется, какие-то особенности у разных категорий сельских жителей оставались, но в России проживала отныне единая масса крестьян. В этом процессе ключевую роль сыграло Министерство государственных имуществ, и один из главных аспектов его деятельности – попытка «унификации», то есть стандартизация, рационализация и контроль при помощи таких методик, как межевание и кадастры. Возможно, результаты получились хуже, чем представлял в начале реформы Киселев, но это были важные шаги по созданию единого крестьянства и стандартизированным интеллектуальным механизмам для его анализа.

После того как в 1866 году государственные крестьяне вышли из-под опеки министерства и слились с остальными, оно сосредоточилось на других аспектах своей миссии. С одной стороны – особенно после 1890‑х, – оно занималось развитием сельского хозяйства с помощью новых экспериментальных учреждений и координации существующих инициатив. С другой – министерство в конце концов переключилось на массовое переселение, которое к 1880‑м годам стало важным национальным приоритетом. Заселив южные земли, министерство обратилось на восток – Сибирь, казахскую степь и Дальний Восток, – как по экономическим, так и по геополитическим причинам. Перемещению крестьянских масс способствовало строительство Транссибирской магистрали: за тридцать последних лет существования царской власти около пяти миллионов крестьян попали через Уральские горы в Азию, что можно считать одним из крупнейших переселений в человеческой истории. Название министерства сменялось (дважды), чтобы отразить сменяющиеся приоритеты, а его руководитель заслужил прозвище «министр Азиатской России». И хотя эволюционировала его миссия, а сама организация стала «выдающейся и щедро спонсируемой», забота о крестьянском движении, мощный технократический этос остались прежними, как и в первоначально созданном в 1837 году при содействии Киселева Министерстве государственных имуществ.

Факт, о котором мы обычно не вспоминаем: большинство людей даже не задумывается о верблюдах. Пожалуй, оно и логично – немногие их часто видят. Но там, где верблюды являются единственным транспортом, они требуют особого внимания. Например, о них заботились казахи. А когда оренбургский генерал-губернатор Василий Алексеевич Перовский приготовился к военному походу на Хивинское ханство, в первую очередь он позаботился именно о верблюдах: их требовалось 12 тысяч.

Русская кампания против Хивы в 1839–1840 годах главным образом примечательна своим катастрофическим итогом. Назначенный на зимние месяцы, чтобы сгладить нехватку воды в засушливой степи, поход столкнулся с неожиданно суровой зимой и ее исключительными тяготами. Меньше чем на полпути к Хиве Перовский уже отказался от своих планов. Войска с трудом вернулись в Оренбург, но к тому времени уже погибли 90% верблюдов, больше тысячи солдат и неизвестное число казахских погонщиков.

Хивинский поход – сам по себе образец драмы и пафоса. Но еще он тесно связан с общими изменениями, происходившими в отношениях России с казахами, Центральной Азией и всем миром. Посыл этой главы заключается в том, что 1830‑е годы являются ключевыми в данном процессе. В третье десятилетие века условия и приоритеты, до сих пор обуславливавшие отношения России со степью и степняками в течение нескольких веков, стали склонять ее к агрессии. Из-за растущего ощущения своего европейского превосходства и стремления к великодержавному статусу после поражения Наполеона царская элита чувствовала, что достойна большего, и кажущееся оскорбительным поведение Хивы – которая, как утверждалось, допускала набеги кочевников и пленение российских подданных – заслуживало наказания. 1837 год стал переломным для перехода от мыслей к конкретной попытке завоевания. Тем временем Великобритания, наблюдая за действиями России на театрах действий от Балтийского моря до Центральной Азии, все больше опасалась Санкт-Петербурга. Собственно, 1837 год – пиковый для новой характеристики международной политики: британская русофобия.

Во многом история России – это история ее отношений со степью. Эти отношения стоят в центре первой русской хроники – «Повести временных лет», они же сформировали многие институты и практики, развивавшиеся у московитов за века общения с Золотой Ордой и ее преемниками. Постепенно Россия включилась в европейскую систему государств и стала ориентироваться на Запад по ключевым вопросам дипломатии и стратегии, оставаясь центральным игроком евразийской политики. Несколько веков московиты, а затем Российская империя постепенно продвигались в степь, выстраивая линии обороны и защищая крестьян, которые уходили вперед, осваивая дикие земли. Степь очень долго считалась важной темой из‑за ее размеров – она с перерывами простирается от Венгрии до Маньчжурии. Вывод: сравнительно надежный контроль над одной частью степи еще не обеспечивал контроль над соседней, а именно этого и требовала подвижность кочевого населения. Следовательно, критически важным аспектом российской стратегии были союзы с кочевниками – объединяться с одними против других, по возможности искать совпадения интересов. А кочевники, в свою очередь, объединялись с Россией или другими оседлыми государствами либо стравливали их друг с другом. Такое положение дел характерно для отношений России и казахов в начале Нового времени и на протяжении десятилетий XIX века.

В то же время проникновение больших континентальных империй в степь представляет собой исторический поворотный момент с серьезными последствиями для мировой истории. В конце XVII века границы между Россией и Османской империей начали пролегать через земли кочевников. В 1735 году Россия заложила на северо-западном краю степи Оренбургскую крепость и примерно в это время добилась присяги на верность (или так считалось) от местных казахов – главной кочевой группы, обитавшей к юго-востоку от нового форпоста. Наступлению оседлых государств помогла политическая атомизация, происходившая в Центральной Азии с XVIII века. Продвижение Китая на запад, включая драматическое поражение последнего крупного государства кочевников Евразии – джунгаров в 1757 году, – способствовало закрытию степи.

Но и в 1830‑е годы этот процесс был далек от завершения, и коренные жители степи и оазисов по-прежнему играли важную роль в разворачивающейся драме. Казахи занимали территорию от южных степей до севера Каспийского моря (на западе) и до Тянь-Шаньских гор вдоль китайской границы (на востоке). На их отношения между собой и иноземцами влияли существовавшие у них государственные образования – «орды» (по-казахски «жузы»). С востока на запад это были: Малая орда под управлением из Оренбурга; Средняя орда под управлением из Омска; и Большая орда, все еще вне власти Петербурга. Из-за сложности этих структур на низшем уровне трудно определить ситуацию даже в рамках одной орды. Казахские подданные царя должны были помогать России с поимкой преступников, пропускать торговые караваны, не нападать на российских подданных и не подчиняться другим правителям. Еще они должны были снабжать сведениями – среди прочего для помощи в освобождении русских пленников. Но что бы ни думали русские, большинство казахов сохраняли известную независимость (русская власть охватывала степь лишь частично и неравномерно), а набеги на русские и казацкие поселения оставались обычным делом. Казахи, будучи кочевниками, могли перемещаться с территории одного сильного государства в другое слабое или дружески настроенное. У них хватало потенциальных союзников и покровителей в китайской династии Цин и в оседлых оазисных государствах Центральной Азии – Хиве, Бухаре и Коканде. Все группы казахов были разными, и одни союзничали с Россией – а другие враждовали. Это значит, они тоже были важными историческими участниками покорения степи – наравне с Россией. А еще это значит, что казахи враждовали между собой.

Тогда главным конкурентом за преданность казахов была Хива – ханство к востоку от Каспийского моря, образовавшееся в начале XVI века. Этот городской оазис посреди жаркой пустыни подчинил себе казахов к северу и кочевых туркменов к югу. Кроме борьбы за верность казахов, Хива была важна для России еще по двум причинам. Во-первых, это ханство давно являлось торговым партнером, его купеческие караваны ходили в Астрахань и Оренбург, а российские караваны шли на юг через степь. Во-вторых, Россия заявляла, что Хива натравливает кочевников на царских подданных (в 1830‑е годы особую озабоченность вызывали туркмены и казахи из племени Адай) и тем самым дестабилизирует степь. Некоторые пленные попадали в рабство в Хиве, хотя в то время гораздо больший приток рабов обеспечивали персы на юго-западе. Историки расходятся во мнении, были ли центральноазиатские ханства той эпохи изолированы в своем регионе или благодаря сухопутным контактам участвовали в глобальных процессах. Не надеясь найти ответ на этот вопрос, мы все-таки заметим, что, во-первых, экологические условия изолировали Хиву от других регионов Центральной Азии; а во-вторых, познания русских о ханстве и даже самой степи оставались крайне ограниченными. Если вкратце, ханство оставалось для России далеким и неведомым.

1820–1830‑е годы стали временем больших перемен в степи и ее отношениях с Россией. В конце XVIII века казахские ханы теряли власть, а существовавшие орды распадались на части поменьше, под началом султанов и воинов. Чутьем понимая связь городов и кочевой жизни, в XVIII веке казахские предводители решительно, но безуспешно пытались завоевать города на реке Сырдарье, прежде всего чтобы собирать дань с оседлого населения и странствующих купцов. Без прибыли (а значит, и силы) власть ханов над ордой развеялась – и казахи сосредоточились не столько на контроле городов, сколько на пастбищах вокруг. Малая орда западного Казахстана разделилась к 1820–1830‑м годам на три части, где каждой правил свой султан. Судьба Средней и Большой орд – вариации на ту же тему. Одним из последствий конфликтов и разброда стало то, что Россия глубже зашла в степь, чтобы защищать торговые маршруты с Азией и своих подданных (включая казахов) от набегов и прочих лишений. К тому же после периода обильных дождей на рубеже веков в 1820‑е годы количество осадков сократилось, а это привело как к конкуренции за пастбища, так и к нищете и волнениям среди казахов. В отчаянии некоторые казахи продавали собственных детей на рынках юго-западной Сибири. Также участились набеги на русские поселения и каспийских рыбаков. 1830‑е годы не сулили ничего хорошего: количество нападений на караваны росло, а торговля с Хивой из‑за этой напасти почти прекратилась.

Но, пожалуй, главной объективной переменой по отношению к степи и степнякам стало новое мышление царских правящих элит, менявшееся по мере европеизации весь XVIII век. Петр Великий и его преемники уже входили в европейскую семью народов, а в 1767 году Екатерина II объявила Россию европейской страной. Теперь, считая себя «цивилизованным народом», русские окрестили всех вне этого внутреннего круга «дикими» и «необузданными». Из-за подобных заявлений Петербургу стало труднее считать азиатские народы равными себе. Это усугубилось чувством великодержавности после победы над Наполеоном, которое укрепило представление, что Россия участвует в мировой конкуренции с другими имперскими державами, – поэтому правящие элиты были не намерены терпеть то, что считали дерзостью степных кочевников и ханств.

Соответственно, росли ожидания того, что казахи будут развиваться под покровительством российского государства. По новым уставам 1822‑го (о Средней орде) и 1824‑го (о Малой) Петербург решил больше не считать казахских предводителей ханами и приступил к созданию новых институтов управления степью. В рамках этой реформы вводился управленческий слой «султанов-правителей» – то есть чиновников с окладом и формальной властью над разными частями Малой орды, – и в 1837 году Россия начала собирать с казахов плату за право на зимовку вдоль защитной черты. Российское участие в казахских делах выросло настолько, что в 1838 году Оренбургская пограничная комиссия – орган для управления степью – сетовала, что ее работники не справляются с нагрузкой. При этом в рамках российских усилий по установлению «организации и порядка» в степи поведение казахов по-прежнему подчинялось укоренившимся кочевым нормам и практикам – в торговых отношениях, религиозных обрядах, семейной и племенной политике и так далее. Как раз в 1830‑е годы отношения степи и России превратились в отношения колонии и метрополии.

С середины до конца 1830‑х в дестабилизации степи наступила кульминация. С одной стороны – восстания в двух регионах, и оба начались около 1837 года. Далеко на западе, в так называемой Внутренней (или Букеевской) орде, казахи под предводительством Исатая Тайманова восстали из‑за новых податей, нехватки пастбищ и царского запрета переходить реку Урал. Восстание было подавлено, но сам Тайманов, по слухам, укрылся в Хиве. На востоке, в Средней орде, степь взволновало еще более серьезное восстание Кенесары Касымова. Начавшись с ссоры султанов, происходивших от двух враждовавших ханов, оно приняло неожиданный оборот и завершилось только десять лет спустя, в 1847 году, когда Касымова казнили киргизы, заключившие союз с Россией. Суть и мотивы восстания толковались по-разному, и на этот вопрос здесь нам не ответить. Пожалуй, достаточно сказать, что оба восстания подорвали порядок в степи и создали для России стимул для грозного ответа.

С другой стороны, участились набеги на русские поселения и особенно – на каспийских рыбопромышленников – во всяком случае, русская элита больше не соглашалась их терпеть. Об опыте спасенных пленных можем узнать из их рассказов. В конце 1836 года в прошении военному губернатору Астрахани государственный крестьянин Александр Керчинцев писал, что промышлял осетра с пасынком и двумя работниками на северо-востоке Каспийского моря. По пути домой с уловом на их лодку напали «хищники» и взяли команду в плен. Всех распределили по разным поселениям, одного из наемных работников в конце концов отправили в Хиву. Узнав об этом, жена Керчинцева собрала в Астрахани 700 рублей на выкуп, заложив дом. Так он смог вернуться домой после четырех месяцев плена, а оренбургские власти выкупили одного из наемных работников. Однако Керчинцев не мог сам собрать 1000 рублей, которые похитители требовали за пасынка: он оставался должен за собственный выкуп, в плену пострадала его левая рука, к тому же теперь он остался без лодки. Оценивая потери в 3800 рублей плюс 700 за выкуп, Керчинцев просил военного губернатора помочь с возвращением пасынка «и о вознаграждении меня за претерпенные мною от разорения Хищников Убытки». Судя по всему, никакого возмещения он не получил, а его пасынок так и не был выкуплен из плена.

Захватывали в плен и женщин, о чем свидетельствуют два источника от октября 1840 года. Казачка Марфа Ясырева рассказывала, что туркмены похитили ее с мужем и дочерью в 1836 году, когда она возвращалась на лодке из Гурьева в Астрахань с грузом муки. Разбойники обменяли муку на скот и неделю везли пленных на верблюдах, после чего ее муж предпринял неудачную попытку убить охранника. Наконец, ее с дочерью доставили в Хиву, где они служили братьям хана. «Занималась разной работой, – рассказывала Ясырева. – Обид и стеснений мне не делали». Ее дочь, пятилетнюю на момент поимки, казах подарил хану, и, судя по всему, она осталась в Хиве. Похожую историю рассказывает казачка Наталья Замянушнова, пятидесяти лет. Около 18 лет назад она вместе с сестрой была похищена четырьмя казахами. После десяти дней пути за Урал их продали за 200 овец и доставили в Хиву, где они служили двум ханам, одному за другим. Ее сестра скончалась в 1831‑м, оставив сына от русского пленного. В 1840 году хан освободил Замянушнову, но отказался отдавать ей мальчика, заявив, что тот принадлежит ханству. До того она вышла замуж за другого русского пленного и прожила с ним около десяти лет, но и он остался в Хиве. Как и Керчинцев, она просила финансовой помощи, поскольку теперь, в России, «ни дома, никакого имущества» она не имела. В плен брали не только русских, но также, например, татар и калмыков.

Россия не могла пресечь такие набеги. Открытое море и растянутая граница давали «разорителям» достаточно возможностей поживиться на рыбопромышленниках и казаках. В какой-то мере русские власти с этим смирились, и в ежегодный бюджет Оренбургской пограничной комиссии даже входили 3 тысячи рублей «на искупление из Азиатских Областей Российских пленников». Однако хан запретил отпускать пленных из Хивы, а все попытки бухарских купцов выкупить их в качестве рабов и вернуть в Россию оставались тщетными. Оренбург все больше досадовал из‑за сложившегося положения дел. Письма пленных из Хивы с просьбой о нательных крестиках и Священном Писании, которые им с риском для жизни привозили бухарские купцы, лишь обостряли возмущение русских. Глава комиссии Григорий Федорович Генс, считая, что на кону сама легитимность правительства, в 1831 году писал: «Сиротствующие же семейства пленников ропщут на Пограничную Комиссию, а, может быть, и на высшее начальство, полагая, что оно не хочет стараться об освобождении несчастных». Но что тут было делать? Возведение в 1835 году новой крепости в Ново-Александровске, на восточном побережье Каспия, не дало заметного эффекта. Кампания 1836–1837 годов против адайских казахов и туркменов, которую император назвал «блестящим успехом», тоже ничего не решила (большинство «разорителей» ее просто избежали). Из-за того, что царские власти считали Хиву виновной в действиях грабителей, и из‑за того, что великодержавное мышление в целом стало воспринимать азиатских соседей иначе, решение лежало на поверхности: Россия должна наказать ханство.

Разговоры об этом шли уже с начала 1830‑х годов, и некоторые из вышеупомянутых мер стали их результатом. Царские власти нашли в своем арсенале два средства. Первое – задержать хивинских купцов на русской территории, пока ханство не уступит. Пограничная комиссия предложила эту меру уже в начале 1831-го, добавив, что, если план не сработает, можно будет хотя бы возместить ущерб семьям пленных за счет конфискованных товаров. План осуществили не сразу, но в августе 1836‑го ему дали ход: власти задержали на маршрутах Оренбурга, Сибири и в Астрахани всех хивинских купцов вместе с их караванами,

В одном только Оренбурге были арестованы 327 купцов во время рейда на главный меновой двор, после чего они были отправлены в близлежащий артиллерийский лагерь. Забрали и их животных, и их средства после перевода из разных валют в ассигнации. Впоследствии было найдено скрытое имущество – например, 255 верблюдов, – которое купцы безуспешно представляли бухарским, а не хивинским.

Задержание купцов вызвало проблемы. Первая – царские чиновники не могли вынудить ничего не понимающих в этом деле хивинских купцов формально признать причины их ареста. Готовый на что угодно другое, «простой Хивинский народ» отказывался подписать любые документы, связанные с этим делом – только твердил, что «мы есть бедные люди, подписаться боимся и не хотим подписаться потому, что ничего не знаем, кроме того, как мы не винны». Вторая проблема – некоторые хивинцы оказались вовсе не хивинцами; ну или так они говорили. В качестве примера можно привести перса, 30 лет назад взятого в плен туркменами и привезенного в Хиву в рабство; он смог выкупить свою свободу – и в итоге его задержали вместе с хивинским караваном в России. Его главным желанием было просто вернуться домой – свое происхождение он доказывал тем, что еще не забыл родной язык. Другие назывались афганцами, бухарцами или казахами, заявляя, что не виноваты в действиях хивинского хана. Власти относились к ним со скепсисом, но в этом многонациональном мире трудно было сказать – и доказать, – кто есть кто. Более того, арест купцов грозил волнениями в регионе. Министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде писал министру внутренних дел, что местные подчиненные должны безоговорочно дать понять «всем остальным азиатам», что

И все равно Перовскому пришлось успокаивать эмира Бухары в том, что гнев России пал только на хивинцев. Перечисляя все их преступления, он рассчитывал на согласие эмира с тем, что «дела и поступки Хивинцев достойны наказания». Успокоило это бухарцев или нет, остается неизвестным.

Арест купцов не дал положительных результатов. Некоторые задержанные хивинцы, вероятно по требованию царских властей, из Астрахани попросили заступиться за них духовенство и правителей в Хиве. Они говорили:

Но ничего не изменилось. Набеги продолжались, и, по русским подсчетам, от тысячи до двух тысяч пленников по-прежнему «томились» в Хиве. За два года (1836–1838) хан вернул 105 пленных, но это было слишком мало и слишком поздно: к 1837 году Россия уже решилась на военный поход.

Такое решение проблемы рассматривалось еще в начале 1830‑х, но власти понимали, что это слишком сложное и затратное предприятие, и отчасти из‑за этого колебались. Г. Ф. Генс писал в 1831‑м, что военные действия «требуют зрелого соображения, продолжительных приготовлений, сопряжены с потерею денег и людей». К тому же никто не гарантировал, что цель будет достигнута. Два года спустя Нессельроде повторял те же доводы, предрекая потери в «тысячи полезных Государству воинов, которые погибли бы в степях не от руки неприятельской, но от климата и всяких недостатков». Говорил он и о том, что хивинцы перебьют всех пленников, когда русские войска подойдут к городу. Короче говоря, с самого начала имелись сомнения, и, возможно, похода бы не было, если бы не молодой Перовский, ставший в 1833 году генерал-губернатором Оренбурга. Перовскому было 39 лет, он успел поучаствовать в Бородинском сражении и был тяжело ранен в 1828‑м, на войне с Османской империей. Это был человек, готовый к любым испытаниям – даже такому грозному, как переброска огромных войск через 1500 километров засушливой степи и встречный бой. В 1837‑м началась подготовка к походу.

До сих пор наша история развивалась в Оренбурге и степи, но внимания требует и более широкий контекст. 1830‑е годы характеризуются эскалацией враждебных отношений России с другой великой державой того времени – Великобританией. Собственно, Россия шагу в Азии ступить не могла, не разозлив англичан, и поэтому следует взглянуть на историю шире, учитывая международную политику. Английский историк Александр Моррисон предостерегает от того, чтобы сводить все события Центральной Азии к «случайным последствиям англо-русской вражды», как заведено в более старых исторических трудах о так называемой Большой игре. Невозможно отрицать, что без контекста рассматривать русский поход невозможно, а изучив его, мы неизбежно узнаем о другой важной черте 1830‑х – зарождении британской русофобии.

Лондон беспокоила русская активность на двух других азиатских направлениях. Первое – Османская империя, которую Россия победила в войне 1828–1829 годов, получив не только все восточное побережье Черного моря, но и новые рычаги давления на Константинополь. Столкнувшись с восстанием в Египте в начале 1830‑х, османский султан ради российской помощи пошел на еще большие уступки. По Ункяр-Искелесийскому договору (1833) османы согласились закрыть по просьбе России Дарданеллы для иностранных военных кораблей, тогда как Петербург сохранял право на проход через Босфор, что давало значительное преимущество над соперниками в регионе. Второе направление – Персия. За две войны (1804–1813 и 1826–1828) Россия добилась от южного соседа многого, в том числе открытия постоянного посольства, большой контрибуции и экстерриториальных прав русских подданных. Благодаря Туркманчайскому мирному договору (1828) царь распространял свою власть через сеть консульств (хотя во многом это преимущество России осталось на бумаге). Отчасти из‑за этих достижений Николай I мог заявить в 1830 году, что географическое положение России достаточно благополучно и ее устраивают нынешние границы. Но вот Лондон это не убедило.

После поражения Наполеона двумя поистине мировыми державами стали Великобритания и Россия. В десятилетия до Крымской войны противостояние гегемонов разыгрывалось от Скандинавии до Восточной Азии, но в 1830‑х годах оно нигде не было таким напряженным, как на юго-западе Азии. Прежде всего британцы переживали из‑за безопасности Индии – в то время эти страхи приняли вид иррациональной одержимости. Нет никаких свидетельств об индийских амбициях России, о чем Петербург вновь и вновь неустанно повторял. В 1801 году Павел I задумал фактически заранее обреченную на провал экспедицию для покорения Британской Индии, но от плана отказались за месяц до ее начала (в связи с убийством царя). Впрочем, взглянув на события тех лет с позиции Британии, можно увидеть две вещи. Во-первых, Лондон воспринимал Афганистан, Персию и Центральную Азию как единый регион, требующий неделимой политики. Это видно уже по тому, что британской миссией в Тегеране начиная с 1824 года руководили из Калькутты. Во-вторых, Калькутта опасалась не столько самого вторжения русских, сколько «морального эффекта на наших подданных в Индии от постоянных опасений перед ним». Другими словами, британские опасения имели скорее символическую природу, чем строго материальную.

В действительности британские интересы во многом совпадали с российскими – например, и те и другие стремились ослабить османов, – и, пожалуй, британская политика в те годы выглядела куда агрессивнее, чем российская. Но британцы нашли уважительный повод бояться и осуждать Россию, особенно в 1830‑е годы. Уже в конце XVIII века, рисуя ее страной абсолютного деспотизма, населенной жестокими и пьяными дикарями, британцы постепенно воспринимали угрозу в отношении Индии как все более конкретную причину для волнений. И в целом они все больше видели у России склонность к территориальному расширению, и каждое известие о новых покоренных землях только подливало масла в огонь. Ункяр-Искелесийский договор доказал претензии России на европейскую часть османских территорий. Как писала в 1829 году лондонская «Таймс», «в Европе никто в здравом уме не может наблюдать с удовлетворением за огромным и ускоренным разрастанием российского могущества». В 1837–1838 годах новые британские страхи из‑за размера и роста Балтийского флота привели к мысли, что Россия готовится угрожать самой Британии, если в нее не вторгнуться. С этой точки зрения Индия якобы была лишь обманным маневром, а истинной мишенью России служил британский флот. Никакие опровержения России не шли в расчет. В итоге к середине 1830‑х годов, как пишет историк Харольд Ингель, «одним из главных опасений России» стала война с Британией.

Конечно, в Британии были голоса, призывавшие к здравомыслию, но к 1830‑м победили русофобы вроде Скота Дэвида Уркварта. В книге Уркварта «Англия, Франция, Россия и Турция» (1834) бездоказательно утверждалось, будто главная цель России – захват Константинополя и Босфора, а за этим якобы последует «мгновенная передача сил и возможностей Персии в руки России» и исчезновение нейтрального буфера, отделяющего русского царя от Индии. Это мнение подхватили и другие авторы. В алармистской брошюре Джона Макнилла о России предполагалось, что

К концу 1837 года русофобия уже преобладала в английском мнении; к 1840‑му эти подозрения, цитируя Джона Глисона, «переросли в настоящую ненависть». «Вечная вражда» между «наивысшей свободой человека» (Британией) и «его низшим развращением» (Россия) так глубока, писала «Таймс», что «эфемерные попытки наших государственных деятелей отдалить столкновение сопровождаются самыми абсурдными и мимолетными результатами». Поццо ди Борго, посол России в Лондоне, подтверждал, что «предрассудки этой страны против России почти всеобщие».

События 1837 года привели страны на грань войны. В тот год персидский шах начал поход на Герат в западном Афганистане – и британцы полагали, что это произошло с подачи русских, чтобы воспользоваться Персией для атаки на Индию и тем самым преодолеть расстояние, разделяющее две империи в Азии. Эта мнимая угроза стала главным поводом для катастрофической военной авантюры Британии в Афганистане в 1839 году. Еще в 1837‑м британские русофобы инсценировали провокацию на Черном море, бросая вызов русской блокаде восточного побережья Черного моря (в рамках кампании по усмирению Северного Кавказа) – из искренней уверенности, что они действуют с негласного одобрения своего правительства. Уркварт и К^о отправили на берег шхуну «Виксен» с солью – контрабандным товаром, – чтобы продемонстрировать, что блокада незаконна. Когда Россия задержала «Виксен», лондонские газеты громко осудили Петербург. К их чести, британское и русское правительства разрядили обстановку, но это, в свою очередь, породило невероятные предположения, будто министр иностранных дел лорд Палмерстон – чуть менее русофоб, чем Уркварт и ему подобные, – находится на содержании у Петербурга.

Русская активность в Центральной Азии рассматривалась через ту же призму. Как утверждал в 1836 году Макнилл, русские успехи в Персии «достаточны для окончательного покорения Центральной Азии – от Каспия до Окса и Инда». На основе ложных донесений о том, что Россия якобы разгромила войска хана, в редакторской колонке «Таймс» в июле 1840 года говорилось, что «русские, можно считать, подчинили себе все северные государства Центральной Азии». Даже через два месяца – намного позже провала российского похода – в «Таймс» по-прежнему настаивали на намерении Петербурга «вторгнуться в Хиву, захватить страну», добавляя, что на самом деле «состязание идет между Россией и Англией».

Эта холодная война – тема сама по себе интригующая, но она интересует нас в первую очередь потому, что обусловила действия России против Хивы. Перовский требовал организовать поход почти с самого своего приезда в Оренбург; он отказался принять двух хивинских послов, которые в августе 1838 года привезли пять освобожденных русских пленников, и даже арестовал их вместе с купцами. Но Нессельроде, желавший предотвратить ненужный конфликт с Британией, последовательно противился давлению Перовского (судя по всему, в конце концов они возненавидели друг друга). Когда Перовский наконец уговорил царя, Нессельроде смог хотя бы поставить свои условия: Перовский хранит сборы в секрете, а министр иностранных дел имел время подготовить британцев. Время выбрали такое, которое позволило бы минимизировать тревоги Лондона, а после похода не водружали бы российский флаг в Хиве, а только освободили пленников и посадили своего казахского правителя. Николай I тем временем успокаивал британского посла, что российские действия не несут угрозы ни для Индии, ни для Афганистана, а только обеспечат мир на будущее. Понятно, что совершенно убедить британцев не удалось, и если бы Россия чувствовала, что у нее развязаны руки, кампания могла бы сложиться совсем иначе.

Непосредственная подготовка к кампании началась в 1837 году. Особенно важным было собрать форму, одеваться требовалось очень тепло. К примеру, сапоги должны были быть широкими, чтобы обувать их на портянки. На подиуме в Милане одетых так моделей приняли бы плохо. Один участник похода свидетельствовал:

Еще одной проблемой было продовольствие: во множестве печей пекли хлеб и затем засушивали на сухари; сушили также свеклу, картофель и морковь. Солдаты тем временем осваивали науку собирать и навьючивать кочевые палатки на верблюдов. В 1838 году армия собирала верблюдов в степи – предположительно для «ученой экспедиции» (чтобы сбить с толку британцев). Дело оказалось непростым. Позднее начало весны и малое количество осадков 1839 года сократили поголовье скота, отчего у казахов хватало своих забот. К тому же русские предлагали за верблюдов слишком мало денег. Казахи, жившие ближе к Хиве, опасались наказания за помощь русским. Некоторые кланы, не желая отдавать верблюдов, ушли поглубже в степь, другие давали таких слабых животных, что их невозможно было использовать. Глава пограничной комиссии сам отправился в степь уговаривать и щедро одаривать казахских предводителей – и несмотря на это Перовский с трудом набрал 10 400 верблюдов вместо планировавшихся 12 тысяч. В степь отправили авангард, чтобы рыть колодцы, и это взволновало казахов еще больше. Степняки не понимали цель этой активности, и один казахский старшина писал пограничной комиссии: «Народ наш боится, от вышедшего вашего войска, не зная причины, почему оное вышло».

С началом выступления в ноябре 1839 года военные несколько прояснили ситуацию. С одной стороны, казахским предводителям велели сохранять мир и порядок среди подчиненных и известить «о важности сего предписания и о пагубных для них последствиях, в случае не внимания их к сему предварения их со стороны Начальства». Помехи продвижению войска или неподчинение приказам будет считаться «государственною изменою, которая не прощается ни в каком случае». Сам Перовский опубликовал воинственную «Декларацию», где упоминал о «враждебных противу России расположениях» и «явном неуважении» Хивы и о необходимости свести с ней счеты. Русские пленники, прерванная торговля, «вероломство» – вот каков ответ Хивы на добрую волю России. После рассказа о неудачном задержании хивинских купцов декларация заключала:

Казахи выражали опасения о целесообразности выступления зимой и были правы. Уже в ноябре в степи ударил жестокий мороз, температура опускалась до –25^о С, а порой и до –37,5^о (средняя температура за три месяца была –24^оС). Поначалу выручали теплая одежда и тщательная подготовка, но глубокий снег замедлял продвижение, ветер усиливался, запасы топлива быстро истощались – и наступило «полное уныние». Условия тяжело сказывались и на верблюдах. Обычно зимой их держали в южной части степи, и верблюды с трудом справлялись с холодом и снегом. Порой им было трудно найти пропитание под глубокими сугробами, и они подолгу шли впроголодь. Вскоре многие верблюды заболели – они слабели «не по дням, а по часам», писал Перовский, – и начался их массовый падеж. Месячная остановка на реке Эмба (где-то в трети пути от Хивы), чтобы перегруппироваться и дождаться улучшения погоды, облегчения не принесла. Колонну войск терзали хивинские отряды, угонявшие верблюдов; однажды они утащили русского солдата на аркане в степь, где освежевали заживо, и в русском лагере были слышны его «отчаянные крики». Переломный момент настал в январе 1840 года, когда поднялся мятеж: более 300 погонщиков верблюдов отказывались идти дальше, заявляя, что караваны в таких условиях не ходят и верблюды просто не дойдут до цели. Перовский и слышать ничего не желал: попав в 1812 году в плен, он прошел с отступавшей французской армией из России до самого Парижа – зимой, пешком. После тщетных уговоров он выбрал двух зачинщиков и приказал их расстрелять, вынудив остальных продолжить путь. Император комментировал известие об этом так: «жаль, но нечего было другого делать в подобном случае». Однако мятежным погонщикам было известно то, чего не понимал Перовский: игра закончена. Прославленный полимат Владимир Иванович Даль, участвовавший в походе в качестве секретаря Перовского (он же присутствовал у смертного одра Пушкина), свидетельствовал, что верблюды до того устали, а продвижение было таким медленным, что русским войскам не суждено было достигнуть цели. Наконец, это осознал и Перовский, протрубивший отступление 1 февраля 1840 года. Через пять месяцев, в июле, колонна приползла обратно в Оренбург, где многие выжившие скончались в больнице от обморожения и цинги. Так закончился бесславный поход 1839–1840 годов.

Невероятно, но Перовский практически сразу объявил о второй попытке. Пограничная комиссия от его лица известила степь, что отряд войск «по жестокости необыкновенной холодной зимы воротился», но «злодеи не могут остаться без наказания». Заявив, что приказ готовиться ко второму походу якобы уже отдан, комиссия объясняла всем подведомственным казахам, что «военное положение России в отношении Хивы не прекратилось» и что казахские подданные «не только имеют право но и обязаны делать Хивинцам и всем тем кто предан им всякий возможный вред». Все имущество, захваченное у хивинцев и их союзников,

Трудно сказать, какой беспорядок в степи разожгли бы эти заявления, но уже скоро политический курс резко изменился – по двум причинам. Во-первых, Нессельроде, отстаивая сближение с Британией, решительно настроился не допустить второй поход Перовского. Русский поход взволновал британцев, а Палмерстон даже предполагал, что Россия просто нащупывает другой путь в Индию. Второй поход перечеркнул бы все попытки улучшить отношения с Британией – и Николай I, судя по всему, был склонен с этим согласиться. Во-вторых, когда в 1840 году Хива отпустила большое число русских невольников, пропала и одна из главных причин для военных действий. Почему это произошло? Российские источники предполагают, что предпринятый поход, хоть и не достигший Хивы, напугал хана и вынудил его пойти навстречу российским требованиям. Вероятно, зерно истины в этом есть – Хива не могла просто закрыть глаза на такую силу, как Россия. Еще одним важным фактором было вмешательство англичанина, сэра Ричмонда Шекспира, который летом 1840 года выступил в Хиве посредником между Россией и ханством и договорился об освобождении русских (мы можем с полным правом назвать этот эпизод «шекспировской драмой»). В августе 1840 года Ново-Александровская крепость сообщила о прибытии 416 пленных (двоих из них хивинцы захватили еще в 1784 году!), а также Шекспира и ханского посольства. Вскоре казахи получили из Оренбурга новое извещение. Исполнение основных требований России «отстраняет необходимость возобновить ныне военной экспедиции против Хивы». Комиссия объясняла, что император принял поступок хана за «знак искреннего его раскаяния и чистосердечного желания к прекращению неприязненных действий». Добавив, что теперь Россия освободит всех задержанных купцов, комиссия велела казахам «обращаться с Хивинцами как с мирными соседями, а не как с врагами ИМПЕРИИ». Скоро страны обменялись послами и к концу 1842 года заключили новое соглашение, по которому хан обязался обеспечить свободное передвижение российских торговых караванов и прекратить набеги кочевников на каспийских рыбаков. Россия не предпринимала новых военных действий до 1853 года. В том году она захватила кокандскую крепость Ак-Мечеть и переименовала в Перовск в честь ее завоевателя, искупившего свой прошлый провал.

В начале 1840‑х годов Россия и Британия пошли на сближение. В соответствии с Лондонской конвенцией о проливах 1841 года Россия значительно пересмотрела Ункяр-Искелесийский договор, отдав проливы под международный контроль; наступила большая переориентация и в британской политике – «от состояния квази-войны в Центральной Азии» к взаимопониманию. Но если после 1841 года и настал спад в антироссийской пропаганде, сама русофобия никуда не делась – она укоренилась слишком глубоко, чтобы так просто развеяться. Русофобия 1830‑х приобрела значение потому, что ее можно было пробудить в любой момент, по желанию. Как пишет Джон Глисон о предпосылках Крымской войны, в 1853 году представление о России как враге возникло так легко «только потому, что его лекало уже было сделано двадцать лет назад». Причем это относится не только к эпохе Крымской войны. Русофобия времен холодной войны (1947–1989) тоже «частично сформирована умонастроениями девятнадцатого века».

Хива избежала покорения и пала только в 1873 году. Но поход 1839–1840 годов, по сути, положил начало завоеванию Центральной Азии. Да, процесс был постепенным и в каком-то смысле начался уже в XVIII веке, если не раньше, когда Россия только вступила в степь. На самом деле первый поход против Хивы отправил еще Петр I в 1716–1717 годах. Но поход 1839–1840 годов стал первой попыткой России свести счеты с независимым центральноазиатским государством в XIX веке; заодно она продемонстрировала полноценное участие России в европейском империализме, оставившем такой глубокий след в XIX веке. Обвиняя во всем погоду, Перовский имел возможность заявить, что русские войска не потерпели поражение. В самом деле, дальнейшие события показали, что эта кампания – лишь задержка, хоть и значительная, а не непреодолимое препятствие на пути продвижения России. Между тем империя меняла тактику, переходя (на время) от прямого захвата центральноазиатских городов и укреплений к строительству собственных крепостей в степи. После захвата Ак-Мечети покорение продолжилось в полную силу.

Никто не ожидал, что зима 1839/1840 года будет такой суровой, но истинной ахиллесовой пятой похода оказались верблюды. Как писал Перовский из степи, отогревая чернила над свечой через каждые 2–3 слова, «верблюды наши не одарены нравственною силой, которая нас поддерживает до крайних пределов возможности». В формальном приказе Перовского к отступлению звучит тот же мотив: сами войска «свежи и бодры» (по его словам), лошади сыты, запасы – обильны; «одно только нам изменило: значительная часть верблюдов наших уже погибла, остальные обессилены, и мы лишены всякой возможности поднять необходимое для остальной части пути продовольствие». Даль тоже признавал значение верблюдов, только в его текстах гораздо больше сочувствия к животным. Он описывал, как они мучились на пересеченной местности; как не могли искать мягкими копытами корм под снегом (в отличие от лошадей); как их душили неправильно навьюченные тюки; как несчастные животные стонали под поклажей. Итог – падеж верблюдов: «Весь путь усеян падшими под ношей своей животными двух передовых колонн». Но, на взгляд Даля, эти потери нельзя было назвать неизбежными – он объяснял это на примере торговых караванов: «В караване всякий хозяин идет с верблюдами своими, бережет их, холит, разгребает под ними снег, подстилает им кошмы». Тогда как «у нас солдат говорит: черт дери верблюда, был бы жив я!» Так Даль определяет «важнейшее правило»: «Верблюд не деревянная кобылка, которой нет износу ни изводу, а тоже живое создание, хоть и скотина».

Короче говоря: позаботьтесь о верблюдах.

Люди, прямо-таки умирая от любопытства, часто спрашивают: какой закон принят в России первым в 1837 году6? И обычно изумляются, что первый закон, изданный в новый, 1837 год, передавал управление грекокатолическими духовными делами от Министерства внутренних дел обер-прокурору православного Святейшего правительствующего синода.

С одной стороны, мера чисто бюрократическая. До 1 января ворох бумаг, относящихся к этой восточной ветви католической церкви, перекладывали в Министерстве внутренних дел, а после – в уже канцелярии обер-прокурора, только и всего. Но на самом деле свершилось нечто историческое, хотя последствия стали ясны только через два года. Приказав передать дела Священному синоду, монархия сделала важный шаг в деле конфессиональной инженерии, показав один из самых поразительных примеров в мировой истории – прекратив существование целой церкви в Российской империи. Объединение грекокатолической и православной церквей, формально провозглашенное уже в 1839 году, заметно сдвинуло границу между западным и восточным христианством на запад, а также привязало территории, отвоеванные в прошлом веке у Польши, к центральным губерниям России. Это дерзкое предприятие, как покажет мое скромное повествование, началось за десять лет до 1837-го. Но 1837‑й – это решающий момент в данном процессе; возможно, он оказался важнее самого́ формального объявления о слиянии церквей. Если Хивинский поход на востоке закончился полным провалом, то «воссоединение» стало огромным успехом – пусть и не без своих сложностей.

Обычно считается, что Реформация – дело западного христианства, однако она оказала заметное влияние и на Востоке. В ответ на вызов протестантов католическая церковь приступила к своему преобразованию, и дабы наверстать отданное новому сопернику старалась расшириться на восток за счет старого – православия. Тем временем православные иерархи в Речи Посполитой забеспокоились о том, что их церковь и паства отстают от более динамичных католической и протестантских церквей. Предчувствие кризиса, а также вмешательство константинопольского патриаршества в конце 1580‑х привели иерархов Речи Посполитой к решению о поиске компромисса с Римом. Результатом стала Брестская уния 1596 года – духовный союз, согласно которому часть восточнохристианских приходов сохраняла центральные элементы своей религиозной жизни (в частности, византийское богослужение и брак священников) в обмен на западную доктрину, и прежде всего папский примат и Филиокве (добавление к Никео-Константинопольской формуле исповедания, гласящее об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына). Из унии родилась новая конфессия, известная как грекокатолицизм, или униатская церковь.

В долгосрочной перспективе судьба унии зависела от превратностей политики. После разделов Речи Посполитой в 1772–1795 годах значительная часть ее территории оказалась под российской властью. Так Санкт-Петербург унаследовал вдобавок к римокатоликам и евреям множество грекокатолических приходов – приблизительно три миллиона душ. Под конец раздела Польши, во время революции во Франции, российская власть все более беспокоилась по поводу религиозной и политической лояльности жителей региона, подозревая новых униатских подданных в симпатии к Польше – особенно после восстания 1794 года. Результат – скоординированная кампания Екатерины II по искоренению униатской церкви. Православное духовенство при поддержке светских чиновников и полицейских сил рассеялось по униатским поселениям, призывая местных жителей принять православие. Не обошлось и без помощи армии. В итоге в православие формально перешли 1,6 миллиона человек, или приблизительно половина униатов, оказавшихся на территории Российской империи после разделов.

Однако еще до смерти Екатерины в 1796 году процесс воссоединения забуксовал. Кампания большего добилась в южной части, где сильнее историческая привязанность населения к православию, но столкнулась с препятствиями на севере, особенно в Белоруссии. Здесь униатская церковь пустила глубокие корни, и кампания не успела там толком начаться, когда императрица дрогнула. Сыграло роль и сопротивление местной элиты (класс помещиков и власти региона состояли из польских римокатоликов), и страхи, что дальнейшее обращение скорее осложнит раздел, чем приведет его к успеху. Следовательно, можно сказать, что обращение в православие в 1790‑х годах коснулось самых легких целей, оставив униатскую церковь практически нетронутой в Белоруссии и на Волыни, а также на территориях третьего раздела, которые перешли России позже. У преемников Екатерины возникли другие приоритеты, а униатская церковь в России перешла в XIX век в сравнительном мире и покое.

Количество униатов, униатских церквей и монастырей в 1827 году

Источник: Бобровский П. О. Русская греко-униатская церковь в царствование Александра I: Историческое исследование по архивным документам. Санкт-Петербург, 1890. С. 125.

Далее самым простым решением было бы просто сохранять этот мир. Православие объявлялось в стране «господствующей и первенствующей верой», но Российская империя была домом и для множества других религий – от лютеранства и католицизма на западе до ислама и буддизма на востоке. И с этой точки зрения униаты ничем не выделялись. Несколько десятков лет после 1790‑х годов существование этой церкви не вызывало вопросов – она даже процветала. Как показывает таблица, в 1827 году униаты представляли собой большую религиозную группу: 1,5 миллиона последователей, почти 1500 приходов и более 75 монастырей (базилианского ордена).

Однако перспективы униатской церкви в России стали мрачными еще до того, как в 1825 году Николай I взошел на престол. Уже при Екатерине самодержавие разрабатывало концептуальную основу для оправдания западной экспансии России, а именно – воссоединение земель Древней Руси. Поэтому захваченные при разделах Польши земли иногда называют «возвращенными из Польши губерниями», а Екатерина II оправдывала события 1794–1795 годов тем, что униаты не обращаются в новую религию – и вообще не обращаются, – но «возвращаются» к вере предков (невзирая на два века католицизма). Этот взгляд развивался в 1820‑х и 1830‑х годах. Благодаря новым тенденциям в исторической науке в основу данного нарратива лег принцип национальности – а также мысль о том, что украинцы, белорусы и русские являются одним народом. Триада министра просвещения Сергея Уварова («православие, самодержавие, народность» – см. главу 2) укрепила связь религии и национальности и потому для униатов имела особые последствия: их все чаще считали представителями русского народа, а значит, вполне естественно, что и исповедовать они должны русскую (то есть православную) веру. В 1820–1830‑х годах самодержавие укрепляло институциональные и законодательные рамки для «иностранных исповеданий» (неправославных, охватывающих более четверти населения империи), и в этом контексте стимулы для союза росли: альтернативой было бы мириться с постоянным существованием униатской церкви и ее укоренением в конфессиональном составе империи.

Имели важное значение и события внутри униатской церкви. Прежде всего речь о попытках духовенства восстановить византийские элементы богослужения, отпавшие в течение XVIII века. В Польше, особенно после Замойского собора 1720 года, униатская конфессия подверглась существенной латинизации, приближаясь к римско-католической норме и удаляясь от православия. Всего один пример, к которому мы еще вернемся: со временем большинство униатских священников стали сбривать бороду. Но с началом XIX века отдельные члены униатского духовенства усомнились в латинизации и стали отстаивать восстановление восточных элементов. Так началась борьба между «латинской» ориентацией, ведущей церковь к Риму, и восточной, направленной на воскрешение византийской традиции. «Ориенталистская» партия постепенно пробиралась на ключевые позиции в униатской иерархии, и, хотя она большую часть времени правления Александра I не получала особого отклика от правительства, с обращением императора к консерватизму под конец жизни определенные царские чиновники стало активно поддерживать дело «ориенталистов». За пять лет (1822–1827) произошел серьезный сдвиг, и самодержавие приняло ориенталистские реформы. Их кульминация – высочайший указ октября 1827 года, запретивший римокатоликам вступать в базилианский орден униатов и предусматривавший другие меры, «дабы предупредить на будущее время таковые отступления от правил Греко-Униатской церкви и утвердить в оной древние обряды богослужения». Существует не так много свидетельств того, что «ориенталисты» хотели объединить свою церковь с православием, – они, скорее, стремились к ревизантиезации исповедания, зашедшего слишком далеко в латинском направлении. Но их стараниями уже готовилась почва для более серьезных преобразований.

Главную роль в превращении реформы в союз конфессий сыграли три человека. Первый – это униатский прелат Иосиф Семашко, изначально состоявший в Римско-католической духовной коллегии, ведавшей духовными делами католиков обоих обрядов. Семашко, сын бедного униатского священника из Киевской губернии, тяготился преобладанием римского католицизма над греческим и латинизацией своей конфессии. Ободренный указом октября 1827 года и самим главой управления духовных дел, в ноябре Семашко обратился с призывом к укреплению униатов перед лицом римокатоликов. Этот документ считается краеугольным в воссоединении униатской и православной церквей. Семашко, по его словам, неустанно трудился в разных качествах ради успеха своего дела. В конце 1820‑х годов он просвещал важных чиновников в Петербурге в отношении униатов (в столице об этом знали мало) и участвовал в становлении центральных учреждений для управления униатской церковью – отдельно от римско-католической. Не раз, когда проект буксовал, Семашко вставал на его защиту и минимум дважды грозился обратиться в православие (чем лишил бы начинание главной поддержки внутри униатской конфессии). В 1833 году Семашко стал епископом одной из двух униатских епархий (Литовской) и на этой позиции готовил духовенство к воссоединению, переговорив один на один с сотнями людей, чтобы быть в курсе настроений каждого. Выставляя других упрямыми, сомневающимися или пассивными, о себе без ложной скромности Семашко заявлял: «Господь, избравший орудие для совершения благого дела, одушевил его непреоборимой ревностью и дал ему силы побороть все препятствия». Можно что угодно говорить о его самооценке, но трудно представить, чтобы воссоединение случилось так, как случилось, – или случилось бы вообще – без него.

Другая важная персона – государственный деятель Дмитрий Николаевич Блудов. Как главноуправляющий духовными делами иностранных исповеданий (1828–1832) и позже министр внутренних дел (1832–1839; к этому министерству перешли духовные дела в 1832‑м), Блудов являлся центральной фигурой в отношении неправославных религий на протяжении 1828–1839 годов. Получив записку Семашко от императора, он сразу разглядел в прелате человека, «который по своим способностям, чувствам и самому званию может быть употреблен Правительством с великою пользою для великого и святого дела». Будучи от природы осторожнее дерзкого Семашко, Блудов стал его удачным противовесом. Семашко в своих воспоминаниях обвинял министра в равнодушии к униатскому проекту, подверженности европейскому мнению и в целом в «какой-то холодности», которую можно объяснить «настойчивостью» епископа (иногда, по собственному его признанию, «бесцеремонной»). Но участие Блудова было важно, и сам он явно был предан делу больше, чем может показаться со слов Семашко. Прежде всего ему как главе Министерства внутренних дел нужно было проследить, чтобы униатское начинание соответствовало общей российской политике по неправославным исповеданиям. Разумеется, Блудов за то долгое десятилетие (1828–1839) успел очень многое, а его участие в религиозных делах почти точно совпадает с усилиями по решению униатского вопроса. Более того, в 1841 году он получил от императора золотую медаль за старания по «воссоединению» церквей.

И наконец, император. Брат и предшественник Николая I, Александр I делал ставку на экуменизм, гласивший, что все исповедания – часть единой христианской церкви. Соответственно, он пресекал религиозную полемику и не приветствовал переход внутри христианских конфессий, как определение внешних различий выше внутренних. Большую часть его правления униатский вопрос не двигался с мертвой точки. Николай I такой подход отверг и поставил во главу угла православие, которое, в свою очередь, все больше приобретало национальную специфику. Проекты «воссоединения» – то есть религиозной унификации с помощью перехода разных сообществ в имперскую «первенствующую и господствующую веру» – были как раз того рода, что он одобрял. Филипп Филиппович Вигель, возглавлявший в 1830‑х годах департамент духовных дел иностранных исповеданий, полагал, что о необходимости воссоединения церквей заговорил сам император, пусть и «мимоходом». «Как бы их к нам присоединить?» – предположительно, спрашивал он Блудова уже в 1827 году. И если Семашко и Блудов были тем необычным дуэтом, который стоял за воссоединением, то удалось им это только благодаря активной поддержке императора.

Таким образом, стремление к «воссоединению» стало желательным и достижимым благодаря совпадению целого ряда факторов. Один импульс исходил из самой униатской церкви, другие были связаны с политической и идеологической атмосферой России тех лет. Под эту задачу появились способные и приверженные такой деятельности люди, чтобы запустить проект. Дело оставалось за малым – воплотить его. Но тут встает вопрос: как можно взять и поменять религиозную веру у полутора миллионов человек?

Записка Семашко от 1827 года стала главным катализатором превращения реформы церкви в ее воссоединение с православием. Записка рисовала в ярких «ориенталистских» красках конфессию, которую тогдашнее руководство, со слов ее составителя, латинизировало до состояния бледной и непрестижной тени римской ветви христианства. «Остался единственною почти отличительною чертою славянский язык, в богослужении употребляемый», да и тот «ежедневно искажается и неохотно употребляется». По сути, Семашко показывал религиозное сообщество на грани пропасти, на грани полного растворения в римских рядах. Но, по его словам, влияя на униатское духовенство и применяя ряд других мер, правительство могло переломить тенденцию. Училища для священников, ликвидация «излишних» базилианских монастырей, преобразования церковной администрации и прочие виды символического и материального внимания могли обеспечить «ограждение целостности Греко-Униатского исповедания и сохранить свойственный ему обряд богослужения». Вообще-то Семашко в записке не призывал к «воссоединению» грекокатоликов с православием, однако лукаво на это намекал, когда говорил о желании

После того как император услышал призыв Семашко, стало очевидным, что процесс должен основываться на трех принципах. Первый: основные усилия должны были сосредоточиться на униатском духовенстве, имея в виду, что прихожане, практически как овцы, последуют за своими пастырями. Когда император впервые поднял этот вопрос с Блудовым, тот заметил: «Если бы можно было открыть между их духовенством людей, которые бы согласились нам способствовать, тогда бы можно было ожидать успеха». Появление через несколько месяцев после этого разговора Семашко с его запиской в точности соответствовало этому сценарию. Да, не все священники-униаты были за. Однажды и сам Семашко посетовал, что среди униатского духовенства имелось слишком мало людей, которые сочетали бы в себе нужную ревность и отличные способности. Но в конце концов сторонники нашлись. С развитием проекта все больше внимания уделялось привлечению к работе приходских священников, которые непосредственно убеждали бы униатские массы. Семашко отметил в первой записке, что именно от приходских священников зависит все, и, если «дать посредством воспитания надлежащее направление умам духовенства, 1500 униатских приходов занимающаго … и народ легко пойдет путем, пастырями своими указываемым».

Второй принцип – держать конечную цель в тайне. Семашко с самого начала подчеркивал деликатность вопроса:

Признавая, что страна должна держаться принципов веротерпимости, Блудов тоже чувствовал потребность в сдержанности: «Дело трудное, – якобы говорил он, – надобно действовать осторожно во всем, что касается до совести и при нашей общей веротерпимости». Соответственно, процессу старались придать видимость естественности. В 1832 году Блудов отметил,

Вероятно, ничто так не свидетельствует о секретности, как тот факт, что правительство поставило во главе процесса не только «секретный комитет», но и сверхсекретную подгруппу из четырех чиновников и священников, которые действовали без ведома остальных. Один дореволюционный российский историк с сарказмом замечал, что это

Третий принцип – процесс должен был разворачиваться постепенно. Первым ответом Блудова на записку Семашко 1827 года было замечание о необходимости дополнительных сведений и размышлений. В 1834 году он по-прежнему подчеркивал, что правительству важно не торопиться, пользоваться возможностями по мере их появления и не подвергать себя критике. В том же году он писал обер-прокурору Святейшего синода Степану Дмитриевичу Нечаеву: «Правительство до того времени не обнаруживало своего желания присоединить униатов, оно шло к сей цели косвенным образом». И наставлял: «Надо наблюдать, чтобы правительство не было скомпрометировано». Когда же Нечаев попросил императора передать ему дела униатов из департамента иностранных исповеданий, Блудов воспротивился из‑за «преждевременности» такого шага. Тормозили процесс и другие факторы: Святейший синод не торопился иметь дело с униатами, боясь дать раскольникам повод критиковать официальную церковь за сближение с католиками. Семашко множество раз сетовал на медлительность правительства – и все-таки в большинстве случаев именно этот подход побеждал. Досада Семашко показывает степень этой медлительности. Российский историк Михаил Осипович Коялович полагал, что Семашко и сам придерживался постепенного подхода, не выказывая того в мемуарах, и что именно это свойство «составляет едва ли не самую выдающуюся сторону его личного подвига».

Первой конкретной мерой после получения записки Семашко было более четкое разграничение двух католических конфессий – греческой и римской. Императорский указ от апреля 1828 года совершил сразу два шага в этом направлении. С одной стороны, он объединил четыре униатских епархии в две: Литовскую с центром в Жировичах (позже – в Вильне) и Белорусскую с центром в Полоцке. Это позволило властям использовать небольшое число надежных униатских иерархов с большей отдачей. С другой стороны, согласно указу, религиозные дела униатов переходили от Римско-католической духовной коллегии к новой Греко-униатской духовной коллегии, чтобы оградить униатскую иерархию от римско-католического влияния. Семашко считал указ «совершенной ломкой старого здания и сооружением нового». Теперь самодержавие, вместо того чтобы считать римский и греческий католицизм одной конфессией с разными обрядами, считало их двумя отдельными исповеданиями, объединенными – и то на время – преданностью Риму. Особое преимущество подхода в том, что само папство признавало различия двух этих версий католицизма, Петербургу оставалось только воспользоваться папскими эдиктами и углубить разделение, заявив – цинично, но небезосновательно, – что он лишь следует указаниям Рима.

В ноябре 1830 года в исторически польских землях разгорелось антирусское восстание, подавлять которое пришлось силой. Некоторые источники называют восстание главной причиной воссоединения церквей, но все вышеупомянутое раскрывает, что к тому времени процесс был в разгаре. Восстание прежде всего укрепило веру царя в имеющийся план – и в его ускоренное воплощение. К тому же сама идея воссоединения церквей стала более политизированной в рамках общего плана по сокращению влияния католиков и поляков в западных губерниях. В краткосрочной перспективе – по крайней мере, по мнению Семашко, – восстание задержало прогресс на три года, поставив в приоритет использование силы. И все же сравнительно быстро проявились отрицательные последствия восстания для униатской церкви, римско-католических монастырей и училищ, и это явно помогло делу воссоединения.

Когда восстание улеглось, у власти было два метода воссоединения. Один можно связать с архиепископом Смарагдом, который возглавил новую православную епархию в тех же границах, что униатская белорусская (что уже само по себе было шагом по воплощению плана). Чтобы пополнить свою паству за счет униатов, Смарагд настаивал, что разница в богослужении помогает показать простому народу важность формального перехода в православие. Он опасался, что после исчезновения заметных различий униатов от православных будут отделять только догматические вопросы, а их растолковать прихожанам уже сложнее. Униатская реформа, которую отстаивали «ориенталисты» внутри униатской церкви, представлялась ему удачным моментом для обращения. Усилия Смарагда привели к большому числу обращений – около 50 тысяч к 1835 году, в основном из числа государственных крестьян и крепостных у православных помещиков.

Пока Смарагд сосредоточился на отдельных обращениях, делая ставку на накопительный эффект, другие идеологи готовы были инициировать процесс, в рамках которого все униаты примут новую веру скопом. С этой точки зрения церквям лучше было оставаться раздельными, пока униаты переживали преобразование церкви и постепенное слияние с православием. Идея заключалась в том, что благодаря эффективному и неторопливому сближению униатов с православными процесс должен был завершиться практически неощутимо. А разрозненные обращения в духе Смарагда грозили разоблачить правительственные намерения, разжечь сопротивление местной польской элиты и рассорить православное и униатское духовенство. К тому же метод Смарагда должен был упереться в тупик, столкнувшись с римокатолическими помещиками, которые преобладали в регионе и вряд ли бы согласились обращать своих крепостных в чуждую конфессию. Проблема, естественно, в том, что, придерживаясь секретности, высшее руководство не могло выказать свои намерения. Смарагд и его сторонники вряд ли подозревали о содержании окончательного замысла, чем и объяснялась их радость от первого успеха (Семашко даже жаловался на «фанатические действия Православного духовенства», осложнявшие ему работу). К 1835 году Блудов сделал еще один шаг к созданию единого подхода по униатскому вопросу, разослав указания генерал-губернаторам и православным епископам; также был собран новый «секретный комитет» для сведения разных подходов воедино (хотя, конечно же, настоящие «секреты» оставались глубоко в недрах правительства). Семашко тем временем работал на земле. Живя в Петербурге, где служил в новой Униатской коллегии, он совершил ряд поездок в униатские епархии, чтобы подвигнуть приходы к православию во всевозможных отношениях. Начиная с поездок в обе епархии уже в 1830 году, он всюду встречал «нелицемерную признательность белого духовенства, вызываемого к новой жизни». Для униатских священников открывались новые училища. Семашко заменил в церквях органы и прочие музыкальные инструменты на песнопения в восточном стиле. Вернулись иконостасы, давно отсутствовавшие в униатских церквях, а также утварь и одеяния православного вида. В Москве для униатов был издан новый требник, где разбирались как вопросы богослужения, так и догмы – и местное духовенство сочло это практически переходом в православие. Семашко изучал свою епархию (куда входило пять губерний) и старался тесно узнать каждого священника; он написал подробную книгу обо всех 1200 священниках и 300 монахах. В 1834 году со рвением, которому бы позавидовали и современные епископы, он за два месяца пообщался с более чем 800 священниками. К счастью, Господь наделил его «особенною зоркостью и проницательностью» («Часто одним взглядом я отгадывал и характер, и расположение человека», – говорил о себе епископ), что помогало ему отстранить ненадежных, закрывая их приходы и передавая паству соседним священникам. Семашко проследил, чтобы духовенство обучалось православному богослужению, лично просвещая одного за другим всех, у кого еще оставались сомнения. Это был колоссальный труд, как признавал сам Семашко, зато через шесть лет «духовенство и паства Литовской епархии были готовы к воссоединению с Православной Церковью». Спору нет, была и оппозиция – особенно против московских требников, которые не включали ни Филиокве, ни восхваления папы; их с трудом внедряли в тех церквях, где еще не было иконостаса (на возведение иконостаса тоже требовались время и ресурсы). Фактически введение требников заняло несколько лет. Но Семашко с товарищами не сдавались и мало-помалу переломили сопротивление, а возведение иконостасов ускорилось в 1837 году. Понятно, что Семашко, рассказывая о себе, не скупился на похвалы (его сторонники также сделали много), но в каком-то смысле его достижение воистину было выдающимся.

С приближением 1837 года стало возможным пустить пробный шар – передать униатов в юрисдикцию Синода, о чем говорилось в начале главы. Семашко об этом заговаривал уже в 1832‑м (а потом год спустя и еще раз год спустя); в 1835‑м тему поднимал обер-прокурор Святейшего синода Нечаев. Однако лишь в конце 1836 года Блудов и император согласились, что пришло время для того, что первый назвал «не последней, но решительной» мерой. Блудов говорил в письме императору в конце 1836-го, как важно передать дела униатов не самому Синоду, а его обер-прокурору. Он, как и министр внутренних дел, чиновник светский, не священнослужитель, поэтому «присвоение ему власти, присвоенной ныне министру внутренних дел, не представит, по-видимому, никакой перемены в управлении гр[еко]-униатской церковью». Другими словами, это «соединяет в себе все выгоды решительного действия и благоразумной осторожной постепенности», и союз униатской церкви и православия «совершится почти неприметно, нечувствительно, но в довольно скором времени». Для Семашко это было важным достижением: наконец-то всем разрозненным усилиям можно было придать единое направление: «Дружное действие со стороны Православной и Униатской обеспечилось одною властью», – вспоминал он в мемуарах. Собственно, по его версии, передача власти в 1837 году была важнее самого воссоединения.

Несмотря на расчет Блудова на «неприметное» слияние, самодержавие по-прежнему считало важным следить за реакцией на передачу власти – духовенства обеих католических ветвей, местных помещиков и простых униатов. Указ о передаче вышел 16 января, и позже, в том же месяце, глава Третьего отделения А. Х. Бенкендорф поручил своим жандармам оценить местное мнение и распространять через «надежных людей», что «указ не делает в сущности никакого изменения в обыкновенном порядке Грекоуниатского Духовного Управления». Римокатоликам же следовало объявить,

Вскоре власти стали получать доклады, из которых явствовало, что, во-первых, тайна раскрыта как минимум частично, а во-вторых – что нововведениям почти не сопротивляются. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов в западных губерниях Александр фон Дребуш докладывал, что униатское духовенство принимает указ «с покорностью», а кое-кто даже говорит, что «это распоряжение послужит к устроению в их Духовенстве порядка, которого до ныне не было». Простой народ либо «едва имел понятие» об указе, либо подчинялся пастырям. Хотя кое-кто из римокатоликов (обоснованно) заявлял, что конец униатской церкви близок, это мнение особого влияния на униатов не возымело. Позже фон Дребуш писал, основываясь на новых докладах, что униатское духовенство во многих областях действительно рассматривало указ как предзнаменующий «в скором времени общее и непременное присоединение Унии к Православию по Высочайшей воле». В других случаях люди были слишком бедны и невежественны, чтобы иметь мнение, а кое-кто даже приветствовал наведение порядка в униатских делах. Осведомители фон Дребуша обнаружили больше сопротивления со стороны римокатоликов: те видели в униатской церкви барьер между собой и православием – и теперь этот барьер, к их ужасу, исчезал. Тем временем римокатолические помещики, как минимум в Минской губернии, считали переход униатов в православие свершившимся фактом. Короче говоря, реакция на местах придавала уверенности двигаться дальше.

В 1837 году последовали дальнейшие шаги. Семашко снова ездил в обе епархии и собирал «письменные обязательства присоединиться к Православной Греко-Российской Церкви». В Литовской епархии он добился большего, чем в Белорусской, но в любом случае поддержка ключевых деятелей в духовной иерархии была чрезвычайно важна. В этот раз многие униатские клирики обязались принять православие, когда потребуется. Боролся Семашко и с вредным влиянием жен и дочерей, «принадлежащих Римско-католическому обряду», в семьях униатских священников: женщины допускали в семьи влияние римских священников, и «предрассудки эти от матерей распространяются в юнешском возрасте и на детей мужского пола, будущих Греко-Униатских священников». Под руководством Семашко духовная коллегия предложила не посвящать в сан кандидатов с женами – римокатоличками, а женам и дочерям нынешних священников разрешили обращение – и даже было признано, что их нужно к этому призывать. Как минимум некоторые из этих женщин стали униатками.

В 1838 году еще два события подтолкнули воссоединение к финишной черте. Во-первых, два сопротивлявшихся униатских священника (протоигумен Иосафат Жарский и формальный глава униатской церкви митрополит Иосафат Булгак) скончались по естественным причинам, оставив верхушку церкви в руках Семашко и его сторонников, среди которых можно выделить епископов Антония Зубко и Василия Лужинского. Во-вторых, растущий протест отдельной части униатского духовенства подстегнул решительные действия. Летом 1838 года обер-прокурор Священного синода отправил в униатские земли своего подчиненного Валерия Валерьевича Скрипицына, чтобы тот оценил сложившееся положение. Скрипицын сделал вывод, что население готово к воссоединению, но при этом слишком много разболтал о правительственных планах. В результате, как отмечал Семашко, «направление Униатского дела, бывшее еще у многих сомнительным, сделалось для всех ясным и угрожающим катастрофою». Скорее всего, Семашко преувеличивал последствия болтливости Скрипицына: большинство униатов, видимо, и так догадывались, к чему все идет, и поездка Скрипицына могла даже помочь – убедить их, что у местных сторонников союза есть поддержка Петербурга. Так или иначе, а 111 униатских священников обратились напрямую к царю и просили освободить их от существующего руководства (то есть от Семашко и его союзников), позволить им печатать свои, немосковские требники или хотя бы разрешить перейти в римский католицизм, а не в православие. Впрочем, сторонники воссоединения этого не потерпели – к тому же стало ясно, что дальнейшее промедление вызовет только новые протесты. Уже 1 декабря 1838 года Семашко подал записку, в которой потребовал начать воссоединение, и православные митрополиты Москвы и Киева тут же его поддержали. Протест только подтверждал, что действовать нужно быстро. В декабре сверхсекретный комитет, состоящий исключительно из светских чиновников (в том числе П. Д. Киселева – попечителя государственных крестьян из главы 6), провел две встречи и одобрил проект воссоединения, который император подписал 28‑го числа. Оставалось закончить дело.

С наступлением 1839 года два генерал-губернатора региона получили особые полномочия, чтобы устранить все препятствия – упрямое духовенство, местных помещиков и представителей католицизма, – а Скрипицын отправился в западные губернии готовить почву для воссоединения, среди прочего – с помощью допросов и поучений протестующих священников. Он сделал вывод, что «большая часть их вовлечена без рассуждения», а сломить сопротивление можно, просто показав, что воссоединение – и в самом деле воля царя. Скрипицын сумел внушить как это (и местным помещикам, и духовенству), так и то, что протестующие будут сурово наказаны. Семашко тоже приехал из Петербурга и вскоре сделал вывод, что предстоит «устранить еще остававшиеся неприязненные воссоединению элементы». Соответственно, он проследил, чтобы около пятнадцати священников выслали в великороссийские епархии («из них большая половина обратилась вскоре на добрый путь»), а также с помощью угроз и убеждения сократил ряды других «сомневавшихся» («Работа была утомительная», – признавал он). Нескольким священникам, которые отказались менять веру сами, но не мешали воссоединению, дозволили дожить свои дни в мире. Прибытие казаков, преследование оставшихся «сомнительных» и решительные заявления генерал-губернатора способствовали тому, чтобы 12 февраля униатское духовенство Полоцка формально приняло прошение о воссоединении, уже составленное Семашко. Его акт воссоединения провозглашал: из‑за отторжения от православной церкви и русского народа в силу исторических обстоятельств униаты пострадали от «хитрой политики бывшей Польской республики», стремившейся изгладить «и самые следы первобытного происхождения нашего народа и нашей Церкви». Но Всемогущий соизволил вернуть их земли Российской державе, чтобы «восстановить прежнее единство с Церковью Российской» и «на лоне истинной матери своей обрести то спокойствие и духовное преуспеяние, которого лишены были во время своего от оной отчуждения». Отдельным документом духовенство просило императора разрешить объединиться с православием. Николай формально одобрил их прошение 25 марта (этот день еще появится в главе 10), и в следующие месяцы в разных местах праздновалось это событие. Униатской церкви в России не стало.

Воссоединение не было безоговорочным. Чтобы его не отторгли прихожане, униатское духовенство подчеркивало необходимость сохранения особенностей местной религиозной практики. Таким образом, в прошении к царю они заодно призывали к «снисхождению»: еще какое-то время нужно потерпеть одеяния, рацион постов, методы молитвы и сбривание бород – короче говоря, униатскую специфику, не нарушающую догматов православной церкви, – поскольку эти привычки важны для духовных властей и «не могут быть в скором времени изменены без важных неудобств». Их поддержала местная полиция. Описывая настроение на местах в 1837 году, Фон Дребуш рекомендовал оставить внешний вид духовенства как есть. Униатские священники готовы принять православие, говорил он,

В результате уступок, пишет историк Елена Филатова, в белорусско-литовских губерниях «формировалось довольно специфическое православие, резко отличавшееся от православия в центральных губерниях Российской империи».

Но уже скоро Семашко начал отменять уступки. Особенно трудно было с бородами. Фон Дребуш замечал, что борода чужда местной культуре и даже «считается эмблемою пренебрежения». Семашко соглашался, что приучить к бороде «не так легко». Сам он от бороды воздержался («иначе все бы перепугались»), но убедил Антония Зубко носить ее перед воссоединением – «для опыта». И только в 1842 году Семашко решился на это сам, тем самым сделав бороду и «костюм Православного духовенства» почетными (а заодно, пользуясь обратной психологией, «воспретил отращивать бороду и надевать рясу без моего дозволения» и объявил, что «таковое дозволение может быть дано только священникам достойным и хорошего поведения»). Семашко утверждал, что не настаивал на этом («дабы показать здешним Латинам, что у нас Православие состоит не в бороде и рясе»), но, очевидно, новоиспеченные православные клирики все же чувствовали давление. К середине 1840‑х православные иерархи могли доложить, что местные священники носят бороды и рясы, не считая немногих – «по молодости лет». Но все же случались и конфликты. Например, сообщалось, что некий Андрей Шиманский «потому не начал отращать бороду, что это не нравится его жене». Это подтвердил и сам Шиманский: жена «никак не соглашается жить со мной когда я отрощу бороду». Столкнувшись со страшной дилеммой – «отрастить бороду или разлучиться с женой», – Шиманский объявил: «Лучше бы было мне разлучиться с жизнью того света, как з женой». И все равно в конце концов бедолага уступил (или так кажется по источникам) и обещал отращивать волосы в целом. Местная консистория, решив не устраивать скандал (и, возможно, понимая, за кем в этой ситуации на самом деле сила), ограничилась выговором Шиманскому. И все-таки победа осталась за супругой: позже выяснилось, что Шиманский снова бреется и глух к упрекам. Несмотря на этот случай, преобразование, если верить Семашко, все-таки состоялось: «Воссоединенное духовенство и по наружности сделалось Православным».

Зато для Рима и всех католиков в целом «воссоединение» 1839 года стало катастрофой. Царское правительство пыталось публиковать статьи в европейской прессе со своим взглядом, но католическая Европа пребывала в ужасе. Французский путешественник маркиз де Кюстин, как раз собиравшийся к отъезду из Петербурга, сообщал, что «кое-кто втайне жалеет об отмене униатов и рассказывает о произволе, который со временем и усилием превратил этот безбожный акт в победу русской церкви». Православные, продолжал он, «создают мучеников. Что стало с терпимостью, которой они так гордятся перед теми, кто ничего не знает о Востоке?» Папство противостояло и возражало союзу как могло. В декабре 1838 года наследник, путешествуя по Европе, оказался на месяц в Риме, как раз когда Петербург принимал окончательное решение о воссоединении. Предчувствуя катастрофу, Григорий XVI попросил великого князя Александра поговорить о католическом деле с отцом, но Николай I твердо дал понять: единственные католики в России теперь только римские. В этом отношении секретность воссоединения окупилась сторицей: у Рима не хватало неопровержимых доказательств для возражений – к тому же Рим понимал, что бурный протест может подвергнуть опасности миллионы римокатоликов в России. Лишь в ноябре 1839 года папа римский подписал буллу, порицая униатских священников за разрыв с Римом и выражая беспокойство за тех, кто в России еще сохранял католическое причастие.

В 1834 году император якобы сказал, что возвращение униатов «было совершенно без малейших потрясений и крутых мер, но тихо, мирно и, что всего главнее, по убеждению». Пусть отдельные униатские священники относились к воссоединению со скепсисом или неприязнью, но по большей части они не были готовы активно сопротивляться. Грекокатолицизм был наименьшей из двух ветвей, чем-то вроде пасынка Рима. Пусть и ценой вражды с местной римо-католической элитой, воссоединение предложило союз с «первенствующей и главенствующей верой», а тем, кто начинал думать общенациональными категориями, – возможность вернуться к своим восточным, русским корням. Сыграл роль и напор Семашко. Куда сложнее оценить взгляды прихожан – впрочем, если верить Скрипицыну, они не имели особого значения. В 1838 году он писал:

Переложив всю ответственность с крестьян на их помещиков, правительство добьется полного воссоединения, утверждал он. В записке Блудову, составленной после 1855 года, историк М. О. Коялович тоже предполагал, что, несмотря на благородные начинания, воссоединение «вскоре превратилось в политическую и религиозную борьбу русского Правительства и Западно-русских Поляков-латинян», и тогда потребовалось применение «силы». Униаты не могли самостоятельно усвоить православные убеждения. «Эта печать апатии и нерешительности лежит на них до сих пор», – сетовал он. С момента, когда в 1837 году униатские дела перешли к обер-прокурору Святейшего синода, мрачно заключал Коялович, «дело унии пришлось вести чисто административным путем, забывая о моральном перевоспитании».

Как бы то ни было, важный акт интеграции состоялся. Если не брать региональную специфику православия в «воссоединенных» приходах, полная ликвидация униатской церкви в империи упростила конфессиональный ландшафт. Стала заметней граница между католицизмом – теперь исключительно в его латинской форме – и православием. Бывшие униаты подчинялись тем же епископам и консисториям, что и их православные соотечественники. Православное сообщество приросло на полтора миллиона человек. Несмотря на переживания Кояловича по поводу утраченной возможности униатов развить осознанную привязанность к православию, мало что говорит об их отторжении новой веры – даже когда им (точнее, их потомкам) предоставили эту возможность в 1905 году. Стали эти сообщества считать себя русскими в царский период или нет – сказать труднее. Но любой ответ как минимум отчасти связан с «воссоединением».

И все-таки процесс как начался до правления Николая I, так и закончился далеко не в 1839‑м. В империи грекокатолическая церковь прекратила существование, но еще четверть миллиона униатов осталась в Царстве Польском, отдельном от империи. В процессе куда более бурном и насильственном эти грекокатолики тоже формально перешли в православие в 1875 году, после чего униатские сообщества сохранились только за пределами России – в австрийской Галиции, венгерской Трансильвании и среди иммигрантов Северной Америки. Когда осенью 1914 года русские войска заняли Галицию, процесс «воссоединения» возобновился. Его кульминация настала в 1946 году, когда СССР осуществил самоуничтожение грекокатолической церкви в новопоприсоединенной Западной Украине (ранее Галиции), а его государства-спутники – Румыния и Чехословакия – провели собственные «воссоединения». Только с падением СССР в 1991 году «воссоединения» частично обратились вспять – хотя сообщества, о которых речь в данной главе, в целом сохранили православие. Теперь их потомки по большей части находятся в Белоруссии и подчиняются Московскому патриархату, наследнику того Святейшего синода, чьему обер-прокурору перешла власть над потомками униатов согласно самому первому закону 1837 года.

Обычно люди удивляются, когда их гениальные идеи не спешат принимать. Но иногда удивляет отсутствие возражений. Так полагал Франц Антон фон Герстнер, строитель первой железной дороги в России. «Еще удивляло меня в России, – писал он в отчете о строительстве в феврале 1837 года, – слабое противодействие в газетах и журналах против железных дорог вообще и нашего предприятия в особенности».

Железная дорога наравне с пароходом – главная транспортная инновация XIX века. Трудно найти символ современности ярче и сильнее. Она меняла представления о пространстве и времени, порождала новый субъективный опыт, демонстрировала триумф механического порядка над природным беспорядком: железная дорога – чудо сродни изобретению пороха и книгопечатания. Как провозгласил немецкий поэт Генрих Гейне: «Какие перемены должны теперь наступить в наших воззрениях и наших представлениях!» В России эффект был не хуже. Один горячий сторонник объявлял уже в 1837‑м:

Видевшие прибытие поезда ощущали себя на пороге новой эпохи. Один русский инженер предсказывал в письме своему другу в 1844‑м:

Железная дорога стала неотъемлемой чертой России XIX века и в каком-то смысле определяет Россию современную. Она значительно увеличила мобильность и внесла основополагающий вклад в интеграцию страны, объединив отдаленные места и людей растущей транспортной сетью. Она способствовала заселению славянами Азии и остается одним из главных видов транспорта по сей день. Таким образом, открытие первой ветки железной дороги в 1837 году – это момент рождения. Остается только его исследовать.

Россию XIX века, как правило, изображают аграрной страной. Это и правда, и заблуждение. Для многих жителей важное место занимали разного рода промышленность, торговля и ремесла. Даже хозяева крепостных отправляли своих подопечных не только в поля, но и на заводы, на фабрики. Да и власти не рвались к идеалу аграрной утопии. Напротив, Петербург осторожно развивал индустрию, торговлю и коммерцию.

Интерес к этим сферам деятельности можно видеть уже по маршруту путешествия наследника, описанного в главе 4. Как мы помним, на длительных остановках местные устраивали выставки собственного производства и ремесел, а наследник рассказывал об увиденном в письмах отцу. Указатель К. И. Арсеньева, написанный для наследника, ставил на первое место эти же вопросы. Так, город Шуя во Владимирской губернии восхвалялся как «один из величайших мануфактурных городов в целой империи», а село Иваново с его промышленной мощью, по мнению составителя, «уступает только столицам». Пренебрежение к другим городам тесно связано с отсутствием мануфактур и торговли. «Доселе Вятка остается неважным губернским городом, – говорилось в указателе для наследника, – она не имеет ни фабрик, ни заводов». В указателе для императрицы предполагалось, что не имеющий фабрик и заводов Нижнедевицк – «самый ничтожный из всех городов Воронежской губернии». Великий князь Александр проявлял значительный интерес к мануфактурам и транспорту, задавал множество вопросов, а иногда и сам участвовал в производстве. Готовность правительства строить железные дороги следует рассматривать в этом широком контексте.

В упрощенном виде история выглядит так. Русские предприниматели и механики Урала и Алтая уже производили паровые двигатели и «чугунные колесопроводы» для обслуживания фабрик и шахт, но полноценный разговор о железных дорогах в России зашел только в 1830‑е. Принято считать, что его начала статья Николая Щеглова 1830 года о преимуществах рельсовой дороги с конной тягой. Через несколько лет, в августе 1834 года, в Россию по приглашению начальника штаба Корпуса горных инженеров К. В. Чевкина прибыл австрийский подданный Франц Антон фон Герстнер, чтобы изучать работу Уральских горных заводов. Ранее он строил богемскую конно-железную дорогу из Ческе-Будеёвице в Линц. Видя явную потребность в строительстве железных дорог в России, в начале января 1835 года он подал императору Николаю I соответствующую записку. Герстнер видел в будущем целую сеть железных дорог, которая бы начиналась с ветки между двумя столицами, а затем продлевалась от Москвы в Нижний Новгород и в дальнейшем – в Одессу или Таганрог на юге. Николай I, понимавший в технике, оценил предложение заезжего иностранца. Записка фон Герстнера стала поводом для обсуждения этого вопроса в особом, под председательством императора, комитете, и в результате Герстнеру было поручено для начала построить короткую ветку: 27 километров от столицы империи в пригород (и дворцовый комплекс) Царское Село, оттуда – в близлежащий Павловск. В марте 1836 года правительство одобрило создание частной акционерной компании для финансирования работ, а в мае 1836‑го началось строительство. Церемониальное открытие состоялось 20 октября 1837 года.

Чтобы проект появился на свет, в середине 1830‑х совпали несколько факторов. Прежде всего – желание императора, который намеревался стимулировать местную экономику, вдохновляясь Адамом Смитом. Смит полагал, что аграрная стадия экономического развития неизбежно уступит стадии коммерческого общества, которое характеризуется торговлей, промышленностью и рыночной экономикой. Николай I, хотя и с оговорками, оставаясь на позициях самодержавного консерватизма, принимал смитовскую концепцию. У Смита в 1760‑х годах учились два русских студента, и после возвращения на родину они распространяли его идеи. Так, трехтомное сочинение Смита «Богатство наций» («Исследование о природе и причинах богатства народов») было издано на русском языке в 1802–1806 годах. Сыграла свою роль и поездка Николая I в Британию в 1816–1817 годах. В его маршруте важное место отводилось промышленным городам вроде Манчестера и Бирмингема, и практически каждый день великий князь посвящал несколько часов изучению работы фабрик, а также каналам и железным дорогам. К 1830‑м годам царские чиновники отлично знали теорию Смита и учреждали институты (в том числе библиотеки, статистические комитеты и губернские газеты, о которых рассказано в главе 5) для развития в указанном им направлении. Правда, не все поддерживали такое начинание. Например, просвещенные помещики были скорее за аграрную экономику, чем за индустриализацию. Но даже они в какой-то степени поддерживали теорию Смита и в будущем видели Россию страной инноваций. «Индустриализации как таковой противостояли немногие, – пишет историк Уильям Блэквелл о настроении тогдашних умов, – спорили из‑за ее методов и темпов». Исключением был, похоже, только пессимистично настроенный министр финансов Канкрин, который к любым переменам относился скептически, в целом российская элита тоже видела необходимость во введении в стране инноваций. Сьюзан Смит-Питер по этому поводу замечает:

Железная дорога могла сыграть критическую роль в таком переходе – к тому же она могла сыграть важнейшую роль и в развитии сельского хозяйства.

Еще важнее, пожалуй, то, что проблема коммуникаций в России стояла очень остро. Похоже, что первые современные дороги страны ругают зря – по ним действительно можно было сравнительно быстро передвигаться, особенно к началу 1820‑х годов, когда появились дилижансы. Телеги летом и сани зимой быстро доставляли грузы высокой ценности, но небольшого объема. Существовала широкая сеть водных каналов, и немалая ее новая артерия была открыта в 1810–1811 годах, связав Петербург с глубинной территорией, что стало большим достижением, в частности, для снабжения столицы. Леди Лондондерри называла дорогу между столицами (завершенную в 1834 году) «замечательной работой» – собственно, «лучшей дорогой, что я когда-либо видела». Даже маркиз де Кюстин, который жаловался на все российские дороги и на их разрушительное воздействие на его экипаж, признавал систему внутренней навигации в стране «одним из чудес цивилизованного мира». Тем не менее проблема коммуникаций не стала от этого менее острой. Как рост петербургского населения, так и растущая торговля сырьем с другими странами перегружали систему каналов. Грузы перемещались медленно (по Волге – обычно не более 10 километров в день), на больших необорудованных баржах (в 1832 году во всей стране насчитывалось только 17 пароходов); товары из Астрахани могли добираться до Петербурга год, а то и дольше. Вверх по рекам их поднимали бурлаки – на одной только Волге в 1815 году их работало до 400 тысяч: они либо тянули суда вдоль бечевой, либо верповали с борта. В засушливые сезоны реки мелели; в засушливое лето Волга часто становилась несудоходной. Суровые зимы лишали страну водного транспорта на месяцы; на севере – вплоть до шести-семи месяцев каждый год. А дороги становились непроходимыми во время оттепели и осенних дождей. Их часто приходилось чинить, как и множество мостов. Подготовка к путешествию наследника в 1837‑м (см. главу 4) сделала очевидными самые разные проблемы – половодья смывали мосты, из‑за быстрого течения на поднявшихся реках становились невозможными паромные переправы, глубокий снег затруднял проезд даже в мае; на длительных участках пути по чащам и болотам не было никакого жилья и так далее, – и в связи с этим приходилось менять его маршрут. В некоторых частях страны царило бездорожье, попасть туда можно было только зимой, на санях. Короче говоря, российская транспортная система работала, но оставляла желать лучшего. Как объявил после путешествий по России в 1840‑х годах немец Август фон Гакстгаузен: «Без системы путей сообщения Россия – колоссальный великан, связанный по рукам и ногам».

Развитие европейских стран тоже заставляло Россию задуматься о железной дороге. Этот вид транспорта, появившись в Англии в 1820‑х годах, быстро доказал свою эффективность и подтолкнул другие страны – после споров и колебаний – приступить к собственному железнодорожному строительству. Стремительный прогресс создавал дополнительный стимул перейти на новую технологию. Герстнер, сам в 1820‑х годах трижды побывавший в Англии для изучения ее технических достижений, мог заявить в начале 1836 года:

К тому времени во Франции было три ветки, в Австрии – одна, которую построил сам Герстнер, а бельгийский парламент одобрил строительство в этой молодой стране целой сети. США с их 46 завершенными ветками и еще 137 запланированными – «суть настоящее отечество железных дорог». На этом зарубежном фоне усилия самой России по строительству дорог для фабрик и шахт на Урале и Алтае на дискурс не влияли. Русские изобретатели не имели возможности напрямую обращаться к властям, тогда как у иностранцев вроде Герстнера, кроме опыта и знания, такая возможность имелась. Во время путешествия в 1837 году великий князь Александр не проявил большого интереса к трехкилометровой конно-железной дороге на Демидовских заводах в Нижнем Тагиле, которую построили крепостные отец и сын, Ефим и Мирон Черепановы, для доставки меди с шахты на производство.

Герстнер появился в России как раз вовремя. Конечно, в России хватало инженеров, поддерживавших развитие железных дорог, но Герстнер принес с собой ценный опыт, первым сформулировал конкретное предложение, а также собрал инвесторов и капитал для опытной ветки. Однако в таком важном проекте невозможно было обойтись без согласия императора, особенно если учесть, что для финансирования проекта могла потребоваться государственная поддержка (как, собственно, и случилось). Николай I понимал важность новой технологии (он учился на военного инженера и интересовался подобными вопросами), хотя и сохранял осторожность насчет ее перспектив. На одном комитете по данному вопросу в феврале 1835 года император, по словам присутствовавшего, «изобразил в живой и увлекательной речи все выгоды, какие, по его мнению, принесло бы устроение у нас железных дорог в большом размере». Позже, когда министр путей сообщения заявил, что рост торговли в России прежде всего требует вливаний в навигацию, император ответил: «Признаюсь, я более склонен признать железную дорогу вещью весьма полезною и значительно облегчающую внутреннюю торговлю».

Следовательно, польза от железной дороги еще не стала общепризнанной. Несмотря на замечание Герстнера о «слабом противостоянии» в прессе, некоторые высокопоставленные лица в царском бюрократическом аппарате сохраняли скепсис в отношении новой технологии. Причин было несколько. Одни по старинке считали, что стране хватает существующих дорог (особенно зимой) и каналов и лучше развивать их. Так, по подсчетам француза на русской службе Мориса Дестрема из Министерства путей сообщения, каналы в России в три раза эффективнее для перевозки грузов; также он напоминал о затратах на строительство насыпей и мостов для железных дорог. Этот взгляд разделяли министры финансов и путей сообщения, Канкрин и Карл Федорович Толь; первый отмечал угрозу, которую, по его мнению, представляла железная дорога для дилижансов и лесов, поскольку их придется массово вырубать из‑за нехватки угля. Толь же заявлял, что поборники железной дороги переоценивают ее скорость. «Главное условие, коему подчинена внутренняя торговля земледельческих произведений в России, есть дешевизна, а не поспешность перевозок», – считал он. С его точки зрения водяное сообщение было в этом отношении идеальным. Другие сомнения были связаны с климатом: кое-кто опасался, что железная дорога несовместима с русскими холодом и снегом. В частности, Дестрем сомневался, что она выдержит суровые зимы, и говорил о трудностях расчистки снега с рельс. Немалую озабоченность вызывала и финансовая сторона. Прокладка ветки между столицами оценивалась в 120 миллионов рублей, что ужаснуло Канкрина: разумно ли пускать такие деньги на «предприятие, совершенно рисковое»? Даже если строительство возьмутся оплатить частные инвесторы, существовали опасения, что вероятный перерасход и последующий ремонт в конце концов отяготят казну. Переживали даже из‑за демократизирующего влияния – опасались, что железные дороги вызовут распространение демократических идей. Все эти соображения приводили скептиков к выводу, что «выгоды железных дорог лишь сравнительны, а не абсолютны».

Но у сторонников были свои контрдоводы. Многие понимали, что экономический успех страны основывается на вкладе в инфраструктуру. Как свидетельствовал Герстнер, англичане и американцы уже признали краеугольную истину: «Не только дешевые, но и быстрые сообщения составляют безусловную необходимость для процветания торговли». Среди прочего, говорил он, ветка в Царское Село стимулирует строительство новых дач вдоль нее. В том же духе инженер (и будущий министр путей сообщения) Павел Петрович Мельников в 1835 году объявил усовершенствование внутренних коммуникаций «главнейшим источником той деятельности в промышленности и торговле, которая составляет отличительную черту нашего века». Московский купец Аггей Васильевич Абаза, предлагавший строительство линии Петербург – Москва в 1838 году, предсказывал, что она «раскроет неисчислимое множество новых источников богатства и благоденствия между всеми сословиями» и снизит цены в столице. Герстнер, подчеркивая важность дорог для процветания Римской империи, отмечал:

В этих взглядах неизбежно читается оптимистичный интернационализм. Один анонимный автор писал: «Какое изменение произведут они во взаимных отношениях и сношениях просвещенных народов!»

Сторонники говорили, что с политической точки зрения железная дорога сплотит страну. Только она, заявлял Герстнер, может образовать «не железную, но золотую цепь, которая соединит между собою все части Империи, по справедливости называемой неизмеримой». В этих дискуссиях раскрывается болезненное понимание, что Петербург, в отличие от исторической столицы Москвы, находится на периферии и его связь с другими частями страны нужно искусственно развивать. Абаза заявлял, что «сила паров мощной рукою поставит Петербург в средине государства», и называл железную дорогу масштабным проектом, который сплотит царя и народ единой цепью. Комиссия 1841 года тоже пришла выводу, что без ветки в Москву «С.-Петербург может быть токмо главою России; когда же он соединится железным путем с Москвою, он вместе с нею будет и сердцем русским». Не стоит забывать и о военно-стратегических последствиях: Герстнер отмечал, что линия Манчестер – Ливерпуль в Англии позволяла быстро перебрасывать войска для подавления беспорядков в Ирландии. Представьте, говорил он, что было бы, будь у России такое преимущество во время недавних войн с Персией и Турцией. А если бы ветки страны шли в Гродно или Варшаву на западе, Польское восстание ноября 1830 года можно было бы усмирить за четыре недели (вместо продолжительной кампании). Николая I очень привлекала возможность быстро перемещать войска. Ветка к Нижнему Новгороду или Казани на Волге укрепила бы связь с Каспийским регионом, и тогда «скорым, дешевым и надежным сообщением азиатская торговля была бы упрочена для России и удалила бы сильное совместничество Англии».

Некоторые сторонники видели пользу даже для здоровья и досуга. Один энтузиаст, заявляя, что свежий воздух и движение – это лекарство само по себе, предрекал, что скоро врачи начнут прописывать поездки на поездах. Идя еще дальше, он говорил, что железные дороги безопаснее других видов транспорта (нет «ретивых лошадей», пьяных или уставших извозчиков, ломающихся деревянных осей), что будет покончено с грабежом («Что может сделать разбойничья шайка против целой армии путешественников, которых машина мчит так быстро?»). Конкретно в связи с маршрутом в Царское Село Герстнер говорил о нездоровой жизни в российской столице и риторически вопрошал:

Он воображал, что с железной дорогой многие предпочтут жить вне города и ездить в него на работу – по крайней мере, летом. А многие горожане и летом, и зимой будут уезжать, чтобы прогуляться в загородных парках или просто покататься. Таким образом, железная дорога «оказывается предприятием, полезным для здоровья жителей столицы». Короче говоря, современники видели пользу железной дороги и для экономической жизни, и для военной мощи, территориальной интеграции, управления и здравоохранения. Но какую сферу ни возьми, везде политические соображения перевешивали экономические – как у сторонников, так и у противников.

Не в силах помешать прогрессу, противники вынудили Герстнера построить для эксперимента короткую ветку в Царское Село, чтобы продемонстрировать жизнеспособность железных дорог в России. Цель первой линии, говорил Герстнер, – убедить «народ опытом в большом виде, могут ли быть введены в России железные дороги и с какою выгодой, вопреки климату». Линия была сравнительно небольшой, и в конце концов ее строительство было одобрено.

Началось оно в марте 1836 года, как только учредили соответствующую компанию. В январе в ней состояли 700 акционеров, 641 из них проживали в России (но почти половина акций принадлежала 59 иностранным вкладчикам). Герстнер отправился заказывать оборудование за границу: локомотивы, подвижной состав и предупреждающие устройства (приборы наподобие органов, состоявшие из одиннадцати трубок и тромбона). Рельсы Герстнер надеялся заказать в самой России, но их не выпускала ни одна компания, так что и их пришлось покупать за границей. Предварительную работу Герстнер предоставил австрийским инженерам (Николай I допустил к строительству всех иностранцев, кроме французов). На ветке трудились около 3 тысяч рабочих – подрядчики искали рабочую силу как на месте, так и в поместьях в сотнях километрах оттуда (крепостные обычно приходили пешком). Они начали осушать болота и делать насыпи (обычно 3 метра в высоту, но местами и до 6 метров), чтобы линия была прямой. В процессе выявилась потребность еще в 17 мостах вдобавок к запланированным 24. Прокладка рельсов, полученных из Англии, началась в августе 1836 года; испытания отдельных участков с конной тягой – в следующем месяце. Испытания с паровозами должны были начаться только в октябре, по поступлении их из‑за границы.

Испытания прошли успешно. Герстнер рассказывал, что во время испытаний восьми километров на конной тяге в сентябре 1836 года

В «Северной пчеле» говорилось о «ровном, приятном» движении 60 человек и свыше 3 тысяч килограммов, а также о том, что

Октябрьские испытания заслужили особую похвалу за оборудованные железнодорожные переезды. Более важными стали три испытания зимой 1836/1837 года, показавшие, что английские паровозы работают и при температуре –22^о С и что в метель ветер сметал снег с путей, оставляя подготовленных для этого рабочих без дела. В конце ноября несколько тысяч зрителей собрались в «ненастную погоду» посмотреть, как паровоз справится с метелью. «Эта цепь экипажей» длиной больше 40 метров «двинулась, к изумлению многочисленной публики, с чрезвычайной легкостью». В сентябре 1837 года был достроен вокзал в Петербурге (у Семеновской площади, в конце Гороховой улицы), после чего начались испытания из столицы. Пять дней после того, как стали ходить поезда, округу вокруг вокзала занимали бесчисленные любопытствующие.

Многие русские приняли железную дорогу с радостью. Увидеть и опробовать ее стекались огромные толпы («многочисленная, разнообразная публика», как писала «Северная пчела»). Герстнер сообщил, что на испытаниях в январе 1837‑го люди подходили к самому полотну и паровозу с невероятным легкомыслием, не сознавая, что тот не мог дать полный ход. В «Северной пчеле» подтвердили, что, хотя зрителей убедительно просили держаться подальше от полотна, «некоторые особы никак не хотят слушаться и даже становятся между рельсами». В январе 1837‑го из столицы в Царское Село и Павловск приехали больше тысячи саней, чтобы «испытать» дорогу. Пассажиры рвались такой толпой, что 115 человек, в том числе дамы, поместились в багажном вагоне для перевозки древесины. Невозможно было установить порядок. Компания даже обновила тарифы, чтобы справиться с притоком желающих покататься (чтобы избавиться от «сброда», отменили билеты третьего и четвертого классов). Тем временем изображения паровозов и поездов появлялись на лубочных картинках, миткалевых платках и конфетных коробках. Уже в июне 1838‑го в театре поставили водевиль Павла Федорова «Поездка в Царское село по железной дороге», чье действие разворачивалось в поезде, а центральная роль отводилась… паровозу. Поэт Н. В. Кукольник, прокатившись несколько раз, написал о железной дороге стихи.

Официально дорогу открыли 30 октября 1837 года. Очередь из желающих прокатиться начала выстраиваться с самого утра. Около 13:30 поезд, который тянул паровоз (произведенный на заводе Стефенсона в Ньюкасле) с Герстнером-машинистом, отбыл, пугая зевак свистками и вызывая яростный лай у собак. В Царском Селе раздались громкие рукоплескания и крики «ура», когда поезд прибыл и пассажиры – «самое блистательное общество» – устроились для «роскошного петербургского завтрака». По этому случаю была отчеканена медаль с надписью «Николай I, достойный преемник Петра Великого, ввел в России железные дороги». Реверс, отдавая должное Герстнеру (хотя не забывая упомянуть о его чешском происхождении), гласил: «Строителем первой железной дороги был Франц Герстнер, родом чех, единоплеменный россиянам» (царь приказал отменить медаль из‑за ее «негативных намеков» для австрийской монархии).

Зимой 1837/1838 года по железной дороге периодически ходил паровоз, но обычно это была конная тяга. И только с 4 апреля 1838 года стали применять лишь паровой двигатель, что дало основание одному историку заявить, что «впредь с этого момента началась полноценная работа Царскосельской железной дороги». Через неделю, 12 апреля, по ней впервые прокатился сам император и «был совершенно доволен как скоростью, так равно удобством и безопасностью сих поездок». На следующий день он повторил опыт вместе со всей семьей – и впредь это был его главный маршрут в Царское Село. К началу апреля 1838 года поезда с паровозами ходили каждый день, а к концу года они перевезли более полумиллиона человек. Пассажиры размещались не только в вагонах – кое-кто ехал в собственном экипаже на вагоне-платформе. Вскоре запретили курение и провоз собак, выпустили первое расписание. До конца правления Николая I железная дорога ежегодно перевозила от 500 до почти 850 тысяч пассажиров. Статистика первых четырех лет отображена в Таблице.

Особого упоминания заслуживает вокзал в Павловске, открытый в мае 1838 года. Чтобы привлечь пассажиров, в нем устроили большой зал для ужинов, балов и концертов, а также 40 гостевых комнат, бильярдный зал и прочие удобства. Каждый день там играл оркестр, а в сентябре по воскресеньям в прилегающем парке устраивали фейерверки и иллюминацию. Постепенно стала формироваться музыкальная программа в Павловске. Так, Глинка переложил на музыку стихи Н. В. Кукольника: созданный по случаю открытия первой в России железной дороги романс получил название «Попутная песня» и пользовался большой популярностью. В 1840‑е годы Павловск посетили музыкальные «звезды» – в их числе Ференц Лист и Роберт и Клара Шуманы, а Иоганн Штраус – сын превратил Павловский вокзал в настоящий концертный зал. Вокзал стал излюбленным местом жителей ближайших дач и центром музыкальной жизни Петербурга. В это время и появилось русское слово «вокзал», связанное именно с развлечениями: так на русском языке называли «место развлечений» – в честь популярного центра развлечений лондонцев Воскхолл-Гарденз рядом с Кеннингтоном. Слово «вокзал» сразу пристало Павловской станции.

Железнодорожные маршруты и пассажиры. 1838–1841

Источник: Виргинский В. С. Возникновение железных дорог в России до начала 40‑х годов XIX века. Москва, 1949. С. 173.

Возможно ли ощутить новизну и радость от появления железной дороги в России? Некое представление об этом дает «Северная пчела».

Другой автор восхвалял неповторимые впечатления от железнодорожного путешествия:

Особенно сильное впечатление на многих производила скорость движения поезда. После 15‑месячной поездки в Европу в 1837 году, имевшей целью ознакомиться с железными дорогами, инженер Мельников указывал на «преимущество скорости» в качестве главного довода в пользу новой технологии, и комитет, который в конце концов дал рекомендацию строить железную дорогу в Москву, заявил, что скорость «признается теперь первой торговой необходимостью, ибо способствует удешевлению и сбыту товаров». Паровые локомотивы, заказанные в Англии, давали 105–120 км/ч без трения (то есть подвешенные в воздухе), и в ноябре 1837 года «Северная пчела» подчеркивала, что путь до Царского Села занял всего 30 минут, а обратный – 27. В другой газете рассказывалось о поездке во время официального открытия:

Изменились и представления о пространстве. Прибыв в Царское Село и тут же вернувшись в Петербург, писала «Северная пчела», вы «не верите самим себе, что прокатились с лишком сорок верст [43 км], не чувствуя никакой усталости, что виденная вами панорама дворцов, церквей, домиков – было точно Царское Село, что галерея, по которой вы только что гуляли, от вас в двадцати верстах!» Было ощущение, что расстояния сократились, а пространство покорилось человеку.

У многих Царскосельская линия развеяла все сомнения насчет преимуществ железной дороги для России. Испытания доказали, что поезда выдерживают и самую ненастную русскую зиму, а «Северная пчела» уже в январе 1837 года заявила: «Все пассажиры убедились в важности и пользе паровозов и железных дорог». В сентябре в газете отмечали, что вопрос о пользе железных дорог есть дело уже решенное. Отмечая плюсы из‑за возможности попасть в Москву за 12 часов и в Севастополь – за два дня, автор статьи задавал риторический вопрос: «Может ли кто говорить, что железные дороги в России бесполезны?» В «Санкт-Петербургских ведомостях» тоже не сомневались, что первая линия – это лишь первый шаг в развитии нового вида транспорта с «благотворными последствиями, которые даже нельзя вполне предвидеть». Англоязычный источник обнаружил, что, судя по опыту 1836–1837 годов, «появление железных дорог в России, разумно построенных, не сопровождалось такими трудностями, какие можно было бы ожидать». У железных дорог появлялись все новые сторонники. Откомандированные в европейские страны в 1837–1838 годах инженеры Мельников и С. В. Кербедз, вернувшись в Россию, опубликовали в 1840 году горячий призыв к новому строительству. Называя изобретение паровой машины «одной из важнейших эпох в истории народов», они ставили акцент на скорости железнодорожного транспорта, делавшую страну с точки зрения управления и взаимодействия в 16 раз меньше. Такие преимущества упускать нельзя, утверждали они. Железная дорога в Европе свела города вместе, «эта деятельность движения есть плод возрастающих промышленности и торговли, которые в свою очередь питаются удобствами взаимных сношений людей и сбережением времени». В дальнейшем Мельников в 1839–1840 годах посещал Америку, и этот опыт еще больше убедил его в своей правоте. Позднее он вспоминал, что вернулся совершенно убежденным в истине, что железные дороги необходимы для России, «изобретены для нее» больше, чем для любой европейской страны.

И все же преимущества оказались не настолько очевидными, чтобы окончательно развеять все сомнения: 1838–1839 годы стали пиком сопротивления дальнейшему строительству. Первая ветка обошлась очень дорого – главным образом из‑за особого внимания Герстнера к качеству труда и оборудования – и, естественно, с перерасходом бюджета. Изначально компании разрешили выпустить акций на 3,5 миллиона рублей, но Герстнеру, чтобы завершить проект, пришлось брать государственный заем еще в 1,5 миллиона. Несмотря на сопротивление Канкрина, деньги выдали – возможно, потому, что власти, и в первую очередь император, не хотели подрывать веру общественности в это начинание. Еще 250 тысяч пришлось дать в 1838 году, и в конечном итоге стоимость дороги составила 5 439 480 рублей. В свете расходов, которые бы потребовались от казны на следующей стадии, Николай I заколебался и прислушался к скептикам – Толю и Канкрину.

Поэтому после открытия первой линии развитие шло медленно и со скрипом. Еще в 1836 году Герстнер предложил провести железную дорогу из Москвы в Коломну, но, хоть он и получил добро после знакомства с местностью, в 1838 году отправился с очередной ознакомительной поездкой в США и скончался там, не успев вернуться. В 1838 году предложение купца Абазы соединить две столицы правительственный комитет, собранный для его обсуждения, встретил с большими опасениями. Слишком много предположений, слишком мало гарантий, что предприятие преуспеет. Железные дороги в Европе и Америке – «дело еще весьма новое», решил комитет. К тому же не поддавалось вычислению, окупятся ли затраты, а потому «лучше и благоразумнее» посмотреть, что будет дальше в других странах, и пользоваться их достижениями для снижения стоимости строительства. По этой причине план Абазы отклонили. Сомнением встречали и прочие подобные планы – Россия намеревалась учиться на чужих ошибках: мы, мол, можем себе позволить подождать – и так даже будет лучше. И хотя Царскосельская линия показала жизнеспособность дороги во всех ключевых отношениях, царское правительство дрогнуло перед дальнейшим шагом от короткой ветки к покорению широких просторов.

В конце концов до Крымской войны успели завершить всего два других проекта. В 1839 году Россия приступила к строительству железной дороги длиной 307 км от Варшавы до австрийской границы, чтобы соединить столицу русской Польши с Веной. Проект включал беспрецедентную государственную гарантию: 4% ежегодных дивидендов для вкладчиков. Один участок дороги открылся в 1845 году, целиком ее завершили в 1848‑м, создав первое международное железнодорожное сообщение России. А в начале 1842 года Николай дал добро на строительство железной дороги между двумя столицами – на тот момент она стала бы самой длинной в мире, – подчеркнув, что этим займется правительство, а не частная компания. Дорога была открыта в 1851 году (когда американская железная дорога еще не дошла до Чикаго). К тому времени Пруссия, Франция и Австрия уже сделали строительство целой транспортной сети национальным приоритетом, поставив точку на периоде экспериментов и дебатов. Николай I считал важным соединить обе столицы: место проживания правителей России и «естественный центр Империи». Дорога Москва – Петербург – крупное достижение, но нельзя сказать, что в последующие двадцать лет в России велось масштабное железнодорожное строительство. В частности, к началу Крымской войны в 1853 году не было железной дороги на юг, отчего Россия оказалась в проигрышном положении перед противниками. Тогда в России было всего 1065 километров железнодорожного полотна. Это особенно удивительно потому, что Россия оказалась в первых рядах строителей железных дорог, но не торопилась строить их дальше и сильно отстала от других европейских стран.

В 1856 году, накануне указа, объявившего о масштабной железнодорожной экспансии в России, славянофил Александр Иванович Кошелев провозгласил, что выгода от железных дорог в Европе и Америке

В следующем году новый император Александр II (который еще наследником возглавлял комитет, постановивший в 1842‑м начать строительству дороги в Москву) взялся за дело, отметив, что железные дороги стали абсолютной необходимостью и национальным делом. Позже в царское время произошли еще два крупных «бума» развития – в 1860‑х и в 1890‑х, – создав сеть, уступавшую к началу XX века только железнодорожной сети США. Это сделало Петербург крупным экспортером зерна и наконец зародило всероссийский зерновой рынок. СССР также предпринимал масштабные стройки – Турксиб в 1930‑х и Байкало-Амурская магистраль в 1970‑х, – и в конце концов его сеть железных дорог составляла 150 тысяч километров.

Россия не сразу приняла железную дорогу. Уважаемые люди – как государственные деятели, так и инженеры – выступали против ее строительства. Расходы казались слишком высокими, а выгода – неочевидной. Кто-то называл Герстнера шарлатаном. Первая опытная дорога была короткой, а следующие десятилетия строительство оставалось ограниченным до самых 1860‑х. Прав немецкий историк Беньямин Шенк, который подчеркивает, что на первом этапе обсуждений целесообразности строительства железных дорог преобладали опасения о потенциальных социальных и политических последствиях этого нового транспорта. Короче говоря, во главе угла оказалась осторожность. При этом многие в стране выступали за паровозную тягу и чувствовали – как видно теперь, вполне обоснованно, – что наступает новый век. А любопытствующая публика с удовольствием каталась по Царскосельской линии. Таким образом, пусть и не без колебаний, в 1837 году Россия вступила в железнодорожный век.

Не знаю, как другие, но если бы я владел одним из величайших дворцов мира и если бы этот дворец вдруг сгорел, а у меня вдобавок имелась бы неограниченная власть (я отдаю себе отчет, насколько все это маловероятно), я бы немедленно его перестроил. И как выясняется, не я один, ведь именно так поступил император Николай I после одного из самых разрушительных пожаров в России, который случился в Зимнем дворце 17 декабря 1837 года и длился целых 30 часов.

Это было поразительное зрелище. Один очевидец рассказывал: «Весь дворец от одного конца до другого представлял пылающее море огня, огромный костер, увлекавший все в своем постепенном падении». Это было огромное общественное событие. Пожар было видно с расстояния в 70 километров, и, как сообщалось в «Северной пчеле», «народ со всех концов города собрался густыми толпами на прилежащих местах и на Неве, и в безмолвной горести взирал на разрушительные действия огня». От одного из величайших дворцов мира остался лишь печальный остов. Число жертв неизвестно, многие из них погибли в попытках спасти от огня предметы искусства и соседний Эрмитаж. Для императорской семьи – и для всех, кто в России так или иначе отождествлял себя с ней, – 1837 год завершился на мрачной ноте, когда на глазах у зевак главный символ самодержавия обратился в руины. Как писал в конце декабря один из приближенных Николая I, Алексей Федорович Орлов: «Истекающий год простился с нами самым грустным образом».

Пожар стал чуть ли не угрозой царскому строю. Было неясно, как народ истолкует это бедствие, каким символом оно предстанет в его глазах. В то же время пожар предоставил России примечательную возможность показать себе и миру стойкость и сплоченность. Николай I, не задумываясь о причинах пожара – отчасти потому, что под сомнением могли оказаться последствия его собственных действий и приказов, – установил практически невозможный срок для повторного освящения дворца: весна 1839 года, всего через пятнадцать месяцев после свершившегося. Как ни удивительно, монарх добился своего и устроил торжественное повторное освящение дворца в пасхальную ночь. Понимать этот эпизод можно двояко. С одной стороны, такая скорость подчеркивала умение России собираться с силами и преданность царю его подданных-мастеровых. С другой – Николай явно считал пожар позором и переживал разрушение дворца. Пожар лучше было поскорее изгладить из памяти – и так, чтобы новый дворец был хотя бы внешне был подобен прежнему.

В Петербурге со времен Петра I было четыре варианта зимнего дворца (или «зимнего дома»), но все они были скромными и до наших дней не сохранились. Зимний дворец, знакомый большинству, воздвиг итальянский архитектор Бартоломео Растрелли в 1754–1762 годах при императрице Елизавете (правила в 1741–1761 годах). Елизавета скончалась незадолго до завершения строительства, и первым правителем, проживавшим во дворце – тогда еще желто-белом, – стал Петр III (правил в 1761–1762 годах). Свергнув его всего спустя полгода, Зимний дворец надолго заняла его супруга Екатерина II. Она добавила к нему еще два павильона, назначив их своим Эрмитажем, и собирала в них коллекцию произведений искусства. Дворец тут же стал выдающейся достопримечательностью столицы империи и символом правящей монархии.

Пожары хорошо знакомы и Петербургу, и Москве. Молодая столица горела в 1736–1737 годах, оставив сотни жертв и неизмеримый ущерб, хотя при этом открылась возможность для более эффективного городского планирования. Из самых жестоких пожаров в русской истории можно вспомнить московский в 1812‑м – легендарная глава в истории войны с Наполеоном. В 1835 году пережил разрушительный пожар и Минск, а на следующий год горел балаган на Адмиралтейской площади напротив Зимнего дворца, тоже с сотнями жертв. Мы не можем назвать такие пожары уникальным бедствием России. В 1834 году в Лондоне сгорел Вестминстерский дворец, а в начале 1838-го – биржа. Через считаные дни пламя пожрало Театр итальянской комедии в Париже.

И все же пожар в Зимнем дворце остается уникальным потому, что погибла резиденция монарха, главный символ самодержавия и всей страны под его правлением. Дворец находился в сердце русской столицы и не был отделен от города парком или садом. Как пишет американский историк Сьюзан Макэффри, это была сцена для общения правителя и подданных. Здесь «монархия и общественность встречались лицом к лицу» при таких выдающихся событиях, как Уложенная комиссия Екатерины II, и в более праздничной форме – например, в виде полуоткрытых балов-маскарадов на Новый год или ежегодных чествований ветеранов войны с Наполеоном. Особую ценность дворец представлял для Николая I. Он любил его больше любого Романова и часто пользовался этой грандиозной сценой. На Пасху 1826 года он открыл дворцовую церковь и в тот праздничный день перецеловал около 700 подданных, включая извозчиков и привратников. Идеологи режима утверждали, что дворец принадлежит не только государю, но и народу. Поэт П. А. Вяземский писал после пожара, что «русские любили дворец как национальное достояние, как резиденцию монархии». С. С. Уваров, министр просвещения, называл его «главным национальным зданием». Сюда императорская семья вернулась 12 декабря после долгого путешествия по стране (см. главу 4) всего за несколько дней до того, как он сгинул в пламени.

С чего началось возгорание? Запах гари чувствовался в Фельдмаршальском зале за два дня до того, как огонь разгорелся в полную силу, но найти источник не удалось. К вечеру 17 декабря запах дыма сделался сильнее, и, хотя пламени нигде не было, дым был таким густым, что трудно стало разглядеть другой конец коридора. Когда пожарные начали взламывать паркет рядом с подозрительной печной отдушиной, рухнула фальшивая зеркальная дверь в соседний коридор – и оттуда вырвалось яркое пламя. Император, находившийся в тот вечер в театре, быстро вернулся, узнав о происходящем. Отправив детей в Аничков дворец, он сам провел осмотр и неблагоразумно велел разбить окна Фельдмаршальского зала, чтобы проветрить. От сильного ветра пламя разгорелось и быстро достигло потолка. Около 10 часов вечера разбились с ужасным треском окна второго этажа, из здания вместе с клубами дыма вырвался огонь. Один очевидец на площади рассказывал, что до этого все было спокойно, снаружи не виделось ни намека на пожар. Но вдруг:

От внезапного перехода от тьмы к пламени на площади «одним голосом все ахнуло». «Страшная масса» дыма повалила изнутри.

Очень многое совпало, чтобы пожар разгорелся так сильно и быстро. Дворец построили еще во времена, когда наука о предотвращении возгорания находилась в самом зачатке, во дворце находилось слишком много возгораемых материалов и слишком мало препятствий для распространения пламени. В существующих брандмауэрах (противопожарных стенах) было немало отверстий, на чердаке вообще не было перегородок, что открывало пожару дорогу во все здание. Потолок и конструкция крыши – тесно связанные стропила, балки и перекидные мосты – были деревянными и представляли собой «обильную пищу огню». Один участник событий, выросший во дворце, писал, что на чердаках находились «леса огромных деревьев, словно тесные мачты неисчислимого и сжатого в гавани флота». Когда огонь добрался до чердака, его уже ничто не могло остановить. При дворце имелись собственная пожарная бригада и запасы воды под крышей, но насосы не сработали, и огонь продолжал свой победный марш по потолкам и стенам. Силы насосов городских пожарных не хватило, чтобы достигать верхних частей здания, где огонь бушевал сильнее всего. Плюс ко всему в тот вечер пламя раздувал сильный пронизывающий ветер.

Судя по всем описаниям, пожар потрясал своим масштабом. Джордж Миффлин Даллас, в то время посол США в России, сообщал вечером 18-го, что дворец «по-прежнему пылает во всех направлениях с необузданной яростью. Это зрелище грандиозней и внушительней, чем я когда-либо видел». Поэт В. А. Жуковский подтверждал: «Зрелище, по сказанию очевидцев, было неописанное: посреди Петербурга вспыхнул вулкан». В этом явлении было «что-то невыразимое: дворец и в самом разрушении своем как будто неприкосновенно вырезывался со всеми своими окнами, колоннами и статуями неподвижной черной громадой на ярком трепетном пламени». Другой очевидец, гвардеец Д. Г. Колокольцев, отмечал, что вся площадь была залита цветом пламени, и тени падали только от каменных стен дворца. Окна представляли собой «какие-то огромные ворота, из которых валил этот густой дым и бушевавшим ветром разносился по воздуху». Над дворцовой крышей «составилась из дыма черная, точно грозовая, туча, которая освещалась огромнейшим на небе заревом». Другой свидетель рассказывал:

Композитор М. И. Глинка, дававший в тот вечер урок пения, вспоминал, что огонь освещал его квартиру так ярко, что он мог читать при его свете.

Быстро стало ясно, что дворец не спасти; оставалось только надеяться успеть вынести самое ценное имущество и прежде всего защитить соседний Эрмитаж с его огромной коллекцией произведений искусства. Николай приказал солдатам сосредоточиться на мебели и тому подобном, а самое тяжелое, например статуи, бросить. «Что можно, сохраните от огня, – сказал он о покоях императрицы, – но собой прошу не рисковать». «Толпы солдат со всем жаром преданного усердия бросились в горящее здание и рассыпались по разным направлениям». Личным приоритетом для Николая были письма его жены до их брака (он якобы сказал: «Все остальное пускай горит»). Другим приоритетом были военные стяги и портреты, украшавшие Фельдмаршальский зал и Военную галерею 1812 года. Гвардейцы Преображенского полка, прибывшие в числе первых, по приказу императора быстро вынесли всё. В какой-то момент по лестницам взбегали столько солдат с кирпичами для сооружения брандмауэров на скорую руку, что остальные уже ничего не могли спустить и кто-то даже просто выкидывал менее хрупкие предметы из окон. Воцарялась анархия. Колокольцев называл положение внутри горящего дворца «полнейшим хаосом» и «настоящим безобразием», при котором «солдаты сами не знали, что они делают». Всюду дым, ничего не разобрать, мало кто понимал, где находится. «Как попали в это хаотическое пекло, совершенно растерялись». Спасенные от огня предметы – мебель, посуду, мраморные статуи, фарфоровые вазы, хрусталь, картины, часы, люстры и так далее – складывали на Дворцовой площади, у Александровской колонны, где они представляли собой странную картину вперемешку с пожитками слуг и трубочистов. Как говорят, из коллекций дворцового серебра ничего не пропало и не повредилось. В январе императрица похвалила «неимоверную заботливость», проявленную во время спасения имущества, вплоть до мелочей.

Пожар захватывал все большую площадь, и тогда важнее стало спасти Эрмитаж. Двери и окна, соединявшие его с дворцом, спешно заложили кирпичами, крытую деревянную галерею между ними снесли, оставив между зданиями только железные балки. Солдаты и пожарные сидели на балках и направляли воду на дворец, чтобы остановить огонь; несколько человек погибли, так как вспышка пламени сбросила их на землю. Всю Миллионную улицу (ведущую на северо-восток от Дворцовой площади) загромождали пожарные бригады с оборудованием. «Большое количество пожарных труб действовали безостановочно», проливая не только дворец, но и Эрмитаж. Все в округе промокли «до костей», включая императора и его брата великого князя Михаила, без чьих стараний Эрмитаж было бы не спасти. Защита Эрмитажа стала чрезвычайно опасной задачей, требующей «сверхъестественных человеческих сил». И все же с ней справились.

Во многих рассказах центральную роль играет сам император, руководивший тушением. Л. М. Баранович – инженер, участвовавший в реконструкции дворца, – отмечает, что в какой-то момент государь, «несмотря на явную опасность», прошел через Фельдмаршальский и Петровский залы «с хладнокровным спокойствием». Другой современник рассказывает, что на площади Николай был спокоен, будто отдавал приказы на учениях. Орлов подтверждает, что государь «был, можно сказать, повсюду»; «где только грозила опасность, являлся первым и удалялся только тогда, когда уже не было возможности противостоять рассвирепевшей стихии». Похоже, император впал в смятение только в церкви, хранившей много драгоценных для него воспоминаний. Орлов вспоминал, что сопровождал императора в долгом путешествии 1837 года – на пароходе, едва уцелевшем в шторме на Черном море, до самых отдаленных уголков империи на границе Турции и Персии, —

Гвардеец Колокольцев рассказывал, что, когда огонь показал всю свою силу, на площади воцарилось замешательство («Все потеряли голову», – признавал он). Но стоило появиться государю

Отмечали и императрицу, которую муж старался защитить от потрясений. «Государыня Императрица, при виде сего печального зрелища, оказала благочестивую твердость, которую внушает Ей вера во всеблагое Провидение», – сообщалось в «Северной пчеле». Также отмечали, что она ставила превыше всего безопасность обитателей дворца: «Она успокоилась лишь тогда, когда убедилась, что все спасены и что никто не забыт в этих огромных чертогах». Жуковский рассказывал, что Александра Федоровна, когда эвакуировали детей и она посетила прикованного к постели члена своей свиты, ушла в свои покои и долго наблюдала за пожаром из окна с другой стороны внутреннего двора. Там она оставалась, пока муж не сказал, что скоро огонь дойдет и туда. Но и тогда она не покинула дворец, а осталась в здании напротив – в Министерстве иностранных дел, откуда могла наблюдать разрушение дворца. Все это время она казалась спокойной и даже задумчивой. Юный наследник Александр Николаевич тоже отличился, но на втором пожаре, который по необыкновенному совпадению разгорелся в тот же вечер на Васильевском острове. Его экипаж сломался, он сел на первую попавшуюся лошадь и прискакал его тушить.

Заслужили похвалу и простые подданные – гвардейцы и пожарные, которых на месте насчитывалось около 20 тысяч. Жуковский сообщал:

Баранович сходится с ним во мнении: «Рвение их приходилось скорее усмирять, нежели поощрять». Согласно одному источнику, в покоях Марии Федоровны Николай I наткнулся на толпу гвардейцев, которые пытались перенести большое зеркало посреди бушующего пламени. Император несколько раз приказывал бросить его и спасаться самим, но их рвение взяло верх. Наконец «Государь кончил тем, что бросил в зеркало свой бинокль, от которого оно разлетелось вдребезги. „Вы видите, ребята, – сказал он, – что ваша жизнь для меня дороже зеркала, и прошу сейчас же расходиться“». Кое-кто заплатил за свою преданность жизнью. Колокольцев рассказывал, как вдруг услышал «стук, треск и падение чего-то тяжелого», отчего содрогнулось все здание; оказалось, обвалился потолок нескольких соседних комнат, погребая под обломками минимум 30 солдат.

Во всех этих источниках горожане предстают сочувствующими, но по большей части пассивными. Они по-разному выражали поддержку императорской семье. Долли Фикельмон, русская жена австрийского посла, писала, что народ, «для которого царская обитель – святыня, взирал на пожар с глубокой скорбью и в гробовом молчании». Американский посол Даллас сходится с ней во мнении, заметив, что пожар «ни в коем случае не нарушил общее спокойствие города». Жуковский подтверждал на основе нескольких источников, что народ стоял «бесчисленною толпою в мертвом молчании» за «цепью полков». «Объятая благоговейною скорбью, толпа стояла неподвижно; слышны были одни глубокие вздохи, и все молились за государя». Писатель Александр Павлович Башуцкий свидетельствовал, что на их лицах, когда они наблюдали за пожаром, виделось не праздное любопытство «народных масс в минуты необыкновенных явлений», а «грусть»: «Их мрачная неподвижность и благоговейное безмолвие, подчас прерываемые вздохами, придавали этому зрелищу вид той горестной и важной минуты, когда друзья расстаются с отходящим другом». Орлов вспоминал, что кое-кто из толпы хотел помочь бороться с огнем или заявлял о том, что нужно построить три дворца вместо одного утраченного. «Вот наша Россия: какая страна, какой народ!» Есть ли в этом мифотворчество? Наверняка. Но какой режим не воспользуется подобным кризисом?

Пожар утих к утру 19-го, хотя, согласно некоторым источникам, продолжал тлеть еще неделю или дольше. В конце концов остались лишь обугленные стены. Жуковский передает благоговение, которое вселяла эта картина:

Башуцкий яркой метафорой передавал впечатление от этого зрелища: остов «пасмурно стоял, как воин, могучий, но израненный и очерненный дымом неслыханной битвы, с распавшимся на части шлемом, с раздробленным панцирем».

Так выглядел знаменитый Зимний дворец 19 декабря 1837 года.

После пожара было много неотложных дел. Одной из первых была задача убрать то, что осталось от старого дворца. За оставшимися стенами все было завалено грудами обломков. Пожарные остудили железную кровлю, которую потом разобрали и сняли, чтобы потом вернуть на место. Оставшийся паркет выломали и свалили на площади, среди пепла, углей и осколков мрамора. Было нанято три сотни телег, которые каждый день вывозили разобранный мусор на Петровский остров и Царицынскую площадь (Марсово поле). Работавшие на завалах находили и людей, «заживо похороненных, других обезображенными и искалеченными». Особое впечатление производила фигура одного обгоревшего солдата: «Это был настоящий обгорелый черный уголь, в нем положительно ничего невозможно было признать, кроме человеческого контура».

Другой задачей было вознаградить участвовавших в тушении пожара за исключительное рвение при борьбе с огнем. В январе 1838 года Николай I выплатил по 300 рублей двоим спасателям, «которые во время бывшего в Зимнем Дворце пожара, с явною опасностью погибнуть, сняли сверх Иконостаса придворного Собора образ Спасителя». Не обошли вниманием и родственников погибших. Неграмотная Пелагея Степанова, вдова, подала прошение на оставшееся жалованье погибшего мужа, который был подмастерьем трубочиста, а также на пособие взамен его дохода. Видимо, она не знала, что ей уже назначили пособие в 400 рублей ежегодно и единоразовую выплату в 500 рублей. Члены дворцовой пожарной команды № 2 получили от императора за свое утраченное имущество 6584 рубля 36 копеек. Согласно одному источнику, Николай не оставил ни одного сироту или семью погибшего без щедрого вознаграждения и пособия до конца жизни.

Собрали несколько комиссий. Одна, под руководством князя В. В. Долгорукова, рассортировывала спасенные из огня вещи. По иронии судьбы, один предмет во дворце, который как раз планировалось сжечь, – поленница для отопления здания в течение долгой северной зимы, – остался совершенно невредимым. При этом дворцовый архив погиб, как и склад с ливреями и прочими пожитками слуг. Управляющий винными погребами отчитался, что ничто не пострадало, зато во втором погребе – личном императорском – во время суеты побывали солдаты, что закончилось утратой 215 бутылок (попытки князя Петра Михайловича Волконского, министра императорского дворца, найти виновных не увенчались успехом).

Другая комиссия выясняла причины возгорания. К делу приступили уже 18-го – когда пожар еще бушевал – под руководством главы Третьего отделения А. Х. Бенкендорфа. Комиссия собиралась следующие семь-восемь дней (отдохнув только на Рождество) и взяла показания у большого числа свидетелей и экспертов. И все-таки в докладе государю 28 декабря она не торопилась четко назвать причину. Отчасти трудность заключалась в том, что чертежи нужных участков были неполными, и следствию пришлось другими способами выяснять, что находилось в этих местах в тот роковой вечер. Авторы доклада перечислили несколько факторов, которые могли привести к пожару, тут же прибавив, что «все эти указания причин пожара, не быв подкреплены настоящими доводами, суть только предположения». Старания комиссии «остались безуспешными», комиссия не могла «с достоверностью указать решительных причин пожара». Таким образом, официально причина пожара осталась неизвестной.

Но следствие вела не только комиссия. Вице-президент Гофинтендантской конторы (департамента Министерства императорского двора) А. А. Щербинин подал в один день с Бенкендорфом собственный рапорт, в котором было выражено вполне определенное мнение. Его расследование показало, что при строительстве Фельдмаршальского зала в 1833–1834 годах между каменной и деревянной стеной осталось пространство; оно нагревалось от дымоходов, проходивших через каменную стену, и от печи с неправильно проделанной отдушиной. Дерево под воздействием жара рассохлось, в нем появились трещины. В условиях усиленного огня в дворцовой лаборатории в подвале и особенно наличия лыка, которым слуги конопатили на ночь дверцу печи, чтобы не выпускать тепло, в это пространство могла проникнуть искра через отверстие в лабораторной трубе, не заложенное кирпичом. По всей видимости, какое-то время этот закуток тлел – отсюда и запах дыма, периодически пробивавшийся еще до пожара, – но, когда рухнула фальшивая зеркальная дверь, внутрь ворвался воздух. Виня во всем строителей, их небрежность и недальновидность, Щербинин перекладывал ответственность с себя и своего департамента.

Ни в одном рапорте не был назван по имени архитектор Фельдмаршальского зала Огюст Монферран, но француз сам почувствовал подозрения и отметил в письме: «Не знаю, что я могу иметь общего с пожаром дворца». Он завершил реконструкцию зала уже пять лет назад и потому был возмущен: «С этого времени я не вбил ни одного гвоздя в Зимнем дворце». Еще он сетовал, что сроки ему ставили чрезвычайно жесткие, а комиссия, занимавшаяся реконструкцией, вместо камня ради экономии выбрала дерево. Что в других странах возводили бы пять лет из камня, то в России сделали за пять месяцев. В конечном счете многие решения зависели от самого императора, который расспрашивал обо всех подробностях строительства, считая себя знатоком во всех областях. Авторы советского труда о реконструкции дворца полагают, что, поскольку официальная комиссия не стала называть виновника, это указывает на вину самого императора.

Не менее важным, чем найти причину пожара, было наделить это событие смыслом. «Северная пчела» приступила к делу уже 21 декабря со статьей, которая задаст тон будущим нарративам. В газете признавали большую утрату и говорили о «безмолвной горести», об «усердии, ревности и самоотвержении» боровшихся с огнем, о том, что император «распоряжался всеми действиями», о «благочестивой твердости» императрицы, – короче говоря, применили все основные клише, что мы видели ранее. Не забывая о европейской прессе, которую Николай привычно считал важным политическим актором, приверженцы монархии поспешили приготовить материалы для публикации за рубежом. Поэт Петр Вяземский в считаные дни сочинил и отправил в Париж статью «L’Incendie du Palais d’Hiver» («Пожар в Зимнем дворце»), опубликованную в виде брошюры в феврале 1838 года и в тот же месяц перепечатанную – полностью или частично – в двух газетах роялистов (версия на русском вышла в «Московских ведомостях» в апреле). Вновь пустив в ход те же клише и заодно напоминая о новогодней традиции приглашать подданных во дворец, Вяземский особенно подчеркивал родственные узы царя и его подданных, называя дворец источником мудрых реформ и цивилизующего воздействия. Дворец, утверждал Вяземский, – «Кремль нашей современной истории», а его хроника – итог политики почти за столетие. Но хоть разрушения и велики, есть основания для оптимизма. Как показал пример Москвы после 1812 года, болезни России могут быть сильны, но выздоравливает она быстро. Подобно фениксу, дворец словно по волшебству возродится из пепла – и, возможно, станет красивее, чем прежде. И «волшебство» этого «возрождения» само по себе было частью пропагандистских усилий.

Сразу после пожара, на исходе 1837 года Николай учредил комиссию для реставрации дворца. «Большая часть дворцового здания должна быть возобновлена так точно, как она до пожара существовала», – объявлялось в указе о ее учреждении, хотя в нем и допускались – довольно противоречиво – некие улучшения. После одобрения планов и чертежей комиссии полагалось приступить к работе «без малейшего промедления». К ней привлекли множество специалистов, но главными были Петр Андреевич Клейнмихель (по сути, руководивший всем строительством) и архитекторы Василий Петрович Стасов (отвечал за здание в целом) и Александр Павлович Брюллов (отвечал за внутреннюю отделку). По плану императора закончить нужно было чуть больше чем за год, чтобы отпраздновать Пасху 1839 года уже в восстановленном здании.

Реконструкция началась еще до образования комиссии и (не)определения причин пожара. Император приказал возвести временную крышу, чтобы защитить те стены, которые еще можно было спасти, и Стасов немедленно занялся возведением строительных лесов. Стены еще были такими горячими, что леса быстро высыхали и периодически вспыхивали, так что наблюдать за ними приходилось денно и нощно. Строители поставили вокруг участка высокий забор, внутри которого росли служебные постройки – сараи для инструментов, конторы для бригадиров и архитекторов, кухни для строительных бригад, печи для обжига гипса, полевой госпиталь и так далее. Генерал-майор Л. М. Баранович, непосредственно участвовавший в работах, сообщает, что на площадке каждый день находились не менее тысячи человек, а всего на строительстве были заняты около 10 тысяч.

Работа была тяжелой и шла чуть ли не круглые сутки. Архитекторам был брошен вызов, учитывая столь краткие сроки, так что для многих задач требовались смекалка и нестандартные подходы. Например, некоторые этапы строительства выпадали на неподходящее время года. Для ускорения просушки 52 новых стен и других конструкций внутри дворца команды соорудили десять огромных коксовых печей и двадцать вентиляторов, призванных задувать в здание горячий воздух. Оконные проемы закрывали, чтобы поддерживать температуру в 45 градусов, хотя это было вредно для рабочих и вызывало необходимость прерывать работу. Впрочем, по большому счету работа не прекращалась. Даже 1 июля, в день тезоименитства императрицы (которое отмечалось как национальный праздник), Николай приказал продолжать строительство, хотя и прислал строителям 7500 чарок водки (ранее он присылал 1200 литров водки, из чего следует, что царь умел мотивировать людей).

Дело шло споро. Уже к августу 1838 года один наблюдатель заявлял (наверняка преувеличивая), что «почти нет следа бедственного пожара». К середине октября закончили стены и крышу, леса убрали, раскрывая возобновленное здание взору горожан. Поскольку первым загорелся Фельдмаршальский зал, Николай I приказал целиком восстановить его к первой годовщине пожара – 17 декабря 1838 года. В этот день дворец частично осветили изнутри, чтобы создать впечатление, будто пожара никогда и не было. 2 февраля 1839 года заново освятили Малую церковь, а в пасхальную ночь (25–26 марта) Николай освятил новый дворец и переселился в него со всей семьей. (В тот же день – 25 марта – он одобрил прошение униатских епископов на воссоединение с православием, о чем рассказано в главе 8.) В пасхальное воскресенье вместе с тремя тысячами подданных Николай присутствовал на службе в дворцовой церкви. Конечно, работы еще хватало – например, Тронный зал, дожидавшийся мрамора из Италии, получилось освятить только в 1841 году, – но в целом труд был завершен. Нынешний Государственный Эрмитаж и есть тот самый дворец, который был открыт в 1839 году.

Освящение следовало отпраздновать, а также вознаградить участников реставрации. Шесть тысяч рабочих (тех, кто провел на площадке минимум по три месяца) получили серебряные медали, на одной стороне которых была надпись «Благодарю», а на другой (с фасадом дворца) – «Усердие все превозмогает» и «Возобновлением начат в 1838 г. и освящен в 1839 г.». Люди выше по иерархии (110 человек) получили такие же медали, но золотые, еще трое – Клейнмихель, Волконский и Долгоруков – особо украшенные. Некоторых повысили (Барановича сделали «майором от ворот», то есть назначили на должность офицера, отвечающего за пропускной режим во дворце, а Клейнмихеля – наследственным графом). Газеты восторгались щедростью Николая I: «Какая сладостная надежда должна оживлять каждого из нас при мысли, что Русский Царь проникает взором во все слои общества и награждает заслугу и усердие во всех сословиях!» Император открыл для общественности парадные залы и галереи, и один источник сообщал, что в новое здание набились 200 тысяч человек разных сословий (маловероятно, но возможно). Дважды в тот день император с семейством проходили через толпу с приветствиями и благословениями, подчеркивая близость к народу, что было основой николаевского сценария самодержавия. Народу подавали десерты с напитками (тяжелые балюстрады у буфета не выдержали давки и рухнули). Дворец стоял открытым около семи часов, до двух ночи. Толпа принесла с собой столько сырости и духоты, что стены, колонны, скульптуры и паркетные полы набухли, и потребовалось еще 35 тысяч рублей на реставрацию. И все же праздник удался на славу. «Беспримерная» реставрация, сообщал Башуцкий, «повсюду теперь составляет предмет разговоров и изумления».

Внешне дворец практически ничем не отличался от старого; мало изменились многие помещения в сравнении с допожарными. Домашнюю церковь императорской семьи восстановили как можно ближе к оригиналу – из‑за особого отношения членов семьи к этому священному месту. Помещения, которые строились или ремонтировались несколько лет назад, – например, Фельдмаршальский и Петровский залы – восстанавливались легче, и изменения в них были невелики. В основном наблюдатели отмечали сходство. Колокольцев говорил о возвращении «того самого дворца» так, будто ничего и не случилось. Московский митрополит Филарет, хоть и отметил некоторые изменения в церкви, тоже дивился тому, насколько новое помещение походило на прежнее: «Как видение, видишь ту же церковь, которая сгорела». И все же структурно и по убранству помещения дворца отличались от прежних. В отдельных случаях первоначальные чертежи были слишком общими, архитекторам приходилось ориентироваться на воспоминания и рисованные наброски. Изменения в одном месте приводили к другим: например, знаменитая Военная галерея удлинилась на 6 метров и стала качественно другим пространством. Теперь архитекторы ориентировались на максимальные удобство и функциональность, также они стремились разделить парадные помещения и жилые пространства. Башуцкий восклицал: «Описать работы Брюллова в Зимнем Дворце невозможно», – а в «Северной пчеле» даже предположили, что новые интерьеры «поставляют Зимний Дворец в число первейших произведений искусства». Теперь все три этажа соединялись механическими лифтами, во многие комнаты провели водопровод, и – самое, видимо, главное, – при реконструкции оборудовали центральное отопление, устранив необходимость в каминах и печах в каждой комнате и при этом выиграв больше пространства. Не забыли и о пожарной безопасности. Многие деревянные элементы заменили железными, каменными или кирпичными. Под руководством англичанина Мэттью (Матвея Егоровича) Кларка центральным элементом дворцовой структуры стали металлические конструкции. Чтобы сделать своды между балками, архитекторы использовали керамические сосуды. Эти толстостенные полые конусы обжигались 52 часа при температуре, превышающей любой пожар, и давали прочность и огнеупорность, но при этом весили намного легче кирпича. Архитекторы заказали пять миллионов таких сосудов. Короче говоря, новый дворец был тот, да не тот.

Судьба Зимнего дворца в 1837–1839 годах сочетает элементы дурного предчувствия опасности существования монархии и ощущения победы, которые ее укрепили. С одной стороны, пожар поднял неудобные вопросы: как это могло случиться и что это значит? Из-за восстания декабристов в самом начале своего правления, а также революционных событий в 1830 году в Европе Николай чутко относился к любым потенциальным поводам для народных волнений. Кто знает, с какой искры может начаться революция? С другой стороны, эта катастрофа подарила возможность показать узы, скрепляющие монархию и народ, продемонстрировать способность России собраться в одно целое. Быстрое восстановление дворца способствовало тому, что трагедия вскоре изгладилась из памяти.

Николай I переживал из‑за того, каким знамением может показаться народу случившийся пожар, о чем писала своему брату императрица Александра Федоровна. Царь якобы воскликнул: «Все это легко восстановить – нужны лишь деньги. Но позор, что его отмоет? Он останется». Императора буквально преследовал призрак пожара. В середине января, когда Зимний практически догорел, дым заметили в Эрмитаже. Император, вновь находившийся в тот вечер в театре, быстро примчался на место, но тревога оказалась ложной. Тем не менее, как утверждает один источник, Николай «ужасно рассердился» на главу Гофинтендантской конторы Щербинина и якобы хотел его арестовать, воскликнув: «Ты мне сжег дворец, сожжешь и Эрмитаж!» В дневниковой записи от 15 января современник писал: «Его величество так боится пожара, что, говорят, услыхав малейший запах дыма, встает с постели, чтобы удостовериться, в чем дело». Настроение государя улучшилось лишь с началом реконструкции и продолжающих поступать выражений народной преданности. С этой точки зрения можно понять стремление императора как можно скорее перестроить дворец и проследить, чтобы внешне он был неотличим от оригинала. Как замечает американский историк Ричард Хейвуд, единственно возможным решением было «устранить все следы катастрофы и позволить миру постепенно забыть, что она вообще стряслась».

О переживаниях Николая говорят его попытки прекратить обсуждения пожара. Как мы уже видели, «Северная пчела» и Вяземский, описывая катастрофу, задали лестный для монархии тон. В «Санкт-Петербургских ведомостях» тоже каждую неделю в течение нескольких месяцев писали о пожаре и реконструкции. Но двум текстам, написанным сразу после пожара – Жуковским на русском и Уваровым на французском, – не давали ход. «Пожар в Зимнем дворце» Жуковского, запланированный к выходу в первом выпуске «Современника» в 1838 году, император запретил с примечанием: «…Поелику довольно уже писано в публичных листках о сем несчастном событии». Заметка появилась в печати только полвека спустя. Текст Уварова «Письмо иностранному журналисту» не было опубликовано потому, что «уже появилась о том же» статья Вяземского (по крайней мере, так гласит примечание на рукописи). В каком-то смысле это правда: существующие тексты – как опубликованные, так и нет – практически ничем не различаются. Но они же указывают, что раз за разом привлекать внимание к бедствию было не в интересах Николая. Возможно, по тем же причинам официально так и не было объявлено, сколько человек погибли на пожаре. 22 декабря «Северная пчела» сообщила о тринадцати погибших; И. Корсунский предполагает, что их было больше. «Число утраченных жизней указывается по-разному», – докладывал посол Северо-Американских Соединенных Штатов Джордж Миффлин Даллас. Судя по всему, император не считал необходимым сообщать конкретные данные и вообще напоминать о жертвах. Это тоже можно рассматривать как часть кампании по нивелированию события в общественном сознании, а также, как предполагает Т. Д. Кузовкина, для сокращения разговоров о бессилии властей.

Многие упоминали о том, что дворец всем казался оплотом надежности. Как говорил Башуцкий:

Дворец был «неприкосновенным, как нам казалось». Гвардеец Колокольцев отмечал, что эта история «до того нас озадачила и поразила, что я, теперь, когда пишу эти строчки, по происшествии более 45 лет, меня при одном воспоминании того момента разбирает нервная дрожь». Такое здание, продолжал он,

«Пожар имеет в себе что-то революционное», – писал Герцен (немного в другом контексте). Не отражало ли разрушение дворца хрупкость самого царского строя? На это намекали даже его приверженцы, хоть и, пожалуй, бессознательно. Жуковский отмечал: «И вдруг это могущественное здание, со всем своим великолепием, исчезло в несколько часов, как бедная хижина». Вдруг и самодержавие, а то и сама Россия – всего лишь «бедная хижина», которая того гляди «исчезнет в несколько часов»? Если только что случилось невозможное, что теперь возможно? Башуцкий рассказывал, что еще долго после пожара «площадь с утра до вечера была наполнена толпами, в грустном раздумьи безмолвно смотревшими на величественный и печальный вид гигантского остова». Нам не известно, о чем они думали. Возможно, многие сочувствовали утрате императорской семьи. Но вдруг кто-то увидел в этом событии слабость и шаткость монархии? Американский посол Даллас с семьей подумали в начале пожара, что «мы в разгаре революции». О чем тут говорить, когда беда касается Помазанника Божьего?

Кое-кто предлагал религиозные толкования. Например, митрополит Филарет – по крайней мере, в частном порядке. Быть может, потрясенный тем удивительным совпадением, что он приехал из Москвы в Петербург вечером 17-го, когда только начался пожар, Филарет связывал его с рядом других недавних бедствий: землетрясением в Киеве, пожарами в Париже и Лондоне. Он писал другому священнику:

Филарет не мог не упомянуть о другом совпадении. Петербург, отмечал он, обезумел из‑за танцовщицы Мари Тальони, выступавшей в сезоне 1837/38 годов. «Говорят, в то самое время как она в театре бросалась в огонь, от которого должен был избавить ее бесстыдный языческий божок, – сделался пожар, истребивший дворец…» Как в таком совпадении не увидеть дурной знак?

Но и религия могла сыграть на руку Николаю I. Потребовав закончить реставрацию к Пасхе 1839 года, он соотнес идею воскресения Спасителя с воскрешением дворца. С этой точки зрения трагическое событие можно даже представить необходимым и неизбежным. Башуцкий отмечал: «Само соединение открытия дворца с торжеством Светлого Праздника заключает в себе нечто неизъяснимо радостное, исполненное роскошных надежд». Пожалуй, отчасти поэтому наблюдатели усмотрели в возвращении дворца именно чудо. «И это истинное чудо, едва непостижимое, – писал Башуцкий, – совершилось не волшебством, но действием слова, сказанного Государем, вполне постигшим свой народ». Колокольцев, оглядываясь назад, дивился: «Какие же чудеса в самом деле творились в те времена».

В целом этот опыт предоставил самодержавию блестящую возможность продемонстрировать и глубокую связь с народом, и умение его мобилизовать – тем самым воплотив то, что Кузовкина называет «утопической моделью самодержавной власти». Башуцкий подчеркивал солидарность царя и народа: «Уничтожая дом царя, разве не уничтожало безумное пламя дом каждого из его подданных?..» Прямо как в опере «Жизнь за царя», народ и правитель объединились в беде. Жуковский объявил: «И царь и его Россия с благоговением приняли новое испытание, ниспосланное им всемогущим Промыслом», – испытание, даровавшее «случай царю явить пред лицом народа своего покорность Божией власти», а народу – «с новою силою выразить любовь свою к царю». Орлов вторил мысли о величии через испытание: «По истине, не в дни счастья, или каких-нибудь торжеств, а в минуты испытания открывается, как велика наша Россия». Глядя на то, что произошло во время и после пожара, он отмечал:

Ощущение общей жертвы видно в желании многих подданных помочь реконструкции рублем, тем самым превратив пожар, как выразился сам император в рескрипте, в «случай к новым изъявлениям усердия наших верных подданных». В поразительной демонстрации народной щедрости, когда император ехал на санях через город вскоре после бедствия, неизвестный бросил ему на колени пакет с 25 тысячами рублей на реставрацию дворца и тут же пропал. Николай I отказывался от таких подарков, но подтверждал, что они «глубоко трогают наше сердце». Комментируя устремления дворянства, купцов и даже бедного народа, он говорил в письме: «Эти чувства для меня дороже Зимнего дворца». Так утверждалось общее символическое и эмоциональное участие народа и императора в создании нации.

Реставрация позволила русским уязвить скептично настроенных иностранцев. Американский посол Даллас отзывался о николаевском плане вернуться во дворец к сентябрю пренебрежительно: «Совершенно и абсолютно невозможно!» Башуцкий с удовольствием вспоминал о подобных сомнениях:

Нельзя сказать, что это сильно подействовало на иностранцев. У маркиза де Кюстина была возможность посетить стройку незадолго до повторного освящения, и он, хоть и признавал подвиг строителей, не мог не напомнить: чтобы успеть вовремя, «потребовались неимоверные усилия», и

То же сообщал Даллас: «Уровень смертности среди рабочих, занятых перестройкой Зимнего дворца, устрашает». И все же, посетив дворец, американский дипломат был вынужден признать, «что не может и представить, как это удалось людям за короткое время от пожара до настоящего момента».

Пожар в Зимнем дворце в декабре – вторая большая утрата России 1837 года после гибели Пушкина в январе. Вторая сделала первую еще ощутимей. Этот пожар, писал Вяземский, был достоин пера национального поэта.

Но Пушкин незаменим. А дворец еще мог возродиться, подобно фениксу, и вновь занять свое место в сердце Петербурга, где и остается по сей день.

1830‑е годы в России – время монументальных строек; особенно заслуживает внимания вторая половина десятилетия. С 1818 года шло строительство Исаакиевского собора – крупнейшего православного храма Петербурга. В 1836–1837 годах велась основная работа над возведением купола. В 1837‑м началось строительство колоссальной лестницы в Одессе, прославленной в фильме Сергея Эйзенштейна «Броненосец „Потемкин“». Также к 1837 году можно отнести начало работ над возведением огромного храма Христа Спасителя в Москве (закончен в 1883‑м, уничтожен большевиками в 1931‑м, восстановлен в 1990‑х) – в том году расселили женский монастырь на его будущей территории. В 1838 году начали возведение Нового императорского дворца в Москве (закончен в 1849‑м), где планировалось проводить масштабные приемы и процессии императорского двора. Выходит, реконструкция Зимнего – часть строительного бума, но уникальная как по скорости (храм Христа Спасителя строили почти полвека), так и тем, что это была реставрация, призванная скрыть следы пожара.

Новый Зимний дворец еще станет местом ряда драматических событий. В 1880 году бомба, пронесенная террористами-революционерами, уничтожила столовую и убила одиннадцать солдат. На следующий год в кабинете на втором этаже скончался Александр II, смертельно раненный террористами. В 1906 году Николай II не по собственной воле собрал в Тронном зале первый российский парламент, положив начало конституционному эксперименту. Ну а «штурм Зимнего» – пусть не такой драматичный и значительный эпизод, как хотелось бы советским идеологам, – стал краеугольным мифом нового государства большевиков. Может показаться, что решение перестроить Зимний дворец было неизбежным, но в конце концов и его нужно было принимать по размышлению. И принятие этого решения, и приведшая к нему катастрофа – все это случилось в 1837 году.