2011 год

— Серёжечка, ну, давай попробуем. Всего три месяца, — привалившись к его плечу, прошу я, пока он хмуро печатает кому-то сообщение.

Мы сидим на заднем сидении минивена и едем на обед с соучредителями нашего благотворительного фонда.

— Я тебе все сказал, Насть. Я не собираюсь отплясывать с бубном ради непонятной блажи, — отрезает Долгов, вызывая у меня стойкое желание дать ему по башке, но я слишком хорошо знаю эту упрямую сволочь. Если ему что-то втемяшилось, то скандалами его не возьмешь, поэтому продолжаю гнуть свою сладко-пряничную линию.

— Ну, Сереж, ну, пожалуйста, не будь вредным, мм? Ну, солнышко мое ненаглядное, ну, вареничек, ну, паровозик мой вредненький, — едва сдерживая смех, приговариваю, покрывая поцелуями его, будто окаменевшее лицо, пока эта каменная маска не идет трещинами. Долгов начинает беззвучно смеяться.

— Ты не угомонишься, да? — обреченно вздохнув, заправляет он прядь волос мне за ухо и смотрит с такой нежностью, с какой смотрят на непоседливого ребенка. Я же, удобненько устроившись у него на груди, с довольной улыбкой качаю головой, зная, что он уже сдался. Однако, мой муж не был бы собой, если бы не оставил последнее слово.

— Тогда приготовься, Настюш, по первому моему щелчку сосать, — заявляет он с ухмылкой. Поскольку я уже давно привыкла к его пошлым шуткам, то меня они ничуть не смущают.

— Очень смешно, — закатив глаза, отстраняюсь. — Тебе пятнадцать, Сереж?

— А причем тут я? — пожимает он плечами. — Ты же сама говорила: “нет проблемы с мужиком, которую нельзя решить минетом”. У тебя проблема, маленькая, так что либо решай, либо не дрочи мозг.

— А-а, то есть это только мне надо, получается?

— Ну-у, это же не моя была идея, — продолжает он насмешничать, но мне нифига не смешно.

— Короче, понятно, — припечатываю раздраженно, отчего Долгов морщится, как от зубной боли.

— Вот только не начинай.

— Я и не начинаю, просто смотреть, как ты корчишь из себя агнца, отданного на заклание — мало приятного.

— А что я должен, ссать единорогами?

— Причем здесь это? Просто ты мог…

— Что? Сделать вид, что охуеть, как рад в пятьдесят с лишним лет менять свои привычки?

Его ироничный тон окончательно выводит меня из себя.

— А зачем, простите, мы тогда поехали в клинику? Сразу бы сказал, что тебе это все никуда не уперлось! У меня что, по-твоему, дел больше никаких нет, кроме как мотаться просто так по врачам?

— Насть, ты вечно путаешь горячее с тяжелым, а я виноват, — вздыхает он так, словно вся тяжесть этого мира опустилась на его плечи. — Я же тебе сказал, я не против. Давай рожать. Но жрать хуй пойми, какую “безлактозную, безглютеновую” новомодную дрянь, трахаться по расписанию и дергаться от того, что нельзя покурить, меня вообще не прикалывает. Я курю с тринадцати лет!

— Серёж, я прекрасно понимаю, что это не просто, но речь о здоровье нашего ребенка и твоем, если уж на то пошло…

— Да, еб твою мать! Ты меня вообще слышишь? — едва ли не со страдальческим стоном перебивает он. — Я тебе не сказал “нет”, просто не надо ждать от меня восторгов.

— А что, это так сложно — порадовать меня и проявить хоть какое-то воодушевление?

— Да нет, Настюш, несложно. Тем более, если ты будешь своим ртом приводить аргументы другого порядка, — как ни в чем не бывало садится он на своего конька. Я закатываю глаза, он же продолжает. — Но чисто ради интереса, почему, чтобы бабе было хорошо, мужику обязательно должно быть плохо?

— Может, потому что мужику не следует жениться на “бабе” младше себя вдвое? — парирую язвительно. Такие рассуждения меня просто вымораживают. Зато Долгову что ни скажи, все по барабану.

— Ну, тоже верно, — хмыкнув, соглашается он, — надо было искать втрое младше. Чтоб нудить начала, аккурат, к моим похоронам.

— Я не нудю… Или правильно — нужу?

— Правильно — заёбываешь, причем конкретно.

— Да иди ты, — насупившись, отворачиваюсь к окну, но тут слышу чирканье зажигалки и вперяю в Долгова возмущенный взгляд. — Ты же согласился бросить.

— Согласился, — словно издеваясь, делает он демонстративную затяжку да с таким удовольствием и пафосом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. — Но при условии…

Сережа многозначительно опускает взгляд и, вновь затянувшись, смотрит на меня сквозь дым и хищный прищур так, будто в это самое мгновение грязно имеет в своих похотливых фантазиях.

Смешно признаться, но я вдруг, как и в первый год знакомства, ведусь на эту похабщину. Да что там? Она меня возбуждает, хотя я давно уже воспринимаю Сереженькины дикие повадки, как само собой разумеющееся, а порой, и вовсе не замечаю. Сейчас же, будто шоры спадают с замыленного бытом взгляда, и передо мной не привычная, будничная константа — муж, а снова тот самый загорелый, накаченный мужик в брендовых красных трусах, от прожженной ухмылки которого дрожали колени и голова шла кругом. Нынче, конечно, голова кругом не идет. Все-таки мне не восемнадцать и секс с Долговым давно уже не событие, а рутина. Однако внизу живота обжигающе-сладко сжимается, и между ног, будто влажным, горячим языком лижет желание. Я хочу моего похотливого, озабоченного мужика: его пошлый, развязный шепот, умелый язык и большой, горячий член.

Боже, это звучит адски кринжово! Долгов наверняка ржал бы до слез, если бы услышал мои мыслишки. Впрочем, мне и самой смешно. Но, что поделать, если так и есть. Не корчить же из себя ханжу и неприступную крепость. Хотя, конечно, для вида не мешало бы возмутиться. Однако, лучше обуть муженька на его же условиях. В конце концов, он ведь пытается сделать то же самое, хотя на самом деле минет ему постольку — поскольку. Точнее, Долгов просто знает, что всегда его получит, если захочет. Но вот оставить последнее слово за собой, поиметь, что как говорится, хоть клок шерсти — в этом весь он — рвач до мозга костей. Но и мы тоже не пальцем деланные. Переняли опыт. Так что не сегодня, Сергей Эльдарович.

— Окей, выбрасывай, — отзеркалив его усмешку, киваю на сигарету и демонстративно принимаюсь за пуговицы на пиджаке. Долгов, на мгновение замерев, удивленно хмыкает.

— Так просто? — тянет он время, собираясь сделать очередную затяжку, но я перехватываю его руку и, глядя ему в глаза, осторожно, помня ошибки прошлого, высвобождаю сигарету из его пальцев.

— А почему бы и нет? — выбрасываю ее в окно и, пошло облизав губы, опускаюсь на колени между Долговских ног, сразу деловито принимаясь за пряжку его ремня. — Я так прикинула… То за “спасибо” делала, а теперь с преференциями. Кто-кто, а я точно в накладе не остаюсь, чего не скажешь о тебе…

Я с довольной улыбкой провожу ладонью по уже вздыбленной ширинке — кажется, кого-то завели разговоры, — и, не спеша, расстегиваю ее. У Долгова вырывается хриплый смешок.

— Без лоха и жизнь плоха, да, Настюш? — понимающе рокочет он и, аккуратно намотав мои волосы на кулак, ощутимо сжимает, заставляя запрокинуть голову.

Глаза в глаза, и между нами, как и всегда, вспыхивает пожар. Я вижу его блики в синеве любимых глаз, чувствую в крови и стискиваю бедра от накатившего сладкой волной вожделения.

— Завелась уже, да? — заметив мою возню, дразнит Сережа. Но меня уже давно не смущает быть откровенной в своих желаниях. Он сам меня этому научил.

— А ты нет? — сжав через хлопок трусов его член, тянусь за поцелуем, не обращая внимание на боль в затылке.

— Я всегда заведенный рядом с тобой, — выдыхает он мне в губы и, коротко поцеловав, опускает мою голову обратно к ширинке. Помогаю Долгову чуть приспустить трусы и, слегка приласкав рукой и языком, беру его член в рот. Сережа с шумом втягивает воздух и, прикусив от наслаждения нижнюю губу, откидывается на сидении, не забывая при этом, ненавязчиво направлять меня в нужном ему темпе.

Впрочем, я и без подсказок, знаю, как ему нравится, поэтому не хожу вокруг да около, сосу его жадно, полностью вбирая в себя, чувствуя, как головка скользит по задней стенке горла и тут же выскальзывает. Снова скользит, и снова выскальзывает. Долгов тихо стонет от кайфа, вызывая у меня дрожь по телу и сладкий, тянущий жар между ног. Я кайфую вместе с ним и не только от того, что ему классно, но и от самого процесса. И Серёжа это знает.

— Вкусно тебе, Настюш? — шепчет охрипшим от наслаждения голосом, скользнув рукой в вырез моего топа и сжав грудь. Я судорожно втягиваю воздух, когда он начинает ее ласкать. Ответа он не ждет, да и я не вижу смысла отвечать, потому что да, мне вкусно. Очень — очень вкусно. Я схожу с ума от терпкого запаха моего разгоряченного мужчины, ибо пахнет он, как чертов Новый год: жгучей свежестью сибирских морозов и марокканскими мандаринами от Cerruti 1881 с острой ноткой собственного, ни с чем не сравнимого аромата кожи.

Пожалуй, я — фетишистка и со мной нет никакого смысла спорить на такие темы, все равно останусь в плюсе, ибо люблю делать Долгову минет: люблю вкус его члена, то, как он ощущается у меня во рту, как проникает в меня до самого конца, вызывая легкий страх удушья и горячее, томительное возбуждение, разливающиеся между ног влажным нетерпением.

Мои трусики наверняка мокрые, тело ноет от предвкушения и жажды большего.

Смотрю в задурманенные похотью и наслаждением глаза, и показушно облизываю член, как актрисулька из низкопробной порнухи. Но Долгову, как и всякому мужику, нравятся шлюшьи ужимки.

— Хочешь, чтобы я кончил? — приглушенно интересуется он, не позволяя мне как следует, разгуляться.

Вопрос, конечно, на миллион. К счастью, риторический.

Подняв с колен, Сережа закрывает мне рот глубоким, жадным поцелуем и расстегивает мои брюки. Они тут же слетаю с меня, будто только этого и ждали. Приподнимаюсь, чтобы окончательно от них избавиться и оседлать Долгова, но не тут-то было.

— Нет, Настюш, — насмешливо качает он головой. — Не на того “лоха” ты нынче напала.

Я непонимающе приподнимаю бровь, а он, коротко поцеловав меня, похлопывает по сиденью рядом с собой.

— Давай, сюда иди.

Я все еще ни черта не понимаю, но делаю, как он говорит. Встаю коленями на кожаное сидение и неуверенно замираю под пристальным взглядом. Сережа, будто любуясь мной, медленно проводит ладонью по моей груди. Спускает топ на талию и очерчивает большим пальцем сосок.

— Охуенно красиво, — шепчет, словно завороженный.

Смотрю на наше отражение в стекле боковой двери и тоже не могу отвести взгляд. То, как мой мужчина смотрит на меня, как легонько проводит языком по моей груди, спускаясь все ниже и ниже — это сводит с ума.

Он покрывает чувственными поцелуями мой живот, оставляя на коже влажные следы, а я вся горю.

— Нравится смотреть, Настюш? — поймав мой взгляд в отражении, сжимает Долгов горячими ладонями мои ягодицы.

Я краснею, будто девственница — недотрога, которую уличили в вуайеризме.

Не придумав ничего лучше, наклоняюсь и закрываю Долгову его беспардонный рот глубоким поцелуем. Серёжа усмехается, но тут же перехватывает инициативу. Мы целуемся, как оголодавшие, Долгов сдвигает в бок промокшую насквозь полоску стрингов, получая исчерпывающий ответ на свой вопрос.

— Хочешь, сделаем спальню для траха с зеркалами, чтоб со всех ракурсов было видно? — скользнув пальцами между моими мокрыми вхлам складочками, выдыхает Долгов чуть ли не со стоном, чувствуя, как там все пульсирует и течёт в ожидании его.

Я прогибаюсь навстречу умелым ласкам, но мне их так мало.

— Серёжа… — просяще шепчу.

— Что, Настюш? Невтерпеж? — дразнит он, проводя языком по моим приоткрытым губам, проникая в меня двумя пальцами.

Послать бы его куда подальше с этими похабными смешками, но мне так хорошо, что от пробирающего до дрожи удовольствия могу только стонать.

— Тише, котенок, — нежно прикусывает Серёжа мою нижнюю губу, а сам ласкает, ласкает, ласкает… Безжалостно расстравливает мое желание пальцами, доводя до состояния полоумной кошки, готовой изгибаться в немыслимых позах, лишь бы ее трахнули.

— Сережа, я больше не могу, — хнычу, насаживаясь, тем не менее, на бесцеремонные пальцы. Я вся горю, полыхаю, изнемогая от этой невыносимой пытки, но, будто пойманная на крючок, не могу сорваться.

— Потерпи, — выдыхает Долгов, жадно пожирая маниакальным взглядом мой кайф и ускоряя движения. Он грубо потирает клитор, а я чувствую, что еще чуть-чуть и просто, блин, разревусь, как дура от этого чувственного садизма. С каждым проникновением, меня словно кипятком ошпаривает удовольствие, нарастающее, как лавина в вулкане.

— Не хочу я ничего терпеть, — не в силах больше это выносить, все же делаю попытку оседлать его и получить свое, но меня тут же останавливает железная хватка на шее.

— Нетерпеливый, вредный мартыхан, — смеется Долгов и, поцеловав, чувственно шепчет. — А что хочешь? Член?

“Нет, милый, поцелуй в лобик!” — хочу съязвить, но Сережа, будто читая мои мысли, насмешливо обещает:

— Не волнуйся, Настюш, получишь. Давай, иди сюда, ты не закончила.

Он ласково, но настойчиво направляет меня вниз, заставляя наклониться и встать на четвереньки, а до меня, наконец, доходит, в каком смысле получу, глядя на блестящее от моей слюны “незаконченное дело”.

Вскоре мои щеки начинает сводить судорогой, а Сереженьке хоть бы хны. Он смотрит в отражение на мою откляченную задницу и на то, как его пальцы, будто издеваясь, скользят по моей блестящей от обильной смазки, изнывающей промежности. Он кайфует, трахая мой рот, а я начинаю беситься, понимая, к чему эта сволочь клонит, не позволяя мне поднять голову.

А может, обломать его? Какого вообще черта я тут корячусь, как какая-то безвольная рабыня перед властелином? — наконец, нисходит на меня благословенная мысль, да только поздно.

Долгов резко отстраняет меня за волосы и, сжав их до боли, со стоном кончает. От неожиданности просто охреневаю, пока прохладные капли орошают лицо и грудь. У меня между ног просто огнем горит и адски пульсирует, а Сереженька, как ни в чем не бывало, расслабленно откидывается на сидении и прикрыв глаза, довольно потягивается.

Охренеть! Нет, я конечно, знала, что мой муж — та еще сволочь, но такой облом — натуральное свинство.

Кажется, с меня решили спросить по-полной за еще даже не начавшийся отказ от курения. Что будет, когда он начнется, страшно представить. Похоже, я и в самом деле “не на того лоха напала”.

— Ты издеваешься?! — взбешенно подскочив, обжигаю Долгова возмущенным взглядом.

— Вообще-то забочусь о тебе. Еще отравишься моим “некачественным, мутированным семенем”, — открыв глаза, насмешливо цитирует он врача и натягивает трусы, а меня вновь озаряет.

Батюшки мои! Его ведь и в самом деле эти разговоры про возраст задели. Божечки, он что, получается, боится стареть? Вот умора! Срочно вызывайте Ватикан, у нас тут чудо Господне — Долгов и комплексы!

И вот что на это можно ответить? Как бы ненароком не рассмеяться, а то ведь вообще озвереет.

— Ты — свин, Сережа, — чтобы хоть как-то скрыть улыбку продолжаю возмущаться и наклоняюсь за брюками. Раздражение и неудовлетворенность, как рукой снимает.

— Так-то это не у меня все лицо в сперме.

— Фу, как пошло!

— Пошло — мое второе имя, Настюш.

— Твое второе имя — обломщик. Кстати, ты в курсе, что неудовлетворенная женщина очень опасна? — приведя себя в порядок, сажусь напротив.

— Это типа угроза?

— Это типа факт.

— М-м-м, — тянет Долгов преувеличенно серьезно и, пару секунд помолчав, насмешливо заключает. — Ну, значит, взбодримся, а то я вижу, тебе скучно.

— Скучно?

— А как иначе назвать эту тягу к придурству? — возвращается он к нашим баранам.

Боже, если я не рехнусь, пока забеременею, то вот это точно будет чудо!

— Здоровым образом жизни, Сережа, — чеканю строго, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не включить “девочку” и не психануть. Но, как говорится, сама заварила, сама и расхлебывай. Однако, эта сволочь мне еще ответит за свои выкрутасы. Я так-то тоже умею обламывать.

На обед мы приезжаем изрядно помятые и на нас то и дело косятся. Я недовольно зыркаю на Долгова.

Мало того, что прическу испортил и измял весь костюм, так еще продинамил гад!

— Не дуйся, котенок, ночью сочтемся, — будто прочитав мои мысли, шепчет он с понимающей усмешкой и, подмигнув, спешит к одному из соучредителей.

Я с улыбкой качаю головой ему в след и тоже включаюсь в дела, вдохновлённая перспективой. Увы, она так и остаётся не реализованной, и что самое смешное — по моей инициативе. Но, что поделать?

Когда ты — востребованный художник и мать троих маленьких детей, к ночи остается лишь одно желание — упасть на кровать и больше никогда не вставать. Так что я отбиваюсь от Сереженькиных притязаний на мое тело и сплю без задних ног, справедливо рассудив, что секс от меня никуда не убежит. И да, утром Долгов с лихвой возвращает долг, не зря, видимо, у него фамилия такая. Я довольная нежусь в постели, пока Сереже не звонит его ассистент и не напоминает о чем-то.

— Твою мать, забыл! — недовольно выдыхает Долгов, подрываясь с кровати. Надев штаны, он тут же тянется за сигаретами, вызывая у меня возмущение и оторопь.

— У вас, Сергей Эльдарович, похоже, старческий склероз начался или вы, как обычно, прикидывайтесь? — тоже встав и сварливо уперев руки в бока, выкатываю претензию.

Долгов, замерев, с шумом втягивает воздух.

— Насть, давай, не сейчас.

— А когда? Мы же договорились.

— И что, прям с утра-пораньше надо бросить?

— Нет, аккурат, перед зачатием.

— Господи ты боже мой! — закатывает Долгов глаза и, кинув пачку сигарет обратно на тумбочку, не скрывая раздражения, интересуется. — Тебя саму-то не корежит от всей этой возни?

— Меня корежит от твоего нытья, Серёж, — отрезаю не менее раздраженно и направляюсь в ванную, а то еще чуть-чуть и пиши “пропало”.

Долгов что-то там бурчит в гардеробной про “долбоебизм”, “занудство” и “недотрах”, но я стараюсь не слушать.

Конечно, мне вряд ли понять, насколько это тяжело — бросить курить с таким стажем, но я точно знаю, при желании мой муж бросил бы без лишних разговоров. Соль в том, что желания-то у него, как раз- таки, нет, и это обидно. А когда-то ведь так хотел от меня детей. Но, как говорится, все течет, все меняется.

Тем не менее, отступать я не намерена, а то вечно — все должно быть по его. Нет уж. Не в этот раз, хотя, конечно, это не вопрос превосходства.

— А ты в курсе, что бросать надо постепенно, сразу — это стресс для организма? — закончив приводить себя в порядок, продолжает Долгов выеживаться, когда я выхожу из душа.

Ха! “Стресс для организма”! И это будет рассказывать человек, прошедший огонь, воду и медные трубы. Ну-ну… Однако, виду не подаю, что мне смешно и, принимаясь за утреннюю рутину: сыворотки, крема, массажи…, на полном серьезе заявляю:

— Конечно. Поэтому и записала нас в медицинский центр профилактики и контроля потребления табака. Так что пусть твоя ассистентка позвонит моей, чтобы согласовать графики.

— Чего? — смотрит на меня Долгов через зеркало, как на пациентку дурдома.

— А что? Наймем реабилитолога — это сейчас распространенная практика. Он будет помогать тебе преодолевать стресс и следить, чтобы не было срывов. У них там какая-то особая методика.

— Мм, — емко заключает Серёжа, поняв, что я стебусь. — А дальше что? Наймем специалиста, который будет контролировать, как я справляюсь с “зачатием”?

Ответ ему, естественно, не требуется, и он выходит из ванной, а я все равно не могу удержаться, чтобы не подколоть.

— А что, у тебя проблемы? — растирая по лицу сыворотку, иду следом.

— Да пока вроде боженька миловал, но ты упорно пытаешься создать их из воздуха.

— Сереж, — с шумом втянув воздух, начинаю закипать, но Долгов не дает мне высказаться.

— Все, Насть, кончай выносить мозг. И без того настроение ни к черту твоими молитвами, а у меня через полчаса теннисный матч с этим мудаком из прокуратуры Восточного округа, — отмахивается он и, взглянув на часы, подхватывает подготовленную с вечера спортивную сумку.

«Да и катись!» — огрызаюсь про себя, однако, если я что и усвоила из, казавшихся в юности бестолковыми, уроков моей мамы — так это то, что нельзя отпускать мужчину раздраженным, готовым убежать куда угодно, лишь бы подальше от жены. Как ни смешно, но у мужиков, обычно, короткая память и помнят они только послевкусие от последних событий, а не то, что ты ему когда-то девственность и всю себя вручила. Поэтому, пересиливая свое раздражение, перехватываю моего недовольного мужчину на полдороги к двери и тянусь к плотно-сжатым губам.

— А поцеловать? — не позволяю ему попрощаться на такой ноте.

— Насть, я опаздываю, — пытается он увернуться, но куда там?

— Целуй, — обвив руками его шею, требую настырно. — Ты же знаешь, иначе не отпущу.

Он явно собирается сказать что-то резкое, но, взглянув мне в глаза, передумывает.

— Мозгоклюйка, — сдается, целуя меня. Поцелуй, конечно же, положения на грани ссоры не спасает, но все же чуть-чуть разряжает обстановку.

— Ты помнишь, что сегодня у детей концерт? — спрашиваю, отстранившись.

— Помню, конечно. Я еще на прошлой недели освободил вечер. У малышки ведь важный день.

— Да. И у мальчиков, кстати, тоже, — не могу не заметить, хотя давно уже зареклась, не видя смысла на чем-то настаивать.

У Долгова было совершенно особое отношение к Сене. Безусловно, он любил всех своих детей и уделял им внимание, но над Булочкой просто одержимо трясся. И я прекрасно его понимала.

Не в пример другим Сережиным детям, она у нас выросла очень застенчивой девочкой себе на уме, хотя всегда была обласкана со всех сторон, и исполнялся каждый ее каприз.

По первости мы, конечно, забили тревогу. Грешили на возможный недостаток внимания из-за рождения близнецов, но после беседы с психологом стало ясно, что это просто-напросто такой характер. Я приняла это, как данность, а вот Долгов сходил с ума. Переживал за нее так, как не переживал за всех вместе взятых своих детей.

“Эти-то из моей, акульей породы. Броневики. Их и оглоблей не перешибешь. А она такой ребенок чувствительный, робкий. Как над ней не трястись, когда кругом одни избалованные дебилы?!” — оправдывал он свою гиперопеку, и как бы я ни старалась объяснить, что это не повод выделять дочь среди детей, Долгов продолжал в том же духе. Вот и сейчас в очередной раз отмахивается от моего замечания небрежным:

— Этим балбесам лишь бы носиться.

Словно в подтверждение, стоит ему открыть дверь нашей спальни, как слышим неподалеку шум драки, а затем характерный грохот, как если бы упало что-то тяжелое, и я даже догадываюсь что…

— Сказать тебе, че они ухайдокали? — застыв, вкрадчиво произносит Долгов, вперив в меня крайне недовольный взгляд.

Отвечать не вижу смысла, поэтому просто спешу на место происшествия, но Сережа, естественно, не упускает возможности, спустить на меня всех собак и отыграться за испоганенное утро.

— А я тебе говорил: закажи репродукцию, пока они не подрастут, но ты же меня никогда не слушаешь. «Они уже достаточно взрослые», — передразнивает он. — Вот тебе и достаточно, сто кусков зелени в пизду!

Он ещё что-то брюзжит по дороге, но я и вправду не слушаю. Все мои мысли занимает трагически почившая скульптура одного современного скульптора, набирающего популярность. Я возлагала на нее большие финансовые надежды. А теперь и в самом деле просто “сто кусков зелени в пизду”. Жалко. Хотя, конечно, это не та сумма, из-за которой стоит убиваться, у меня есть сумочки дороже, но все же. Как говорится, копейка рубль бережет.

Только разобравшись с сыновьями и задав им хорошую трепку за то, что нарушили запрет заходить в эту залу, осознаю, что Долгов все-таки уехал взбешенный.

Да и черт с ним! — отмахиваюсь от привычного звонка во время ланча. Мама, конечно, не одобрила бы такую демонстрацию характера, но закрывать глаза на Сереженькины перепады настроения дико достало.

Правда, вечером, когда до концерта остается не больше десяти минут, начинаю жалеть, что не пересилила себя и не напомнила Долгову про него еще раз. С нашего занятого папеньки станется забыть, а на нового ассистента вообще невозможно положиться, вечно в облаках летает, если дело не касается рабочих вопросов.

— Ари не приедет? — спрашивает Наталка, когда занимаем свои места.

Последовав нашему с Долговым примеру, они с Витей отдали своих девочек в русскую школу, и теперь помимо семейных праздников, мы часто видимся на школьных мероприятиях.

— Обещал, но как видишь, — развожу руками и таки достаю телефон, чтобы выяснить, какого черта, но тут дверь в зал открывается, и Долгов с прелестным и нетипично-скромным для себя букетом влетает, словно смерч, быстро оглядывая пространство в поисках наших мест. У меня внутри при виде цветов все начинает таять. Моментально забываю про наше напряженное утро и день, и с улыбкой машу мужу.

Я не рассчитывала на такой милый жест с его стороны, и теперь не могу сдержать восторг. Все-таки мама иногда сильно ошибалась насчёт мужчин, вон, стоило разок не позвонить, сразу зашевелился.

— Привет, как день прошел? — обменявшись рукопожатиями с Гридасом и вежливыми поцелуями с Наталкой, коротко целует Долгов меня в щеку, и садится рядом, продолжая держать букет при себе, словно робеет подарить, что вызывает у меня еще большее умиление.

— Привет, все хорошо. Какой красивый букет! — едва сдерживая улыбку, прихожу ему на помощь.

— Нравится? — демонстрирует он эту прелестную нежность из розовых пионов, гвоздичек и белых, кустовых розочек.

— Конечно.

— Отлично, а то этот идиот — Эрик забыл заказать, пришлось самому ехать, а я хрен знает, какие там дарят одиннадцатилетним девочкам, чтоб не чересчур, — Долгов еще что-то говорит, а я чувствую себя дурой.

Раскатала, блин, губу.

Как же?! Будет тебе этот циничный тролль не бог весть за что извиняться, да еще робеть в придачу. Он даже не заметил, что ему жена впервые за десять лет не позвонила днем, а я ещё цветы какие-то жду. Смех да и только. Воспитательница хренова.

— Ты взяла камеру? — продолжает Долгов задавать вполне себе обыденные вопросы, которые меня все равно бесят. Мне обидно. Умом я, конечно, понимаю, что обижаться в общем-то не на что, но сердцу или, что там за это ответственно, этого не объяснишь.

— Взяла, — кое-как выдавливаю сквозь зубы.

— Хорошо, давай мне, буду снимать, а то ты снова забудешь, — как и всегда, когда речь идет о камере, припоминает Долгов мой косяк трехлетней давности, когда Сена только-только пошла в школу, и я так разволновалась за нее, что забыла обо всем на свете.

— Теперь всю жизнь будешь мне это припоминать? — закатывая глаза, передаю ему сумку с камерой.

— Не волнуйся, всю жизнь не получится, я помру лет на двадцать раньше, — успокаивает Долгов на свой дебильный лад.

— Да ты еще всех нас переживешь.

— Так все, я снимаю! Давай лучше, скажи что-нибудь перед дебютом сыновей, — направив на меня камеру, улыбается он.

— Помолимся, — иронизирую, вызывая у Наталки с Витей смешки.

— Потрясающее материнское напутствие, — смеется Долгов вместе с ними. — Только хочу напомнить, дети его однажды увидят.

— О, ничего страшного, когда они услышат свое выступление, сразу же меня простят!

— Что, все так плохо?

— Хуже. У наших сыновей абсолютно нет слуха, но, как и ты, они считают, что если горлопанить во всю глотку, то сойдешь за Паваротти. Так что кровь из ушей и минута позора нам с тобой обеспечены. Наслаждайся.

— Ты слишком пессимистично настроена. В конце концов, мы всегда можем сделать вид, что это не наши дети, — предлагает Долгов, и мы вместе с Гридасовыми заходимся громким смехом.

— Боже, и это люди, которые хотят родить четвертого ребенка! — комментирует Наталка сквозь хохот.

— А как тут не хотеть, раз слуха нет? Придется дорабатывать. Да, котенок? — притягивает Серёжа меня к себе.

— Думаю, нам нужен второй дубль, — смеясь, обнимаю его в ответ. На душе становиться так хорошо, что хочется покрутить себе у виска за все те глупости, которыми еще пару минут назад изводила сама себя.

— Поздно, они уже родились, — продолжает Долгов угорать. Мы смеемся, пока нам не начинают шикать со всех сторон. Наконец, в зале гаснет свет, и начинается концерт.

Когда на сцену выходит Сена в воздушном шедевре от Гевы, сшитом эксклюзивно для нее, мы с Долговым моментально забываем про наш чёрный юмор, и таем, как и большинство родителей, считая своего ребёнка самым чудесным на свете.

Впрочем, умиляются все. Наша звёздочка такая трогательная в своей застенчивости. Смотрит робко в зал и немного скованно начинает танцевать. Я знаю, как сильно она волнуется и стесняется, поэтому до слез горжусь ею: тем, как отважно она уже в таком возрасте преодолевает себя, свои страхи. С каждой секундой у неё это получается все лучше и лучше, скованность постепенно уходит из движений, оставляя лишь легкость и грацию. Удивительно, но, несмотря на высокий рост и нескладные, как у кузнечика, длинные, тонкие ножки и ручки, Сена очень пластична.

— Это она в меня, — конечно же, не может обойтись Долгов без нарциссовых ремарок.

— Кто бы сомневался, — со смешком закатываю глаза, Наталка понимающе хмыкает.

— А че ты смеешься? У меня даже в боксерских кругах было погоняло — танцор…

— Да-да, мы уже поняли, все лучшее — это ты и твои гены, — отмахиваюсь от него и концентрируюсь на выступлении Булочки.

Она идеально исполняет свой танец и в конце получает заслуженные овации. Долгов, конечно же, аплодирует громче всех и спешит с букетом к сцене, а я не могу сдержать слез. То, с какой нежностью и трепетом он относиться к нашей малышке — всегда трогает меня до глубины души. Вспоминаю своего папу, себя маленькую…

Интересно, проявляй он ко мне больше внимания, повелась бы я на Долгова? Нужен ли был бы мне кто-то взрослый, опытный, кто все за меня решит, позаботиться обо мне и подарит недополученный трепет и нежность?

Знаю, бессмысленные вопросы. Я не жалею о том, как в итоге сложилась моя жизнь, но ни шага из пути, которым я пришла к ней, я не пожелаю своей дочери. Поэтому надеюсь, что в это самое мгновение, пока папа галантно вручает ей букет, у нее формируются правильные установки и модели, которые однажды уберегут ее от неправильного выбора и недостойных отношений.

Серёжа, шепнув что-то, целует ее ручку, отчего наша звездочка смущенно прячет личико в цветах, лучась счастливой улыбкой.

— Ой, ну, ты глянь на них, — умиляется Наталка, я киваю и улыбаюсь сквозь слезы. Правда, недолго. Стоит только взглянуть на сиротливо лежащую на сидении камеру, как хочется хлопнуть себя по лбу. Что же я за дурында-то такая?!

Серёжа меня точно прибьет.

И да, первое, что он спрашивает, вернувшись на своё место:

— Сняла нас?

— Э-э… там что-то с кнопкой. Не включается, — вру, как и всегда, совершенно бездарно, и Долгов, естественно, все понимает.

— С кнопкой, значит, — тянет он недовольно, демонстративно включая камеру.

— О, заработала! — продолжаю свой бесталанный театр.

— Представь себе, если взять ее в руки, — ожидаемо получаю ироничный ответ.

— Просто у тебя они золотые, любимый, — невинно хлопая ресницами, прибегаю к самому проверенному средству по укрощению недовольства мужчины.

— Не прокатит, — снисходительно шепчет Долгов, будто от того, что он раскусил мои нехитрые уловки что-то изменится. Наивный дурачок.

— Угу, — мурчу самодовольно, нежно поглаживая наш «золотой запас». И да, проверенная тысячелетиями тактика действует. Боковым зрением улавливаю улыбку. Сережа качает головой и тихо смеется, видимо, сообразив наконец, что прокатило еще в первую секунду.

— Паскуда ты, Настька.

— Ш-ш, сейчас мальчики будут выступать, — киваю на сцену, где начинается выступление младших классов.

Наши сорванцы не в пример сестре чувствуют себя на сцене очень вольготно. Всеобщее внимание их ничуть не смущает, наоборот, вызывает ещё большее воодушевление, и они горланят так, что не слышно даже музыку, не то, что других детей. Конечно, это не может не вызывать улыбки и смех, но нашим сыновьям все до лампочки, они в ударе.

Долгов тоже веселится вовсю и наслаждается. У него на лице так и написано очередное, отцовское, гордое: «это они в меня!». С чем с чем, а с этим, определенно, не поспоришь. Я такой непосредственностью похвастаться не могла, мне и сейчас немного неловко. Только наших сыновей и слышно, будто остальные у них на подпевках. И все бы ничего, но тут начинаются сольные партии, и Никита в последнем куплете забывает слова. Музыка играет, а он растерянно открывает рот, не зная, что делать. Я тоже не знаю, хочу встать и начать хлопать, чтобы как-то разбавить градус напряжения, и подбодрить моего малыша, но Долгов удерживает меня.

— Подожди, посмотрим, как выкрутится.

— Не собираюсь я ничего жда… — хочу огрызнуться, но тут Никитка яростно топает ножкой и выдает пару отборных выраженьиц в отцовском стиле, отчего весь зал шокировано ахает, а мне уже не то, что встать, мне хочется провалиться сквозь землю.

— Кажется, самое время начать притворяться, что это не наш ребенок, — смеется Долгов вместе с Гридасовыми, само собой ничуть не смущенный устроенным балаганом. Ему напротив такой “концерт” гораздо больше по душе. Он мгновенно воодушевляется, и даже поддакивает какой-то чванливой бабке, в сотый раз брюзжащей:

— Какой кошмар!

— И не говорите, — вполне себе правдоподобно изображает он солидарность, а бабка, будто только и ждала единомышленника, мгновенно приседает ему на уши. Пока ведущий заминает неловкий инцидент какими-то шутками и объявляет следующий номер, Долгов с бабусей ведет милейшую беседу на тему невоспитанных детей и их “дебилов — родителей”. Чего только в наш с Сережкой адрес ни прилетает от прелестной старушенции, похожей на божий одуван в этом розовом костюмчике от Шанель. Вплоть до того, что таким, как мы размножаться строго запрещено.

— Как думаешь, когда его бомбанет? — кое-как сдерживая смех, шепчет Наталка.

— Сплюнь! — делаю страшные глаза, потому что, если Долгову надоест придуриваться, мало никому не покажется.

Увы, поздно. Аннушка уже разлила масло, да и любые ритуалы бессильны, когда кто-то начинает при Сереже хаять русских. Удивительное дело, но вдали от Родины он вдруг стал страшно патриотичным. Поэтому, когда бабуся ступает на тонкий лед, Долгов моментально теряет все напускное радушие.

— Чем же она так плоха? — вкрадчиво интересуется он, когда старушка заявляет, что сразу была против русской школы, но у ее зятя, понимаешь ли, ностальгия.

— А вы сами не видите?

— Честно говоря, не улавливаю связь. Неужто вы считаете, что в других школах нет “невоспитанных” детей?

— Безусловно, я так не считаю. Но я не для того уезжала из этой богом проклятой страны, чтобы мой внук перенимал менталитет варваров и алкашей! Мне иной раз вообще стыдно, что я русская, а тут — на тебе, бабушка, — русская школа.

— Милый, пожалуйста, — прошу я, надеясь предотвратить назревающий конфликт. Но Долгов уже закусил удила.

— Варваров и алкашей, значит, — жестом отмахнувшись от меня, оскаливается он, словно акула, почуявшая кровь, — только вот я что-то не припоминаю, чтобы русские, осваивая свои территории, вырезали под корень аборигенов, а потом каждый ужин и обед запивали вином, кидая в качестве извинений огрызки с барского стола тем, кого не добили. Или я не по тем критериям сужу и не с тем цивилизованным миром сравниваю? Может, все дело в том, что русские не притащили из жопы мира отсталых бедолаг и не заставили их пахать поля, стегая плеткой по спиняке?

— Все дело в том, что вы просто утрируете.

— Это я — то утрирую? После того, как вы целую нацию записали в алкаши и варвары?

— А что мне вам, составить список всех недостатков?

— Да уж потрудитесь, а то ваша русофобия больше смахивает на продукт левацкой пропаганды.

— Прекрати устраивать цирк! — шиплю я, когда набирающий обороты скандал начинает притягивать слишком много внимания, и детский концерт грозит закончиться срывом. Но кто бы меня услышал?

— А что же вы, раз такой патриот, переехали? Жили бы в своей замечательной стране! — распаляясь, подливает бабка ещё больше масла в огонь, и конечно же, Долгов взрывается.

— Вот из-за таких, как вы, и переехал, которым стыдно быть русскими, но не стыдно быть лицемерными пидорасами!

— Кошмар! Это какой-то кошмар! — шокировано хватается старушенция за сердце, Витя с шумом втягивает воздух, а я второй раз за последние десять минут хочу провалиться сквозь землю.

— Нет, кошмар у вас был бы, если бы наша страна не давала посредственностям возможность получить бесплатное образование или не оказывала бы бесплатную медицинскую помощь. Вы вообще в курсе, сколько здесь бомжей только лишь потому, что однажды они чуть не сдохли от банальной простуды и залезли в сумасшедшие долги? Нет? Так почитайте статистику!

— И тем не менее, вы здесь живете, а не там!

— Да! Потому что не имею тупоголовой привычки категорично заявлять, что здесь все плохо, а там хорошо. Но давайте будем откровенны, здесь с тем стартовым набор, что мы имели, мы бы ни за что не стали тем, что мы есть сейчас. Поэтому не надо пиздеть, как стыдно, что мы не родились “белым мусором” и не прожили в трейлерном парке всю жизнь. А было бы именно так, потому что здесь шансы даются лишь исключительным людям: исключительного ума, исключительного таланта, исключительной красоты, исключительных физических способностей и так далее. Все остальное — мусор.

Дальше начинается самый настоящий базар. Концерт-таки срывается, и это просто ужасно.

Не в силах смотреть на разгорающуюся вакханалию, прошу няню собрать ребятишек и спешу на парковку. Мне нужно подышать. Внутри все кипит от злости, и в то же время я едва сдерживаю слезы бессилия. Иногда мириться с характером Долгова очень тяжело, порой, и вовсе невыносимо. Тем более, когда знаешь, что он мог бы сделать над собой усилие. Мог бы, но не посчитал нужным.

Именно это пренебрежение к тому, что, лично я считаю первостепенным, и вызывает у меня злость, и обиду. У всего должны быть границы, и у проявлений характера тоже. Особенно, если они задевают тех, кого ты любишь.

— Миссис Акерман, — спешит водитель открыть передо мной дверь мерседеса.

— Спасибо, Иван, но я немного подышу, — качаю головой и отхожу чуть подальше, чтобы взять себя в руки. Ругаться при детях не стоит, они всегда очень остро воспринимают наши с Долговым размолвки. Впрочем, мне и самой не хочется, но и промолчать тоже не представляется возможным. Поэтому, когда Долгов подходит ко мне, не могу удержаться от шпильки:

— Надеюсь, тебе полегчало.

— Не неси чушь! — огрызается он, зная, что я права. Он всегда злится, когда понимает, что наворотил дел.

— Ну, да. Я несу чушь, а ты — молодец, испортил детям концерт.

— Ну, прости, Настюш, что у меня на все есть свое мнение.

— Проблема, не в том, что у тебя есть свое мнение, Сереж, а в том, что тебе плевать, насколько оно уместно здесь и сейчас. А, учитывая, что твои дети готовились целый месяц, чтобы порадовать тебя, это выглядит паршиво.

— Знаешь что?! — повышает он голос, обжигая меня взбешенным взглядом. — Если бы я постоянно думал, что уместно, а что — нет, ты бы не стояла сейчас передо мной в плаще за пятьдесят штук баксов и не водила бы детей в элитную школу.

— И это твой аргумент? — вырывается у меня смешок.

— Ах, ну да, ты же у нас выше это, и деньги тебя не интересуют, — тянет он издевательски и тут же снисходительно добавляет. — Но только лишь потому, Настюш, что ты никогда не знала в них нужды. Ты не знаешь, каково это лезть из кожи вон, чтобы у твоего ребенка были на Новый год хотя бы мандарины, конфеты и гребаная елка. Ты не знаешь деньгам цену, не знаешь реальной жизни, не знаешь, как тяжело достается то, на что ты закатываешь свои глазки.

— Вот как? — усмехаюсь дрожащими от ярости губами. Внутри меня поднимается такая буря, что я едва способна соображать, не то, что помертвевшим голосом произнести. — Может, я и не знаю, каково это лезть из кожи вон ради мандарин, конфет, и гребаной елки. Но зато я знаю, каково это трястись в подвале, думая, выживет ли мой ребенок, если меня снова изобьют или изнасилуют.

Долгов бледнеет, как полотно, но мне уже плевать.

— Так что не смей мне говорить про “реальную жизнь” и цену твоим гребаным деньгам! — подойдя к нему вплотную, цежу сквозь зубы. — Эту цену я знаю, как никто! Потому что ее заплатила я: своим здоровьем, своим ребенком, своей матерью и сестрой!

Несколько долгих, мучительных секунд мы смотрим друг другу в глаза. Сережа тяжело сглатывает и, ничего не говоря, разворачивается и идёт к своей машине.

Меня это ничуть не удивляет. Проще ведь хлопнуть дверью и уехать, чем признать, что ты облажался. И хотя я знаю, что позже он извинится, сейчас мне все равно очень-очень обидно.

— Мама, а почему папа уехал? Из-за Никиты? — раздается за спиной тихий голосок Сены.

Ребятишки, застыв у машины, выглядят поникшими, а Никитка и вовсе не поднимает глаз, отчего у меня сжимается сердце, и тут же накатывает злость.

Ну, нет! Я никому не позволю испортить моим детям впечатления от их первого концерта!

Поэтому моментально стираю с лица следы недавней ссоры и с улыбкой обнимаю моих малышей.

— Глупости, у папы просто много дел. Но он в полном восторге. Вы — умнички, — расцеловав по очереди, усаживаю их в машину, — хотя Никитке, наверное, некоторое время лучше воздержаться от конфет, чтобы он лучше готовился к роли, — смотрю на младшего сына со значением. Ругать за мат и стыдить не вижу никакого смысла. Если кого и нужно, так это нашего папу, но я уже, честно, устала объяснять элементарные вещи.

Всю дорогу до дома мы обнимаемся, обсуждаем концерт и решаем, как отметим это событие. Ребятишки оживленно спорят, а я с улыбкой наблюдаю за ними, хотя на душе скребут кошки.

Мне не хотелось ворошить прошлое, не хотелось в чем-либо обвинять Долгова, но, к сожалению, он из тех людей, которые начинают видеть берега, только получая отрезвляющие пощечины.

Что ж, это я умею…

— Мам, вы с папой поругались? — видимо, что-то заметив, спрашивает Булочка после ужина, когда мальчишки убегают играть. Она всегда очень тонко чувствует любые перемены и переживает.

— Нет, солнышко, с чего ты взяла? — нежно коснувшись родинки на ее щеке, спешу успокоить.

— Ты весь вечер грустная, и папа ни разу не позвонил.

Что сказать? У меня очень наблюдательный и чуткий ребенок, и это, как и всегда, вызывает прилив невыносимой нежности. Улыбнувшись, ласково провожу по ее темным, слегка растрепанным косичкам.

— Все хорошо, дочунь. Я просто немного устала, а у папы важный ужин.

Сена, будто чувствуя обман, несколько секунд сверлит меня каким-то по-взрослому серьезным взглядом своих синих-пресиних глаз, но, я стараюсь казаться безмятежной, и это работает.

— Позвоним Геве? — меняет дочь тему.

— В Париже сейчас пять часов утра, — напоминаю, взглянув на часы, но Сена лишь закатывает глаза.

— Да он, наверное, только пришел с какой-нибудь вечеринки.

— Не исключено, но лучше не нарываться. Ты же его знаешь.

Булочка понимающе усмехается.

Поболтав еще немного, она убегает к себе в комнату, а я остаюсь наедине с невеселыми мыслями, жалея, что высказала Долгову все в столь резкой форме.

Свои границы, конечно, надо отстаивать, но не пересекая те, за которыми начинается откровенная жестокость. А это, как ни крути, было жестоко — давить на самое больное место. С другой стороны — Сережа действительно иначе не понимает. И вот как тут быть?

Весь вечер меня бросает из стороны в сторону, но позвонить желания так и не возникает. В конце концов, зачем? Долгов никогда не ночует вне дома, если это не связано с работой, поэтому на этот счет я не переживала, даже, когда уложила детей спать и, приняв душ, легла сама.

И да, стоит мне только заснуть, как чувствую любимый запах и крепкие, родные объятия.

— Ты приехал? — бормочу сонно, не открывая глаз. Шею щекочет нежное, как перышко, прикосновение губ, шепчущих:

— Я всегда приезжаю, маленькая, ты же знаешь.

Знаю. Как и то, что это такое Долговское «люблю», «прости» и «постараюсь не быть придурком». Нам давно уже не нужны громкие слова и долгие разговоры, чтобы выразить свои чувства и прояснить отношения, хоть иногда чисто по-женски мне очень хочется. Но какой в этом смысл, мы все давно друг про друга знаем.

— Я тебя тоже, — выдыхаю тихо и, устроившись поудобнее в его объятиях, засыпаю со спокойной душой.

Следующие три месяца Долгов и правда старается не быть придурком, но выходит у него с переменным успехом. Завязать с пагубной привычкой, даже имея хорошую силу воли, оказывается не так-то просто. Сережа то и дело пребывает в крайне раздраженном состоянии. Достается периодически всем: повару за “безвкусную дрянь”, водителям за нерасторопность, ассистенту за невнимательность, детям за шум и гам, а мне за все это вместе взятое.

Как итог — мы часто ссоримся, и Долгов все меньше проводит времени дома, ссылаясь на то, что у него “наклевывается вкусная сделка”. Естественно, при таких раскладах наша сексуальная жизнь становиться крайне унылой, а после двух месяцев неудачных попыток забеременеть и вовсе сходит на “нет”. Сказать, что ситуация удручает-не сказать ничего. Врач успокаивает меня тем, что мой организм все еще перестраивается после приема гормональных, да и ряд проблем после первой беременности тоже дает о себе знать, но со временем все обязательно получится, вот только я уже не уверена, что хочу этого. Точнее, хочу, но не жертвуя нашими отношениями с Долговым. Честно говоря, я вообще не понимаю, что происходит и почему надо жертвовать. В чем проблема? Почему наш брак трещит, споткнувшись об такую ерунду? Что не так? В чем ошибка? Почему мы отдалились?

Конечно, об этом стоило бы поговорить с Сережей, а не сходить с ума в одиночку, но я вдруг с ужасом обнаруживаю, что не помню, когда мы в последний раз разговаривали о чем-то, кроме быта; когда проводили вместе время, только он и я; когда просто смотрели и видели друг друга. Потому что то, что я вижу сейчас, заставляет меня похолодеть. Я не понимаю. Просто не понимаю, как оказалась в реальности, в которой мой муж стал прерывать телефонные разговоры при виде меня.

Когда это началось?

В какой момент он стал закрывать ванную, пока принимает душ и как, черт возьми, я не заметила, что он так сильно похудел, заимев под глазами эти жуткие мешки. Не может же диета, составленная одним из лучших нутрициологов и отказ от курения так повлиять?

Интуиция подсказывает, что-то здесь не так.

— Я хочу записать нас на прием к врачу, у тебя будет время на будущей недели? — спрашиваю, когда Сережа выходит из душа и ложится на свою половину кровати. Вид у него уставший, даже изможденный.

— Я там зачем? — полежав пару секунд с закрытыми глазами, неохотно интересуется он. Видно, что ему вообще до лампочки мои проблемы, и это, конечно же, задевает за живое.

— Затем, что тест снова отрицательный, да и у тебя вид далеко не цветущий. Нам надо обследоваться…

— У меня нет на это времени. А что касается моего вида… Если ты не в курсе, к фонду приставили регулятора, у меня каждый день проверки и нервотрепка.

— То есть ты предлагаешь, слить полгода в унитаз?

— Я предлагаю прекратить придуриваться, — безапелляционно отрезает он. — Не получается, значит — не получается. У тебя трое детей, угомонись уже! Чего ты вцепилась в это деторождение, как утопающий в спасательный круг?!

— Как у тебя все просто, — иронизирую, едва сдерживая злость. Меня бесит его абсолютная незаинтересованность и равнодушие. Если в первое время он, хоть и психовал, но все же был в теме, то теперь, как будто бы плевал на происходящее с высокой колокольни.

— Это у меня-то просто? — меж тем издевательски хохотнув, приподнимается он на локтях. — Что-то я не припоминаю, чтобы ты бросала курить, садилась на диету и, хочешь — не хочешь, вставала по стойке смирно.

— Хочешь-не хочешь? — задохнувшись от унижения, вперяю в него обалдевший взгляд.

— Ну, прости, за честность, Настюш, — разводит он руками и откидывается обратно на подушки, а я чувствую, как горло перехватывает колючий ком.

Ничего не говоря, поднимаюсь с кровати и ухожу в гостевую комнату, где даю волю слезам. Мне так обидно — не передать.

Знаю, это глупо плакать из-за такой ерунды, когда мы тонем в болоте непонимания и отчужденности, но я и представить не могла, что однажды Серёжа заявит, что не хочет меня.

Не то, чтобы я не понимала, что бывают разные причины и дело, порой, вовсе не в человеке, а в обстоятельствах, но все равно обидно, а главное — страшно, ибо я не знаю, как справится с этим кризисом в отношениях, как вернуть былое взаимопонимание, юмор, интерес. С чего начать, если Долгов все время либо занят, либо слишком устал для откровенного разговора, а мне с каждым разом все обидней от его отмашек?

Вся надежда была на приближающийся отпуск, который мы по традиции проводим сначала на нашей вилле на Ибице с детьми и друзьями, а после едем куда-то вдвоем, оставив детей на попечение моей тети, но Долгов в последний момент огорошил, что никуда не поедет, так как не может оставить фонд, пока идет расследование.

Меня это окончательно доконало, и мы разругались в пух и прах. В общем, отпуск начался с горечи разочарования, и его вкус не могли перебить ни роскошные пейзажи с живописными холмами, бескрайней лазурью моря и белоснежными пляжами, ни счастливые, загорелые до черноты лица моих детей, ни задушевные разговоры с Наталкой под терпкое Мерло, ни танцы до рассвета в лучших клубах с Гевой. Все мои мысли были в Нью Йорке с Долговым.

— Может, он себе кого-то завел? — озвучивает Гева мысль, которую я всеми силами гнала от себя. Но теперь она прозвучала и, несмотря на то, что мы лежим на шезлонгах в знойную жару, меня пробивает озноб, стоит только представить, что Долгов, сбагрив нас подальше, трахает кого-то сейчас.

В конце концов, почему нет? Однажды он уже так делал, только тогда я была на месте той, кого красиво гуляют, пока жена с детьми запасаются витамином Д.

— Ой, не неси чушь, — обрывает Наталка Гевины пространные рассуждения на тему сексуальной скуки и очередного возрастного кризиса.

— Это, радость моя, не чушь, а реалии миллиардеров предпенсионного возраста. Стареть никому не хочется, а если вокруг столько возможностей доказать, что ты ещё ого-го, так сам боженька велел. Тем более, что на каждом углу стаи голодных, юных профурсеток, только и ждущих свой шанс ухватиться за форбсовский член.

Они с Наталкой продолжают спорить, а у меня перед глазами калейдоскоп этих старлеток и моделей, которые действительно на каждом углу: ни одно мероприятие не обходится без жадного до денег эскорта. Им плевать стоит ли рядом жена, дети или мать, они из кожи вон лезут, чтобы богатый мужик их заметил и позвал, если не на яхту отдохнуть, то хотя бы отсосать в ближайшем закутке. Потому что, как и на любую вещь, ценник растет в зависимости от того, кто ее покупает. Вся эта история про бесценную девственность актуальна только в кругах, которые не могут себе позволить лицо с обложки Вог или исключительно в рамках сексуальных девиаций. У высшей лиги другие приколы, но речь сейчас не об этом.

Как бы смешно ни звучало, но, когда ты богат, ты — не охотник, ты — жертва, которую каждый так и норовит поймать в свои силки. И нет, это не оправдание, это просто факт, о котором я бы, наверное, не беспокоилась, если бы не Долговское реноме — бабника, мудака и афериста. Хотя раньше меня это ничуть не смущало, я верила Долгову. Он делал все, чтобы я чувствовала себя особенной, нужной, важной, любимой. Теперь же мой муж неохотно спит со мной по календарю месячных и при виде меня спешит закончить телефонные разговоры.

Само собой напрашивается неутешительный вывод: он что-то скрывает. И мне с одной стороны очень хочется узнать, что, а с другой — страшно. Справлюсь ли я с этой правдой?

— Так давайте выясним! — торжественно объявляет Гева. И по тому, каким энтузиазмом загораются его глаза, мы уже знаем, что он предложит.

— Пожалуйста, только не начинай про своего таролога, — молит Наталка, и я с ней абсолютно солидарна. Гева нам все уши прожужжал про свою ненаглядную Иванку, без предсказаний которой он не начинает свой день.

— Между прочим, Иванка предсказала мне с ювелирной точностью все события прошлого года, но, если вам больше по душе напялить костюмы Ангелов Чарли и устроить слежку, то вперед, — обиженно надув губы, хватает Гева телефон и, уткнувшись в него, делает вид, что нас тут нет.

Мы с Наталкой переглядываемся с понимающими улыбками и таки соглашаемся на расчудесную Иванку. Потому что иначе нас ждут месяцы едких замечаний, колких издевок и невыносимой критики. Благодаря Геве, злопамятность и мстительность скорпионов можно брать за абсолют. Успокаиваю себя тем, что это должно быть, по крайней мере, весело. Правда, когда Гева с легкой руки обещает прислать за гадалкой мой личный джет, становиться вообще не смешно. Вопреки Сережиным заявлениям, счет деньгам я знаю лучше него, и выкладывать за какую-то дурь шестизначную сумму, мне вообще не хочется, но, что ни сделаешь ради хорошего настроения друга. А Гева не просто доволен, он цветет.

Иванка прилетает тем же вечером и, надо признать, ошеломляет своим внешним видом и тяжелой аурой. Я не ожидала, что у нее соответствующий гадалке образ: готическое платье в пол, подведенные черным глаза и губы, седые, растрепанные, как у ведьмы, кудри, ногти — стилеты и унизанные перстнями, костлявые пальцы. На детей все это производит неизгладимое впечатления, и они со страхом жмутся к нам с Наталкой, а потом и вовсе убегают в свои комнаты. Пожалуй, я бы поржала, но у Иванки оказался такой суровый, пронзительный взгляд, что стало как-то неловко.

— Что-то я ее побаиваюсь, — шепчет Наталка, когда мы располагаемся в одной из гостиных с панорамным видом на закат и море, и настороженно следим, как Иванка, что-то шепча, зажигает вокруг нас свечи и благовония.

— Так и должно быть, пупсик. Ты же не на маникюр пришла, а узнать свою судьбу, пообщаться с потусторонними силами! Ты должна этим проникнуться, получить ту самую эмоцию. Соответствующий антураж и образ в таком деле обязательны, — назидательно вещает Гева.

Пока Иванка готовится к гаданию, мы проникаемся по самое не хочу, даже какой-то мандраж накатывает.

— Итак делаем расклад на соперницу, верно? — вперив в меня какой-то совершенно нечитаемый взгляд, спрашивает она замогильным голосом, от которого мурашки бегут по коже.

Не в силах выдавить ни звука, просто киваю и чувствую нарастающее волнение, пока Иванка тасует карты. Гева, будто чувствуя, берет мою похолодевшую руку в свою и сжимает, когда Иванка показывает срез колоды.

— Пятерка пентаклей!

Я смотрю на карту бредущей с поникшей головой, закутанной в платок женщиной и бегущим за ней, маленьким мужичком, и понимаю, что ничего хорошего она мне не сулит.

— Сложная карта, тревожная. Карта недомолвок и ссор, — подтверждает мои опасения Иванка и без всяких экивоков убивает во мне все еще теплящуюся надежду. — С твоим мужчиной тебя всегда окружают и будут окружать соперницы.

Что сказать? Вот и повеселились…

— Однако, необязательно в лице женщин. Это может быть, что угодно, — проливает Иванка все же немного бальзама на мое сжавшееся сердечко. — Важно то, что ты в отношениях с ним пошла неправильным путем, ты его от себя оттолкнула.

Она вытаскивает следующую карту, и по ее лицу пробегает тень, я едва дышу.

— Король мечей… Пламя подо льдом, — бормочет она себе под нос и уже громче интерпретирует. — Он скрывает что-то очень важное, манипулирует и намеренно причиняет боль, чтобы это скрыть. Вообще король мечей не разгульная карта, но в сочетании с пятеркой пентаклей… Вероятно, это серьезные отношения, может быть внебрачный ребенок…

Я с шумом втягиваю воздух, пытаясь представить себе этот пиздец.

Остаток расклада слушаю вполуха. После шести месяцев напряженных, запутанных отношений с Долговым столь бесперспективный прогноз окончательно деморализует. Я, конечно, напоминаю себе, что это всего лишь карты и верить им — глупо, но, присущая каждой, даже самой прагматичной женщине, мнительность сеет в моей душе зерна страха и сомнения.

— Малыш, даже не вздумай загоняться! — со всем жаром пытается успокоить меня Гева, как только Иванка покидает виллу.

— Да, Евуль, не бери в голову. Тем более, она же сказала, что соперницей может быть все, что угодно, — вторит ему Наталка, жуя хамон.

— Вот — вот, — поддакивает Саргисян, разливая нам вино. — Вполне возможно, что речь вообще про импотенцию, а не про какую-то бабёшку.

— О, боже! — смеется Наталка, но, подавившись, заходится кашлем.

— А что? — похлопав ее по спине, продолжает Гева рассуждать. — С возрастными мужиками деменция, импотенция и инсульт — первые в списке потенциальных соперниц.

— Ну, с потенцией у него вроде пока порядок, — отзываюсь с улыбкой. Что-что, а Сережа и импотенция у меня не коррелируются.

— Пф, “вроде”, — фыркает Гевик. — Ты же не знаешь, чего это он стал в ванной закрываться на час. Может, виагру там глотает горстями, а потом делает вид, что это не у него на полшестого, а ты какая-то неебабельная стала. Типичная мужская фишка.

— О, начинается “мужское — женское”! Тебе, Гевик, не креативным директором надо быть, а психотерапевтом, — подкалывает его Наталка.

— А тебе, пупсик, надо поменьше жрать на ночь, а то однажды не поместишься в сердце любимого, и тогда на повестке дня будет не Акерман, а твой старичок, — не остается в долгу Саргасян и забирает у Наталки очередной ломтик хамона. Мы смеемся, привыкшие к его ехидным шуткам.

— Не волнуйся, дорогой, у моего старичка большое-пребольшое сердце, — ничуть не задетая, берет Гридасова еще один ломтик и демонстративно отправляет в рот.

— Ну, большое — это, конечно, хорошо, но вот каменное ли — это важно. Да, Евусик? — подмигивает друг, не оставляя накрывшему меня сплину ни единого шанса.

Постепенно напряженная атмосфера разряжается, и мы наслаждаемся этим тихим, душевным вечером. Вино кружит голову, роскошный вид радует глаз, а общение — душу. Казалось бы, что еще надо? Но нет-нет, мысли улетают к Долгову. Где он сейчас? С кем? Скучает ли по мне так же, как скучаю по нему я? Переживает ли о том, что между нами происходит?

— Знаешь, мне кажется, тебе надо его взбодрить, напомнить, что ты — не его ровесница, а молодуха, которой нужно соответствовать, — возвращается Гева к нашим баранам. — Да и самой тоже не помешает немного покуражиться, внести в ваш заскучавший брак искру.

— Мы с тобой тут каждую ночь куражимся до упаду, — напоминаю я.

— Это не то. Надо, чтобы он видел и знал. Приезжай ко мне на неделю моды, зажжешь с кем-нибудь из А-листа, чтоб об этом трубила вся пресса.

— О, нет- нет! Продавливать Ари на ревность я не стану. Он ревновать не умеет: ему либо пофиг, либо просто убьет.

— Господи! Никто же не говорит тебе завести роман, просто пофлиртуешь немного, покажешь себя во всей своей длинноногой красе, пусть смотрят, фантазируют. Твоего монстра это однозначно подстегнет. Мужикам нравится, когда их женщину хотят, это будоражит. Глядишь, зажжете искру, и все наладится.

Гева приводит еще массу аргументов в пользу своей теории, но я все равно отвечаю отказом, точно зная, что из этого вряд ли выйдет что-то хорошее.

Не в том у нас главная проблема.

«А в чем тогда?» — в очередной раз полночи ломаю мозг, сверля взглядом звёздное небо. Сна ни в одном глазу.

Смотрю на пустующую половину кровати и, не выдержав, звоню Долгову. В Нью Йорке ещё вечер.

— Не спится? — отвечает Серёжа, как будто бы между делом. На заднем фоне у него играет музыка и слышно шум движения автомобиля.

— Ты за рулем?

— Да. Что ты хотела?

— Я не могу позвонить своему мужу просто так? — начинаю закипать, его отстраненный голос и явное желание поскорее закончить разговор, словно я его отчего — то отвлекаю, задевают за живое.

— Я сейчас занят. Поговорим позже.

Что ж, этого стоило ожидать. Время ужина. Наверняка назначена какая-то деловая встреча. Уже хочу пожелать хорошего вечера и закончить неловкий разговор, но тут слышу на бэкграунде тихий женский голос:

— Ари, вот этот поворот.

Меня будто молнией пронзает.

— Это кто? — вырывается у меня прежде, чем успеваю все, как следует обдумать.

— Мой новый… ассистент, — многозначительно цедит Долгов сквозь зубы, давая понять, что это пиздец, какой тупой вопрос.

Возможно, так оно и есть. Вокруг него всегда полно женщин: аналитиков, юристов, маркетологов, политиков и клиентов разных профессий, но, видимо, не зря говорят, что женщина всегда чувствует что-то не то. Вот и я чувствую, чувствую, что он снова мне врет, и не могу молчать.

— С каких пор новенькие ассистентки, не пройдя трех месяцев стажировки, ездят с тобой на деловые ужины?

— Серьезно?

— Более чем.

Повисает звенящая тишина, мои нервы натягиваются, словно канаты, а сердце грохочет в ушах.

— Ты перегрелась там что ли? — следует уничижительный ответ.

— Не надо разговаривать со мной в таком тоне.

— Тогда не надо задавать дебильные вопросы.

— Окей, давай без дебильных, давай прямо! У тебя кто-то есть? — иду ва-банк и подскочив с кровати, застываю посреди спальни, боясь дышать. У меня внутри все горит, а Долгову смешно.

— Котёнок, тебе если скучно, сходи развейся. У тебя под носом лучшие тусовки. Потанцуй, выпей, пофлиртуй, — снисходительным тоном ласкового папочки издевается он, словно я из тех жён-глупышек, которые с утра до вечера шопятся, а ночью выгуливают наряды. Это унизительно, а вкупе с тем, что у моего унижения в свидетелях какая-то девка, и вовсе невыносимо.

— Только пофлиртовать можно? — дрожа от ярости, уточняю язвительно.

— А-а, вон оно что, — продолжает он меня высмеивать. — Так тебе надо было сразу сказать, я бы выделил в своем графике день и прилетел.

— Да пошел ты со своим графиком, придурок! — не выдержав, взрываюсь и сбрасываю звонок.

Меня трясет от бешенства, перед глазами кровавая пелена. Хочется разнести тут все к чертям собачьим, а потом подать на развод.

До утра я мечусь из угла в угол, сгорая в огне предположений, подозрений и непонимания, что делать дальше. Варианты, конечно, есть, но они требуют поступиться гордостью и проявить недюжинное терпение. Пожалуй, я бы смогла, если бы не было так обидно. Может, к концу отпуска меня отпустит, но пока желание одно — согласиться на Гевино предложение и посмотреть, кто потом будет до кого снисходить, и выделять денек в своем графике.

Три недели спустя…

Знаю, я — не исправимый мудила. Однако, в свое оправдание могу сказать, что усердно старался не доводить ситуацию до полнейшего абсурда, хоть она была абсурдна сама по себе.

Не знаю, какая шлея Настьке под хвост долбанула. Все эти попытки зачать ребёнка… Рехнуться можно. Никогда бы не подумал, что секс однажды станет мне поперёк горла. Во всяком случае такой секс. Одно дело — когда тебя «кобелем» величают, и совсем другое — когда, как кобеля водят на случку строго по расписанию. Обязаловка напрягает. А то, что у нас ни хрена из этой обязаловки не получается — напрягает вдвойне. Было бы лучше, если бы Настька забеременела, переключила свое внимание на материнские хлопоты и мне не пришлось бы разыгрывать спектакль.

Черт, наверное, я и правда старею. Раньше, что ни день — новая постановка. Крутился, вертелся ужом и от самого себя тащился, экий я невъебенный мастер вертежа. Сейчас, увы, если верчусь, то исключительно слоном в посудной лавке, а уж тащиться от того, что теряю сноровку, как — то не получается.

Впрочем, надо быть редкостным долбоебом, чтобы жизнерадостно изгаляться, когда у тебя отказывают почки.

Чудную новость я узнал, как раз, после похода с Настькой к репродуктологу, где мы сдали хренову тучу анализов, которые оказались не так хороши, как хотелось бы. Благо, с конфиденциальностью у сей конторы порядок, и известили меня в отдельном порядке. Я, конечно, поначалу отнесся несерьезно. Подумаешь, небольшое воспаление. Плавали — знаем, тем более, что чувствую я себя нормально. Но не успел отмахнуться и, словно в отместку за легкомыслие мой организм быстро спустил меня на землю. Уже через неделю слабость, тошнота и отеки стали моими верными спутниками.

То, что истек срок службы донорской почки стало понятно сразу, хоть врач и обещал еще порядка трех лет в запасе, но, как говорится, обещать — не значит жениться.

В целом, ситуация не стала неожиданностью, к операциям каждые десять лет я был готов с самого начала. Но сука, что ж оно всегда так не вовремя? Ни годом раньше, ни годом позже, а именно тогда, когда вот вообще ни к месту. Тут тебе и грандиозная сделка, и очередные проверки в фонде, и Настька со своими причудами, и просто хреновый настрой.

Естественно, нервы были ни к черту, и я постоянно срывался. Меня все бесило, и необходимость бросить курить тоже, хоть и не в той мере, как Настьке казалось. Но я подыгрывал. Так было проще.

Операцию пришлось отложить из-за сделки, слишком много сил было в неё вложено, чтобы пускать на самотёк, а выслушивать Настькины нравоучения по поводу правильной расстановки приоритетов не хотелось. Я и сам все прекрасно понимал, но бросить дело на полпути и позволить конкурентам увести у меня крупного клиента, вот уж хрен. Поэтому рассказывать о своих проблемах со здоровьем не спешил. Ни к чему родным лишние переживания, а мне — нервяки, которые стопудово будут. Настька с Олькой начнут капать на мозги и накручивать, Денис хвататься за все дела и вертеться под рукой, Гридасовы бесконечно названивать, малахольный пускать в ход чёрный юморок, советуя, заранее выбрать гроб, чтоб на тот свет отправиться с комфортом, Ларка наверняка тоже присоединиться к акции "спаси придурка"… В общем, упаси меня боже!

Никогда не нуждался в опеке и не буду. Меня все эти движения в поддержку страждущих только напрягают и выводят из себя.

Не знаю, возможно, это какие-то комплексы, а может, привычка самому разруливать свои проблемы, но мне гораздо легче воспринимать хреновую ситуацию, когда жизнь течет в привычном ритме и каждый находится на своем месте, а не прыгает вокруг меня с бубном.

Такой была первопричина моего молчания, а потом… Потом все навертелось, как снежный ком и, задолбавшись в край, хотелось лишь одиночества и тишины, а не очередного выяснения отношений на тему доверия и прочей херни, которую Настька начала бы педалировать, не говоря уж про все ее ахи-вздохи и переживания.

Сделать по-тихой операцию, пока она с детьми на Ибице, виделось куда более удачной затеей, чем чистосердечное признание. У меня было бы два месяца на реабилитацию и восстановление, у Настьки — на перезагрузку и отдых от меня. Красота же.

От того, как складно и ладно могло все сложиться, я даже приободрился. Но недолго музыка играла.

Мне сделали пересадку и до определенного момента восстановление проходило нормально. Я уже готовился паковать чемоданы и лететь к Настьке с детьми, как мой организм снова с размаха отвесил мне хорошего леща, хотя чувствовал я себя довольно сносно, и вероятно, без постоянного контроля врача даже не заметил бы, что что-то пошло не так. Тем не менее, пугающее до усрачки каждого больного, перенесшего пересадку, “отторжение” безжалостно прогремело над головой и похерило все мои конспиративные планы, да и планы вообще.

Впереди маячили поиски донора, непрерывный диализ, глотание кучи таблеток, строжайший контроль за тем, чем я живу и как дышу, и само собой, откровенный разговор с Настей.

И вроде бы, ничего нового: полгода живу по указке врачей и проклятой болезни, но смириться с тем, что срок продлевается, не получалось. Принять свою беспомощность и всю серьезность положения оказалось также сложно, как и десять лет назад, а уж о том, чтобы рассказать кому — либо и речи быть не могло, и это не взыгравшая вдруг гордость (хотя может и она), просто мне нужно было время. Время сжиться с провалом, время настроиться на новую борьбу и прочая сопливая херня, на которую никто подписываться, как оказалось, не собирался.

Ни тебе понимания, ни послаблений. Наоборот, со старта и по самые гланды отсыпаются «ништяки».

Как говорится — за что боролся, на то и напоролся: раз такой орланище (читай в рифму) гордый и парящий над земными хворями, на тебе охуенно-невъебенному вагон ревности и дрючки прямо в бестолковую извилину.

Настька как заголосила, загомонила: «бабы, телки, все дела», я аж потерялся. Извилина-то и без того бестолковой была, а после интенсивной дрючки вообще из строя вышла, стоило моей Паскуде из отпуска приехать и додумать свою историю, глядя на “сиделку”.

Ну, а я че? Мы орланы* (читай в рифму) гордые, высоко парящие, особенно, когда нас больных-худых в упор не видят.

Сгорел сарай, гори и хата! Иди-ка Настька ты… кхм, в общем, так рифмоплет гордо-парящий остался за няньку, а фантазерка-сказочница вместо того, чтобы обратиться к офтальмологу, укатила на неделю моды.

Молодцы? Молодцы. А они… как там по рифме?

Именно — сосут.

Вот и сосем. Кто коктейли с уксусом (в китайском сленге “пить уксус” — ревновать), кто — барбитуру всех мастей и сортов.

“Горько! Горько! Ой, как нам горько!” — скандируют остатки раздолбанной извилины, понуждая примирительно засосаться. В конце концов, чего поодиночке сосать, вместе-то веселее.

Так-то оно так, но мы же гордые: одна к гадалке пойдет, другой, чтоб в рифму, и того помрет. Такие вот страсти по-русски, хоть кричи и бей в ладоши: “Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!”.

Тем не менее, шутки шутками, а гадалка — это уже не смешно, да и дети смотрят, как брошенные, дворовые кутята: с подозрением и долей воинственности, мол, мы на свою территорию никаких внеБАрачных, а тем более, внебрачных не пустим, и пока мамку нам не вернешь, тебе тоже дорога закрыта.

Заявление не то, чтоб серьезное, но я хоть и не родитель года, а все же отмахнуться не могу. Жалко мальцов, все ведь понимают, переживают по-своему. Мы, конечно, с Настькой можем до бесконечности играть в ролевуху “гордо-парящий рифмоплет и слепошарая сказочница”, но родителями быть не перестаем и на сегодняшний день эта наша приоритетная роль, поэтому, папа Сережа, стиснув зубы, затыкает в себе гордо-парящего и, насрав с высокого полета на предписание врачей, и столетнее изобретение Александра Белла, летит в Париж. Орлан жеж! Тут уж ничего не попишешь. И неважно, что с одной оттраханной извилиной и почти отвалившейся почкой. Любовь, как раз, про “вопреки”. Так что словами моих кутят: “лов энд пис”, все будет… чисто по-Пушкински — в рифму.

С таким боевым настроем прилетаю в Париж. «Сиделка», естественно, со мной. Моя извилина хоть и изнасилованная, но пока ещё живая и на тот свет особо не стремится.

Час уходит на всякие врачебные манипуляции, час — на пробки до квартиры в центре Парижа, час — на то, чтобы немного выдохнуть и узнать, куда Настька ускакала на ночь глядя.

Звонить ей я по-прежнему не хотел. Воскрес, понимаешь ли, дух авантюризма, потянуло пошалить да предаться легкому вуайеризму в духе раннего Ари Акермана.

Ну, а что? Дома да под ручку со мной, жена — это одно, а сама по себе, в широком кругу — вот, где интерес. Стоит уточнить, интерес без каких-либо подозрений, сомнений и желания подловить.

В ком в ком, а в своей малышке я абсолютно уверен. Просто хочу полюбоваться ей со стороны, вновь, как десять лет назад взглянуть не замыленным бытом взглядом, а глазами других людей.

Такой вот романтик с сюрпризом. Ни почки, ни извилин, зато сентиментальности с Эйфелеву башню. Бонжур, сука, старость!

Хмыкнув, иду в гардеробную и застреваю там на добрый час. Я не частый гость в Париже и давно не обновлял здешний гардероб. С собой же в силу все той же одинокой извилины взять что-то парадно-выходное не догадался, так что надеть мне по факту нечего.

Статус, конечно, позволяет припереться на афтепати в костюме, который болтается, как на корове седло, но привлекать лишнее внимание совсем не хочется. А эту модную пиздобратию мёдом не корми, дай обсудить, кто в чем нарисовался.

От греха подальше пришлось напрячь своего ассистента, чтоб мне прислали из ближайшего бутика что-то приличное.

Само собой, пока туда-сюда, прошло ещё два часа. Уже за полночь в ворохе разномастным приглашений, откопал нужное и поехал на ярмарку тщеславия.

Тут все, как всегда: толпища расфуфыренных павлинов, изгаляющихся так и сяк в попытке перещеголять друг друга или обзавестись полезными связями (преимущественно половыми), чтоб опять же кого-нибудь перещеголять. К счастью, священный список Форбс вне этой мышиной возни, и организаторы, вылизывая нас до скрипа, чуть ли не стелятся вместо красной дорожки. Оно и понятно, список Форбс — не хухры-мухры. И слава богу! А то бы хрен мне, а не столик в сторонке от Настькиного. Усадили бы к жене и прощайте «сентиментальные» порывы. Теперь же сижу в паре метров и, как и собирался, украдкой любуюсь моей уже изрядно захмелевшей малышкой, хотя от “малышки” в ней осталось совсем чуть-чуть и то в ставшие такими редкими минуты взаимной нежности.

“Малышка” давно выросла, повзрослела, нашла свое место в этой жизни, свое призвание, обрела уверенность и расправила крылья. Сейчас передо мной роскошная женщина со степенностью и едва заметной снисходительностью во взгляде, какая бывает у умудренных опытом и жизненными неурядицами людей. Конечно, статус жены миллиардера тоже играет свою роль, но Насте есть, чем гордиться и чем покорять этот мир без моей протекции. Она по-настоящему талантлива и успешна, у нее прекрасное образование и блестящая карьера. Куча премий и поклонников ее творчества. Она интригующая и просто очень красивая, сексуальная женщина, на которую сидящий рядом актер А-листа смотрит восхищенным взглядом. Понять его легко. Хоть на этом празднике жизни и собраны все сливки, Настькина красота чарует редкой безмятежностью и нежной лаской, несмотря на всю дерзость образа.

Что-что, а котенок, благодаря советам малахольного, всегда выглядит настолько… кхм, "стильно”, будто не с этой планеты, обращая на себя взгляды и задавая, как они это называют, тренды. Я в этом особо не секу, просто смотрю и, как всегда, диву даюсь.

Золотистые волосы, обрезанные строго по линейке, мерцающим шелком струятся, едва доходя до округлых, загорелых плеч, ядовито-розовые стрелки на глазах в тон каким-то остроносым то ли носкам то ли чулкам на каблуке, смотрятся странно, но сексуально, как и черное платьице в облипочку — явное творение великого-простигосподи-дизайнера, сделавшего мою жену еще более обнаженной, чем если бы она умудрилась прийти голышом: лямки перетекают в тонкую полоску ткани, едва прикрывающую соски, а дальше — оголенные тяжелые полукружия, которые так и хочется взвесить на ладони, верхняя треть живота с плавными, по-женски красивыми линиями пресса, кокетливо уходящими под все ту же ткань на уровне пупка. И вот казалось бы, обычная, черная майка, но эта “дырка” на животе в корне меняет дело, как и откровенные разрезы подола по бокам, открывающие шикарный вид на Настькины бесконечные ноги. По сей день считаю их — самым охуенным, что я видел в этой жизни. И, как и десять лет назад, надолго залипаю, а потом, будто пропускаю удар, отправляясь моментально в нокаут, когда на острое колено, изученное моими губами вдоль и поперек, опускается мужская ладонь сидящего рядом хлыща.

Сказать, что я охренел, не сказать ничего. В кровь моментально выбрасывается адреналин, солнышко стягивает в тугой, жесткий узел, каждая мышца каменеет.

Не в силах оторвать взгляд от ползущей клешни, до смешного тупо впадаю в ступор. Мысленно я уже воткнул актеришкину башку в ближайшую поверхность, а ручонки — ему же в задницу. И еще пару лет назад я бы так и сделал, а сейчас…

Сейчас спокойно сижу на своем месте и, как ни странно, все прекрасно понимаю.

Понимаю смущенную улыбку на раскрасневшемся личике, понимаю оскорбительное для меня промедление с Настькиной стороны, и даже то, какие наверняка шальные мысли проносятся в ее аккуратненькой голове. Впрочем, любой бы понял, зная нашу с ней историю отношений.

Если вдуматься, что Настька в ней видела? Не успела школу закончить, и тут нарисовался женатик. Ни романтики, ни нежных чувств, сразу койка и жесткий хардкор с ревностью да перестрелками, а там замужество, дети и стареющий муж, который выносит мозги и не понятно, что мутит. И вроде бы это подогревает какие-никакие чувства, но чаще всего именно “никакие”. В конце концов, любить человека, который не делает тебя счастливой крайне сложно. А когда тебе всего тридцать, ты молода, красива и в самом расцвете сил, сложно вдвойне. Ведь впереди еще целая жизнь, и так хочется наслаждаться ей по-полной, а не терпеть чьи-то задвиги и отчуждение.

И да, я все это прекрасно понимаю, ибо подкрадывающаяся старость она именно такая: понимающая, местами мудрая, а еще горькая. Очень-очень горькая.

Эта горечь скользит усмешкой по моим губам, когда малышка перехватывает обнаглевшую лапу, да только вместо того, чтобы недовольно откинуть, что-то кокетливо шепчет. Актеришка придвигается ближе и, подняв сцепленные руки, чувственно целует Настькину, проникновенно заглядывая моей жене в глаза, отчего она заливисто смеется.

Переливы ее звонкого, словно колокольчик, смеха отзываются во мне ноющим, свербящим чувством. Я смотрю и захлебываюсь, тону в ревности и душащей меня безысходности, как никогда понимая, что разделяющие нас с Настькой двадцать лет однажды невозможно будет ни перешагнуть, ни перепрыгнуть.

И это бьет. По самому больному. Невыносимо до сжатых в кулаки пальцев и мутной пелены перед глазами. А ведь когда-то казалось, что отпустить будет легко, что — главное то, что происходит здесь и сейчас, теперь же…

Я не могу. Просто не готов.

Ни однажды, ни тем более, сегодня. У меня ещё есть силы бороться, быть тем, кем котёнок привыкла меня видеть, тем, кого она все ещё ревнует и в чем-то подозревает, хотя это, ей богу, смешно. Однако, вовсе не потому что я в раз ослеп и для меня перестали существовать другие женщины. Нет. Присказка про горбатого и могилу — не пустой трёп. Я, как и прежде, замечаю красивые ноги, задницы и сиськи. Любовь, как оказалось, не панацея от пороков, иначе все мы тут давно стали бы святыми. Но увы, наши изъяны и червоточины никуда не исчезают. Как говорил какой-то философ, свобода воли и характера — иллюзия для блажных дурачков. Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но ты не выбираешь, чего хотеть. Кто любил пожрать, так и любит, кто помешан на деньгах и работе, так и рвется ишачить до десятого пота, кому по душе продавливать диван, так или иначе смотрит на него с тоской, а кто-то, как я, продолжает быть блудливой скотиной, зная, что все эти цитатки в духе: “когда находишь свое на другое даже смотреть не хочется” — просто красивая лажа для статусов в соцсетях.

Там всегда все утопически просто, а в жизни… В жизни и хочется, и смотрится. Другое дело, что человека определяют не его фантазии и мысли, а выбор, который он каждый день делает. И я, несмотря на все искушения моей развращенной натуры, каждый день, каждую минуту выбираю мою малышку. Жаль, что она этого до сих пор не поняла. Впрочем, сейчас важно другое.

Глядя на флиртующую парочку, в голове крутится лишь одно:

«А какой выбор сделаешь ты, Настюш?».

И следом же: «А хочу ли я знать ответ?».

Мне хватает пары секунд неотрывного взгляда на манящую улыбку и томный взгляд зелёных глаз, предназначенных не мне, чтобы понять: нет, не хочу.

У меня ещё остались силы и время. Пусть совсем немного, но я до самого конца буду бороться, превозмогать невозможное, но оставаться для моей Настьки тем, кем она восхищается, тем, кого она полюбила.

А разговоры эти честные, признания… Не по силам мне, не по нутру.

Может, скользящая тенью сука-старость и забрала мое здоровье, но не мою гордость. Она клокочет в груди раненным диким зверем, требуя если не доказать, то хотя бы сделать вид, что я все тот же.

Я, черт возьми, тот же!

Орлан, блин. И да, конечно, читайте в рифму. Потому что самый, что ни на есть.

Я знаю, что он смотрит. Чувствую его тяжелый, пронизывающий до костей взгляд, и меня начинает потряхивать, как в лихорадке. Хочется плюнуть на всю эту глупую затею с ревностью и просто спросить: “Какого хрена вообще?”

Когда полчаса назад Гева, вернувшись из уборной, шепнул мне, что видел в холле Долгова, я очень удивилась, и что уж скрывать, приободрилась, приосанилась, самодовольно думая: «Не выдержал, Сереженька, примчался за мной». Гева тоже расплылся в улыбочке а ля «а я тебе говорил». И все шло по плану, пока Долгов вместо того, чтобы подойти ко мне со словами «сюрприз» и ловить мой преувеличенно-удивлённый взгляд, в самом деле преподнес его, садясь чуть в стороне, чтобы тихонько наблюдать.

Догадаться, чего он добивается не так уж сложно, учитывая, что не слишком-то он скрывается. Это не игра в ревность, скорее — в недоверие, точнее, в «почувствуй его на своей шкуре». Надо признать, задевает. Я не хочу ставить себя на место Долгова, не хочу понимать, каково это — быть тем, кого в чем-то пытаются уличить. Безусловно, это неприятное чувство, гадкое, но не стоит забывать, что есть ещё и обратная сторона медали. Моя.

Что мне думать, глядя на Долговские уловки? Видя, как он отводит взгляд, как отдаляется, отгораживается стеной занятости и холодных насмешек, выставляя меня капризной глупышкой, заскучавшей от однообразия семейной жизни? Ну, вот что?

В последнее время я частенько размышляю о его браке с Ларисой, о том, как она жила с этим постоянным чувством неуверенности и сомнения.

По молодости и со стороны так просто судить и выносить безжалостное: “сама дура, сама виновата”. С возрастом же, попадая в схожие ситуации, с былой легкостью клеймить людей уже не получается. Жизненный опыт расширяет палитру цветов морального компаса, размывает границы нравственного и допустимого.

Хорошо это или плохо? Вопрос для философских бесед. С одной стороны, неизбежна некая распущенность, а с другой — приходит понимание многих вещей. В том числе браков, построенных не на доверии и взаимоуважении, а на безупречном умении закрывать глаза на недостатки и ошибки второй половины. Иногда, конечно, и его надо практиковать, но определенно не в случае измен.

Тем не менее, я могу понять Ларису, посочувствовать ей и даже пожалеть.

Да, такая вот лицемерка.

Но, кто бы там, что ни думал, мне действительно жаль.

Как и всякий человек, который оказался на руинах того, что строил с искренней любовью и надеждой, Лариса достойна исключительно сопереживания. То отчаянное стремление склеить разбитое, тратя лучшие годы своей жизни — печально и глупо по своей сути, как бы поэтично ни звучало, что из осколков получаются самые красивые витражи. Увы. Просто не каждый из нас находит силы преодолевать свои сокровенные страхи и укрываться рухнувшим небом, будто одеялом. Нам только кажется, что уж мы то покажем стержень и характер, а на деле зачастую проигрываем обстоятельствам, чувствам, слабостям…

Буду ли я сильной и чего будет стоить эта сила?

Хочется, конечно, верить, что мне не доведется узнать, но я не настолько наивна, учитывая окружение, социальное положение и просто-напросто увлекающуюся натуру Долгова, чтобы не задаваться подобными вопросами. Ревность жиреет, растет с каждым днем, как бы мои птички при Долгове не пели, что для нее абсолютно нет причин. Только вот у меня все чаще подозрение, что птички мои, вовсе не мои и поют только то, что удобно моему мужу. Видимо, план вербовки близкого окружения Долгова на каком-то этапе провалился, и Сереженька, конечно же, не преминул этим воспользоваться.

Все-таки надо было не пропускать мамины лекции мимо ушей. Кто-кто, а Жанна Борисовна блестяще умела играть в подковерные игры.

Мысли о маме привычно отзываются свербящей болью.

Что бы она сказала, увидев меня сейчас?

Зная, как ей хотелось именно такой — статусной жизни и высокого положения не только в рамках местечковой тусовки, но и за ее пределами, она могла бы мной гордиться. Я ведь переплюнула все ее самые смелые чаяния. О, да! Особенно, по части беспринципности. Или как это назвать?

Как бы ты назвала, мама? Смогла бы понять? А простить?

Хотя какая уже разница. Как ни назови, все одно — горькое, стыдное, непростительное. И самое ужасное — не напрасно ли? Что если не навсегда, не по-особенному, а, как у той же Ларисы?

Пожалуй, это был бы бумеранг всем бумерангам.

Усмехнувшись, не сразу понимаю, что происходит, чувствуя на своем бедре тепло чужой ладони.

Твою же маму и этих охреневших актеров А-листа, считающих, что им все дозволено. Меня охватывает злость, но не на актеришку, а на ситуацию в целом, в которой я оказалась из-за Сереженькиных интриг, поэтому убирать обнаглевшую лапу не спешу. Пускай Долгов прочувствует, каково это.

Знаю, что рискую и играю с огнем, но мне плевать. Пусть горит, полыхает, кипит, лишь бы не этот затяжной игнор и непонятки. А что там с актеришкой станет, мне и вовсе до лампочки. Будет знать, как распускать руки, когда даже сигналов не поступало.

В общем, окончательно все для себя решив, я приготовилась к буре.

Но спустя пару минут, пришлось с натянутой улыбкой самой разбираться с нежданно-негаданными поползновениями.

В эту секунду я почти ненавидела Долгова и чувствовала себя до крайности униженной. Не в силах больше играть в эти глупые игры, собираюсь пойти и, наконец, расставить все точки над “ё”, но тут над ухом раздается родной, бархатный голос:

— Добрый вечер! Разрешите украду у вас свою жену.

Долгов улыбается, но эта улыбка похожа на оскал.

— Да-да, конечно, — даже не смутившись, кивает актер с дружелюбностью продавцов-консультантов на Сент-Оноре.

Я поднимаюсь из-за стола, строя веселящемуся Геве страшные глаза. И не зря.

— Кстати, краем уха услышал кое-какие слухи. Говорят, Скорсезе собирается снимать фильм про какого-то безрукого инвалида и хочет вас на главную роль, — заявляет Долгов с невозмутимостью, достойной Станиславского “Верю!”. — Что скажите?

У Гевы вырывается смешок, а актер, растерявшись от столь нелепой издевки, оторопело смотрит на моего мужа, не зная, как реагировать.

— Эм… Я ничего такого не слышал, — выбирает он вежливость.

— Ну, теперь слышите, так что?

— Я не… нет, точно нет, — сравнявшись цветом лица с Китайским флагом, блеет бедный оскароносец, явно не зная, куда себя деть.

Похоже, в этой битве сценических искусств и импровизаций, Оскар достанется русскому Погорелому театру, а не голливудскому А-листу.

— Прекрасно, думаю, вы на экране лучше смотритесь с руками, — отыгрывает Долгов до конца с вежливой улыбкой, только во взгляде скипетр и держава.

Что ж, это было… неловко. Да. Хотя Геве явно понравилось, судя по улыбке, скрытой за бокалом вина. Ну, хоть кому-то весело. Я лично, испытываю от всего этого спектакля сплошной фейспалм и смешанные чувства.

Чего ждать от “цивилизованного” Долгова — не ясно. Особенно, когда он, так и не сказав мне ни слова и не обращая ни на кого внимания, пробирается к выходу, а оказавшись на улице, игнорирует подъехавшую машину.

Идет себе прогулочным шагом вдоль бежевенькой шеренги османских домов, засунув руки в карманы брюк. Со стороны выглядит так, будто в это мгновение проживает свою лучшую жизнь, но я знаю, что это очередная постановка, призванная психологически подавить меня и деморализовать.

Надо признать, работает. Хоть я и не чувствую за собой какой-либо вины, а все же нервничаю и, сама не понимая, почему семеню послушной собачонкой по каким-то дворам и подворотням, украшенным пилястрами и лепниной.

Мы “гуляем” так достаточно долго, пока Долгов не заводит меня в какой-то темный закуток в проходе между дворами. Прислонившись к стене, он впервые с момента ухода с вечеринки, обращает на меня свой взор. Тело с ног до головы омывает бездонная, лукавая лазурь, и я начинаю закипать. Какого черта?

— Чем-то недовольна? — будто читая мои мысли, с мягкостью ножа, скользящего в масле, интересуется Сереженька.

— А по-твоему, все ок?

— А нет? — оттолкнувшись от стены, с усмешкой подходит он ко мне вплотную, выдыхая соблазнительным тоном. — Разве ты не этого добивалась?

— Этого? — возмущенно повышаю голос, застигнутая врасплох таким поворотом событий.

— Брось, котенок, — ласково, убирая прядь волос мне за ушко, шепчет Долгов прямо в губы, зажимая у стены. — Ты ведь хотела ревности и агрессивного, право-предъявительного траха.

Он скользит рукой по шее вниз, к груди, небрежно проводя тыльной стороной ладони по напряженному от ночной прохлады соску и ни на секунду не прерывает зрительный контакт, прожигая своим насмешливо-разгульным взглядом. Меня бросает в дрожь.

— Что ты…? Ты с ума сошел? — покраснев до корней волос, словно девочка, которой впервые улыбнулся понравившийся мальчик, перехватываю его руку, скользнувшую в разрез платья на бедре.

— Только не делай такое удивленное лицо, Настюш.

— Боже, я тебя умоляю… — закатываю я глаза.

Мне хочется казаться невозмутимой, хоть и чувствую себя невероятно сконфуженной. Не то, чтобы его слова не были правдой, просто, когда ее озвучивают вот так в лоб — это дико смущает, как и все происходящее. Пожалуй, я отвыкла от неожиданных поворотов в наших отношениях.

— Не стоит поминать Господа всуе, своего ты уже добилась, — медленно скользнув ладонью вверх по внутренней стороне моего бедра, дразнит Долгов мимолетным прикосновением губ.

— Да неужели? — вырывается у меня невольный смешок.

— А что не так? Может, мне надо по-киношному порычать тебе на ушко, что ты моя? Или озвучить, что я хочу задрать подол твоего платья, сдвинуть трусики и трахнуть тебя прямо здесь, в этом вонючем переулке, так сильно и жестко, чтобы весь блядский Париж был в курсе, как охуенно тебе со мной? Так тебе больше по вкусу?

Долгов насмешливо приподнимает бровь, я же тяжело сглатываю. На несколько секунд повисает напряженная тишина, пропитанная неудовлетворенностью, обидами и подавляемым все эти месяцы желанием и гневом. Он, словно капля масла, упавшая на зажженный фитиль, подогревает нарастающую страсть. Однако, мы смотрим друг другу в глаза и знаем, что в своей правоте не уступим ни на шаг, ни на слово.

Долгов понимающе хмыкает и касается меня через трусики.

— Как тебе такая “ревность”, Настюш? — продолжает он проникновенно гнуть свою линию.

— Знаешь, — растягиваю я гласные, включаясь в игру и едва сдерживая судорожный вдох, — на публике твоя актерская игра куда лучше.

— Тем не менее, ты потекла, — сдвинув трусики, подтверждает он свои слова влажным, сочным скольжением пальцев. — Или все дело в актеришке?

Нахлынувшее было удовольствие мгновенно смывает ледяной водой только-только притихшей злости.

Нет, я, конечно, сама виновата — дала повод, но разве до такой степени?

— Серьезно? — не могу поверить, что он продавливает меня на чувство вины.

— А почему нет, Настюш? Это жизнь, так бывает, — продолжает ласкать он меня, как ни в чем не бывало, выцеловывая на шее узоры, заставляя получать от этого необъяснимое, ранящее удовольствие напополам с поражением.

— Ну, да, у тебя-то, конечно, бывает, — усмехаюсь, не скрывая горечи и застарелой обиды. — Только знаешь, я — не ты. У меня моральная планка чуть повыше затертого “так бывает”. Так что, когда я захочу другого мужчину, ты ко мне больше не прикоснешься.

— “Когда”… — с усмешкой цепляется он за нужное ему и проникает в меня двумя пальцами, отчего я с шумом втягиваю воздух, вцепившись в ткань его пиджака.

— Ну, так бывает, Сереж, это жизнь, — не могу не уколоть. Долгов ухмыляется и начинает нежно трахать меня пальцами.

— Я сверну тебе шею, Настюш — вот и вся жизнь, — жарко выдыхает он мне в ухо и прикусывает мочку до ощутимой боли, но меня это лишь сильнее заводит.

— Мм-м, старый, добрый Скорсезе… — не сдержав стон удовольствия, улыбаюсь с ностальгией. Может, для кого-то подобные угрозы — ужас кошмарный, а для меня долгожданная искренность и знак, что Долгов отпустил ситуацию. На душе вдруг становится гораздо легче. В эту секунду кажется, что не все еще потеряно: что мы еще можем, как раньше шутить, любить, быть близкими на понятном нам языке, а не на этом — пафосном, якобы понимающе-принимающем, но на самом деле безразличном.

— Он самый, котенок, и не говори, что не нарывалась, — рокочет Сережа.

— Не скажу, — заключив в ладони уже ставшее родным лицо Ари Акермана, шепчу томно в уголок его рта и медленно провожу языком по любимым губам, но Сережа быстро перехватывает инициативу, зарывается пальцами в мои волосы на затылке, сжимает до боли, заставляя запрокинуть голову назад и целует с жаром и исступлением.

Мы падаем в долгожданный поцелуй, как в кипящую воду, алчно сплетаясь языками и бушующими в нас чувствами. Долгов с силой вжимает меня в шершавую стену, на спине наверняка останутся царапины, но мне сейчас все равно. Я одурманена своим мужчиной, я пьяна. Втягиваю его запах, вкус и не могу сдержать стон, когда он добавляет третий палец к тем, что внутри меня.

В переулке эхом разносится наше сбитое дыхание, шорох одежды и интимные звуки. Смазки так много, что мне должно бы быть неловко за свой более, чем воодушевленный отклик, если бы не так хорошо.

— Мой котенок так сильно скучал по мне, — будто читая мои мысли, мурлычет Долгов самодовольно и голодно лижет мои губы, толкает язык глубже, сплетаясь с моим. Ответа он не ждет, да и что тут скажешь? Вся правда на ладони в буквальном смысле, но в эту игру ведь можно играть вдвоем.

Протягиваю руки к кожаному ремню на его брюках. Щелчок, звон пряжки, вытащенные полы белой сорочки, расстегнутая брючная пуговица, ширинка, приспущенные трусы и вуаля — глухой стон оседает у меня во рту терпкой сладостью, стоит только обхватить горячий, налитой член и медленно приласкать. Увы, войти во вкус мне не позволяют.

Сережа резко отстраняется и, развернув меня к стене лицом, как и хотел: задирает подол платья, сдвигает трусики и входит в меня импульсивно, голодно, с нырка, сразу на всю длину.

Наши протяжные стоны сливаются в единую симфонию наслаждения. На пару секунд мы замираем, привыкая к нашей близости. После длительного перерыва ощущения острее, ярче, но с ноткой боли и дискомфорта. Мне кажется я еще никогда не чувствовала себя такой заполненной. На горло ложится прохладная ладонь, но не душит, просто придерживает, когда Долгов делает толчок.

— О, боже! — вырывается у меня судорожный вдох.

— Нет, Настюш, всего лишь твой муж. Не надо приписывать мои заслуги другим, — обжигает Сережа насмешкой и прикусывает мою кожу у основания шеи, начиная двигаться во мне.

Дальнейшее проходит в мареве сладострастия и нестерпимого удовольствия под аккомпанемент несдержанных стонов, шлепков тел, учащенного дыхания и пошлого шепота. В какой момент я оказываюсь прижата щекой к шершавой стене, понятия не имею. От особо глубокого проникновения, выступающий камень вспарывает кожу, и я, вскрикнув от боли, чувствую, как кровь оставляет на стене красноречивое послание “Здесь была Настя, как никогда, Долгова”.

Сережа замирает, но это подобно смерти. Внутри все жарко, нетерпеливо пульсирует в преддверии сокрушительного оргазма.

— Продолжай, — прогнувшись сильнее, насаживаюсь сама на член и, заведя руку назад, притягиваю Сережу за затылок к себе. Ощущение его пышущего жаром, сильного тела заставляет меня задрожать. Оборачиваюсь, шею кипятком ошпаривает болью, но я не обращаю внимания на защемление, нахожу зацелованные Долговские губы, мокро лижу и проталкиваю язык ему в рот, одержимо, до помешательства целуя. Сережа едва слышно стонет и продолжает двигаться. Плавные, размашистые толчки быстро превращаются в грубые, сильные. Мне почти больно, но я хочу еще.

— Сильнее, — требую, прикусывая его нижнюю губу. Долгов сдавливает меня в своих объятиях до темноты перед глазами, и срывается в нечто похожее на остервенение, вдалбливающее меня в любовную эйфорию.

— Малышка, я сейчас кончу, — прерывисто шепчет он, запуская обратный отсчет до бурного финал.

— Да, кончи в меня, — выдыхаю томно, уже не соображая, как это пошло звучит. Потом мне наверняка будет дико стыдно, но сейчас… Сейчас чистый кайф.

Еще один интенсивный толчок и судорога наслаждения скручивает изнутри, а после переходит в общую дрожь. Долгов следует за мной и громко стонет, мне же настолько хорошо, что я просто теряю голос. Перед глазами плывет, а ноги совершенно не держат. Сережа тоже обессиленно наваливается на меня, и я едва не стекаю по стене, застонав от божественной прохлады каменной кладки, окутавшей мое разгоряченное, непослушное тело.

От таких бурных проделок организма я долго не могу вернуть себе способность мыслить, пока Долгов не касается губами царапины на щеке, прерывисто шепча:

— Мне никто не нужен, кроме тебя. Не накручивай больше, котёнок. Поезжай к детям. Все будет хорошо, просто… дай немного времени.

Что ж, звучит обнадеживающе, но не так, чтобы очень.

Что значит это загадочное “дай немного времени”? Почему, зачем и для чего? Мне хочется задать кучу вопросов, но сил нет никаких, да и момент портить выяснением отношений жаль, поэтому решаю отложить серьезный разговор для более подходящей обстановки.

Долгов отстраняется, меня моментально охватывает холод и понимание, насколько влажным стало мое платье. Это я так вспотела или…

Кое-как одернув подол, поворачиваюсь и с удивлением обнаруживаю, что Долгова слегка штормит из стороны в сторону, будто пьяного, пока он приводит себя в порядок.

— Сережа, ты в порядке?

— Конечно, — подняв на меня взгляд, смотрит, как на дуру, но тут же отводит его и разворачивает бурную деятельность. Шутит, иронизирует, что-то говорит про самолет в Вену и встречу через пару часов, пока ведет меня до машины. И все бы ничего, только время от времени забывает подклеивать отваливающуюся улыбку, утирая бегущий по вискам пот.

— У тебя точно все нормально? — спрашиваю перед тем, как попрощаться на очередную неделю.

— Не особо, — признается он с тяжелым вздохом. — Есть кое-какие проблемы со сделкой…

— Я не про это. Ты похудел и …. — окидываю его недвусмысленным взглядом.

— Просто нервы, Настюш, да и духота страшная, а я привык к кондиционеру, так что пойду уже в машину, — спешит он попрощаться, раздраженно утирая лоб платком.

Что ж, объяснение звучит вполне убедительно и логично, поэтому я не заостряю внимание, да и есть о чем подумать. Что я и делаю в последующие дни.

Секс, само собой, не решил в одночасье наши проблемы, но, выпустив пар, мы смогли ослабить напряжение и вернуться к рутине, не срываясь по каждому пустячному поводу.

Долгов большую часть времени проводил в каких-то разъездах, переговорах, на меня тоже навалилось куча дел — нужно было готовить выставку, да и лекции в университете никто не отменял, так что мы практически не виделись и, естественно, ни о чем не могли толком поговорить.

Как результат, спустя месяц вновь нарастает напряжение, недовольство друг другом и недопонимание, которое в конечном счёте выливается в скандал. Собственно, с него и начался мой рассказ. Одна радость — наша встреча в Париже дала свои плоды.

И вот стою я в ванной с тестом на беременность, и чувствую, как внутри расцветает надежда и решимость расставить все по своим местам, чего бы это ни стоило. В конце концов, хватит с меня, с нас!

Времени я дала Долгову предостаточно, пора брать все в свои руки, если я не хочу однажды проснуться и понять, что замужем за абсолютно чужим человеком. А еще чуть-чуть и это обязательно произойдет.

Кивнув самой себе, поворачиваюсь к зеркалу и вдруг понимаю, что за всеми этими проблемами, даже, как следует, не осознала свое положение, не прочувствовала момент, не порадовалась. А ведь так хотела, боролось, старалась…

— Прости, солнышко, мама очень-очень рада тебе, просто папа у нас… Ну, неважно, обещаю, я все решу и вставлю ему мозги на место. А пока расти здоровеньким и будь счастливым, мама тебя безумно любит. Спасибо, что выбрал нас!

С улыбкой, поглаживая пока еще плоский живот, выхожу к океану и даю себе время помечтать, попредставлять будущее, да и просто побыть счастливой в тишине, наедине с самой собой. Мне нечасто выпадает такая возможность, поэтому я от души наслаждаюсь. Бриз играючи бросает солёные брызги мне в лицо, нежно ластиться к голым ступням песок, а океан бурно радуется вместе со мной, окатывая берег шумными волнами.

Сегодня волшебный день. Подставив лицо мягкому, как кашемир, осеннему солнцу, вдыхаю свежий, морской воздух и наполняюсь энергией, силой, вдохновением и благодарностью за то, что имею возможность наслаждаться такой красотой и счастьем быть матерью, женой, другом и просто собой, какой бы неидеальной я ни была. Все-таки общение с природой — великая вещь и лучшее, духовное лекарство. Жаль, что Сережа в последнее время совершенно его игнорирует. Впрочем, как и свою собственную семью.

Я понимаю, что у него сейчас сложный период и в силу характера ему просто жизненно необходимо отстоять свою позицию, выиграть новую схватку. Но, кажется, он совершенно потерялся в конкурентной борьбе и работе. Знаю, я должна поддерживать его и я старалась, помня былые ошибки, но это слишком тяжело вот так — вслепую, ничего не понимая. Больше так продолжаться не может.

С этой мыслью пишу ему СМС, что хочу устроить ужин на террасе, сможет ли он освободиться пораньше. Как ни странно, получаю положительный ответ. Это приободряет.

Следующую половину дня провожу в суете: сначала еду к доктору, потом забираю детей из школы и отвожу к Наталке с Гридасом, а после, отпустив обслуживающий персонал, готовлюсь к ужину-сюрпризу на закате. Мне нравится самой готовить ужин, украшать террасу, сервировать стол. С улыбкой представляю, как Долгов удивится, когда увидит приборы на троих.

— У нас гость? — наверняка спросит он, а я ему:

— Да, только он немного задержится, месяцев так на восемь.

До Сережки, наверное, не сразу дойдет. Надо будет обязательно заснять этот момент, а то трое детей и ни одной нормальной вечеринки-сюрприза или гендер-пати. Пора это исправить.

К половине седьмого у меня все готово. Камера настроена, стол накрыт, платье красиво переливается в лучах закатного солнца, окрашивающее небо в оранжево-лиловые тона, ветер немного стихает, будто идя у моих планов на поводу, океан тоже в деле, наполняя воздух свежестью и умиротворением. Только вот у меня спокойствия ни в одном глазу.

То, что Серёжа обрадуется, не подлежит сомнению, но за дальнейший разговор не поручусь. Возможно, омрачать такой торжественный момент — не лучшая идея, но и жить так, как мы живем последние полгода, а то и год, больше нет сил, да и нервов тоже. А нервничать мне теперь нельзя, так что придется повоевать.

К семи часам, вооружившись бокалом любимого Долговского виски, как Степфордская жена выхожу встречать мужа в холл. К семи пятнадцати бокал в моей руке сменяется телефоном. К семи тридцати волнительное предвкушение — недоумением и раздражением. Я, конечно, все понимаю: над Нью-Йоркскими пробками даже господь-бог не властен, но позвонить — то или ответить на звонок можно.

Само собой, мое воображение начинает подкидывать варианты развития событий один страшнее другого.

К восьми догорает закат, свечи погашены, платье сменяется домашними брюками и футболкой, а от Долгова, наконец, приходит СМС:

“Прости, срочные дела в Пекине. Вернусь дней через десять. Не обижайся и не накручивай. Приеду и поговорим”.

У меня вырывается смешок, а на глаза наворачиваются слезы. И нет, я не обижаюсь и не накручиваю, я просто больше не выдерживаю. Ни дня, ни минуты. В груди разгорается пламя гнева и решимости сейчас же полететь в Пекин и, черт возьми, расставить все точки над “ё”.

С этой мыслью хватаю ключи от одного из спорткаров и мчу в главный офис Долговского хедж-фонда, чтобы подробнее разузнать детали грядущей встречи: в каком отеле, с кем, почему так срочно. По телефону такую информацию мне, естественно, никто не предоставит, даже “мои” птички.

Безопасность превыше всего.

Надо признать, меня приводит в бешенство необходимость узнавать что-то окольными путями, а не непосредственно от собственного мужа, в другое время я бы не стала так позориться, но сейчас уже плевать. Черта пройдена.

По дороге требую, чтобы мне подготовили, как можно скорее, оставшийся самолет и с удивлением узнаю, что оба на месте.

По приезде в офис меня ждет еще более ошеломляющая новость — в Пекин улетел вовсе не Долгов, а Денис на корпоративном самолете. И вишенкой на торте этого круговорота вранья — мисс Делински никакая не ассистентка, а якобы “коуч”, ассистент же по-прежнему горе-Эрик.

Сказать, что у меня глаза на лоб лезут — не сказать ничего. На языке крутится тысяча вопросов, но задать их — окончательно расписаться в своем унизительном положении жены, которая примчалась выяснять правду.

— Знаете, вы бы позвонили мисс Делински, — неловко предлагает Эрик и осторожно протягивает мне визитку. — Думаю, она в курсе происходящего. В последнее несколько месяцев они с мистером Акерманом довольно… эм… плотно сотрудничают.

От этих вежливых заместительных внутри начинает дрожать, тошнота подступает к горлу, и я едва сдерживаюсь, чтобы позорно не дать волю шоку. Сцепив зубы, кое-как перебарываю себя и на остатках воли кончиками пальцев беру злосчастный картон.

Разорвать бы, да только, что это изменит?

Путь до лифта подобен раскаленным углям: спину жалят любопытные взгляды и шепотки. Кажется, бумеранг-таки меня настиг.

Сглатываю колючий ком в горле и моргаю изо всех сил. К счастью, гнев сильнее, и мне удается сдержать проклятые слезы.

Я не собираюсь плакать. Ни за что! Пусть из меня сделали дуру, но не жертву. Не жертву, черт бы их побрал!

Выскочив на парковку, втягиваю с шумом воздух и сминаю в дрожащих пальцах визитку. Звонить этой мисс Делински невыносимо унизительно, но и провести всю ночь в состоянии натянутой струны — рехнуться можно.

Несколько раз я пытаюсь дозвониться Долгову в надежде, что он проявит какую-то сознательность. Увы.

Что ж, бумеранг он на то и бумеранг, чтобы в точности прочувствовать весь ужас того, чему однажды ты стал причиной.

Спят они с этой мисс Делински или же нет — не суть. Чтобы почувствовать себя преданной, порой, достаточно “плотного сотрудничества” с другой женщиной, посыпанного сахарной пудрой вранья.

Мне требуется какое-то время, чтобы настроиться на разговор. Тошнит нещадно, номер набираю трясущимися руками и молюсь, чтобы абонент тоже был недоступен. Так хотя бы можно сделать вид, что я не проявила слабость, а просто обстоятельства не сложились, но вторая половина сегодняшнего дня, определенно, не моя. Мисс Делински отвечает на звонок.

— Где мой муж? — спрашиваю в лоб. Нет сил, да и желания расшаркиваться, и любезничать. Слава богу, мисс “коуч-ассистент” не уходит в несознанку, а холодно заявляет:

— Он сейчас не может…

— Мне плевать, что он может, а что — нет! Пусть возьмет трубку! — мгновенно выхожу из себя от понимания, что уж теперь-то точно все предельно ясно.

Да-да, оказывается, я еще на что-то надеялась.

— То, что вам плевать, и так понятно, — менторским тоном остужает мой пыл гребаная мисс, — но раз уж вы, наконец, засуетились, то возьму не себя смелость посодействовать. Ждите, сейчас пришлю адрес.

Какого хрена? — хочется мне возмутиться, но звонок сброшен, а следом приходит адрес. Несколько долгих секунд я смотрю на него, ничего не понимая, а потом изнутри начинает пробивать холодом, ведь это должно было быть все, что угодно, только не больница.

Сережа, Сереженька… Что ты опять, натворил, гордый ты идиот?!

Но с ним-то давно все понятно, а вот я хороша, конечно. Тот случай, когда из тебя сделали дуру, потому что ты — дура и есть.

Трясущимися руками завожу мотор и лечу по указанному адресу, а в голове пазл за пазлом начинает вырисовываться, наконец, логичная картинка, и в ней не Долгов — главная сволочь, а я — эгоистка, не желающая видеть дальше собственного носа. Рассказ мисс Делински, являющейся медсестрой, только подтверждает это.

Оказывается, Долгову стало плохо по пути домой, и сейчас его готовят к операции по пересадке почки, а до этого еще одна пересадка, отторжение, непрерывный диализ, постоянный прием препаратов и поиски донора, — все это Долгов пережил в одиночку, пока я жила в надуманных проблемах и собственном мирке, крутящемся вокруг моих желаний о ребенке.

— Я не знаю, как такое можно не заметить, — звучит закономерное осуждение.

Мне хочется огрызнуться, что она в принципе ни хрена не знает: ни наш образ жизни с бесконечными перелетами и командировками, ни каково это, когда у тебя трое детей и свой бизнес, ни моего мужа, но суть в том, что и я его, как оказалось, не знаю. Точнее — не потрудилась узнать, заглянуть глубже за вечное балагурство, уверенность и силу. Для меня он всегда был, как будто слегка сверхчеловек, он сам себя так позиционировал, и я никогда не задумывалась, что, как и у каждого, у него могут быть свои страхи, свои комплексы и болевые точки. Я просто плыла по течению, которое он задавал, принимая пороги и подводные камни за свойство горной реки, а не результат какого-нибудь оползня. И теперь мне было невыносимо стыдно, и больно.

За десять лет совместной жизни я не стала Долгову чем-то большим, чем маленькой, любимой Настькой, с которой нужно сдувать пылинки и которую нужно ото всего оберегать. Мой муж так и не научился доверять мне на том уровне, на котором в любимом человеке видят поддержку, опору и позволяют себе искать утешение.

Да и с чего бы ему? Однажды попробовал и что? Я “просто пожалела” и больше не пожелала иметь с ним никаких дел. Плюс, конечно же, Зойкино предательство оставило свой неизлечимо-неизгладимый след. Как бы Сережа ни делал вид, что все в порядке, я знаю, сестра была для него лучшим другом, соратницей, единомышленницей, вторым я и самой большой потерей в его жизни, о которой он каждый год в сентябре — в день ее рождения, — горько сожалеет, пока думает, что никто не видит, как он достает из сейфа затертое фото двух хохочущих подростков, уплетающих один батон на двоих.

И все же… мне казалось, что за десять лет мы смогли преодолеть этот травмирующий опыт. Но, видимо, не зря говорят — креститься надо.

Само собой, назревает закономерный вопрос — что сделала не так, где ошиблась, не додала?

С этим вопросом я иду к Долгову в палату. Врач, войдя в мое положение(не без удивленного взгляда, конечно), позволяет мне буквально на пять минут увидеться с мужем.

Правда, как смотреть ему в глаза после столь вопиющей невнимательности, даже не представляю. Наверное, я бы еще час топталась у двери в нерешительности, но время не ждет.

Собравшись с духом, делаю решительный шаг. Только стоит мне войти в палату, как от моей решимости не остается ни следа. Состояние Долгова становится для меня ударом под дых. Не могу поверить, что еще утром мне казалось, будто все в порядке. Ведь сейчас передо мной абсолютно-больной человек: взмокший, с бледно-серой, обтянувшей кости лица, кожей, огромными синяками под ввалившимися глазами и немыслимой худобой.

Господи! Я что, слепая, дура или сумасшедшая, живущая в каком-то своем выдуманном мире?

Задрожав, зажимаю рот рукой, чтобы не потревожить Сережу рвущимся наружу всхлипом, но Долгов, как раз, открывает глаза и тут же их закатывает, втягивая раздраженно воздух.

— Я же просил ее не звонить, — цедит он сквозь зубы и предпринимает попытку принять сидячее положение, но, побледнев еще больше, терпит неудачу, и это, наконец, выводит меня из состояния полнейшего шока. В груди разгорается пламя негодования.

— А сколько бы еще ты врал? — пересекаю в несколько шагом палату и помогаю ему приподняться на подушках, взбивая их со всей кипящей во мне бурей эмоций. — Ты вообще собирался сказать мне правду? Или я так и должна была думать не бог весть что?

— Настюш, давай не сейчас, — вздыхает он устало, и я, конечно, понимаю, что сейчас действительно не время, но, если не спрошу, огонь, полыхающий во мне, сожжет дотла. Поэтому, застыв на мгновение, кусаю изо всех сил губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу слова, но не могу.

Не могу!

— Просто ответь на вопрос. Я настолько хреновая жена, человек? Или что?

— Перестань, — морщится он. — Дело вовсе не в тебе.

— А в чем? — срываюсь-таки на плач, не в силах воспринимать всю эту ситуацию спокойно. — Почему левой женщине ты готов довериться, а мне…

— Потому что это левая женщина, а ты — любимая! — повышает он голос, будто этим все сказано.

Ну, в принципе, а что тут ещё добавить? Сереженька и его долбанутое понимание вещей во всей красе. Долгих лет жизни моим нервным клеткам.

— Так это любовь такая? — не могу не сыронизировать.

— Да, Насть, такая. Во всяком случае у меня.

— Как хорошо, что ты уточнил, а то думаю, я глупенькая или мне наврали, что любить — значит доверять.

— О, начинается, — снисходительно тянет он, в очередной раз закатывая глаза.

— А что начинается? Скажешь, нет?

— Насть, я женился на тебе без контракта, ты в любой момент можешь хлопнуть половину моего капитала. Этого мало, учитывая, как я отношусь к деньгам?

— Ты просто знаешь, что я никогда…

— Никто не знает, что он и когда, даже ты сама. Моя сестра это с успехом доказала.

— Я не твоя сестра!

— И все же… поверь, я бы так не рискнул больше. Но ради тебя, чтобы не выглядеть пиздоболом, пересилил себя и, как и положено, в знак своих чувств вложил тебе в руку нож и повернулся спиной. Думаешь, мне это легко далось? Думаешь, так все делают?

— Не думаю, но скрывать свое состояние — это разве о доверии и любви?

— А почему нет, Настюш? С чего ты взяла, что распустить булки и сопли — вот это любовь и доверие? Почему, например, в начале отношений так хочется прыгнуть выше собственной головы и казаться лучше, чем ты есть?

— Сереж, я не собираюсь играть в очередную угадайку и подмену понятий, — открещиваюсь от стопроцентного потока сознания, но кто бы меня слышал.

— Да потому что еще горит и имеет значение, есть страх потерять. А потом уже люди расслабляются, снижают стандарты и им становится плевать, какими они будут в глазах тех, с кем живут. Они уже получили все, чего хотели, значит можно разъедаться до поросячьего визга, пердеть, орать благим матом, драться и просто быть самими собой во всей полноте своей неидеальной натуры. Тебе нужно такое доверие, Настюш? Мне лично нет, потому что я все еще горю, все еще хочу быть для тебя кем-то большим, чем просто тем, с кем можно жить, но кого уже давно не представляешь в своих мечтах и фантазиях.

— И для этого пусть лучше жена будет умирать от ревности и думать, что ты — мудак? — не могу не съязвить. Что-что, а красноречия у Долгова не отнять, своя логика в его рассуждениях, конечно, есть, но методы…

— Ну, мудаком я быть не перестаю, в любом случае, — усмехается он, а мне хочется поаплодировать. Браво! Немного самоиронии, и жертва манипуляции уже готова симпатизировать манипулятору. И хотя я знаю, что Долгов в данный момент не играет, а действительно верит во все, что говорит, манипулировать при этом у него тоже прекрасно получается. Видимо, это уже в крови.

— С этим не поспоришь, — тяжело вздохнув, делаю вид, что не ведусь на его уловки, но по факту — уже не чувствую обиды и гнева, мне просто хочется немного искренности, а не громких слов. И, как ни странно, Сережа все понимает. Опускает взгляд на свои сложенные руки и, помедлив, несколько долгих секунд, наконец, признается:

— Прости, котенок, просто… я не умею быть уязвимым.

От его признания в горле застывает колючий ком. Чувство, будто меня опустили в теплую воду после того, как долгое время держали на морозе. Становится не тепло, а очень-очень больно. Хочется прокричать: “Так не любят!”. Но статистика вещь упрямая и, как бы красиво поэты, философы и психологи не расписывали самое прекрасное из чувств, реальность такова: любовь — бесконечная тяжба двух сердец и характеров со всеми комплексами, страхами и пониманием вещей. Иногда она выливается в непримиримые разногласия, а иногда, понимаешь, что готов любить человека с его недостатками. И я люблю Долгова, люблю в нем эту непостижимость, неисчерпаемость, даже, когда она уступами срывается в какое-то совершеннейшее безумие. Но, боже, как же это, порой, тяжело!

— Знаешь, Сереж, — шмыгнув носом, прерываю затянувшуюся паузу, — а кто-то не умеет держать в узде свой аппетит, кишечник или гнев, хотя по сути это все одно и то же. У каждого свои слабости, а гордыня, говорят, и вовсе мать всех грехов. Стоит об этом задуматься, прежде, чем сравнивать и делать свою ситуацию исключением.

— Справедливо, — усмехнувшись, отдает Долгов должное моему доводу, правда, ненадолго. — Но чаще всего у других нет разницы в двадцать лет, и им не нужно соответствовать.

— Всегда и всему нужно соответствовать. Другое дело — что понимать под соответствием. И мне больно, что ты видишь меня человеком, который не способен на это понимание.

— Не переворачивай с ног на голову, Настюш.

— А как еще расценивать твой спектакль? Чувство, будто я должна была в тот же час, как узнаю правду, уйти от тебя. Разве я такой человек?

— Вот именно, что не такой. Ты бы терпела, жалела и чахла рядышком. А я так не хочу. Не хочу быть в тягость, не хочу всей этой возни, кудахтанья… Не хочу… Просто, блядь, не хочу!

Он с шумом выдыхает, откидываясь на подушку и устало прикрывает глаза. Я замираю, не в силах проглотить ком в горле и что-либо сказать.

Наконец, между нами долгожданная честность. Все вывернуто наизнанку. Вот только легче не становиться. Что топить друг друга во лжи, что говорить на поверхности раскаленных нервов — все одно, — мучительно.

— Прости меня, — все, что могу выдавить из-за подступающих слез.

— Перестань, котенок, — морщится Долгов. Ему неприятно, впрочем, как и мне. Не хочу обременять его своими излияниями, но стыд, вина и какая-то обречённость душат.

— Нет, правда. Ты, конечно, редкостный идиот, но и я, видимо, что-то так и не поняла, не додала, да просто даже не заметила. Это ужасно… это…

Голос срывается на очередной всхлип, зажимаю рот в попытке не дать волю эмоциям, но куда там, тем более, когда Сережа берет меня за руку и притягивает к себе, заставляя сесть рядом.

— Ш-ш. Не надо так. Это не твоя вина, — шепчет он, нежно стирая с моих щек дорожки слез.

— Знаю, но…

— Нет, никаких “но”, котенок, просто я действительно идиот. Ну, и моя актерская игра хороша не только на публике.

У меня вырывается истеричный смешок, а Долгов, видимо, только этого и ждал. Улыбается вымученно и целует нежно-нежно, едва касаясь. Это действует умиротворяюще, постепенно истерика сходит на “нет”, остается только опустошение и один-единственный вопрос:

— Что с нами не так?

— Не драматизируй, Настюш.

— Разве драматизирую? Думаешь, много людей с такими проблемами?

— Уверен, до хрена и больше, вопрос лишь в разнице возможностей и масштабах последствий. Но так или иначе, невозможно жить без сбоев и ошибок, если только не живешь так осторожно, что и не живешь вовсе. Мы просто люди, Настюш: боимся, комплексуем, стесняемся, загоняемся — вот и все, что с нами “не так”.

— У тебя всегда все просто.

— Не всегда и далеко не просто, иначе не загонялся бы, но я не хочу, чтобы ты в чем-то себя винила. Это ни к чему не приведет. Ты же знаешь?

Что тут скажешь?

— Знаю, но мне все равно стыдно…

Наверное, я бы все-таки не сдержалась и нагрузила Долгова своими эмоциями, но заглянувшая медсестра сказала закругляться, и меня отрезвило.

Что я вообще несу в такой момент? Опять веду себя, как эгоистка.

— Прости, — рвётся наружу сожаление и досада вперемежку со страхом.

— Котенок, ради бога…

— Нет, серьезно! Прости, пожалуйста. Этому нет оправдания, да я и не хочу. Просто… паршиво на душе и я не знаю, что сказать, что сделать…

— Ну, раз не знаешь… — тянет Сережа с лукавой усмешкой, — Давай, сочтемся на более искренних и глубоких извинениях.

Он шало подмигивает и растягивает бледные, немного дрожащие губы в своей залихватско-молодецкой улыбке. И где только силы берет?

— Дурак. Поправляйся, и тогда будут тебе, и извинения и… наказания, — подыгрываю, тоже улыбаясь сквозь слёзы.

— Звучит как-то слишком по-русски.

— Все, как ты любишь.

— Да… люблю, — тихо и пронзительно до дрожи выдыхает мне куда-то в висок, оставляя трепетный поцелуй на пульсирующей венке, отчего в горле встаёт невыносимо острый ком. Смотрю в синие-пресиние глаза, а там такая беззащитность ребёнка пополам с дурной гордостью и такой же дурной любовью, что кончаются все слова, кроме надрывно-нежного:

— Я тоже.

Если к тридцати годам что-то и начинаешь понимать в этой жизни, так это то, что взрослого человека не изменить, как ни старайся.

Совру, если скажу, что не пыталась. Все-таки женская мудрость с потолка не падает, как впрочем, и любая другая. Пять стадий принятия проходили во всей своей красе: со скандалами, провокациями, манипуляциями, слезами, соплями, истериками и разочарованиями. Удивительно, как до развода не дошло.

Впрочем, у Долгова давно иммунитет, а у меня… даже не знаю. Может, неисчерпаемая любовь, а может — глупость безграничная. Разница в общем-то невелика, да и итог куда важнее: мы все ещё в браке, а я уже давно не та истеричная дурочка. Хотя… последнее утверждение спорно, но уж точно не последний месяц.

Последний месяц я — само спокойствие, женская мудрость в чистом виде, повторяющая, как мантру: «человек не меняется, человека не переделаешь». И я уже давно не пытаюсь, однако Долгов так не считает.

После трансплантации, за время которой вся наша жизнь пронеслась у меня перед глазами и перевернулась несколько раз с ног на голову, я решила действовать.

Не ныть, не вести бесполезные разговоры, не винить и не бросаться упреками, а просто, черт возьми, действовать.

Быть рядом, заботиться, ухаживать, помогать, невзирая на крики, истерики и топанье ногами, чтобы Долгов понял, мир не рухнет, если обопрешься не только на свои деньги, но и научишься доверять близким.

— Да причём здесь какое-то доверие?! Вся эта твоя «забота» — всего лишь вопрос денег, которые у меня есть! Почему я в угоду твоей очередной, непонятной блажи должен терпеть абсолютно не квалифицированную помощь и испытывать дискомфорт? С каких вообще пор нутро человека познаётся через знакомство с его испражнениями? Я, может, чёт не вкуриваю, но объясни мне, что это за буквальный подход к сложным материям? — традиционно ни свет ни заря исходит Долгов ядом, пока я помогаю ему с утренними процедурами.

— Сереж, я хожу на курсы, так что помощь вполне квалифицированная — это во- первых, а, во-вторых, ты можешь сколько угодно выкручивать и свои, и мои нервы, язвить, гнать меня в шею, но я никуда не уйду. В болезни и в здравии, помнишь такое?

У Долгова на мое заявление вырывается едкий смешок.

— Настюш, я тебе открою ма-а-аленький секрет: для того, чтобы выполнять нетленные заветы, не обязательно действовать по шаблонам людей, живущих на МРОТ, которым хочешь-не хочешь приходится подтирать друг дружке зад в подобных ситуациях. Ты забываешь, но тебе в жизни повезло чуток больше, так что пользуйся своим положением и не еби мне, пожалуйста, мозги, мне и так хуево. Как тебе ещё это объяснить? Ну, не помогаешь ты! Только хребет по позвонкам выламываешь.

Он смотрит измученно-раздраженным взглядом, и я не знаю, что сказать.

Мы стоим смертельно уставшие по разные стороны койки, а кажется, будто между нами не полтора метра, застеленных белой простынёю, а непреодолимая пропасть.

Обида острым гарпунном пробивает грудь, и хочется плакать. Я ведь не железная, к тому же беременная. Настроение скачет само по себе. Благо, токсикоз в рамках утренней тошноты, иначе пиши «пропало». Мне тяжело, но я стараюсь. Я, черт возьми, стараюсь!

Вот и сейчас тоже изо всех сил: втягиваю с шумом воздух и напоминаю себе, что это был мой собственный выбор — пройти с Долговым все этапы реабилитационного периода, поэтому я не имею права жаловаться.

После такой сложной операции, да ещё и с риском отторжения, висящим над Серёжей дамокловым мечом, само собой, его будет психологически штормить. Но либо я принимаю это, либо отдаю своего мужа в чужие, но квалифицированные руки. Безусловно, так всем было бы проще. Не пришлось бы ставить на паузу свою привычную жизнь, заботу о детях доверить няням, выполнять обязанности, которые наше финансовое положение позволяет переложить на профессионалов. Я могла бы в часы посещения отчаянно заламывать холеные ручки и заботливо поправлять Долгову одеялко, щадя его непомерную гордость. Это было бы даже мудро и в какой-то степени правильно: ноль волнения и психов, плюс сто — спокойной, доброжелательной атмосферы.

Но страхи и проблемы не преодолеваются, если их замалчивать и избегать. С ними можно справиться, только сталкиваясь лицом к лицу, что мы, собственно, и делаем сейчас. Конечно, я могла бы облегчить себе задачу и объявить о беременности. Долгов, однозначно бы поумерил свой гонор и терпел бы мои “задвиги”, но в том и соль — я не хочу, чтобы он просто терпел. В конце концов, я тут изгаляюсь не каприза и блажи ради, а чтобы мой муж, наконец, выкинул из головы всякую ерунду. А для этого нужно пройти набившие оскомину стадии принятия.

Сейчас мы на стадии гнева и «Спокойствие, только спокойствие!» становится моей мантрой.

Подхожу к Долгову, чтобы помочь переодеться. Он с шумом втягивает воздух, но ничего больше не говорит, покорно поднимая руки, чтобы я могла аккуратно стянуть футболку, не задевая катетер.

По-моему, это хороший знак, но радоваться раньше времени вряд ли стоит. В очереди за упрямством Сереженька явно стоял первым.

Овен — и ничего тут не попишешь, как сказал бы Гева.

Следующие полтора месяца я убеждаюсь в этом снова и снова, и снова. У меня почти опускаются руки. Что-что, а бить по ним Долгов умеет будь здоров. Беда (для Сереженьки, естественно) в том, что женился он на козероге, а нам за упрямством даже в очереди стоять не пришлось, так отсыпали — не унести.

Видимо, наконец, допетрив что-то эдакое, Сереженька меняет тактику и аминь, снизошел на меня — таки благословенный торг!

Радовалась я буквально первые пару минут, а дальше, как из рога изобилия посыпались предложения одно заманчивее другого, и стало совсем не до смеха.

Торгаш Долгов уровня “боженька”, не зря такое состояние сколотил. Соблазнял на грани фола, готов был пройти и семейную терапию, и озолотить астрологов, и составить натальные карты, и поклониться богине любви и плодородия. Дошло бы, наверное, и до обряда экзорцизма с духовным обнулением где-нибудь в Перу, но в один из дней я чуть не грохнулась в обморок, как-то так резко встала, что голова закружилась. Долгов страшно перепугался. Естественно, поднял на уши всю больницу, но так ничего и не узнав, решил просто сжалиться надо мной и, наверное, смириться с тем, что я рядом двадцать четыре на семь. Конечно, не обошлось без давления на удачно подвернувшийся рычаг под названием “у тебя переутомление”. Честно, я бы удивилась, если бы мой муж упустил такую возможность. Само собой, он искренне переживал и заботился, но и про выгоду не забывал.

То, что причина моего «переутомления» — закономерные изменения в сердечно-сосудистой системе ему было невдомек, а то бы вообще без разговоров вызвал охрану и посадил меня под замок, я это все прекрасно понимала и пока не видела пользы сообщать радостную новость, а вот поманипулировать лишний раз — это пожалуйста.

Что меня на самом деле утомляет, было не то, что написано на лице черным по белому, а слышно в каждом вдохе и выдохе.

В итоге Долгов признает проигрыш торгов и, как по методичке, впадает в депрессию.

Ему все становится до одного места. Он больше не скалится, не язвит, не плюется ядом и не пытается торговаться. Чувство, будто он вообще не здесь, и это жутко. Я бы, пожалуй, запаниковала, если бы не была готова к такому повороту событий. Хотя «готова» — громко сказано, скорее — все это до боли знакомо и пока не переросло во что-то затяжное и клиническое, надо менять обстановку.

Так мы оказались в живописной деревушки Мюррен в Швейцарии. Покой, свежий воздух, благоприятный климат и невероятная в своей красоте природа — что может быть лучше, чтобы провести время с семьей и восстановить силы после пребывания в больнице?

Само собой, у Долгова на этот счёт своё мнение. Он хотел вернуться к работе, апеллировал тем, что и без того слишком много времени потратил на лечение, и скопилась куча дел, и что без него многие вопросы не решаются.

К счастью или к сожалению, тут уж как посмотреть, Денис, предоставив полный отчёт, показал и доказал, что дела решаются и решаются более, чем прекрасно.

Как говорится, незаменимых нет, но это совсем не тот вывод, который хотелось, чтобы Серёжа сделал.

Тем не менее, он впал в какую-то задумчивость и, словно окончательно сняв с себя полномочия самого упрямого человека, махнул на нас рукой, мол, к черту вас всех!

— Боже, ну почему тебя так задевает, что мы хотим позаботиться о тебе, как о дорогом для нас человеке? — вопрошаю в который раз исключительно риторически, когда Денис, чуть ли не осеняя себя крестным знаменем, с облегчением завершает свой визит и ободряюще хлопает меня по плечу с вполне читаемым, безмолвным «крепись мать!».

— Может потому что вы ведете себя так, будто я ваша участь, а не «дорогой человек»? — заметив Денискину пантомиму, язвит Долгов, заодно уходя от темы.

Предъява в целом справедливая, но и нас можно понять.

— Серёжа, то, что ты — наш дорогой человек, ничуть не мешает тебе быть одновременно нашей участью, так что не прибедняйся.

А что тут ещё скажешь, если это правда?

Долгов хмыкает и, откинувшись на подушку, с тяжёлым вздохом прикрывает глаза. Мои едва не следуют его примеру, спать хочется невыносимо.

В последние дни сонливость стала моим неизменным спутником. Я только и делаю, что зеваю и пытаюсь не заснуть на ходу.

Как лошади могут спать, стоя, скоро будет для меня, однозначно, не вопрос. Но, надо признать, в этом состоянии полудремы есть несомненный плюс — Долговский кризис, да и все вокруг стали восприниматься с сонной безмятежностью и спокойствием. Это ли не счастье?

Словно в ответ, чувствую, как меня аккуратно укладывают на мягкую подушку, нежно поглаживая по щеке. Я вздрагиваю, выдернутая из очередной внезапной спячки и сразу же сталкиваюсь с мягким, ласковым взглядом Долгова.

— Спи, спи, котёнок, — шепчет он.

Спросонья ничего не понимаю, да и как вообще этого человека поймешь? Ещё десять минут назад он готов был слать меня и мои идеи к чертовой матери, а теперь вот смотрит с безграничной нежностью, как на самое сокровенное чудо в своей жизни.

О чем он думает, выяснять как-то не с руки, иначе закономерных вопросов не оберешься, а пока не самый подходящий момент для радостных вестей, поэтому натягиваю нервозно-неловкую улыбку и чего-то там лепечу про то, что ночью плохо спала. Все это сопровождается совершенно глупеньким хихиканьем, как у дурочки, стащившей конфету из-под строго надзора и это полный провал. В который раз убеждаюсь, стань я актрисой, «Золотую малину» переименовали бы в «Настю Долгову».

Одно утешает, Серёжа наверняка аплодировал бы громче всех, заявляя что-то типа «успех, он и в Африке успех, даже со знаком минус.”

Сейчас же он просто заботливо угукает и, поправив мне одеяло, с ласковой снисходительностью сообщает:

— Отдыхай, Настюш, завтра полетим в твой Мюррен.

Сказать, что я офигела — не сказать ничего. Сон мгновенно снимает, как рукой.

Приподнимаюсь и открываю рот, чтобы выразить своё возмущение. Ведь эта сволочь все нервы выкрутила из-за этой поездки! Но, заметив смешинки в любимых (в эту минуту исключительно бесящих) глазах, проглатываю крутящиеся на языке маты и просто устало киваю, хотя мысленно уже отсидела ни один срок и вышла на свободу.

Что поделать, такая вот «участь»?!

Следующий день по части суеты и суматохи можно сравнить разве что со свадьбой, с которой сбежала невеста. Выписка, радость наших детей, нескончаемые звонки друзей, сборы, сопровождаемые криками, спорами и непрерывными вопросами: «А где мы будем жить?», «А мы пойдём в горы?», «А мы увидим волков?», «А мы будем кататься на лошади?», «А там есть супермаркет?», «А мы же поедем в супермаркет? Ну, поедем же?!».

Да, нам достались дети, которые канючат не игрушки, а походы в супермаркет. И я их понимаю: то, что для среднестатистического человека обыденность, для моих детей редкий опыт и навязанная кино картинка про счастливую семью.

Долгов, как всегда, шутливо бурчит, что полжизни рвал жопу не для того, чтобы ходить за продуктами, как в музей, но детям его сарказм до лампочки.

— Музей — это отстой, — экспертно заявляет Кирюха и Сереженька, будучи отцом пятерых детей, знающим, как привить ребёнку любовь к искусству, просто соглашается:

— Ну, тут не поспоришь.

Я бы, конечно, повозмущалась, но все, чего мне хочется — это поскорее оказаться в джете и немного прикорнуть. О полноценном сне не стоит даже мечтать, когда у тебя в наличии два неугомонных сорванца, тихенькая шкода и великовозрастное заводило. Того и гляди, как бы вас не высадили с собственного самолета.

Конечно, можно было взять нянь, помощников, но мне хотелось, чтобы это время перед Новым годом мы провели исключительно в семейном кругу, насколько это вообще возможно, конечно.

Без охраны и хотя бы одного ассистента все-таки уже не поездишь. И, честно признаться, сейчас я этому рада, как никогда.

То ли за два месяца отвыкла, то ли сказывается беременность, но мы ещё даже в аэропорт не приехали, а я уже готова повеситься. Одно радует, Серёжа в отличие от меня заметно оживляется и даже включается в очередной странный спор детей из серии «кто победит в шахматах: человек, что умеет видеть будущее или тот, кто читает мысли».

— Конечно, ясновидящий, — громко объявляет Никитос.

— Да с чего бы? — возражает Сена.

— А потому что он может увидеть, что угодно, а мысли показывать телепату, какие будет выгодно, — поддерживает брата Кирюха.

— Вообще-то будущее может меняться в зависимости от решений человека. Элис в «Сумерках»…

— Только не «Сумерки»! — раздаётся единодушный хор сыновей, и даже сквозь дремоту я их неистово поддерживаю.

Пусть мне понравились фильмы, и Эдвард Каллен весьма хорош, но слушать о нем двадцать четыре на семь — та ещё прелесть. Но, видимо, все мы в тех или иных аспектах немного «участь» для своих близких.

Сев в джет, дети продолжают спорить о существовании вампиров, кто-то из охраны вставляет веселые комментарии, а мне весь полёт снится, как я с моим личным кровопийцей бегу по горам и любуюсь переливающейся на свету «кожей убийцы».

По приезде начинается новый виток суеты: крики, споры и даже драки за комнаты, хотя мне абсолютно непонятные. Из каждой открывается просто фантастический вид. Завороженная, замираю перед панорамным окном гостиной и не могу оторвать взгляд.

Альпийский воздух кружит голову, а величие заснеженных гор, теряющихся в ласково-льнущих к верхушкам, облаках поражает даже столь искушенный взор, как у нас с Долговым, замершим рядом.

Не знаю, сколько мы так любуемся, но дети успокаиваются, и наступает благословенная тишина.

— Напоминает Горный, — тяжело вздохнув, нарушает ее Сережа. Он смотрит вдаль с затаенной печалью, от которой внутри начинает тихонько свербить.

Хотела бы я сказать что-то ободряющее, но слов нет, одно лишь сожаление. Пусть сама я от любви к родине далека, но мне несложно понять подобную сентиментальность.

Когда большая часть жизни прошла в стране, куда теперь путь заказан, это оставляет неизгладимый след. И хотя суть поездки сюда была наоборот утолить Сережину тоску по родным местам, я, уверенна, мы не пожалеем.

Долгов явно не выглядит грустным, когда начинает нести чушь на тему собственной смерти и похорон. Требование у него всего одно, чтобы прах развеяли в сенокос над каким- нибудь сибирским полем, где его мятежный дух смог бы вдыхать запах свежескошенной травы и вспоминать, как раскладывал меня на теплых копнах.

Что ж, дебильные шутки в случае Сереженьки — хороший знак. И спустя неделю я могла в этом не сомневаться.

Депрессия и апатия отступали, Серёжа все чаще улыбался, подшучивал над всеми вокруг и много времени посвящал детям. Пока я, дорвавшись, наконец, до бесплатного беспробудно спала, Долгов креп и возвращался к привычному образу жизни, и своему неубиваемому жизнелюбию.

Конечно, это была ещё не та кипящей через край энергия, сворачивающая горы, но вполне годная для того, чтобы исследовать местные вершины.

Словно компенсируя месяцы болезни, Долгов не упускал возможности насладиться тем прекрасным, что может человеку подарить природа, здоровье и просто жизнь.

С оглядкой на свое состояние и рекомендации врачей, он снова начал заниматься спортом, водил детей на зимнюю рыбалку на озеро неподалеку, учил кататься на лыжах, возил на каток, гонял наперегонки на снегоходах, а вечером рубился с ними в карты или настолки, наслаждаясь теплом камина и вкусом полюбившегося ему тёмного улуна из провинции Гуандун, который дети окрестили «сигаретная жижа» за специфический запах.

Это было забавно наблюдать, как они каждый раз морщили носики и фыркали ежами, прихлебывая своё какао, всем своим видом говоря: «чур меня, чур!». А учитывая, что они были маленькими Сережиными копиями, это казалось мне милым вдвойне, и я не могла удержаться, чтобы не тискать своих малышей, зацеловывая их пухлые щёчки, пока они ужами изгалялись в моих объятиях, визжа и заходясь звонким смехом.

Долгов, наблюдая за нашей возней, выглядел абсолютно счастливым и довольным жизнью.

Все было так лампово, уютно и спокойно, как не было даже в моих самых смелых надеждах. Однако, я прекрасно понимала, что наши проблемы с доверием и страхами Долгова не могли исчезнуть по щелчку пальцев. И хотя, безусловно, удалось вытянуть его из кризиса, все же по временам он нет-нет да уходил куда-то глубоко в себя, размышляя о чем-то явно жизнеутверждающем с таким несвойственным себе спокойствием и смирением, что становилось не по себе.

Я старалась не давить, не лезть, куда не зовут, дать время.

Старалась неделю, две, три… А потом как-то само вырвалось, глядя, как он сидит и смотрит невидящим взглядом, бог знает, сколько времени на затухающий закат.

— Что не так, Серёж? Тебе что-то не нравится?

Он даже не оборачивается, хмыкает только как-то так многозначительно, словно только и ждал этого вопроса, и заранее подготовил ответ.

— Нравится, Настюш. В том-то и дело, что все нравится.

У него на губах расцветает усмешка, а я вообще перестаю что-либо понимать.

— То есть?

— Не знаю… Просто раньше я бы никогда не смирился, не позволил бы даже…

— Что не позволил? Расслабиться, довериться, побыть больным?

— Скорее, ведомым, слабым, старым…

— Ты так это ощущаешь? — стараюсь звучать спокойно, но внутри все горит.

— Не совсем, но по факту это так, раньше я бы…

— Серёжа, причём здесь раньше? Раньше и у меня жопа была крепче, но что это меняет?

— Ничего, котёнок, в твоём случае ничего.

— А в твоём?

— А в моем просто экзистенциальные пиздострадания и драматургия. Прости, дурака! — пытается он, как всегда отмахнуться и свести все к шутке, но черта с два я ему позволю.

— Сереж, давай не будем умалять проблему, просто ответь на вопрос: что не нравится?

Я буквально чеканю по буквам последние слова и пристально слежу за реакцией. Цокнув и отставив кружку в чаем, начинает как-то обречено смеяться.

— В том и дело, котёнок, что нравится, меня все устраивает, устраивает быть заменяемым, сбагривать контроль и ответственность, таращиться с кружкой чая на закат, думать о высоком, и мусолить все это дерьмо. Я сдаюсь и, видимо, сдаю…

Это звучит с каким-то горьким принятием, от которого начинает печь глаза, а на языке крутится такое же горькое: «Ну, зачем ты так? Зачем сам себя сжираешь живьем?».

— А ты не думал, что с возрастом это нормально? — выдавливаю осторожно, кое-как совладав с эмоциями.

— С возрастом — да, Настюш — очередной смешок. — Только в моем случае этот «возраст» называется старостью.

Что сказать? В какой-то степени это, конечно, смешно, но и оправдано, пожалуй. Страх старения присущ каждому человеку, а таким, как Долгов, которые так и не повзрослели с восемнадцати, и вовсе крайне тяжело. Но все же…

— И что, жизнь закончится?

— Жизнь-то нет, а вот взгревание твоей звонкой попки… — подмигнув, ухмыляется он с привычным озорством мальчишки, за которым хрен разберешь то ли в очередной раз стебется, то ли и правда переживает.

— И это все, что тебя волнует? — вопрошаю недоуменно, потому что…

Ну, серьезно? Столько нервов, напряжения, а в итоге — всего лишь секс? Не то, чтобы я умаляла его значение, просто звучит, как нелепая шутка или бумеранг восьмидесятого уровня за все мои психи и истерики юности.

— Тебя это по идеи должно волновать в первую очередь, — продолжает Сережа насмешничать.

— Должна, но ты курсе, что чем ниже у человека интеллект, тем выше его сексуальная активность?

— Это ты сейчас, Настюш, вежливо назвала меня дебилом? — весело уточняет Долгов, садясь в кресло.

— Я не настолько воспитана, Сереж, — язвлю, устраиваясь на диване напротив. Сережа смеется, а потом вновь устремляет задумчивый взгляд в окно, на несколько долгих минут повисает неловкое молчание.

— Может, наконец, поговорим серьезно.

— А что для тебя серьезно, Настюш?

— То, что имеет для тебя значение, — тяну неуверенно. Серёжа с усмешкой качает головой.

— Ты просила честности, Насть, я сделал над собой усилие…

«И начинаю об этом жалеть» — четко звучит между строк, а я едва сдерживаю досаду.

Дура, блин, такая дура!

— Я просто…

— Да, ты «просто», Настюш, — шпилька, но вполне заслуженная.

Ведь сначала требовала вывернуться наизнанку, а потом обесценила. Молодец, что тут ещё скажешь?!

— Ты прав. Прости! Но я правда хочу понять твои тревоги, страхи и помочь их преодолеть.

— Я знаю, Настюш, но ты их не поймёшь при всем желании. Мы с тобой для этого слишком разные, а натянуть свою личность на чужую историю жизни и без того крайне тяжело — это во первых, а во-вторых, в этом нет никакого смысла, когда дело касается меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Это сложно объяснить. Ты будешь смеяться и наверняка не согласишься, мне и самому сейчас смешно, хотя то о чем я думал последние месяцы почти выломало мне хребет. Спасибо суке-старости за то, что только «почти», иначе я бы не смог взглянуть на себя и свою жизнь под таким углом. Возраст, как ни странно, усмиряет даже самые дикие натуры.

— Возраст?

— Да, Настюш, возраст и страх. Страх потерять жизнь, тебя, страх, что однажды меня станет недостаточно, страх, что я уже не тот… Да просто сам по себе страх для меня — человека, который никогда и ничего не боялся, стал серьезным испытанием, проедающим до костного мозга. Я бесился, злился, захлебывался от своей беспомощности перед лицом неизбежного, искал выходы, боролся, пока не понял, что все это делает меня не слабым и каким-то не таким, а живым. Просто, мать его, живым! Как однажды сделала любовь к тебе. Это сложно понять, когда не имеешь той вседозволенности и власти, стирающей всякую мораль и запреты. Голова идет кругом от безграничных возможностей, и ты начинаешь творить лютую дичь. Сначала потому что можешь себе позволить, потом — потому что больше не чувствуешь ничего, кроме вселенской скуки. В сорок мне казалось я перегорел к людям, к миру и ничто уже не разожжет во мне огонь, а потом появилась ты, и я задышал полной грудью, почувствовал вкус и обрёл смысл. Да, через боль, через испытания, но после того паралича зажранности, было уже все равно, как. Происходило самое лучшее в моей жизни, хоть и самым плохим образом. И как бы меня там не бесоёбило, как бы ни ломались мои убеждения, как бы я сам на них не топтался, ни клал на то, на что положил всю сознательную жизнь, я никогда, ни на одну секунду не пожалел, что так бессовестно и жадно в тебя влюбился. И сейчас я тоже ни о чем не жалею. Да, злюсь, негодую от собственного эгоизма, но в конечном счёте понимаю, что все во благо: и боль, и болезнь, и все эти страхи-комплексы, и пиздострадания, просто потому что по-другому скотскую натуру, охочую до новизны и удовольствий, не удержать. Так что не надо, Настюш, ничего преодолевать, менять и прорабатывать. Есть кандалы, которые не нужно снимать, чтобы человек просто оставался человеком. Нужно лишь время, чтобы осознать это и принять.

— И ты принял? — выдавливаю кое-как, сглатывая острый ком в горле.

— Ну, скажем так — я в процессе.

Мне ничего не остается, кроме, как кивнуть и попытаться не дать волю слезам.

О чем они? Я и сама не знаю. Просто хочется плакать.

Проклятые гормоны! Проклятый Долгов!

— Эй, котенок, ты что, плачешь что ли?

— Нет, — всхлипываю позорно и таки начинаю рыдать.

— Ну, ты чего Настюш, иди сюда, — подойдя, притягивает он меня в свои объятия, и вот тут Настюшу прорывает.

Уткнувшись носом в шею, пахнущую колкими цитрусами, домом и моими мечтами, я плачу навзрыд, потому что устала от переживаний, от борьбы, от бесполезности всех своих усилий и просто от Долгова, которого вряд ли когда-нибудь смогу понять, разгадать и уложить в понятные рамки, но которого буду всегда любить, как минимум, по той же причине — такой вот парадокс. И снова слезы ручьем, и новый виток истерики.

— Ш-ш, котеночек, не плачь, все будет хорошо. Обещаю. Только не плачь, маленькая, — Сережа продолжает что-то еще ворковать, поглаживая мою спину горячими ладонями и оставляя легкие, нежные поцелуи на волосах, а я, наконец, чувствую, как вместе со слезами меня покидает поселившаяся во мне и уже сделавшая ремонт тяжесть. Дышать становиться легче, буря стихает, уступая место тягучей нежности, сахарно-пушистым ласкам, переплетению пальцев и оседающему на коже теплому дыханию, пока Сережа расцеловывает мое зареванное лицо. И в это мгновение, глядя на него такого: трепетного, любящего, моего, — впервые за долгие годы я не чувствую боли из-за привязанности к этому человеку.

— Ненавижу тебя, — окончательно успокоившись, бурчу, не в силах как-то еще выразить весь спектр бушующих во мне эмоций. Сережу, конечно же, это веселит.

— За что, Настюш? — уточняет он с улыбкой, аккуратно стирая с моих щек мокрые дорожки и заглядывая мне в глаза.

— А не за что?

— Ну-у… допустим.

Я фыркаю. Этот человек поразителен, и его не исправит ни старость, ни могила, ни эректильная дисфункция, потому что он в любом случае окажется на высоте обстоятельств и воспользуется ситуацией, пока она не воспользовалась им. В этом, безусловно, Долговский талант, и обычно, он меня восхищает, но сейчас…

Я столько нервов убила, переживая за его душевное состояние, здоровье, думая о том, как справиться с его задвигами, как помочь, а он просто взял, посмотрел на проблему под другим углом и решил, что оно ему на пользу, оно ему надо и вуаля — жизнь прекрасна, а вы там не тупите, подхватывайте волну.

— Бесишь! — шиплю кошкой и прежде, чем Долгов успевает открыть рот, продолжаю негодовать. — Почему последнее слово всегда за тобой?

— А-а ты вон про что, — понимающе тянет он, и голос так и сочится самодовольством и насмешкой.

— Ой, иди к черту! — насупившись и вспомнив, что я гордая, отталкиваю его, но меня быстро ловят и обнимают еще крепче.

— Ну, котенок, не злись. Если тебя утешит, то слово может и за мной, но о чем будет это слово решаешь только ты.

Что ж, я, конечно, гордая и знающая себе цену, но да простит меня мой психолог, сегодня я по акции, ибо продаюсь вот так дешево и сразу.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю, все еще показательно дуя губы, хотя едва держусь, чтобы не расплыться в улыбке.

— Угу, поцелуешь, раз такое дело? — ловя мой взгляд, рокочет Долгов с ленцой, медленно оглаживая ягодицы, отчего я вспыхиваю, будто мне снова восемнадцать.

— Сам целуй, — шепчу, окончательно смутившись под этим пристальным, голодным взглядом.

И Сережа целует. Целует так, будто не делал этого вечность, что в общем-то недалеко от истины. Он нетерпеливо зарывается рукой в мои волосы, стягивает их на затылке и жадно сминает губы. Посасывает немного нижнюю, а после перекидывается выше. Ласкает языком, погружая его до головокружения в мой влажный жар, скользит в его тесном пространстве, сплетаясь, играя, дразня. Слизывает мои судорожные вздохи и гладит, гладит, гладит мое тело, будто не в силах насытиться.

Меня пробивает сладкая дрожь и горячее, острое желание почувствовать в себе моего мужчину. Его запах, вкус, ненасытную страсть, грязный шепот, сорванное дыхание и тягучие стоны. Меня плавит от его рваных, хаотичных прикосновений. Внутри все дрожит в горячем, сладком томлении.

Долгов мажет языком по линии челюсти, комкает на мне лонгслив, оглаживая каждый сантиметр моего тела так алчно, дико. Я дрожу, покрываясь колкими мурашками, а внутри все взрывается, рушится от любви и нежности.

Люблю его, так сильно люблю!

Обхватываю его лицо, скольжу ласково по щекам, любуюсь, тону в синих-пресиних глазах и целую с тем же безумием и жаждой.

Возбужденный, теряющий разум Долгов такой вкусный. Не могу оторваться. Вылизываю его рот широкими, мокрыми мазками, мычу от наслаждения, посасывая его язык и вжимаюсь в крепкое сильное тело всей собой — разгоряченной, нуждающейся, влажной.

— Сережа, Сереженька… — повторяю бессвязным шепотом, как заклинание. Втягиваю терпкий запах и скольжу губами по кадыку, прикусывая до цветущих маками следов.

У Сережи из горла вырывает что-то такое утробное, звериное, оно лижет меня горячим огнем между ног, и я начинаю тихо скулить. Всего слишком много: губ, рук, касаний, но вместе с тем недостаточно.

К счастью, Сережа не медлит, подхватывает меня и быстро относит на диван, не переставая целовать и ласкать. Он часто-часто дышит, и все целует, целует, целует, стягивая с меня одежду.

— Подожди… постой, — собираю остатки разума и пытаюсь уклониться от горячих ладоней и губ. — Дети скоро вернутся.

— Еще есть время, — отрезает Долгов хрипло и целует еще более голодно, облизывает всю, заставляя дуреть и выгибаться под ним от нетерпения.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — чуть ли не хнычу, подставляясь, потираясь о член, натянувший домашние штаны. Пытаюсь, забраться под них рукой, приласкать, но Долгов отстраняется, ведет по мне мутным, потемневшим взглядом и, хищно облизнувшись, выдыхает:

— Охуенно красивая, Настюш.

Он снова склоняется надо мной, будто не в силах удержаться. Проводит языком по соскам, сосет их по очереди, как одержимый, доводя меня до исступления, а после резко переворачивает на живот и ставит на четвереньки.

Заласканная, распаленная, дрожащая растекаюсь по дивану и тут же едва не подпрыгиваю, когда Сережа без всяких предисловий ныряет лицом между ягодиц и толкается языком туда, где все течет, пульсирует и ждет его.

Он сразу же лижет широко, одичало и жадно, не жалея слюны и издавая хлюпающие звуки. Это так по-животному горячо и сексуально, что я стону, не переставая, от накатывающих волн удовольствия.

— Нравится тебе, Настюш? — сладко сипит Сережа, растирая пальцами смазку и лаская клитор. Я смущенно мычу, но просяще оттопыриваю зад, подставляясь. Долгов усмехается и, хлопнув меня по ягодице, продолжает вылизывать одновременно трахая пальцами.

— Какая влажная крошка. Хочет и хочет… — приговаривает он томным шепотом. — Хочешь только языком тебя, Настюш? Хочешь?

Наверное, я могла бы кончить от одного лишь его бархатного голоса, не то, что от языка, но состояние такое, что мне уже абсолютно все равно, лишь бы Долгов не останавливался.

— Еще, — хриплю и захлебываюсь протяжным стоном, ощущая, как горячая волна расходится по телу от игры языка с клитором. Сережа лижет, посасывает, чередуя с проникновениями внутрь и так снова, и снова, и снова, пока я не теряю окончательно контроль и скрученная судорогой наслаждения, не кончаю с мучительным стоном.

Меня трясет, как припадочную, а колени разъезжаются в стороны, когда Сережа накрывает меня собой и медленно начинает покрывать поцелуями спину: позвонок за позвонком.

— Все хорошо, котенок? — обжигает горячим дыханием влажную шею и легонько касается губами за ушком.

— Мгм, — все, на что я способна пока, но Сереже этого хватает, чтобы продолжить.

Он нежно проходится губами по всей спине, возвращается к ягодицам, слегка прикусывает их и снова ведёт языком вверх, заставляя меня дрожать и покрываться мурашками. Долгов не просто ласкает меня, он мной наслаждается. Его руки снова везде, поцелуи порхают, как бабочки.

Это так приятно, чувственно и сладко, что тело вновь наполняется горячей истомой.

Я хочу его, хочу целиком и полностью. И Серёжа больше не медлит, наваливается на меня, уткнувшись носом мне в щеку и неспешно направляет член, медленно проталкиваясь сантиметр за сантиметром.

Мы одновременно стонем и дышим с трудом.

Слишком хорошо, да и в целом слишком после такого большого перерыва.

— Как же в тебе охуенно, — стонет Долгов и целует вслепую в висок.

Я больше не могу терпеть и сама начинаю скользить на члене.

Снова стонем. Серёжа впивается пальцами мне в бедро, направляя, и сам толкаясь навстречу.

Он быстро наращивает темп, двигается во мне мощно, быстро, резко, заставляя в какой-то момент не просто стонать, а кричать.

Я прогибаюсь, задыхаясь от тяжести и кайфа, но прошу трахать меня сильнее.

И Долгов трахает, сотрясая диван и все внутри меня. Шлепки, стоны и рвущее на части удовольствие. Оргазм накрывает неожиданно и сильно. Настолько, что у меня темнеет перед глазами. Серёжа сразу следует за мной и, навалившись всем весом, кончает во мне с протяжным стоном.

— Люблю тебя, котенок, — сыто выдыхает он мне в щёку и, оставив лёгкий поцелуй, сползает с меня на пол.

Я с облегчением втягиваю воздух и растекаюсь растраханной, еле живой жижей.

— И я тебя, Сереж, но если ты ещё раз заикнешься о своей старости, это будет последнее, что ты скажешь, — отзываюсь, еле ворочая языком. Слабость накатывает неимоверная, ну и сонливость, конечно, тут как тут.

Бедный малыш, устроили мы ему с папочкой аттракцион.

— Договорились, — доносится будто издалека голос Серёжи, а потом он вдруг выдает. — А вы, Анастасия Андреевна, ни о чем не хотите заикнуться?

— В смысле? — кое-как продираю глаза и невероятным усилием воли оставляю их открытыми, осоловело пялясь на Долгова.

— Ну, не знаю, сюрприз, может, какой приготовили, — пожимает он наигранно плечами, застегивая так и не снятые штаны.

Я несколько долгих секунд туплю, а потом до меня, наконец, доходит.

Твою же! Ну, как так-то опять?!

— Ты знаешь, — моментально проснувшись, констатирую с дикой досадой.

— Извини, Настюш, но твою беспробудную спячку не заметил только слепой.

— Эй, я сплю днём всего лишь час! — смутившись, бросаю в Долгова первую попавшуюся вещь.

— Котёнок, да хоть все двадцать, мне не жалко, просто почему ты ничего не сказала?

— Серьезно? — вырывается у меня смешок, пока я чуть ли не кряхтя начинаю одеваться.

— Ну, я-то дебил, это мы уже выяснили, — правильно расценив камень в свой огород, подает Серёжа мне трусики. — А у тебя какие причины?

— Те же самые, Сереж.

Долгову смешно, а меня все бесит: между ног мокро и неприятно, тело кажется липким и будто невесомым. Пока надеваю штаны, меня штормит из стороны в сторону.

— Виноват, Настюш, — придержав меня за локоть, помогает Серёжа закончить с одеждой.

— Конечно, виноват. Не мог подождать и позволить мне сделать все красиво?

— Котёнок, я и так прождал почти месяц. Что мне, до родов играть в несознанку?

— Так ты поэтому согласился в итоге сюда приехать? — доходит до меня вдруг.

— Ну, я не был уверен… но какая уже разница? Куда важнее ведь результат, — пытается этот гад смягчить истинное положение вещей. Но все равно бесит и обидно. Чувствую себя дурочкой и снова хочется плакать. Как же достали эти гормоны!

— Ой, лучше молчи! — отмахиваюсь раздраженно и спешу скрыться в ванную.

Серёжа даёт мне немного времени, чтобы успокоиться, а потом присоединяется ко мне в душе.

— Всё, больше не обижаешься на меня, Настюш? — притянув меня спиной к своей груди, накрывает он ладонями мой уже немного выпирающий живот и, уложив подбородок мне на плечо, целует ушко.

Это щекотно, и я невольно улыбаюсь, но все равно упрямо ворчу:

— Обижаюсь.

— Мм… И что папе сделать, чтобы мама его простила? — воркует Долгов, выцеловывая узора на моей шее.

— Пойти к черту? — бросаю насмешливо.

— Вредина, — прикусывает он слегка чувствительное местечко между плечом и шеей, отчего я взвизгнув, едва не подскакиваю.

— Серёжа, блин! — хлещу его мочалкой. А ему хоть бы хны, лыбится во весь рот и такое у него дурковато-счастливое лицо, что все становится понятно без слов.

Но что я буду за женщина, если не услышу подтверждение?!

— Ты хоть рад? — спрашиваю позже вечером, когда мы разогнав детей по кроватям, сами укладываемся спать.

— Что за вопросы, Настюш?

Я, молча, развожу руками, мол, такие вот и, скинув халат, забираюсь под пуховое одеяло. По коже бегут мурашки. Хоть в комнате и тепло, но глядя на заснеженные склоны, невольно начинаешь ежиться.

— Котенок, ты кадр, — заключает Сережа со смешком. — Я весь вечер разливаюсь соловьем о любви к тебе, а ты спрашиваешь — рад ли я, что моя любимая женщина подарит мне еще одного ребенка. Серьезно?

Он выключает основной свет и ложится рядом, тут же поворачиваясь на бок и заглядывая мне в лицо.

— Ну, всякое бывает. Тем более, что я тебя достала с этой темой.

— Нашла, что вспомнить. У меня тогда почка отваливалась. Конечно, я был, мягко говоря, не в себе, но даже с таким бэкграундом, эта новость сделала бы меня счастливым. В конце концов, чего мне еще желать, кроме вечности с тобой?

— Ва-ай, Сережа, какой пафос! — засмущавшись, смеюсь, закрыв покрасневшее лицо ладонями.

— Тебе не угодишь, котенок. То молчу, то пафос. Дай я лучше поцелую мою креветочку, она точно оценит папины старания. Да, папина крошечка?

— С чего это она папина?

— С того, что тут все папино, котенок, — отрезает Долгов, нырнув под одеяло. Задрав подол моей сорочки, он начинает покрывать живот поцелуями, что-то там тихо приговаривая.

Я смеюсь от щекотки и в то же время едва сдерживаю слезы, тронутая этой трепетной нежностью.

Позже, нацеловавшись и намиловавшись всласть, мы укладываемся ложечкой и смотрим на звездное небо. И так хорошо на душе. Настолько, что падай сейчас звезда, мне нечего было бы загадать.

— А ты кого больше хочешь: мальчика или девочку? — бормочу сонно.

— Девочку, — не думая ни секунды, зевает Долгов. Возмутиться бы, но сил нет, так хочется спать.

— Почему? — не могу все же не спросить. Любопытство, оно такое.

— Хватит с меня этих оболтусов, еще одной своей копии я не выдержу.

— Да ладно, у них просто много энергии.

— Не знаю, чего там много, но это кошмар. Начинаю понимать, почему мой отец не расставался с ремнем.

— У твоего отца явные проблемы с психикой, а у тебя она, к счастью, устойчивая.

— Угу, как та Пизанская башня: вроде стоит, но ощущение, что еще чуть-чуть и наебнется, так что лучше девочку.

— Ну, девочки тоже, знаешь ли, бывают…

— Сплюнь!

Я смеюсь и стучу три раза по спинке кровати, но, как выяснится в будущем, фигня это все. Ибо маленькая, светловолосая бестия переплюнет в проказах даже своих братьев.

Утро встречает меня снегопадом и пустой половиной кровати. На часах почти полдень, но я все равно чувствую себя немного сонной.

Умывшись, прямо в халате иду на первый этаж, чтобы узнать, где все и уже на лестницы слышу бурную деятельность на кухне. Я замираю и с интересом прислушиваясь.

— Зачем мне это делать, если есть повар? — доносится Никиткин недовольный голосок.

— Затем, что повар сегодня есть, завтра — нет, а жрать хочется всегда, — безапелляционно отрезает Долгов. — Да и вообще любой человек, если он не разнеженный дегенерат и не инвалид, должен уметь готовить элементарные вещи. Так что давай, учись, пока я живой.

— Скукота.

— Не ной. Меньше нытья, больше дела, иначе мы так ни хрена маме не приготовим. — Это абьюз, я буду жаловаться! — важно объявляет наш сын, вызывая у меня смех.

— Хуюз! — парирует Долгов, ничуть не впечатленный. Близнецы взрываются хохотом, а Сена возмущенно кричит:

— Папа!

— Ну, прости, дочунь, не сдержался. А ты давай, лук чисти, чтоб не зря ныл.

Никитка показательно хнычет, но Долгов непреклонен.

— Давай-давай, стонота.

Я могла бы спуститься и спасти сына от незавидной участи, но не хочется нарушать эту абьюзивно-хуюзевную идиллию.

— А ты чего хихикаешь, мешай поактивнее, — не остаётся без отцовского внимания и Кирюха. — Как ты вообще ложку держишь? Нормально возьми. Вот, другое дело! У мужика всегда должна быть крепкая хватка, а то будешь, как Гевик — огурец малосольный: не в закусь, не в салат.

— В смысле?

— В коромысле.

— Опять ты на своем древнем!

— Если я заговорю на древнем, у тебя жопа будет гореть. Мешай нормально.

— Говорил же, абьюз, — вставляет свои пять копеек Никитка, после чего в него явно что-то прилетает, и раздаётся коллективный смех.

Убедившись, что общий язык найден, пусть и шутливо-саркастичный, но такой уж у нас папа, возвращаюсь в спальню, дабы не портить ребятам сюрприз. Уж, кто-кто, а я знаю, как это бесит.

Завтрак-обед оказывается более, чем съедобным, если не считать яичницу, подгорелые края которой походят на траурные кружева. Кто-то явно всю готовку скорбел по неродившимся цыплятам, но что радует: дети друг друга не выдают, выступают единым фронтом и выглядят крайне довольные новым опытом, несмотря на неохотный страт. Впрочем, я и не сомневалась, что Долгов сумеет их заинтересовать и увлечь. Как ладить с детьми его не надо учить.

День, как обычно теперь, проходит для меня лениво и в полудреме. Вечером же мы решаем с Сережей сообщить детям важную новость, поскольку он, оказывается, устал выдумывать причины, почему я бесконечно сплю.

Честно, я немного боялась их реакции, но мои малыши не подкачали. После фразы “У вас скоро будет братик или сестренка”, помолчали немного, обдумывая ситуацию, а после начали заваливать нас с Сережей вопросами, трогать и слушать мой живот, и конечно же, спорить, кто лучше — девочка или мальчик. В итоге так и не придя к компромиссу, решили выбирать имена на оба случая.

— Мам, можно я назову, я самое лучшее имя придумал — начинает канючить Никитка.

— С чего это? — само собой возмущенно возражает Кир.

— Потому что я старше.

— Вообще-то я здесь старше, — напоминает Сена.

— А ты пока исключена из семейного совета, у тебя “Сумерки” головного мозга, — авторитарно заявляет Никитос, отчего мы с Долговым едва сдерживаем смех, но надо признать, тихонько поддерживаем это предложение.

— У тебя вообще мозга нет и ничего же, — не остается дочь в долгу, и хотя за их перепалками забавно наблюдать, приходится вмешаться, пока не дошло до ругани.

— Так, дети, спокойно. Давайте, просто напишем на листочках варианты имен для девочек и мальчиков, а потом я рандомно выберу, — предлагаю компромисс, на что дети реагируют воодушевленными воплями и сразу же бегут на второй этаж за листочками, и ручками.

— Ты уверена? Думаю, Белла и Эдвард — не самое худшее, что нас ждет, а с твоим везением, лучше вообще не рисковать и пометить нужные имена, — насмешливо советует Долгов, и мне эта идея очень даже нравится, однако…

— Эй, нормально у меня с везение!

— Котенок, — снисходительно тянет Сережа, — если из множества людей ты когда-то влюбилась в меня, поверь, боги рандома к тебе явно не благосклонны.

— Сергей Эльдарович, не оскорбляй мой выбор, иначе будешь исключен из семейного совета! — смеюсь, грозно направив на него палец.

— Молчу, — с улыбкой поднимает он руки в примирительном жесте, — но ты все же перестрахуйся.

Когда выпадает Андрей и Ава, сложенная из наших новых имен, Долгов заговорщически мне подмигивает и идет утешать разочарованных детей мороженым.

Я же с улыбкой смотрю ему вслед, такому сильному, уверенному, наполненному своей историей, сложенному из конфликтов и противоречий, и понимаю, что пусть шутка про рандом справедлива, но тем не менее, я не жалею. Впервые за много лет не жалею, что мое глупое, молодое сердце когда-то выбрало именно этого мужчину.