© Ворфоломеев А.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2024

Летом 1918 года агент разведки красных Лев, он же «Студент», он же «гражданин Чижиков», был заброшен в белогвардейский тыл. Впрочем, агент – это, конечно, звучит слишком громко. Его подготовка заняла всего около пары недель.

– Ну чему, скажите на милость, можно научить за столь короткое время? – искренне сокрушался занимавшийся непосредственной работой с будущими «рыцарями плаща и кинжала» латыш Карл Бауэр.

– Не тужи, товарищ, – утешал его начальник контрразведки 1-й Красной армии Семенов. – Раз нет возможности готовить тщательно, то будем брать валом. Да, многие из твоих подопечных провалятся. Но кто-то же и уцелеет. И принесет хоть толику информации…

Подготовка и впрямь была самой минимальной. Азы маскировки и конспирации, приемы французской и американской борьбы, тренировка памяти. Основным преимуществом «Студента», по мнению Бауэра, была внешность, выгодно отличавшая его от простоватых крестьянских парней и слесарей-пролетариев с мозолистыми руками. Лев действительно обучался в университете, однако не окончил его, отнюдь не по своей воле очутившись в числе сотен и тысяч других таких же прапорщиков военного времени. На фронте же новоявленному «защитнику Отечества» довелось побыть совсем немного, поскольку после Февральской революции начался все ускоряющийся развал прежней императорской армии. Точку в военной карьере Льва поставил Октябрьский переворот. Затем буйные ветры новой революции занесли его в ряды Красной гвардии. И вот теперь приходилось становиться разведчиком.

К лету 1918 года власть большевиков переживала далеко не лучшие времена. Вслед за первоначальной эйфорией, когда едва ли ни в каждом более или менее крупном городе стихийно возникал свой совдеп, начался обратный процесс. Зашевелилось казачество, начала формироваться белая Добровольческая армия. Однако, пожалуй, самую большую угрозу для новорожденной советской власти представлял мятеж Чехословацкого корпуса в Сибири. Вот на фронт борьбы с белочехами и двинули снабженного подлинными документами на имя «гражданина Чижикова» Льва.

5 июля, раздобыв кое-какие сведения, он направлялся к расположенному неподалеку от Бугульмы разъезду Шелашниково, с намерением перейти на свою сторону. Война, в тот период в основном разворачивалась вдоль линий железных дорог, отчего и получила меткое название «эшелонной». Да и обстановка менялась стремительно. Никто не мог дать гарантии, что бывшая вчера под белыми станция наутро не окажется занятой красными. И наоборот. Так что ухо приходилось держать постоянно востро. И не зря. Тем более что обойтись без неожиданностей все равно не удалось.

Перейдя мост через реку Кинель и углубившись в тайгу на пару верст, Лев вовремя заметил впереди стоящую подводу, в которой сидел обычный с виду мужичок. Рядом, на обочине, под присмотром солдата с винтовкой за плечом, переступали с ноги на ногу три лошади. Ещё одного коня держал под уздцы офицер, нетерпеливо постукивавший себя стеком по голенищу сапога. Он то и дело понукал двух других солдат, занимавшихся обшариванием вещей раздетой почти донага и застывшей, словно статуя, девушки.

«Насиловать они её, что ли, собрались?» – мелькнуло в голове у Льва, а потом он обо всем догадался.

Судя по погонам на гимнастерках, все четверо военных были белогвардейцами. Девушка же, похоже, являлась такой же недоученной разведчицей, как и сам Лев. Помимо мужчин Семенов широко привлекал к агентурным мероприятиям и многочисленных работниц с фабрик, заводов и железнодорожных мастерских. Сознательных, конечно. Ну и неумелых, чего уж греха таить. Об опасности разоблачения многие из них попросту не думали.

Для «Студента» представилась идеальная возможность, пока белые заняты своим черным делом, проскочить лесом мимо опасного места. Однако он уже принял иное решение.

– Что здесь происходит? – приближаясь быстрым шагом, резко выкрикнул он и, не давая опомниться, добавил: – Контрразведка!

Левой рукой он вытащил из нагрудного кармана свое удостоверение. Разумеется, оно было выдано красными. Но суть здесь заключалась в ином. Одновременно Лев выхватил из бокового кармана компактный армейский пистолет «Маузер М1914» и первым же выстрелом уложил офицера. Вторая пуля досталась коноводу, третья – одному из обыскивающих девушку солдат. Четвертый белогвардеец, бросив все, кинулся к росшим неподалеку деревьям. Тщательно прицелившись, Лев угодил ему точно между лопаток. Словно наткнувшись на невидимую преграду, солдат рухнул на землю. Дальше молодой разведчик действовал уже автоматически. Обойдя всех четверых, он всадил в каждого ещё по одной пуле. В мозгу при этом бездумно пульсировала одна-единственная мысль: «Что бы подумала мама, увидев сейчас своего доброго, ласкового Левушку? Вот что война с нами делает!»

– Свят, свят, свят! – истово перекрестился продолжавший сидеть в телеге мужичок, а девушка из просто бледной превратилась в фарфорово-белую. По-видимому, она пребывала в глубоком шоке.

За неимением коньяка и иного спиртного от подобного состояния у «Студента» нашлось лишь одно лекарство. Подойдя вплотную, он пару раз от души заехал ладонью девчонке по щекам. Кровь моментально прилила у той к лицу. Придя в себя, незадачливая разведчица кинулась на шею своему невольному спасителю и тотчас разрыдалась.

– Ну, все, все, – гладя её по голове, приговаривал Лев. – Свой я, свой.

– Я думала, меня расстреляют! – захлебываясь слезами, причитала та.

– Успокойся, милая. Все уже кончилось. А теперь давай – одевайся. Нам ещё в Шелашниково пробираться надо.

Сидевший все это время безучастно возница счел за лучшее уточнить:

– Местный я. Иваном Дмитриевичем звать. Подрядился вот её на разъезд отвезти. А тут эти, вон, верхами прискакали и давай лютовать. Все бумаги какие-то искали. Чуть меня самого к большевикам не причислили!

– Вот что, отец, – постарался сразу пресечь на корню эти словоизлияния Лев. – Сам видишь, что здесь произошло. Если новые нагрянут, то и тебе мало не покажется.

– А ить правда! Что же мне, бедному, робыть?

– А ничего. Довези нас до Шелашниково – и разбежимся по-быстрому. Словно ничего друг о друге и не знали!

– Верно гутаришь, паря! Залазьте!

Перед самым разъездом Лев отпустил возницу и, наскоро осмотревшись, принялся инструктировать свою попутчицу.

– Так, слушай. Тебя, кстати, как зовут?

– Настя, – робко протянула девушка.

– Очень приятно. А меня – Лева. Так вот, Настя, видишь, на путях санитарная летучка стоит? Ну, поезд госпитальный.

– Вижу.

– Это нам только на руку. Скажем всем, что ты моя невеста. Мол, испугалась сильно, когда стрелять поблизости начали. А на тебе и впрямь до сих пор лица нет. Вот врача и ищем. А там постараемся в поезд устроиться и в Бугульму проскочить. Шелашниково вроде ещё недавно нашим было. Но за последнее время я ручаться не могу…

На разъезде между тем кипела бойкая торговля. Пассажиры (и пациенты) проходящих поездов меняли у окрестных крестьян самые различные предметы роскоши на продукты питания. Чего здесь только не было! Часы, туфли, нательное белье, одежда – с одной стороны, и жареные гуси, куры, сало, яйца, молоко – с другой. Словом, на первый взгляд сплошная тишь да гладь. И все же Лев сразу отметил в этой благостной картине некий фальшивый диссонанс, моментально его настороживший. Слишком много среди базарных торговцев толклось крепких молодых людей, вроде и одевших крестьянские рубахи, но позабывших снять свои армейские шаровары и сапоги. Лениво лузгая семечки, они то и дело цепко посматривали по сторонам.

«Эге, ребятки, да вы здесь неспроста! – мелькнуло в голове у Льва. – Сильно смахивает на белогвардейскую разведку. Того и гляди, весь разъезд под свой контроль поставят. Что же предпринять?»

И тут ему и Насте просто невероятно повезло. На разъезде оказался ещё один агент красных – Вячеслав Тимофеев. Тот тоже почуял неладное и принялся за дело. Сначала попытался отправить срочную телеграмму в Бугульму и Симбирск. Однако начальник разъезда отказался её принять, мотивируя это тем, что за ним уже следят белые. Тогда Тимофеев бросился к главврачу санитарного поезда в надежде уговорить того немедленно отправиться в путь, пока ещё не поздно. Но доктор никакой опасности в смене властей не усмотрел. Поезд ведь подпадает под юрисдикцию Международного Красного Креста, не так ли?

Плюнув с досады, советский разведчик отстал от него. Теперь очередь оставалась за машинистом. Тот неспешно прихлебывал чай из сделанной из консервной банки кружки. На предложение как можно скорее выйти на перегон, да ещё и без путевки, он лишь удивленно поднял глаза:

– За пятнадцать лет впервой слышу, чтобы ехать без путевки. А если из Клявлина встречный? Линия-то однопутная, да и туман ещё не рассеялся. Столкновением может окончиться эта затея!

Тем не менее локомотивная бригада всерьез задумалась над словами Тимофеева. В отличие от доктора попасть в руки белых им совсем не улыбалось. Наконец, посовещавшись с помощником и кочегаром, машинист решил рискнуть. Поезд тронулся с разъезда тихо, без привычного гудка. Ходивший за кипятком Лев еле успел запрыгнуть на подножку последнего вагона. По счастью, так до конца и не пришедшую в себя Настю он устроил в госпиталь ещё раньше.

Шелашниково покинули благополучно. По крайней мере, никто вслед эшелону стрелять не стал. Следующий разъезд – Клявлино – пока находился в руках красных. Там Тимофеев, наконец, смог связаться с Бугульмой, откуда поступил срочный приказ отправлять летучку дальше безо всякой очереди. Обстановка, впрочем, менялась стремительно. Как и всегда, во времена «эшелонной войны».

Вечером 4 июля захватившим внезапным ударом следующую станцию Дымка белочехам удалось заманить в засаду и практически полностью уничтожить прибывший туда на «блиндированной» площадке отряд красных партизан из отряда Орла. Сдавшихся в плен, в обмен на обещание жизни, и то расстреляли. Уцелеть удалось лишь двоим – раненым Сергею Назаренко и Николаю Ковальчуку. Когда первые тревожные вести об этом достигли Бугульмы, то к Дымке сразу же устремились два красных бронепоезда. Сначала – № 1 «Ленин», а затем и «Свобода или смерть». Но и белые сопротивлялись отчаянно, то и дело переходя в контратаки.

В самый разгар сражения со стороны Клявлино к Дымке подошла и санитарная летучка, столь счастливо вырвавшаяся с разъезда Шелашниково. Заслышав отдаленные выстрелы, машинист тотчас остановил паровоз. Узнав, в чем дело, доселе сидевший у постели Насти Лев немедленно выскочил наружу, хотя девушка и пыталась удержать его, крепко обхватив запястье. Спрыгнув на насыпь, «Студент» вытащил свой пистолет и осмотрелся.

Судьба боя, словно на весах, клонилась то в одну, то в другую сторону. Поначалу белогвардейцам удалось подорвать гранатами переднюю площадку бронепоезда № 1. Довершить дело они спешили при помощи полевой артиллерии. Тем более что застывший на месте стальной колосс представлял собой превосходную цель. И ещё неизвестно, как бы все закончилось, если бы к станции не подошел укомплектованный исключительно матросами бронепоезд «Свобода или смерть». Подлетев к Дымке, он с ходу открыл огонь, прикрывая своего поврежденного собрата. Окончательно сломила сопротивление белочехов удачная штыковая атака матросов Полупанова с фланга. Вместе с «братишками» поучаствовал в ней и Лев, расстрелявший пару обойм из своего «маузера». Закончился же бой, как и положено – митингом. Ещё одну голову гидре контрреволюции срубили!

Когда Лев наконец добрался до Бугульмы, то подвергся там нешуточному разносу.

– Тебя для чего в тыл белым посылали?! Информацию собирать или перестрелки устраивать? – гневно потрясал кулаками в воздухе начальник местной контрразведки. – Тоже мне, ковбой нашелся! Пистолет откуда у тебя? Мы же запрещали агентам перед выходом на маршрут брать с собой оружие! А если под обыск попадешь?

– Ну и что? Я же, по легенде, коммерсанта изображал. А время сейчас, сами знаете, какое. Разве коммерсант не может приобрести «наган» или «маузер» для защиты своей жизни и имущества?

– Да, тут ты, Лева, прав на все сто. Я как-то об этом не подумал. Оружие разведчику действительно не помешает. Но только в самом крайнем случае!

– Ну не мог я пройти мимо! Что ж я, идол бесчувственный?!

– Ладно-ладно, не кипятись. Молодец, что вмешался. И девушку спас, и беляков положил. Вот только легенду свою ты, что называется, засветил. Больше тебе появляться в наших местах не рекомендовано.

– Почему? Свидетелей же не осталось.

– Ты в этом уверен? А возница где?

– Не знаю. Мы с ним перед самым разъездом попрощались.

– Вот видишь! А ты говорил.

– А вы считаете, что надо было и его? Я бы не смог! Одно дело – белочехи, а совсем другое – наш трудовой брат-крестьянин! Причем ни в чем не повинный!

– Вот только не стоит из меня откровенного упыря делать! Возницу я для примера вспомнил. А бой за Дымку? Там тоже свидетелей предостаточно было. Нет, дорогой «гражданин Чижиков». Лучше тебе отсюда уехать. Куда-нибудь, не очень далеко. Например – под Екатеринбург…

В окрестностях столицы Урала хаос оказался не меньшим, чем под Бугульмой. Чехословаки напирали неотвратимо. Подняла голову и местная контрреволюция, до того сидевшая словно мыши по норам. «Стоило ехать так далеко, чтобы и здесь застать такой же бардак»! – невольно думал про себя молодой разведчик. 11 июля по старому стилю, или 24 – по новому, он, вместе с отступающими эшелонами красных, очутился на разъезде с весьма примечательным названием Хохотун. После него единственным препятствием на пути к Екатеринбургу оставался только мост через реку Исеть. Там командование красных и решило сделать засаду в надежде хоть немного задержать наступающие чехословацкие части и тем самым выиграть время для эвакуации города. Но требовался опытный проводник, хорошо знавший окрестные места. На эту роль отлично подошел комиссар близлежащего села Решёты. В округе он слыл за умного и рачительного хозяина. Да и был к тому же ещё и бывшим фронтовиком. Кандидатура, в общем, со всех сторон положительная.

Кроме того, решётского комиссара предполагалось использовать и в качестве связного для Льва, которому предстояло изображать в белом тылу очередного коммерсанта, занимавшегося доставкой всякой мелочевки из Екатеринбурга. Тот только пожал плечами. Раз надо – значит, надо. Указал он и подходящее место для засады в районе Палкинского разъезда. Как раз в том месте, где линия железной дороги проходит сквозь густой лес, подступающий к полотну с обеих сторон. Там арьергард красных и занял позиции поздним вечером 24 июля.

Передовой чешский эшелон подошел туда вскоре после полуночи. Ошибиться было невозможно. Над головным паровозом, вместо привычного красного, трепетало множество бело-зеленых флажков. Едва грянули первые выстрелы, как он сразу же замедлил ход. Сражение, впрочем, развивалось вяло. Артиллерии у красных не было, зато чехи тотчас сноровисто скатили с платформы два тяжелых орудия. Пока передовая партия чехословаков дожидалась у своих вагонов рассвета, остальные их эшелоны сдали задним ходом обратно на разъезд Хохотун. В общем, задачу по сдерживанию неприятеля отряд красных выполнил. Был среди его бойцов и «Студент» со своим непременным «маузером». В душе, конечно, он предпочитал явную войну тайной и никогда не упускал подвернувшейся возможности схватиться с врагом в открытую.

Екатеринбург же пал вечером 25 июля в результате прямого предательства. Или диверсии. Это уже с какой стороны посмотреть. Затаившиеся в городе белогвардейцы выдали себя за подкрепление, отправленное к оборонявшим вокзал красным, а потом ударили тем в спину. Лишь после в Екатеринбург вступили казаки. Кстати, чуть раньше, во время эвакуации, большевики намеревались серьезно разграбить город, однако им не позволил этого сделать отряд анархиста Жебунёва. Вернее, братишки согласились беспрепятственно пропустить красных по направлению к Тюмени и Нижнему Тагилу лишь в том случае, если Екатеринбург не пострадает.

Все эти подробности Лев услышал уже после перехода на нелегальное положение. Но и здесь у него дело не заладилось. Числа двадцать шестого выбранный в качестве курьера комиссар села Решёты был убит по дороге в Екатеринбург. Несчастного застрелили метким выстрелом в затылок, когда тот ехал на подводе на базар. С убитого сняли сапоги, похитили предназначенные для продажи крынки с молоком и сметаной, однако лошадь с телегой не тронули. Как выяснилось, то была не единственная жертва. Ещё 24 июля исчез слуга-чех, носивший продукты из города для укрывавшихся на заимке Маргаритино бывших «буржуев». Рано утром он закупил в Екатеринбурге провизию и отправился в обратный путь. И пропал. Тело чеха обнаружили в густом кустарнике, верстах в трех от Маргаритино, на следующий день после убийства комиссара. Тоже застрелен. Бывшие при нем продукты исчезли.

«Так, так, так, – принялся напряженно размышлять Лев. – Какая-то нечисть тут завелась! Скорее всего, действует в одиночку, поскольку нападает только на одиноких путников. Если бы работала шайка, то наверняка забрала бы и лошадь с телегой. Да и местным крестьянам подвода бы явно не помешала. Значит – не они. О каких-либо политических убеждениях говорить тоже не приходится. В одном случае убили комиссара, в другом – барского слугу. Обыкновенный бандитизм. Надо попробовать с этим разобраться!»

Легко сказать – разобраться! Но как? Облаву устраивать? Так никто за ним не пойдет. Кому охота в лесу на пулю нарваться? Ведь неведомый душегуб, похоже, не только вооружен, но и готов на всё. После долгих раздумий Лев решил остановиться на варианте ловли «на живца». Причем в качестве наживки использовать самого себя. Ну и при условии сведения риска до приемлемого минимума. Вариант идти пешком однозначно отпадал. Здесь не угадаешь, когда и откуда может прилететь пуля. То же относилось и к езде в телеге. Не будешь же от каждого куста шарахаться! Слишком подозрительно выйдет. И на подстраховку никого не возьмешь. Злодей только на одиночек нападает.

Думал Лев, думал и придумал. В один из ближайших дней он отправился с группой крестьян в Екатеринбург. Дорога туда, как он и ожидал, прошла спокойно. В городе же новоиспеченный коммерсант раздобыл легкую бричку с откидным кожаным верхом. Самое то для господина, занимающегося разъездной мелкооптовой торговлей. Ну, не на телеге же ездить! Вот только в бричке, перед отъездом в обратный путь, Лев сделал кое-какие изменения. Откинув верх, он прорезал с двух сторон в кожаном пологе два аккуратных отверстия, особо не видимых снаружи. Теперь изнутри можно было наблюдать за окрестностями, самому оставаясь скрытым от посторонних глаз. На этом и строился весь расчет. А в том, что убийца непременно клюнет на наживку, Лев нисколечко не сомневался. Он же будет изображать одинокого господина. Да ещё и коммерсанта в придачу! А значит, там будет чем поживиться. К тому же любой хищник от безнаказанности наглеет. И поневоле теряет осторожность.

Едва бричка, покинув городские окраины, неспешно въехала в тайгу, как Лев тотчас утроил бдительность. Верный «маузер», заряженный и снятый с предохранителя, лежал удобно под рукой. И все же, как он ни готовился к этому моменту, хриплый голос, откуда-то справа, прозвучал подобно раскату внезапного грома:

– Ваше благородие, погодь маленько!

Приникнув к своей «смотровой щели», Лев увидел стоявшего у обочины мужика в картузе, до самых глаз заросшего черной клочковатой бородой. В руках у того мелькнул обрез от винтовки. Однако Лев опередил незнакомца. Не став выглядывать из-за полога, на что, очевидно, и рассчитывал убийца, он вскинул пистолет и выстрелил прямо сквозь отверстие. Душегуб рухнул навзничь и захрипел. Пуля угодила ему прямо в лоб. Второго выстрела не потребовалось. Убедившись, что здесь все кончено, «коммерсант» взмахнул вожжами и покатил дальше. Кем был убытий – дезертиром, каторжником или простым бандитом, его абсолютно не интересовало. Главное, что тот получил по заслугам.

После того как фронт откатился далеко на запад, Лев остался во вражеском тылу совершенно один. Комиссара-курьера убили, а иными явками его в царившей перед падением Екатеринбурга неразберихе попросту не успели снабдить. Приходилось надеяться только на собственные силы. Благо позволяла удачно выбранная личина коммерсанта. И все же, повинуясь некоему шестому чувству, по пути к своим Лев старался держаться подальше от людных мест, предпочитая кочевать по глухим деревням. Мало ли что. Где большой город, там и властей много. Вместе с сопутствующими службами. В том числе – и контрразведывательными. А попадать в подвалы белогвардейской чрезвычайки тоже не хотелось. Слухи о ней ходили почище, чем о ЧК!

Меж тем молва о решительном «гражданине Чижикове», в два счета ликвидировавшем вооруженного бандита-дезертира, разлетелась далеко вперед. И вот однажды, когда Лев приехал в один из отдаленных хуторов, к нему, на ходу ломая шапку, заспешил один из мужиков.

– Ваше благородие, нижайше просим посодействовать!

– В чем дело?

– Помогите на «товарищей» управу найти!

– Каких «товарищей»? – внутренне насторожившись, переспросил Лев. – Большевиков, что ли?

– Не. Шут его знает, как они обзываются. Те, за свободу которые.

– Анархисты?

– Да, да! Нархисты. Пришли намедни на хутор. Мы, мол, за вас кровь проливаем, так что давайте сало, самогон. Ну и золотишко у кого какое завалялось.

– И вы, хочешь сказать, послушались?

– Не совсем. Золотишко пока придерживаем, а выпивкой и закуской обеспечили. Да и как иначе? Их же человек шесть, с бонбами да леворвертами. Волосья до плеч – ужасть!

– Так здесь же, в округе, оружия небось валом припрятано! И у вас на хуторе винтовки, чай, имеются. Что ж вы отпор не дали? А ещё мужики!

– И не говори, ваше благородие! Чего с нас взять? Мы народ темный. Один скажет: «Трогай»! – и все за ним. А без вожака на такое дело никого и не подымешь. Боятся мужички.

«Действительно – стадо!» – про себя подумал Лев, а мужик, комкая шапку в руках, продолжил:

– Да и мы, если честно, миром думали разойтись. Мол, попьют, погулеванят, да и дальше тронутся. Ан нет! Они же ещё вон что удумали! Жен обобществлять будут!

– Что?!

– А вот полюбуйся, мил-человек!

И мужичок вытащил из-за пазухи скомканный и уже порядком потрепанный лист бумаги. Лев развернул его и сразу все понял. Это был печально знаменитый «Декрет об отмене частного владения женщинами» в конце февраля 1918 года, изданный якобы от имени Самарской федерации анархистов. В нем декларировалось, что с 1 мая все женщины в возрасте от 17 до 32 лет изымаются из «частной собственности» и становятся «достоянием народа». А значит, с этого момента каждый мужчина имеет право пользоваться любой из них, но «не чаще трех раз в неделю в течение трех часов». За бывшими мужьями, впрочем, сохранялся внеочередной доступ «к телу». Распределением же «очередности», согласно документу, должен был заниматься местный клуб анархистов. Ну и тому подобный порнографический бред.

Как выяснилось впоследствии, листовку эту состряпал некий Михаил Уваров. Взбешенные анархисты немедленно убили его, однако фальшивка уже зажила собственной жизнью. Её, выдавая за подлинный декрет советской власти, сразу приняли на вооружение всевозможные пропагандистские бюро Белого движения. Вот так и получилось, что история с обобществлением женщин сильнее ударила не по анархистам, а именно по большевикам, которые в пресловутой листовке и вовсе не упоминались. Не преминули воспользоваться «Декретом» и различные уголовные элементы, получившие возможность творить всякие бесчинства как бы под официальным прикрытием. К их числу, видимо, и относился отряд анархистов, вторгшийся на глухой уральский хутор.

Поразмыслив, Лев решил помочь крестьянам. Тем более что эти бандиты своими действиями невольно дискредитировали саму идею советской власти.

– Вот что, отец, – сказал он. – Кстати, как тебя зовут?

– Никифор.

– Хорошо. Так вот, Никифор, где эти ироды сейчас? В самом хуторе?

– Нет. На заимке, поблизости.

– Уже лучше! Сможем подготовиться основательнее. Давай, собирай мужиков. Только смотри, чтоб все с оружием были. Да пускай не стесняются! Я вам не урядник! Отбирать не буду…

Минут через тридцать – сорок ополчение прибыло. Как и предполагал Лев, оружия на хуторе оказалось предостаточно. Чего здесь только не было! И обрезы, и целые «трехлинейки», и «наганы», и даже пара гранат-лимонок.

«Твою мать! – в сердцах выругался про себя агент. – Да с таким арсеналом крепость можно штурмовать, а они все сигнала ждут!»

Отобрав несколько фронтовиков, Лев вместе с ними и Никифором отправился на разведку. Заимка, где засели анархисты, представляла собой обычную избу, стоявшую посреди свободного от леса выгона.

– Умно, – пробравшись сквозь заросли кустарника, констатировал «коммерсант». – Незамеченным не подойдешь. Часового они ставят?

– Раньше ставили, теперь – нет.

– Понятно. От безнаказанности обнаглели.

– Похоже на то. Дверь только на запоре держат.

– А вы откуда знаете?

– Так это… Мы же им провизию носим.

– Сами?! Добровольно?!

– А как иначе? Не ждать же, пока анчихристы в хутор нагрянут! Нам и первого раза за глаза хватило! Не только по погребам, но и по избам не ровен час шарится начнут! А то и баб с девками уводить станут. Во исполнение «Декрета»!

– Ну вы даете! Ладно. Лирику оставим. Не для того мы сюда пришли. Последний вопрос. Дверь в избе куда открывается?

– Вовнутрь.

– Плохо. Снаружи не подопрешь.

Облазив опушку, Лев наметил удобные позиции и расставил там мужиков с винтовками.

– Вот что, ребята. Валите всех, кто из окон выскакивать станет. Паспорта и фамилии спрашивать не будем!

Сам он, в компании с Никифором, решительно направился к двери избушки. Никто, похоже, их появления не заметил. Анархистам, очевидно, было не до того. Изнутри доносился глухой гомон голосов, то и дело прерываемый матом и пьяными выкриками. Подобравшись к порогу, Лев приготовил пистолет и сделал знак Никифору. Тот робко постучал в дверь.

– Кто? – раздался в ответ хриплый пропитой голос.

– Не пужайтесь, товарищи. Это я – Никифор. Огурчиков принес да молочка. Ну и бутылочку, само собой! Куда ж без неё!

– Щас открою. Погоди!

Раздался грохот отодвигаемого засова – и на пороге показался взъерошенный верзила в кожаной куртке. Решительно отпихнув Никифора в сторону, Лев уложил анархиста одним выстрелом, а затем, швырнув внутрь избы, одну за другой, обе лимонки, вновь захлопнул дверь. После чего с криком «Ложись!» кинулся на землю. Рядом, обхватив голову руками, плюхнулся на живот Никифор. В избе тем временем ахнули два оглушительных взрыва. Тотчас вскочив, Лев ударом ноги распахнул дверь и ворвался внутрь. Там, в ещё не успевших рассеяться клубах порохового и табачного дыма, царила картина полного разгрома. Перевернутый стол и лавки, истекающие кровью и хрипящие люди. Перемещаясь от одного к другому, Лев хладнокровно достреливал раненых. Под подошвами сапог хрустели осколки разбитых четвертей самогона, стаканов, крынок, мисок, вареные и ещё не очищенные от скорлупы яйца, соленые огурцы, квашеная капуста.

Когда все было кончено, он украдкой выглянул из дверного проема и позвал:

– Никифор, а Никифор.

– Чего, ваше благородие?

– Ступай, своих предупреди, что опасность миновала. А то ещё не ровен час меня на радостях положат.

– Слушаюсь!

Пока Никифор бегал за мужиками, Лев внимательно осмотрел оставшееся после анархистов оружие. Тут тоже попадались серьезные машинки. Вплоть до угловатых «маузеров» модели C96 с пристегивающейся деревянной кобурой. Не чета его карманному пистолету! Но и разведчику таскать подобную бандуру явно не с руки. С сожалением отложив трофеи в сторону, Лев вышел на свежий воздух. У порога уже переминались с ноги на ногу давешние мужики.

– Ваше благородие, а оружие ты куда девать будешь? С собой заберешь?

– На черта оно мне сдалось! Что я им, торговать буду? Можете забирать. Только, чур, баш на баш! Я вам «маузеры» и «наганы», а вы мне продукты! Ну и деньжат, если подкинете, неплохо будет. Но не керенки!

– Обижаете, господин хороший! Полновесные червонцы! Для хорошего человека ничего не жалко!

Обратно линию фронта Лев перешел с превеликим трудом. Отступавшие красные войска докатились уже до Казани. Потом сдали и её. Вот посреди этой неразберихи «Студент» и очутился 8 августа на железнодорожной станции Красная Горка, где верховодил партийный деятель Валерий Межлаук.

– Скорее! Скорее! – взывал он. – Белые хотят захватить мост через Волгу. Если позволить им это сделать, то будет открыта дорога на Москву и Нижний! Ни шагу назад!

В качестве основной ударной силы в наспех готовившемся контрударе должен был выступить только-только прибывший на станцию особый коммунистический отряд. Эшелон с добровольцами, не выгружая, отправили вперед. Лев только и успел забраться в ближайшую теплушку. Проехав с полверсты, поезд загрохотал по железнодорожному мосту через Волгу. О нем, собственно, и шла речь.

На левом берегу реки паровоз начал замедлять ход, однако бойцы коммунистического отряда, в основном – московские рабочие, принялись прыгать из вагонов, не дожидаясь полной остановки. Следом на насыпь полетели пулеметы и патронные ящики. Собравшись в полном составе, отряд чуть ли не бегом устремился на звуки раздававшейся неподалеку стрельбы. Слева виднелся лес, справа была Волга.

Вскоре впереди появились бегущие группами и поодиночке люди. Коммунистический отряд тотчас залег, однако тревога оказалась ложной. То были бегущие под натиском противника красноармейцы.

– Чехи!!! – раздавались отовсюду панические вопли.

Остановить это зараженное паникой человеческое стадо не представлялось возможным. Да и вряд ли от таких «вояк» был хоть какой-либо толк.

Противник тоже не заставил себя ждать. Пройдя ещё шагов триста, добровольцы-коммунисты заметили среди деревьев в лесу первые чешские мундиры. Никакого отпора те явно не ожидали. После разгрома красных в Казани взятие какого-то моста, очевидно, представлялось чехам не более, чем легкой прогулкой. Тем сокрушительнее оказался полученный ими отпор.

Подпустив врага поближе, коммунисты дали первый залп, собравший обильную кровавую жатву в рядах наступающих чехословаков. Впрочем, ещё сильнее оказался психологический эффект. Никак не ждавшие сопротивления от, казалось, вконец деморализованных красных, белые попятились и побежали. В качестве трофеев коммунистическому отряду досталась полевая батарея, вместе с полевой кухней. Так была образована Левобережная группа войск под командованием латышского военспеца Яна Юдина.

Потянулись дни недолгого затишья. Красноармейцы накапливали силы и приходили в себя. Последнему в немалой степени содействовала и кровавая деятельность грозного «демона революции» Льва Троцкого. Прибыв на персональном поезде в близлежащий Свияжск, недавно назначенный наркомвоенмор, сразу же принялся наводить порядок. А мера для укрепления пошатнувшейся дисциплины у него была только одна – расстрел. Да не простой, а массовый. Так, в отступившем под натиском каппелевцев 2-м номерном Петроградском полку был расстрелян каждый десятый! И это не считая командира и комиссара!

В Левобережной группе тоже занялись наведением дисциплины. Пусть и не такими жуткими методами. Впрочем, без крутых мер не обходилось и здесь. А как иначе, если, к примеру, занимавший позиции слева от коммунистического отряда Брянский «полк» полностью разложился? Бойцы играли в карты, караульную службу никто не нес. Пришлось прибегнуть к силе оружия. Это потом, для доверчивого потомства, были сочинены благостные сказочки о красноречивых большевистских агитаторах. В таких условиях любые, даже самые пламенные слова бессильны. Если, конечно, они не подкрепляются соответствующей угрозой.

Помимо укрепления собственных рядов занимались в группе и ведением непрерывной разведки в тылу противника. Как и под Бугульмой, для этих целей использовалось довольно много девушек. В одной из них, теперь одетой в коричневое платье гимназистки, Лев, к своему немалому изумлению, узнал Настю.

– Вот неймется тебе! Неужели после того раза не страшно?

– Страшно! Очень страшно! – честно призналась девушка. – Особенно, когда видишь, что беляки с попавшими к ним в руки большевиками творят. В селе Нижний Услон небось до сих пор повешенного члена комитета бедноты из петли не вынули. Так и висит – для устрашения. Уж всего птицы обклевали. Жуть!

– Вот-вот! А ты все у Симбирского тракта ходишь, со смертью играешь! Гляди, в другой раз меня рядом может и не оказаться…

12 августа Левобережная группа войск понесла тяжелую утрату. Во время неудачной попытки наступления на Казань осколком снаряда был убит её командующий Ян Юдин. Похороны очередного героя Гражданской войны проходили в Свияжске, что породило одну из самых причудливых легенд того безумного времени. Её невольным (а может, и вполне осознанным) создателем стал датский (!) писатель Хенниг Келлер, неведомо какими путями очутившийся в ставке Троцкого. Подобно другим заезжим любителям экзотики, русского языка он не знал и потому интерпретировал многие события по собственному разумению. Или вовсе без оного. Ну, а что ещё сказать, если в воспаленном мозгу побывавшего на похоронах военного специалиста писателя реальная фамилия Юдин отчего-то трансформировалась в имя мифического Иуды?

По крайней мере, вернувшись в благополучную Данию, Келлер быстренько накропал сенсационный бестселлер с весьма примечательным названием «Красный сад». Местом действия одной из глав стал некий населенный пункт Sviagorod, под которым, очевидно, следует понимать Свияжск. Согласно роману, верховодил там некий полусумасшедший «Красный еврей», разгуливавший в сером стальном шлеме с красной семиконечной (!) звездой. То ли это была злая пародия на Троцкого, то ли измышление самого автора. Скорее всего, вернее последнее. Ведь этот самый «Красный еврей» занимался в романе тем, что открывал в городском саду памятник не кому-нибудь, а Иуде Искариоту! Ни больше ни меньше! Мол, это самый революционный персонаж Библии, восставший на Сына Божьего. По описанию Келлера, памятник представлял собой вылепленную из красной глины огромную фигуру обнаженного человека с обращенным к небу лицом и петлей, затянутой на шее.

Стоило ли говорить, как обрадовались подобному пассажу многочисленные антибольшевистские организации. Это вам не какой-то там «Декрет об отмене честного владения женщинами», а много хуже! Так сказать, зримое олицетворение сатанинской сущности коммунистического режима! В 1923 году переведенную на русский язык (и, несомненно, приукрашенную) историю про памятник Иуде перепечатала эмигрантская газета «Церковные ведомости» – и пошла писать губерния! Фантастический «Красный еврей» быстро превратился в реального Троцкого, а монумент, установленный на могиле Яна Юдина, – в фантасмагорический памятник Иуде. Следы его, кстати говоря, многие ищут до сих пор. С нулевым, правда, результатом.

Невзирая на относительное затишье, не забывал о своих непосредственных обязанностях и сам Лев. Наряду с Настей и другими разведчиками он пару раз отправлялся во вражеский тыл. Как обычно бывает в местах, где недавно сменилась власть (или, напротив, где она менялась слишком часто), в окрестностях Казани царило самое настоящее столпотворение. Кого здесь только не было! Крестьяне, беженцы, чиновники, дворяне. Не отличались однородностью и противостоящие красным войска. Самыми сплоченными и дисциплинированными, без сомнения, являлись чешские легионеры. Да и по-другому им было попросту нельзя. Волею судьбы чехи оказались посреди чужой страны, за тридевять земель от родного дома, так что лозунг «Победа или смерть!» в их случае звучал отнюдь не пустой бравадой. Нельзя сбрасывать со счетов и солидный боевой опыт, приобретенный бывшими военнопленными.

Не меньшей стойкостью отличались и малочисленные белогвардейские части, состоявшие преимущественно из казаков и офицеров. Причем помимо большевиков они втайне презирали и ненавидели своих невольных союзников – Народную армию «Комуча» («Комитета членов Учредительного собрания»). Вот где, действительно, хватало «всякой твари по паре». В армии «Комуча» можно было встретить и рабочих, и насильно мобилизованных крестьян, и представителей интеллигенции. В общем, всех тех, кого привлекали позиции умеренных социалистов – меньшевиков и правых эсеров. Одного из таких вояк Лев, за малым, не взял в качестве «языка». Во время одного разведывательного поиска он неожиданно наткнулся на мирно спавшего под деревом гимназиста, винтовка которого аккуратно лежала рядом. Как видно, горе-часовой не смог дождаться смены караула. Сон оказался сильнее!

Лев хотел было скрутить подростка, но потом передумал. Вместо этого он вытащил из кармана свой «маузер» и негромко постучал по стволу дерева:

– Ку-ку!

Гимназист мигом вскочил на ноги, протирая обеими руками заспанные глаза.

– Ну что, будем сдаваться, защитник демократии, или как?

Лицо «комучевца» передернула гримаса ненависти:

– У-у-у, красная сволочь! Стреляй! Все равно ничего не скажу!

– Кричишь, а губы-то дрожат. Да и голос на фальцет срывается. Тоже мне, герой нашелся! Толком ещё не пожил, а уже умирать собрался. Ладно, ступай себе с богом.

– Куда? – не поверил собственным ушам гимназист.

– На Кудыкину гору! К своим, конечно. Только винтовочку я тебе не отдам, уж не обессудь. А то отбежишь подальше, да и стрелять надумаешь. Своим сам какую-нибудь правдоподобную историю об утере оружия сочинишь.

Гимназиста не пришлось долго уговаривать. Только пятки и засверкали! Провожая его взглядом, Лев подумал о том, насколько кардинально отличается их мировоззрение друг от друга. А ведь всего каких-то пять – семь лет разницы в возрасте. Но каких! Пока один спрягал латинские и греческие глаголы и переживал из-за плохих оценок в кондуите, другой успел воочию увидеть, что такое война. Да не одна мировая, а ещё и гражданская, с двумя революциями в придачу. Оттого и казался он себе сейчас глубоким стариком, прожившим как минимум лет девяносто.

В том же, что отпустил классового врага, Лев ничуть не раскаивался. Да и что мог рассказать простой гимназист? А в нашем штабе его бы наверняка в расход пустили. Нет уж. Пусть лучше живет. Пока…

Однако поучаствовать в обратном отвоевании Казани Льву так и не довелось. В середине месяца он вместе с другими надежными бойцами был откомандирован в Пермь, в распоряжение разведотдела 3-й Красной армии. Там, в условиях относительной стабилизации фронта, пока шла борьба с врагами внутренними. 16 августа в Пермской ЧК получили срочную телеграмму из Москвы. В ней предписывалось тщательнейшим образом досматривать пассажиров всех идущих на восток поездов. Предполагалось, что среди них могут затесаться белогвардейские курьеры, путешествующие по подложным документам. А поскольку сотрудников в местной ЧК явно не хватало, то для её усиления и стягивали чекистов и разведчиков чуть ли не со всего Восточного фронта.

Попал в досмотровую команду и Лев. К своим новым обязанностям он старался относиться добросовестно. И однажды свежеиспеченному чекисту улыбнулась-таки удача. В тот день, обходя вагоны, юноша обратил внимание на обычного с виду мастерового, сидевшего на полке с чемоданчиком на коленях. Вроде ничего подозрительного. Лишь барабанившие по ручке чемодана пальцы говорили о некотором волнении своего хозяина. Они-то его и выдали. Слишком белые и холеные. Лев знал, как выглядят пальцы подлинных мастеровых с их мозолями, обломанными ногтями и вечными трещинами с набившимся внутрь машинным маслом, которое уже не отмыть никаким мылом. А значит, и весь внешний облик, вплоть до кепки и косоворотки, не более чем искусная декорация.

Сделав шаг в сторону ряженого, «Студент» неожиданно резко скомандовал по-французски:

– Haut les mains![1]

– Quoi?[2] – дернувшись, переспросил незнакомец и тем самым выдал себя.

Его вывели из вагона и тщательно обыскали. И не зря. В подкладке чемоданчика отыскались верительные грамоты обосновавшегося в Архангельске белогвардейского правительства Северной области вместе с незаполненными бланками различных советских учреждений. Дальше отпираться стало бессмысленно. Лжемастеровой полностью во всем сознался и был отправлен для дальнейшего дознания в управление Пермской ГубЧК.

Примерно в это же время до города докатились слухи о вспыхнувшем в селе Сепыч Оханского уезда и быстро подавленном крестьянском восстании против власти большевиков. В его усмирении Лев участия не принимал, однако видел в следственном деле фотографии убитых красноармейцев и партийных работников и поневоле ужаснулся. Даже ему, казалось бы закаленному человеку, едва не стало дурно от зверств, творимых повстанцами. Выколотые глаза, разбитые головы, вспоротые животы, трупы растерзанных, забитых до смерти, заживо сожженных. Вот этого Лев решительно не мог понять. Ну, не нравится вам советская власть. Ладно. Восстали. Захватили в плен большевиков. Так расстреляйте. Или, на худой конец, если патронов жалко – повесьте. Но издеваться-то зачем?! И ладно бы над комиссарами, но и над простыми красноармейцами. То есть фактически такими же мобилизованными крестьянами, только из других губерний. И что же вы думали, Красная армия, подавив восстание и увидев такое, по головке вас гладить станет?! Оттого и пошло взаимное зверство в Гражданской войне. И распинали, и на кол сажали, и в землю живьем закапывали.

Почуяв себя в осажденной крепости, лютовала и местная ЧК. В начале сентября, вскоре после принятия Советом Народных Комиссаров постановления «О красном терроре», в Перми была расстреляна первая партия из сорока двух заложников. И это не считая тайной казни брата Николая II и, номинально, последнего российского императора Михаила Романова 12 июня 1918 года. В общем, насмотревшись на здешние нравы, Лев принялся настойчиво проситься обратно на фронт. Там хоть ясно, кто свой, а кто чужой!

Однако перед этим ему довелось поучаствовать в одной совершенно секретной операции. Кадры для неё отбирал лично начальник Камской военной флотилии Трифонов, совместно с начальником политотдела 3-й Красной армии Голощекиным. И это было понятно. Ведь речь шла о несметных сокровищах. Свыше четырехсот миллионов рублей золотом! Долгим и извилистым оказался их путь на пермскую землю. Первоначально все эти ценности хранились в ростовских банках и были реквизированы большевиками (вместе с богатствами местной буржуазии). А поскольку ситуация на фронтах Гражданской войны, напомню, менялась стремительно, то их решили, от греха подальше, направить с юга в Москву. По пути на «золотой эшелон» напал так называемый 1-й левоэсеровский революционный полк. Перевес был явно на стороне налетчиков, и ещё неясно, чем бы все закончилось, если бы в самый критический момент не подоспели красноармейские части, возглавляемые самим Серго Орджоникидзе. Золото отбили обратно и отправили дальше по назначению.

В столице ценный груз попал в ведение члена коллегии Народного комиссариата по военным делам Валентина Трифонова. А время было тревожное. Большевики отнюдь не рассчитывали удержаться в Москве в случае дальнейшего немецкого наступления. Некоторые горячие головы предлагали перенести столицу сразу в Нижний Новгород! Идею эту отвергли, однако стали исподволь готовиться к возможной эвакуации. Оттого золотые запасы страны и принялись отправлять на восток. Кто ж тогда знал, что очередная угроза придет именно оттуда?!

Отправилось в путь и ростовское золото. Сначала эшелон, теперь находившийся под командованием Трифонова, прибыл в Петроград, где получил солидное усиление охраны в виде тысячи эстонцев-интернационалистов. Словом, старались сделать все, чтобы исключить повторение печального опыта с левоэсеровским полком. Тем не менее под Череповцом на поезд опять попыталась напасть какая-то банда. О подлинной ценности груза грабители, скорее всего, не догадывались и стремились отбить вагоны с продовольствием, но получили достойный отпор. Вот где пригодился эстонский отряд!

Конечным пунктом маршрута намечался Екатеринбург. Однако когда эшелон наконец 8 июня прибыл туда, обстановка на Урале начала стремительно накаляться. К городу неудержимой волной катились восставшие чехословаки. Пришлось поворачивать в более спокойную Пермь. Но и там не было никакой уверенности, что город выстоит. Тогда Трифонов, посовещавшись с председателем Пермского Совета депутатов Новоселовым и участниками недавнего расстрела царской семьи Голощекиным и Белобородовым, решил спрятать золото где-нибудь в надежном месте. Для этой цели на Мотовилихинском заводе были заказаны двенадцать железных ящиков, удобных для переноски. Два оказались лишними – все и так уместилось в десяти. Естественно, предстоящую операцию планировалось держать в строжайшей тайне. Полностью о ней была осведомлена лишь вышеупомянутая четверка.

В качестве места для обустройства будущего «схрона» выбрали близлежащий Лысьвенский завод. Очевидно, решение это было подсказано Александром Белобородовым, в свое время работавшим там слесарем. Да и Трифонов до того слышал о Лысьве как о достаточно глухом местечке. С железнодорожной станции выгруженное из вагонов золото увозили поздним вечером сразу на нескольких подводах, под охраной конвоя из наиболее надежных бойцов. Впрочем, как ни береглись, интереса со стороны досужих зевак все же избежать не удалось.

– Чего везете, сынки?

– Проходи, проходи, папаша, – ответил чётко проинструктированный Лев. – Не видишь, что ли – оружие везем. В окрестных лесах хоронить будем. На случай, если беляки сюда ворвутся. Ну, чтоб партизанскую войну в тылу врага развертывать!

– А-а-а. Ну, дай-то бог…

До центра Лысьвы добрались уже под покровом ночи. Там сделали остановку у двухэтажного деревянного здания почты, куда и занесли тяжеленные ящики. Бойцы отряда сразу же стали вокруг в оцепление. Льву отчаянно хотелось спать, но он мужественно боролся с дремотой, меряя шагами отведенный ему крошечный участок булыжной мостовой. Тускло мерцавший неподалеку фонарь едва разгонял ночную тьму. То справа, то слева раздавались звуки заразительной зевоты.

– Ох, как бы челюсть не вывернуть… – пробормотал сонным голосом кто-то.

До самого утра их так и не сменили. Внутри почтовой конторы оставались только Трифонов, Голощекин, Новоселов и Белобородов. Когда же с первыми лучами рассветного солнца все четверо вышли наружу, ещё не до конца отупевший от сна Лев отметил сразу две странности. Во-первых, локти и колени столь уважаемых людей и видных большевиков оказались перепачканы землей и, во-вторых, никаких ящиков с ними не было! Вывод напрашивался только один. Именно здесь, под полом первого этажа, они собственноручно и закопали ростовские миллионы. Впрочем, своими догадками Лев не спешил ни с кем делиться. Да и не он один оказался столь глазастым. Среди бойцов из числа немцев-интернационалистов то и дело пробегал приглушенный шепоток: «гольд, гольд»! Тем не менее тайну спрятанного золота никто так и не выдал. По крайней мере, оно спокойно пролежало в Лысьве вплоть до конца Гражданской войны, пока, наконец, не было извлечено банковскими служащими под руководством наркома финансов РСФСР Николая Крестинского.

Эта экспедиция оказалась последней в «пермской одиссее» отпросившегося-таки обратно на фронт Льва. Хотя незадолго до отъезда у него и состоялся весьма примечательный разговор с самим Трифоновым.

– Послушайте, молодой человек, – спросил тот, протирая платочком свое пенсне, – а вы не хотели бы продолжить службу в нашей Камской флотилии?

– Признаюсь, об этом совершенно не думал. Да я же и не моряк!

– Это не важно. У нас тоже не все моряки. Зато люди какие! Одно слово – интернационалисты! Вот, полюбуйтесь – Прокопчук, Шруб и Мужина. Все подданные бывшей Австро-Венгерской монархии, хотя один русин, другой чех, а третий и вовсе итальянец. Ну, так как?

– Нет, товарищ член Коллегии Наркомвоен. Мне на суше как-то спокойнее.

– Жаль. Очень жаль…

После возвращения из-под Перми Льва вновь забросили в белогвардейский тыл. На сей раз ему предстояло выполнить одно весьма необычное поручение. В июне 1918 года, в результате Чехословацкого мятежа, в Самаре появилось так называемое правительство «Комуча» («Комитета членов Учредительного собрания»), поставившее своей основной целью дальнейшую борьбу с большевиками. Первый его состав был преимущественно эсеровским. Однако затем в правительство «Комуча» стали избирать и представителей иных партий. В основном – социалистического направления. Так, например, в августе пост министра труда занял член Центрального комитета партии меньшевиков (РСДРП) Иван Майский (Ян Ляховецкий).

История его избрания в правительство «Самарской Учредилки» темна и запутанна. Сам Майский впоследствии утверждал, будто его в буквальном смысле уговорили стать министром товарищи из областного комитета Волжско-Уральского района партии меньшевиков. Мол, очутившись отрезанными линией фронта от Москвы, они имели право на известную автономию. Оттого и делегировали его в явно белогвардейское правительство с целью отстаивания собственных взглядов. Версия эта показалась многим неубедительной, а проведенное позднее расследование показало, что никто Майского не уговаривал. Напротив, он сам, пользуясь своим авторитетом члена ЦК, прямо-таки продавил такое решение. Уж очень хотелось министром стать и политической деятельностью заняться! А ведь Центральный комитет партии меньшевиков, отпуская Майского в поездку на Волгу, строжайше запретил тому выступать в качестве члена ЦК. Увы, но память «товарища Яна» оказалась весьма короткой. Плевать он хотел на партийные директивы! Ну и на дисциплину, само собой.

Узнав о самоуправстве Майского, РСДРП тотчас вывела его из состава своего ЦК. Резолюция об этом была опубликована в газете меньшевиков «Утро Москвы» 9 сентября. На следующий день, с соответствующими комментариями, её перепечатали и большевистские «Известия ЦИК». Вот Льву и поручили проникнуть в Самару и вручить Майскому обе газеты с целью выведения того из равновесия и общей дестабилизации обстановки в правительстве «Комуча».

Подобно остальным советским разведчикам, «гражданин Чижиков» остановился в лучшей городской гостинице «Националь». Отыскать резиденцию правительства тоже не составило особого труда. Гораздо сложнее оказалось попасть на личный прием к Майскому. Но и эту проблему наш агент с успехом разрешил. Представившись сочувствующим меньшевикам служащим из Москвы, Лев, не откладывая дела в долгий ящик, вручил министру обе газеты и с любопытством принялся наблюдать за его реакцией. Едва пробежав взглядом резолюцию ЦК, тот вскочил на ноги и нервно забегал по кабинету.

– Нет, ну ты посмотри, а! Не успел реальным делом заняться, как окоротить пытаются! Святоши чертовы! Ну уж нет! Пусть сами свой нейтралитет соблюдают. А мы здесь решили бороться. Да, да, именно бороться!

– Против пролетариата? – не преминул ввернуть с притворным изумлением Лев.

– Что с того? Раз рабочий класс впал в состояние ложной прелести, поверив речам большевиков, то его необходимо оттуда вызволить. Пусть даже и силой оружия…

И это говорил человек, спустя несколько лет сам переметнувшийся к большевикам и достигший немалых высот в их партии! Вот уж кто действительно плевал на идеалы!

А Майский тем временем продолжал витийствовать:

– А ведь я специально обговаривал с Вольским, что войду в Самарское правительство лишь при условии безусловного соблюдения ряда моих требований. В их числе было немедленное издание законов о восьмичасовом рабочем дне, о минимальной заработной плате, о страховании от безработицы и так далее. В ответ меня клятвенно заверили: «Вашу программу мы принимаем целиком. Идите и делайте то, что находите полезным и необходимым».

– И вы, как я понял, пошли?

– Да. И ни минуты о том не жалею!

– И каковы были успехи? Ну, в выполнении вашей программы, я имею в виду?

– Как вам сказать. Конечно, приходилось преодолевать бешеное сопротивление цензовых элементов. Кадетов, там, или монархистов. И все же, невзирая ни на что, мне удалось-таки протолкнуть «Приказ № 273» о восьмичасовом рабочем дне. И это я считаю своей большой личной заслугой! Ведь подобный приказ не решилось отдать даже революционное Временное правительство! Всё до лучших времен откладывало. Ну и дооткладывалось. И вот ещё что любопытно. Принятый фактически по моему настоянию «приказ» был опубликован 7 сентября, а буквально пару дней спустя появилась вот эта самая резолюция о моем исключении из состава ЦК РСДРП. Ну, не странно ли? Партия, выражающая интересы пролетариата, исключает своего члена именно за настойчивое и последовательное лоббирование этих самых интересов?! Да и сам Центральный комитет хорош! Раз меньшевики стоят на безусловной платформе Учредительного собрания, то почему же в таком случае они не поддержали «Комуч», выступающий за спасение революции и воссоединение единой демократической России? Непонятно…

Майскому заочно ответил блестящий полемист Мартов в разосланном в середине октября письме ЦК РСДРП «Ко всем партийным организациям». Помимо прочего, коснулся он и Самарского правительства «Комуча», наряду с Уфимской «Всероссийской верховной властью». Лидер меньшевиков совершенно справедливо заявлял, что в случае обоих этих государственных образований возобладал такой компромисс между демократическими и буржуазно-либеральными силами, к которому партия решительно не хочет иметь никакого отношения. Действительно, если на единственном заседании Учредительного собрания, состоявшемся 5 января 1918 года, Россия была признана республикой, то в акте об образовании Уфимской «верховной власти» она по-прежнему упорно именуется государством. Предан забвению и уже принятый там же земельный закон. О нём словно забыли, заявляя о недопущении каких-либо изменений в существующем земельном законодательстве. То есть изменения, конечно, будут. Но – когда-нибудь потом. Этого, что ли, ждало многочисленное российское крестьянство? Опять спину на помещика гнуть? Ну уж нет! Будя!

Что и говорить, умели меньшевики убедительно выступать. Жаль, только действовать боялись. Не хотели брать на себя ответственность перед рабочим классом. А вот Ленин, напротив, не побоялся. Он стремился к власти и взял её, воспользовавшись подходящим моментом. Меньшевики же, даже когда власть сама плыла к ним в руки летом 1917 года, всячески от неё открещивались. Ну и получили диктатуру пролетариата на свою голову. Тем не менее почти год спустя после Октябрьской революции они недвусмысленно объявили об активной поддержке советской власти в её борьбе с контрреволюцией.

Но Майский руководящих указаний из Москвы слушать не желал. Он встал в картинную позу защитника «истекающей кровью демократии». Мол, я вам не Понтий Пилат и рук умывать не буду! На поверку же, скорее всего, «товарищем Яном» просто двигала жажда власти. Любой. Что он своей последующей карьерой и полностью подтвердил.

– А вы, молодой человек, извиняюсь, меньшевик? Запамятовал я что-то, – в завершении беседы спросил министр Льва.

– Сочувствующий. Пока колеблюсь, вступать ли.

– И не вздумайте! Сами видите, как там все прогнило! Почище, чем в королевстве Датском!

– Неужели всё настолько печально?

– Не то слово! Сами посудите. Исключить из ЦК меня! И лишь за отстаивание интересов рабочего класса! Хороши демократы, ничего не скажешь!

– Что, прямо так им и передать?

– Разумеется! А вы что, милейший, обратно в Москву собираетесь?

– Хотелось бы. Меня же к вам по поручению партии направили. Ну, чтобы ознакомить с её резолюцией.

– Погодите. Ничего не пойму! Вы же сказали, что меньшевиком не являетесь?!

– Правильно. Я только кандидат на вступление. Вот в качестве проверки мне и дали задание перейти линию фронта и добраться до Самары.

– Теперь всё ясно! Ну, молодцы, ничего не скажешь! Позвольте тогда воспользоваться оказией?

– Чем, простите?

– Ну, вы же все равно обратно на большевистскую сторону пойдете. Вот и передайте Мартову, Дану и иже с ними резолюцию нашего областного комитета. О том, что именно он поручил мне вступить в правительство «Комуча». А значит, и исключать меня из ЦК никто не имел права…

Естественно, созванное 28 сентября экстренное заседание Волжско-Уральского областного комитета РСДРП единогласно приняло угодное Майскому постановление. В нем оно предложило ЦК пересмотреть свое решение, поскольку «товарищ Ян» занял пост министра труда с всеобщего согласия и так далее.

Указанную резолюцию Лев благополучно вынес с контролируемой белыми территории и сдал своему начальству. А вот дошла ли она до Центрального комитета партии меньшевиков, ему было откровенно неинтересно.

В очередную «горячую точку» Восточного фронта Льва вновь направили в начале октября. На сей раз он очутился в расположении недавно сформированной Особой Вятской дивизии, оперировавшей в составе 2-й Красной армии, серьезно потрепанной в ходе начавшегося 8 августа Ижевско-Воткинского восстания против советской власти. Историю эту большевики всячески старались впоследствии замять. А как иначе, если против их владычества восстал самый натуральный пролетариат?! Вот и пришлось сочинять невнятные отговорки об «офицерье» и пресловутом «кулачестве».

Действительно, в городах тогдашнего Сарапульского уезда Ижевске и Воткинске находились большие заводы, в царское время выполнявшие заказы военного ведомства. Трудившиеся там рабочие получали неплохие зарплаты, имели большие личные подворья. В этом и заключалось их кардинальное отличие от пролетариата центральной части России, которому действительно нечего было терять, «кроме собственных цепей». И ижевцам, и воткинцам как раз терять было что. Оттого и относились они к агитации большевиков с явной прохладцей. Те, в свою очередь, пытались включить «административный ресурс». Напряжение постепенно росло, пока, наконец, не прорвалось 8 августа открытым выступлением против советской власти. Положение повстанцев облегчалось тем, что на Ижевском заводе массово выпускались знаменитые трёхлинейные винтовки системы Мосина. Потому недостатка ни в оружии, ни в решительных людях, способных им воспользоваться, не возникло.

В скором времени восстание охватило большую территорию, прилегавшую к Ижевску и Воткинску. Спешно формировалась своя Народная армия, как и в Самаре действовавшая под эгидой местного филиала «Комуча». Кстати, здесь возникло одно весьма характерное недоразумение. Местные полуграмотные крестьяне упорно величали это воинство царским. Оказывается, они считали, что буквы «Н.А.» на нарукавных повязках «комучевцев» означают не «Народная армия», а… Николай Александрович! То бишь – имя прежнего императора.

Всполошились и большевики. Центральная власть в Москве постановила подавить мятеж в самые кратчайшие сроки. Ведь восстание в среде самого рабочего класса могло создать очень нехороший прецедент. Кроме того, район Ижевска и Воткинска целиком приковал к себе силы 2-й и частично – 3-й Красных армий, которые пришлось поворачивать с Восточного фронта. Недаром приснопамятный наркомвоенмор Троцкий разродился очередным кровожадным приказом: «Стереть с лица земли Ижевский и Воткинский заводы, не оставить камня на камне на их местах и беспощадно уничтожить рабочих, изменивших пролетариату и советской власти». Как видите, о каком-либо примирении речь уже не шла. Хороши были и повстанцы, державшие коммунистов в страшных «баржах смерти» на Каме и расстреливавших их десятками.

Командование Особой Вятской дивизии особенно беспокоилось за свой правый фланг, где занимал позиции прибывший из Петрограда Добровольческий полк имени Володарского. Невзирая на это, часть не отличалась особой устойчивостью. Слишком живучими на фронте оказались пережитки прежней партизанщины. Например, конные разведчики тех же «володарцев» с гордостью именовали себя… гусарами! Да, да, именно так. И ничуть того не смущались. Просто во время обмундирования кавалеристам очень уж приглянулась имевшаяся в интендантстве парадная униформа прежнего гусарского полка – расшитые белыми шнурами синие куртки, ментики, красные рейтузы. Вот и стали они красными «гусарами». Словосочетание, конечно, напоминает явную фантасмагорию, но что поделаешь. Тогда и время было таким.

Сам полк имени Володарского базировался в деревушке по имени Игра, которую и поклялся отстаивать до последней возможности. Правда, и вперед питерцы идти не хотели, мотивируя это тем, что удерживают единственную дорогу, ведущую на север из Ижевска. У них уже был печальный опыт столкновения с повстанцами. Утром 5 октября полк имени Володарского, располагавшийся в селах Чутырь и Игра, сразу с трех сторон атаковали отряды ижевцев. Завязался тяжелый и кровопролитный бой, то и дело доходивший до рукопашной. Хоть и с неимоверными усилиями, но повстанцев удалось отбросить. Тем не менее командование Особой Вятской дивизии подобная позиционная война совсем не устраивала. На других участках фронта войска 2-й и 3-й Красных армий готовились к нанесению решающего удара как по Ижевску, так и по Воткинску.

Для поднятия боевого духа в полк имени Володарского направили комиссара. Да не очередного говоруна-политработника, а ранее занимавшую должность начальника санитарного управления дивизии Раису Азарх. Та рьяно принялась за дело, явив миру очередную фантасмагорию – женщину, обучающую военному делу профессионалов. Впрочем, в защиту пламенной комиссарши можно сослаться на особые условия Гражданской войны. При отсутствии сплошных фронтов и капитально оборудованных позиций именно безостановочное продвижение вперед зачастую приносило неожиданные успехи.

Так или иначе, помогли ли пламенные речи комиссара или грозные приказы вышестоящего командования, но полк удалось склонить к участию в общем наступлении на Ижевск. Хотя и здесь не обошлось без некоторых накладок. Вместо запланированных 4.30 вперед двинулись лишь час спустя. Стояло раннее утро. Траву и опавшую листву посеребрил иней. Над землей висел лёгкий туман, смешивающийся с паром, валившим от крупов фыркавших и прядавших ушами лошадей. Полк двигался двумя колоннами через скошенное поле. Конские копыта и сапоги пехотинцев мягко ступали по разбухшей от дождей стерне. Лев, подобно остальным разведчикам, тоже ехал верхом, стараясь ничего не упускать из вида.

До расположенной почти у самой опушки леса деревни Марьино добрались около полудня. Противника там не оказалось. Очевидно, передовые дозоры повстанцев, напуганные слухами о предстоящем наступлении красных, отошли поближе к Ижевску. В Марьино сделали короткую остановку. Отсюда до следующей деревни Верблюжье около восемнадцати километров – и всё по узкой лесной дороге. Обходных путей нет. Если повстанцы устроили в лесу засаду, то несколько умелых пулеметчиков вполне могут положить здесь весь полк. Недели две назад в подобную ловушку уже угодила разведка «гусар». Это обошлось им потерей практически всего первого взвода. Чудом уцелел только один человек. Но вперёд идти надо. Иначе застопориться все наступление. Пешая разведка засветло пройти весь лес не успеет. Значит, выход один – опять посылать «гусар».

Те поначалу категорически отказывались идти в лес.

– Погубить нас вздумали?! На верную смерть посылаете?! Забыли, где наш первый взвод?!

Тогда, чтобы пресечь такие разговоры на корню, в первых рядах вызвалась ехать сама Раиса Азарх. Её поддержал комиссар «гусар» Киселев, затем Лев и ещё несколько добровольцев. Рядовые кавалеристы с недовольным ропотом последовали чуть сзади. Они считали, что имеет место очередная «агитация» и дальше опушки комиссары не поедут.

Лес встретил всадников холодом и темнотой. Вокруг царил зелёный полумрак. Лучи солнца едва проникали сюда сквозь густые кроны деревьев. Единственным ориентиром оставалась, казалось, возникавшая прямо перед самыми копытами лошадей дорога. Она была настолько узкой, что едва ли две встречные подводы смогли бы разъехаться. Никакой опасности пока не наблюдалось, хотя Лев, с неприятным холодком внутри живота, и ждал поминутно кинжальной пулеметной очереди. Тем не менее он продолжал упрямо ехать вперед, не поддаваясь искушению чуть приотстать, как исподтишка делали некоторые «гусары».

И вдруг в 14.25 впереди послышался невнятный шум, который все усиливался, приближаясь. Казалось, что сквозь чащобу продирается целый полк белых. Наименее устойчивые кавалеристы замерли на месте. Лев взял свой карабин наизготовку. Ещё минута, и разведчики бы спешились и залегли. И тут на дорогу, с топотом и перезвоном колокольчиков, вышло стадо крестьянских коров! Всеобщее напряжение разрядилось взрывом хохота. Подобная встреча являлась хорошим предзнаменованием. Ведь будь в лесу засада, то вряд ли коровы разгуливали бы так свободно.

Проскакав пятнадцать верст, разведчики выехали на обширную лесную поляну. Отсюда до Верблюжьей оставалось буквально рукой подать. Да и лес стал пореже. Повстанцев в Верблюжьей тоже не оказалось. Зато местные жители, напротив, попрятались по домам. Они явно не ждали ничего хорошего от столь частой смены властей. За основными силами полка отправили нарочных. Теперь следовало готовиться к наступлению на деревню Якшур-Бодью. Вот как раз её никто красным без боя отдавать не собирался. Все маломальские возвышенности на подступах к селу спешно укреплялись повстанцами. Рылись окопы, устанавливались пулеметы и орудия.

Не дремали и красные. Из штаба полка по округе рассылались гонцы с призывом к насильно мобилизованным крестьянам складывать оружие или переходить на их сторону. За результат большевики были спокойны. Любому непредвзятому наблюдателю со всей очевидностью становилось ясно, что восстанию приходит конец. Слишком большие силы оказались сконцентрированы для его подавления.

Утром следующего дня полк имени Володарского двинулся на Якшур-Бодью. По полю наступали широким фронтом, стараясь избежать напрасных потерь. Едва первые всадники выехали на открытое место из-за перелеска, как по ним с ближайшего пригорка ударили пулеметы и артиллерия. Пришлось спешиться и залечь. Пехоте красных тем временем удалось обойти высоту и завязать там бой. Огонь противника резко ослабел. Этим воспользовались «гусары», тотчас бросившиеся вперед. Взлетев на вершину холма, они попытались захватить артиллерийскую батарею повстанцев, но были остановлены своими же пехотинцами, тоже претендовавшими на ценный трофей. Вспыхнула мгновенная перепалка. Пока делили шкуру неубитого медведя, одному орудию таки удалось ускользнуть вместе с прислугой.

Саму Якшур-Бодью повстанцы спешно покинули, не выдержав стремительного удара. Село оказалось неожиданно большим. Здесь имелись церковь, школа, больница. Проезжая мимо одного из явно зажиточных домов, Лев неожиданно услышал какой-то непонятный переполох. Голосили женщины. Томимый нехорошим предчувствием, юноша соскочил с лошади и вбежал внутрь. И почти сразу наткнулся на ражего детину с нарукавной повязкой санитара, деловито рывшегося в хозяйских шкафах и сундуках.

– Ты что, не знаешь, что за мародерство полагается?! – вскипел праведным гневом Лев, выхватывая из кобуры свой верный «маузер». – А ну, марш отсюда!

– Что ты, товарищ! – с готовностью подняв руки, залебезил санитар. – Какое мародерство? Я же так, немного. Да и, с другой стороны, мы же за них кровь проливали, а это несомненные кулаки!

– Шагай, шагай. В отделе разберутся.

Однако едва они оказались на улице, как почти сразу попались на глаза ехавшей верхом Раисе Азарх.

– Что здесь происходит? – остановившись, с металлом в голосе произнесла она.

– Да вот, мародерством занимался, – указав на детину, пояснил Лев.

– Расстрелять! – тронув коня, отрезала комиссар. Дальнейшее её уже не интересовало.

Тотчас из толпы солдат выскочили два бравых хлопчика, деловито поставили санитара к глухой бревенчатой стенке и уложили его залпом из двух винтовочных стволов. Льва в этой сцене больше всего потрясла не жестокость приговора и даже не быстрота приведения его в действие. О смертной казни за малейшие проявления мародерства в войсках было объявлено давно. А на то она и дисциплина, чтобы её соблюдать. Гораздо сильнее его поразило отсутствие каких-либо душевных терзаний у только что отдавшей приказ расстрелять человека комиссарши. Вот уж действительно – железная женщина! Полное олицетворение братоубийственной и жестокой Гражданской войны…

Из-под Ижевска Петроградский кавалерийский полк перебросили к Бугульме. Таким образом, Лев вновь очутился в рядах хорошо знакомой ему 5-й Красной армии. Впрочем, «армией» та значилась только на бумаге. К осени 1918 года в состав этого импровизированного воинского соединения входили две колонны – Правобережная и Левобережная, названные так из-за своего местонахождения относительно Волги. Некоторое время спустя их, соответственно, переформировали в 27-ю и 26-ю стрелковые дивизии. Не блистала армия и количеством бойцов, насчитывая, в общей сложности, всего около одиннадцати тысяч активных штыков. Над подобной цифрой наверняка долго бы и заливисто смеялись русские генералы эпохи Первой мировой войны. Вот только сейчас время было иное. Последствия добровольческого формирования воинских частей ещё долго давали о себе знать. Как говаривал один из красных командиров:

– Я, например, сам не знаю, сколько у меня должно быть солдат в полку, потому что не получал на этот счет никаких директив. Мне был дан приказ создать полк, ну, я его и создал. У одного – приятель, у другого – тоже приятель, вот так понемногу и набралось. Если людей будет слишком много, назову хотя бы бригадой…

И ведь воевали! Впрочем, у белых с этим обстояло ещё хуже. Им многие сочувствовали, но воевать никто не хотел. Своя рубаха, знаете ли, ближе к телу! Гораздо спокойнее звать «белых воинов» на подвиги со страниц газет, чем самому в атаку идти. Может быть чревато! К октябрю 1918 года, после первых же серьезных поражений, большинство мобилизованных в армию «Комуча» крестьян предпочло по-тихому разбежаться по домам. Основная тяжесть боев, как и прежде, легла на плечи продолжавших оставаться на фронте чехов и на немногочисленные добровольческие соединения. Среди последних особой стойкостью выделялась Симбирская группа полковника Каппеля. Попил он крови красным командирам! Довелось столкнуться с каппелевцами и Льву. И не ему одному.

16 октября в Бугульму в качестве политического организатора направили чешского интернационалиста Ярослава Гашека. А в конце года он и вовсе стал адъютантом коменданта города. Лев со смешанным чувством смотрел на этого убежденного левака, полуанархиста-полукоммуниста, основателя (и единственного члена) фантомной «Партии умеренного прогресса в рамках закона». Как Гашек – человек европейской культуры и воспитания – мог воспринимать ставшие уже привычными приказы местных последователей Троцкого о расстрелах, сожжении домов, взятии заложников? Или он считал это вполне естественной деградацией, своего рода – расплатой за четыре года кровопролитной мировой войны? Да и ещё в такой полуазиатской стране, как Россия? Непонятно. Конечно, чешский политбоец, по мере возможностей, старался смягчать нравы, сглаживать острые углы, но его возможности, увы, были не беспредельны…

Меж тем дела на фронте складывались следующим образом. 28 ноября соседняя 1-я Красная армия заняла Белебей. Пару дней спустя 232-й и 233-й стрелковые полки 26-й стрелковой дивизии повели дальнейшее наступление на бугульминском направлении. Возникла серьезная угроза левому флангу и тылу Сводного корпуса Каппеля, к тому времени сформированному из его же Симбирской группы. Однако и белому военачальнику тоже нельзя было отказать в решимости. Каппель задумал дерзкую операцию по одновременному удару по обеим Красным армиям – 1-й и 5-й. План действительно в чём-то безумный. Но и война, как уже неоднократно упоминалось, шла специфическая.

2 декабря 1918 года, оставив Казанскую бригаду прикрывать бугульминское направление, Каппель во главе 1-го Польского полка, Самарской и Симбирской бригад ударил на Белебей. На следующий день белые ворвались в город, выбив оттуда 1-ю красную Пензенскую дивизию. Наступление 1-й Красной армии приостановилось. Однако войска 5-й Красной армии продолжали продвигаться вперед, охватывая фланги откатывающейся Казанской бригады. Поэтому 5 декабря, стремительно рокировав свои силы из-под Белебея и переправившись через реку Ик, Каппель обрушился на правый фланг 26-й стрелковой дивизии. Завязались упорные бои в окрестностях озера Кандрыкуль.

На безумный бросок Каппеля командование красных ответило ещё более безумным маневром. Пользуясь отсутствием сплошного фронта, в рейд по тылам противника направили Петроградский кавалерийский полк. Форсировав реку Ик, лихие конники устремились вперед безудержным потоком, сметая на своем пути обозы и разрозненные тыловые части белых. В конечном итоге они домчали чуть ли не до узловой станции Чишмы, попутно пленив два эскадрона башкирской кавалерии и батальон 54-го Стерлитамакского полка белых. Впрочем, те (за исключением командиров) особо и не стремились сопротивляться. Среди пленных преобладали либо насильно мобилизованные семнадцати – девятнадцатилетние крестьянские парни, только и искавшие удобного случая, чтобы дезертировать, либо местные мордвины, татары и черемисы, вообще с трудом воспринимавшие смысл происходящих в стране событий. Неслучайно потом они без всяких возражений служили и в Красной армии. То есть о какой-либо идее речь здесь и вовсе не шла.

В отношении же пленных белых офицеров существовал строжайший приказ от 16 июня 1918 года, предписывавший всех их направлять в распоряжение штаба Восточного фронта. Некоторых, правда, успевали по-тихому пустить в расход. Если подворачивалась такая возможность, конечно. Особенно часто бессудными расстрелами грешили бравые вояки из Тверского революционного полка, ничем иным себя более никак не проявлявшие. Лучше бы они свою резвость на поле боя показывали! Прославился р-р-революционный полк и совершенно беззастенчивым мародерством. Так, если ему удавалось занять какую-нибудь несчастную татарскую деревушку, то пока в ней оставалась хоть одна живая курица или гусь, тверяки и не думали двигаться дальше. Что ж, далеко не всегда в Красной армии служили кристально чистые герои. Равно, как и в белой. Прежнее благородство, казалось, осталось в далеком прошлом.

В этом сполна смог убедиться и политбоец Ярослав Гашек. Однажды он отбил у охочего до скорой расправы командира Тверского полка захваченного в плен белого ротмистра, которого уже готовились прозаически шлепнуть в лесу. Пристыдив красноармейцев громкими речами о пролетарской солидарности и коммунистической совести, чешский агитатор вывел пленного из заснеженного ельника и пошел с ним по накатанной санной дороге в сторону Бугульмы. Своего белого коня Гашек вел под уздцы.

– Послушайте, милейший, я только что высвободил вас из весьма неприятной ситуации. Но не по одной только доброте душевной, а как мобилизованного офицера прежней русской армии. Завтра вы будете направлены в Симбирск…

И тут ротмистр, извернувшись, точным ударом в висок прервал разглагольствования чешского благодетеля. Гашек рухнул на снег как подкошенный. Он пребывал в глубоком нокауте. Пленный, воровато озираясь, вытащил из его кобуры револьвер. Ещё минута, и с говорливым чехом будет покончено. А там – верхом на комиссарского коня и здравствуй, свобода!

Грянул выстрел. Ротмистр кулем осел на дорогу с простреленной головой. Через несколько минут к распростертым неподалеку друг от друга телам подъехал на коне Лев. Он вовремя заметил неприятную историю, приключившуюся с чешским товарищем, и тотчас принял соответствующие меры. Пусть и далековато было. Но верный «маузер» не подвел!

Спрыгнув на промерзшую землю, Лев откинул назад башлык и приник ухом к обтянутой кожаной курткой груди Гашека. Потом зачерпнул полные пригоршни снега и принялся сосредоточенно натирать им лицо чеха. Наконец, тот вздрогнул и пришел в себя.

– Спасибо, товарищ! А ротмистр где? Ушел?

– От нас так просто не уйдешь! Эх ты, растяпа! Нашел, кого пожалеть. А у него небось рука бы не дрогнула. Недаром говорят, про перо соколье, да нутро воронье…

Правда, впоследствии в своих отчасти автобиографических юморесках Гашек «повысил» ротмистра до полковника. Да и в рассказе «Затруднения с пленными» врагу удается бежать, завладев комиссарским конем. Чего на самом деле не было. Но что поделаешь – любил Гашек выставлять себя в откровенно смешном виде. Он же во время Первой мировой войны получил как серебряную медаль «За храбрость» (в составе австро-венгерской армии), так и Георгиевский крест 4-й степени (уже перейдя на русскую сторону). Однако никогда об этих наградах не вспоминал, предпочитая прятаться за маской «врожденного идиота». Как и его бравый солдат Йозеф Швейк.

Возвращаясь же к дерзкой операции полковника Каппеля, то следует заметить, что она задержала общее наступление 1-й и 5-й Красных армий не более, чем… на десять дней! В середине декабря их войсками вновь был занят Белебей. Так, наверное, чувствует себя бык, которому докучают назойливые оводы. Постоит немного, помашет хвостом и вновь идет прежней дорогой. Так и красные. Осознание того простого факта, что их неуклонное продвижение вперед уже невозможно ничем остановить погружало ставку белых во всё большую пучину отчаяния…

Впрочем, противник был ещё достаточно силен и не потерял способности чувствительно огрызаться. Пользуясь боксерской терминологией, пропустив хук слева, белые изловчились и сами ударили правой. 24 декабря 1918 года произошло событие, вошедшее в позднейшую историографию под броским названием «Пермской катастрофы». В этот день Сибирская армия под командованием Радолы Гайды взяла Пермь. Помимо богатых трофеев под контроль белых перешли и оружейные заводы в Мотовилихе. Сокрушительному разгрому подверглась 3-я Красная армия, не сумевшая удержать город.

Эхо от потери Перми раскатилось по всей стране. Отголоски его донеслись и до самых высоких кабинетов Московского Кремля. 30 декабря на экстренном заседании ЦК партии большевиков было принято решение о срочной стабилизации фронта и выяснения причин поражения. По его итогам пару дней спустя – 1 января 1919 года – на фронт направили следственную комиссию под началом видных партийцев Сталина и Дзержинского, обладавшую самыми широкими полномочиями.

В Вятку, где располагался штаб разбитой 3-й армии, оба прибыли 5 января и сразу занялись «энергичными мерами» по наведению порядка. Между тем положение на фронте оставалось крайне неустойчивым. Надежных частей было мало, хромало снабжение. Участь Перми вполне могла грозить и Вятке. Чтобы этого не случилось, Сталин с Дзержинским потребовали срочно перебросить из Центральной России не менее трех дисциплинированных и сколоченных полков. Пока же они были вынуждены опираться на «бесценные» части ВЧК, количество которых на всем фронте едва ли превышало три тысячи человек. Порядка четырехсот чекистов направили в колеблющиеся полки и дивизии для укрепления боеспособности, а остальные использовались в качестве своеобразных заградотрядов.

Вскрыла столичная комиссия и совершенно вопиющие факты измены со стороны служивших в Красной армии бывших офицеров. Многие из них либо открыто перебегали к белым, либо снабжали их агентуру секретной оперативной документацией. За примерами далеко ходить не надо. Ценная информация регулярно уплывала к эмиссарам Колчака не откуда-нибудь, а из самого штаба 3-й армии, где чекистами была вскрыта целая тайная организация сочувствующих белым офицеров. Её руководитель – полковник Каргальский – попутно возглавлял ещё и автомобильное управление, а полковник Куков и поручики Ельцов и Карагодин и вовсе умудрились внедриться в разведотдел! Всё. Дальше ехать некуда!

А впрочем, чему здесь удивляться, если измена не миновала и Полевой штаб Реввоенсовета Республики? В конце 1918 – начале 1919 года там была арестована теплая компания бывших генштабистов, подозреваемых в шпионаже в пользу белогвардейцев, – Трофимова, Полякова, Загю и Языкова. Правда, следственное дело в их отношении фактически закончилось ничем. Прежние товарищи, теперь занимавшие видные посты в структуре Красной армии, сумели порадеть. «Мы же с вами одна каста, господа-с!»

В свою очередь, знакомство с подобными случаями в ходе расследования «Пермской катастрофы», несомненно, сыграло большую роль в формировании дальнейшего мировоззрения как Сталина, так и Дзержинского. Оба они лишний раз убедились, что бывшие офицеры – элемент классово чуждый. Доверять им ни в коем случае нельзя. Недаром в народе говорят: «Как волка ни корми…» Здесь, наверное, и следует искать корни будущих массовых репрессий в отношении высшего офицерского состава Красной армии.

Партийно-следственная комиссия проработала в Вятке и Глазове до 25 января. В результате её деятельности удалось серьезно повысить боеспособность и снабжение 3-й армии. Среди местных партийных органов провели масштабную мобилизацию. Одновременно командование Красной армии принялось спешно готовить собственное контрнаступление, с целью вернуть потерянные Пермь и Кунгур. Довелось в нём участвовать и Петроградскому кавалерийскому полку имени Володарского.

Наступательные планы, впрочем, имелись и у белой стороны. Ещё 14 января командир 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Пепеляев сформировал группу войск под командованием полковника Урбанковского, которой и приказал ударить в образовавшийся между частями красных разрыв, с последующим поворотом на Оханск. Её наступление должна была поддержать и 1-я Сибирская стрелковая дивизия. Общее начало операции намечалось на 19 января. Однако и красные не дремали. Их командование тоже серьезно беспокоила зиявшая во фронте брешь.

17 января на захваченное накануне белыми село Дворецкое повели наступление 2-й Красноуфимский полк, рота самокатчиков и кавалерийский эскадрон при поддержке двух орудий 2-й Кронштадтской батареи. Им удалось с ходу захватить деревни Песьяны и Долгая, что объяснялось эффектом внезапности от неожиданно раннего часа начала атаки – в 3.00. Однако расположенное на высоком левом берегу реки Нытва село Дворецкое представляло собой гораздо более крепкий орешек. В течение дня красные пытались штурмовать его из низины, но, не добившись успеха, отошли. Потери при этом были очень велики.

Пользуясь сумятицей, царившей среди отступавших красных, штурмовой батальон Урбанковского, практически на их плечах, ворвался в деревни Осиповка и Косая. Но и большевики не собирались так просто сдаваться. Их командование прекрасно знало о прибывшей в Вятку грозной комиссии, и портить свою репутацию ещё одной неудачей никому откровенно не хотелось. Утром 18 января ударом с севера 255-й Рабоче-крестьянский полк 29-й стрелковой дивизии отбил Осиповку и Косую. Однако и он не смог продвинуться дальше на Дворецкое. Пока противники фактически остались «при своих».

К вечеру того же дня к находившимся в Дворецком штурмовому батальону Урбанковского и батальону 7-го Кузнецкого полка начало прибывать подкрепление в виде двух батальонов 8-го Бийского полка и две сотни 11-го Оренбургского казачьего полка. Белые принялись деятельно готовиться к дальнейшему наступлению на Очерский и Павловский заводы, с последующим продвижением к Оханску. Но тут в их планы вмешалась непредвиденная случайность.

Чуть раньше Петроградский кавалерийский полк имени Володарского спешно перебрасывался в Очерский завод. Давно было забыто прежнее щегольство в виде гусарских ментиков и доломанов. Оно и понятно. В ту зиму стояли суровые тридцатиградусные морозы. Ледяной ветер мёл вдоль дороги колючую поземку, больно сёкшую раскрасневшееся от холода лицо. Рядом, вдоль обочины, гудели и раскачивались телеграфные и телефонные провода.

– У-у-у, сволочь! – неожиданно выхватил шашку один из кавалеристов. – Порубать их надо, к такой-то матери!

– Зачем? – не сразу догадался Лев.

– Так по ним же небось буржуазия сейчас переговоры ведет!

– Хе! К чему рубить, когда можно послушать, о чем они там договариваются!

– Как это?

– А вот как! Несите полевой телефон…

Для вчерашнего студента и прапорщика военного времени не составило особого труда подключиться к телефонной линии.

– Вот, пожалуйста.

– А ты, парень, голова! – похвалил Льва подъехавший командир полка. – Надо и впрямь регулярное прослушивание телефонных линий организовать. Авось чего полезного и узнаем…

Идея, что называется, лежала на поверхности. Потому и пришла в голову не одному только Льву. Вскоре командованию красных сразу из нескольких источников стало известно о готовившемся белыми, 19 января, наступлении на Оханск. Возникла вполне реальная возможность упредить противника, заманив того в ловушку. Красные принялись срочно стягивать все имевшиеся в их распоряжении силы. Общее руководство операцией было возложено на начальника 30-й стрелковой дивизии Каширина. Кроме того, командир 1-й бригады 30-й стрелковой дивизии Грязнов, по собственной инициативе, договорился о совместном ударе по Дворецкому с командиром 2-й бригады 29-й стрелковой дивизии.

18 января в деревню Осиповку на усиление находившегося там 255-го Рабоче-крестьянского полка подошел 254-й Камышловский полк. Вечером того же дня 2-й Красноуфимский полк 30-й стрелковой дивизии с двумя легкими орудиями и ротой самокатчиков сосредоточился в деревне Песьяны. Сводный кавалерийский Петроградско-Уфимский полк стоял в селе Кудиновка. В Очерский завод перебрасывался 1-й Красноуфимский полк 30-й стрелковой дивизии. Там же, в резерве, ожидал и кавалерийский полк имени Володарского, к тому времени насчитывавший всего сто сабель. Всё было готово к достойной встрече неприятеля.

Упреждающая операция красных началась в 5.00 19 января. Вновь стоял страшный мороз. Вся 2-я бригада 29-й стрелковой дивизии, включавшая в себя 254-й и 255-й полки, атаковала Дворецкое с северо-запада. 1-й Красноуфимский полк наступал с юга. Наконец, с северо-востока на занятое белыми село устремился Петроградско-Уфимский кавалерийский полк. Однако, невзирая на почти полный охват Дворецкого, все атаки красных окончились безрезультатно. Даже больше. В 8.00 полковник Урбанковский организовал собственную вылазку на деревню Кулики. Но и она не увенчалась успехом. В ответ красные продолжили наступление и заняли деревню Долгая, располагавшуюся всего в одном километре от Дворецкого. Белые тотчас контратаковали – и опять неудачно.

Тогда Урбанковский в середине дня решил сменить направление своих атак. Оставив попытки прорвать фронт крепко державшейся пехоты красных, он перенес все усилия на деревни Комяты и Чистогоры, занятые не столь приспособленными к обороне кавалеристами. Решение оказалось верным. Выбив красную конницу из обеих деревень, белые создали серьезную угрозу глубокому тылу 1-й и 3-й бригад 30-й стрелковой дивизии. Для парирования кризиса 2-й Красноуфимский полк опять пошел в атаку на Дворецкое, но не выдержал сильного огня противника и залег в снегу. Обе встречные операции – и красных, и белых – замерли в положении неустойчивого равновесия. Достаточно было лишь небольшого толчка, чтобы чаша весов склонилась в одну, либо в другую сторону. Удача сопутствовала красным.

В 13.30 командир 1-й бригады 30-й стрелковой дивизии Грязнов приказал 6-й роте 2-го Красноуфимского полка, до того стоявшей в резерве в Морозово, выдвигаться на Чистогоры для ликвидации прорыва белых. Сюда же перебрасывался и кавалерийский полк имени Володарского. Вот так, задействовав практически все резервы, красным удалось ликвидировать угрозу, возникшую в результате обходного маневра белых. Одновременно, в 14.00, 1-й Красноуфимский полк все же ворвался в Дворецкое. Следом сюда же подошли и части 29-й стрелковой дивизии. После упорного двухчасового боя полковник Урбанковский понял, что сражение окончательно проиграно, и приказал своим войскам отходить.

С неменьшим ожесточением контратаковали красные и в ходе всей своей встречной Пермской операции. Однако здесь присутствие в тылу грозной партийной комиссии, несомненно, сыграло свою негативную роль. Поспешно подготовленное и начавшееся разновременно наступление особого успеха не имело. В конечном итоге к 28 января 1919 года войска 2-й, 3-й и ударной группы 5-й армии смогли продвинуться, в общей сложности, лишь на десять – сорок километров. Ни прорвать фронт белых, ни отвоевать обратно Пермь зимой не удалось.

Между тем своеобразный добровольческий анархизм первых послереволюционных месяцев начал постепенно сменяться строгой регламентацией строящейся регулярной армии. Вскоре ощутил на себе это и Лев. Если раньше его мог запросто подчинить себе любой тактический командир, да и сам юноша, фигурально выражаясь, частенько сбегал на фронт, то теперь времена изменились. В феврале 1919 года в расположение кавалерийского полка имени Володарского пришла грозная бумага из разведотдела 2-й армии, которой теперь командовал Василий Иванович Шорин, при царе дослужившийся аж до полковника. То ли он начал наводить свои порядки, то ли ещё что. Так или иначе, но Лев получил строжайшее предписание в самые кратчайшие сроки прибыть в Сарапул, где и размещался штаб 2-й армии.

«Во как! – не преминул отметить про себя разведчик. – Я же в зоне ответственности не одной только 2-й армии действовал. Однако эти, судя по всему, самыми расторопными оказались. Придётся подчиниться. Дисциплина!»

– Что, молодой человек, хотели сбежать от нас? Не выйдет! – с такими словами обратился к нему при первой же встрече сам командарм Шорин – представительный черноусый мужчина в роскошной офицерской бекеше. – У нас любому специалисту своё дело найдётся…

Впрочем, первое задание юноши оказалось напрямую с разведкой не связано. Даже наоборот. Многие из массово мобилизованного красными пополнения идти на фронт, откровенно говоря, не желали. Это по Казани ещё можно было перед девчонками пофорсить в новой шинели с суконной будёновкой, а на передовую – ни, ни! Вот для предотвращения массового дезертирства армейским командованием и разрабатывался целый комплекс мероприятий. Льву, наряду с прочими, выпало сопровождать эшелоны, перевозившие 40-й стрелковый полк. Началась кропотливая агентурная работа, внедрение осведомителей, сбор сводок о циркулирующих среди простых красноармейцев настроениях. Это дало свои результаты. Пусть до конца победить дезертирство и не удалось, но в прифронтовую зону полк прибыл в боеспособном состоянии.

Ближайшей задачей новых сослуживцев Льва стало удержание до весеннего половодья Набережных Челнов и Чистополя. Это было необходимо для вывоза в центр Советской России скопившихся на Каме больших запасов хлеба. После выгрузки полк сразу же разделился. 2-й и 3-й батальоны двинулись на прикрытие Чистополя, а 1-й – через Елабугу и Набережные Челны выступил на Мензелинск. В качестве своеобразного пополнения ему придали и около семисот амнистированных дезертиров. Вместе с батальоном шла и полковая команда разведчиков, в которой ныне обретался Лев. Впрочем, говорить о ведении какой-либо правильной разведки не приходилось. Всё продвижение шло только по дорогам. Свернуть с колеи, без риска увязнуть в глубоком снегу чуть ли не по грудь, не было никакой возможности. И это в конце марта!

Пройдя Набережные Челны, 40-й стрелковый полк подступил к занятому белыми Мензелинску. Ночью, перед решающим штурмом, воспользовавшись отсутствием сплошного боевого охранения, Лев с несколькими разведчиками проник в город. Стоял трескучий мороз, дымы из многочисленных печных труб пушистыми столбами поднимались к усеянному ярко блистающими звёздами тёмному небу. По погоде все добровольцы были одеты в меховые шапки и добротные крестьянские тулупы, под которыми скрывали револьверы и ручные гранаты. Кроме того, на подводе, заботливо укрытые сеном, лежали несколько карабинов.

Дождавшись, пока на окраине Мензелинска заухала мелкокалиберная артиллерия красных, команда Льва устремилась к ближайшей колокольне. Путь разведчикам попытался преградить поднявшийся к заутрене священник, однако слова в буквальном смысле застряли у него во рту, когда он заметил блеснувший в первых лучах утреннего солнца ствол пистолета, направленный ему прямо в живот.

– Отойдите, батюшка, – покачал головой Лев. – Не доводите до греха.

Священник предпочёл за лучшее ретироваться. Разведчики между тем взлетели по шаткой деревянной лестнице и, раскачав язык самого большого колокола, ударили в набат. Вскоре к ним присоединились и звонницы других церквей. Всё это, вкупе с артиллерийским обстрелом, создало в городе такую панику, что белые отступили практически без боя.

Особо важную роль во взятии Мензелинска сыграла выступившая в качестве импровизированных проводников рота из сформированного из местных уроженцев коммунистического батальона. Сами же жители города встречали красных освободителей без особого восторга. Видимо, не рассчитывали, что те смогут здесь надолго удержаться. Так оно и получилось. В Гражданской войне удача периодически сопутствовала то одной, то другой стороне. Да и разведка белых тоже не даром свой хлеб ела.

В апреле вся правофланговая группа 28-й дивизии, куда теперь входил и 40-й стрелковый полк, получила из штаба приказ о безостановочном отступлении обратно к Елабуге. И это без малейшего нажима со стороны противника!

– Хрень какая-то, – поспешил поделиться своими сомнениями с краскомом Василием Чуйковым Лев.

– Бог его знает, – пожал тот плечами. – Может, угроза окружения со стороны других участков образовалась. Начдив, вон, соседней 7-й армии Романов недавно к белым перебежал. А там, глядишь, и планы какие-нибудь оперативные им раскрыл…

Тем не менее странный приказ и впрямь оказался детищем законспирированной колчаковской агентуры. Пока суд да дело, время оказалось упущенным. Уже в Елабуге полк догнало новое приказание начдива Азина о возвращении обратно и занятии обороны по реке Тойме. И тут произошла очередная неожиданность. 2-й батальон, на пополнение которого как раз обратили тех самых вышеупомянутых амнистированных дезертиров, категорически отказался выступать на фронт. Официальная версия впоследствии в числе закоперщиков называла кулаков и эсеров, но так ли это было на самом деле, или люди просто не хотели воевать – доселе неизвестно.

Дважды краском Чуйков призывал бойцов к порядку, однако всё его пламенное красноречие пропадало втуне. Батальон отказывался повиноваться, требуя отдыха, нового обмундирования и прочих преференций. Наконец, потеряв всякое терпение, восемнадцатилетний командир вскочил на коня и, толком не подумав, влетел в самую гущу разгорячённых людей. И тут же оказался под прицелом множества винтовок и карабинов. Что делать? К счастью, невзирая на свою молодость, будущий герой Сталинграда не потерял самообладания.

– Ну что ж, стреляйте или давайте обедать, – твёрдо скомандовал он.

Спешившись, Чуйков кивнул своему ординарцу:

– Кухни на площадь! Бегом!

И затем продолжил, вновь обращаясь к бунтовщикам:

– Чего стоите? Пошли на площадь и там за обедом потолкуем.

– Правильно! – раздались со всех сторон голоса. – Голодное брюхо словами не кормят!

Ситуацию удалось переломить. Тем временем площадь незаметно окружили бойцы коммунистического батальона. Помимо них Чуйков вполне мог рассчитывать и на расквартированный в городе эскадрон 28-го кавполка. Когда все эти приготовления были закончены, ординарец Петр Якушев вернулся на площадь с кухнями и как бы между делом сообщил:

– Пулеметы и беспощадный эскадрон нацелены на вас. Первый залп поверх голов, а если не послушаетесь, всех покосят и порубят.

Атаковать, впрочем, никто не спешил. И лишь когда взбунтовавшиеся красноармейцы отложили оружие и разобрали котелки, на площадь выскочили конники и коммунисты. Начались массовые аресты. Всего суду революционного трибунала предали свыше шестидесяти человек. А уж кто из них был действительным зачинщиком, а кто просто попал под горячую руку – бог весть…

И вновь началось своеобразное качание маятника. И всё это в течение одного месяца апреля! Если на севере Восточного фронта красные отступали под натиском войск Колчака, то на юге – напротив, им сопутствовал решительный успех. Группа армий Фрунзе из района Бузулука двинулась победным маршем на Уфу. Оборона белых потеряла свою устойчивость, что позволило перейти в наступление и подчинённым Шорина, откатившимся было аж за реку Вятку.

Лев всё это время находился в команде разведчиков 40-го стрелкового полка. Особенно запомнились ему напряжённые бои по возвращению оставленной ранее Елабуги. Но для этого ещё нужно было обратно форсировать Вятку. Утром 24 мая 1919 года на пристани Мамадыш передовые подразделения 28-й дивизии начали грузиться на заранее приготовленные баржи. Расположившийся на палубе одной из них полковой оркестр для поднятия боевого духа вовсю наяривал различные революционные песни.

Музыка, впрочем, играла недолго. Причём не в прямом, а скорее – в переносном смысле. На подходе к противоположному берегу тяжелогружёная баржа вместе с пароходом неожиданно села на мель, сразу превратившись, таким образом, в великолепную мишень для противника. Дабы не пропасть напрасно ни за понюх табака, комполка Чуйков первым прыгнул за борт. За ним посыпались остальные бойцы. Глубина реки в этом месте оказалась не очень большой – где-то по грудь, однако очень холодной. К счастью, вовремя заметивший эту заминку комдив Азин тотчас распорядился усилить прикрывавший высадку артиллерийский огонь. До правого берега красноармейцы добрались без особых потерь. Противник, не приняв боя, отступил к гряде преобладающих над местностью высот, где у него, очевидно, имелись заранее приготовленные позиции.

Требовалось поднажать. Разумеется, речь о каких-либо правильных боевых действиях в сложившихся условиях даже не шла. Как писал впоследствии сам Чуйков: «Гражданская война была богата самобытными формами организации борьбы. Группы вооружённых людей, объединённых в войсковые части – полки, бригады, дивизии и армии, в партизанские отряды, зная цель борьбы, находили свои тактические приемы и действовали инициативно, с учётом обстановки, отвергая шаблоны». Да чего за примером далеко ходить, если 40-й стрелковый полк, в командование которым как раз и вступил недавно Чуйков, перед форсированием Вятки имел в своём составе не три батальона, как и прописывали все уставы, а… целых пять! Так и воевали. К сожалению, иногда не обходилось и без досадных накладок.

Взяв ряд деревень, полк Чуйкова продвинулся на 15–20 километров по тракту Мамадыш – Елабуга. Белые, хоть и не без ожесточённого сопротивления, но всё же были вынуждены отступать. Преследуя их по пятам, чуйковцы перевалили через высоту 200 и устремились к деревне Армалы. И тут по наступающим красноармейцам 1-го батальона с тыла неожиданно ударила артиллерия.

– Твою мать! – в сердцах выругался Чуйков. – Кто это там гвоздит? Да так точно! Неужели свои?

Подняв бинокль, комполка быстро выяснил, что огонь вели два орудия с высоты 232, расположенной севернее деревни Котловка. Белых там быть не могло просто по определению.

– Так и есть, – скрипнув зубами, прокомментировал молодой командир. – «Своя своих не познаша». Разведка!

– Слушаюсь! – отозвался оказавшийся неподалёку Лев.

– Вот что, боец. Бери ещё одного конного и мигом туда! Пока они мне всех ребят не положили…

Лев и сам не знал, как уцелел в тот день. Вокруг то и дело с противным свистом проносились пули. К счастью, ни одна из них юношу не задела. По мере приближения к Котловке ситуация понемногу начала проясняться. На господствующей над деревней высоте разворачивался в боевой порядок отряд одетых в бушлаты, клеши и бескозырки матросов. Или «чёрных комиссаров», как называли их колчаковцы. Очевидно, они только недавно высадились на берег и ещё толком не разобрались в обстановке.

Для Льва, впрочем, это открытие пока не сулило ничего хорошего. Матросы же не знали, кто он такой! Вполне могли за белогвардейца принять. И приняли, кстати говоря. Краем глаза Лев заметил, как один из «клёшников» выбросил ему навстречу винтовку с примкнутым штыком. Отбив её своей свёрнутой плетью, с утяжелённой свинцом рукоятью, парень не преминул отправить в нокаут и чересчур резвого братишку. Но это было ещё полбеды. Чуть дальше двое матросов спешно разворачивали в сторону бешено скачущего всадника станковый «максим». И это уже было гораздо серьёзнее. На удачу, у морячков что-то не заладилось с лентой, и Лев дополнительно получил пару драгоценных секунд. Не снижая темпа безумной скачки, он в неимоверном прыжке перескочил через залёгших пулеметчиков, успев перетянуть одного из них плетью:

– Не балуй! Я свой!

Больше разведчика никто остановить не пытался. Да и он в два счёта уже очутился у импровизированного командного пункта морского отряда.

– По своим лупите?! – осадив коня, заполошно закричал Лев. – Зенки разуйте!

И тотчас, словно в подтверждение его слов, на колокольне церкви обстреливаемой деревни затрепетали красные флаги.

– А и правда! – кивнул командир десантного отряда – молодой, гладко выбритый парень лет двадцати двух. – Дробь, братишки!

Затем, вновь повернувшись к Льву, он продолжил:

– Откуда же ты взялся такой герой? И как зовут тебя?

– Лев, конная разведка 40-го стрелкового полка.

– Из казаков?

– Нет. Прапорщик военного времени. А до того – и вовсе студент.

– А с конем лихо управляешься! Ну а я – Иван Кожанов. Командир десантного отряда Камской флотилии. А до того – гардемарин вспомогательного крейсера «Орел» Сибирской военной флотилии на Тихом океане. После Октябрьского переворота неудачно пытался установить на корабле власть нижних чинов, за что был списан на берег в Гонконге. Оттуда самостоятельно добрался до Владивостока. После чего много всего было. И безопасность Совнаркома во время переезда из Петрограда в Москву обеспечивал, и Черноморский флот в Цемесской бухте топил. Ну, да всё это дела давно минувших дней. Скажите лучше, к нам не хотите?

– Куда?

– В десантный отряд Камской флотилии! Парень вы, судя по всему, лихой. Нам такие нужны!

– Спасибо, конечно, за приглашение, но – нет. Да и звали меня уже к вам раньше. Ещё товарищ Трифонов.

– Ну, что ж. На нет, как говорится, и суда нет…

А потом Лев заболел. Видимо, сказал своё веское слово тиф, буквально гулявший по всем фронтам Гражданской войны. Да и тылам тоже. Так или иначе, но однажды, погожим июньским днём, юноша почувствовал сильный озноб и всё никак не мог согреться. Не помогала и извлечённая из скатки и спешно натянутая шинель. Мороз пробирал до костей, да так, что даже зубы предательски стучали.

– Э, паря, да у тебя жар! – верно подметил один из разведчиков. – Давай в лазарет, пока не поздно.

Сил, чтобы сопротивляться, не было никаких. Помимо озноба на Льва накатила вялость, апатия. Нестерпимо ломило поясницу. Из лазарета его сразу же направили в тыловой госпиталь. В дороге состояние ещё больше ухудшилось. Малейшие ухабы и неровности дороги отдавались в теле мучительной болью. Знобкая дрожь сменялась накатывающимися волнами удушливого жара – и наоборот.

А потом начался бред. Льву то мерещилось, что он находится посреди огромной равнины, словно застеленной белоснежной матерчатой простынёй. Причём особую тошноту вызывали то там, то там попадавшиеся на ней складки. То он тянул и всё никак не мог вытянуть из горла какую-то бесконечную алую ленту. То вдруг на юношу наваливались, норовя задушить, все находившиеся в палате вещи.

Но вот наступил день, когда Лев открыл глаза и вдруг увидел склонившееся над собой знакомое милое лицо.

– Настя, это ты? – еле слышно прохрипел он.

– Я, я! – воскликнула девушка и, чтобы скрыть нахлынувшие слёзы, порывисто вскочила со стула и выбежала из палаты.

– Молиться вам надо на эту барышню, молодой человек, – прокомментировал стоявший с другой стороны постели старенький доктор с седой бородкой клинышком. – Дни и ночи над вами сидела. С того света, можно сказать, вытащила.

Тут только Лев понял, что это не бред, а реальность. Он выкарабкался. Да, но какой ценой! Когда бравый разведчик, заботливо поддерживаемый под локоть санитаром, сделал несколько неуверенных шагов и подошёл к висевшему на стене палаты зеркалу, то едва узнал самого себя. Оттуда на него смотрело исхудавшее, обросшее бородой лицо непонятного изжелто-землистого цвета. «Да, брат, – мысленно сказал своему отражению Лев, – оказывается, никакой ты не супермен, а обычный человек. Вон во что превратился».

Так к нему впервые пришло осознание собственной смертности. Впрочем, тужил Лев недолго, потихоньку начав приводить себя в порядок. Первым делом сбрил отросшую за время болезни бороду. Не сам, конечно. Руки ещё ходили ходуном, плохо слушаясь хозяина. Так недалеко и что-нибудь у себя оттяпать! Побрил Льва санитар. Он же, в компании с товарищем, отвёл парня в баню. В почти остывшую, с тёплой водой, но тем не менее. Сидя на нагретом полке, Лев медленно обмывал себя, стараясь не обращать внимания на то, как гремит на выступающих рёбрах брусок грубого хозяйственного мыла. А каким наслаждением было переодеться в чистое нательное бельё взамен прежнего – мокрого и липкого от пота!

Поскольку на дворе стоял уже конец июня, Лев, едва встав на ноги и помогая себе палочкой, приохотился гулять в маленьком больничном садике. Зачастую компанию ему составляла Настя, по-прежнему чуть ли не каждый день прибегавшая в госпиталь. Выходит, сначала он её спас, а теперь она его выхаживала. Сразу в палату примчалась, когда о болезни Льва услышала. И провела у его постели несчётные часы до тех пор, пока кризис не миновал.

– А я, вот, тифа боюсь, – призналась как-то девушка в минуту откровенности. – Нет, не самой болезни, а той беспомощности, которую она с собой несёт. И тогда от тебя самой уже ничего не зависит! Таня Соломаха тоже, вон, в тифу в плен к белым попала. И как же над ней, бедненькой, издевались! И шомполами били, и нагайками. А казнили и вовсе страшно. Сначала руки и ноги отрубили и лишь потом – голову. Как представлю себе весь этот ужас, так вздрагиваю!

– Ну, успокойся, – неуклюже обнял Лев доверчиво прильнувшую к нему Настю. – Чего бояться! Мы же среди своих! А вот в тыл к белым с такими мыслями ходить лучше не стоит.

– Да я и сама понимаю, что разведка – это не моё. Оттого и пошла на курсы машинописи учиться. Так что буду я, милый Лёва, в нашей организации на чуть иной должности.

– Вот здорово! И мне спокойнее будет…

Молодые люди ещё больше сблизились, когда Льва выписали из госпиталя для поправки здоровья домой. Они часто гуляли, взявшись за руки, пили морковный чай с чёрными, ржаными сухарями, посещали поэтические диспуты, революционные театральные постановки. Если Питер в годы Гражданской войны казался вымершим, то в Москве, напротив, царила лихорадочная активность. Шутка ли – новая столица. Помимо чиновников и служащих центральных учреждений и членов их семей сюда устремились и тысячи провинциалов в надежде отвоевать себе желанное место под солнцем.

Случались в жизни Льва во время этого незапланированного отпуска и иные визитёры. Раз как-то его навестил бывший командующий Камской флотилией, а затем член РВС 3-й армии Валентин Трифонов. Тот самый, с которым они вместе прятали ростовское золото в Лысьве год назад.

– Вы, я слышал, хворали? – после приветствия спросил Трифонов, сняв и протерев платком свои очки в круглой оправе.

– Да, тиф перенёс, – подтвердил Лев, с интересом смотря на неожиданного посетителя. – Теперь, вот, поправляюсь.

– А дальше куда планируете отправиться?

– Не знаю. Куда пошлют.

– А на Южный фронт не хотите? Там создаётся Особая группа из 9-й и 10-й армий. Командовать ей станет хорошо известный вам Василий Иванович Шорин, а членами РВС назначаемся я и товарищ Гусев.

– Я бы с удовольствием, но, повторюсь, в данный момент сам себе не принадлежу.

– Что ж, может, это и к лучшему. На юге сейчас творятся величайшие преступления, о которых нужно кричать на всех площадях! Я имею в виду политику расказачивания.

– Ого! А что, и такая есть?

– Негласная, конечно, – криво усмехнулся Трифонов. – Спущена в наступавшие в Донской области войска по личной инициативе Троцкого. Ну, а вожди помельче только рады стараться. Развернулись вовсю. Посчитав, что советская власть на Дону укрепилась всерьёз и надолго, всем скопом записали казаков в контрреволюционеры и начали творить скорый суд и расправу, не разбираясь, где правые и где виноватые. Ну и получили соответствующий результат. Дон поднялся. И замирить теперь его будет очень и очень непросто. Вот, скажите, Лев, вам приходилось с казаками встречаться?

– Да. На фронте ещё той войны, империалистической.

– И какое же они произвели на вас впечатление?

– Воевали храбро, этого у них не отнять. Но и к русским крестьянам, из которых преимущественно и состояла наша пехота, всегда относились свысока. Оно и понятно. Воинское сословие. За это они все свои привилегии и получали.

– Но вы же не можете отрицать того факта, что среди казаков тоже есть свои богатые и свои бедные?

– Нет, конечно!

– Вот видите! По своему же собственному опыту я могу сказать, что южные станицы области Войска Донского всегда были богаче северных. И подобное неравенство сохранялось вплоть до последнего времени. Вот это и нужно было использовать, а не заниматься бездумной репрессивной политикой! Я больше чем уверен, что северяне охотно бы пошли за советской властью, если бы им пообещали богатства юга. Для начала – путём простого увеличения земельных наделов и уравнения казачьих паёв. Только, боюсь, время уже безвозвратно упущено. А всё из-за этого путаника и бездарнейшего организатора Троцкого!

Однако с Южным фронтом ничего у юноши не сложилось. К концу года главной опасностью для советской власти по-прежнему оставался адмирал Колчак. Пусть и армии его откатывались всё дальше и дальше на восток. Соответственно, активизировались и большевистские спецслужбы. В тыл к белым беспрерывно засылались агенты, разведчики, агитаторы. Дошла очередь и до окончательно поправившегося Льва. А что? Ему, как говорится, и карты в руки! На Восточном фронте уже давно. Противника, можно сказать, знает в лицо. Кому, как не ему?

Впрочем, события на фронтах Гражданской войны иногда развивались с такой калейдоскопической быстротой, что подчас опережали самые смелые ожидания. Не успел напичканный самыми серьёзными инструкциями Лев прибыть в расположение 5-й армии, как туда же пришло ошеломляющее известие о произошедшем в Иркутске в ночь на 4 января 1920 года антиколчаковском перевороте. Власть в городе перешла в руки так называемого «Политического Центра» или «Политцентра», мыслившего себя в виде «коалиции всех демократических сил Сибири». И хотя к большевикам они относились достаточно настороженно, задача нашего героя значительно облегчалась. Всё же прежние соратники по социалистическому лагерю – эсеры и меньшевики – это вам не колчаковская контрразведка! Нравы там, несомненно, царили иные.

Но и это было ещё не всё. Сюрпризы, как выяснилось, только начинались. Вечером 15 января чехи и французские союзники для того, чтобы обеспечить себе беспрепятственный отход дальше на восток, сдали Колчака и его министров представителям «Политцентра», а в конце месяца уже сам «Политцентр» мирно уступил бразды правления большевистскому Иркутскому военно-революционному комитету.

Тем не менее все эти пертурбации никоим образом не повлияли на состав Чрезвычайной следственной комиссии, спешно собранной для допросов бывшего Верховного правителя. Лишь недавно взявшие власть большевики сочли нецелесообразным что-либо менять. В комиссию по-прежнему входили правые эсеры Лукьянчиков и Алексеевский, меньшевик Денике и большевик Попов. Неожиданно на этом поприще нашлась работа и для Льва.

Каждое заседание комиссии, как правило, стенографировали не менее двух секретарей. Объём предстояло записать большой, а особой грамотностью, к сожалению, отличались далеко не все. Оттого и возникали в тексте досадные ошибки. Например, матрос Бегичев превратился в Беличева, порт Тикси – в Тиксти, а крейсер «Кинбурн» – в «Кимбурн».

Льву в этом плане было чуть попроще. Бывший студент как-никак. Вот и пришлось ему подрядиться в качестве секретаря. Присутствовал он, правда, всего на одном допросе – 4 февраля 1920 года. Солировал там меньшевик Всеволод Денике. Особенно его интересовали обстоятельства установления Колчаком единоличной диктатуры:

– Мы остановились в прошлый раз на том пункте, когда вы сделались военным министром, и на создании атмосферы борьбы Директории с Сибирским правительством.

И Колчак принялся обстоятельно рассказывать. Для Льва многое из услышанного оказалось в новинку. К лету 1918 года самыми крупными белогвардейскими объединениями на востоке страны были Сибирское правительство в Омске и «Комитет членов Учредительного собрания», или «Комуч», в Самаре. Само собой, вскоре возникла мысль об их слиянии. Поначалу никто не хотел делиться властью. Однако нужда (вернее – наступление большевиков) заставила.

23 сентября в качестве своеобразного верховного органа избрали так называемую Директорию из пяти постоянных членов – Авксентьева, Болдырева, Виноградова, Вологодского и Зензинова. Параллельно при ней продолжало функционировать и Сибирское правительство, в которое на правах военного и морского министра и вошёл бывший адмирал. Настоящей работы для него, правда, всё не находилось. Да и к самой Директории профессиональные военные относились с нескрываемым презрением. Тем более что в рядах её вскоре тоже начались раздоры. Определённую центристскую позицию занимал только генерал Болдырев, служивший неким связующим звеном между группами Авксентьева и Зензинова и Виноградова и Вологодского. Из-за этих беспрерывных дрязг всё казалось зыбким и ненадёжным.

– Как смотрел Болдырев на Директорию? – не преминул поинтересоваться Денике. – Представлялась ли она ему жизнеспособной, или он тоже думал, что эта Директория ничего сделать не может?

Колчак пожал плечами. По его мнению, все, в том числе – и сами члены Директории, оценивали её в качестве временной переходной ступени. Но что будет дальше, никто особо не знал. Идея созыва Учредительного собрания, похоже, безвозвратно канула в Лету. О военной диктатуре пока поговаривали только в армейских и казачьих кругах. Да и то – келейно. Однако и демократия на сибирских просторах явно буксовала. Особенно если учесть постоянные распри и подковёрные интриги между Директорией и Сибирским правительством.

Плюс не стоит сбрасывать со счетов и всё ещё сильное чешское влияние. Чехи по-прежнему оставались самой боеспособной силой сибирского белогвардейского движения и на этом основании считали, что вполне могут диктовать свои условия. Ну, а чего вы, собственно, хотели? Ведь не зря сам Колчак в ноябре 1918 года ездил в Екатеринбург для торжественного вручения знамён четырём чешским полкам. А потом присутствовал и на банкете с их предводителями – Гайдой и Сыровым. Пришлось и чужеземцам поклониться!

– Во время этой встречи или впоследствии не возникало ли у вас с чехами каких-нибудь бесед вроде той, какая была у вас с Гайдой во Владивостоке? – продолжал гнуть свою линию Денике.

Возникало, ещё как возникало! Гайда тоже завёл с адмиралом разговор о военной диктатуре. Правда, в роли верховного вождя бравый чех, похоже, видел исключительно себя, однако прямо сказать об этом отчего-то стеснялся. Видимо, ждал, когда сами позовут. Но – не позвали. Колчак предпочёл сделать вид, будто не заметил явных намёков. То ли сам уже примерял на себя будущую корону, то ли ему действительно претила сама идея с чехом во главе русских вооружённых сил и, в перспективе – будущей России.

Между тем адмирала начали откровенно «обхаживать». Мол, Директории недолго осталось, и не пора ли вам, Александр, свет, Васильевич, подумать о полноте всей власти?

– Вы не помните, кто из более видных военных деятелей являлся к вам с подобного рода разговорами и предложениями? – спросил Денике.

Подумав, Колчак назвал генерала Лебедева и полковника Волкова. Да и суть не в этом. Ходили многие! Адмирал, правда, на первых порах отнекивался, заявляя, что за ним не стоит крупной военной силы. Да и чем вам, например, Болдырев не вождь? Он и так во главе армии стоит. Однако в глазах правоверного офицерства Болдырев непоправимо запятнал себя связью с эсерами и поэтому его кандидатуру быстро отмели. Пришлось самому Колчаку идти в спасители России. Вознёсший его на вершину власти переворот произошёл в ночь на 19 ноября 1918 года, когда были арестованы члены Директории Авксентьев и Зензинов и разоружён эшелон их персональной эсеровской охраны. Болдырев находился на фронте. Вологодский же, узнав о случившемся, сразу вышел из состава Директории. Таким образом, практически бескровно и будто бы даже помимо его воли верховная власть перешла к Колчаку.

– Прежде чем перейти к дальнейшему, разрешите предложить вам такой вопрос: были ли указания о том, каким образом подготовлялся этот переворот? Вы осведомлены не были и личного участия не принимали; но впоследствии стало ли вам известно, кем и как этот переворот был организован? Кто из политических деятелей и военных кругов принимал в нем участие? – попытался досконально разобраться Денике.

Нет, адмирал всё знал. Даже имена непосредственных исполнителей. Просто старался делать вид, что ему ничего не известно, дабы не быть им потом обязанным! Ну и от власти, разумеется, не отказался. Пусть и не принимал личного участия ни в самом перевороте, ни в последовавших за ним арестах.

Перенося на бумагу протокол допроса, Лев то и дело посматривал на Колчака. Держался тот с достоинством, не юлил. Неудобные вопросы, впрочем, старался обходить, ссылаясь на свою аполитичность до определённого времени. И всё же, невзирая на человеческие качества, это был враг. Его и уничтожили.

Разразившиеся вскоре события оказали самое непосредственное влияние на судьбу как Льва, так и бывшего Верховного правителя. Остатки разбитых под Красноярском войск генерала Каппеля начали отступать на Иркутск. Регулярных большевистских войск в городе не было. Имелась лишь так называемая Восточносибирская советская армия Зверева, сведённая из партизанских отрядов, рабочих дружин, частей бывшего «Политцентра» и так далее. Надежд на её боеспособность было мало. Поэтому Иркутский ревком, во избежание возможного освобождения Колчака белыми, принял решение его расстрелять.

В самом последнем допросе адмирала Лев уже не участвовал. Вместе с основным составом ревкома, добровольцами и мобилизованными партийцами он 2 февраля спешно выехал к селу Пономарево, где предполагалось дать решительный бой двигавшимся на Иркутск каппелевцам. Сюда же командование красных стягивало и все имевшиеся в его распоряжении части – 1-ю Балаганскую партизанскую дивизию, 1-й Советский полк, 1-й Ангарский, 3-й Илимский и 1-й Иркутский батальоны.

Заслон оказался неожиданно прочным. Ни проломить его, ни взять Иркутска белые так и не смогли. Да они и сами порядком устали после многокилометрового отступления по морозной тайге. О дальнейшей борьбе никто особо не думал. Речь шла просто о выживании. Потерпев неудачу в ожесточённых боях под Иркутском, бывшее колчаковское воинство, которым после смерти Каппеля командовал чех Войцеховский, разделилось на две части, обойдя город с юга и с севера. Все их надежды обогреться в тепле и получить хоть малейшую передышку рухнули.

Следом подоспели регулярные части 5-й Красной армии. Для Льва вдвойне приятным оказался тот факт, что первым в Иркутск 7 марта 1920 года вступили его соратники по тяжёлым боям под Пермью – 262-й Красноуфимский полк. А до того все местные партизанские части и вовсе были подчинены начальнику 30-й дивизии. В общем – знакомые всё лица! И всё же больше всего Льва обрадовала возможность вновь стать в строй. Разве это дело для боевого агента – перьями на допросах скрипеть?

Окончательно же с Восточным фронтом Лев распрощался благодаря одной истории. Причём связанной с золотом. Опять – с золотом. Ну и кровью, само собой. В марте 1920 года в реввоенсовет 5-й армии из Москвы поступила срочная телеграмма о том, что на станции Иркутск находятся вагоны с частью золотого запаса республики. Того самого, пару лет назад захваченного белыми в Казани. Ну, а теперь вроде бы золото отбили у Колчака партизаны. Не всё, конечно. Примерно половину. А из Москвы, в свою очередь, поступил строжайший приказ обеспечить полную сохранность золотого эшелона и в кратчайшие сроки отправить его обратно в центр.

В реввоенсовете сразу же закипела напряжённая работа. На экстренно созванном заседании было решено выделить для охраны поезда целый батальон 262-го стрелкового полка. Ну, и всех наиболее надёжных и проверенных товарищей. Из числа чекистов, разумеется. Попал в их число и Лев. Как-никак, определённый опыт обращения с ценными грузами у него уже имелся. И пусть сам парень об этом особо не распространялся, но те, кому положено по службе знать – знали. Оттого и предложили Льву новое ответственное задание. Он и согласился.

Золотой эшелон вышел из Иркутска 22 марта 1920 года. Предстоящее путешествие отнюдь не выглядело лёгкой прогулкой. Чай, не до одних ушей слушок о золотишке донёсся. Да и до Москвы далеко. А в пути всякое случиться может.

Первое препятствие ждало уже через сутки – на станции Зима. Мост через реку Ию оказался разрушен. Было ли это следствием продолжавшейся войны или актом прямого саботажа, неизвестно. Так или иначе, но после жарких споров комиссар эшелона Косухин принял решение не ждать возведения капитального моста, а построить свой – на скорую руку. И силами не пришлых мастеров, а красноармейцев охраны. Так оно, знаете ли, надёжнее будет.

Материалом для импровизированного моста послужил лес. Его в окрестностях станции росло предостаточно. Тайга, однако! Обрезки сучьев, веток и стволов тоже не пропадали без дела – люди беспрерывно палили костры, дабы спастись от всё ещё сильных сибирских холодов.

Наконец, спустя одиннадцать дней беспрерывной, поистине подвижнической работы временный деревянный мост был готов. Гружёный состав он, конечно, выдержать не мог. Тогда красноармейцы додумались, на «раз-два!», перекатывать вагоны по одному. Да ещё и вручную! Упираясь плечом в дощатую стенку, пропотевший насквозь Лев то и дело повторял про себя строчки из стихотворения Хлебникова:

На противоположной стороне Ии эшелон сформировали заново. На дворе уже стояла глубокая ночь. Лишь в 3.15 перецепившийся паровоз вновь вытянул поезд на перегон. Однако радость оказалась недолгой. Мосты через Уду и Бирюсу тоже были взорваны. Новых мостов решили не строить. На счету была каждая минута, а это – лишняя задержка времени. Иной выход подсказал один из местных уроженцев:

– Хоть и апрель на дворе, а на Бирюсе лед выдержит.

Сказано – сделано. Прямо по речному льду проложили временные пути, по которым и принялись опять перекатывать вагоны вручную и поодиночке. А что? Работа уже знакомая. Пусть и несколько лошадиная…

Пока препятствия продвижению эшелона попадались только пассивные. Лев даже начал понемногу недоумевать. Где же многочисленные противники советской власти и просто бандиты? Неужели никто так и не позарится на столь солидный куш? Слухи-то, поди, быстрей паровоза впереди бегут… Ох, не стоило так и думать! Недаром же в народе говорят: «Не буди лихо…» Скоро молодой чекист получил исчерпывающий ответ на все свои вопросы.

На одной из станций к остановившемуся для заправки водой и углём составу направилась целая делегация. Впереди важно вышагивал хромоногий мужчина средних лет в кожанке и кубанке с красной лентой.

– Нам бы комиссара или начальника ЧК, – без лишних церемоний начал он.

– Я – начальник особого отдела, – ответил комиссар Косухин. – С кем имею честь?

– Мы – спецотряд ВЧК по борьбе со спекуляцией. Имеем мандат на обыск эшелона.

«Ах, вот оно что! – мелькнуло в мозгу комиссара. – Ну, ну!»

– А кем подписан ваш мандат? – с целью потянуть время спросил он.

– Самим товарищем Дзержинским! – важно бросил хромоногий. – Нам и золото приказано конфисковать. Под расписку, конечно. Вы – сдали, мы – приняли. Всё чин чинарём будет. А бумагу мы вам какую угодно выпишем! Верно, хлопцы?

– Га-га-га! – расхохотались сопровождавшие хромоногого молодцы.

«Ещё лучше! – мысленно усмехнулся Косухин. – Начали со спекуляции, а на золото съехали! Знаем мы таких “чекистов”!»

– Я должен доложить начальнику эшелона, – твёрдо отчеканил комиссар.

– Валяйте. Только не тяните. У нас мало времени…

Поднявшись в вагон, Косухин подал условный знак:

– Тревога! Всем подъём! Это бандиты!

Сидевшие по теплушкам красноармейцы и чекисты быстро разобрали оружие. Поскольку нужда таиться отпала, Лев давно уже сменил свой компактный «маузер» на более известную угловатую и длинноствольную модель C-96. Едва два добровольца по команде сдвинули дверь, как он сразу же принялся гвоздить из него по стоявшим на перроне бандитам. Справа и слева от него тоже стреляли. Теплушка мгновенно заполнилась оглушительным грохотом и клубами порохового дыма. Бандиты попытались было отстреливаться, но куда там! На столь серьёзный отпор они явно не рассчитывали. Окончательно чашу весов в сторону охраны золотого эшелона склонили загрохотавшие из дверей теплушек сразу несколько «максимов». Через пятнадцать минут с бандой было покончено.

12 апреля 1920 года на станции Ачинск произошла смена охраны поезда. Простых красноармейцев 5-й армии сменил 1-й Интернациональный полк под командованием венгра Юлиана Варги. Новоявленные вожди молодого советского государства по-прежнему продолжали доверять лояльно настроенным иностранцам больше, чем своим соотечественникам.

И вновь застучали колеса вагонов по стыкам рельс. 21 апреля эшелон особой важности № 10950 вышел из Омска. Телеграмму об этом незамедлительно направили Ленину. Из Москвы сразу же пришел ответ. В нём поезду предписывалось повернуть на Казань, где и сдать всё золото в местный губфинотдел. Это потребовало дополнительных согласований. Например, в Уфе пришлось дополнительно потратить два дня на получение особого разрешения для движения поезда такого веса по железным дорогам бугульминского направления.

– Хе! С бандитами справились, а бюрократов одолеть не можем! – не преминул, подмигнув, прокомментировать эту заминку один из молодых чекистов.

– Не зубоскаль, – осадил его Лев. – У железнодорожников свои резоны. Кому охота головой рисковать, если поезд под откос сойдет. Да ещё такой важный…

Из Уфы поезд вышел в два часа ночи 28 апреля, а в Казань прибыл в 11.30 3 мая. Разгрузка его заняла целых четыре дня. Всего ценный груз составил 6815 ящиков с золотом общей стоимостью 409 625 870 рублей и 23 копейки. На этом почти полуторамесячная эпопея и закончилась. Далеко не для всех она прошла бесследно. К примеру, комиссар Косухин на нервной почве заработал страшный фурункулёз. Всё тело его сплошь покрылось нарывами. Лев же сгоряча поклялся было и вовсе на золото не смотреть, и в доме его не держать, однако затем несколько остыл.

«А что же я в таком случае Насте дарить буду? Дела…»

Летом 1920 года основные фронты Гражданской войны находились на юге. Вслед за Колчаком пришла очередь и Врангеля. Разумеется, Льву хотелось принять участие в этих событиях. Поставить, так сказать, точку. Даже невзирая на огромную усталость от боёв и крепнущую любовь к Насте. Да и в любом случае руководство бы его в покое не оставило. К какому-нибудь делу, да пристроило. Нет, лучше уж на фронт! Всё почётнее, чем мешочников и спекулянтов ловить.

Вот только с рапортом своим Лев чуть запоздал и на Перекоп не попал. Все мысли его непосредственного начальства теперь занимала иная, гораздо более захватывающая эпопея. Или авантюра. Тут уж с какой стороны посмотреть. Речь идёт о знаменитой Гилянской советской республике, ставшей одной из первых попыток большевиков пересадить семя коммунизма на чужую почву. Начиналось всё, впрочем, достаточно обыденно.

В марте 1920 года под натиском красных суда и корабли действовавшей на Каспийском море белогвардейской флотилии оставили Петровск и перешли в иранский порт Энзели. Персия тогда находилась под полным контролем англичан. Сначала они предложили деникинцам совершенно драконовские условия интернирования, но потом требования эти смягчили. В свою очередь, советское правительство не могло смириться с фактом наличия достаточно крупной военной единицы, способной в перспективе угрожать судоходству на Каспии. Пусть та и находилась в порту сопредельного государства. Но кто тогда всерьёз смотрел на суверенитет Персии? В связи с чем в Москве и решили внезапным ударом с моря захватить Энзели со всеми находящимися в порту судами.

К участию в операции привлекались все наличные силы Волжско-Каспийской военной флотилии. Чтобы избежать возможных дипломатических осложнений, нарком иностранных дел Чичерин предложил считать высадку личной инициативой её командующего Раскольникова. В качестве официальной причины вторжения на территорию Персии указывалась неспособность шахского правительства интернировать белогвардейские суда. Мол, для этого всё и затевается, а на суверенитет страны никто и не думает покушаться.

Случившиеся затем события получили красноречивое название Энзелийской побудки. Десантная операция была проведена образцово-показательно. Ну, с известной скидкой на состояние флота эпохи Гражданской войны. Находившиеся в Энзели англичане боя не приняли и спешно отступили. Не говоря уже о русских белогвардейцах. Красным достались богатые трофеи. Ни одно из стоящих на рейде судов белых не было повреждено или потоплено. В целости-сохранности остались и все портовые сооружения.

Казалось бы, все задачи в Энзели были выполнены и можно уходить восвояси, да не тут-то было! Как выяснилось, красных легко пустить, но не так просто выгнать. Сразу после высадки комфлота Раскольников повёл интенсивные переговоры с находившимся в оппозиции к шахскому правительству местным «партизаном» мирзой Кучек-ханом. И его, и его сподвижников в Персии называли дженгелийцами (от слова «дженгель» – лес, чаща).

Из этого союза каждая из сторон стремилась извлечь свою выгоду. Кучек-хан соглашался провозгласить в провинции Гилян советскую республику в обмен на обещание всемерной поддержки деньгами, людьми и оружием. Тут, впрочем, требовалось соблюсти определённую осторожность. Если в Энзели горячие головы, типа того же Раскольникова, ратовали за немедленное наступление вглубь Персии с целью дальнейшего распространения «революционного пожара», то в Москве смотрели на вещи гораздо более трезво. Уже утвердившиеся у власти Ленин и его соратники начинали считать себя крепкими государственниками и понапрасну рисковать не желали.

Поэтому любая помощь Гилянской республике тщательнейшим образом маскировалась. Регулярные красноармейские части в Персии так и не появились. Для широкой иностранной общественности, как и в случае с высадкой в Энзели, всё происходящее в Гиляне объяснялось инициативой местных работников. Возникшая следом там же Иранская коммунистическая партия находилась под плотной опекой азербайджанской компартии, а непосредственную помощь в формировании так называемой Персидской красной армии или Персармии оказывала дислоцировавшаяся в Баку 11-я армия. Все направлявшиеся в Гилян военные и политические советники должны были, по крайней мере – на бумаге, выйти из советского подданства, а пополнение туда направлялось с территории Азербайджана.

Увы, но боеспособности армии это никак не добавило. Вскоре после взятия Решта дальнейшее наступление её на Казвин застопорилось. Причин тому было несколько. Составлявшие основное ядро первоначальной армии десантные отряды Волжско-Каспийской флотилии начали выражать искреннее недоумение, почему их продолжают держать в здешнем нездоровом малярийном климате, если задача по взятию Энзели выполнена и большинство кораблей ушло в Россию. Боевой дух моряков стремительно падал, что порой выливалось в открытое неповиновение.

Вербовавшиеся же в армию персы хотели получить только обещанное жалованье, обмундирование и оружие, а после первого выстрела, как правило, исчезали. Из Азербайджана тоже посылали не сколоченные соединения, а маршевые роты из отдельных аскеров, сформированные по принципу добровольчества. Воевали они неважно. Да и численность самой Персармии даже в лучшие времена никогда не превышала трёх тысяч человек. Грезить о завоевании Персии со столь ничтожным количеством штыков и без всенародной поддержки местного населения было откровенной утопией. Результат не заставил себя ждать.

Да и вообще, к моменту прибытия Льва в Баку Гилянская республика переживала далеко не лучшие дни. Альянса между коммунистами и партизанами-дженгелийцами не получилось. Наводнившие Гилян полуграмотные комиссары со всей решимостью повели борьбу со сложившимися веками традициями и местным укладом жизни. На каждом углу они призывали экспроприировать имущество купцов, поделить землю помещиков, разогнать гаремы, снять чадру с женщин. Персы воспринимали подобные речи едва ли не как богохульство.

В конечном итоге от коммунистов отвернулись практически все. Купцы и помещики вполне резонно, видели в них угрозу своему благосостоянию. Бедняки же и вовсе воспринимали комиссаров как безбожников, насильников и подлинных слуг шайтана. Чувствуя, что стремительно теряет поддержку народа, от Гилянской республики поспешил откреститься и Кучек-хан, в июле 1920 года со своими сподвижниками ушедший обратно в леса. Месяц спустя под натиском шахской казачьей дивизии позорно бежала и Персармия, не только не взявшая Казвин, но и без единого выстрела сдавшая противнику Решт.

Эхо этого разгрома разнеслось далеко за пределы Гиляна. Для расследования причин катастрофы в Баку спешно организовали авторитетную комиссию под началом заведующего военным отделом Полномочного представителя РСФСР в Персии и Турции Рюганова. Включили в её состав и Льва. То ли замолвил словечко бывший теперь членом РВС Кавказского фронта Трифонов, то ли у местных партийцев были на столичного сотрудника ВЧК свои виды. Вообще в Гиляне Лев вполне мог встретить некоторых своих знакомых по прошлогодним боям с Колчаком. Так, военным представителем при Кучек-хане одно время был прежний начальник Волжско-Камской флотилии Кожанов, а политическим – военком 2-й бригады 28-й Азинской дивизии Пылаев.

Из Баку комиссия отплыла на борту парохода «Курск». Стоя на палубе, Лев с понятным волнением вглядывался в открывавшуюся перед ним панораму Энзели. Сначала открылся пологий песчаный пляж, потом сплошная стена виноградников и, наконец, утопавшие в зелени парков дома и учреждения городского района Казьян. Однако подлинное буйство красок ожидало нашего агента уже на берегу. Разноцветные изразцы мечетей, пёстрые восточные халаты, крашенные хной бороды персов. И над всем этим повсюду реял флаг Гилянской советской республики – привычное красное полотнище с написанным чёрными буквами на фарси именем легендарного Кавэ-кузнеца, первого повстанца в истории Ирана.

Комиссия Рюганова, как ей и предписывалось, сразу занялась расследованием причин поражения Персармии. Лев же свою деятельность начал с беседы со своими невольными коллегами (по крайней мере – по названию) – членами Чрезвычайной комиссии Совнаркома Персидской советской республики Гушеном и Мозафар-Заде. И, как выяснилось, не зря. По мнению персов, основной корень всех творившихся в Гиляне неурядиц крылся в нетерпимости и неуёмном властолюбии бывшего военкома десантных отрядов Волжско-Каспийской флотилии, а затем и члена Реввоенсовета Персидской красной армии Батырбека Абукова. Мало того, что он сумел добиться включения в Центральный Комитет Иранской компартии не только себя и своей жены Матильды Булле, так ещё и начал интриговать против других советских работников. Именно по настоянию Абукова из Персии отозвали чрезвычайно высоко ценимого Кучек-ханом Ивана Кожанова.

– Плохой человек! Шайтан! – сетовали персы. – Разве такими должны быть настоящие коммунисты?! В частности, уезжая в Баку с отчётом, он приказал к своему возвращению приготовить им с женой в Реште наилучшее помещение, а когда таковое было отыскано и обставлено, жить там отказался, презрительно назвав «караван-сараем». Тогда, слыша жалобы Булле и Абукова, шурин Мирзы Кучек-хана товарищ Мирза Исмаил предложил им на пару дней дом своего хорошего знакомого хаджи Магомет Али-Ага. Лучше бы он этого не делал! Товарищ Абуков со своей женой категорически отказались покидать дом товарища Магомет Ага, невзирая на то, что им спешно было подыскано новое помещение с двенадцатью кроватями и великолепным столовым прибором. Более того, товарищ Абуков стал бесцеремонно приглашать партийных работников в чужое жилище, как к себе домой, да ещё и помещать их в женской половине дома. Вай-вай, какой позор для хозяина! Товарищ же Булле цинично интересовалась, есть ли в новом помещении такие же люстры, как в доме товарища Магомет Ага. Если похожие найти нельзя, то можно снять эти, всегда добавляла она. Наконец, терпение товарища Мирзы Исмаила лопнуло. Вместе с членом Реввоенсовета Хасаном Ильяни они, в отсутствие супружеской четы, перенесли их вещи в приготовленное помещение. Узнав об этом, товарищ Абуков стал кричать, что ему нанесено страшное оскорбление, и грозить всевозможными карами, вплоть до расстрела.

– Твою ж мать! – невольно вырвалось у Льва. – Стоило одного хана свергать, чтоб на его место сразу посадить нового!

– Да, да, – поглаживая бороды, подтвердили персы. – Абуков неоднократно заявлял о своём княжеском происхождении и требовал к себе соответствующего обхождения. А во время оставления Решта, причём без всякого нажима со стороны противника, он прежде всего заботился о сохранности своего фактически награбленного имущества, в категорической форме требуя предоставить фаэтон для его вывоза.

– Н-да, показательно. И где же они сейчас? Ну, Булле с Абуковым? Задержаны?

– Нет. Успели уехать в Россию, якобы в командировку. Абуков ещё и умудрился прихватить с собой несколько миллионов общереспубликанских денег, а Булле выдала сама себе кое-какие ценности из кассы Центрального комитета.

– И как же вы планируете с ними поступить?

– Ну, обязательно из ЦК партии исключим.

– Какой?

– Иранской.

– Так это для них даже не наказание!

А и в самом деле, какую же кару понесли Булле и Абуков за превышение полномочий, растрату партийных средств и фактически прямой саботаж дела установления советской власти в Персии? Да никакую! Как и военспецы прежних царских времён, новые партийные функционеры быстро ощутили себя особой кастой и своих старались в обиду не давать. Ну, подумаешь, ошибся человек. С кем не бывает? Зато он старый и проверенный товарищ! Карающая рука закона дотянулась до Булле и Абукова лишь в тридцать седьмом, когда «сладкую парочку» арестовали, а ещё через год расстреляли.

Меж тем негативные последствия свержения правительства Кучек-хана давали о себе знать. Лев наглядно смог в этом убедиться во время своей первой поездки в сельские районы Гилянской республики. Не успел он остановиться в одном из местечек, как его сразу же окружила взволнованная, о чём-то гомонившая толпа окрестных крестьян. Надо сказать, что благодаря новенькой, с иголочки военной униформе, скрипящим ремням портупеи и деревянной кобуре «маузера» выглядел наш агент довольно представительно.

– О чём они говорят? – спросил Лев у сопровождавшего его местного партийца, выступавшего в роли переводчика.

– Сетуют, что не смогут заплатить новый налог на урожай, установленный нашим правительством, – охотно пояснил тот.

– Погоди. Какой ещё налог? Мы же оброк с барщиной вроде отменили. Да и землю скоро крестьянам раздадим!

– Это только на бумаге, – отмахнулся переводчик. – Действительно, дабы не трогать трудовой народ, правительство сменившего Кучек-хана Эхсаноллы-хана наложило на помещиков большую контрибуцию. А те, не будь дураки, переложили её на своих крестьян, да ещё и увеличили вдвое. За счёт будущего урожая риса, который начнут собирать только месяца через три. Это, конечно, если не случится ничего экстраординарного. А деньги нужно платить сейчас. Куда ж беднякам деваться? Приходится продавать домашнюю скотину, тем самым обрекая себя на голод. Вот они и ропщут. Мол, даже при шахе так не поступали, как при коммунистах!

– Дела, – сдвинув фуражку на затылок, недоумённо протянул Лев. – Неужели все эти безобразия творятся с санкции высшего руководства республики?

– Именно так! Комиссар внутренних дел Джавад-Заде, он же и член ЦК, кстати говоря, тот и вовсе снабдил своими мандатами всех помещичьих приказчиков, отправленных по сёлам для выколачивания денег. А в помощь им выделил красноармейцев! Да чего за примером далеко ходить! Один из таких приказчиков как раз и хозяйничает неподалёку!

– А ну, ведите его сюда! – скомандовал Лев и, обдёрнув гимнастёрку, постарался придать себе более представительный вид.

Мигом отхлынувшая толпа, разразившись радостными криками, устремилась куда-то вдаль. Не прошло и пятнадцати минут, как крестьяне вернулись обратно в сопровождении низенького человека лет пятидесяти с хитрым восточным лицом и тоненькой, буквально в несколько волосков, бородёнкой. На Льва он совсем не произвёл впечатление конвоируемого. Напротив, приказчик выступал гордо, с чувством собственного достоинства, в окружении почтительно расступавшейся перед ним крестьянской массы. Подойдя поближе и вежливо поклонившись, он протянул юноше свой мандат, больше походивший на украшенный всевозможными подписями и печатями свиток почти аршинной длины.

«Восточный колорит, однако!» – отметил про себя Лев и, взяв бумагу, тотчас спросил переводчика:

– Что здесь написано?

– Как я вам и говорил: «Взимать деньги, вплоть до продажи скотины», – охотно пояснил тот.

– Ах, вот как! Так вот что я с этим мандатом сделаю! – закричал Лев и принялся ожесточённо рвать свиток на части. – А вас, милейший, я сейчас арестую и в Решт отправлю! Будете знать, как крестьян грабить!

На лице приказчика не дрогнул ни единый мускул. Обведя взглядом притихшую толпу, он принялся говорить, степенно поглаживая свою бородку. И вот что при помощи переводчика услышал наш агент:

– Вы думаете, я испугался вашего ареста? Эка невидаль! В жизни и не такое случалось. А здесь мне бояться и вовсе нечего! Уж поверьте старому Али на слово. Завтра же я буду освобождён, а послезавтра получу точно такой же мандат и опять поеду по району. И в Цэка вашем станут ругать не меня, а вас. Скажут: «Молодой человек, горячий человек! Забывает, что партию нужно содержать, красноармейцам жалованье платить!»

– Это мы ещё посмотрим! – храбрясь, ответил Лев, хотя и крепко подозревал, что всё так и случится, как говорил старый пройдоха.

И было отчего. В Сангаре новые власти поставили уездным комиссаром и вовсе одиозную личность. «Этот человек при шахе был приставом, сосал с нас кровь; Кучек-хан изгнал его, новое же правительство снова посадило его, несмотря на все наши протесты!» – жаловались крестьяне. Мол, организатор хороший. Такого и учить не нужно, как налоги выкачивать! Поступали и жалобы и на бойцов Персармии, реквизировавших продукты, занимавших жильё под постой, вытаптывающих поля.

Конечно, не один только Лев пытался бороться с подобными порядками. Видный иранский партиец Ханукаев даже написал соответствующую докладную записку члену ЦК РКП(б) Сталину. Правда, никакого ответа он пока не получил. Да и Сталин в то время ещё не занимал доминирующего положения как в партии, так и в государстве.

Не меньшей безалаберностью отличалось и ведение военных операций. Достаточно сказать, что столица Гилянской советской республики Решт то и дело переходила из рук в руки. Сначала, ещё 4 июня, город захватили отряды Кучек-хана. Однако пару месяцев спустя, в ночь с 20 на 21 августа, отступавшие из-под Казвина части Персармии сдали его противнику без боя. Впрочем, порядок тогда удалось навести сравнительно быстро. Через три дня сводный отряд Пхакадзе, при поддержке артиллерийского огня канонерских лодок, отбросив противника, вновь занял Решт, попутно наложив на него контрибуцию.

Но на том мытарства «стольного гилянского града» отнюдь не закончились. В ночь с 22 на 23 сентября советское военное и партийное руководство вновь бежало из Решта, не выдержав нового наступления шахских войск. Причем смелость вождей Гилянской республики заметно возрастала пропорционально удалению от линии фронта. Едва очутившись в относительной безопасности в Энзели, под прикрытием корабельных орудий, они опять начали строить планы по возвращению Решта.

Очередное наступление назначили на 21 октября. Поучаствовал в нём в составе так называемого отряда особого назначения и Лев. Вот где он сполна смог насмотреться на «боеспособность» иранских коммунистов! А ведь все они вызвались идти в отряд добровольцами. И горячо настаивали на выступлении. Правда, к условленному часу начала операции примерно половина из них так и не явилась на место сбора. Затем, пройдя несколько километров, оставшиеся начали заявлять, будто у них нет денег и обмундирования. Не успели персы получить требуемое, как часть из них тут же куда-то испарилась.

Остальные намеревались удрать при первых же звуках отдалённой перестрелки, но им не позволили это сделать находившиеся в отряде русские коммунисты. Приходилось даже прибегать к помощи плетей. Когда и это перестало держать «добровольцев» в повиновении, то командир просто отрядил нескольких надёжных бойцов в тыл с приказом стрелять по бегущим без предупреждения. Попал в их число и Лев.

«Ну и ну, – думал он, напряжённо озирая окрестности. – Тут как бы в своих вместо чужих не пришлось палить!» До этого, к счастью, не дошло. Зато плетью пришлось поработать изрядно.

– Куда намылился, милейший? – то и дело восклицал он, от души перетягивая очередного бегунца.

Бой за Решт не отличался особенным напряжением. После занятия города дальнейшая нужда в отряде особого назначения отпала. Порядком намучившийся с иранскими коммунистами Лев воспринял эту новость с огромным внутренним облегчением. Во время дальнейшего наступления он примкнул к 244-му пехотному полку. Там порядка было побольше. Продвигаясь по обоим берегам реки Сефид Руд, части Персармии к 26 октября заняли таможенную заставу Глобер.

Однако и сопротивление противника возрастало. Иранскую казачью дивизию здесь подпирал индусский батальон британских колониальных войск при поддержке двух броневиков и аэроплана. Окончательно наступление Персармии выдохлось у Наглобера, где обе противоборствующие стороны начали спешно закрепляться на занятых позициях. Защитникам Гилянской республики эта операция обошлась в шестьдесят убитых и раненых. Итогом же её стало очередное занятие Решта. Правда – ненадолго.

Даже находясь в Персии, Лев числился сотрудником особого отдела 11-й армии. Сохранилось такое положение вещей, причём – надолго, и после возвращения в Баку, что совсем его не радовало. Особенно в свете глубокого и постоянного чувства к Насте, которая, как и прежде, служила машинисткой в Центральном управлении в Москве. Но, как человек военный, Лев прекрасно понимал понятие дисциплины и не роптал, продолжая оставаться на Кавказе. Пусть и скрепя сердце. Тем более что ему всё же периодически удавалось вырываться в столицу с различными докладами.

Первая из таких поездок, с отчётом о его персидской эпопее, сложилась для парня весьма необычно. В условиях последних сражений затухающей Гражданской войны о каком-либо прямом маршруте в Москву можно было только мечтать. Плюс всем известные тяготы пути и разруха на транспорте. Но и это ещё не всё. В Воронеже Лев и вовсе попал под неожиданную мобилизацию. Хорошо, хоть краткосрочную. Воевать на сей раз пришлось с бандитами или повстанцами. Тут уж кому как нравится.

Что интересно, но у истоков одного из крупнейших восстаний против советской власти в Воронежской губернии стояли три брата Колесниковы. Оттого и получило это движение официальное название Колесниковщины. Причём один брат восстание начал, другой поддержал и возглавил, а третий послужил одной из невольных причин его возникновения. Но обо всём по порядку.

К концу 1920 года среди сельского населения страны всё больше и больше нарастало недовольство продолжающейся политикой военного коммунизма. Особенно крестьян возмущали проводившиеся среди них реквизиции хлеба в пользу голодающих рабочих и пролетариев больших городов. Участились случаи убийств продагентов и нападений на зерноссыпки. Как правило, осуществляли их небольшие отряды, стихийно возникавшие из дезертиров, лишенцев, бывших бойцов белой армии, а то и просто окрестных крестьян. Бывало и так, что днем жители какой-либо деревни или волости занимались обычным сельским трудом, а по ночам шли громить продотряды.

В Старой Калитве подобный отряд ещё в сентябре собрали Григорий Колесников и Марк Гончаренко, по официальной версии – дезертиры. Поначалу они занимались лишь мелкими правонарушениями и противодействием местной милиции. Тем временем в соседнюю Новую Калитву прибыл продотряд под командованием Михаила Колесникова – брата Григория. Продагенты приступили к изъятию хлеба, иногда прибегая к довольно крутым мерам. Это только усилило недовольство окрестного крестьянства.

В свою очередь, видя настроения, царившие среди односельчан, Григорий Колесников также усилил свою активность. Созвав людей на сход, он предложил на нём хлеба продотрядам не давать. Рос и первоначальный повстанческий отряд, которому Колесников дал название «Шмагай». Вскоре к нему примкнули десять человек, собранные кулаком Тимофеем Кунаковым, и прочие недовольные. Когда численность отряда возросла до полусотни, повстанцы решили, что пришла пора действовать. Сперва они неожиданно напали на хутор Новая Мельница, где сбором хлеба занимался небольшой продотряд из восьми красноармейцев. Возглавлявшего его продагента убили на месте, рядовых же бойцов, жестоко избив и разоружив, отпустили на все четыре стороны. Эта победа окрылила повстанцев, заставив их поверить в собственные силы и превратив в героев в глазах односельчан.

Меж тем, закончив развёрстку в Новой Калитве и Дерезоватом, продотряд Михаила Колесникова прибыл в Старую Калитву. В его составе насчитывалось до шестидесяти красноармейцев. В ультимативной форме Михаил Колесников предложил населению сдать положенную норму хлеба, в противном случае будет проведена тотальная реквизиция. Это создало в селе поистине взрывоопасную обстановку. Крестьяне категорически отказались сдавать хлеб. Когда же продотрядовцы приступили к принудительному изъятию, то в Старую Калитву ворвался заранее приготовившийся к такому повороту событий отряд «Шмагай». В завязавшемся бою Михаил Колесников и восемнадцать красноармейцев были убиты, а остальные разбежались.

Григорий же Колесников 7 ноября приказал ударить в церковный колокол, после чего объявил восстание «против грабежей и голода». Что любопытно, но формально с советской властью повстанцы не порывали. Портреты Ленина и Троцкого они повсеместно сохраняли, а в бой шли с красными знамёнами, на которых было начертано «Да здравствует солнце Правды!» и «Да здравствуют Советы без коммунистов!».

После разгрома продотряда на состоявшемся в Старой Калитве очередном многолюдном митинге командиром всех восставших единодушно избрали третьего брата Колесникова – Ивана, бывшего унтер-офицера царской армии и бывшего же командира эскадрона армии красной. Тот подошёл к делу с гораздо большим размахом. По его приказу в Старой Калитве и окрестных сёлах провели мобилизацию всех возрастов от 17 до 50 лет. Благодаря этой мере, численность отряда быстро возросла до тысячи человек. Прежний его командующий Григорий Колесников стал заместителем Ивана и, по совместительству – командиром 1-го Старокалитвянского полка.

Занятые борьбой на других фронтах губернские власти поначалу не оценили всей серьёзности новой угрозы. На ликвидацию восстания бросались совершенно ничтожные силы, зачастую сформированные на скорую руку из караульных рот уездных военкоматов, отрядов милиции и тому подобных нестроевых частей. Колесниковцы громили эти отрядики поодиночке и без особого ущерба для себя, тем самым создавая себе победоносный ореол борцов с коммунизмом. На их стороне играло и превосходное знание местности, иссечённой поросшими лесом глубокими балками и оврагами, чередующимися с высокими меловыми холмами, что благоприятствовало ведению войны из засады. Подобным образом был окружён и пленён выдвинувшийся к Новой Калитве отряд из шестидесяти стрелков. После этой операции колесниковцы приступили к формированию 2-го Новокалитвянского полка, командиром которого назначили махновского атамана и анархиста Артема Пархоменко.

Восстание росло и ширилось, помимо Острогожского перекинувшись и в Богучарский и Павловский уезды Воронежской губернии. Росли и силы, направлявшиеся на его подавление. Однако командиры их продолжали совершать прежние ошибки. Так, из четырёх отрядов, в середине ноября выступивших на Старую и Новую Калитву, два – Гусева и Снедзе – погибли из-за того, что купились на показное радушие жителей Терновки и Криничной и без всякой опаски расположились у них на ночлег. Ну, а там хлеб-соль, самогоночка и как итог – утеря бдительности. После чего – ночной налёт бандитов, заблаговременно оповещённых сельчанами, с последующим разгромом.

Тут только в Воронеже спохватились. Задачу по ликвидации восстания возложили на губернского военного комиссара Мордовцева и председателя Губчека Алексеевского. Общее же военное руководство осуществлялось бывшим штабс-капитаном царской армии Полковниковым. К участию в планируемой операции привлекались крупные силы регулярной Красной армии – батальон 22-й Воронежской пехотной школы комсостава с пулеметной командой и бригада фронтовой кавалерии Милонова при поддержке одного бронепоезда. Кроме того, для пополнения 1-го Особого полка Качко среди коммунистов города провели дополнительную мобилизацию. Попал под неё и Лев, в те дни как раз очутившийся в Воронеже. Особых вопросов у него, как сотрудника ЧК, не возникло. Раз надо – значит надо. Хотя и мог бы, наверное, отказаться. Всё-таки в Москву с донесением ехал. Но Лев не счёл для себя это возможным. Да и операция по разгрому Колесниковщины предполагалась кратковременной.

Вверенные ему части Полковников разделил на два отряда – Северный и Южный. Они сосредотачивались на железнодорожных станциях Евстратовка (ныне Россошь) и Митрофановка. Соответственно, и наступали по разным операционным направлениям. 29 ноября 1920 года двигавшийся в авангарде Северного отряда сводный курсантский полк Белозерова подошёл к слободе Евстратовке. Отогнав разъезды противника, очевидно, высланные для разведки, он остановился там на ночлег. На следующий день, около четырёх часов, на курсантов обрушились до четырёхсот колесниковцев при поддержке двух легких орудий и трех пулеметов. Завязался тяжёлый бой. Невзирая на численное превосходство повстанцев, курсанты держались стойко, хотя и находились практически в полном окружении.

В это время главные силы Северного отряда, выстроившись походной колонной, двигались от железнодорожной станции Евстратовка к одноимённой слободе. В голове её шёл 1-й Особый полк Качко, в котором, вместе с другими мобилизованными коммунистами, находился и Лев. Вскоре впереди стали раздаваться звуки отдалённой перестрелки, а потом оттуда же примчался и гонец на взмыленной лошади. Побеседовав с ним, начальник штаба командующего сразу обратился к полку Качко:

– Друзья! Героические бойцы Красной армии! Там, впереди, погибают наши товарищи! Дорога каждая минута! Полк, слушай мою команду! На выручку Белозерова, бегом марш!

Со всей возможной быстротой красноармейцы поспешили к Евстратовке. Когда слобода уже показалась на глазах, из опоясывающего её оврага Бабки вдруг с дикими воплями и гиканьем выскочила конница Колесникова. Не теряя драгоценного времени, полк Качко начал разворачиваться в боевой порядок. При виде стремительно мчавшихся на него улюлюкающих всадников, вращающих блестевшими на солнце шашками, внутри Льва всё словно заледенело, однако руки продолжали делать привычную работу. Движением затвора дослать патрон в патронник, упереть приклад в плечо, прицелиться и – залп. Помимо винтовок навстречу колесниковцам ударили и успевшие изготовиться пулеметы, вместе с артиллерийскими орудиями. И повстанцы не выдержали. Так и не вступив с полком Качко врукопашную, они спешно отступили оврагами, оставив на поле боя множество убитых. Нашла красноармейская пуля и самого первого командира восставших Григория Колесникова. Вместо него 1-й Старокалитвянский полк принял под своё начало Яков Лозовников.

После боя у Евстратовки Северный отряд занял сначала Старую, а затем и Новую Калитву. Отступившие же повстанцы попали под удар кавалерийских частей Южного отряда, после чего были рассеяны. Однако руководящему ядру во главе с Иваном Колесниковым удалось ускользнуть. Это ещё сыграет свою негативную роль в будущем. Посчитав, что с бандитизмом в губернии покончено и спеша попасть на пленум Воронежского губернского исполнительного комитета, возглавлявшие операцию большевики Мордовцев и Алексеевский, вместе с комендантом Губчека Бахаревым, членом губисполкома Авдеевым и начальником штаба войск особого назначения Бабкиным, налегке отправились в Кантемировку. Во время ночлега в деревне Скнаровка на них наскочили отступавшие в том же направлении повстанцы во главе с самим Колесниковым. После короткого боя все коммунисты были убиты, за исключением чудом спасшегося красноармейца Гунькина.

Когда Лев узнал об этом, то у него будто мороз продрал по коже. Вот ведь какая жестокая ирония судьбы – погибнуть после одержанной победы. А ведь и он вполне мог бы среди них оказаться. Но – что-то отвело. Может, случай, а может – и бог…

Колесников же долго ещё продолжал кроваво куролесить на территории Воронежской и сопредельных губерний. Об окончательной победе над ним в декабре не могло идти и речи. Сам атаман был убит лишь в апреле следующего года, а разрозненные отряды колесниковцев, по большей части переродившиеся в обычные банды, долго и упорно ликвидировали воронежские чекисты, зачастую внедряя в них своих агентов под видом эсеровских эмиссаров. К счастью, чаша сия Льва благополучно миновала. Он же вроде считался специалистом по меньшевикам. Что и подтвердили последующие события.

Новое задание Льву вскоре поставил лично Дзержинский:

– Вот что, молодой человек. Решили мы отправить вас опять за границу. Ну, как за границу, – предвидя возможные возражения, пояснил Феликс Эдмундович. – В пределы прежней Тифлисской губернии, а ныне независимой республики Грузия. Сам видишь, что заграница весьма специфической получается.

– Но я же не грузин! И языка их не знаю.

– Это не проблема, – успокоил агента Дзержинский. – В Грузии ещё с царских времён многие русский язык знают. Проблем с общением, думаю, не будет. А что до внешности… Ты же не внедряться туда едешь, а под видом вполне официального представителя Советской России. Очень удобное прикрытие, кстати говоря. Для грузин же, помимо этого, у нас будет припасена ещё одна легенда, отчасти объясняющая и то, почему выбор пал именно на твою кандидатуру. А заключается она в следующем. Вы, Лев батькович, насколько мне известно, в годы Гражданской войны неоднократно с меньшевиками пересекались?

– Не то чтобы часто, но было такое, – подтвердил молодой чекист. – С Майским, Денике и прочими.

– Вот-вот, – кивнул Дзержинский. – А в Грузии, между прочим, сразу после революции к власти именно меньшевики пришли. А эти господа друг друга очень хорошо знают. Как и большевиков, впрочем. Чхеидзе же и Церетели в 1917 году даже в Петроградском совете заседали. Вот этим обстоятельством и можно воспользоваться. В Грузию ты поедешь не только как официальный представитель советского правительства, но и как тайный эмиссар глубоко законспирированного меньшевистского подполья. Которого, разумеется, в реальности не существует. Но грузины же об этом не знают! И если уж не проникнутся особым доверием, то, по крайней мере, определённый интерес к твоей персоне станут испытывать. А мы его ещё и подогреем, снабдив тебя не только соответствующими зашифрованными посланиями, но и подлинными письмами тех меньшевистских деятелей, которые вполне открыто встали на ленинскую платформу. Типа того же Майского, Иоффе, Вышинского. Якобы большевиками они стали только на словах, а на самом деле спят и видят, как бы осуществить в стране переворот в пользу РСДРП. Ну и рассчитывают на поддержку со стороны грузинских товарищей по партии. Как тебе такая идея, а?

– Замысел, конечно, грандиозный. Только не знаю, поверят ли? – с сомнением покачал головой Лев.

– Всякое может случиться. Однако полагаю, что поверят. Грузины вообще – люди экспансивные. Особенно они испытывают слабость к всевозможным наполеоновским планам. Да и, в конце концов, не суть важно, поверят или нет. Лишь бы, повторюсь, проявили к тебе интерес. Что в значительной мере облегчит выполнение основной части твоего задания. А именно – сбора информации разведывательного характера. Особенно в преддверии нашего грядущего наступления…

Чуть ли не с момента своего основания новоявленная Грузинская республика постоянно с кем-то воевала. То с такой же новорожденной Арменией, то с кавказскими мусульманами, то с восставшими осетинами, то с белогвардейцами ВСЮР Антона Деникина. Весной 1920 года её оборону попробовали «прощупать» наступавшие со стороны Азербайджана передовые части Красной армии. Попытку эту, пусть и с большим напряжением сил, грузины всё же отбили. Да и время для своей атаки большевики выбрали крайне неудачное. В Крыму ещё сидел недобитый Врангель, полным ходом шла советско-польская война. Зато год спустя ситуация кардинальным образом изменилась. Разделавшись (или замирившись) с прочими врагами, Советская Россия вполне могла сконцентрировать все свои усилия для присоединения отпавших частей прежней империи.

Лев приехал в Грузию в самом начале января 1921 года. Очутившись в Тбилиси, он, пусть и не сразу, но всё же ощутил на себе странное обаяние этого города. Узкие, кривые улочки, открытые веранды и галереи домов, почти сплошь увитые виноградной лозой, сейчас, правда, по случаю зимы, стоявшей без листьев. Повсюду развешано выстиранное бельё, шум, гам, суматоха.

Грузинские меньшевики, как и предсказывал Дзержинский, поначалу отнеслись к «собрату» из России достаточно настороженно. Недоверие, впрочем, скоро рассеялось. Чему, кстати говоря, в немалой мере поспособствовал и сам Лев. Тщательно проинструктированный в Москве (и снабжённый солидной суммой денег, в придачу), он старался в какие-либо политические, военные и прочие тайны Грузии нахрапом не лезть и вести жизнь лёгкого и весёлого человека, довольного собой и всем происходящим. Ну, а грузинам только дай повод для веселья! Пиры и торжественные застолья, сопровождавшиеся хоровым пением и немереным потреблением красного вина, потянулись сплошной чередой. Советский агент даже начал всерьёз опасаться за свою печень. Так и до цирроза допиться недолго!

Из всех меньшевистских лидеров особенно близко Лев сошёлся с бывшим министром сельского хозяйства Ноем Хомерики. Тот был красив истинно кавказской красотой – пронзительный взгляд, густые чёрные брови, умное, волевое лицо, обрамлённое аккуратно подстриженными усами и бородой. Разумеется, говорить о какой-либо дружбе между ними не приходилось. Слишком разный политический вес имелся у обоих, да и приличная, более чем десятилетняя разница в возрасте давала о себе знать. Поэтому всё общение между Львом и Хомерики ограничивалось чисто приятельскими отношениями.

Между тем пришла пора браться и за дело. Одним из основных заданий Льва стало любыми средствами попытаться добиться разминирования чрезвычайно важного в стратегическом отношении Пойлинского моста через реку Акстафа. Своевременный подрыв его в прошлом году доставил много неприятностей вторгшимся в пределы Грузии красноармейцам. Вот для недопущения повторения подобной ситуации Москва и задействовала все свои связи. По мере возможностей, приложил свою руку к этому и Лев. Немало золота перетекло из его карманов в карманы различных грузинских высших должностных лиц, немало вина было с ними выпито и съедено шашлыков. Это ли сыграло свою роль или ещё что, однако заблаговременно подготовленный к взрыву мост был почти перед самым советским вторжением большей частью разминирован.

Параллельно Лев собирал и всевозможную разведывательную информацию. С её же отправкой по ту сторону Кавказского хребта ему крепко помогли весьма неожиданные союзники в лице турецких военных. К тому времени Советская Россия и превратившаяся в республику кемалистская Турция поддерживали весьма нежные и трепетные отношения. Вот так и получилось, что турецкий военный атташе Казим-бей, пользуясь полной свободой телеграфной связи, предоставленной ему грузинами, с завидной регулярностью переправлял в Анкару все донесения нашего разведчика. А уже оттуда они попадали по прямому назначению.

Как бы к ней не готовились, однако начавшаяся в ночь с 11 на 12 февраля 1921 года война захватила врасплох даже Льва. Ведь точной даты вторжения он не знал. И плохо бы пришлось нашему агенту, если бы не вмешательство Хомерики. Под утро он неожиданно появился на квартире, занимаемой Львом, и тоном, не терпящим возражений, быстро произнёс:

– Вам нужно срочно перейти на нелегальное положение. Надёжный адрес на первых порах я предоставлю. Вашу принадлежность к подпольной русской меньшевистской организации мы особо не афишировали, а значит, для всех окружающих вы в первую очередь – большевик. А их у нас сейчас не жалуют. Особенно после нападения Красной армии. Да и будь вы на самом деле большевик, – криво усмехнулся Хомерики, – я поступил бы точно так же. Во имя чувства пролетарской солидарности.

– Спасибо вам, Ной Георгиевич! – искренне поблагодарил Лев.

Само собой, и на конспиративных квартирах наш агент не сидел без дела. Когда Красная армия при подходе к Тбилиси испытала некоторые затруднения, он скрепя сердце подсунул Хомерики откровенную «дезу» о том, что из надёжного источника получены сведения, будто не сегодня завтра из Москвы поступит приказ об отступлении советских войск. Естественно, всё это не соответствовало действительности. Однако определённую долю дезорганизации в работу грузинского правительства внесло.

Свою столицу меньшевики оставили в ночь с 24 на 25 февраля. Вслед за отступающими по железной дороге двинулся и Лев. Сутки спустя на станции Мцхета им была устроена небольшая диверсия. На путях, со стороны Тбилиси, здесь стоял под парами бронепоезд Национальной гвардии, прикрывавший дальнейшую эвакуацию. Часа в три или четыре ночи Лев подкрался к нему с заблаговременно снятым с предохранителя «Браунингом М1900» в кармане пальто. Свой верно послуживший всю Гражданскую войну «Маузер М1914» он предпочёл оставить дома. Мало ли что может случиться. А тут какая-никакая, а память.

– Стой! Кто идёт? – по-грузински окликнул его стоявший на площадке часовой.

– Большевики!!! – что было сил заорал Лев и, выхватив пистолет, выпустил в него пару пуль.

Что тут началось! С бронепоезда тотчас загрохотали пулеметы, ухнуло несколько раз орудие. Маневрировавший неподалёку паровоз так рванул назад, что со всего маху врезался в готовый к отправлению состав. От удара головные вагоны сошли с рельс. Паника и суматоха на станции продолжалась вплоть до самого утра. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, Лев предпочёл незаметно исчезнуть. Больше он уже старался не рисковать, соединившись с наступающими советскими войсками и выйдя наконец из подполья. Сама же война окончилась 18 марта 1921 года. По её итогам Грузия оказалась включена в состав Закавказской Федерации, а затем и присоединена к будущему Советскому Союзу.

В заключение хочется сказать и пару слов о хорошо знакомом Льву Ное Хомерики. Наряду с прочими деятелями грузинской меньшевистской партии, он заблаговременно эвакуировался в Константинополь (Стамбул), однако долго там не задержался. В октябре 1922 года Хомерики нелегально вернулся в Грузию для проведения революционной работы, где и был арестован. После скоротечного суда и мытарств по тюрьмам его, вместе с десятью другими членами грузинского Учредительного собрания, после личного приказа Дзержинского расстреляли в Ростове-на-Дону. Да, такие люди, как Ной Хомерики или Валентин (Валико) Джугели, были непримиримыми врагами советской власти, однако они искренне служили своей стране и имели идеалы, за которые и отдали жизни. А ведь могли бы, наверное, жить себе припеваючи в эмигрантском Париже, писать мемуары да протирать штаны в клубах и ресторанах.

После советизации Грузии, в связи с упразднением Кавказского фронта, 11-ю армию переименовали в Отдельную Кавказскую армию. Однако долго ещё, в быту, её продолжали величать под прежним номером. К осени 1921 года многие армейские учреждения перебазировались в Пятигорск. Вскоре там появился и не вполне обычный сотрудник.

По роду службы Льву иногда приходилось носить для публикации различные документы и воззвания в ТерРОСТА или Терскую РОСТА, наряду с редакциями двух местных газет, располагавшуюся по адресу улица Карла Маркса, дом 4. Однажды он застал там высокого, сплошь заросшего косматой бородой и длинной гривой нечесаных волос человека в старинном сюртуке явно не по размеру, прямо на голое тело, и каких-то невообразимых опорках. Сидя за столом и прищурившись от удовольствия, он маленькими глотками прихлёбывал из жестяной кружки горячий чай с арбузным мёдом.

– Кто это? – улучив момент, негромко спросил Лев у заведующего местной РОСТА Дмитрия Козлова. – Вид, конечно, специфический! Даже в наше безумное время.

– Тс-с-с! – зашипел тот и, схватив чекиста за рукав, втащил его в свой кабинет. – Это знаменитый Велимир Хлебников! Поэт! Вот, думаем его к нам пристроить. Правда, мест нет. Разве только ночным сторожем. Ну и в армии обязанности литсотрудника будет выполнять.

– Дело хорошее, – одобрил Лев. – Я тоже, по линии своего ведомства, могу похлопотать. Если он вам действительно нужен. В армии этого вашего Хлебникова, глядишь, и обмундируют. Не всё же ему таким оборванцем ходить!

В 11-й армии поэту действительно выдали фуражку, гимнастёрку и прочные, добротные американские ботинки. Определили ему и жалованье в триста тысяч «дензнаков», которое, впрочем, мало что стоило в ту эпоху гиперинфляции. Более ощутимым подспорьем стало прикрепление к столовой для армейских сотрудников. Однако всё это, по большому счёту, мало интересовало Хлебникова, за исключением одной-единственной возможности, а именно – возможности печататься. К концу жизни он уже полностью погрузился в глубины собственных вычислений, не обращая ровно никакого внимания на бытовые неудобства. В чём ходить, что есть – поэта абсолютно не интересовало. Он хотел лишь поделиться с миром своими открытиями. И ТерРОСТА такую возможность ему предоставило. Правда, не очень значительную.

Хлебников опубликовал несколько своих статей и стихотворений в местной печати и прочёл цикл лекций в Народном Пятигорском университете. Разумеется – бесплатно. На одном из таких выступлений, посвящённом радио будущего, довелось побывать и Льву. Благодаря армейской униформе поэт уже не выглядел откровенно инородным телом, поскольку в военной одежде тогда в России ходили если не все, то половина страны точно. Негромким, совсем не ораторским голосом он делился с собравшимися своими мечтами:

– В будущем радио станет духовным солнцем страны, великим чародеем и чарователем. Известия о научных открытиях, художественные произведения, да и просто последние новости будут передаваться с его помощью. В городах и сёлах построят огромные тенекниги. На их экранах любой желающий увидит то, что ему интересно. Благодаря радио, учителя смогут учить, а врачи – лечить на расстоянии. Представьте: «Гордые небоскребы, тонущие в облаках, игра в шахматы двух людей, находящихся на противоположных точках земного шара, оживленная беседа человека в Америке с человеком в Европе… Так Радио скует непрерывные звенья мировой души и сольёт человечество!»

Однако для сидящих в нетопленном и неосвещённом из-за перебоев на местной электростанции зале зрителей всё это казалось лишь прекраснодушной утопией. Впрочем, занимался Хлебников и более насущными делами. В это время в Поволжье разразился страшный голод. Вернее, неурожай постиг всю страну. Недород случился и на Тереке, но всё же здесь было чуть полегче. И поэт начинает бить во все колокола. Принимает участие в «Неделе помощи голодающим Поволжья», в однодневной газете «Терек – Поволжью» публикует написанное одним духом стихотворение «Голод». Лев, наряду с местными чекистами, по мере возможности, тоже старался помочь, урывая понемногу от своего скромного пайка.

Кстати, когда Хлебников узнал, в каком ведомстве служит юноша, то сразу задал ему весьма неудобный вопрос:

– А скажите, Лёва, вам людей доводилось расстреливать? Лично, я имею в виду.

Тот чуть не поперхнулся гречневой кашей, которой они с поэтом обедали в армейской столовой.

– Ну, вы даёте, Виктор Владимирович! Кто ж об этом спрашивает?! Но вам я так уж и быть отвечу. Нет, не расстреливал. У меня несколько иная специфика работы. Хотя от некоторых товарищей и слышал такое мнение. Мол, если ты уж вынес смертный приговор, то будь добр сам и привести его в исполнение. Чтобы лишний раз подумать, прежде чем судить да рядить.

– Извините, если обидел вас ненароком. А спросил я вот по какому поводу. Ведь как было бы прекрасно, Лёва, если смертных казней вообще бы не было! Людей же можно и по-иному наказывать. Вот я слыхал, будто в Китае вместо самого преступника сжигают бумажную куклу, его изображающую. Так же можно и у нас! Вместо самой казни – казнить её инсценировкой. А злодея подвергать общественному порицанию.

– Не знаю, – с сомнением покачал головой Лев. – По крайней мере, не сейчас. Да и в Китае со смертной казнью, по-моему, не всё так просто обстоит…

Нашлись у них и другие темы для разговоров. Как выяснилось, Хлебников тоже успел побывать в Персии. Правда, на год позже Льва. Сначала числился лектором Персармии, потом внештатным сотрудником газеты «Красный Иран». И на своих тогдашних сослуживцев тоже смотрел достаточно трезво. «Общество – искатели приключений, авантюристы шаек Америго Веспучи и Фердинанда Кортеца» – так оценивал поэт рядовой состав Персидской Красной армии. Меж тем существовать Гилянской республике оставалось всего ничего. В конце своей иранской эпопеи Хлебников заделался учителем детей одного талышского хана. Он на полном серьёзе намеревался остаться в Персии, чтобы оттуда перебраться в Индию. Однако помешал здешний нездоровый малярийный климат.

Действительно, Советская Россия решила пожертвовать Гилянской республикой в пользу установления официальных отношений с правительством Ирана. Тут, правда, пришлось повозиться с товарищами из компартии Азербайджана, всеми фибрами старавшимися сохранить своё влияние в Персии. Тем не менее мнение Центра возобладало. Тем более что главнокомандующий войсками Эхсаноллы-хана Саад-од-Доуле летом 1921 года перешёл на сторону шаха. Вслед за ним примкнул к иранской казачьей дивизии и «верховный комиссар» Халу Курбан. Вчерашние повстанцы начали грызться между собой. Эхсанолла-хан уплыл в Баку, а Кучек-хан, потерпев окончательное поражение, бежал в горы, где и замёрз во время снежной бури. Голову его изменник Халу Курбан затем привёз в Тегеран ко двору шаха, получив обещанный чин полковника и десять тысяч туманов награды.

Узнав об этом, уже находящийся на пороге смерти Хлебников написал о бывшем вожде Гилянской республики несколько проникновенных строк. Сам он вскоре вернулся в Москву, уволившись из ТерРОСТА и, соответственно – 11-й армии, 1 ноября 1921 года.

Кстати, о милосердии. Качество это, безусловно прекрасное, но всё, как известно, хорошо в меру. Например, к концу Гражданской войны удивительным человеколюбием вдруг воспылал хорошо знакомый Льву товарищ Трифонов, осенью 1920 года по-прежнему остававшийся членом РВС Кавказского фронта. В частности, он приостановил исполнение множества расстрельных приговоров, причём вынесенных не по политическим, а по откровенно уголовным статьям.

Вот лишь два ярких примера его, так сказать, милосердия. 5 сентября, в 15 часов, приговорён к расстрелу «за дезертирство и растрату народных денег делопроизводитель хлебопекарни 95-й бригады Владимир Михайлович Садовников». И ещё. Ревтрибунал 11-й армии постановил расстрелять председателя ликвидационной комиссии по удовлетворению претензий населения Александра Чугунова за то, что он «постепенно растратил на свои нужды миллион рублей аванса». И в обоих случаях Трифонов накладывает резолюцию: «Приостановить исполнение приговора, передать дело в РВТ фронта». А значит, скорее всего – отменить. Помимо вышеупомянутых им выводятся из-под расстрела и другие дезертиры, взяточники, спекулянты.

Ну, вот как это можно понимать?! Лежащая в разрухе страна находится на пороге чудовищного голода, за мешок пшеницы скоро будут расстреливать, а тут растрата целого миллиона народных денег. И ничего. Или мы опять имеем дело с желанием прикрыть своих? Только – каких?

Вслед за Хлебниковым засобирался в дорогу и Лев. В Москве, наконец, услышали его просьбы о переводе с Кавказа. К тому же у руководства на перспективного агента имелись свои виды. В частности, его намеревались направить для усиления чекистских кадров новорожденной Дальневосточной республики. Узнав об этом, Лев заметно приуныл. Впрочем, в коллегии ВЧК тоже люди сидели. Зная о их с Настей взаимной симпатии, начальство решило откомандировать влюблённых на Дальний Восток вдвоём. В Чите, чай, тоже машинистки требуются! Не говоря уже о чекистах.

Идея создания независимого буферного государства на Дальнем Востоке возникла ещё в те времена, когда представители «Политцентра» объединились с большевиками для совместной борьбы против Колчака. По первоначальному плану, к участию в политической жизни новой республики допускались любые партии социал-демократической направленности, и, таким образом, она должна была стать скорее розовой, нежели красной. Однако стремительно меняющаяся обстановка в стране внесла свои коррективы в эти замыслы. Потерявший поддержку населения «Политцентр» вскоре канул в небытие, а его Народно-революционная армия перешла под контроль большевиков. Но и сподвижники Ленина от идеи буфера отнюдь не отказались. Правда, претворять её в жизнь пришлось несколько в иных условиях.

В годы Гражданской войны в числе прочих интервентов, вторгшихся в пределы бывшей Российской империи, оказались и японцы, оккупировавшие значительные территории Приморья и Дальнего Востока. И уходить оттуда они, похоже, не собирались. Сил же для того, чтобы воевать с Японией, у молодой Советской республики пока не имелось. Регулярная Красная армия сражалась с Врангелем и на польском фронте, а местные пробольшевистские формирования никто всерьёз не принимал. У всех ещё свеж был в памяти эпизод, когда два японских батальона разогнали пятнадцатитысячное (!) воинство амурских партизан.

И тут на помощь Советской России пришёл неожиданный союзник в лице Соединенных Штатов. Американцам совсем не улыбалось наблюдать за столь резким усилением своего естественного соперника в тихоокеанском регионе. И они всячески начали торопить Японию с выводом её войск с русского Дальнего Востока. К требованиям США присоединились и другие союзники по Антанте. Поняв, что остались в одиночестве, японцы лицемерно заявили о своей полной готовности уйти из России, но… лишь в том случае, если там появится свободное демократическое государство, а не большевистская диктатура.

Воспользовавшись этой оговоркой, коммунисты в апреле 1920 года тотчас провозгласили формально независимую Дальневосточную республику. Первой её столицей стал Верхнеудинск (ныне – Улан-Удэ). Флагом же республики осталось прежнее красное знамя, к которому добавлялся синий прямоугольник в левом верхнем углу с тремя буквами ДВР. Герб, правда, приняли новый – перекрещенные якорь и кайло в венке из сосновых ветвей со снопом пшеницы, восходящим солнцем и серебряной звездой.

Первоначально Дальневосточная республика и впрямь производила впечатление демократического государства. Так, первый председатель правительства Александр Краснощёков выступал за большую автономию, отказываясь согласовывать свои решения с Москвой, министром по национальным делам был меньшевик Лукс и так далее. Однако продолжалось это недолго. Как и в остальной России, большевики постепенно начали брать ДВР под свой контроль. Неуступчивого Краснощёкова сменил старый партиец Матвеев, меньшевистские организации были ликвидированы, а над эсерами и вовсе организовали судебный процесс. В общем, всё, как всегда.

Демократическая ширма, впрочем, ещё сохранялась, что и поспешили предъявить японским оккупационным властям. Мол, как вы и настаивали, многопартийное государство организовано, поэтому – милости просим, скатертью дорога. Тем крыть было нечем, и они начали отводить свои войска к Владивостоку. Однако в Приморье ещё оставались поддерживаемые японцами белогвардейские формирования. Наиболее крупной из них к концу 1921 года считалась так называемая Белоповстанческая армия, собранная из остатков войск атамана Семенова, Каппеля и Колчака. В ноябре – декабре она даже перешла в наступление, сумев в очередной раз захватить Хабаровск. На том, правда, успехи белоповстанцев и закончились, и они перешли к обороне. Постоянно же снабжавшаяся из Москвы Народно-революционная армия ДВР, напротив, начала деятельно готовиться к решающему штурму.

Ключевой точкой обороны белых был Волочаевский узел сопротивления, оборудованный у одноимённой деревни. Господствующую над местностью сопку Июнь-Корань опоясывали до шести рядов проволочных заграждений. Все подступы к ней простреливались плотным артиллерийским и пулеметным огнем. Хватало и иных препятствий – ледяные валы, окопы полного профиля. Тем не менее недавно назначенный новым командующим Народно-революционной армии Василий Блюхер решил атаковать именно здесь. Будущего маршала не смутили даже лютовавшие в феврале морозы до тридцати пяти градусов (говорили, что и до сорока пяти, но это, видимо, преувеличение).

Вот к началу этих событий в ДВР и прибыли Лев с Настей. Невзирая на совместное пребывание на Восточном фронте, так далеко к Тихому океану они ещё не забирались. Многое для молодых людей здесь было в новинку. Согласно принятой Конституции, в Дальневосточной республике царили капиталистические нравы. Частная торговля процветала, на прилавках не переводились продукты, что для привыкших к регулярному голоду и политике военного коммунизма гостей из Москвы выглядело откровенной диковинкой. Вот где Лев смог досыта поесть своих любимых пельменей! К блюду этому он пристрастился ещё на Урале и теперь навёрстывал упущенное. Настя, по мере возможностей, помогала. Пусть и меньшими порциями.

В Чите Лев с Настей вновь ненадолго разделились. Девушка осталась в тылу, устроившись в одно из учреждений местного Министерства внутренних дел, а парень, поскольку настоящей работы по его прямой специальности в новой столице ДВР не нашлось, устремился на фронт. Ведь сейчас не оставалось никакой задачи важнее окончательного разгрома белогвардейских войск.

Прибыв в штаб Народно-революционной армии на железнодорожной станции Бира, Лев без лишних разговоров получил назначение в сводную стрелковую бригаду Якова Покуса. Тот, внимательно изучив предъявленные документы, подытожил:

– Чекист, говоришь? Это хорошо. Побудь пока в 6-м полку Захарова. Есть у меня одна мыслишка. Не знаю, сработает ли…

Окрестности Волочаевки произвели на Льва унылое впечатление. Голая, заметённая снегом болотистая равнина. Лишь кое-где возвышаются корявые, исхлёстанные постоянным ветром березы. Укрыться негде. На всю Инскую группу войск, да ещё и в такой мороз, отыскались только три небольших домика. Грелись в них по очереди, набиваясь буквально десятками в каждую комнату.

Штурм начался 10 февраля 1922 года. В первый день народоармейцы, увязая в снегу, дошли до проволочных заграждений, где и остановились. Не хватало ни топоров, ни ножниц для их резки. Из двух танков «Рено», на которые возлагались такие надежды, один заглох сразу, а второй смог пройти только два ряда колючей проволоки, пока не был подбит противником. Не щадил убийственный артиллерийский и пулеметный огонь и простых бойцов. Другим не менее страшным врагом был мороз. Немало раненых замёрзло насмерть, так и не дождавшись эвакуации в тыл. Многие обморозились.

Утром 11 февраля сражение, как таковое, не возобновилось. Народоармейцы продолжали лежать в снегу перед колючей проволокой. Зато артиллерийскую дуэль устроили бронепоезда красных и белых. По два с каждой стороны. Лев пока в боях не участвовал, пребывая в резерве. Но вскоре очередь дошла и до него.

Поздно ночью Покус вызвал к себе командира 6-го полка Захарова. Посовещавшись, решили предпринять глубокий рейд в тыл врага. Командиром специального отряда назначили Гюльцгофа. С собой тот взял только проверенных бойцов. Ну и Льва, само собой, поскольку у того имелся опыт проведения диверсионных операций. По плану рейдовый отряд должен был поджечь железнодорожный мост в тылу белых, для чего ему дополнительно выделялись пироксилиновые шашки и бачки с керосином.

Выступили в четыре утра. Сначала двинулись на восток, по снежной целине. Как всегда, усиливавшийся к рассвету мороз ощутимо пощипывал щеки и кончик носа. Было тяжело сделать глубокий вдох без риска закашляться. Высушенный небывалой стужей снег плыл под ногами словно сухой песок. Пока ещё редкие выстрелы звонко отдавались в морозном воздухе, да так, что казалось, будто где-то бьют пустые бутылки.

Пройдя неимоверно трудные восемь километров, резко свернули к северу. Вскоре впереди показалась основная цель операции – причудливо изогнутая арка железнодорожного моста. Особого охранения там не было. Очевидно, в собственном тылу белые чувствовали себя в относительной безопасности. Сметя небольшой сторожевой пост огнем из карабинов, бойцы рейдового отряда приступили к закладке зарядов. Конечно, их жалкими пироксилиновыми шашками и ручными гранатами обрушить такой красавец было нереально. Оставалась надежда на огонь. Облитые керосином щедро пропитанные креозотом пихтовые и лиственничные шпалы занялись сразу, вздымая к небу клубы густого чёрного дыма.

В это время, в 8.00 12 февраля 1922 года, бойцы Народно-революционной армии ДВР пошли на решающий штурм. Колючую проволоку они рубили саблями, набрасывали на неё шинели и полушубки. Наступление пехоты тотчас поддержал бронепоезд красных № 9. Его стодвадцатимиллиметровые снаряды со зловещим свистом понеслись к вершине Июнь-Кораня. Как и накануне, бронепоезд белых «Каппелевец» попытался было ввязаться в контрбатарейную стрельбу, однако внезапно дал задний ход. Как выяснилось впоследствии, команда его получила известие о поджоге железнодорожного моста. Побоявшись остаться отрезанным от Хабаровска, «Каппелевец» развёл пары и успел-таки в самый последний момент вырваться из ловушки, проскочив по пылающему полотну. Пусть и пленить вражеский бронепоезд не удалось, но всё же свою задачу рейдовый отряд выполнил. Ведь белые остались без столь существенной поддержки, да ещё и в самой критической фазе боя. Народоармейцы же усилили натиск и в 11.32 наконец ворвались на вершину сопки. Волочаевка была взята.

Узнав об одержанной победе, Лев подхватил своей трёхпалой рукавицей комок снега и потёр им красное, шелушащееся и облупившееся от мороза лицо. Сил для радости не оставалось никаких. Да и из горла вместо молодецкого «Ура!» шёл лишь какой-то хриплый простуженный сип. «Тяжко же нам дались эти Волочаевские дни, – устало подумал юноша. – Но дело того стоило!»

После окончания Гражданской войны долгожданный мир в России так и не наступил. Вплоть до принятия советским правительством Новой экономической политики – знаменитого НЭПа, на всей территории страны не утихали многочисленные крестьянские волнения. Для ликвидации одного из них – восстания Соловьева в Хакасии осенью 1922 года – в Москве снарядили целую делегацию. В неё вошли слушатели Военной академии Пудченко и Кравченко, направленные для координации действий местных властей. В качестве же представителя ГПУ непосредственное руководство настойчиво выдвигало кандидатуру Льва. Мол, морально устойчив, опыт Гражданской войны имеет и, опять же, в подавлении восстания Колесникова участвовал. Напрасно Лев доказывал, что его участие в борьбе с Колесниковщиной было случайностью и, по большому счёту, одним эпизодом и ограничилось – ничего не помогало. Пришлось ему прощаться с Настей и собираться в путь.

Основные причины, вызвавшие восстание в Хакасии были всё те же, что и в остальной России. А именно – недовольство продовольственной политикой первых послевоенных лет и незатухающая классовая борьба. Ну и не обошлось, конечно, и без перегибов на местах. Куда ж без них. А началось всё с того, что проживавший в станице Форпост большевик Перевалов в марте 1920 года арестовал своего земляка Ивана Соловьева за службу урядником в армии Колчака и отправил того в Ачинский дом лишения свободы. Времена красного террора вроде бы официально закончились, однако эхо его ещё долго продолжало гулять по стране. Поняв, что предъявленное обвинение ничем хорошим для него не закончится, Соловьев по дороге в Ачинск бежал из-под стражи и скрылся в тайге. Вскоре к нему потянулись и все недовольные советской властью. А таковых в Хакасии было немало.

Прежде всего к Соловьеву шли казаки, подобно ему служившие у белых и всерьёз опасавшиеся за свою жизнь, а также крестьяне, озлобленные хлебными реквизициями (а впоследствии – и откровенно грабительским продналогом). Но были и свои особенности. К примеру, подавляющее большинство в растущем соловьевском отряде составляли не русские, а именно хакасы. И это в корне противоречило основной коммунистической доктрине. Как правило, в районах, где русское население было пришлым, большевики всегда делали ставку не на него, а на местные народы и народности. На Кавказе – на горские племена (чеченцев, ингушей), в Семиречье – на киргизов и так далее. В них они видели естественных союзников против по определению считавшегося монархически настроенным казачества. Однако в Хакасии работников из центра было мало – и подобную политику просто некому было проводить. Местная же партийная верхушка, как раз и происходившая из пришлого русского населения, напротив, считала, что хакасам спуску не стоит давать. Вот те и уходили в тайгу, не видя особой разницы между прежней царской и новой коммунистической властью.

Вскоре повстанческая группировка разрослась до довольно крупной войсковой единицы, официально именующей себя Горноконным партизанским отрядом имени Великого князя Михаила Александровича. Знаками отличия бойцов Соловьева были старорежимные погоны и кокарды. Имел отряд и своё знамя – прежний российский триколор с надписью «За Веру, Царя и Отечество».

Вообще участие в этой экспедиции произвело на Льва очень тягостное впечатление. По мере расследования причин соловьевского выступления, он понял, что героев здесь нет ни с одной, ни с другой стороны. Хороши были и те, и другие. В первую очередь это касалось коммунистов. Хорошие работники в «здешнюю глушь» ехать отказывались, а лучшие местные кадры либо отзывались на повышение, либо сами стремились вырваться поближе к большим городам. Оставшиеся же зачастую вели себя как полновластные князьки отдельно взятого удела, действуя по принципу: «До бога высоко, до Москвы далеко». Повсеместно процветали пьянство, самогоноварение, бессудные обыски, реквизиции и расстрелы. Дошло до того, что командир одного из отрядов ЧОН (Части особого назначения), некий Никитин, напившись, начал выдавать себя за… Соловьева, а своих бойцов за бандитов, с целью вытребовать у перепуганного населения самогон и закуску.

Не прибавляли симпатий к официальным властям и практиковавшиеся повсеместно расстрелы заложников. Причём брали семьями, без разбора. Так, за убийство зампродкомиссара в селе Ужур расстреляли пять человек, в том числе – девятилетнего мальчика и двух девочек – десяти и тринадцати лет. Это вообще в голове не укладывается!

Впрочем, не стоит выставлять и самого Соловьева в роли этакого бескорыстного борца с советской властью. Да, бедных он старался не трогать, отбитый у продагентов хлеб раздавал населению, однако когда во время зимовок отряду приходилось туго, то без сомнения отбирал у тех же самых крестьян коней и продукты. Ещё одним излюбленным приёмом Соловьева было захватить всю коммунистическую ячейку какой-нибудь станицы или улуса и, отведя её в тайгу, предложить примкнуть к партизанам. Те, кто соглашался, по его приказанию расстреливали тех, кто отказывался, повязав тем самым себя кровью товарищей. А печально известные «соловьевские свадьбы», когда молодых женщин и девушек партизаны (или бандиты) принуждали жить с собой под угрозой расстрела родственников. Участь их была незавидной. Если «чоновцы» расстреливали чужих детей, то соловьевцам приходилось убивать своих, прижитых в отряде, из опасения, что они не смогут выдержать тяжёлый путь отступления в зимней тайге. Несчастных младенцев лишали жизни либо выстрелом из «нагана», либо просто придушивая. И это идейные борцы?!

К моменту прибытия товарищей из Москвы борьба с Соловьевым длилась уже свыше двух лет. В качестве основной причины неуспеха местные власти ссылались на тяжёлую, сплошь покрытую тайгой, горную местность, где свободно могли ориентироваться лишь входившие в отряд местные уроженцы или хакасские охотники.

– Так разве это проблема? – недоумённо пожал плечами Пудченко. – В годы колчаковщины красные партизаны у вас были?

– Да.

– Вот их и надо привлечь! Они же, наверное, тоже тайгу как свои пять пальцев знают…

Так и поступили. В придачу к «чоновцам», из бывших красных партизан и добровольцев-хакасов сформировали четыре истребительных отряда. Постепенно кольцо вокруг Соловьева сжималось. Поздней осенью по агентурным каналам стало известно, что зимняя стоянка атамана находится на утёсе Поднебесный Зуб. Сюда 7 ноября 1922 года скрытно выдвинулся отряд из трёхсот шестидесяти бойцов ЧОН, при семи пулеметах, под командованием Пудченко.

Бывший в их числе Лев с любопытством озирался по сторонам. На фоне закатного неба, громада поросшей кедрачом горы тёмным зазубренным силуэтом вздымалась ввысь. Прощальные лучи заходящего солнца окрашивали хрустевший под ногами снег в зловещий кроваво-красный оттенок. «Плохой признак, – мысленно покачал головой Лев. – Кому-то наверняка сегодня солоно придётся. Либо – нам, либо – им. А всё же здесь красиво. Приехать бы сюда летом и без войны…»

Ближе к полуночи со склона горы раздался осторожный шорох лыж. Вскоре из-за деревьев показался один из ближайших сподвижников Соловьева Чарочкин, ранее, как выяснилось, уже завербованный местными чекистами. Окликнутый караульным, он сразу подъехал к Пудченко.

– Спешить вам надо, товарищ командир. Соловей, гад, тревогу поднял. Нюх у него, как у волчары. Думал, незаметно с поста ушёл – ан, нет! Слышу – идёт за мной. Ну, я на дерево залез и затаился. Покружил-покружил атаман, да и обратно помчал. Сейчас, поди, с места срываться будут.

Словно в подтверждение его слов, вдали, освещая засыпанные снегом верхушки кедров, взметнулось пламя. Ведомые Чарочкиным, «чоновцы» устремились к стоянке. Там уже горели подожжённые соловьевцами зимовья. Сами повстанцы, захватив с собой минимум продуктов и одежды, уходили в тайгу. Обстреляв хвост растянувшейся по лесу колонны, бойцы ЧОН стали совещаться, что делать дальше.

– Преследовать их, думаю, не нужно, – подал совет перебежчик Чарочкин. – Ещё на засаду, не ровен час, нарвёмся. Да и куда они денутся ночью, в мороз? А там и зима на носу. Все небось скоро в подгорные аалы явятся. Там вы их и переловите…

И всё же Соловьеву и наиболее крепким партизанам его отряда удалось уйти, одолев почти тысячевёрстный переход по тайге. Остальные – ослабевшие и обмороженные, возвращались в оцепленные «чоновцами» селения. Кого-то брали голыми руками, с кем-то пришлось повозиться. Как, например, с командиром эскадрона Никитой Кулаковым, который, раздобыв лошадей, вместе с женой-хакаской по имени Манан появился близ аала Тогыр-чул. Сидевшие там в засаде бойцы ЧОН открыли огонь и подстрелили коня женщины. Заметив это, Кулаков начал стрелять в жену, намереваясь убить её, чтобы та не досталась врагу, но только ранил. Сам же ускакал. Да так, что к утру загнал лошадь.

Пешком, голодный и замёрзший соловьевский комэск добрёл до заимки Спириных, где, угрожая револьвером, потребовал коня. Однако там обнаружилась лишь одна хромая лошадь, поскольку остальные, по приказу командования ЧОН, были заблаговременно угнаны из зоны операции. Пока её седлали, к заимке подоспел Лев. Завязалась перестрелка. На выстрелы Кулакова из «нагана» Лев, стараясь укрыться за опорой лабаза, отвечал огнём из своего «браунинга». Наконец, он, особо не целясь, поразил отобранную бандитом лошадь.

Вновь оставшись безлошадным, Кулаков бежал и, добравшись до горы Улуг-таг, укрылся там за камнями. Выкурить его оттуда было непросто. Лезть по голому склону, с риском ежеминутно словить пулю, никто из «чоновцев» не отваживался. Тогда один из их командиров, Спирин, с заимки родственников которого Кулаков и пытался угнать лошадь, приказал привести пленённого ранее ординарца бандита. Выбор перед тем поставили небогатый. Полное прощение он сможет получить лишь в том случае, если убьёт бывшего командира. Ординарец согласился. Под предлогом передачи условий «чоновцев» он поднялся в укрытие Кулакова и застрелил того в упор.

Разгромив основной отряд Соловьева, московская делегация покинула Хакасию. Самому же атаману ещё года полтора удавалось уходить от преследователей. Отряд его то разрастался, то неуклонно таял. Наконец, 23 мая 1924 года Соловьева, под предлогом переговоров, заманили в родную станицу Форпост, где арестовали, а потом, якобы при попытке к бегству, застрелили.

Вслед за бандой Соловьева пришла очередь банды Пепеляева. Вернее, себя она позиционировала в качестве «Сибирской добровольческой дружины». Возглавлял «дружину» генерал-лейтенант Анатолий Пепеляев – родной брат премьер-министра правительства Колчака Виктора Пепеляева. Для борьбы с большевиками в Якутии его пригласили изгнанные оттуда купцы и эсеры. Тогда ещё продолжало бушевать Западно-Сибирское восстание, и идея не выглядела откровенной авантюрой.

В начале осени 1922 года «дружина» Пепеляева десантировалась в Охотске и почти без боя заняла город. Отсюда планировалось начать «освободительный поход» в Якутию. Однако не всё у белогвардейцев шло по плану. При подходе к селу Нелькан – узловой точке для дальнейшего продвижения вглубь Сибири – трое добровольцев сумели сбежать с днёвки и заблаговременно предупредили тамошний гарнизон красных. Возглавлявший его чекист Карпель сразу же разогнал местных жителей и вместе со своими людьми эвакуировался вниз по реке Мая. Таким образом, белым достался лишь опустевший посёлок.

Очередную неудачу передовые части «дружины» потерпели в феврале 1923 года у аласа Сасыл-Сысыы, когда столкнулись с большевистским отрядом под командованием Ивана Строда. В течение восемнадцати дней тот, искусно маневрируя, не давал белым продвинуться дальше. Потерпев поражение, «дружина» откатилась обратно к Охотску. К тому времени части Народно-революционной армии уже вошли в оставленный японцами Владивосток. Соответственно, какие-либо пути отступления для отряда Пепеляева оказались отрезаны. Кроме разве что эвакуации на Сахалин на кунгасах.

Однако и командование красных не желало смириться с нахождением столь крупной белогвардейской воинской единицы буквально у себя по соседству. Пусть и в труднодоступной местности. Для борьбы с «дружиной» Пепеляева во Владивостоке спешно сформировали экспедиционный отряд в восемьсот человек под командованием Степана Вострецова. Для перевозки его задействовали два небольших парохода «Ставрополь» и «Индигирка».

Лев отнёсся к новой командировке, как к неизбежному злу. Дальневосточную республику они с Настей покинули ещё летом 1922 года, когда стало окончательно ясно, что вскоре это государственное образование будет включено в РСФСР на правах области. С тех пор из Москвы Лев отлучался только в Хакасию. И вот – новое направление за тридевять земель. В управлении, впрочем, знали, на чём сыграть, упирая на его пролетарскую совесть и необходимость окончательного очищения от белогвардейщины территории страны.

Из Владивостока отряд Вострецова вышел ночью 26 апреля 1923 года. Почти сразу же оба парохода попали в непростую навигационную обстановку. Из океана в Охотское море штормовой ветер нагнал массу плавучего льда. Маневрировать среди его обломков становилось всё труднее. В конечном итоге, на восьмые сутки оба судёнышка оказались затёрты льдом. От постоянных подвижек ледяных полей корпуса их трещали и скрипели, испытывая чудовищные нагрузки. Первой не выдержала «Индигирка». От давления льда в подводной части её образовалась вмятина, а в трюме появилась вода.

За живучесть судна стала бороться не только команда, но и красноармейцы десантного отряда. Льву надолго запомнилась та лихая ночка, когда он вместе с другими ребятами, обливаемый струями ледяной воды из отверстий выскочивших заклёпок, упирал в борта в качестве распорок заблаговременно захваченные в порту брёвна. Пароход удалось отстоять, однако имевшаяся на его борту радиостанция вышла из строя.

Вскоре подвижки льдин и торосов закончились. Вокруг обоих вмёрзших в лед судов, насколько хватало взгляда, простиралось унылое заснеженное ледяное поле. Вот когда началась самая тоскливая часть командировки Льва. Тот, кто хоть раз любил, знает, каково это – уезжать от любимой женщины. Даже ненадолго.

Видимо, подобные настроения обуяли не только его. И тогда командиры и политработники экспедиционного отряда повели решительную борьбу с унынием на борту кораблей. В кают-компании устроили курсы по обучению грамоте, то и дело читали лекции о международной обстановке, положении трудящихся и тому подобном, организовывали соревнования по лыжам. Ещё одним радикальным средством от скуки стала охота на нерп. Причём занятие это требовало определённой сноровки. Посреди заснеженного поля нужно было найти полынью, дождаться, пока осторожный тюлень высунет оттуда свою голову, и поразить его одним выстрелом. Лев по своей натуре охоты не любил. Гораздо больше ему нравилось отдыхать душой, просто наблюдая за жизнью птиц и зверей. Потому он искренне радовался, когда нерпе удавалось обхитрить очередного охотника и ускользнуть невредимой.

Из ледового плена оба судна освободились в конце мая. До Охотска простиралась лишь чистая вода. Однако по приказу Вострецова экспедиционный отряд вечером 4 июня 1923 года высадился на побережье в двадцати километрах от города. Делалось это для того, чтобы дольше сохранить присутствие красных в тайне. Ведь белые ждали основную угрозу именно с моря, а не с суши. Последние данные об их расположении бойцы Вострецова получили от захваченного в плен унтер-офицера, ехавшего из Охотска в село Инн. По словам связного, «дружина» разделилась на три части. В Охотске находилось около ста двадцати человек, в посёлке Булыгина – до сорока, остальные под командованием самого Пепеляева пребывали в Аяне. Сложившаяся обстановка благоприятствовала внезапному нападению и разгрому белых по частям.

Единственным препятствием было то, что до рассвета оставалось всего шесть часов, а путь предстояло проделать преимущественно по бездорожью. Тогда Вострецов выслал вперёд передовой отряд из ста пятидесяти наиболее крепких красноармейцев. С собой они взяли лишь винтовки с пулеметами и носимый запас продовольствия и боеприпасов. Остальная часть экспедиции двигалась следом с обозом.

К пяти утра следующего дня передовые части отряда Вострецова скопились на окружавших Охотск сопках. Главной их целью было каменное здание казармы, где и располагался белогвардейский гарнизон. Впрочем, внезапной атаки не получилось. То ли противника встревожили расслабившиеся красноармейцы, то ли ещё что. Так или иначе, но засевшие в казарме «дружинники» встретили нападавших сильным огнем. Открытая местность вокруг не позволяла красноармейцам подобраться поближе. Ситуация постепенно превращалась в патовую.

Наконец, командир взвода Серов понял, что нужен поступок.

– А, сволочи!!! – заорал он и, подняв наперевес ручной пулемет Льюиса, во весь рост побежал к казарме, ведя на ходу непрерывный огонь.

Разумеется, всё внимание белых переключилось на него. Этим воспользовались другие бойцы экспедиционного отряда, дружным рывком преодолевшие простреливаемое пространство и ворвавшиеся в казарму. Вскоре всё там было кончено. В плен попали порядка восьмидесяти «дружинников».

После взятия Охотска экспедиционный отряд несколько дней приводил себя в порядок. Теперь требовалось ликвидировать ещё более крупный гарнизон Аяна. Там под командованием самого Пепеляева находилось до четырёхсот «дружинников». Исходя из новой задачи, Вострецов отобрал пятьсот красноармейцев, из которых и сформировал три батальона. Под их перевозку решили задействовать «Индигирку». Остальные – преимущественно раненые, больные и ослабевшие – вместе с пленными белыми грузились на уходящий во Владивосток «Ставрополь». Небольшая часть отряда оставалась в Охотске в качестве гарнизона.

Перед самым отплытием к Вострецову обратился взятый в плен бывший подполковник Варгасов, предложивший попытаться склонить гарнизон Аяна к добровольной сдаче. Мол, там у него осталось много друзей, которые его непременно послушают. Командир советского отряда согласился, хотя и честно предупредил, что по окончании операции всех «дружинников» будет ждать суд.

– Однако я постараюсь уберечь их от бессудной расправы. Никто из добровольно сложивших оружие не будет расстрелян, повешен или утоплен в море. Даю вам в этом своё честное командирское слово, – подытожил Вострецов.

13 июня 1923 года «Индигирка» вошла в Алдомскую губу. Отсюда до Аяна оставалось ещё порядка семидесяти километров. Верный своей тактике Вострецов вновь предпочёл захватить противника врасплох, нанеся удар не с моря, а с суши. После высадки во все стороны разослали разведчиков. Отряд, в котором находился Лев, вскоре наткнулся на несколько аборигенных построек.

– Что это, чумы, что ли? – шёпотом спросил он.

– Юрты, – коротко отозвался один из местных старожилов.

Внутри они обнаружили двух тунгусов, которых и доставили в расположение десантного отряда. Причём обходились с теми вежливо, пообещав щедро заплатить патронами для «берданки». В это же время сторожевое охранение задержало священника, на оленях объезжавшего свой приход. В общем, «языков» хватало! Из их показаний выяснилось, что большая часть отряда Пепеляева находится в Аяне, а меньшая – в посёлке Уйка. Прозвучали и менее обнадёживающие сведения. Прямой дороги в Аян, кроме как по переходящей в тундру тайге, не было. Короче говоря, повторялась ситуация со штурмом Охотска, но в больших масштабах. И расстояниях, естественно.

На рассвете следующего дня отряд двинулся в путь. Каждый боец нёс на себе пятидневный запас продовольствия. И это помимо оружия и боеприпасов! Хватало и других трудностей – непролазный лес, бурелом, каменистые сопки, ручьи и речушки, непроходимые болота. Стоило беречься и возможного неприятельского глаза.

На третий день похода вышли к речке Нечая. На её берегу, ближе к устью, неожиданно обнаружился военный лагерь. Пусть и небольшой, но всё же. Для переговоров к находившимся там дружинникам направили добровольца Варгасова. Тот сумел быстро убедить бывших сослуживцев в бессмысленности дальнейшего сопротивления. Лишь некоторые из белогвардейцев отважились бежать в тайгу. И это было не совсем хорошо. Ведь беглецы вполне могли предупредить Пепеляева о грозившей опасности. И Вострецов решил действовать немедленно. Оставив часть отряда на реке, для прикрытия тыла, с остальными он двинулся на Аян.

Во втором часу ночи посёлок был бесшумно окружён. Задачу красных облегчали и подступавшие почти к самым избам густые заросли кустарника и низкорослой лиственницы. Одни бойцы быстро обезоружили стоявшего у оружейного склада часового, другие обложили большой бревенчатый дом, где, по показаниям пленных, находился штаб Пепеляева. Сам Вострецов решительно постучал в его дверь и предложил капитулировать.

Никакого ответа не последовало. Тогда Вострецов отправил внутрь незаменимого Варгасова с письмом всё того же содержания. А именно – сопротивление бессмысленно, дом окружён и так далее. И Пепеляев дрогнул. Открыв дверь, он и его соратники беспрекословно сложили оружие. Более того. Когда Вострецов предложил генералу повлиять на гарнизон соседней деревни Уйка, то тот, немного подумав, на вырванном из блокнота листе бумаги написал короткую записку: «Братья! Я сдался в плен красным. Прошу разделить мою участь. Брат генерал Пепеляев». И его послушались.

В процессе обыска в штабе обнаружили знамя «дружины» с изображением Христа-спасителя, преподнесённое Пепеляеву якутскими националистами. Поразило красноармейцев и непомерно большое количество этикеток от винных бутылок.

– Это что ещё такое? – удивился Вострецов. – Вы что, пили здесь ночи напролёт?! Хороши «Спасители Отечества»!

– Да нет. Тут дело в другом, – усмехнулся комиссар Пшеничный. – Это же деньги!

– Что?!

Действительно, в отсутствие нормальных денежных знаков, нарком финансов Якутской АССР Алексей Семенов додумался обращать в таковые… винные этикетки! Ставил на них печать, рисовал от руки номинал и – готово! Этикетки от мадеры шли за рубль, от кагора – за три, от портвейна – за десять и, наконец, от хереса – за двадцать пять рублей. И ничего. Прокатило. Особенно охотно «алексеевские деньги» брали якуты и тунгусы, рассчитывавшиеся ими за продукты и пушнину. Это были, пожалуй, одни из наиболее необычных купюр на территории бывшей Российской империи.

Что же касается судьбы пленных, то Вострецов слово своё сдержал. Никто из добровольно сложивших оружие белогвардейцев до суда не пострадал. Сам Анатолий Пепеляев провёл в советских лагерях и тюрьмах почти пятнадцать лет, с небольшими перерывами. Последний свой год на свободе, после освобождения, бывший генерал провёл в Воронеже, где устроился работать столяром. Там его и затянули жернова «Большого террора». И теперь уже – безвозвратно.

Для Льва же участие в ликвидации «дружины» Пепеляева являлось, пожалуй, одной из последних подлинно боевых вылазок. Эпоха кинжала, знаменовавшая собой Гражданскую войну, безвозвратно уходила в прошлое. Ей на смену шла эпоха плаща. То есть – разведывательных и контрразведывательных операций как на территории России, так и зарубежных стран.

Первой ласточкой в длинной череде подобных предприятий стала командировка Льва в Японию. Там сложилась весьма непростая обстановка. Начать следует с того, что в Токио продолжало функционировать русское посольство, сотрудники которого назначались ещё императором, а полномочия их продлялись уже Керенским. Возглавлявший его поверенный в делах Дмитрий Абрикосов, естественно, и слышать ничего не желал о большевиках.

До поры до времени японцев это устраивало. Они всё ещё намеревались закрепиться в Приморье и на Северном Сахалине. Оттого и вели состоявшиеся в Чаньчуне мирные переговоры с правительством Советской России с позиции силы, требуя тщательного расследования известного Николаевского инцидента, принесения извинений и всяческих преференций. На все эти притязания большевики, уже вставшие твёрдой ногой на Дальнем Востоке, ответили решительным отказом.

Ставка на различных представителей белогвардейского лагеря тоже провалилась. Последним из деятелей подобного толка был председатель так называемого Временного Приамурского правительства Спиридон Меркулов. Когда японцы, наконец, решили вывести свои войска из Владивостока, он всячески предостерегал их от столь «опрометчивого шага» и даже отправил в Токио собственную миссию. Однако в японском министерстве иностранных дел её отказались принять.

Дальнейшая деятельность миссии Меркулова даже в среде лояльно настроенной белоэмиграции воспринималась как откровенный анекдот. Когда уже упомянутый русский поверенный в делах Абрикосов навестил их в гостинице, делегаты с таинственным видом указали ему на прогуливавшегося по коридору старенького японца в грязной и потрёпанной одежде. По их словам, он когда-то учил военного министра, а значит, вполне может повлиять на своего бывшего ученика, добившись отмены решения о выводе войск! Неизвестно, сколько взял с белогвардейцев находчивый «наставник», однако из посредничества его, ожидаемо, ничего не вышло.

Закулисные игры кончились. Правительству Японии со всей очевидностью стало ясно, что дипломатические отношения придётся устанавливать именно с большевиками и ни с кем иным. Инициативу здесь проявил министр внутренних дел виконт Гото Симпэй. Использовав в качестве предлога болезнь советского дипломата Адольфа Иоффе, он пригласил того в частном порядке пройти лечение в одной из японских клиник. Разумеется, всё это прикрывалось ссылками на заветы императора Мэйдзи, любимой идеей которого якобы всегда была дружба с Россией. Одновременно прежнему поверенному в делах Абрикосову прозрачно намекнули, что в случае установления нормальных отношений с СССР здание посольства будет передано советской делегации.

Встреча Иоффе с виконтом Гото состоялась 1 февраля 1923 года в токийской неврологической клинике в районе Цукидзи. Невзирая на то что на регулярно публиковавшихся в газетах фотографиях советский дипломат непременно изображался лежавшим в постели в ночной рубашке, переговоры велись достаточно интенсивно. Японцы вновь подняли вопрос о компенсации за Николаевский инцидент, в счёт которого они хотели получить нефтяные и угольные концессии на Северном Сахалине. Однако Иоффе не имел полномочий для принятия подобных решений, да и сам Гото Симпэй, напомню, действовал по личной инициативе. Поэтому переговоры прервали, с тем чтобы спустя некоторое время возобновить их, но уже на межгосударственном уровне.

Сделать это, впрочем, удалось не скоро. Сказала своё веское слово стихия. 1 сентября 1923 года в Японии произошло самое страшное и разрушительное землетрясение за всю историю страны, более известное как Великое землетрясение Канто. Погибло свыше ста сорока тысяч человек. Были практически стёрты с лица земли Токио, Иокогама, Йокосука и ещё восемь менее крупных городов. Помимо собственно подземных толчков большой ущерб нанесли начавшиеся вслед за землетрясением пожары. Пищу в то время практически все японцы готовили на открытом огне, лёгкой жертвой которого стали традиционные постройки с их обилием горючих материалов – ширм, циновок, рисовой бумаги и тому подобном. Водопровод во многих местах оказался разрушен, а пожарные машины зачастую не могли добраться до очагов возгорания из-за многочисленных завалов.

Вот после столь масштабной катастрофы в Японию и направили Льва, грамотно внедрив его в очередную партию русских беженцев с материка. Прикрытие со всех сторон подходящее. В Японию тогда многие из бывших белогвардейцев стремились. Да и проверяли теперь их не так тщательно. У армии и полиции хватало своих забот – поважнее. Наряду с ликвидацией последствий землетрясения, императорское правительство решило, фигурально выражаясь, затянуть гайки, развязав политические репрессии. В числе прочих противников режима были похищены и без суда и следствия убиты социалист Хиросава Кэйсити, анархист Сакаэ Осуги, феминистка Ноэ Ито, а также лидер местной китайской общины О Китэн. До прочих иностранцев руки власть предержащих пока не доходили. Чем и не преминул воспользоваться наш агент.

В задачу Льва прежде всего входило установить наблюдение за персоналом русского посольства в Токио. Окрестности его сейчас напоминали весьма живописный табор. Во время землетрясения само здание посольства устояло, однако ночевать в нём из-за страха повторных толчков ещё долго опасались. Из сложившейся ситуации удалось выйти не без доли некоего остроумия. Японские слуги вынесли из помещений ковры и подушки, устроив на прилегающей лужайке нечто вроде общей спальни под открытым небом, где коротали время как сами дипломаты, так и лишившиеся крова многочисленные представители русской общины Токио.

К сожалению, даже общее несчастье не сплотило людей. Когда первичный шок прошёл, наружу начали выползать прежние замашки. Далеко не все из них были приятными. Подобно прочим беженцам отиравшийся у посольства Лев однажды стал свидетелем некрасивой сцены, когда один из русских гостей Абрикосова принялся истерически требовать от японских слуг принести из подвала пива. Те вежливо, но твёрдо отказывались. По словам японцев, всё пиво давно закончилось, а лишний раз рисковать жизнями, чтобы доказать это, они не собираются. Но страждущий не унимался. Ситуацию удалось разрядить лишь самому поверенному.

– Господа, – небрежно бросил Абрикосов, – я не против, если вы сами спуститесь в подвал, однако снимаю с себя всякую ответственность в случае вашего погребения там при возобновлении землетрясения.

Эта невозмутимая реплика слегка отрезвила соотечественников. Но забыться, очевидно, хотелось многим. То и дело, переминаясь с ноги на ногу, они с надеждой смотрели по сторонам в поисках смельчака. Неожиданно вперёд вышел Лев.

– Ай, так уж и быть! Рискну!

Своей намеренно пролетарской одеждой он рисовал перед окружающими облик этакого рубахи-парня, завсегда готового и в пир, и в мир. Да и внимание на себя, какое-никакое, следовало уже обратить. В то же время сказать, что он не боялся – значит ничего не сказать. Путь по лестнице вниз показался парню поистине бесконечным. Но вот, наконец, и дверь кладовки. Электричества из-за обрыва проводов уже несколько дней как не было. Быстро осветив все углы лучом вручённого кем-то карманного фонарика, Лев стремглав выскочил обратно. Сердце бешено колотилось, по вискам стекал пот.

– Ничего там нет, – стараясь казаться разочарованным, протянул он. – Ни пива, ни вина…

Ещё одним стихийно возникшим пороком русских в Японии стал поиск золота и драгоценностей в развалинах разрушенных домов. Особенно часто промышляли этим в Иокогаме. Тут, впрочем, имелся свой резон. По мнению многих, некоторые сподвижники атамана Семенова, не доверяя банкам, хранили свои сокровища дома. А значит, их можно оттуда выкопать! На жилища же японцев русские старались не покушаться. За этим зорко следила полиция. Однажды увязался за «кладоискателями» и Лев. Он даже представить себе не мог, насколько это может быть опасно.

Как и в Токио, улицы Иокогамы после землетрясения больше всего походили на возвышавшиеся через равные промежутки пыльные кучи брёвен, камней и щебня. С одной стороны города открывался потрясающий вид на далёкие горы, с другой – на бескрайнее море. Однако приехавшим сюда «кладоискателям» было не до лицезрения окрестностей. Отыскав по одним им известным признакам нужные дома, они сосредоточенно копались в земле.

Вскоре неподалёку от Льва раздался дикий вопль радости. Его издал вплоть до недавнего времени служивший ординарцем некоего русского генерала эфиоп, сейчас отплясывавший какой-то замысловатый благодарственный танец на развалинах. Движимый вполне понятным чувством любопытства, наш агент повернулся в его сторону, как вдруг тот вскинул, очевидно, только что найденную золотую саблю хозяина и, бешено вращая белками, ринулся на нежданного свидетеля. Лев еле успел ударить его по руке своим заступом, после чего от души врезал кладоискателю кулаком в челюсть. Отлетевшая в сторону сабля зазвенела на камнях. Поднимать её Лев не стал. Какая-никакая, а добыча. Пускай забирает, когда очухается.

На самого же Льва зрелище разрушенных человеческих жилищ производило тягостное впечатление. Чем-то они напоминали ему разорённые птичьи гнёзда. Жили себе люди, обустраивались, создавали уют – и вдруг на тебе. Вся обстановка наружу. Словно, вывернутая наизнанку, смятая и разбросанная. Помнится, на улице Яматэ в Иокогаме среди развалин Лев вдруг заметил наполовину погребённый под обломками рухнувшей стены рояль с откинутой крышкой. Да, да, самый обыкновенный рояль, на открытую всем ветрам и стихиям клавиатуру которого изредка падали листья и каштаны с росшего рядом дерева. Вокруг в беспорядке валялось множество растрёпанных и размокших от дождя нотных партитур.

«Да, – невзначай подумалось агенту, – где сейчас эти любители музыки? Живы ли? Вот ведь злая ирония судьбы! Дом рухнул, а рояль уцелел. И, судя по звукам, издаваемым от ударов каштанов по клавишам, находится в более-менее исправном состоянии».

Уцелевшие тоже относились к землетрясению по-разному. Кто-то беспрерывно рыдал, оплакивая утраченное имущество, кто-то, стиснув зубы, пытался вновь наладить порушенный быт, а кто-то и вовсе предавался безудержным мечтаниям о прошлом, теперь кажущимся поистине золотым, спокойным и безмятежным. «Знаешь, – то и дело раздавалось повсюду, – прежде мы ведь жили в своей квартире в Яманотэ, ходили на концерты, гуляли по Гиндзе». И что было в этих рассказах правдой, а что – вполне понятным желанием приукрасить убогую действительность, пожалуй, уже никто разобрать не мог. Да и, если честно признаться, не особо и стремился.

Впрочем, это были ещё самые безобидные последствия. Почти сразу после землетрясения правительство, чтобы направить гнев народа в нужное русло, начало распускать ловкие слухи о восстании проживавших на территории страны этнических корейцев. Якобы те поджигают дома, отравляют колодцы и творят всяческие безобразия. Вплоть до изнасилований японских женщин. Повсеместно начали создаваться вооружённые бамбуковыми копьями отряды самообороны. Всё это привело к неслыханной по масштабам резне, продолжавшейся три недели и унёсшей жизни не менее шести тысяч корейцев, китайцев и прочих неяпонцев. Беспорядки прокатились по всей стране. В Токио реки Сумидагава и Аракава текли красными от крови. Полиция не только не препятствовала беспорядкам, но в ряде случаев сама организовывала и направляла их.

Конечно, погромный дух охватил далеко не всех. Как писал впоследствии знаменитый писатель Рюноскэ Акутагава: «Уже после того как было введено чрезвычайное положение, мы с Каном Кикути беседовали о том о сем, покуривая сигареты. Я говорю “беседовали о том о сем”, но, естественно, наш разговор вертелся вокруг недавнего землетрясения. Я сказал, что, как утверждают, причина пожаров – мятеж взбунтовавшихся корейцев. “Послушай, да это же вранье”, – закричал в ответ Кикути. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться с ним: “Да, видимо, и в самом деле вранье”. Но потом, одумавшись, я сказал, что тогда, возможно, это дело рук агентов взбунтовавшихся корейцев и большевиков. “Послушай, да это же в самом деле чистое вранье”, – опять стал возмущаться Кикути. И я снова отказался от своего предположения: ”Может, и в самом деле вранье”».

Увы, но таких здравомыслящих людей было немного. Да и относились к ним с явным подозрением. Зато линчевателей, напротив, повсюду хвалили за «боевой дух» и следование кодексу бусидо. В скором времени этот дух вырвется за пределы Японии и зальёт кровью соседние страны…

Что до основного задания, то Лев сумел лишь выяснить, что среди персонала посольства в значительной мере преобладают антисоветские настроения. Склонить кого-либо из них к сотрудничеству не представлялось возможным. Все дипломаты предпочитали скорее уехать за границу, чем идти на службу к большевикам. Тратить время и ресурсы на их переубеждение откровенно не следовало.

После установления долгожданного мира, работы у ВЧК, в 1922 году переименованной в ГПУ, а затем и в ОГПУ, отнюдь не убавилось. Вернее, войну, так сказать, явную, сменила война иная – тайная. Борьба с контрреволюционерами всех мастей как внутри Союза, так и за его пределами и тому подобное. Зачастую чекистов негласно привлекали к работе во всевозможных комиссиях, занимавшихся различными расследованиями. Особенно если дело касалось скрытого или открытого саботажа.

Первым мероприятием подобного рода, в котором довелось поучаствовать Льву, была комиссия Совета труда и обороны в отношении работы предприятий «Автономной индустриальной колонии (АИК) Кузбасс». История её берёт своё начало в 1921 году, когда несколько иностранных инженеров предложили Ленину начать восстановление пребывавшей в разрухе угольной промышленности Советской России при помощи сознательных пролетариев из-за границы. Мол, всё лучше, чем концессии капиталистам раздавать.

У истоков этого предложения стоял голландский инженер Себальд Юстинус Рутгерс – личность, без сомнения, интересная. Родился он в 1879 году в Лейдене. Ещё в бытность студентом Высшего технического училища в Делфте увлёкся социалистическими идеями. Тогда же вступил в социал-демократическую рабочую партию Нидерландов. Причём примкнул к её левому крылу. Однако до поры до времени Рутгерс был известен по своей прямой специальности. А именно – как талантливый инженер. Он участвовал в работах по расширению Роттердамского порта, строил мосты и дороги на Суматре и иных островах Нидерландской Индии.

Разразившаяся вскоре Первая мировая война нейтральную Голландию не затронула. В 1915 году Рутгерс командируется в США, где занимается закупкой оборудования для Нидерландско-Индийской железнодорожной компании. В Нью-Йорке он вступает в социалистическую партию Америки, участвует в создании Лиги социалистической пропаганды, активно распространяет её издания – еженедельник «Интернационалист» и газету «Новый Интернационал». Особенно активизируются Рутгерс и его единомышленники после победы Октябрьской революции в России. Однако в лихорадочно готовившихся к вступлению в войну Соединённых Штатах проповедовать социалистические идеи становится небезопасно. Голландскому инженеру начинают прозрачно намекать о нежелательности его дальнейшего присутствия на американской земле. И тогда Рутгерс вместе с женой решает отправиться в Россию.

Об их путешествии через всю охваченную Гражданской войной страну можно написать отдельную книгу. Осенью 1918 года незаурядная семейная пара наконец добирается до Москвы, где Рутгерсу удаётся повстречаться с самим Лениным. Тот даёт гостю из Голландии несколько поручений, связанных с организацией в Амстердаме заграничного бюро Коммунистического интернационала («Коминтерна»).

Второй раз Себальд Юстинус приезжает в Советскую Россию весной 1921 года с новым замыслом. Он предлагает организовать в Кузнецком угольном бассейне иностранную трудовую колонию. Работать там будут только добровольцы, разделяющие социалистические взгляды или с сочувствием относящиеся к Советской России. С собой они готовы привезти необходимые инструменты, оборудование, спецодежду и продовольствие. Взамен Рутгерс выдвигал несколько условий, из которых наиболее важными были два. Во-первых, колония существует на правах анклава, то есть – с внутренним самоуправлением, и, во-вторых, подчиняется не местным властям, а непосредственно Совету труда и обороны или, ещё лучше – самому Ленину.

Предложение голландца заинтересовало Ильича. Вновь поднять на ноги угольную промышленность при помощи рабочих и специалистов из индустриально развитых стран выглядело заманчиво. Да и в любом случае налаженное производство потом всё равно должно было отойти Советскому государству. И Ленин даёт своё принципиальное согласие.

Год спустя «Автономная индустриальная колония Кузбасс» начала свою деятельность в Кемерово с восстановления заброшенных угольных разработок дореволюционной концессии «Копикуз». Рабочие для неё преимущественно вербовались в Соединённых Штатах, но многие приезжали и из Германии и других стран Европы. Помимо работы в шахтах колонисты обустроили большое подсобное хозяйство, пустили электрическую турбину, ток от которой шёл не только на собственные нужды, но и на освещение близлежащих деревень, и, наконец, ввели в строй новый химзавод по производству кокса. В разные годы в «АИК Кузбасс» трудились от трёхсот до семисот иностранцев и от трёх до пяти тысяч русских рабочих.

Однако чем выше были успехи, тем с большим скрытым противодействием сталкивались Рутгерс и его товарищи. Нападки на колонию шли с двух сторон. Во-первых, активно интриговали оставшиеся в России инженеры прежнего акционерного общества «Копикуз», явно рассчитывавшие, что кузбасские шахты отойдут если не старым хозяевам, то хотя бы какой-нибудь иностранной концессии. Ну и всячески старалось очернить колонию ревниво относившееся к её успехам руководство государственного Кузбасстреста. Помимо кляуз и доносов недруги прибегали и к другим, гораздо более эффективным способам, типа прямого вредительства. Так, в подшипниках уже упомянутого турбогенератора перед самым пуском обнаружили песок, а на шахте «Южная» и вовсе произошёл весьма странный пожар, когда опилки в обшивке загорелись одновременно в двух местах.

После смерти Ленина, всегда поддерживавшего АИК, поток писем о высокой себестоимости кемеровского угля, о малом количестве и нерациональном использовании получившихся в результате коксования попутных газов и тому подобном возрос многократно. И в Москве решили отреагировать. 26 марта 1924 года Совет труда и обороны выносит постановление о создании комиссии по обследованию дел на предприятиях «АИК Кузбасс». Возглавил её руководящий работник Рабоче-крестьянской инспекции Растопчин. И если в честности его сомневаться не приходилось, то с другими сотрудниками комиссии дело обстояло сложнее. Прежде всего, к работе к ней привлекли старых горных специалистов, многие из которых до революции имели отношение всё к тому же обществу «Копикуз». Явным врагом колонии считался и уполномоченный Госплана Шалдун, ратовавший за оставление в системе Кузбасстреста подлежащих передаче в АИК Южных шахт и Гурьевского завода. В общем, работа предстояла трудная.

С той же целью расследования, но независимо от комиссии, в Кемерово выехал и Лев. К любым актам саботажа он привык относиться серьёзно. Классовая борьба в стране действительно шла. И это было не голословным утверждением. Ведь не зря известный писатель Андрей Платонов, в 1930 году работавший в турбинной мастерской на Ленинградском металлическом заводе имени И.В. Сталина, в своих записных книжках писал о случаях обнаружения в корпусах посторонних предметов – гаек, лезвия ножа, подброшенных туда с целью вредительства.

Если смотреть с противоположного берега реки Томь, то окрестности колонии представляли собой типичный индустриальный пейзаж – решетчатые вышки, бараки, производственные корпуса, да одиноко дымившая вдали труба химзавода. От электроподстанции, по ещё не успевшим посереть и сверкающим лаковой желтизной отёсанным деревянным столбам, во все стороны тянулись гирлянды проводов. По соседству с предприятиями находились обрабатываемые тракторами поля образцово-показательной сельскохозяйственной фермы. Похоже, колония давно встала на путь самоокупаемости и даже начала приносить хороший доход, что только усиливало приступы зависти многочисленных недоброжелателей.

В Кемерово Лев везде представлялся инженером. Это позволяло избежать многих неудобных вопросов, да и помогало, без особых помех, перемещаться по территории автономной индустриальной колонии.

– А, так вы из той самой комиссии? – поинтересовался дежуривший у газгольдера немец-рабочий.

– Не совсем так, – увернувшись от проезжавшей мимо вагонетки, ответил Лев. – Сама комиссия прибудет через пару дней. Меня же послали вперёд для сбора предварительных данных. Вот, кстати. Правда ли говорят, что химзавод даёт мало попутного газа в процессе коксования?

– Не верьте никому! Да тут газа столько, что можно запросто взорвать всю германскую социал-демократию!

– А насчёт прочности самого кокса вы что-нибудь можете мне сказать?

– Вот здесь достоверных данных я вам не предоставлю. С этим вам лучше обратиться к инженеру Борелю.

Сидевший над ворохом различных чертежей в крохотной клетушке-будочке с панорамным окном, выходящим в цех, специалист поначалу даже не понял сути вопроса.

– Недостаточная прочность? Не знаю. У нас всё отлично! Вот и результаты проб это подтверждают.

– Да чем же тут хвалиться?! Прочность кокса в шесть пудов для доменных печей, по-моему, явно недостаточна. А именно такие результаты, полученные во время испытания проб, на которые вы, кстати говоря, ссылаетесь, представлены недавно в Москве. Что и послужило одной из причин отправки в Кемерово авторитетной комиссии.

– Твою ж мать! – в сердцах хлопнув по столу сорванной с головы кепкой, воскликнул Борель и начал нецензурно ругаться по-немецки. – Из пятидесяти семи испытаний барабанных проб лишь девять дали показания прочности ниже десяти пудов – и именно эти девять кто-то посылает в столицу! Вот ведь враги проклятые!

– Ладно, ладно, успокойтесь. Объективные результаты испытаний у вас где-нибудь отражены?

– Само собой! Для этих целей специальный журнал есть.

– Тогда вот вам мой совет. Когда комиссия СТО приедет к вам в колонию, постарайтесь вручить этот журнал товарищу Растопчину. Только лично ему в руки. Иначе я не могу дать гарантию, что и он бесследно не исчезнет…

Вскрылись и другие акты саботажа. В частности, администрация Кузбасстреста всячески тормозила передачу чертежей и иной документации отходящих к «АИК Кузбасс» предприятий. К счастью, благодаря объективной позиции Растопчина (и данным Льва, разумеется), очередной натиск на автономную индустриальную колонию удалось отбить. Комиссия, в целом, дала благоприятный отклик о деятельности АИК и поддержала идею объединения с Кемеровским ещё и Южного и Ленинского районов.

Конечно, было бы нелепо утверждать, будто с одного, сравнительно небольшого иностранного предприятия началась успешная индустриализация СССР. Но как из нескольких зёрен восходит хороший урожай, так и «АИК Кузбасс» сыграла свою роль в освоении Кемеровского угольного бассейна. Ну и не следует забывать, что люди ехали в СССР со всех концов земли не за высоким заработком, а ради идеи. И пусть не всё у них получилось, как они задумывали. Не нам их судить.

Да и ещё. В качестве своеобразного послесловия. В 1926 году, после ухода Рутгерса в отставку, новым руководителем «АИК Кузбасс» назначили некоего Коробкина. И сразу же прежнюю ясную и стройную систему начисления заработной платы сменила дремучая канцелярщина, а управленческий аппарат разбух с восьмидесяти до ста сорока восьми человек. Много средств уходило на удовлетворение личных нужд как самого директора, так и привезённых им специалистов из Донбасса. Когда через год Коробкина сняли, исключили из партии и осудили, то выяснилось, что за это время он умудрился растратить почти пять (!) миллионов рублей. Такая вот предтеча современных «эффективных менеджеров».

Помимо вредителей не дремали и контрреволюционеры. В июне того же 1924 года в секретно-оперативное управление ОГПУ поступило агентурное донесение о том, будто бы в Москве группа литераторов ведёт активные разговоры о создании тайной террористической организации для вооружённой борьбы с советской властью. Всё это, разумеется, можно было бы списать на обычные досужие сплетни. Да и контингент, согласитесь, весьма специфический. В среде писателей и поэтов, с их неумеренными алкогольными возлияниями, и не такие замыслы могли родиться! Впрочем, всё было не столь однозначно.

Действительно, до поры до времени деятельность новоявленного «Ордена русских фашистов» ограничивалась простыми разговорами. Однако уже в августе основавшие его поэты Алексей Ганин, Петр Чекрыгин, Виктор Дворяшин и Владимир Галанин начали осторожно вербовать в свои ряды молодых людей из числа литераторов и студентов, открыто высказывавших недовольство положением дел в Советском Союзе. Как писал сам Ганин:

«Для того чтобы окончательно свергнуть власть изуверов, подкупивших себе всех советских пройдох и авантюристов, наряду с пропагандой национальных идей и прав человека, необходимо, учитывая силы противника, в каждом городе, в каждом промышленном месте коренной России и Малороссии путем тщательного отбора и величайшей осмотрительности вербовать во всех семьях и кругах русского общества всех крепких и стойких людей, нежно любящих свою Родину. Необходимо объединить все разрозненные силы в одну крепкую целую партию, чтобы её активная сила могла вести не только дальнейшую работу и противостоять не за страх, а за совесть враждебной нам силе, но сумела бы в нужный момент руководить стихийными взрывами масс, направляя их к единой цели. К великому возрождению Великой России».

С не меньшей резкостью отзывался он и о правящей в СССР коммунистической партии:

«Причина этого в том, что в лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов-человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики и губительной деятельности средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников. За всеми словами о коммунизме, о свободе, о равенстве и братстве народов – таятся смерть и разрушения, разрушения и смерть».

Вполне себе связная идеология вырисовывается. Недаром основными пунктами своей программы «Орден русских фашистов» ставил полную амнистию всех политзаключенных, приглашение из-за границы эмигрантов, восстановление прав и титулов дворянского сословия, с полным возвращением прежним владельцам конфискованного имущества, как то – земель, имений, фабрик, заводов и тому подобного, объявление Русской православной церкви господствующей религией.

Разумеется, имела организация и далеко идущие планы. В качестве первой цели намечалось убийство бывшего председателя ЧК Драгомирецкого, якобы хранившего дома большие ценности. Ну, а затем, в перспективе, предполагалась ликвидация и Калинина, Рыкова, Луначарского, Дзержинского, Зиновьева и Радека. И ОГПУ напряглось. Тем более что в это время в Москве проходил пятый конгресс «Коминтерна» и туда съехалось много делегатов. Не хватало ещё на весь свет ославиться! Да и «русские фашисты» на полном серьёзе обсуждали возможность взрыва здания «Коминтерна» в момент проведения в нём очередного заседания. Вот вам и поэты! Под теракт, впрочем, подводилась и теоретическая основа в виде сочинённой всё тем же Ганиным пламенной прокламации:

«Неужели вы ослепли или потеряли разум? Оглянитесь кругом, размыслите по совести, спросите сами себя, куда мы идем, на что надеемся? Малая кучка людей, пройдох и авантюристов, воров и мошенников, слетелась со всех сторон мира и царствует безотчётно над великой страной. Эта банда располагает судьбами миллионов людей, распоряжается трудом и покоем миллионов».

Это было уже слишком. Терпению чекистов пришёл конец. Начались аресты. 1 ноября 1924 года опергруппа, возглавляемая начальником седьмого отдела секретно-оперативного управления ОГПУ Александром Славатинским, прибыла на квартиру активных участников «Ордена…» братьев Чекрыгиных. Судя по доносившимся из-за двери пьяным возгласам, там вовсю шло дружеское застолье. Не успели чекисты предъявить ордер на арест, как из заполненного клубами табачного дыма помещения в них полетели пустые и полные бутылки, сопровождающиеся издевательским свистом и улюлюканьем. Какая-то экзальтированная и явно нетрезвая девица повисла на шее у Льва, так и норовя выцарапать ему глаза своими длинными накрашенными ногтями. С большим трудом удалось её скрутить и успокоить. Ещё кто-то из пьяных литераторов пытался сойтись с другими чекистами врукопашную.

Последовавший затем обыск сразу дал свои результаты. Среди прочих бумаг обнаружилось и составленное Чекрыгиными воззвание следующего содержания: «Дорогу русскому фашизму! Прочь малодушие и слабость! Черными лентами по Руси протянулись наши железные руки. Сообщаем о скором свержении советской власти путем беспощадного террора, призываем русский народ к спокойствию, сочувствию нашему великому делу, освобождению Руси от ига жидов и коммунистов». Комментарии, как говорится, излишни.

На следующий день арестовали и главного идеолога «Ордена…» – поэта Алексея Ганина. Он как раз направлялся на Смоленский рынок. Блокировали поэта грамотно. Во время задержания в кармане пальто Ганина обнаружили листок бумаги с собственноручно составленными им «Тезисами». Да, да, теми самыми, в которых выдвигалась последовательная программа свержения советской власти и созыва Великого земского собора. На прямой вопрос, что это, он лишь пожал плечами:

– Ничего противозаконного здесь, по-моему, нет. В этих «Тезисах» я не выразил никакой государственной тайны, потому что никакой тайны я не знаю. Это то, что изо дня в день обсуждается и официальной прессой, и то, что повторяет и образованная, и необразованная чернь России и Европы.

– А чего тогда конспирацию разводил? Ни в одном месте подолгу не задерживался?

– Так это от безденежья! Жить-то мне негде. Вот и скитаюсь по знакомым. А питался то в кафе Союза поэтов «Динамо», то в «Альказаре» и «Стойле Пегаса».

– Ладно, иди уже. Там разберёмся…

Некоторые исследователи считают, что по делу «русских фашистов» вполне могли задержать и Сергея Есенина. Мол, только нахождение последнего в Баку спасло его от неминуемого ареста. Аргумент, конечно, слабоватый. При нужде чекисты и из-за границы вполне могли достать! Если же серьёзно, то Есенин действительно водил дружбу с Ганиным, выпивал с ним и даже один раз, за компанию с другими поэтами, удостоился совместного привода в милицию, однако ни формально, ни по иным признакам к «Ордену русских фашистов» он не принадлежал.

Существует также мнение, что чекисты намеренно раздули дело. Это ещё с какой стороны посмотреть. Если сугубо с официальной, то никаких вопросов нет. Организация была? Была. Антисоветские высказывания присутствовали? Несомненно, да ещё и в большом количестве. Причём не просто высказывания, а оформленные надлежащим образом воззвания, тезисы, прокламации. И от авторства своего ни один из задержанных, в процессе следствия, не отказался. Что ещё оставалось чекистам? Их работа в том и заключалась, чтобы охранять существующий строй. Вот они и охраняли.

Гораздо больше вопросов возникает к самим «русским фашистам». Это какими же надо быть идеалистами (или идиотами), чтобы в той атмосфере страха и всеобщего доносительства всерьёз рассуждать о свержении советской власти и ничего при этом не предпринимать! Ну, не нравятся тебе евреи и коммунисты, так берись за оружие или держи язык за зубами. Ведь в те годы даже простая болтовня в дружеском кругу вполне могла стать достоянием компетентных органов. Осведомителей хватало. А тут целая программа действий, да ещё и подробно расписанная. Плюс, в выражениях «русские фашисты» совсем не стеснялись. Уж очень они не любили «жидов и коммунистов». За что и поплатились.

Конечно, обошлись с членами «Ордена…» жестоко. Ганин, в процессе следствия, даже повредился в рассудке. Раскаивался, просил сохранить ему жизнь, но это не помогло. Талантливого поэта, вместе с пятью товарищами, расстреляли 30 марта 1925 года. Ну, что здесь можно сказать? Лишь повторить вслед за классиком: «Ужасный век, ужасные сердца»!

Новый, 1925 год начался для Льва, да и других сотрудников ОГПУ, достаточно нервно. Утром 8 января весь наличный состав Управления подняли по тревоге. Никто ничего толком не объяснял, однако, судя по словно из ниоткуда появившимся слухам, речь шла о внезапном и вероломном нападении панской Польши на СССР. Якобы сегодня ночью, без всякого объявления войны, войска её перешли государственную границу в районе Ямполя. Впрочем, продержалась эта версия недолго. По роду службы в ОГПУ вскоре узнали всю горькую правду. Пусть и без какого-либо опровержения со стороны советских официальных лиц.

Льву опять «повезло» очутиться в составе специальной комиссии, направленной на место событий для расследования происшествия по горячим следам. Постепенно, по итогам её работы, выяснилась следующая подоплёка произошедшего. В ночь с 7 на 8 января 1925 года находившиеся в секрете пограничники пограничного поста № 5 2-й комендатуры Ямпольского погранотряда Цвигун и Трубицын заметили большой отряд военнослужащих польской армии, явно намеревавшийся перейти границу. На оклики и предупредительные выстрелы те не реагировали. Тогда пограничники открыли огонь на поражение.

Завязался упорный и ожесточённый бой. Увы, но численный перевес был на стороне нападавших – сорок пеших и трое конных против шестнадцати пограничников. Забросав здание заставы ручными гранатами и тем самым полностью его разрушив, неизвестные в польской форме сумели прорваться на советскую территорию. Что удивительно, но, невзирая на яростную перестрелку, потери при этом оказались сравнительно небольшими. С советской стороны ранение в ногу получил командир заставы Диккерман. За него поквитался его заместитель Бахлин, сумевший застрелить одного из нарушителей.

Сообщение о факте нарушения границы немедленно ушло в Харьков (тогдашнюю столицу Советской Украины), а оттуда и в Москву, где вызвало немалый переполох. Ведь это было явным поводом для объявления войны. Советские дипломаты сразу же объявили протест польской стороне, попутно заверив, впрочем, в своей готовности к улаживанию инцидента мирным путём. Однако в Варшаве ноту из Москвы встретили с откровенным недоумением. Ни о каких боевых действиях в районе Ямполя там и слыхом не слыхивали.

Дальше – больше. Действительно, поляки никакого отношения к ямпольскому инциденту не имели. Друг с другом же там воевали числившиеся по ведомству ОГПУ пограничники и специальный отряд Разведывательного управления (Разведупра) РККА. То есть: «Свои своих не познаша». Когда это вскрылось, то в высших сферах советского руководства разразился грандиозный скандал. О деятельности армейской разведки на территории сопредельного государства ничего не знал не только Народный комиссариат иностранных дел, но и органы государственной безопасности. А это уже нонсенс. Пришлось военным оправдываться.

Как выяснилось, «активная разведка» на территории Польши велась непрерывно с момента заключения Рижского мирного договора 1921 года, официально завершившего неудачную для СССР советско-польскую войну. Через границу то и дело перебрасывались вооруженные группы. Их рядовой и командный состав тщательным образом подбирался и инструктировался Разведупром Красной армии. В задачи подобных диверсионных отрядов входили нападения на полицейские посты, усадьбы польских помещиков, грабёж банков, поездов и почтовых отделений, уничтожение мостов, убийства старост, ксендзов и чиновников.

Разумеется, приоритетным направлением «активной разведки» оставались земли отошедших к Польше Западной Украины и Западной Белоруссии. Мыслилось, что таким образом там вскоре зародится и станет постоянно подпитываться извне мощное повстанческое движение с опорой на национальные кадры. Ну, а пока их следует немножко подтолкнуть. Путём заброски «партизан» из СССР.

Особого размаха инициированное Разведупром Красной армии «повстанческое движение» достигло к осени 1924 года. Там набирались опыта многие прославленные в будущем сотрудники советской разведки. Льву как-то раз, уже после описываемых событий, довелось побеседовать с легендарным партизанским командиром Станиславом Ваупшасовым. Тому было что рассказать о своей боевой молодости.

Например, о нападении на уездный город Столбцы сводного отряда из пятидесяти восьми партизан в ночь на 4 августа 1924 года. Операция эта отличалась особой дерзостью и размахом. Предпринималась она для того, чтобы освободить из местной тюрьмы руководящих работников ЦК коммунистической партии Западной Белоруссии Мертенса (Стефан Скульский) и Логиновича (Павел Корчик). Внимательно изучив план города, партизаны разделились на три примерно равные группы. Одна должна была перекрыть дорогу в Столбцы из Ново-Сверженя, где дислоцировался 26-й уланский полк, другая – произвести нападение на полицейское управление и староство (уездную управу), и, наконец, третья готовилась к штурму собственно тюрьмы, с попутным разгромом жандармского поста и солдатской казармы.

Налёт прошёл строго по плану. Единственная накладка произошла оттого, что партизаны, захватив жандармский пост на железнодорожной станции, не догадались вывести из строя имевшееся там телеграфное оборудование, просто приказав телеграфистам не подходить к аппарату под угрозой смерти. А те, едва оставшись без присмотра, естественно, не послушались и сразу вызвали подмогу. Впрочем, к тому времени партизаны уже успели взять тюрьму и выпустить всех заключённых.

Не меньше шума вызывали и нападения на поезда. В одном случае партизаны остановили эшелон с возвращавшимися с осенних учений высшими польскими офицерами, а в другом – и вовсе чуть ли не до смерти перепугали нового полесского воеводу Довнаровича. Да так, что тот сразу же пообещал подать в отставку. Если, конечно, паны-повстанцы сохранят ему жизнь. Однако те на слово не поверили и проводили воеводу на станционный телеграф. Пришлось Довнаровичу подавать в Варшаву телеграмму соответствующего содержания. То-то там небось удивились! Только человека назначили и тут – на тебе!

– Интересно, как вы осуществляли это в техническом плане? Ну, остановку поезда, я имею в виду? – деловито уточнил Лев у Ваупшасова.

– По-разному, – коротко ответил тот. – Лично я предпочитал устраивать засаду у какого-нибудь разъезда. Почему? Там всегда материала подходящего много. Например, из приготовленных для ремонта шпал мы выкладывали импровизированное заграждение на железнодорожных путях, после чего позаимствованным у начальника разъезда красным фонарем (ночью) или красным флажком (днем) давали составу сигнал к остановке. И – вуаля! Дело сделано…

Разумеется, подобная деятельность могла продолжаться лишь до тех пор, пока Советская Россия пребывала в международной изоляции, а сама Польша находилась в процессе становления как государство. Едва укрепившись, режим маршала Пилсудского всерьёз озаботился укреплением обороноспособности страны. В том же, наиболее успешном для партизан 1924 году поляки создали особый «Корпус охраны границы», сразу поведший беспощадную борьбу с любыми проявлениями повстанческого движения. Кстати, именно от его военнослужащих уходил отряд переодетых в польскую форму советских диверсантов, по пути в СССР разгромивший ту самую заставу Ямпольского погранотряда.

Реакция последовала незамедлительно. Причём – на самом высшем уровне. Тем более что Разведупр, как уже выше говорилось, зачастую не ставил в известность о своих намерениях не только ОГПУ, но даже партийное руководство. Кроме того, СССР стремительно выходил на международную арену и репутация страны-экспортёра «мировой революции» была ему уже совершенно ни к чему. Поэтому 27 января 1925 года, на заседании Политбюро, создали специальную комиссию в составе Куйбышева, Дзержинского, Уншлихта, Фрунзе и Чичерина для расследования деятельности Разведывательного управления РККА вообще и Ямпольского инцидента, в частности. По итогам её работы было принято постановление со следующими формулировками:

«Активную разведку в настоящем её виде (организация связи, снабжение и руководство диверсионными отрядами на территории Польской республики) – ликвидировать. Ни в одной стране не должно быть наших активных боевых групп, производящих боевые акты и получающих от нас непосредственно средства, указания и руководство. Вся боевая и повстанческая работа и группы, её производящие, – поскольку они существуют и целесообразно (что определяется в чисто партийном порядке), – должны быть руководимы и находиться в полном подчинении у национальных партий, действующих в данной стране. Эти группы должны выступать, руководствуясь и от имени исключительно их революционной борьбы, а не СССР…»

Ещё резче высказался в частном порядке Дзержинский: «Безответственным действиям Разведупра, втягивающим нас в конфликт с соседним государством, надо положить властно предел. Случай в Ямполе показал, что на нашей территории существуют банды против поляков. Так равно и при содействии с нашей стороны работают банды за кордоном…»

Лев же, в процессе расследования бродя среди обгоревших развалин пограничной заставы, думал совсем о другом: «Н-да, как-то совсем неважно новый год начинается. Как бы он и дальше таким не был!»

Пессимистические прогнозы, впрочем, пока сбываться не спешили. Напротив, весной 1925 года Лев даже отправился в краткосрочную командировку в Германию. На сей раз миссия его была связана с наследством Парвуса. Вернее, борьбой за него. В истории русского революционного движения Александр Парвус (Израиль Гельфанд) сыграл неоднозначную и отчасти зловещую роль. Начинал он как блестящий социал-демократ, близкий друг Плеханова, Бебеля, Каутского, Люксембург, один из учителей Троцкого. Во время Первой русской революции 1905 года Парвус находился в самой гуще событий, даже возглавлял перешедший на нелегальное положение Петербургский Совет рабочих депутатов. После того как революция потерпела крах, его вместе с «учеником» Троцким сослали в Сибирь, откуда оба вскорости бежали. Правда, в разное время.

Парвус перебрался в Германию (он был членом не только РСДРП, но и германской социал-демократической партии). Денег на жизнь там ему хватало. Дело в том, что ещё в 1903 году в театре Рейнхардта с большим успехом начала идти пьеса Горького «На дне». Сборы были колоссальными. Кроме того, за границей также скопились немалые средства от изданий других произведений Горького и его публичных лекций. Однако сам «Буревестник революции», который, как известно, неоднократно финансировал партию большевиков, всерьёз опасался, что не сегодня завтра ему придётся либо перейти на нелегальное положение, либо и вовсе отправиться в ссылку.

Требовался надёжный человек, чтобы по доверенности получать все заграничные гонорары Горького. И тогда известный деятель социал-демократического движения Пятницкий предложил кандидатуру Парвуса. Тот был не против. Сошлись на следующих условиях: двадцать процентов от всех гонораров, как посреднику, идут Парвусу, сорок он передаёт партии, а ещё сорок кладёт в банк на имя Горького. На бумаге всё выглядело прекрасно до тех пор, пока дело не дошло, собственно, до денег.

Очутившись после поражения революции 1905 года в Германии, Парвус вдруг резко осознал, что жизнь слишком коротка, и лучше тратить её на себя, чем на какие-то идейные химеры. Пользуясь доверенностью, он присваивал все гонорары Горького, до которых мог дотянуться, не выделяя ни единой копейки ни автору ни тем более – большевистской партии. Прикарманил Парвус и оставшиеся в его распоряжении деньги забастовочного комитета Петербургского Совета рабочих депутатов. И стал жить в своё удовольствие. Из партий, причём – обеих (русской и германской), его, разумеется, исключили, но на том все репрессии и закончились.

В 1910 году Парвус уехал в Турцию, где вскоре стал одним из богатейших дельцов, сколотив состояние на торговле оружием. Кроме того, он настойчиво подталкивал правящие круги Османской империи к вступлению в Первую мировую войну на стороне Германии. На недоумённые вопросы прежних товарищей по партии Парвус цинично отвечал, что от своих идеалов никогда не отказывался. Ведь поражение России в войне, несомненно, станет и началом новой революции.

По вступлению Турции в войну, Парвус переехал в Данию, где, пользуясь нейтральным статусом страны, было удобнее обделывать свои делишки. В Копенгагене он основал «Научно-исследовательский институт для изучения последствий войны». Ну и, параллельно, поставлял немецкий уголь в Британию, а английский бекон – в Германию. В общем, бизнес его никоим образом не пострадал. Напротив. Обороты росли, деньги на счета капали.

Ко всему прочему, Парвус не упускал ни единой возможности завязать полезные знакомства в военных и дипломатических кругах кайзеровской Германии. Считается, что именно ему принадлежит идея подрыва обороноспособности России посредством пребывавших в эмиграции русских социал-демократов. Кстати, в связи с этим не стоит валить все шишки на Ленина и его компанию. В знаменитых «пломбированных вагонах» на родину возвращались не только большевики, но и меньшевики, эсеры, «бундовцы». Места хватило всем!

Впрочем, когда уже после Октября Парвус захотел приехать в Россию, то Ленин ему этого не позволил. «Нельзя браться за дело революции грязными руками!» – патетично восклицал Ильич и, несомненно, в чём-то был прав. Парвус остался в Германии, где, окружённый множеством законных и незаконных жён, продолжал вести разгульную жизнь. 12 декабря 1924 года «Слон с головой Сократа» умер. Что автоматически привело к активизации всех его многочисленных наследников. Как законных, так и незаконных.

В России к тому времени подрос сын Парвуса от первой жены Евгений. Папаша после развода ни о нём, ни о его матери совершенно не заботился. В свою очередь, и возмужавший юноша не желал иметь ничего общего с Парвусом. Даже изменил свою подлинную фамилию Гельфанд на Гнедин. Что, впрочем, не помешало ему после смерти далёкого отца обратиться в ЦК партии большевиков со следующим предложением. Он готов побороться за наследство Парвуса, дабы все отсуженные деньги впоследствии передать на нужды Советского государства. И, естественно, встретил полное понимание. Ситуация облегчалась ещё и тем, что Евгений Гнедин уже работал заведующим торгово-политического отдела Наркомата иностранных дел и заграничные реалии знал довольно неплохо. Ну и был достаточно подкован идеологически. А потому визу ему выдали незамедлительно. Ещё бы! Ведь речь, по мнению многих, шла о миллионах.

В Берлин Евгений Гнедин прибыл после похорон своего отца. Там-то и выяснилось, что наследник он далеко не единственный. Поначалу главной фавориткой считалась бывшая секретарша Парвуса, незадолго до его смерти сумевшая женить босса на себе. Правда, боролась она не только за свои права, но и за права прижитой ранее от него же дочери. А потом появился ещё один внебрачный сын. И ещё одна незаконная жена с двумя маленькими сыновьями. Трагедия, связанная со смертью какого-никакого, но всё же человека, начала превращаться в откровенный фарс.

Однако и берлинские крючкотворы-законники недаром свой хлеб ели. Сначала они отсеяли тех детей, чьи матери не догадались или не смогли связать себя с Парвусом официальными узами брака. В конечном итоге, осталось всего трое наследников. Из них вдове-секретарше должно было отойти две восьмых из общей доли наследства, а её дочери и Гнедину – по три восьмых. Но и эти выплаты всячески тормозились. Вдову подозревали в том, что Парвус вступил с ней в брак уже будучи недееспособным. Гнедин же из-за своего советского гражданства и вовсе считался чуть ли не персоной нон грата.

Тем временем оставшееся без присмотра наследство потихоньку разворовывалось бывшими компаньонами, нечистоплотными судебными исполнителями и прочими ловкими пройдохами. Да оно, как выяснилось, и не было особенно большим. Парвус вёл свои финансовые дела удивительно безалаберно, спуская многие суммы буквально на ветер. Да и на разгульную жизнь его драгоценной особы, в антураже роскошных вилл, катеров и автомобилей, шло слишком много средств.

Впрочем, помимо денег Евгения Гнедина (и Москву тоже) интересовал и богатейший отцовский архив. Считалось, что там может храниться много всякого компромата как на немецких политиков, так и на лидеров социал-демократической партии. Разбором бумаг Парвуса занимался судебный исполнитель Пауль Рихтер. Гнедин сразу постарался завязать с ним дружбу. И это у него прекрасно получилось. Рихтер вообще смотрел на гостя из далёкой коммунистической России исключительно как на богатого наследника отца-миллионера, очевидно, рассчитывая на некие будущие дивиденды в случае своей лояльности. Оттого он и позволял Гнедину не только присутствовать при разборе архива, но даже снимать копии с интересующих того документов и делать всевозможные выписки.

Вот для помощи наследнику в столь кропотливой работе в Берлин и направили Льва. В столицу Германии он добирался поездом, с пересадкой в Риге. Стояла унылая ранняя европейская весна. То и дело с неба срывался нудный, мелкий дождь. На ещё лишённых листьев голых ветвях деревьев сидели мокрые, нахохлившиеся птицы. Да и сама Германия, только недавно пережившая чудовищную гиперинфляцию, особого впечатления не производила. Впрочем, свой НЭП был и здесь. В дансингах и ресторанах, под грохот многочисленных джаз-бандов, танцевали шимми и фокстрот, за игорным столом спускались целые состояния.

Как и Гнедин, Лев поселился в особняке советского посольства на набережной Кронпринценуфер. Неподалёку, за рекой Шпрее, находился знаменитый квартал Моабит со своей печально известной тюрьмой. В Берлине, конечно, было на что посмотреть, если бы не работа с архивами, поглощавшая практически всё свободное время Льва. К тому моменту опечатанные сундуки и чемоданы с бумагами Парвуса перевезли из подвала ландсгерихта на квартиру Рихтера, и дело пошло повеселее. Как уже говорилось, судебный исполнитель – полный краснолицый мужчина с короткими рыжими усами и неизменной сигарой во рту – сквозь пальцы смотрел на снятие копий с некоторых документов. Даже несмотря на использование Львом фотоаппарата.

Меж тем у нашего агента потихоньку начала закрадываться мысль о бессмысленности своего пребывания здесь. Дело в том, что бумаги Парвуса в основной своей массе были, мягко говоря, специфического свойства. Да, среди них иногда попадались интересные документы, подобные письму президента республики Эберта или бесконечной переписки с посольством Швейцарии о предоставлении гражданства. Зато всё остальное производило впечатление явного горячечного бреда. А как ещё можно оценивать исписанный пляшущими русскими буквами клочок бумаги следующего содержания: «Для того чтобы избавить Россию от голода и разрухи, нужно в первую очередь изгнать из Петрограда Ленина и Троцкого. Однако перед осуществлением этой акции жизненно необходимо вывезти из города всё население. Причём вагоны непременно должны быть тёплыми. Это очень важно! Вагоны можно оборудовать печками по разработанному мной проекту…»?!

Или вот ещё одно рассуждение о предприятии поистине планетарного масштаба: «Нам необходимо издавать двести ежедневных газет повсюду – в России, Китае, Афганистане, Японии! Смета – двести миллионов»! Похоже, к концу жизни Парвуса обуяла подлинная мания величия. По крайней мере, ничего особо ценного в его архивах обнаружить не удалось. За исключением сверхценных идей, разумеется. Забрав всё, что могло представлять хоть какой-то интерес для «конторы», Лев вскорости отбыл в Москву.

Тяжба же с наследием Парвуса тянулась вплоть до сентября 1927 года. В конечном итоге, Евгений Гнедин получил право на долю в размере около ста тысяч марок золотом. В счёт её, он получил богатейшую библиотеку отца и собрание документов «Института исследований причин и последствий мировой войны». Ну, что ж. Как говорится в народе: «С паршивой овцы хоть шерсти клок!»

Не успел Лев вернуться из Берлина, как его едва не отправили в новую загранкомандировку. И тут он позволил себе по-настоящему «взбрыкнуть»:

– Не поеду! Сколько можно?! И так жену месяцами не вижу! Неужели больше некого послать?

– Что с вами, молодой человек? – с интересом посмотрел на своего подчинённого начальник Иностранного отдела ОГПУ Меер Трилиссер. – Вы, часом, не перегрелись? Уж от кого, от кого, но от вас, Лев Лукич, я такого не ожидал!

– Ну и что, – продолжал гнуть свою линию Лев. – Может, вы мне и жить на работе прикажете?

– Понятно. А с женой поедете? – неожиданно уточнил Трилиссер. – Как же это я сам не догадался! Ведь семейная пара в Италии, по определению, вызовет меньше подозрений, чем одинокий молодой человек. Да ещё и из Советской России. К тому же Настенька ваша тоже в нашей структуре трудится. Её и в курс дела не нужно вводить!

– С женой – поеду! – просиял Лев. – Хотя всё зависит от самого задания. Если опасное, то рисковать жизнью супруги я не намерен.

– Нет, что вы! – усмехнулся начальник. – Никакой опасности здесь нет. Горького поедете уговаривать обратно в Союз вернуться. Не в лоб, конечно, а так – намёками. Расскажете, как Алексея Максимовича у нас до сих пор в стране любят и с нетерпением ждут его возвращения. Ну и так далее, в том же духе. Очень уж живой классик нашему правительству понадобился. Для идеологической обработки населения, не иначе…

Предложение поехать в Италию, да ещё и летом, оказалось для Насти подлинным сюрпризом. За годы замужества и работы в разведке она уже привыкла, что по заграницам в основном разъезжает Лев, а её уделом остаётся скромная должность машинистки в Главном управлении ОГПУ.

– Соглашайся, любовь моя, – с жаром убеждал её муж. – В самом деле, что мы теряем? Детей пока ещё не успели завести, да и с такой работой вообще неизвестно, сумеем ли. А в остальном нас здесь ничего не держит. Квартиру закроем и – в путь. Можно и вовсе смотреть на эту поездку как на заслуженный отпуск.

– Всё равно как-то страшновато, – неуверенно протянула Настя.

– Ай, брось! Там тоже люди живут. Ну, не съедят же они тебя, в самом деле? Тем более что мы не шпионить едем, а в гости к уважаемому человеку.

И жена дала себя уговорить. По легенде, Лев изображал из себя молодого литературного критика, с большим трудом выхлопотавшего разрешение, вместе с супругой, посетить великого пролетарского писателя за границей. Прикоснуться к легенде, так сказать. Обряжать их особо не потребовалось. Настя, как и любая женщина, по мере возможностей, старалась следить за современной модой, да и Лев, по роду службы, просто обязан был уметь носить элегантные костюмы.

До Италии молодая чета добиралась через Германию. Проехали Рапалло, Неаполь, Костелламаре и, наконец, очутились в Сорренто. С осени прошлого года Горький с семьёй жил на вилле «Иль Сорито», расположенной на мысу к западу от города. Отсюда открывался великолепный вид на переливающуюся перламутром гладь Неаполитанского залива. С противоположной стороны – пологие холмы, перемежающиеся стройными кипарисами и грибообразными пиниями. И всё это залито щедрым летним солнцем.

За время путешествия они уже привыкли к традиционной итальянской кухне – макароны во всех видах, ризотто, обилие зелени, морепродукты. Плюс, непременное красное или розовое вино. Входя в очередную остерию или тратторию, Лев, ухаживая за Настей, старался показывать себя опытным знатоком иностранной жизни, хотя и внутри храбрился отчаянно. Впрочем, хозяева, как правило, были веселы и добродушны и всячески старались помочь неопытным иностранцам. Тем более что те расплачивались с непременными чаевыми.

Поселившись в Сорренто в небольшой гостинице, Лев с Настей, не теряя времени, отправились к Горькому. Об их приезде классику уже было заблаговременно сообщено письмом. Алексей Максимович, невзирая на произошедшие в мире изменения, продолжал держать себя в стиле великого русского писателя прежних времён. Что входило в это понятие? Ну, прежде всего открытый стол, позволявший содержать не только множество домочадцев, но и огромную толпу совершенно посторонних прихлебателей. Те из них, у кого ещё оставалась совесть, пользовались гостеприимством Горького недолго, те же, у кого совести не было совсем, подобно художнику Ракицкому, сидели на шее у писателя вплоть до самой смерти.

Да и с домочадцами всё обстояло не так просто. Работать никто из них категорически не желал. В семье лишь один Горький старался казаться старше своих лет, производя впечатление ветхозаветного патриарха. Среди же остальных обитателей виллы «Иль Сорито», напротив, царил удивительный инфантилизм. Они готовы были день напролёт заниматься бесконечными играми, шарадами, розыгрышами – чем угодно, лишь бы не работать.

Взять, к примеру, сына Максима – тридцатилетнего оболтуса. Он, правда, пытался служить дипкурьером, но продлилось это недолго. Опасно, утомительно, да и, опять же, работать нужно. Гораздо проще гонять по горным серпантинам на мотоцикле или рисовать на больших листах бумаги многочисленных уродцев. Вот и все занятия. Даже рождение дочери не наставило Максима на путь истинный.

Или вот ещё один любопытный персонаж. Секретарша Горького (а по слухам – и его любовница) Мария Игнатьевна Бенкендорф-Будберг, урождённая Закревская. Ещё со времён знаменитого «Заговора трёх послов» 1918 года она числилась осведомителем ВЧК. От первого мужа у Закревской-Будберг осталось двое детей, которые воспитывались экономкой в Эстонии. За её услуги тоже требовалось регулярно платить. Откуда? Странный вопрос! Из средств Горького, разумеется.

Кроме того, какие-то деньги шли и первой жене писателя Екатерине Павловне Пешковой, его приёмному сыну Зиновию и приёмной дочери Марии Гейнце и так далее. А жизнь в Европе дорожала, да и спрос на самого Горького падал. Это до войны ему платили в Америке по две тысячи золотых рублей за печатный лист! Сейчас о подобных гонорарах можно было только мечтать. Конечно, в Европе Горького продолжали читать, но по популярности он уже заметно проигрывал новым литературным именам.

Одной из попыток сохранить былое материальное положение стало решение взыскать застарелый долг с упомянутого ранее одиозного Парвуса. Даже без учёта набежавших за семнадцать лет процентов общая сумма составляла порядка тридцати пяти тысяч долларов. На сей раз, зная нелюбовь Горького к сутяжничеству, на встречу с Парвусом, летом 1921 года, отправился его издатель Ладыженский. Тот не стал разводить церемонии и сразу припугнул «Слона с головой Сократа» уже не третейским, а самым натуральным немецким судом. Мол, если раньше Горький считал неэтичным выносить разбирательства между товарищами по партии (пусть и бывшими) на потеху публике, то сейчас обстоятельства изменились. Очень уж деньги нужны. И Парвус капитулировал. Правда, согласился выплачивать долг частями, в рассрочку.

Тут тоже интересный психологический момент получается. Неужели человек, ворочавший миллионами и с лёгкостью бросавший деньги на ветер, не мог найти каких-то несчастных тридцати пяти тысяч? Скорее всего, имел место своеобразный «синдром Плюшкина». Типа, сам творю, что хочу, но если меня вынуждают, то и копейки не дам!

Как известно, Парвус умер в декабре 1924 года. За это время Горький успел получить лишь двадцать шесть тысяч долларов. Оставшуюся сумму, вкупе с процентами, взыскивать уже было не с кого. Встал резонный вопрос, как жить дальше?

Единственным приемлемым выходом оставалось возвращение в СССР, где произведения «Буревестника революции» начинали издавать миллионными тиражами. К такому решению Горького усиленно подталкивала не только первая жена Екатерина Пешкова, но и (несомненно – по заданию Москвы) Мария Закревская-Будберг. Не дремало и ОГПУ. Со всей страны чекисты организовали непрерывный поток писем трудящихся в Сорренто с одной-единственной просьбой – вернуться. Об этом же говорили с Горьким и многочисленные посланцы Страны Советов, навещавшие его в Италии. От Всеволода Мейерхольда и Вячеслава Иванова до Леонида Леонова и Валентина Катаева. Попали в эту струю и Лев с Настей.

Молодую пару из Советского Союза сразу позвали на обед. При виде очаровательной девушки, даже сам хозяин – подстриженный неизменным бобриком Горький – постарался придать себе более молодцеватый вид, безуспешно пытаясь подкрутить свои опущенные книзу и пожелтевшие от беспрерывного курения усы.

– Ну что, барышня, помнят ещё в России вашего покорного слугу? – заинтересованно спросил он у Насти.

– Помнят, Алексей Максимович. Как не помнить! Как бы не пыжились доказать обратное Маяковский и прочие футуристы. А они сейчас в большой силе. Многие журналы и газеты в свои трибуны превратили.

– А если мы с ними по-волжски, а? – подняв над столом костистый кулак, нахмурил кустистые брови Горький.

– Можно и так, конечно! – засмеялась Настя. – Но, думаю, не стоит. Вы и так их своим авторитетом можете побить. Но для этого нужно личное присутствие. А то, чего доброго, вас и забывать станут, пока вы на чужбине обретаетесь.

– Так-так, – побарабанил пальцами писатель. – Ну-с, а вы, молодой человек, тоже так думаете?

– А с чем здесь спорить? – ответил вопросом на вопрос Лев. – Настя, по-моему, абсолютно права. Пока человек на виду, он в то же время – и на слуху. Да и, с другой стороны, будь вы в Союзе, разве осмелились бы все эти чужаки и прочие футуристы говорить о неактуальности творчества Горького? Ведь так и сдачу недолго схлопотать. Волжскую!

– Точно подмечено, молодой человек! Совершенно точно! – с характерным выделением буквы «О» подытожил классик.

В конце лета 1925 года судьба свела Льва и с Сергеем Есениным. Особых восторгов у него это не вызвало. При всей своей гениальности в поэзии, в быту Есенин был далеко не ангелом. Пил, дебоширил, дрался. Женщинам и то от него доставалось. Вот этого Лев решительно не мог принять. К тому же он был категорическим противником высказывания, что, мол, гению дозволено больше, чем обыкновенному человеку. Ну, уж нет, дорогие! Раз вы живёте в человеческом обществе, то будьте добры соблюдать его законы. А не хотите – так переселяйтесь в свою особую башню из слоновой кости и творите там, чего душе угодно. Правда, при этом не ждите, что общество будет ещё и вас содержать.

Есенин тоже неоднократно «возносился над толпой». Один из наиболее известных (и печальных) дебошей с его участием произошёл в ночь с 20 на 21 ноября 1923 года в столовой на Мясницкой, где он кутил в компании с поэтами Сергеем Клычковым, Петром Орешиным и уже упомянутым идеологом «Ордена русских фашистов» Алексеем Ганиным. В отправленном затем на имя Троцкого письме сам Есенин описывал произошедшее следующим образом: «Я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего свое ухо, и бросил фразу: “Дай ему в ухо пивом”. Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой».

Но на этом страсти отнюдь не улеглись. «Пострадавший», которым оказался некий Марк Роткин, вызвал милицию, что сразу же было прокомментировано очередной язвительной фразой поэта: «один жид четырёх русских ведёт». Скандал разразился нешуточный. В центральной прессе немедленно появились погромные статьи с требованиями сурового осуждения «антисемитского буйства группы поэтов». В Литературном институте, Союзе писателей и Доме печати состоялись товарищеские суды над всей четвёркой. Время этому благоприятствовало. В середине двадцатых годов прошлого века основной идеологией Советского Союза продолжал оставаться интернационализм, а слово патриот считалось едва ли не ругательным. Как зловеще подытожил в «Правде» тогдашний пристяжной кремлёвский журналист Михаил Кольцов:

«Надо наглухо забить гвоздями дверь из пивной в литературу. Что может дать пивная в наши дни и в прошлые времена – уже всем ясно. В Мюнхенской пивной провозглашено правительство Кара и Людендорфа; в московской пивной основано национальное литературное объединение “Россияне”».

Вот от всех этих треволнений Есенин и уехал на Кавказ, где, с незначительным перерывом, и провёл почти год. Однако и там поэту не сиделось спокойно. В Баку он умудрился поссориться с небезызвестным Яковом Блюмкиным, в ту пору – политическим представителем ОГПУ и членом коллегии Закавказского ЧК. К тому же действовавшим под оперативным псевдонимом Исаков. Якобы Блюмкин приревновал Есенина к очередной своей пассии и даже грозил тому револьвером.

Зная неустойчивую психику своего резидента, ОГПУ периодически посылало на Кавказ сотрудников для пригляда за ним и поэтом. Мало ли что. Ещё до смертоубийства, чего доброго, у них дойдёт. А «конторе» лишний скандал ну совершенно ни к чему. В августе 1925 года в Баку выпало ехать и вернувшемуся из Италии Льву. Пользуясь счастливым стечением обстоятельств, он уговорил начальство взять с собой и всё ещё находившуюся в отпуске Настю. Вот она как раз была ярой почитательницей Есенина, с восторгом читала публиковавшиеся в местной прессе стихотворения, позднее составившие цикл «Персидские мотивы». Увы, но крушение идеала произошло достаточно быстро.

В конце месяца поэт засобирался в Москву. Компанию ему составила новая жена Софья Толстая. Поскольку обязанности по наблюдению за объектом никто с Льва не снимал, то он, вместе с Настей, взял билеты на тот же поезд. Очередное ЧП не заставило себя ждать. 6 сентября 1925 года, на перегоне у Серпухова, крепко поддавший Есенин направился в вагон-ресторан, очевидно, с целью «догнаться». Работник поездной бригады, видя, в каком состоянии находится пассажир, категорически отказался пускать его внутрь. Это вызвало бурю негодования со стороны нетрезвого поэта. Он принялся ругаться, хватать проводника за грудки.

Видя, что ситуация стремительно выходит из-под контроля, Есенина попытался приструнить ехавший в этом же поезде дипломатический курьер Альфред Рога. Ему тоже досталось на орехи. Словесно, разумеется. Как незамысловато свидетельствовал потом сам Есенин: «Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание».

Поскольку усмирить поэта ни работнику вагона-ресторана, ни дипкурьеру не удалось, то нотации ему принялся читать уже начальник отдела благоустройства Москвы Юрий Левит. Последний, надо сказать, тоже повёл себя не очень красиво. Когда так и не добившийся своего Есенин вернулся в купе, то Левит побежал за ним следом и вломился внутрь, якобы намереваясь освидетельствовать состояние поэта. Причём он не постеснялся даже находившейся там же Софьи Толстой. Эта выходка ещё больше разъярила Есенина, и настырный врач узнал много о себе интересного. Особенно с учётом своей национальности.

Во время всей этой непотребной сцены Лев с Настей как раз обедали в вагоне-ресторане. Что случилось, они даже поначалу не поняли, так как основной конфликт разгорелся всё-таки в тамбуре. До посетителей ресторана сквозь закрытые двери доносились лишь отдельные пьяные выкрики. Лев хотел было вмешаться, но потом, видя, что никакой драки не намечается, решил остаться на месте. Сами разберутся, подумал он. Настя же, узнав, что настырным дебоширом оказался именно Есенин, только осуждающе покачала головой. Уж чего-чего, но такого она от любимого поэта не ожидала!

История эта вновь больно аукнулась Есенину. И Рога, и Левит по прибытии в Москву обратились в милицию. Поэту начал грозить суд. С него даже взяли подписку о невыезде. Дабы избежать всех этих треволнений, Есенин, по совету сестёр, лёг в клинику для душевнобольных. Мол, «психов не судят». С пониманием отнёсшийся к своему знаменитому пациенту (и земляку к тому же), профессор Петр Ганнушкин даже выписал ему соответствующее «удостоверение»: «Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде».

Вообще, как уже выше говорилось, в лице Сергея Есенина удивительным образом сочетались как гениальный поэт, так и отъявленный хулиган. Одних только официальных приводов в милицию он имел целых шестнадцать. Говорят, мол, его провоцировали. Ну, так не поддавайся на провокации! Или выпивай дома и с друзьями, если знаешь за собой такой грех. К глубокому сожалению, и в гостях Есенин вёл себя не лучше, чем в кабаках. Известна, например, знаменитая история, как на квартире Николая Асеева он воспользовался скатертью вместо носового платка. Не постеснялся даже жены хозяина! Об этом в своих мемуарах рассказывают как Валентин Катаев, так и сам Асеев.

Отдельно следует упомянуть о бытовавшем в народе мнении, будто особенно упорно Есенина преследовали евреи. Ну, что на это можно сказать. Действительно, нацию эту поэт откровенно не любил, открыто говоря о своей неприязни. И получая такую же неприязнь в ответ.

Вообще, сугубо на мой личный взгляд, Есенина погубил его образ жизни, вкупе с его окружением. Лизоблюдов и любителей поесть-попить за чужой счёт там действительно хватало. Как написал в своём некрологе с примечательным названием «Казнённый дегенератами» писатель Борис Лавренёв:

«Есенин был захвачен в прочную мертвую петлю. Никогда не бывший имажинистом, чуждый дегенеративным извертам, он был объявлен вождем школы, родившейся на пороге лупанария и кабака, и на его славе, как на спасительном плоту, выплыли литературные шантажисты, которые не брезгали ничем и которые подуськивали наивного рязанца на самые экстравагантные скандалы, благодаря которым в связи с именем Есенина упоминались и их ничтожные имена».

В самом конце 1925 года Льву поручили принять участие в расследовании случаев массового помешательства на религиозной почве в Воронежской губернии.

– Судя по докладам с мест, обстановка там сейчас сложилась следующая, – сразу ввёл его в курс дела начальник Специального отдела и, по совместительству, главный «сектовед» ОГПУ Глеб Бокий. – В прошлом году на Петропавловском большаке задержали бродягу с явными признаками сумасшествия. На допросе в волисполкоме он называл себя то пророком Ильей, то святым Пантелеймоном, короче говоря – городил всякую чушь. Потом, правда, выяснилось, что задержанным оказался некий Федор Рыбалкин из окрестного села Новый Лиман, разумеется – кулак. Призванный в царскую армию, он затем служил в колчаковском полку «Иисуса Христа», скитался по монастырям, бродяжничал и, в конечном итоге, заразился сифилисом, на почве чего и сошёл с ума. Поскольку диагноз, как говорится, был налицо, то Рыбалкина отпустили домой под надзор родных.

Однако вскоре из Нижнего Лимана стали поступать сведения о подвизающемся при местной церкви святом, который не только пророчествует, но и творит самые натуральные чудеса. Это не могло не встревожить уездные власти. Экстренно проведённое расследование установило, что упомянутым святым был не кто иной, как тот самый Федор Рыбалкин, уже окруживший себя целой толпой последователей. Согласись – звоночек тревожный. Особенно в эпоху всемерной борьбы с религиозным дурманом. Кроме того, в Воронежской губернии сравнительно недавно отполыхала Колесниковщина. Как бы рецидива не получилось, но только с поповским оттенком. Тем более что на 1 января 1926 года Рыбалкин назначил дату Второго пришествия. И, значит, в Новый Лиман неизбежно потянутся богомольцы да паломники. А массовое скопление народа – это всегда опасно. Чревато возможными эксцессами, знаешь ли. И наша задача – не допустить ничего подобного…

До Воронежа Лев доехал на поезде, далее, получив соответствующие мандаты от товарищей из губернского ОГПУ, добирался на перекладных. В Богучаре к его приезду уже сформировали группу из местных чекистов и приготовили несколько саней. Каких-либо особых совещаний устраивать не стали, решив действовать по обстановке. В самом деле, ведь никто из них даже представить себе не мог, как следует вести себя в случае наступления Второго пришествия!

Богучар опергруппа покинула на рассвете 31 декабря. Полулёжа в крестьянских розвальнях, ходко бегущих по накатанной зимней дороге, Лев с любопытством смотрел, как проплывают мимо заснеженные просторы полей, все исчерченные заячьими и лисьими следами, балки, перелески, крытые соломой хаты окрестных хуторов и деревенек.

При подъезде к Новому Лиману им всё чаще и чаще стали попадаться идущие в попутном направлении крестьяне. В основном, конечно, преобладали люди пожилого возраста – старики в валенках, треухах, овчинных тулупах и полушубках и старушки в фуфайках и неизменных пуховых платках. Однако попадалась и молодёжь, и даже дети. До проносившихся мимо чекистов то и дело долетал приглушённый шепоток:

– Анчихристы поехали!

Дальше – больше. Новый Лиман и вовсе гудел, как растревоженный улей. Судя по всему, население его буквально за один день увеличилось в несколько раз. Возле церкви и вовсе было не протолкнуться.

– Ну, и что будем делать дальше? – остановив сани, спросил командир опергруппы у столичного гостя.

– Давай думать, – отозвался Лев. – А сам Рыбалкин где?

– Обижаешь, дорогой! – усмехнулся богучарец. – Мы его ещё раньше изъяли. Во избежание, так сказать. Сейчас, поди, уже в Орловском дурдоме отдыхает!

– Ловко! – покачал головой Лев. – Раз так, то я предлагаю следующий план действий. Разгонять толпу бессмысленно. Люди пришли увидеть чудо и просто так отсюда не уйдут. Да и провоцировать их, думаю, не стоит. В самом деле, что мы теряем? 1 января уже завтра. Никакого Второго пришествия, надеюсь, не случится. А значит, люди постоят-постоят и разойдутся. Ну, а мы пока здесь побудем, чтобы за порядком присматривать. Если кто начнёт вести активную религиозную пропаганду, то, для начала, проведите с ним разъяснительную беседу. Не поможет – сразу арестовывайте. Нечего здесь рассусоливать!

На том и порешили.

До захода солнца оставалось ещё порядком времени, и Лев решил пройтись по округе. Но не успел он сделать и пару шагов, как среди мужиков, куривших у потемневшего от времени плетня, вдруг увидел знакомое до боли лицо. Сомнений быть не могло. Вовсю дымя самокруткой, рассказывал соседям что-то явно забавное его старый сослуживец по 26-му Могилевскому пехотному полку прежней армии Егор Брагин. Очевидно, он тоже заметил своего офицера, потому что внезапно осёкся и неуверенно произнёс:

– Ваше благородие, вы?

– Какое я тебе, к чёрту, благородие! – отмахнулся Лев и, шагнув вперёд, крепко обнял опешившего Брагина. – Жив, чертяка!

– А что мне сделается! – разом повеселел тот. – Оно и вы, видать, в жизни не пропали, гражданин прапорщик! Виноват – товарищ начальник!

– Ладно, ладно. Хватит титулований. Помнишь, как мы под Бродами стояли?

– Как не помнить? И до си те края перед глазами стоят! Я ить с той поры, почитай, никого из полка и не видал. Эх, язви её в корень! Аж слеза прошибла!

– Я тоже очень рад тебя видеть! Вот уж не знаешь, где найдёшь, где потеряешь!

– Верно подмечено, ваше бла… Виноват!

– Это хорошо, что я тебя встретил, – сделал вид, будто не заметил оговорки Брагина Лев. – Будет кому объяснить, что у вас здесь сегодня творится. Отчего народу столько?

– Давай лучше отойдём, гражданин… Тьфу! Товарищ командир! – тронув его за рукав, предложил Егор. – Тут ить в двух словах не управишься. С самого начала придётся рассказывать. А дело было так. В восемнадцатом году крестьянин села Новый Лиман Федор Рыбалкин вернулся с войны. И первым делом сказал своей жене: «Теперь, Ульяна, мы будем жить по-другому: твоя кровать в этом углу, а моя – в том». Так и поступил. А после и вовсе стал проповедовать. Ходил по морозу босиком, без шапки. И творил истинные чудеса. Погодь.

И Брагин, остановившись, истово перекрестился на ничем не примечательную, неказистую яблоню.

– Вот это дерево, по его слову, само сошло с Белой горы, перешагнуло через дорогу и здесь укоренилось.

– Ты сам это видел?!

– Нет, но люди сказывали.

– Слушай, Егор, ну что ты несёшь?! – наконец не выдержал Лев. – Какое ещё дерево, какие чудеса?! Окстись! Ты же раньше таким не был!

– Э, браток! – криво усмехнулся Брагин. – Ведь и ты под обстрелом ерманским не раз лежал. Там в любое уверуешь. Да и, как говорил Толстой: «А всё-таки, знаете, стану ложиться в постель – перекрещусь на всякий случай. Как-то спокойнее… Что там нет ничего – это верно… Ну, а вдруг оно есть…»

– Короленко, – машинально поправил Лев.

– Ась?

– Короленко об этом писал, а не Толстой.

– Да и шут с ним, кто писал! Главное, что слова верные! Я по ним и живу. Вот, к примеру, назначил раб божий Федор на завтра Второе пришествие. Ну и что здесь плохого, раз я приду да всенощную отстою? От меня, чай, не убудет! Авось в рай и попаду. А нет, так домой, на печь, спать пойду!

– Понятно. А как же вы без Федора вашего пришествие-то встречать будете?

– Тут у нас промашка вышла, – крякнув, признал Брагин. – А всё из-за власти окаянной! Ну, ничего. Здесь и помимо Федора старцы имеются. Брат Константин, так тот и вовсе в своё время с самим Лениным боролся!

– Как это?

– А вот как: «Ленин со свитой своей бесовской в тот момент народ оголаживал на московском рынке в Ховрино. Константин схватил Ленина за руку, и тут же с небес спустился в облаке святой Николай и спрашивает: „Дети мои, можно вашу беседу послушать?“ Ленин как крикнет: „Можно!!!“ А Николай отвечает: „Если ты свой вражий перст наложишь на сего человека, не останется камня на камне“. И поднялся в небо. Тем временем свита Ленина копала под Константина яму, но он не упал в неё, а остался висеть в воздухе. И говорит: „Ну что, Ленин, пойдем на поезд сядем?“ – „Ну, пойдем!!!“ – кричит Ленин. Пришли, сели, а поезд не трогается с места и не трогается. Тогда Ленин стал его толкать, а поезд только колесами двигает, но не едет…»

– Тут уж, действительно, нет слов, – подытожил Лев.

Вообще эта новогодняя ночь была, пожалуй, одной из самых необычных в его жизни. Дабы спастись от спустившегося ближе к вечеру трескучего мороза, паломники разложили вокруг церкви большие костры. В освещённой изнутри маленькой церкви теплилось множество свечей, а на иссиня-чёрном небе высыпали яркие рисунки зимних созвездий. Всю ночь напролёт «федоровцы» пели псалмы и затаённо ждали чуда.

Увы, но утром так ничего и не случилось. Наступил обычный день. Первый день нового, 1926 года. Постояв ещё немного, люди начали потихоньку расходиться по домам. Тронулись в обратный путь и чекисты. Никаких арестов в ту ночь они не производили, обойдясь простым внушением. До первых серьёзных гонений на «федоровцев» оставалось ещё три года.

Вскоре после возвращения в Москву Лев неожиданно получил от Брагина короткое письмо. В нём бывший сослуживец простым и наивным языком пересказывал начавшую ходить в народе легенду о том, куда на самом деле подевался сгинувший в сумасшедшем доме Федор Рыбалкин: «И в 1926 году Он закончил второе всемирное свидетельство. И сказал тут же власти стоящей, которая от Него и не отходила все время. Сказал: “Теперь я все кончил на земле… Совершилось… Теперь кончайте вы…” И тут же его взяли и посадили в центральную тюрьму. А он оставляет стражу на своих постах, замки и печать все в порядке, а Сам пришел к ним в кабинет, где они совещаются. Разумеется, когда они увидели воочию пред собою стоящего Федора, герои попадали. Федор их поднял и сказал: “Вы не знаете, что со мною делать, а я вам скажу: немедленно отправьте Меня на Соловецкий остров”. 12 суток плыли, а на 13-е достигли гавани, то есть на место, и корабль стал. И тут же поднялся Федор, стал на воде, как на суше, и сказал спецкомиссии: “Сейчас же немедленно вернитесь в Москву и что видели, что слышали напишите в Советской печати, и оповестите на весь мир”. И тут же стал невидим».

Всё-таки любил русский народ верить в Чудо.

Лев и представить себе не мог, как способна разбередить душу случайная встреча со старым боевым товарищем. Пусть и с момента их совместной службы минуло уже почти десять лет. Непрерывный поток времени уносит всё, но что-то остаётся незабываемым. Как написал служивший с ним в одной дивизии писатель Владимир Падучев: «Много лет прошло с тех пор. Война ушла в историю, и плуг сровнял брошенные окопы. Догорела незаметно молодость. Но через дождь и туман, по мосту уходящих лет, оживают в моем сердце неясные думы прошлого, вспоминаются друзья, разбитые деревни и полевые дороги, жаркие дни и холодные ночи, выстрелы пушек, железный стук пулеметов и свет печальных ракет. И не забыть товарищей, что делили со мной горькую тоску в потемках солдатского горя». Да словно продолжив за ним, пронзительно сказал поэт Эдуард Багрицкий:

Минувшая мировая война действительно стала первой большой школой жизни для Льва. В самом деле, что мог знать о думах и чаяниях простого народа мальчик из интеллигентной семьи, после успешного окончания гимназии поступивший в университет? Да, пожалуй, ничего. Война отрезвила, а на первых порах и ужаснула его. Причём даже не ежеминутным риском быть убитым или раненым, а именно её каждодневным окопным бытием. Любые иллюзии и домашние привычки пропадали здесь достаточно быстро.

И это касалось буквально всего. Любивший завтракать дома хрустящей французской булкой с чаем Лев тяжело привыкал к тому факту, что борщ может быть остывшим, если ездовой, опасаясь вражеского артиллерийского налёта, отсиживался в тылу, опаздывая привезти кухню к обеду. А то и вовсе – с песком, когда тот всё же попадал под обстрел. Да и вообще, любая пища считалась вкусной, если она сытна. А бывало, что и никакой не было. Тогда радовались и простому ржаному сухарю.

Ещё тяжелее чистоплотный юноша мирился с постоянной окопной грязью и копотью, с привычкой солдат умываться по утрам остатками вчерашнего чая (естественно – не сладкого), днями не ходить в баню (за неимением такой возможности) и не чистить зубы. А каким потрясением было обнаружить на себе первую вошь! Лев чуть в обморок не грохнулся, однако бывалые окопники его успокоили: «Эт ничаво. Эка невидаль! Энти враги унутренние у каждого имеются!»

Но и это ещё не самое страшное. По натуре своей Лев был крайне застенчив и стеснителен, а тут постоянно приходилось находиться на виду. Личного пространства не оставалось никакого. Да и случаи просто побыть в одиночестве выдавались крайне редко. А коллективные отхожие места, представлявшие собой выкопанный в земле ров с закреплённой сверху на козлах длинной жёрдочкой-насестом? Лев вспомнил, как мучительно покраснел, когда в первый раз увидел подобную конструкцию близ железнодорожной станции. После такого простая дощатая будочка на одного, в расположении батальона, казалась ему едва ли не королевским дворцом!

Лев выдержал и не сломался. А иначе было нельзя. Окопы – не место для белоручек. Опрощались в них стремительно.

На фронт вчерашний студент попал в середине 1916 года. Сначала он очутился в 26-м Могилевском пехотном полку 7-й пехотной дивизии, но так продолжалось всего несколько месяцев. Как имевшего университетское образование, Льва быстро направили в школу прапорщиков – постоянно испытывавшая кадровый голод армия нуждалась в офицерах. А там и Февральская революция приспела. При Керенском Лев послужил ещё немного в родном полку, счастливо пережил неудачное Июньское наступление, после чего выбрал совсем иную стезю.

Впрочем, ещё в бытность нижним чином, любознательный юноша уже начинал проявлять интерес к обдумыванию различных разведывательных операций. Причём размах их порой далеко превосходил его скромные возможности! С улыбкой Лев вспомнил, как загорелся одной идеей после случайной беседы с бежавшими из немецкого плена канонирами 3-й батареи приданной их дивизии 7-й артиллерийской бригады Чекмаревым и Массалитиным.

В начале войны оба служили в крепостной артиллерии Новогеоргиевска. 12 августа 1915 года крепость окружили германские войска и после недельного штурма взяли её. Вместе с остатками гарнизона Чекмарев и Массалитин угодили в плен. Дальше началась череда немецких лагерей, один другого хуже. Постепенно у русских солдат созрела мысль о побеге. Как вспоминал в разговоре со Львом Чекмарев:

– Потому что очень сильно били, невозможно стало терпеть. И работой замучили в отделку. Бывало, в лагере и слова хорошего не услышишь, а всё «русс-фарфлуктер». Ну, и дошли до ручки: так и так пропадать. Тогда уговорил меня Алешка Массалитин, подумали мы и рискнули на это дело.

Действительно, именно Массалитин был душой всего предприятия. В отличие от вялого, валуховатого Чекмарева, он представлял собой живого, сообразительного мужчину с быстрым умом и развитым воображением. Именно такой и мог решиться на отчаянный побег из опутанного колючей проволокой, с пропущенной по ней электрическим током, лагеря. К тому же, расположенного за триста вёрст от прежней русско-немецкой границы. А до своих, с учётом сдвинувшейся на восток линии фронта, было ещё дальше. Тем не менее Массалитин отважился. Но не просто так, а тщательно всё продумав. Внимательно изучив территорию лагеря, он нашёл слабое место в периметре его охраны и, однажды ночью сделав с Чекмаревым подкоп под колючей проволокой, вырвался-таки на свободу.

Однако до линии фронта ещё нужно было добраться. И здесь, без находчивости и опыта Массалитина, беглецам вряд ли улыбнулась бы удача. До войны он служил в Гродно, где в совершенстве овладел польским языком. Поэтому, когда от голода уже подкашивались ноги, он выходил к околице какой-нибудь деревни и обращался к проходившей мимо женщине со следующими примерно словами:

– Динь добрый, панна коханна. Не бросьте человиков, мы идем с германской неволи.

И, как правило, поляки помогали беглецам, снабжая их едой и гражданской одеждой. Некоторые, так и вовсе подсказывали имена людей в следующей деревне, к которым можно обратиться без опаски быть выданными. Так и шли Чекмарев с Массалитиным. Шли по ночам, а днём прятались. По мере приближения к линии фронта войск вокруг становилось всё больше – и опасности многократно возрастали. Но беглецам посчастливилось ни на кого не наткнуться.

Дойдя до немецкого сторожевого охранения, они несколько дней скрывались в разрушенном польском костеле. Лучшего наблюдательного пункта нельзя было и придумать. Иногда, осторожно взобравшись на самую верхотуру, Массалитин внимательно изучал прифронтовую полосу. Наконец, он решил проползти под проволочными заграждениями в том самом месте, где они проходили прямо по льду замёрзшего озера. Караулили там не так строго, очевидно думая, что весной там и так никто не пройдёт. Действительно, лёд на озере оказался рыхлым и заметно подтаявшим. Пару раз то Чекмарев, то Массалитин проваливались в незаметные в ночной тьме полыньи и с большим трудом вызволяли друг друга оттуда. Впрочем, главная опасность ещё поджидала впереди.

– Какая же? – наивно спросил Лев.

– Свои могли подстрелить, – просто ответил Массалитин. – К счастью, обошлось…

Внимательно выслушав эту историю, Лев загорелся одной идеей. А что, если попробовать пройти по пути Чекмарева и Массалитина, но только в обратную сторону? Ведь так можно глубоко в немецкий тыл забраться и ценные разведывательные данные добыть. В самом деле, чем чёрт не шутит! Если беглецы передвигались от деревни к деревне, то кто мешает поступить таким же образом и разведчикам? Нужно только знать имена всех надёжных людей. Ну, из числа тех, кто помогал пленным. Или, ещё лучше, взять кого-нибудь из этих двоих проводником. Чекмарев, конечно, вряд ли подойдёт, а вот Массалитин сможет. Он парень рисковый.

От открывавшихся перспектив поневоле захватывало дух. Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, Лев сел и написал соответствующий рапорт с подробным изложением своего плана организации глубокого разведывательного рейда в тыл противника. Пройдя по всем инстанциям, бумага эта вскоре очутилась на столе командира полка полковника Лебедева. А тот пожелал воочию лицезреть автора столь дерзновенного замысла.

– Ну что ж, братец, рапорт я твой прочёл. Смело, очень смело. Размах у тебя и впрямь наполеоновский! По существу же предложенной операции можно сказать следующее. Новогеоргиевск когда сдали? Год назад. Кто даст гарантию, что за то время ничего в тех краях не поменялось? Да и зона ответственности там Западного фронта, а наш фронт теперь Юго-Западный. А посему лучше бы тебе поменьше бессмысленными мечтаниями заниматься, а больше о своих непосредственных обязанностях думать. Можешь быть свободен…

В общем, ничего из столь интересной затеи не вышло. Вместо разведки дальней приходилось вести регулярные поиски в ближнем тылу противника. Однако и тут не всегда дело шло гладко. Пусть и вины в том Льва, как простого нижнего чина, не было ровно никакой.

Однажды, в начале осени, группа их отправилась за очередным «языком». Для пущей маскировки (и по согласованию между командирами) линию фронта решили перейти на участке 3-й роты соседнего 25-го Смоленского пехотного полка. Из окопов выбрались, когда уже полностью стемнело, и поползли по изрытой воронками нейтральной полосе, стараясь вжаться в землю, как только в ночное небо взмывала очередная осветительная ракета, заливая всё вокруг мертвенно-белым колдовским светом. Кое-где постукивали отдельные винтовочные выстрелы, иногда тишину ночи раскалывал разрыв минометной мины.

Не успели доползти до позиций противника, как вдруг впереди, в свете очередной ракеты, закопошились какие-то тени.

– Никак, немцы? – донёсся до Льва свистящий шёпот разведчика Елфимова и тут же, словно в подтверждение его слов, оттуда грянул выстрел.

Наши тотчас ответили, и завязалась перестрелка, с каждой минутой становясь всё более ожесточённой. Отложив карабин, Лев отцепил от пояса ручную гранату и, размахнувшись, швырнул её в сторону немцев, удовлетворённо отметив раздавшиеся после разрыва стоны. Можно было попытаться полезть вперёд, в надежде добыть раненого «языка», но всем стало уже не до этого.

Негромкий хлопок ручной гранаты словно послужил неким спусковым механизмом. Сначала с нашей, а потом и с немецкой стороны загрохотали пулеметы, а затем к ним присоединилась и артиллерия. Очевидно, и те, и другие подумали, будто противник перешёл в наступление. Ужасающая канонада, разрастаясь до поистине вселенских масштабов, бушевала добрую половину ночи, пока, наконец, не начала стихать. Подобной мощи артиллерийского огня, как в Первую мировую, Льву на фронтах войны Гражданской никогда не доводилось встречать. Немудрено, что старина Брагин всегда в такие моменты старался бога вспоминать!

По возвращении в Москву Льву довелось принять участие в одном из эпизодов знаменитой операции «Трест». Роль его, правда, была сугубо технической, далеко не из основных, но тем не менее. «Трест» по праву считается самой грандиозной мистификацией первых лет существования советских спецслужб. Суть этой операции заключалась в том, чтобы убедить лидеров белогвардейской эмиграции в наличии в СССР глубоко законспирированной мощной организации, готовящейся, ни много ни мало, к свержению власти большевиков. Якобы эмиссары её имелись повсюду – от ВЧК-ОГПУ до армии. К примеру, назывались имена генералов Потапова, Зайончковского и прочих бывших военных специалистов.

Чекисты, надо отдать им должное, тонко уловили подспудные чаяния многих белоэмигрантов. Ведь недаром в русской зарубежной прессе с завидной регулярностью начали появляться мнения, что, мол, поворот к НЭПу знаменует собой превращение красной России в розовую, конец большевизма и так далее. Да и, с другой стороны, как ни крути, удобно получается. Не нужно искать войска, вторгаться в пределы Советского Союза, проливать кровь. Вместо этого неведомый «Трест» преподнесёт некое подобие прежнего строя сам. Как говорится – на блюдечке с голубой каёмочкой.

Взамен чекисты, то бишь – эмиссары «Треста», просили совсем немного. А именно – не засылать больше террористические группы на территорию СССР, поскольку это лишь настораживает ОГПУ и нарушает их кропотливую работу по подготовке государственного переворота. Ну, а если из-за границы прибудут специалисты военного дела из числа белоэмигрантов или ещё лучше – резиденты иностранных разведок, будет и вовсе замечательно. Надо же обмениваться опытом!

Подобным образом в Союз заманили, а потом и ликвидировали знаменитого британского «супершпиона» Сиднея Рейли. Попался в сети ОГПУ и небезызвестный Борис Савинков. Впрочем, уничтожались или арестовывались далеко не все посланцы белогвардейских организаций. В противном случае, это сразу бы вызвало вполне резонные подозрения. Белогвардейский лагерь за границей и так разделился на две части – тех, кто поверил в «Трест», и тех, кто верить не желал. Подозрения последних в Москве всячески старались усыпить.

Например, было позволено вернуться нелегально перешедшим границу посланцам генерала Кутепова Захарченко и Радкевичу. В Союзе они провели около пары недель и остались под большим впечатлением от размаха и продемонстрированных им возможностей «Треста». Стоит ли говорить, что по стране оба перемещались под плотной и незаметной чекистской опекой и увидели ровно то, что им и планировали показать.

А в конце 1925 года в СССР задумал также конспиративно приехать и сам Василий Шульгин. То была птица совсем иного полёта, чем Захарченко с Радкевичем. Националист, монархист, депутат сразу трёх созывов Государственной Думы и вместе с тем – талантливый публицист, выпустивший несколько книг о крахе прежней России вообще и Белого движения – в частности. Арест и суд столь крупной фигуры не приносил ровно никаких дивидендов советским властям. Напротив, Шульгин им нужен был именно свободным. Тем более что Василий Витальевич, как натура увлекающаяся, тоже страстно хотел поверить в существование организации, где собрались лучшие сыны изнемогающей под большевистским игом России.

Была у Шульгина ещё одна веская причина для посещения Советского Союза. По мере возможности, он намеревался отыскать там своего сына, пропавшего без вести перед самой эвакуацией армии Врангеля из Крыма. По сведениям, полученным от ясновидящей (!), тот находился в сумасшедшем доме, где-то под Винницей. Тут, как говорится, без комментариев. Ну, а чего ещё ждать от человека, который, будучи крещённым и православным, всерьёз интересовался йогическими практиками?

Отрастивший бороду, в целях конспирации Шульгин перешёл советско-польскую границу в районе Столбцов 23 декабря 1925 года. Открывал «окно» ему контрабандист Иван Иванович (на самом деле сотрудник ОГПУ Криницкий), а по стране дальше сопровождал контрабандист Антон Антонович (сотрудник ОГПУ Дорожинский). Он же вручил гостю оттуда и новые документы на имя путешествующего по служебным делам Иосифа Карловича Шварца.

Первым делом Шульгин захотел навестить родной Киев. Разумеется, «Трест» сразу ему всё устроил. Ведь это же всемогущая организация! Побродив по знакомым улицам и потолкавшись среди народа, Шульгин-Шварц с жадностью принялся набираться впечатлений о новой России эпохи НЭПа. Даже купил собственную книгу «Дни», выпущенную ленинградским издательством «Прибой». Кстати, приключился с ним в родных пенатах и довольно забавный случай. Поняв, что своей длинной седой бородой больше напоминает старорежимного хасида, чем совслужащего, привлекая к себе нездоровый интерес, Шульгин решил постричься. Сказано – сделано. Какой-то принимавший на дому еврей-парикмахер быстро подстриг ему волосы под машинку, а прежнюю ветхозаветную бородищу превратил в маленькую аккуратную бородку.

Казалось бы, иди и радуйся. Но тут Шульгина, что называется, бес попутал. Вздумалось ему бороду ещё и покрасить. Еврей-мастер начал было отнекиваться, ссылаясь на свою некомпетентность в данном вопросе, однако в конце концов уступил прихоти настойчивого клиента и послал его в аптеку за хной. Результат оказался поистине катастрофическим. То ли мастер действительно плохо знал процесс окраски волос, то ли что-то пошло не так, то ли вся хна в Киев поставлялась не из Ирана, а прямиком с одесской Малой Арнаутской, но после всех манипуляций борода находившегося на нелегальном положении гостя приобрела весёлый красно-зеленый оттенок. Парикмахер, конечно, попытался исправить дело рук своих при помощи грифеля простого карандаша, однако добился лишь изменения цвета на не менее вызывающий лилово-красный. После всех этих метаморфоз клиент решил махнуть рукой на маскировку и приказал резать всё под корень, к чёртовой матери. Из парикмахерской он вышел гладко выбритым. Несомненно, что эпизод этот, в несколько изменённом виде, перекочевал из книги Шульгина «Три столицы» в «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова. По крайней мере, там похожие мучения претерпевал Ипполит Матвеевич, то бишь Киса Воробьянинов.

Покинув Киев в самый разгар новогодних праздников, Шульгин-Шварц 4 января 1926 года прибыл в Москву. На Киевском вокзале его встречал очередной контрабандист Петр Яковлевич (сотрудник ОГПУ Шатковский). Посетовав на то, что в столице находиться чересчур опасно, он предложил дорогому гостю поселиться у знакомой старушки в подмосковном Пушкине. Конечно, оттуда он мог чуть ли не каждый день ездить в Москву и обратно по железной дороге. Во время этих поездок Шульгин всегда находился под плотной опекой чекистов. Нашлась работа и для Льва, поскольку, во избежание всевозможных эксцессов, «топтунов» требовалось много.

Кроме того, чтобы Шульгин не расслаблялся, сотрудники ОГПУ иногда устраивали за ним показательную слежку. Погоняв порядком жертву, ей всегда позволяли уйти, воспользовавшись каким-либо очередным хитрым трюком (разумеется – наивным, с точки зрения профессионалов). Так или иначе, но вера посланца эмигрантской России в свои конспиративные таланты, после подобных проверок, многократно возрастала. О чём он с гордостью и сообщал курировавшим его «контрабандистам». А тем только того и надо было.

Лев показался на глаза Шульгину два раза. Первый, когда совершенно открыто ехал с ним в одном вагоне из Москвы в Пушкин. Народу тогда в поезда, по случаю морозной зимы, набивалось предостаточно. Бывали среди них и так называемые «частники», торговавшие всем, что придётся. В этот раз в вагон вошёл старик с большим мешком.

– Чем торгуешь, папаша? – окликнул его один из пассажиров.

– Семечками подсолнечными, – степенно отозвался тот.

– Ну что, червонец в день зарабатываешь? – не унимался озорник.

– Целковый, если наберёшь, и то рад! А ты – червонец, едрить твою мать!

Обиженный старик начал честить насмешника по матушке. Лев решил, что пора вмешаться.

– Не надо ругаться так. Люди же вокруг.

– Молод ещё, отца-то учить детей делать! – переключился на него не успокоившийся «частник». – Я раньше, почитай, тоже не такими делами ворочал! А сейчас что? Тьфу! Семечки одни, будь они неладны!

– Что ж вы, старики, лучше нас жили, – примиряющее сказал Лев. – Нам такой жизни, как ваша, уже не знать. Так что ж ругаться-то? Мы вот терпим, и вы терпите. У вас хоть вспомнить есть что, а у нас и этого нет. Так что ж ругаться-то зря, от дурного слова лучше, что ли, станет?

Краем глаза, в свете тусклых вагонных свечей, он примечал, как Шульгин смотрит на него едва ли не с умилением. Вот, мол, какая сознательная молодежь пошла! Будущая надежда России!

Вторая встреча Льва с «Иосифом Карловичем» состоялась уже в Москве и в рамках упомянутой выше проверки бдительности. Обогнав прогуливающегося по Тверской Шульгина, он вдруг резко остановился и, обернувшись, пристально посмотрел тому в глаза. Чем, естественно, заставил насторожиться. Вряд ли Шульгин вспомнил своего случайного попутчика, однако то, что лицо юноши ему чем-то знакомо, понял сразу. И принялся играть в конспиративные игры. Перейдя площадь и сделав порядочного крюка, Шульгин вновь вернулся на Тверскую, где опять столкнулся с разгадавшим его нехитрый маневр Львом. Тут уже нервы посланца заграницы не выдержали. Отбежав в переулок, он поймал извозчика и приказал пулей лететь на вокзал. А Лев, усмехнувшись, засунул руки поглубже в карманы пальто и пошёл в управление. На том его скромное участие в операции «Трест» и закончилось.

Шульгин же всё порывался уехать из Москвы в Винницу, где приступить, наконец, к поискам сына, однако «контрабандисты» этого ему не позволили. Мол, слишком опасно. Взамен они отправили туда надёжного, по их словам, человека, который, разумеется, никого не нашёл. Разочарованный же Василий Витальевич посетил ещё Ленинград, после чего 6 февраля 1926 года благополучно пересёк советскую границу в обратном направлении.

Перед самым отъездом у него состоялся весьма примечательный разговор с видным деятелем «Треста» Якушевым (ранее завербованным ВЧК-ОГПУ). На вопрос Шульгина, что он может сделать для их организации, тот сразу предложил ему написать книгу о своей поездке в СССР. Первоначально Василий Витальевич в категорической форме отказался. Мало ли что. Вдруг из-за его писанины весь «Трест» будет разоблачён и разгромлен? Однако Якушев продолжал настаивать. Сошлись на том, что готовую рукопись Шульгин, по контрабандным каналам, переправит в Москву, где из неё вычеркнут все опасные фрагменты, после чего книгу можно будет сдавать в печать.

По части рецензирования чекисты превзошли самые смелые ожидания. Они убрали лишь технические детали перехода границы, оставив даже резкие нападки на Ленина. Не претерпел изменений и непрерывный антисемитский бред Шульгина. Как, например, такой пассаж: «Лица? Я ничего до сих пор не сказал о лицах. Какие у них лица? Боже мой, теперь, когда я это пишу, они уже слились в какой-то общий фон. Я не помню отдельных лиц. Но общее впечатление: низовое русское лицо, утонченное “прожидью”. Объяснюсь яснее. Тонких русских лиц здесь почти нет. Если лицо тонкое, то оно почти всегда – еврейское».

Соответственно, основной посыл книги «Три столицы» заключался в том, что в России всё, как и прежде, но только хуже. Кругом еврейское засилье, однако есть надежда на молодые русские партийные кадры, которые непременно сметут евреев с руководящих постов в будущем. Короче говоря, не всё ещё пропало и будет и на нашей улице праздник. Зато, когда год спустя выяснилось, что мифический «Трест» является не чем иным, как грандиозной чекистской провокацией, то скомпрометированным оказался не только Шульгин, но и многие другие деятели белой эмиграции, поверившие в реальность этой организации.

Между тем в СССР обострялась политическая борьба. Победив своего основного, на тот момент, оппонента Троцкого внутри страны, Сталин намеревался занять его место и в международном рабочем движении. Одновременно требовалось освободить «Коминтерн» от влияния долго возглавлявшего эту организацию Зиновьева и его сторонников. Вот в таких условиях 17 февраля 1926 года в Москве открылся VI расширенный пленум Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ). Лев, в числе прочих сотрудников ОГПУ, обеспечивал безопасность его проведения. Разумеется, в силу своего невысокого ранга, он ничего не знал о творившихся там интригах. А они были весьма примечательными.

Прежде всего состоялся своеобразный «бунт» делегатов итальянской компартии. Ожидалось, что они, подобно прилежным младшим братьям, послушно проголосуют за смену курса. То есть за переход «Коминтерна», при номинальном руководстве Зиновьева, под фактический контроль Сталина и Бухарина. Однако итальянцы позволили себе заартачиться.

21 февраля лидер компартии Антонио Грамши созвал делегацию для предварительного совещания. На нём он прочёл товарищам новые тезисы Зиновьева. Те самые, в которых тот завуалированно признавал собственные ошибки. И тут представитель крайнего левого крыла партии Амадео Бордига заявил, что по озвученным тезисам высказываться не будет, так как приготовил свои собственные. После чего покинул совещание. Назревал нешуточный скандал. Было ясно, что на предстоящем пленуме Бордига (да и не он один) выступит с точкой зрения, кардинально отличающейся от спущенных сверху установок.

В тот же вечер преданный сталинист Пальмиро Тольятти сообщил о произошедшем вождю Советского Союза. И тогда Сталин решил сам встретиться с итальянской делегацией, чтобы объяснить свою позицию. Разговор состоялся нешуточный. Вопросы задавали многие, но больше, конечно, усердствовал Бордига. За словом в карман он не лез и никакого пиетета к генсеку не испытывал.

– Думает ли товарищ Сталин, что развитие русской революции и внутренние проблемы русской партии связаны с развитием международного пролетарского движения?

На что советский вождь, по версии переводчика, ответил следующее:

– Такого вопроса мне никогда не задавали. Я не мог даже представить себе, что коммунист может обратиться ко мне с таким вопросом. Да простит вас бог, что вы это сделали.

Переубедить итальянцев Сталин не смог. На следующий день – 23 февраля 1926 года – Бордига выступил с резкой речью на пленуме ИККИ. Возразить ему попытался Бухарин, однако часть делегатов, особенно немецких, поддержали «раскольника». Более того, сам Грамши выказал серьёзную озабоченность внутриполитическими дрязгами в СССР и набирающим обороты очернением вчерашних вождей революции – Троцкого, Зиновьева и Каменева. Вскоре после пленума он засел за длинное полемическое письмо, которое и направил осенью в ЦК ВКП (б). Были в нём, в частности, и такие строки:

«Товарищи, на протяжении девяти лет мировой революции вы были для революционных сил всех стран организующим и вдохновляющим фактором. Роль, которую вы играли, по широте и глубине не знает себе равной в истории человеческого рода. Но сегодня вы разрушаете сотворенное вами, вы деградируете и рискуете аннулировать руководящую роль партии СССР, завоеванную благодаря стимулирующему толчку, данному Лениным».

Этого Грамши не простили. Когда в ноябре 1926 года лидер итальянской компартии оказался в застенках Муссолини, советское правительство не очень-то спешило его оттуда вызволять. Сталина гораздо больше устраивал послушный Тольятти. Десятилетнее заключение серьёзно подорвало здоровье Грамши. В апреле 1937 года, всего через несколько дней после выхода на свободу, он умер от кровоизлияния в мозг.

Инцидент на пленуме ИККИ послужил серьёзным уроком советскому руководству. Случаи «неповиновения» со стороны «братских» компартий происходили и ранее. Бывало даже, что и члены советской делегации ожесточённо спорили друг с другом на глазах иностранцев. Следовало положить конец подобной вольнице. И 22 марта 1926 года Бюро делегации ВКП(б) в ИККИ приняло специальное решение, согласно которому все важнейшие вопросы предписывалось предварительно обсуждать в узком кругу и лишь после выработки единого мнения выступать с ним на пленумах и конгрессах.

А потом пришла очередь и Зиновьева. Его, вместе с Каменевым и их сторонниками, быстро объявили «новой оппозицией». Разбор её фракционной деятельности состоялся на прошедшем в июле Объединённом пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Особо правоверных партийцев возмутили конспиративные приёмы, используемые оппозиционерами, как то – шифры, явки и тому подобные методы нелегальной работы. Так, например, во время тайного собрания, организованного ответственным работником аппарата ИККИ Беленьким в подмосковном лесу, применялась целая система паролей, а окрестности патрулировались и держались под постоянным наблюдением.

Отмечались попытки оппозиционеров привлечь на свою сторону и зарубежные компартии. Сделать то было не так уж и сложно, поскольку авторитет Зиновьева за границей по-прежнему оставался высок. Ведь он возглавлял «Коминтерн» с момента его создания. Это не мог не учитывать Сталин. В июне 1926 года в письме, адресованном Молотову, Бухарину, Рыкову и прочим членам Политбюро, он писал:

«Возможно, что после этого Зиновьев подаст в отставку по ИККИ. Во всяком случае, после вывода из Политбюро Зиновьев уже не может быть Председателем ИККИ. Это поймут все секции и сделают сами необходимый вывод. Тогда мы перейдем от системы председателя к системе секретариата в ИККИ. Это будет разоружением группы Зиновьева».

Вот в такой атмосфере и приходилось жить и работать Льву и его товарищам. Как правило, все новости из мира большой политики они узнавали из очередных газетных публикаций. Конечно, многим было непонятно, как это вчерашний «преданнейший солдат» партии сегодня вдруг оказывался её злейшим врагом. О домыслах своих, впрочем, предпочитали помалкивать, чутко уловив новые веяния в стране.

Кроме того, чекисты успокаивали себя спасительной мыслью, что так нужно для пользы дела. Иначе без внутрипартийной дисциплины единственное в мире государство рабочих и крестьян отстоять не удастся. А обстановка за пределами СССР продолжала оставаться напряжённой. В Италии стремительно набирал силу фашизм Бенито Муссолини. К апрелю 1926 года дуче укрепился настолько, что смог добиться отстранения откровенно не симпатизировавшего ему начальника SIM (Службы военной разведки) полковника Атилло Виджевано. А это был серьёзный звоночек! Если раньше военные относились к Муссолини, как к напыщенному выскочке, то теперь они были вынуждены с ним считаться.

Ещё во время прошлогодней поездки в Италию Лев смог получить подробное досье на Виджевано. Оно действительно впечатляло. Офицер альпийских стрелков, в годы войны – начальник разведотдела оперировавшей в Доломитах 4-й армии, автор нескольких исторических трудов. Как заметил один из итальянских исследователей: «Атилло Виджевано стал начальником SIM и в определенной степени преобразовал её, поставив на солидную основу. SIM обязана ему тем, что, пустив прочные корни, смогла противостоять всем превратностям фашистского двадцатилетия. Не будучи в силах скрыть антипатию к фашизму, Виджевано вынужден был в 1926 году оставить пост руководителя службы, после чего для неё наступил тяжелый период упадка и гонений, едва не уничтоживших её».

Вместе с тем, невзирая на свою популярность, Муссолини тоже устраивал далеко не всех. Некоторые историки считают, что ниточки загадочного покушения на дуче 31 октября 1926 года тянулись вглубь его собственной партии. Концов, правда, отыскать не удалось. Во многом это произошло оттого, что стрелявший в Муссолини пятнадцатилетний Антео Дзамбони был сразу же растерзан фашистами. Сам дуче не пострадал. Пуля лишь пробила подкладку его куртки, но не задела груди. Ответом стало ужесточение гонений на все оппозиционные партии, прежде всего – на коммунистов. Лев, впрочем, обо всех этих событиях узнал с заметным опозданием, поскольку вновь находился в очередной командировке за пределами СССР. И Европы тоже.

Новое задание началось для Льва неожиданно. Вернее даже, к нему привела целая череда совершенно непредвиденных случайностей. Как-то погожим осенним днём 1926 года они с Настей гуляли по Страстной площади, где и стали свидетелями весьма неприятной картины. По тротуару, прижимаясь поближе к домам, шёл невысокий, худенький китаец. Завидев его, шофёры стоявших здесь же таксомоторов и извозчики начали нехорошо улыбаться и переглядываться. Наконец, один из них развязно бросил:

– Эй, Чжан Цзолинь, садись, покатаем.

Обычно китайцы старались на подобные грубые шутки не реагировать, но этот оказался не из таких. Остановившись, он на ломаном русском языке ответил:

– Я не Чжан Цзолинь, а ты – не Деникин!

– Что?! – взревел верзила-шофёр, который и затевал-то всё ради обычной драки. – Разговаривать?! Смотри! Морду набьём!

И тут китаец допустил ещё одну ошибку. Он побежал. Как известно, вид убегающей добычи действует на любую толпу возбуждающе. Сразу же появились вездесущие мальчишки со своей обидной дразнилкой: «Ходя, ходя, соли надо?», а за ними, грохоча сапогами, вслед за чужеземцем припустили и взрослые. Расстояние между щуплым китайцем и его преследователями стремительно сокращалось. Вид их не сулил жертве ничего хорошего – сжатые кулаки, налитые кровью глаза. Лев решил, что пора вмешаться.

– Извини, дорогая, я на минутку, – мягко высвободил он свою руку из судорожно сжатых пальцев супруги и шагнул навстречу толпе.

Пропустив запыхавшегося китайца, Лев резкой подсечкой сбил первого из догонявших. Промчавшись по инерции ещё пару метров, тот со всего размаху врезался в фонарный столб и кулем сполз на землю. Остальные замерли, на минуту опешив. Этого момента хватило Льву для того, чтобы развернуть свою красную книжечку и тоном, не предвещавшим ничего хорошего, сказать:

– Тихо! ОГПУ. Что здесь происходит?

– Тикай, братцы! – раздался чей-то отчаянный вопль, и площадь мигом опустела.

Усмехнувшись, Лев спрятал служебное удостоверение и неспешным шагом вернулся к жене.

– Ты всё такой же! – не преминула укорить его Настя, однако по улыбке на её лице было видно, что она им гордится.

К немалому изумлению обоих, спасённый китаец и не думал исчезать. Подойдя поближе, он сложил обе ладони перед собой и церемонно поклонился.

– Спасиба, товарищ! Как ваша зовут?

– Лев.

– А я товарищ Дэн. Из Пекина.

– И где же вы живёте, товарищ? – для поддержания разговора поинтересовался Лев.

– На Ильинке.

– Это в общежитии «Суньятсеновки», что ли? – уточнила Настя.

– Да, да!

– Ну, пойдём, проводим тебя, что ли, друг ситный. А то опять ненароком ещё какая-нибудь шпана привяжется…

История эта имела неожиданное продолжение. Через несколько дней Льва вызвал к себе недавно назначенный начальником экономического управления Иностранного отдела ОГПУ Абрам Слуцкий.

– Ну что, Лев Лукич? Безобразничать изволите? – после приветствия начал он. – В выходной день и то умудрился драку затеять!

– А вам откуда это известно? – искренне изумился Лев.

– Э, дорогой! Не забывай, в каком мы с тобой учреждении служим. ОГПУ всё знает! А если серьёзно, то тебе ли говорить, какой плотной сетью осведомителей опутаны все наши высшие учебные заведения? И Университет имени Сунь Ятсена отнюдь не исключение.

– Что, и товарищ Дэн тоже?

– Работает на нас, имеешь в виду? Нет, разумеется. Товарищ Дэн – простая душа. Он всего-навсего неоднократно рассказывал сокурсникам о своём чудесном спасении. Так и попала информация в нужные уши. Остальное уже было делом техники. За то, что не бросил иностранца в беде, выражаю тебе свою личную благодарность. Но и это ещё не всё. Я как раз ломал голову над тем, кого послать в ответственную заграничную командировку. Ну, и после истории с товарищем Дэном решил остановиться на твоей кандидатуре. Сейчас объясню, почему.

В настоящее время, можно смело утверждать, что Советский Союз начал постепенно преодолевать все негативные последствия разрухи первых послереволюционных лет. Народное хозяйство, благодаря принятию НЭПа, находится на подъёме. В частности, неплохими темпами развивается автомобильная промышленность. Однако для производства машин требуется одна немаловажная деталь. А именно – шины. Которые, как и прочая резина, делаются из каучука. При царе всё необходимое сырьё Россия получала из-за границы. Но для Советского Союза этот путь абсолютно неприемлем. Меж тем объёмы производства автомобилей растут. Каучука требуется много. Выход один – самим попробовать наладить его изготовление.

Как известно, каучук бывает двух видов – натуральный и синтетический. Над получением последнего из нефтепродуктов сейчас работает целая группа учёных под руководством профессора Лебедева. И вроде бы уже достигнуты первые обнадёживающие результаты. Однако о промышленном производстве речь пока не идёт. Вот в связи с этим и стали раздаваться некоторые голоса о том, что не стоит сбрасывать со счетов и добычу каучука натурального. Мол, в нашей стране достаточно мест с жарким климатом, где вполне можно сажать гевею.

Ну а когда, в условиях международной изоляции СССР, возникают подобные вопросы, то для их разрешения кого привлекают в первую очередь? Правильно, разведку! Секрет производства шарикоподшипников кто добыл? Мы! Так и с латексом. Во всём мире посадки каучуконосов в основном сконцентрированы в Южной Америке и Юго-Восточной Азии. Америка для нас пока отпадает. Остаётся Азия. Гевея там массово культивируется на Цейлоне и в Нидерландской Индии. Тут тоже есть свои нюансы. Цейлон принадлежит Англии. Конечно, было бы заманчиво схлестнуться с британской разведкой на её территории, но рисковать, думаю, не стоит. Вариант Нидерландской Индии, по-моему, выглядит предпочтительнее. Вот мы и решили послать туда надёжного человека. Тебя, в частности.

– Меня?! – чуть не упал со стула Лев. – Но я же голландским не владею!

– Это не страшно, – отмахнулся Слуцкий. – Французский знаешь?

– Ещё с гимназии.

– Уже лучше. В английском мы тебя поднатаскаем. А иного белоэмигранту из Харбина, согласно нашей легенде, знать и не требуется.

– Так вот причём здесь Китай!

– Соображаешь! Хвалю. Да, путь на острова Малайского архипелага для нас лежит только через Китай. Попробуй, явись туда в качестве советского специалиста – что ты, даже разговаривать не станут! А белогвардеец, да ещё и коммерсант, – совсем иное дело! Ну, да о технических деталях после поговорим. Главное, что ты уже здесь среди китайских товарищей репутацию себе заработал. Надо это использовать. Например, я бы посоветовал тебе поплотнее пообщаться с тем самым Дэном из «Суньятсеновки». Намекни ему, что в скором времени поедешь по работе в Маньчжурию и потому хочешь поинтересоваться, какие там могут подстерегать неожиданности. Особенно – для советского человека. Ведь не зря же говорится, что спрос не бьёт в нос, хе-хе…

Для предстоящей беседы товарищ Дэн выбрал небольшую забегаловку в Черкизово, где подавали настоящие китайские блюда. Даже бамбуковые початки там имелись. Когда Лев с непривычки поморщился, то тот лишь рассмеялся:

– Терпи, дорогой товарищ! Ты же в Китай вроде собрался. Если в России говорят «щи да каша – пища наша», то у нас такое можно смело сказать про рис да лапшу. Впрочем, ближе к теме. В Маньчжурии сейчас фактически правит милитарист Чжан Цзолинь. Большой туфей!

– Кто?

– Ну, как это по-русски-то? А, вспомнил! Бандит, разбойник. Очень плохой человек. С японцами сотрудничает, советских людей не жалует. У-у-у, предатель!

– Буду иметь в виду.

– Да, лучше поберечься. На севере есть ещё Фэн Юйсян. Это человек несколько иного склада. Христианин.

– Что?!

– Да, да. А что вас здесь удивляет? В Китае тоже есть христиане. Своих солдат Фэн Юйсян заставляет учить псалмы, мыть ноги, читать газеты. Платит больше и честнее прочих милитаристов. Сам одевается просто, в быту скромен. Вместе с тем, Фэн Юйсян насаждает в своей армии палочную дисциплину, за малейшие проступки приказывает бить офицеров на глазах у рядовых. К гражданам СССР лоялен. Приглашал даже ваших военных советников.

– Учтём.

– Нельзя и обойти вниманием и «сидящего на заборе» губернатора провинции Шаньси Янь Сишаня. Так его прозвали в народе за то, что в прошлом году он всё никак не мог решиться, к кому примкнуть – то ли к Фэн Юйсяну, то ли к Чжан Цзолиню…

Возникший и расцветший в годы строительства КВЖД Харбин сразу после окончания Гражданской войны стал основным местом притяжения дальневосточной белоэмиграции. Население его увеличилось сразу в несколько раз за счёт бежавших сюда русских и членов их семей. И работы по специальности нашлось далеко не всем. А жить на что-то надо было. Оттого и расцвела в городе пышным цветом всевозможная торговля. Зачастую – на грани закона или вовсе незаконная. Покупали и продавали всё – от опиума и оружия до самого натурального «живого товара».

Не отставали от русских и местные китайцы, считавшиеся непревзойдёнными фальшивомонетчиками. Из подручных материалов они мастерили валюту любых стран мира. Поэтому при обмене денег следовало быть крайне осторожным. Тем более что и менялы встречались здесь буквально на каждом углу.

Разумеется, подобная обстановка создавала широкое поле для разведывательной деятельности. Особенно сильно в Харбине ощущалось японское влияние. Самураи пока ещё Маньчжурию не захватили, однако активно к этому готовились. На рынках и в магазинах ходила японская иена, на прилавках лежали японские товары.

Советская разведка тоже чувствовала себя здесь словно рыба в воде. В первую очередь – среди бывших соотечественников. На сотрудничество с ней шли по разным причинам. Кто-то действительно чувствовал тоску по утраченной родине и хотел подобным образом искупить свою вину перед её новыми властями. Кстати, процесс реэмиграции или обратной эмиграции в Харбине никогда не прекращался. Тем, кто решался вернуться в СССР, советское консульство выдавало особые квитанции. Поэтому прочие белогвардейцы с презрением называли таких людей «квитподданными».

Однако чаще всего причина, побуждавшая пойти на сотрудничество со спецслужбами, была простой и понятной – деньги. В любых кризисных ситуациях, охватывающих общество, разведка всегда давала возможность неплохо заработать. Ну или хотя бы существовать на прежнем уровне, особо не напрягаясь. Это вам не в кондукторы идти или шофёры!

К моменту появления Льва, в Харбине действовало сразу несколько фирм и заведений, содержащихся местными русскими и служивших вполне официальной «крышей» для советской разведки. Прошли те времена, когда, например, представитель Коминтерна Сергей Далин был вынужден обращаться к контрабандистам для получения подлинного китайского паспорта. Теперь всё поставили на широкую ногу. И Лев без особых усилий превратился в Ивана Марковича Чижевского, представителя торгового дома «Крючков и Филиппов». Нужные люди похлопотали и с получением в так называемом Гиринском бюро визы для въезда собственно в Китай «для ведения коммерческой деятельности».

Сам Харбин подразделялся на две части – русскую и китайскую. Русская, в свою очередь, делилась на старую и новую. Новая часть города представляла собой фактически железнодорожный район, застроенный производственными и административными зданиями перешедшей под советскую юрисдикцию Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Здесь же функционировало и местное русское отделение компартии. Вот в этих кварталах Лев старался без особой нужды не светиться, прекрасно понимая, что места подобного рода всегда находятся под постоянным присмотром соответствующих японских спецслужб.

Вообще Харбин произвёл на него странное впечатление. Словно ожившая картинка из далёкого прошлого. Повсюду разгуливали мужчины в мундирах и гимнастёрках прежней русской императорской армии, мелькали казачьи фуражки, лампасы. В ресторанах выступали балалаечники, хоры русских девушек в сарафанах и кокошниках. И всё же чувствовался во всём этом какой-то надрыв, болезненность. Глаза у многих или потухшие, или лихорадочно блестящие от очередной порции морфия или кокаина. Оттого, наверное, и процветала в городе безудержная игра, спекуляция и безумное прожигание жизни.

Проведя в Харбине, в общей сложности, пять дней, Лев двинулся дальше. В Чаньчуне КВЖД заканчивалась и начиналась Южно-Маньчжурская железная дорога. Если в Харбине японское влияние лишь ощущалось, то ЮМЖД уже целиком принадлежала им. Японцы ввели на дороге военные порядки. Поезда ходили точно по расписанию, вагоны даже третьего класса отличались чистотой и комфортом, в ресторанах кормили превосходно. Но и цены кусались. Плюс, ощущение неусыпного контроля со стороны кондукторов и прочего персонала.

Первым испытанием для Льва стала встреча со служащими так называемого «паспортного пункта». А если по-простому – то японскими агентами. Проверка документов проводилась прямо в вагоне, после пересадки в Чаньчуне. Японцам вовсю помогали сотрудники из числа местных белоэмигрантов. Особенно тщательно проверялись все русские пассажиры. Независимо от того, прибыли ли они из Союза или просто ехали из Харбина в Китай по делам.

Ну, а поскольку людей в вагоне было немного, то «паспортисты» рьяно взялись именно за Льва. Внимательно изучили паспорт, тщательно сверив вклеенную туда фотографию с сидящим перед ними оригиналом, проверили подлинность печатей, просмотрели визу, старательно прочли написанное по-английски рекомендательное письмо. Всего агентов было трое. Двое русских и один японец, очевидно – старший. Наконец, с дежурной улыбкой тот вернул все бумаги Льву.

– Так вы едете в Нидерландскую Индию с целью получить консультации по вопросу разведения каучуконосов?

– Да. Именно так.

– А разве фирма «Крючков и Филиппов» раньше чем-то подобным занималась?

– Нет, но надо же развиваться! Время не стоит на месте, конкуренция растёт. Вот мы, с компаньонами, и решили несколько расширить сферу нашей деятельности. Пока не опередили! Насколько я знаю, гевею в Маньчжурии ещё никто не пробовал сажать. Может, у нас что и получится.

– Хорошо! Очень хорошо! – радостно оживился японец.

«Да уж, для вас хорошо, – чуть было не ляпнул Лев, но вовремя сдержался. – Особенно, в перспективе грядущего захвата Маньчжурии…»

Впрочем, наш агент ещё легко отделался. Если бы он ехал не под прикрытием, а в качестве официального представителя СССР, то японцы так бы просто не оставили его в покое. Будущий маршал, а тогда слушатель восточного факультета Военной академии имени М.В.Фрунзе Василий Чуйков вспоминал, что японские детективы не отставали от него буквально ни на шаг. Причём даже не думали как-то скрывать своё присутствие. Напротив. Всё делалось нарочито открыто и вызывающе. Ты в магазин – и агент за тобой, ты на пляж, глядь, а японец уже следом плывёт. Не успел папиросу достать, как он спичку подносит. И всё вежливо, с постоянной, словно приклеенной улыбкой.

Вскоре Льва ждала ещё одна, весьма примечательная встреча. В Мукдене в вагон вошёл высокий представительный старик с седой окладистой бородой и в военной тужурке с золотыми погонами. Бегло окинув будущего попутчика цепким взглядом, он степенно произнёс:

– Разрешите представиться. Николай Герасимович Савин. Претендент на болгарский престол.

«Н-да, только сумасшедшего мне ещё не хватало!» – хладнокровно отметил про себя Лев.

Очевидно, ожидавший совершенно иной реакции «претендент» недовольно поморщился и продолжил:

– Что, совсем ничего обо мне не слышали? Ну и молодёжь пошла! А ведь было время, когда обо мне все газеты писали. Я же, милейший, и в самом деле чуть царём Болгарии не стал! Правил бы сейчас братушками и в ус не дул, да жаль – парикмахер знакомый разоблачил. Сорвалось дельце. Ну, да кто старое помянет… Вы куда, позвольте полюбопытствовать, едете?

– В Шанхай и далее.

– А я в Пекин. В советское полпредство.

– Зачем?! – искренне вырвалось у Льва. – Большевикам же царь вроде без надобности?

– Это как ещё посмотреть! Авось и разрешат курс лекций о моей болгарской эпопее в Советской России прочесть. И публике интересно будет, да и мне лишняя копейка не помешает!

«Ну и ну! – не уставал изумляться Лев. – Кого только в этой Маньчжурии нет! Целый паноптикум! Вот и царь объявился. Только, судя по всему – ненастоящий!»

Зато Нидерландская Индия поразила Льва. Стройные стволы пальм, увенчанные раскидистыми зелёными кронами, яркие тропические цветы, поезда, постоянно позванивающие трамваи, роскошные особняки в колониальном стиле. Если бы не непривычная жара и обилие на улицах малайцев и китайцев, то Батавию вполне можно было бы принять за столицу какого-нибудь преуспевающего европейского государства. Обилие неоновых реклам, электрическое освещение, бары, рестораны, универсамы и магазины-токо, кинотеатры и прочие «блага» цивилизации встречались здесь буквально на каждом шагу.

Не меньшим разнообразием отличались и богатства этой земли. Конечно, как «коммерсант из Маньчжурии, интересующийся производством каучука» Лев в первую очередь старался посетить плантации каучуконосов. Голландцы, очевидно, рассчитывающие на новые рынки сбыта, охотно шли ему навстречу. Высокий, худощавый плантатор господин де Фриз водил гостя из далёкого Харбина между стволов гевеи, подробно рассказывая обо всех этапах получения латекса. По случаю жаркого дня он облачился в шорты, рубашку с коротким рукавом и белый пробковый шлем.

По знаку хозяина один из сопровождавших их рабочих-малайцев специальным кривым ножом прочистил косую насечку на стволе ближайшего дерева. Не прошло и минуты, как выступивший крупными каплями молочно-белый сок начал стекать через заранее закреплённый металлический лоток в подставленную посуду.

– Вот и весь секрет, – по-английски прокомментировал де Фриз. – Собранный таким образом сок мы переливаем в стандартные формы, где он и густеет, превращаясь в каучук…

Гораздо больше операций требовало производство хинина. Любому неспециалисту было интересно наблюдать, как из измельчённой в коричневую труху коры хинного дерева, после ряда манипуляций, получается сначала снежно-белый порошок, а потом и прозрачный раствор для инъекций. А сахарный тростник, табак, чай, кофе, рис, наконец? И это не говоря уже о нефти и каменном угле. Воистину – страна сокровищ!

Впрочем, подобно любой медали, здешнее благосостояние имело и свою оборотную сторону. Лев сполна смог в этом убедиться в ночь с 12 на 13 ноября 1926 года. Отчего-то ему приснилось, будто он вновь очутился на войне. Клубы порохового дыма, грохот отдалённого сражения. Резко проснувшись и сев на кровати, Лев сразу понял – почему. Сквозь открытое из-за ночной духоты окно ощутимо тянуло дымом. Вскоре к этому запаху прибавился ещё один, заставивший агента ещё больше насторожиться, – запах керосина. Причём сопровождавшийся еле слышным плеском и приглушёнными голосами.

Вытащив из-под подушки компактный «Кольт-32», с которым он старался не расставаться, Лев тихонько поднялся с постели и осторожно выглянул в окно. На залитой лунным светом газонной лужайке чётко вырисовывались две согнутые фигуры. Одна щедро плескала керосином из бидона на стены отеля, а другая, крадущаяся следом, чуть приотстала и завозилась. До обострившегося слуха Льва донеслось чирканье спичек.

«Э, да так меня живьём сожгут!» – внезапно понял он и, больше не колеблясь ни минуты, выстрелил. Поджигатель рухнул как подкошенный, а второй злоумышленник, выронив бидон, метнулся за угол. «Что дальше?» – продолжал напряжённо размышлять Лев. В дверь соваться слишком опасно – могут подстерегать на выходе. Неизвестно, сколько их и что у них на уме. Следовало придумать какой-нибудь нестандартный ход. И Лев, как есть – прямо в трусах, выпрыгнул в окно.

Аккуратно подстриженная трава больно уколола его голое плечо. Перекатившись, Лев вскочил на одно колено и принялся водить пистолетом из стороны в сторону. «Где второй?» – кузнечным молотом бухала в голове одна-единственная мысль. В этот момент раздался дикий вопль и на него, из тьмы открытой галереи, метнулась человеческая фигура. Едва успев машинально отметить лунный блик, блеснувший на остро отточенном лезвии занесённого криса, Лев срезал нападавшего вторым выстрелом.

В этот момент раздалась пронзительная трель свистка, и к отелю подбежал наряд полиции.

– Well all right?[3] – осветив полуголого европейца лучом карманного фонарика, на ломаном английском спросил возглавлявший его сержант-малаец, одетый в характерную серо-зелёную униформу, ботинки с обмотками и широкополую шляпу с загнутым к тулье правым полем.

– Yes. Are these bandits?[4]

– Ja. Deze is de bende[5], – кивнул сержант.

Тут входная дверь гостиницы распахнулась, и на пороге показался содержавший её низенький полный китаец с охотничьим ружьём в руках.

– А я спал и ничего не видел, – доверительно сообщил он.

«Врёт, – хладнокровно отметил про себя Лев. – Но и его можно понять. Не у каждого хватит духу в открытую с бандитами схлестнуться».

– Господа, – меж тем на чудовищной смеси голландского, английского и малайского сказал старший патруля, – благодарю вас за самоотверженность и помощь правосудию. А сейчас я попрошу всех войти внутрь и территорию гостиницы больше не покидать. По крайней мере – до рассвета. Уверен, что утром всё прояснится…

Увы, но и на следующий день ситуация понятнее не стала. Как будто ничего не случилось. Всё так же проносились по улицам Батавии велорикши, позванивая звонками, проезжали трамваи, при помощи шестов проталкивались по каналам плоты и грузные баржи с литерами «PTS» на борту. О произошедших ночью беспорядках напоминали лишь выбитые кое-где стёкла да закопченные стены.

Но так продолжалось недолго. Вскоре Льва, вместе с другими иностранными гостями города, пригласили во дворец самого генерал-губернатора Андриса Корнелиса Дирка де Граафа. По пути туда многие обратили внимание на попадавшиеся на каждом углу усиленные наряды полиции и необычное оживление войск местного гарнизона. По улицам то и дело проходили, печатая шаг, пехотинцы или проезжали, грохоча копытами лошадей, кавалеристы.

Де Грааф встретил приглашённых на приём иностранцев в парадном, сплошь расшитом спереди золотыми листьями мундире. Очевидно, он тоже чувствовал себя не в своей тарелке и оттого начал в преувеличенно бодром тоне:

– Господа! Я собрал вас здесь для того, чтобы пресечь любые непроверенные слухи, имеющие отношение к недавним событиям. Кстати, прошу извинения за невольные неудобства, которые некоторые из вас могли испытать минувшей ночью. А между тем мы пережили самую натуральную революцию! Да, да, именно так! Но – не пугайтесь. Сейчас уже всё под контролем.

Известия о том, что индонезийские коммунисты затевают бунт против нидерландской власти, наша тайная служба получала достаточно давно. Правда, за последнее время подобные случаи заметно участились. Например, 7 ноября 1926 года полиции округа Пекалонган, что на Центральной Яве, удалось заполучить секретную инструкцию местного лидера компартии Абдул Мунталиба. В ней, в частности, говорилось: «Час “Ч” пробьёт между полуночью и двумя часами ночи с 12 на 13 ноября. Народ готов к восстанию. Все полицейские и служащие гражданской администрации должны быть убиты». Каково, а?!

Четыре дня спустя – 11 ноября – полиция уже Тегала арестовала женщину-курьера компартии. При ней имелось закодированное послание следующего содержания: «Вся одежда должна быть перемолота в лохмотья». «Одежда», как нетрудно догадаться – это чиновники колониальной администрации и госслужащие. В тот же самый день регент в Батавии получил неопровержимые сведения о запланированной на 12 ноября стачке на железных дорогах.

Таким образом, мы оказались заранее предупреждены, хотя и не ожидали, что события могут принять подобный размах. Дабы усыпить все подозрения повстанцев, я не стал отменять назначенное на вечер 12 ноября торжество, на котором ожидалось присутствие всего высшего света Батавии. Однако распорядился быть начеку. Верно, генерал?

– Так точно, – слегка кивнул головой командующий Королевской Нидерландско-Индийской Армии (KNIL) генерал-лейтенант Херманус Леонардус ла Лау.

Вообще своими шестиконечными звёздами в петлицах голландские офицеры отчего-то вызывали у Льва стойкие ассоциации с австрийцами. Вот с кем ему пришлось повоевать в годы минувшей мировой войны!

– Между тем, – продолжил генерал-губернатор, – в самый разгар веселья все офицеры, находившиеся на празднике, покинули стены дворца и отправились в свои части, которые и подняли по тревоге. И когда, после полуночи, в городе начались беспорядки, мы были полностью к этому готовы. Сопротивление мятежников подавили быстро и решительно. Конечно, не обошлось без некоторого числа убийств и поджогов, но, повторюсь – это были единичные случаи. Да и то лишь в тех кварталах, где сил армии и полиции оказалось явно недостаточно. В настоящее время обстановка в Батавии полностью под контролем. В окрестностях же зачистки ещё продолжаются. Так что прошу вас несколько дней воздержаться от поездок по стране. Во избежание неприятных эксцессов, знаете ли. И исключительно – для вашего же блага.

Остаётся прояснить последний вопрос. Кто направлял местных повстанцев? Лично я вижу во всём произошедшем длинную руку Москвы. Вот, полюбуйтесь. Захвачено в штаб-квартире компартии.

По сигналу, отданному ла Лау, два солдата внесли в зал и развернули большое красное полотнище. Лев аж вздрогнул, ибо по нему, чёрным по белому (или в данном случае – белым по красному) шла прекрасно ему понятная надпись на русском языке: «Порабощённой Индии от Миусского трамвайного парка. По стопам Ильича смело в бой идите, Макдональдщину скорее вон гоните!»

От проницательного взгляда генерал-губернатора не укрылось его замешательство.

– Вот наш гость из русской общины Харбина прекрасно понял, что здесь написано. А все окружающие должны помнить, чем закончились подобные лозунги для его родины…

Дальнейшую речь высокопоставленного голландца Лев слушал плохо. В голове клубился поток бессвязных мыслей: «Как же так? Выходит, я стрелял в своих братьев по классу? А принял их за обыкновенных бандитов… Но и в Москве тоже хороши! Не могли заранее предупредить, что тут такая заварушка намечается!»

Вот только в данном случае подозрения нашего агента оказались беспочвенными. К восстанию в Индонезии Москва не имела никакого отношения. Даже больше. В Кремле неоднократно заявляли о преждевременности подобного выступления. Сам товарищ Сталин в июле того же 1926 года ответил на просьбы молодых лидеров Индонезийской компартии Алимина, Муссо, Дарсоно и Семауна о финансовой и материальной поддержке решительным отказом. Мол, революционная ситуация в стране ещё не назрела. Об этом же предупреждал и находящийся в эмиграции на Филиппинах влиятельный вождь КПИ Тан Малакка. В своих отправленных из Манилы закодированных посланиях он неоднократно указывал на неготовность народа к восстанию. Но «младореформаторы» не пожелали его слушать и сделали всё по-своему.

В итоге плохо скоординированное выступление слабо вооружённых людей было подавлено в Батавии буквально за одну ночь. Чуть дольше продержались повстанцы в сельских районах. Та же участь постигла и вспыхнувшее 1 января 1927 года восстание на соседней Суматре. В ответ голландские власти развернули жесточайшие репрессии. Практически разгромленная компартия была загнана в глубокое подполье. Свыше тысячи её активистов сослали в спешно организованный в джунглях Новой Гвинеи лагерь для политических заключённых Бовен-Дигул. С тех пор те места не без иронии стали называть «Голландской Сибирью».

Так что винить себя Льву было абсолютно не в чем. Тем не менее своё участие в этой истории он потом старался особо не афишировать. Сравнительной неудачей окончилась и основная миссия нашего героя. По итогам поездки Лев весьма скептически смотрел на разведение теплолюбивой гевеи в Советском Союзе. К тому же деревья нужно было ещё посадить и вырастить, прежде чем они начнут давать хоть какой-нибудь доход. А это – время. И немалое. По-видимому, так же думало и высшее руководство страны. Все усилия в СССР предпочли сконцентрировать на получении синтетического, а не натурального каучука, что вскоре и было достигнуто сначала в Ярославле, а затем и в Воронеже.

Лев отплыл из Батавии спустя несколько дней после неудачного коммунистического переворота. Возвращаться ему опять предстояло через Китай. К тому времени гражданская война там находилась в самом разгаре. Из всех противоборствующих сторон Москва прежде всего делала ставку на Национально-революционную армию Чан Кайши. В нём видели как наследника недавно скончавшегося Сунь Ятсена, так и нового лидера национальной партии «Гоминьдан». При ставке Чан Кайши действовала целая группа советских военных советников, возглавляемых небезызвестным Василием Блюхером. Туда же шла из Союза материальная и финансовая помощь.

В октябре 1926 года Национально-революционная армия, после тяжёлой осады и кровопролитного штурма, взяла знаменитое «трёхградье» Ухань, состоявшее из городов Учан, Ханькоу и Ханьян. Теперь сюда из Кантона перебазировалось национальное правительство вместе со многими видными деятелями «Гоминьдана». Ожидалось также, что к концу года в Ухань прибудет и главный советский политический советник Михаил Бородин. Вот к нему, для обсуждения перспектив возможного разведения каучуконосов в союзном Китае с последующим получением оттуда жизненно важного сырья для автомобильной промышленности СССР, и решил явиться Лев. Пусть и надежда на это оставалась достаточно призрачной.

Путь в Ухань проходил через Шанхай. Там заканчивалась морская часть путешествия и начиналась речная. Подобно Батавии, Шанхай выглядел вполне по-европейски. Огромное – в полнеба – электрическое зарево, кричащие неоновые иероглифы реклам, звонки трамваев, клаксоны автомобилей. И тысячи рикш. Причём не вело, как в Нидерландской Индии, а самых натуральных. Тех, где человек впрягается в оглобли лёгкой коляски вместо лошади и везёт клиента. Иногда – весьма шустро.

В Шанхае же находилась и одна из самых крупных иностранных концессий из числа навязанных Китаю после проигранной тем первой опиумной войны. Самую большую территорию занимал международный сеттльмент, фактически находившийся под управлением англичан. Чуть меньше по площади была французская концессия. Покой иностранцев чутко охраняла стоявшая в устье реки Хуанпу военная эскадра.

Продолжавший выдавать себя за богатого «коммерсанта из Харбина» Лев поселился в роскошном английском отеле «Мажестик». Иначе было нельзя. Шанхай всё ещё находился в руках милитариста Сунь Чуанфана, пытавшегося договориться с Чан Кайши, Национально-революционная армия которого уже подходила к городу. И всерьёз рассчитывавшего на успех. Ну или, по крайней мере – на почётный для себя исход. Оно и понятно.

Бескомпромиссные сражения Чан Кайши вёл лишь с У Пэйфу и прочими крупными милитаристами, не признававшими его претензий на верховную власть. С хищниками же помельче будущий генералиссимус предпочитал договариваться. В случае положительного результата те просто вступали в «Гоминьдан», а войска их автоматически вливались в Национально-революционную армию на правах армий или корпусов (в зависимости от численности). Тем не менее, пока соглашение ещё не было достигнуто, коммунистов, социалистов и прочих левых Сунь Чуанфан в своих владениях откровенно не жаловал. Как и подданных Советского Союза, кстати говоря.

Из Шанхая в Ухань Лев отплыл на японском пароходе, поднимавшемся вверх по Янцзы. Первое, что бросилось в глаза Льву при подходе к Учану – знаменитая набережная, протянувшаяся на несколько километров. На противоположном – левом берегу, находился занятый иностранными концессиями Ханькоу. Там возвышались огромные баки нефтяной «Стандарт ойл компани». Повсюду дымили заводские трубы, громоздились корпуса текстильных фабрик и металлургических заводов. Как и в Шанхае, для охраны иностранных подданных у пристани Ханькоу стояло несколько канонерок и лёгких крейсеров.

Национальное правительство пока пребывало в Учане. Сразу по прибытии Льва принял находившийся при нём советник Бородин – круглолицый черноусый мужчина средних лет. Внимательно выслушав посланца Москвы, он с сомнением покачал головой:

– Не думаю, что из этой затеи выйдет что-либо путное. Как вы сами изволили выразиться, для выращивания гевеи требуется время. Но есть ли оно у нас? Это сегодня Китай наш потенциальный союзник, а завтра? Кто даст гарантию, что Чан Кайши в очередной раз не сменит свою политическую ориентацию и не переметнётся в лагерь англо-американских империалистов?

Да и о какой гевее может идти речь, если здешние крестьяне и рис-то скоро разучатся выращивать?! А всё из-за мака. Да, да, того самого красного цветка. Ведь сок его идёт на производство опиума. А это – деньги. Большие деньги. Оттого и принуждают крестьян милитаристы на подвластных себе землях сеять мак. Но он любит сухую землю. А значит, при подготовке поля под маковые посевы, приходится осушать рисовые чеки, ломать запруды, спускать воду. Ради сиюминутной выгоды разрушается то, что строилось годами и десятилетиями. Да и рисовое поле потом восстановить практически невозможно. Уверен, что с каучуком будет такая же история. Ведь он не обещает мгновенного обогащения и потому местным заправилам явно неинтересен.

– Жаль.

– Да вы не отчаивайтесь! Дался вам этот латекс! Не вышло с ним, так выйдет с другим. Не скрою, у нас есть на вас определённые виды. Несколько в иной сфере.

– Что, получается, как у Грибоедова: «С корабля на бал»? – не преминул уточнить агент.

– Получается, так! – рассмеялся Бородин. – Но об этом – чуть позже. Без краткого предисловия здесь не обойтись. Сейчас, в связи с последними событиями, в Ханькоу создалась подлинно революционная обстановка, и наша задача – умело воспользоваться ей, направив гнев народа в нужное русло. А дело заключается в иностранных концессиях. Их, вплоть до начала мировой войны, в городе было пять – английская, французская, немецкая, русская и японская. Потом, после поражения Германии и революции в России, немецкая и русская формально перешли в руки китайских властей.

Теперь подобная участь грозит и английской. А всё из-за того, что ещё 5 сентября сего года британская канонерка «Кокчефер» без всякого предупреждения обстреляла порт Ваньсянь на Янцзы с целью приостановить стремительное продвижение Национально-революционной армии. С тех пор в Ханькоу не утихают акции протеста среди китайского населения. На всех иностранных предприятиях проходят стачки и забастовки. Нужно лишь умело поддерживать гнев народа, не дав ему утихнуть. Вот вам, что называется, и карты в руки.

– А я здесь при чём? – искренне изумился Лев.

– Ну, батенька, не надо скромничать! Опыт Гражданской войны имеете? Имеете. Причём – богатый! Да ещё и в ведомстве соответствующем служите. А значит – справитесь. Да и не один вы, честно признаться, с населением работать будете…

Легко сказать – справитесь. А как? Национально-революционная армия после занятия Уханя пошла дальше, оставив в «трёхградье» лишь гарнизон. Да и генералы «Гоминьдана», как правило, происходившие из имущественных слоёв, с иностранцами старались не ссориться. Плюс ко всему, открытая конфронтация с англичанами могла обойтись очень дорого. «Кокчефер» и иные суда эскадры из гавани никуда не делись, а улицы самого Ханькоу в скором времени перегородили полевые заграждения из мешков с песком, спирали Бруно и колючей проволоки. И всё это под прикрытием многочисленных пулемётов.

Тем не менее китайцы нашли выход в виде так называемых рабочих пикетов. Командный состав их назначался соответствующими профсоюзами. Все пикетчики носили полувоенную униформу синего цвета, а фуражки свои украшали красной звёздочкой с иероглифом «труд» в центре. Правда, за исключением длинных деревянных палок оружия они не имели. Да оно и не требовалось. В задачи пикетов входили проведение беспрерывных манифестаций, блокада иностранных предприятий и борьба со штрейкбрехерами.

Получил в своё подчинение один из таких отрядов и Лев. Командовать им оказалось не так сложно. Тем более что в помощники ему приставили китайского товарища, бегло говорившего по-английски. Следовало лишь придумать броский и запоминающийся лозунг, а затем твёрдо выучить, как он звучит на китайском языке. Вот и всё. Например:

– Кому принадлежит Ханькоу?! – вскинув вверх руку со сжатым кулаком, гневно восклицал Лев.

– Нам!!! – ревел в ответ единый хор возбуждённых голосов.

Из других лозунгов особым успехом пользовались «Долой английский империализм!» и «Да здравствует национальная революция!». Постепенно стачка охватывала весь город, становясь всеобщей. Из английских домов и учреждений уходила даже китайская прислуга. Доходило до того, что полы там приходилось мыть солдатам и матросам Его королевского величества. И протестующие победили. 3 января 1927 года британская концессия тоже официально перешла под китайскую юрисдикцию. Следом, сочтя свою миссию выполненной, отбыл в Москву и Лев.

Революция действительно продолжалась.

Руки вверх! (фр.)

Что? (фр.)

У вас все хорошо? (англ.)

Да. Это бандиты? (англ.)

Да. Это и есть та самая банда (голл.).