После начала второй мировой войны, голландские колонии в Юго-Восточной Азии оказались в очень сложном положении. Их метрополия — Нидерланды, была оккупирована немцами ещё в мае 1940 года, а на Тихом океане всё громче и громче заявлял о себе новый, молодой и крайне агрессивный хищник — Япония. На островах Индонезийского архипелага японцев, в первую очередь, привлекали богатейшие нефтяные месторождения. Ведь недаром говорится, что горючее — это мотор современной войны. В самой Японии нефть не добывали, да и накопленных запасов, из-за объявленного США эмбарго, могло хватить лишь на ближайшие полгода. Отсюда проистекал очевидный вывод о необходимости раздобыть жизненно важное топливо где-то ещё. Потому, ближайшие соседи Империи восходящего солнца и находились в постоянном тревожном ожидании вражеского вторжения. Особенно это относилось к крайне слабо защищенной Нидерландской Индии.

Действительно, военные силы обеих держав были абсолютно несоизмеримы. Япония доминировала буквально во всем. Достаточно сказать, что в составе её флота находились два крупнейших, на тот момент, в мире линейных корабля (третий пребывал в стадии постройки). Ни Великобритания, ни США линкоров подобного класса ещё не имели. Что могли противопоставить этому Нидерланды? Да, по большому счету, ничего. Лишь четыре легких крейсера (пятый также достраивался). Вот и всё. Более того. В составе голландского флота не было ни одного авианосца, которые, как известно, в значительной мере, и решали исход крупных морских сражений.

Соответственно, военные планы Королевской Нидерландско-Индийской армии (KNIL) оставались сугубо оборонительными. Наряду с этим, разрабатывался и целый комплекс мероприятий, предусматривавший уничтожение оборудования нефтяных месторождений и нефтеперерабатывающих заводов в случае реальной угрозы захвата их противником. Предосторожность, отнюдь не являвшаяся излишней. Как правило, в «Корпус уничтожителей» (Vernielingskorps) отбирались военнообязанные и мобилизованные сотрудники самих предприятий. Зачастую, таковых на островах имелось несколько. К примеру, на Южной Суматре, в окрестностях города Палембанг, работали сразу два завода — большой нефтеперерабатывающий комплекс в Пладью, принадлежавший компании BPM (Батавское Нефтяное Товарищество) и предприятие поменьше, построенное компанией NKPM (Нидерландская Колониальная Нефтяная Компания). Оба лежали на южном берегу впадавшей в море реки Муси, отделяясь друг от друга лишь её притоком — рекой Комеринг. Соответственно, и местность вокруг была весьма заболоченной и труднопроходимой.

Это обстоятельство, разумеется, учитывали и японцы. Захватить Палембанг они намеревались путем высадки комбинированного морского и воздушного десанта. Особая роль здесь отводилась элитным парашютным соединениям. Этаким современным самураям. Предполагалось, что они, стремительным ударом, захватят неповрежденными аэродром и оба нефтеперерабатывающих завода. Но тут японцы явно переоценили свои силы и недооценили решимость противника.

В феврале 1942 года, перед началом вражеского вторжения, голландский гарнизон Палембанга насчитывал около тысячи двухсот пятидесяти человек. Однако силы эти были рассредоточены сразу по нескольким важнейшим пунктам, редко где превышая, по численности, стрелковую роту (а то и взвод). Да и качество их оставляло желать много лучшего. Наряду с солдатами регулярных войск, здесь также присутствовали отряды резервистов и местных ополченцев из милиции и «городской стражи» (Stadswacht). Слабость гарнизона Палембанга прекрасно осознавали и в штаб-квартире армии в Бандунге.

Поэтому, 5 февраля, в порту Остхавена, что на южной оконечности острова, высадился переброшенный с Явы 10-й пехотный батальон KNIL, находившийся под командованием майора де Фриза. Причем, перед самой отправкой, в его составе были произведены весьма примечательные изменения. Ранее, согласно штатному расписанию, батальон включал в себя одну пулеметную и три стрелковые роты — 1-ю Европейскую, 2-ю Менадонезийскую и 3-ю Яванскую. Так вот. Европейская рота отправке на Суматру не подлежала. Вместо неё, де Фризу временно подчинили 3-ю (также Яванскую) роту 14-го пехотного батальона. Возникает резонный вопрос, стоило ли заниматься столь мудреными перестановками, разрушая давно установившиеся связи и, фактически, дезорганизуя структуру батальона? Да ещё и перед лицом неминуемого неприятельского нашествия? Очевидно, командование KNIL считало своей главной задачей оборону именно Явы, для чего и стягивало на этот остров все надежные части, каковыми традиционно считались европейские.

В глазах жителей колоний целый пехотный батальон казался огромной, почти сверхъестественной военной силой. Не были исключением и некоторые высшие офицеры. Вот так и получилось, что когда прибывшую часть подчинили территориальному командующему Южной Суматры подполковнику Фогелесангу, то тот даже несколько растерялся и принялся раздергивать батальон поротно, внося ещё больше сумятицы в его управление. Хватало и иных трудностей. KNIL недаром называли «полицейской армией» и «армией клеванга и карабина». Техническое оснащение её оставляло желать много лучшего. К примеру, в том же 10-м пехотном батальоне начисто отсутствовала какая-либо радиосвязь. Последствия не заставили себя ждать, проявившись в одном характерном эпизоде. В голландской армии, равно, как и в любой иной армии мира, полагали, что солдата постоянно нужно чем-то занять. Оттого, практически всё время, после прибытия на Суматру, батальон и занимался всевозможными походами, учениями, физической подготовкой, стрельбами и тому подобным. А когда возникла необходимость поднять войска по тревоге, то солдат, по окрестностям, пришлось собирать при помощи автомобильных клаксонов! Но ведь и в Красной армии, в начальный период войны, танкисты передавали сообщения флажками, а летчики — покачиванием крыльев.

Для атаки на Южную Суматру, японцы, в общей сложности, сконцентрировали около десяти тысяч человек, преимущественно — из состава 38-й пехотной дивизии. Какой уж там батальон! Задача же по захвату обоих нефтеперерабатывающих комплексов возлагалась на десантников из 1-й парашютной бригады полковника Куме. Для этой цели, выделялась 1-я рота, вместе с половиной пулеметной роты и отрядом связистов. Остальные силы бригады нацеливались на занятие аэродрома Палембанг I и самого города (во взаимодействии с морским десантом). Соответственно, и 1-я рота делилась на две части. Большая — пятьдесят семь человек, намеревалась атаковать комплекс в Пладью, меньшая, состоявшая из тридцати четырех парашютистов — высаживалась в Сунгаигеронге. (Впрочем, другие источники называют иную цифру — не девяносто один, а сто тридцать военнослужащих). Для транспортировки десантников выделялись тяжелые бомбардировщики из 98-го авиаполка, сопровождаемые эскортом из истребителей.

Утром 14 февраля, около 11.30 по японскому времени, первые парашютисты показались в небе над обоими нефтеперерабатывающими заводами. Сражение за Палембанг началось. Местный гарнизон в Сунгаигеронге возглавлял резервный первый лейтенант пехоты Стеигинга. Невзирая на то, что под его началом были только три взвода, состоявшие исключительно из ополченцев и резервистов, этот офицер действовал смело и решительно. Немаловажную роль сыграло и то, что Стеигинга жил в Сунгаигеронге с 1939 года и потому смог хорошо изучить его окрестности. Территория завода представляла собой своеобразный остров. С севера и запада его окружали реки Муси и Комеринг, а с юга и востока — почти непролазная трясина. Соответственно, Стеигинга, совершенно правильно определил, что вряд ли японское нападение последует с суши. Скорее всего, его следовало ожидать именно с воздуха. С таким расчетом, лейтенант и приказал построить несколько бункеров (дзотов) вооруженных ручными и станковыми пулеметами и снабженных проводной телефонной связью. Все, имеющиеся в его распоряжении, минометы Стеигинга расположил в южной части завода, с тем, чтобы их было удобно перемещать на угрожаемые направления. Кроме того, он сформировал и своеобразный мобильный резерв, передвигающийся на велосипедах. Свой командный пункт лейтенант разместил на северной стороне, вдоль реки Муси. В общем, даже внезапное нападение не застало защитников комплекса врасплох.

Когда в небе, подобно диковинным цветам, распустились купола японских парашютов, то воздух тотчас расчертили огненные трассы голландских пулеметов системы «Виккерс» и «Мадсен». На десантников обрушился целый град пуль. В течение получаса всё было кончено. Те из японцев, кому посчастливилось уцелеть, попрятались в окрестных болотах. Стеигинга не мог поверить собственным глазам. Его военные полупенсионеры и вчерашние гражданские побили представителей элитных воздушно-десантных войск! Да, тех было заведомо меньше. Но и уровень подготовки парашютистов и ополченцев не стоило и сравнивать. Самому отряду лейтенанта, победа над вражеским десантом обошлась лишь в двух легкораненых.

Стеигинга удерживал территорию завода до полуночи. Ровно в 24.00 14 февраля он получил сообщение от территориального командующего о появлении крупных неприятельских сил в устье реки Муси. Стало окончательно ясно, что одним воздушным десантом дело не ограничится. К тому же, параллельно, уже вовсю шли бои за соседний комплекс Пладью и аэродром Палембанг I. Там высадились другие подразделения 1-й парашютной бригады. Обстановка, для нидерландской стороны, складывалась далеко не лучшим образом. Трезво оценив свои силы, Стеигинга понял, что более ожесточенного сражения его ополченцы вряд ли выдержат. Следовало подумать об уничтожении оборудования. Со своими доводами он ознакомил представителя компании NKPM, находившегося на заводе. Тот полностью согласился с лейтенантом. Уничтожение началось в 00.15 15 февраля, после того, как прозвучали два гудка, заранее определенные в качестве исходного сигнала. Все мероприятия производились в полном порядке, без паники. Одновременно, осуществлялась эвакуация гражданского населения, персонала предприятия и отряда лейтенанта. С северным берегом реки Муси Сунгаигеронг сообщался посредством одного-единственного парома. Опасаясь, что в случае японского нападения тот будет представлять собой идеальную цель для японской артиллерии, Стеигинга распорядился заблаговременно построить ещё и дополнительные переправы из пустых железных бочек. Сам он имел в своем распоряжении моторную лодку. Первыми эвакуировались гражданские, затем члены «Корпуса уничтожителей» и, наконец, в арьергарде шли ополченцы и резервисты. В 03.0 °Cунгаигеронг был полностью оставлен защитниками. Во время последующего общего отступления, подавляющее их большинство, через Палембанг и Кертапати, сумело добраться до Остхавена и покинуть Суматру.

А вот командование гарнизона в Пладью, в отличие от своих коллег из Сунгаигеронга, оказалось явно не на высоте. Перед высадкой японского десанта здесь дислоцировались один минометный, два пулеметных и три пехотных взвода. Один состоял из солдат милиционного ополчения, второй (моторизованный) — из представителей «городской стражи» (по сути — то же ополчение, но с другим названием) и, наконец, третий ранее принадлежал гарнизонному батальону самого Палембанга. Возглавлял всё это сборное соединение капитан пехоты Розье. Власть его (по крайней мере — на бумаге) распространялась и на гарнизон Сунгаигеронга, однако, как видно из вышеописанного, ровно никакого влияния на разгоревшееся там сражение он не оказал. Местное отделение «Корпуса уничтожителей» находилось в подчинении резервного капитана инженерных войск и, по совместительству — администратора компании BPM господина Ин Бетоу ван дер Ворта. Дополнительную сложность создавало то, что оборудование завода предполагалось вывести из строя без использования взрывчатых веществ, поскольку тот производил ценную, в стратегическом отношении, продукцию — высокооктановый авиационный бензин и потому должен был работать до последней возможности. Размещение же подрывных зарядов многократно повышало риск всяческих непредвиденных случайностей. В связи с этим, для уничтожения всего комплекса заблаговременно составили подробнейшую инструкцию, включавшую в себя описание таких мероприятий, как слив нефти из резервуаров с её последующим поджогом и так далее.

Люди Розье, поднятые на ноги сигналом воздушной тревоги, заняли заранее подготовленные позиции около 09.00 (по местному времени) 14 февраля. Поначалу, их задача даже несколько облегчилась, поскольку лишь малая часть японских парашютистов приземлилась на территорию самого завода и прилегающих нефтяных «полей». Остальные попали в болота юго-западнее предприятия. Соответственно, чтобы выбраться на твердую почву и присоединиться к товарищам, десантникам потребовалось определенное время. Однако голландская сторона не сумела воспользоваться столь неожиданным подарком судьбы. Направленный на ликвидацию высадившихся японцев взвод милиционеров, состоявший из мобилизованных сотрудников всё той же компании BPM, продвигался вперед с большой опаской. Они-то прекрасно осознавали, что возвышавшиеся вокруг исполинские резервуары с нефтью представляли собой самую натуральную пороховую бочку, способную взорваться от любого выстрела! Взвод же «городской стражи», отправившийся к домам, где проживали сотрудники предприятия со своими семьями, для их эвакуации и вовсе там завяз, поскольку многие женщины и дети, услышав первую стрельбу, попрятались в погребах и кладовках, и теперь их приходилось отыскивать, успокаивать и отправлять в ближайший тыл при помощи лодок и машин.

Не лучшим образом действовал и местный командир «Корпуса уничтожителей», попросту побоявшийся взять на себя ответственность по разрушению столь ценного оборудования. Даже невзирая на сам факт вражеского вторжения! Точное время начала уничтожения комплекса должен был сообщить территориальный командующий в Палембанге подполковник Фогелесанг, но связь с ним отсутствовала. Поэтому оба капитана и препирались, перекладывая бремя по принятию окончательного решения, друг на друга. Наконец, Ин Бетоу ван дер Ворт вскочил в машину и отправился в город за дальнейшими инструкциями, а его подчиненные, оставшиеся безначальными, быстро рассосались, кто куда. Лишь некоторые из них присоединились к отряду Розье и помогли, впоследствии, вывести из строя электрическую подстанцию. По резервуарам же капитан распорядился стрелять из пулеметов и минометов (разумеется — с безопасного расстояния).

В таких условиях, стоит ли удивляться тому, что уже к 09.45 японцы заняли всю территорию завода, водрузив, в знак победы, четыре своих флага на вышках, радиомачтах и дистилляционных колоннах? Только тогда в Палембанге, наконец, осознали всю серьезность происходящего и вняли отчаянным мольбам Розье о поддержке. Для контратаки на комплекс в Пладью было решено выделить 2-ю роту 10-го пехотного батальона, до того размещавшуюся в местечке Прабумулих. И не зря. Её командир — капитан Охл мог сполна положиться на своих подчиненных. Под его началом служили уроженцы Менадо — города на острове Целебес, наряду с выходцами с Амбона, считавшиеся наиболее храбрыми и дисциплинированными солдатами колониальной армии. Единственным минусом было то, что приказ о выступлении, как водится, застал роту не в полном составе. В распоряжении Охла имелись лишь взводы первого лейтенанта Шваба и второго лейтенанта ван Бломменстейна. Третий взвод находился на учениях, и отправить за ним нарочного попросту не успели. В качестве усиления, роте придавались два пулеметных взвода (по три ручных пулемета «Мадсен», «модель 15», в каждом), минометное отделение и два десятизарядных противотанковых ружья «Солотурн S18-1000».

Подчиненные Охла, оперативно погрузившиеся в Прабумулихе в собранные местным командованием автобусы, прибыли к Пладью около 13.00. Комплекс производил впечатление целиком захваченного противником. Неподалеку от входа на территорию завода, роту встретил капитан Розье. И тут, практически сразу, возник небольшой вопрос, требующий немедленного разрешения. И Охл, и Розье находились в одинаковых званиях, однако последний считался выше по должности, поскольку возглавлял местный гарнизон. Поэтому командир роты напрямик спросил, кто будет руководить в предстоящем сражении? На что Розье, невольно потупившись, заявил, что согласно табелю о рангах, общее командование должно быть возложено на него.

— Ладно, — согласился Охл. — Тогда, прошу! — и он сделал приглашающий жест в сторону своих менадонезийцев.

— Что вы! — попытался выкрутиться Розье. — Я же сказал — «общее руководство»! А ротой, как вы командовали, так и продолжайте командовать.

— Хорошо, — усмехнулся Охл. — Тогда, разрешите приступить к выполнению своих обязанностей?

— Конечно-конечно! Приступайте!

Вытащив из кармана записную книжку, командир роты принялся наскоро набрасывать план предстоящей операции. Оба своих взвода он разделил на три примерно равные части, включавшие в себя по две бригады (в голландской колониальной армии — воинская единица, насчитывавшая от десяти до пятнадцати человек) и два ручных пулемета. Основные же средства усиления, как то — минометы и противотанковые ружья, Охл разместил на центральной огневой позиции вдоль реки Муси.

Незадолго до начала атаки, к нему подошел один из оставшихся «уничтожителей».

— Возьмите и это, господин капитан, — козырнул он, протягивая несколько листов отпечатанной на машинке бумаги, схваченных канцелярской скрепкой.

— Что это?

— Подробный план по выведению из строя оборудования комплекса в Пладью.

— Вряд ли это сейчас пригодится. Хотя — ладно. Давайте.

Взяв бумаги, Охл протянул их своему ординарцу.

— Спрячь, пока.

— Слушаюсь, господин капитан!

В 13.20 рассредоточившаяся рота начала атаку из северо-западного угла предприятия. Двигавшийся правофланговый взвод Шваба неожиданно попал под вражеский обстрел.

— Пулемет, — с ходу определил один из солдат. — Причем, иного калибра, чем наш.

— Да, это они, — кивнул лейтенант, а сам, с внезапным холодком, вдруг осознал, что слышит подлинный голос войны.

Японский пулеметчик, впрочем, стрелял не прицельно и никаких потерь взводу не принес. Дойдя до заводских построек и жилых домов персонала комплекса, люди Шваба принялись обыскивать чердаки и любые иные, удобные для засады, места. Однако, если японцы там и были, то они явно поспешно отошли.

Основная же тяжесть разразившегося боя легла на плечи левофлангового взвода второго лейтенанта пехоты ван Бломменстейна. Его менадонезийцы были впервые обстреляны на расстоянии примерно четырехсот метров от наспех оборудованных вражеских позиций, причем одна из пуль сразила выступавшего в качестве проводника австралийца. Затем, неприятельский огонь ещё больше усилился. На взвод обрушился целый град пуль и осколков. Однако подчиненные ван Бломменстейна держались крепко. К тому же, лейтенант запросил капитана Охла о дополнительной огневой поддержке. Когда до японских позиций осталось не более тридцати метров, те, очевидно осознав, что дела складываются совсем неважно, попытались контратаковать, но были отбиты. После чего, в рукопашную пошли менадонезийцы, предварительно забросав неприятеля ручными наступательными гранатами и обстреляв из карабинов и легких пулеметов. В голландской колониальной армии штыки практически не использовались, хотя и полагались по штату к широко распространенной там австрийской винтовке системы Манлихера образца 1895 года. Зато у каждого солдата на поясе висела непременная сабля-клеванг.

— Ну что, ребята, покажем, что мы не только для парадов их острим! — воскликнул лейтенант и сосредоточенно скомандовал. — Voorwaarts! (Вперед)!

Со зловеще приглушенным шелестом клеванги покинули свои ножны. Взвод, словно единое целое, бросился в атаку. Бойцовский задор горел в глазах как голландца ван Бломменстейна, так и его подчиненных из Менадо. Они уже знали, что месяцем ранее их родной остров тоже подвергся японскому нападению, и это обстоятельство только усиливало их ярость. Из вражеских десантников мало кто уцелел. Среди убитых оказался даже один офицер. Очевидно — командир неприятельского взвода. На земле, вперемешку с трупами, валялось множество брошенного оружия и амуниции. В том числе — и вполне исправная портативная рация.

В 16.30 капитан Охл прислал в расположение взвода ван Бломменстейна посыльного с приказанием сбросить вниз японские флаги, всё ещё продолжавшие развеваться над заводом. Однако для этого, противника, в очередной раз, предстояло выбить с заблаговременно занятых позиций вокруг резервуаров с бензином. Правда, задача лейтенанта облегчалась тем, что японцы были уже порядком деморализованы. Нового натиска они не выдержали и бежали в окружающие болота. Кому-то это удалось, остальных сразили голландские снайперы. После окончания атаки, ван Бломменстейн, дабы показать пример, первым полез на нефтеперегонную башню, невзирая на то, что возвышавшиеся поблизости резервуары с бензином уже начинали гореть. Три других флага сорвали пехотинец первого класса Пелеалу и стрелки Гигир и Рей.

В 19.00 практически вся территория комплекса была очищена от противника. Лишь в одном углу группа из примерно пятнадцати парашютистов смогла закрепиться и теперь яростно отстреливалась. Всё ещё охваченный упоением от недавно одержанной победы лейтенант ван Бломменстейн, вместе с шестью добровольцами, вызвался покончить и с ними. В 21.00, воспользовавшись наступившей темнотой, он попытался незаметно подобраться к позициям противника. К сожалению, ярко пылавший поблизости резервуар с бензином превратил ночь в день и те своевременно заметили приближение голландцев. Осыпаемый градом пуль ван Бломменстейн, со своими людьми, был вынужден вернуться обратно.

Капитан Охл похвалил отважного офицера за проявленную инициативу и сообщил о своем решении возобновить операцию по окончательному уничтожению остатков японского десанта на следующий день, после отдыха и соответствующей перегруппировки. Между тем, огонь от всё более и более распространявшихся пожаров заставил его перенести свой командный пункт в другое место. Оттого, наверное, Охл и не вспомнил о врученном ему плане по уничтожению оборудования завода. Всё и так горело прекрасно. И даже чересчур!

Одновременно, командир роты уведомил о проводимых мероприятиях и капитана Розье, на что тот сообщил ему о новых распоряжениях, поступивших из штаба территориального командующего. В них, Охлу, из-за общего ухудшения обстановки, связанного с высадкой японского морского десанта в устье реки Муси, предписывалось со всеми наличными силами немедленно вернуться в Прабумулих. В 06.00 15 февраля его подчиненные, со смешанными чувствами, покинули отвоеванную территорию завода. Всего, 2-й роте сражение за Пладью обошлось в одного легкораненого.

Как же можно оценивать результаты боев за оба нефтеперерабатывающих предприятия? Да, и в Сунгаигеронге, и в Пладью голландцам удалось практически полностью уничтожить вражеских парашютистов. Рота Охла, к тому же, смогла получить ещё и весомый трофей в виде японских флагов. В дни сплошных поражений это имело большое моральное значение. С другой стороны, в конечном итоге, оба завода все равно пришлось оставить. Однако и японцы не смогли захватить их неповрежденными. Даже больше. Нанесённые разрушения оказались настолько велики, что предприятия и в Пладью, и в Сунгаигеронге начали давать первую продукцию не ранее, чем через полгода. Это, наверное, и можно считать главным итогом сражения за olieraffinaderijen.

Впрочем, на остальной территории Южной Суматры дела голландцев складывались далеко не блестяще. Высадившаяся утром 15 февраля в устье реки Муси «боевая группа» полковника Танаки, по численности превосходила оборонявшихся примерно в десять раз, да и, к тому же, далеко не всегда защитники острова проявляли чудеса подлинного героизма. Сыграл свою роковую роль и успешный захват японцами аэродрома Палембанг I. Город погрузился в панику. Тысячи мирных жителей устремились на юг, в надежде эвакуироваться из Остхавена на Яву. Сохранившие боеспособность подразделения отступали туда же. Связь с вышестоящим командованием прервалась, поскольку все гражданские телефонные линии, по прямому приказанию штаба армии, были приведены в негодность, дабы ими не смог воспользоваться противник.

В условиях подобной неразберихи майор де Фриз решил отвести оставшиеся под его началом роты обратно в Прабумулих, где перегруппироваться и ждать дальнейших указаний. По пути, к 10-му батальону примкнуло и множество отдельных солдат из местного гарнизона. Со всеми этими силами де Фриз намеревался контролировать дорогу, ведущую через населенные пункты Батурадья, Мартапура и Котабуми. Однако вечером 16 февраля с майором, по уцелевшему служебному телефону компании BPM, связался офицер из штаба территориального командующего, сообщивший о стремительном продвижении крупного японского отряда в юго-западном направлении. Силы противника оценивались приблизительно в восемьсот человек. По всем расчетам, Мартапуры они должны были достигнуть на следующий день. Поэтому де Фриз получил немедленное приказание выступить вперед, чтобы упредить противника.

10-й батальон оставил Прабумулих заливаемый потоками самого настоящего тропического ливня. Дороги развезло. Колеса грузовиков и автобусов вязли в толстом слое грязи, достигавшем, порой, до тридцати сантиметров. К тому же, все машины были многократно перегружены, за счет присоединившихся к батальону военнослужащих. В авангарде двигалась 2-я Менадонезийская рота уже продемонстрировавшая на деле свои высокие боевые качества. Как и пару дней назад, капитану Охлу опять поручалось ответственное задание. На сей раз, ему приказывалось захватить неповрежденным мост через реку Комеринг и удерживать его до подхода основных сил. В качестве усиления роте придавались противотанковое ружье, пулеметный взвод, два «овервалвагена» (импровизированные бронеавтомобили, производившиеся на некоторых машиностроительных предприятиях Нидерландской Индии), а также взвод яванцев из роты, ранее принадлежавшей 14-му пехотному батальону.

Добравшись до Мартапуры, подчиненные Охла заняли позиции вдоль восточного берега реки, начиная от дома местного контролера, фронтом на север и восток, с таким расчетом, чтобы держать под наблюдением перекресток из трех, сходившихся сюда, дорог. Противник появился здесь около 11.00 17 февраля. По всей видимости, это были две роты из отряда полковника Танаки, ранее покинувшие Палембанг на собранном, на скорую руку, транспорте.

Первыми, передовой японский патруль заметили трое солдат из первого взвода под командованием менадонезийского рядового первого класса Пакаси, находившиеся на расположенном на восточной дороге аванпосту. Они своевременно открыли огонь, убив около семи человек, а потом отступили к позициям остальной роты, доложив о появлении неприятеля. Однако и японцы поняли, что их обнаружили. Тогда они решили пойти на хитрость. Дальше, по дороге, они пустили захваченное в Палембанге такси, внутри которого сидели переодетые в гражданскую одежду диверсанты. Но и голландцы держались настороже. Да и отличить японца от малайца, намётанному глазу, не составляло особого труда. Подпустив машину поближе, менадонезийцы Охла двумя выстрелами из противотанкового ружья подбили её, уничтожив всех, находившихся внутри. Маски оказались сброшены. Теперь японцы пошли в атаку сразу с трех сторон. 2-я рота открыла бешеный огонь, нанеся противнику большие потери и отразив его натиск. Особенно большое подспорье обороняющимся доставили «наступательные ручные гранаты KNIL», выпускавшиеся на пиротехнической фабрике в Бандунге. И хотя поражающая способность их была и невелика, однако грохоту они производили предостаточно, что, несомненно, самым негативным способом влияло на боевой дух противника.

Тем не менее, в 16.00 майор де Фриз приказал капитану Охлу выйти из сражения. Он откровенно побоялся увязнуть в бою и израсходовать все свои силы. Да и для того, чтобы попасть в Котабуми, батальону совсем не обязательно было переправляться на восточный берег реки. На следующий день, подчиненные де Фриза, без особых приключений, добрались до Остхавена, откуда и отплыли на Яву. Словно для того, чтобы повторно пережить разыгравшуюся с ними драму, включавшую в себя и отчаянные контратаки, и безнадежные бои, и горечь отступления. Только в гораздо больших масштабах.

Вступая в войну на Тихом океане, голландские колонии откровенно рассчитывали на своих могущественных союзников. Поначалу, вроде, всё так и шло. Уже 10 января 1942 года, на конференции в Батавии, было создано объединенное американско-британско-голландско-австралийское командование (ABDAcom). Однако просуществовал этот разнородный альянс весьма недолго. В скором времени, выяснилось, что «большим дядькам» было явно не до чужих забот. Хватало и своих собственных. Потерявшая Малайю, Сингапур, Гонконг и значительную часть Бирмы Британия вполне допускала вероятность японского вторжения ещё и в Индию. Похожие опасения за судьбу своих владений на Новой Гвинее выказывала и Австралия. К тому же, не следует забывать, что австралийская армия, в стратегическом отношении, целиком подчинялась английскому Генштабу. Потерпевшие чувствительное поражение на Гаваях и изгнанные с Филиппин Соединенные Штаты тоже отнюдь не горели желанием распылять оставшиеся в их распоряжении ресурсы. Поэтому, 22 февраля командование ABDA было распущено, а оборона островов Индонезийского архипелага — полностью возложена на голландскую колониальную армию. Разумеется, союзники постарались помочь ей, по мере возможности (и желания, конечно). Австралия прислала часть пехотной дивизии (хотя обещала две). Великобритания, в основном, ограничилась отправкой летчиков и зенитчиков, а США — артиллеристов.

Сама KNIL, к моменту вражеского нашествия на Яву, состояла из трех импровизированных дивизий двухполкового состава, каждая. Соединения эти были весьма рыхлыми и слабо сколоченными, в спешном порядке сформированными из пехотных батальонов, рот ополчения, кавалерийских эскадронов, береговых батарей и так далее. За исключением старых, овеянных традициями, регулярных соединений армии, на остальные части положиться было трудно. Подавляющее большинство новобранцев, навербованных из местного населения, воевать откровенно не желало. Исключение составляли лишь упомянутые выше уроженцы Менадо и не уступающие им по стойкости выходцы с Амбона. Случалось, конечно, всякое. Бывало, что и амбоинцы бежали без оглядки, а яванцы, напротив, сражались храбро и дисциплинированно. Но это, повторюсь, лишь в том случае, если речь шла о кадровых солдатах, а не вчерашних рекрутах. Среди наиболее отличившихся был и уже хорошо известный нам 10-й пехотный батальон, теперь входивший в состав 1-го пехотного полка 1-й дивизии KNIL генерал-майора Вейбранда Шиллинга.

Японцы атаковали Яву 1 марта 1942 года, одновременно с запада и с востока. К тому моменту, после падения Сингапура, Борнео, Суматры, Целебеса, Бали и Тимора, остров, фактически, оказался обложен врагом со всех сторон. Роковую роль сыграло и неудачное для союзных флотов сражение в Яванском море. Попытка остановить неприятельские транспортные конвои окончилась неудачей. Потому-то десантировавшиеся в районе Батавии и в бухте Краган силы вторжения, насчитывавшие, в общей сложности, две пехотные дивизии, усиленные одним полком и одной полковой группой, и повели стремительное наступление друг навстречу другу, сметая немногочисленные подразделения KNIL, рассредоточенные по всему побережью.

Впрочем, нельзя сказать, будто голландцы совсем уж не оказывали никакого сопротивления. В 08.10 2 марта единственная крупная моторизованная часть колониальной армии (так называемый «Mobiele Eenheid»), имевшая на вооружении бронеавтомобили и легкие танки «Мормон-Херрингтон», попыталась выбить противника из захваченного ночью Субанга. Поначалу, атака развивалась успешно, однако затем повторилось то, что неоднократно происходило и во время многочисленных контрударов советских механизированных корпусов в июне-июле сорок первого года — пехота залегла и танкистов не поддержала. Японцы же, напротив, быстро пришли в себя и принялись уничтожать прорвавшиеся на улицы города и окраину аэродрома Калиджати танки и броневики. Невзирая на это, откатившееся «мобильное соединение» предприняло ещё две атаки на Субанг, окончившиеся столь же безрезультатно.

О состоянии растерянности, невольно охватившей людей, впервые столкнувшихся с противником, ярко свидетельствует следующий, весьма характерный эпизод. 28 февраля командир расквартированного в Рембанге 4-го кавалерийского эскадрона ротмистр де Бур получил сообщение о появлении в море крупного японского конвоя. Он тут же разослал в разные точки побережья несколько разведывательных групп из трех джипов и одного бронеавтомобиля (использовался либо «Алвис Штраусслер», либо «Уайт Скотт кар»). Одной из них командовал вахмистр ван дер Гааг. В 21.00 его подчиненные заметили целый флот из тридцати транспортных судов, направлявшийся к бухте Краган, а в 06.30 следующего дня к наблюдательному пункту приблизился разведывательный патруль японских велосипедистов.

— Кто эти люди? — недоуменно спросил прильнувший к амбразуре броневика яванский солдат Бакат.

— Заткнись! — прорычал сидящий за рулем рядовой Гатсонидес, поскольку ему, со всей очевидностью, стало ясно, что «эти люди» были врагами.

Подпустив японцев поближе, кавалеристы открыли огонь из пулемета и положили всех. Однако это было не более, чем частной удачей. Равно, как и бой 6 марта в окрестностях Поронга, артиллерийского расчета под командованием сержанта Паша, сумевшего, при помощи одного противотанкового орудия калибра 47-мм и одного противотанкового ружья, подбить три японских танка. Два дня спустя, оборона голландской колониальной армии на Яве окончательно рухнула. Финальную точку в этой трагедии довелось поставить радиокомментатору компании NIROM («Радиовещание Нидерландской Индии») Берту Гартхоффу. Вечером 8 марта он закончил передачу, транслировавшуюся с аварийного передатчика в Бандунге, следующими, вошедшими в историю, словами:

— Wij sluiten nu. Vaarwel tot betere tijden. Leve de Koningin! (Теперь мы закрываемся. Прощайте, до лучших времен. Да здравствует Королева)!

После общей капитуляции, попал в плен и 10-й пехотный батальон. До этого, его военнослужащие также участвовали в безуспешных попытках отбить аэродром Калиджати, беспрерывно предпринимавшиеся со 2 по 4 марта и последних отчаянных боях в окрестностях Лембанга. Однако детального плана по уничтожению нефтеперерабатывающего завода в Пладью, впрочем, потерявшего всю свою актуальность, с ними уже не было. Ещё в Остхавене, на Суматре, капитану Охлу попался на глаза давешний сотрудник BPM, вместе с остальными членами «Корпуса уничтожителей», ожидавший отправки на Яву.

— А, это вы! Здравствуйте. Вот где довелось встретиться.

— Не то слово, господин капитан! Хотя, если признаться, я бы предпочел встречу в более благоприятной обстановке. Менее напряженной и более гостеприимной, так сказать.

— Увы, — развел руки в стороны Охл. — Ничего не попишешь. На то она и война.

— Не спорю, — согласился «уничтожитель».

— Раз так, то давайте к делу. У меня же, до сих пор, среди штабных бумаг, находится ваш «План по уничтожению». Проку от него сейчас никакого, а место занимает. Так что — забирайте, пока не выбросил. Мне он совершенно ни к чему, а вам, для отчета, может и пригодится.

— Большое вам спасибо, господин капитан! Завод-то хоть успели уничтожить?

— Не то слово! Правда, заслуга наша в том небольшая. Пожары там ещё раньше начались. Мы просто целый день не давали японцам их тушить. Ну и пробоин от пуль и осколков в резервуарах добавили преизрядно!

Пока части колониальной армии безуспешно пытались остановить японское вторжение, тысячи беженцев хлынули в расположенный на южном побережье Явы порт Чилачап — единственный, пригодный для приёма крупных судов и последующей эвакуации в Австралию или на Цейлон. Помимо бесконечных толп мирных жителей, сюда же стекались и остатки разбитых союзных войск. Англичан, австралийцев и американцев правительство Нидерландской Индии обязалось вывезти в первую очередь. Из своих сограждан исключение было сделано лишь для персонала военно-морской базы в Танджонг-Пераке. Поздней ночью 1 марта поезда с ними покинули Сурабаю. Из-за недостатка места, эвакуированным разрешили взять с собой лишь небольшую сумку с личными вещами. Чего уж тогда говорить о семьях? Они оставались, обреченные на вражескую неволю. Жены и дети многих пришли на перрон, чтобы проводить своих родных в полный неизвестности путь. То тут, то там, вспыхивали душераздирающие сцены, повсюду раздавались плач и крики. Безутешных отцов и мужей пытались ободрить священники, обещавшие присмотреть за их домочадцами «если Господь нам позволит». В это, конечно, хотелось верить, но — увы. Кошмарные слухи о злодеяниях, творимых японцами по отношению к мирному населению, уже успели облететь все острова архипелага.

В Чилачап около трех тысяч моряков и флотских специалистов прибыли 2 марта. Днем ранее, из здешней гавани отплыло, в общей сложности, порядка двадцати трех судов, из которых, наиболее крупными были «Зандам», «Ягерсфонтейн» и «Аббекерк». Почти все они, без особых приключений, достигли побережья Австралии. Случилось это из-за стечения целого ряда удачных обстоятельств. И, в первую очередь, на руку передовой партии сыграл тот факт, что японские авиация и флот ещё были заняты подавлением остатков голландского сопротивления. Другим повезло гораздо меньше. К примеру, из покинувших Чилачап вечером 2 марта судов, два — «Чисаруа» и «Дюймар ван Твист» были в пути перехвачены эсминцами противника и отконвоированы в Макассар. Зато их собратьям — «Слотердейку» и «Генералу Верспейку» посчастливилось дойти до Австралии. Вышедший вместе с ними в море транспорт «Кота Бару» также удачно миновал вражеские заслоны, ошвартовавшись, в конечном итоге, в гавани Коломбо. Однако с каждым прошедшим днем, риск нарваться на неприятельскую бомбу или торпеду возрастал многократно.

К вечеру 3 марта единственной надеждой, для стремившихся покинуть Яву, оставались лишь стоявшие у причалов Чилачапа два небольших голландских парохода — «Янссенс» и «Тавали». На них, с горечью и мольбой, были устремлены сотни глаз скопившихся в порту людей. Но погрузка разрешалась далеко не всем. Прежде всего, на борт пропускали представителей союзников (в том числе — и пациентов многочисленных госпиталей), затем — всё ещё остававшихся на берегу голландских военных моряков, ранее собственными руками взорвавших свою базу в окрестностях Сурабаи и уже только потом — гражданских лиц.

По идее, в число счастливчиков должен был попасть и сотрудник советского торгового представительства Николай Витковский. По крайней мере, все сопутствующие документы у него имелись. Хотя, с другой стороны, как подданный державы, с Японией пока не воевавшей, оккупантов он мог бы совершенно не опасаться. Если бы, конечно, не одно маленькое, но весьма существенное «но». Помимо своей официальной, так сказать, работы, Витковский представлял на Яве интересы и совершенно иного, гораздо более законспирированного ведомства. А именно — разведки. И боялся он не за себя лично, а за собранные в последнее время и ещё не отправленные в Москву секретные сведения. Японцы, скорее всего, гражданина Советского Союза не тронут, однако в бумагах и личных вещах не преминут покопаться. И очень настойчиво. Немцы, вон, тоже, при занятии Парижа, с персоналом советского посольства не сильно церемонились. Те еле успели секретную документацию сжечь. Да и то лишь ценой драки консула Гукасова с ворвавшимися внутрь гестаповцами. А кто даст гарантии в отношении японцев? Так что, лучше, от греха подальше, вывезти все накопленные материалы в Австралию. К методам работы союзных контрразведчиков он уже привык и знает, каким образом их можно обойти.

С подобными мыслями, Николай и приближался к трапу «Янссенса» спокойной походкой уверенного в себе человека. Однако, почти перед самым оцеплением, состоявшим из шеренги морских пехотинцев с автоматами наперевес, его неожиданно окликнули:

— Господин! Постойте!

Обернувшись, Витковский сразу увидел подбегавшего к нему мужчину лет тридцати, судя по характерной внешности, принадлежавшего к так называемым индоевропейцам (или — евразийцам) — то есть, потомкам смешанных браков белых и малайцев. Одет он был в белый полотняный костюм и, в придачу, носил очки в круглой оправе.

— Постойте, господин, — ещё раз повторил незнакомец по-английски. — У меня есть к вам буквально пара слов.

— Слушаю, — с готовностью кивнул Николай.

— Думаю, нам лучше отойти немного в сторону. Разговор у нас будет, в некотором роде, приватный.

«Что ему нужно»? — между тем, продолжал размышлять Витковский. — «На грабителя, вроде, не похож. А, черт с ним! Пять-десять минут дела, действительно, не решат».

Ещё раз кивнув в знак согласия, он отошел подальше от беспрерывно гомонившей толпы и, остановившись, снова вопросительно взглянул на своего спутника:

— Так, надеюсь, лучше?

— Да, в самый раз. Перебивать никто не будет, да и от излишне любопытных ушей далече. Суть же моего предложения заключается в следующем. Вплоть до недавнего времени я работал в компании BPM.

— Постойте. BPM, BPM… Bataafse Petroleum Maatschappij?

— Она самая, — подтвердил незнакомец. — А ещё я входил в «Корпус уничтожителей».

— Простите? А, понял! Взрывали собственное оборудование. Чтоб ни одного барреля, так сказать, врагу не досталось!

— Вот именно. Так что, в японский плен мне попадать никак нельзя. От них никакой пощады нам не будет. Заранее объявлено. А эвакуироваться мне не на чем. Рангом, видимо, не вышел. Сами видите, какая толпа «Янссенс» штурмует. Но всё тщетно. Не берут, ни за какие деньги.

— Всё это, конечно, печально, но, а я, извините, чем могу вам помочь?

— Не знаю, — честно признался сотрудник BPM. — Но очень на вас рассчитываю. Во-первых, вы гражданин Советского Союза…

— А это откуда вам известно?!

— Секрета здесь никакого нет. С год назад наша компания отправляла в СССР закупленное вами — русскими, то есть, оборудование. Я был среди обслуживающего технического персонала, поэтому вы меня, наверное, и не запомнили. Оно и понятно. Суматохи тогда было преизрядно. Да и, с другой стороны, внимание ваше, скорее всего, было целиком поглощено осуществлявшейся сделкой.

— Положим, что так. Но я по-прежнему не понимаю смысла нашего разговора.

— Минуточку терпения! Мы подошли почти к самой сути! У меня сохранились кое-какие секретные документы. Возможно, ваших товарищей в Москве они смогут заинтересовать. Вот, взгляните.

И незнакомец в светлом костюме нервным движением извлек из своего саквояжа пачку машинописных листов. Николай голландский знал гораздо хуже английского. Однако в глаза ему сразу же бросился штамп в левом верхнем углу «Geheim» («Секретно») и дата «январь 1942». Бумаги были достаточно свежими.

— И что вы предлагаете? Документы, в обмен на возможность эвакуации?

— Да. Пускай они лучше Сталину достанутся, чем в японские руки попадут.

— Ладно. Уговорили. Только знаете, что…

— Пауль, — догадавшись, подсказал работник BPM.

— Очень приятно. Так вот, Пауль, ваш саквояж — это несерьезно. Для предстоящего спектакля нужен чемодан гораздо большего объема!

— Понял! Будет исполнено!

— Да смотри, сильно не задерживайся!

Минут через десять неожиданный попутчик и впрямь приволок довольно вместительный чемодан. Впрочем, с этим проблемы, как раз, не было практически никакой. Многие беженцы, перед самой эвакуацией, бросали лишние пожитки прямо на улицах города. Удовлетворенно хмыкнув, Витковский взвесил чемодан в руке. Тот оказался неожиданно тяжелым.

— Что там? — спросил он у Пауля.

— Камни! Для веса положил!

— А ты молодец! — хлопнул Николай индоевропейца по плечу. — Парень смышленый! На лету соображаешь!

— Не без того, — скромно потупился тот.

В общем, к импровизированному пропускному пункту, располагавшемуся почти у самого трапа «Янссенса», Витковский подошел в сопровождении Пауля, натужно вздыхавшего под тяжестью собственного саквояжа и нагруженного камнями чемодана.

— Документы! — строго потребовал сидящий за столиком офицер.

— Пожалуйста, — охотно кивнул Николай, выкладывая перед ним свой дипломатический паспорт и иные сопроводительные бумаги.

— А, дипломат. Да ещё и русский! Что ж, проходите. Всё в порядке, — поднеся два пальца к фуражке, козырнул офицер и тут же перевел взгляд на Пауля. — А это ещё кто? Документы!

— Это со мной, — тотчас вмешался Витковский. — Мой слуга. Ну, бой, носильщик. Не знаю, как это звучит, по-голландски.

— Не положено, — покачал головой офицер.

— Да я сам понимаю, что нельзя. Но вы тоже войдите в мое положение, господин офицер! Как же я сам такую уйму дипломатической почты потащу? А бросить её никак нельзя. Международный скандал может приключиться! Да и, согласитесь, прошу я совсем немного. Только дополнительного места для одного человека. У него и бумаги все в порядке. Быстро, покажи свой паспорт!

— Вот, — дрожащей от волнения рукой, Пауль протянул свои документы.

— Ладно, — бегло пробежав бумаги взглядом, махнул голландец. — Проходите…

Он сидел здесь с самого утра и до смерти устал от союзников с их вечными претензиями. То привезут пятерых лежачих американских раненых, то австралийских солдат, то английских моряков с потопленных торговых судов. И всех надо как можно скорее погрузить и вывезти, оставив на берегу своих умоляющих о спасении соотечественников! И это в то самое время, когда остатки армии, вместе с частями морской пехоты бьются на подступах к Чилачапу в надежде хоть на немного задержать японское продвижение! И дать, тем самым, другим возможность эвакуироваться…

«Янссенс» вышел из гавани Чилачапа поздним вечером 3 марта, сразу после наступления темноты. Маленький теплоход, водоизмещением около трехсот тонн, был серьезно перегружен. Всего, на его борту, помимо членов экипажа, находилось свыше шестисот беженцев. Всматриваясь в загадочно темневшую перед глазами гладь ночного моря, они готовились к самому худшему. Однако первые серьезные неприятности судну принесли не японцы, а погода. Индийский океан встретил «Янссенс» сильнейшей грозой. Зловеще завывал ветер, по палубе и надстройкам хлестали потоки ливня. Теплоход тяжело переваливался с борта на борт и с носа на корму. Лишь к утру, непогода утихла.

Тогда же произошла и первая размолвка между капитаном «Янссенса» — лейтенантом тер зее 1 Прассом и его пассажирами. Согласно инструкции, составленной голландским Адмиралтейством, он вёл судно не на юг, а на восток — вдоль побережья Явы. И лишь по прошествии восьмисот миль намеревался переложить курс на Австралию. Мол, таким образом, снижалась вероятность встречи с вражескими подводными лодками. Но пассажиры, среди которых было много военных офицеров, считали, что поступать подобным образом, при безраздельном господстве японской авиации — сущее безумие. В самом деле. Уворачиваясь от гипотетической торпеды, вполне можно было угодить под самую натуральную авиабомбу. И не одну. Последующие события только подтвердили их правоту.

Примерно в 10.30 по палубе и крышам верхних кают неожиданно загрохотали пули. Налетевшие со стороны солнца три истребителя противника, многократно заходя на цель, поливали теплоход очередями из своих пушек и пулеметов. Среди пассажиров, особенно — гражданских, началась паника. Многие с криками бросились вниз, под защиту стальных палуб и переборок. Команда, впрочем, сохранила самообладание. Двое матросов тотчас заняли свои места у установленных на «Янссенсе» зенитных пулеметов винтовочного калибра и открыли ответный огонь. Неизвестно, сыграло ли это какую-либо роль, однако вражеский обстрел продлился недолго. Невзирая на изрешеченные пулями мостик, столовую и крыши кают, авианалет обошелся «Янссенсу» сравнительно дешево. Никто не погиб, но из числа пассажиров восемь оказались ранены, из них двое — тяжело.

Тем не менее, психологическое состояние на борту оставляло желать лучшего. Впервые столкнувшиеся с неумолимой жестокостью войны женщины и дети рыдали, умоляя вернуть их на твердую землю. Тем более, что теплоход всё ещё находился в виду побережья Явы. Идя навстречу многочисленным просьбам, капитан Прасс решил зайти в ближайшую бухту Патьитан, находившуюся на расстоянии приблизительно семидесяти миль от Чилачапа, где и отстояться на якоре до наступления темноты. Там же был собран и своеобразный «военный совет» с участием всех высших офицеров союзных войск, присутствовавших на борту. На нем твердо постановили продолжить дальнейшее плавание в Австралию, невзирая ни на какие угрозы. Одновременно, для тех, кто не отваживался пойти на подобный риск, предоставили шлюпки для схода на берег. Около ста шестидесяти человек решили воспользоваться этой возможностью. К огромному облегчению капитана Прасса, почти все люди из его экипажа предпочли остаться на своих местах.

Всё время, пока на мостике шло совещание, Николай поглядывал на Пауля, в явном волнении кусавшего губы. Наконец, он не выдержал и ободряюще хлопнул того по плечу:

— Не переживай. Думаю, что всё обойдется.

— Надеюсь. Очень уж к японцам попадать неохота!

И надо было видеть, какой радостью блеснули глаза индоевропейца, когда «военный совет» принял решение плыть дальше. Впереди, впрочем, ждал путь полный неизведанных опасностей. Не легче пришлось и тем, кто остался на берегу. Уже 4 марта восемнадцать японских бомбардировщиков, под прикрытием десяти истребителей, в первый раз атаковали Чилачап. Бомбардировка велась с большой высоты и потому дислоцировавшаяся в районе порта британская батарея зенитной артиллерии открыла огонь только в самом конце налета. Материальный ущерб был огромным. Пошли ко дну или получили повреждения несколько мелких судов, из числа всё ещё остававшихся у причала. Количество жертв среди мирного населения составило около шестидесяти человек. Эта бомбежка послужила своеобразным сигналом для жителей Чилачапа. Многие из них предпочли немедленно покинуть свои дома и бежать в окрестности. И не зря.

На следующий день, в 10.30, на город обрушился ещё более сокрушительный удар, в котором приняли участие уже двадцать семь бомбардировщиков и двадцать истребителей. Выстроившись дьявольским хороводом, они раз за разом сбрасывали свой смертоносный груз на гавань. Напрасно захлебывались отчаянным лаем британские зенитки. Им даже удалось подбить несколько самолетов, но что толку? Японскими бомбами были потоплены плавучий док, танкер и голландский сторожевик «Канопус». В отличие от первого налета, теперь жертвы исчислялись не десятками, а сотнями. По разным источникам, они составили от трехсот пятидесяти до четырехсот человек. Сам портовый комплекс тоже порядком пострадал. Как с горькой иронией заметил командир голландской артиллерийской батареи резервный капитан инженерных войск Деккер: «В планомерном уничтожении оборудования больше не было никакой нужды, поскольку бомбардировки и вызванные ими пожары и так всё основательно уничтожили».

Какая-либо общественная жизнь в городе полностью расстроилась. Большинство населения руководствовалось принципом: «Каждый сам за себя и Бог за всех». К вечеру 5 марта, в Чилачапе, на своих постах, остались только регент, ассистент-резидент, контролер и полицейский комиссар, вместе с полицейским инспектором. В это время «Янссенс» удалялся всё дальше и дальше в океан, ползя с поистине черепашьей скоростью в семь узлов. Тем не менее, на третий день плавания ему удалось пройти около пятисот миль в южном направлении, не встретив больше ни японских самолетов, ни подводных лодок. И тут, как назло, из строя вышло рулевое управление. Свыше двух томительных часов маленький теплоход описывал циркуляцию, пока его команда тщетно пыталась устранить возникшую неисправность. К сожалению, сделать это так и не удалось. Пришлось перейти на управление машинами.

11 марта матросы и пассажиры «Янссенса» неожиданно заметили в небе то, чего они так опасались, а именно — приближающийся силуэт неизвестного самолета. Однако вскоре, к всеобщей радости, выяснилось, что тревога была ложной. Таинственный незнакомец оказался американским гидросамолетом PBY «Каталина». Сделав над теплоходом несколько кругов, он, в знак приветствия, помахал крыльями и улетел прочь. Очевидно, американец сообщил о беженцах вышестоящему начальству. По крайней мере, дальнейшие события косвенно это подтверждают.

На следующий день изрядного переполоха на палубе «Янссенса» наделала неизвестная субмарина, с шумом всплывшая в полумиле за его кормой. Вот здесь с опознанием возникли определенные проблемы. Никто не мог твердо сказать, своя ли это подводная лодка или чужая. Напряжение столпившихся на корме людей достигло наивысшего предела. Казалось, были уже на пороге спасения и тут, на тебе! Но это, разумеется, лишь в том случае, если лодка окажется вражеской. Наконец, нервы капитана Прасса не выдержали. Будучи не в силах больше пребывать в столь неопределенном положении, он твердо вознамерился узнать намерения экипажа субмарины, для чего приказал забрать ещё южнее. Подводная же лодка своего курса не изменила. Более того. Она даже не стала погружаться, когда над ней вскоре пролетел легкий австралийский бомбардировщик. А значит, определенно была своей.

В порт Фримантла «Янссенс» зашел 13 марта. Да ещё и в пятницу! Однако для ликующих пассажиров и членов команды данное число вряд ли являлось несчастливым. Во всеобщей радостной суматохе, Николай не сразу заметил подошедшего сзади и тронувшего его за плечо Пауля. Бывший сотрудник BPM был явно взволнован. Он то и дело снимал и протирал свои круглые очки, чтобы скрыть набегавшие слезы.

— Я бы хотел ещё раз, от всего сердца, поблагодарить вас за помощь!

— Да ладно, не стоит, — неожиданно смутился и сам Николай. — Это же к взаимной выгоде, не так ли?

— Да, конечно. Надеюсь, что эти документы вам пригодятся. Ну, а если нет, то не обессудьте. Это всё, что у меня было.

— Пустое. Отчего же не помочь человеку? Тем более — в столь трудной ситуации.

— О! Рад такое слышать! Вы, русские, очень отзывчивый народ. Недаром, на вашей земле родились Лев Толстой и Достоевский. Что ж, давайте прощаться. Желаю вам всего самого наилучшего! Vaarwel! (Прощайте)!

— Счастливо и вам…

Ещё раз помахав рукой, Пауль подхватил свой саквояж и направился к трапу. (От захваченного же в качестве антуража чемодана, он давным-давно избавился, при первом же подвернувшемся случае, вышвырнув за борт). Николай долго смотрел вслед индоевропейцу, пока тот не смешался с толпой остальных беженцев. Он и в самом деле подозревал, что полученные от сотрудника компании BPM документы вряд ли обладают очень уж большой ценностью. Но, откровенно говоря, нисколько о том не жалел. Будучи, в душе, человеком добрым, Витковский и впрямь был рад тому, что сумел помочь хоть одному человеку вырваться из-под японской оккупации. И, возможно, спас тому жизнь. Да и, с другой стороны, Николай прекрасно понимал все подспудные мотивы, побудившие его недавнего попутчика к столь решительным действиям. Он и сам бы, ни за какие коврижки не захотел бы очутиться в немецком плену! Лучше смерть!

В отличие от простых пассажиров, Николай, наряду с находившимися на борту армейскими и флотскими чинами, прошел первичную проверку по упрощенному варианту. Портовые власти даже помогли ему связаться с советским консульством в Мельбурне. Добравшись туда, с пересадками, Витковский тотчас озаботился отправкой в Москву наиболее ценных, из добытых им материалов. Наряду с прочими, в пакет дипломатической почты попали и полученные от Пауля бумаги. До Союза путь им предстоял весьма неблизкий!

Письмо или посылка, отправленные из Австралии, могли попасть в СССР несколькими путями. Самым коротким, пожалуй, был маршрут через Индийский океан, Аравийское море, Иран, Каспийское море и, далее — через Баку или Астрахань. Таким же образом поступали в Союз и поставки по ленд-лизу из США и Великобритании. Два других маршрута — северный и дальневосточный, считались: один — слишком опасным, а другой — слишком протяженным. Возникновение же южного варианта стало возможным после ввода в Иран советских и британских войск в августе 1941 года. Красная армия заняла север страны до линии проходившей по рубежу Умну, Хайдарабад, Миандоаб, Зенджан, Казвин, Хорремабад, Баболь, Зираб, Семпан, Шахруд, Ашабад. Англичане же обосновались к югу от рубежа Ханакин, Керманшах, Курамабад, Машид-и-Сулейман, Хафт-Кель, Гахсерам, Рам-Хормоз, Бендер-Далам. Тегеран союзники контролировали совместно.

Осуществление подобной операции позволило быстро наладить перевозки из портов Персидского залива до побережья Каспийского моря по Трансиранской железной дороге, а также шоссе Зенджан-Тебриз. В счет поставок, со стороны союзников, шли танки, самолеты, автомобили, порох, продовольствие, высокооктановый бензин, каучук, химикаты, сталь, трубы, рельсы и так далее. Контролировать весь этот процесс предстояло новому послу в Иране Андрею Андреевичу Смирнову, направленному туда вскоре после начала Великой Отечественной войны. Перед отъездом, его лично принял сам товарищ Сталин. И даже проинструктировал, посоветовав прочесть Коран, произведения Фирдоуси, Хайяма, Саади и, вообще, ознакомиться с богатой историей Ирана. Это ли не показатель особого внимания, уделявшегося предстоящей миссии Смирнова? Да, уже тогда в планах советского руководства ближневосточным делам уделялось исключительно важное значение.

Впрочем, помимо поставок союзников, новому полпреду приходилось заниматься и иными вопросами. Одним из них являлась пресловутая история с пулеметным заводом в Тегеране. Ещё в сентябре 1941 года советское правительство предложило новому шаху Ирана Мохаммеду Реза Пехлеви использовать для нужд Красной армии ряд военных предприятий его страны. В том числе — и пулеметный завод, пока только находившийся в стадии строительства. По окончании работ и монтажа оборудования, на нем можно было выпускать по шесть легких и два тяжелых пулемета в день. Шах, в принципе, не возражал, поскольку на этот завод нацеливались ещё и англичане. Но те намеревались попросту демонтировать его и перевезти в Индию. Подобный вариант был для нового правителя Ирана совершенно неприемлемым. Советское же предложение позволяло не только оставить завод на территории страны, но и готовить на нём, в процессе работы, молодых специалистов. Однако вскоре Мохаммеда Резу ждал совершенно неожиданный удар.

В связи с быстрым продвижением немцев и утратой многих промышленных центров, и советская сторона начала настаивать на полном вывозе завода. Разумеется, донести эту неприятную новость до шаха, было поручено послу. Их встреча состоялась 8 марта 1942 года. Как и предполагалось, Мохаммед Реза отнесся к подобной инициативе без особого восторга.

— Продажа завода произведет неблагоприятное впечатление в стране, так как будут говорить, что союзники всё забирают у Ирана, — жаловался шах Смирнову.

— Нет никаких оснований для утверждений о том, что общественное мнение в Иране будет недовольно этим актом, так как речь идет о коммерческой сделке, которая соответствует союзническим интересам, — напирал тот.

— Союзники начали с небольших просьб об оружии, которые были удовлетворены. Иран, оторвав от собственного тела, уступил, даже пока без оплаты, оружие и новейшие самолеты. Новые требования могут дойти до башмака иранского солдата!

— Когда мы вели переговоры об уступке оружия, то мы ясно сказали, что ни танки, ни самолеты, ни артиллерия нас не интересуют. Наша просьба сводилась к уступке легкого вооружения. Что касается расчетов за переданное оружие, то мы готовы этот вопрос обсудить. Вопрос о продаже оборудования завода нельзя рассматривать как требование, которое затрагивает интересы иранской армии. Речь идет о продаже бездействующего оборудования, которое в Иране не может быть использовано ни в период войны, ни позже в течение долгого времени. Будучи проданным в СССР, это оборудование будет немедленно давать продукцию.

Тем не менее, от окончательного решения шах пока «увильнул». «Это ж надо, до чего мы дожили»! — про себя, возмущался Смирнов, покидая дворец после аудиенции. — «Весь сыр-бор разгорелся из-за какого-то несчастного заводика, способного выпускать по восемь пулеметов в день! Неужели, производственные мощности в Союзе настолько упали»?

Забегая вперед, заметим, что иранцам, путем длительных проволочек и пассивного сопротивления, удалось-таки отстоять свой «заводик». Первую продукцию он начал давать только в 1943 году, причем — на станках советского производства. СССР, к тому времени, полностью избавился от промышленного кризиса первого периода войны. Во всю мощь заработали эвакуированные за Урал предприятия и на фронт, сплошным потоком, пошли эшелоны не только с пулеметами, но и танками, самолетами, самоходными артиллерийскими установками и многим другим.

Другой заботой, волновавшей нашего посла, продолжали оставаться мероприятия по модернизации иранских портов Бендер-Шах, Ноушехр и Пехлеви на Каспийском море. В результате резко возросшего грузопотока, там требовалось произвести значительный объем дноуглубительных и строительных работ. Однако, к концу 1941 года, на побережье Каспия, что называется «конь не валялся». К примеру, к 25 декабря в морском канале порта Бендер-Шах землесосы «Бабушкин» и «Ленкорань» смогли пройти лишь четыреста метров из запланированных тринадцати километров! Произошло это оттого, что в «Народном комиссариате морского флота» так и не смогли четко определиться с подрядчиком, ответственным за весь процесс строительства и модернизации. Результат, как говорится, налицо. Всё получилось в полном соответствии с известной русской поговоркой: «У семи нянек, дитя без глаза»! Управления «Каспфлота» «Союзднотрест» и «Цуморстрой» предпочли остаться в стороне, а отправленный в Иран начальник «Касптехфлота» и вовсе плохо организовал работы.

Столь плачевная ситуация не могла не вызвать соответствующей реакции вышестоящих властей. В начале 1942 года, после вмешательства Совнаркома СССР, в структуре «Наркомморфлота» было создано специальное «Строительное управление на юге Каспия». Согласно новым срокам, дноуглубительные работы в Бендер-Шахе предполагалось закончить к 15 апреля. Месяцем позже здесь же планировалось реконструировать старые причалы, построить новый деревянный пирс, проложить подъездные и подкрановые железнодорожные пути. Ещё раньше в порядок приводилось пристанское и складское хозяйство. Следовало спешить, поскольку согласно телеграмме, отправленной 20 марта наркомом морского флота, судам «Каспфлота», в навигацию 1942 года, предстояло перевезти из портов Ирана около 120 тысяч тонн грузов, поставленных союзниками по ленд-лизу. Приходилось изворачиваться всеми доступными способами. Так, для перевозки высокооктанового бензина в бочках использовались самоходные баржи-гаражи, вообще-то предназначенные для транспортировки автомобилей и ранее принадлежавшие Волжскому речному пароходству.

Ну и, наконец, помимо головной боли, вызванной обеспечением бесперебойной доставки союзных грузов, немало крови послу Смирнову попортили и совершенно неожиданно возникшие, словно из ниоткуда, самочинные «друзья СССР». Ярчайшим их представителем являлся некий Али Агаев, «подвиги» которого, по размаху, вполне могли быть сопоставимы с достославными деяниями незабвенного «Великого комбинатора»! После ввода Красной армии на территорию Ирана, он, по личной инициативе, принялся устраивать «советскую власть» в селениях Карадага. Организовывал там исполкомы, издавал прокламации, подписанные не иначе, как «Представитель СССР» или «Представитель Сталина»! При этом, Агаев активно вербовал недовольных местными ханами крестьян в свой собственный «партизанский отряд».

Успеху его агитации способствовали и некоторые, довольно действенные, приемы. Так, в селении Сияруд, где находилась основная штаб-квартира «начальника», он устраивал перед простодушными дехканами следующие спектакли. На стол, накрытый скатертью, Агаев ставил неработающий телефонный аппарат, провода от которого подводил к висевшему на стене медицинскому стетоскопу, после чего объявлял, что сейчас будет беседовать прямо с Москвой. Весть о предстоящем сеансе, естественно, моментально облетала всю округу. Дождавшись, пока в комнате соберется побольше зрителей, Агаев снимал трубку и говорил туда хорошо поставленным голосом:

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Это Агаев говорит. Да, да, представитель СССР по Ирану. Какие там новости с фронтов? Что? Красная армия уже подходит к Берлину? Примите мои поздравления! Весть действительно радостная. Прямо, от сердца отлегло! Надо и нам к активным действиям переходить. Вот людей побольше в отряд наберу, и Тебриз пойдем брать! Да, сил хватит. Нет, помощь не нужна. Что вы говорите? Сейчас, для тружеников Ирана московское радио передаст песню? Большое вам спасибо, товарищ Сталин!

Агаев клал трубку и незаметно, ногой, запускал спрятанный под столом патефон. Дехкане были в восторге! Слава о всемогущем «начальнике» привлекала в отряд всё больше и больше народа. Оружие, для своих бойцов, Агаев добывал либо путем добровольного сбора с населения, либо попросту конфискуя его у окрестных ханов. Для тех же, кто не поддавался на уговоры, существовала другая техническая «новинка», изобретенная неугомонным «Представителем СССР». Из обрывков электрических проводов, он смастерил угрожающего вида машину, опутав ими старый деревянный стул. Упорствующего хана подводили к нему и Агаев, с саркастической усмешкой, делал приглашающий жест:

— Давай, давай, присаживайся.

— Что это? — пугался разом побледневший хан. — Зачем?

— Током пытать тебя буду! Жиры вытапливать! Вон какие телеса на народных харчах отъел!

— Н-н-не надо! Я всё оружие отдам!

— То-то же!

От слов Агаев довольно быстро перешел к делу. В скором времени, он, вместе со своими «партизанами», занял селение Алямдар, арестовал там начальника местной полиции и принялся готовиться к походу на Тебриз. Действия своего нового «друга» серьезно обеспокоили советские власти. 6 января 1942 года отряд Агаева, наряду с его же «исполкомами» в селениях Алямдар, Джульфа и Манзар, после разъяснительной беседы, были распущены по домам.

А ведь существовала ещё и вполне реальная, глубоко законспирированная сеть немецких агентов, проникновение которых в Иран началось ещё до начала первой мировой войны. Вот как раз они, в отличие от опереточных «партизан» Али Агаева, могли доставить весьма серьезные неприятности. Типа, малых или больших диверсий. В том числе — и на дорогах. К счастью, почтовый грузовик, перевозивший пакет с документами, отправленный Витковским, добрался до побережья Каспийского моря без особенных приключений. А уже оттуда, собранные Николаем материалы и переправили в СССР.

С началом Великой Отечественной войны советская разведка вступила в полосу затяжного реформирования. Оно и понятно. Возникновение новых угроз требовало и появления совершенно новых структур, призванных на них реагировать. Так, уже в июне 1941 года в НКВД была создана специальная «Особая группа при наркоме внутренних дел». Возглавить её поручили старшему майору госбезопасности Судоплатову, ранее прекрасно зарекомендовавшего себя при выполнении ряда ответственных заданий. Основным направлением деятельности его «группы» считалось развертывание и проведение разведывательно-диверсионной работы в тылу врага. Начальники всех остальных служб и подразделений НКВД были обязаны оказывать подопечным Судоплатова полное содействие, как людьми, так и техникой и вооружением. Обладала «группа» и собственным войсковым соединением. Им стала прославленная, впоследствии, «Отдельная мотострелковая бригада особого назначения», более известная под своей аббревиатурой ОМСБОН.

Однако, в скором времени, из-за резко возросшего объема работы, «Особую группу» преобразовали сначала во 2-й отдел, а затем и в 4-е управление НКВД СССР, помимо выполнения прежних задач, занимавшееся ещё и проведением разведывательных мероприятий в оккупированных Германией и Японией странах. Начальником нового управления, по-прежнему, оставался Судоплатов, а одним из его заместителей стал майор госбезопасности (в структуре НКВД, звание, официально приравненное к армейскому званию полковника) Лев Лукич. По роду службы, он выполнял самые разнообразные функции. В том числе — курировал и ряд стран Юго-Восточной Азии, подвергшихся японской агрессии. Поэтому неудивительно, что документы, полученные Витковским от Пауля, в конечном итоге, легли на стол именно старого полковника (во избежание дальнейшей путаницы, будем и впредь его так титуловать).

— Лев Лукич, кажись, вы Нидерландской Индией занимаетесь?

— В некотором роде, да.

— Тогда, это для вас. Получено сегодня дипломатической почтой из Австралии. Судя по сопроводительной записке нашего человека, здесь может быть что-то секретное. Ну, судя по штампам и так далее.

— Любопытно. Что ж, оставьте. Будем разбираться.

Разумеется, нидерландского языка, в совершенстве, Лев Лукич тоже не знал. Так, мог прочесть несложный текст и не более того. Однако за годы службы, он обзавелся многочисленными добровольными помощниками. Вот и сейчас полковник снял телефонную трубку и позвонил одному знакомому профессору:

— День добрый, Иннокентий Петрович! Это Лев Лукич тебя беспокоит.

— Узнал, узнал! — пророкотал в трубке знакомый бас научного светила. — Здравия желаю, товарищ полковник!

— Ладно, хорош шутить. По возрасту, мы почти ровесники, а если судить по табели о рангах, то звание твоё, чай, посерьезнее моего может оказаться. Не ниже генеральского! Ладно, давай о деле.

— Слушаю.

— Опять нам помощь твоя, Иннокентий Петрович, понадобилась. По части голландского языка. Совсем, как в январе. Ты нам тогда шибко помог с подготовкой рядового Ли!

— Китайца, что ли? Помню, помню.

— Да. Так вот. Теперь задание чуть попроще будет. Всего-навсего, требуется перевести один примечательный документ.

— Я бы с радостью, Лев Лукич, но, боюсь, в этот раз, ничем не смогу вам помочь. Здоровье подвело. Лежу пластом в постели, болею. Соображаю и то с трудом. Все мысли в голове перепутались. Конечно, если дело совсем уж неотложное, то я, как любой советский человек в годину вражеского нашествия, постараюсь забыть обо всех своих хворях. Однако за результат, откровенно признаюсь, ручаться не буду.

— Да нет, ничего особо срочного здесь не имеется. Но и тянуть не хотелось бы. Как же нам поступить?

— Есть один вариант, Лев Лукич. Правда, он потребует определенного административного ресурса.

— Тю! Разве это проблема? Нашей службе многое по плечу!

— Очень на это надеюсь! А дело заключается в следующем. Был у меня, до войны, один студент — Виктор Стрельченко. Нидерландский мы с ним факультативно изучали. И знаете, неплохие результаты парень показывал! У вас текст, какой направленности? Военный?

— Нет. Судя по приложенным чертежам — скорее, технический.

— Тогда вам точно к Виктору! Он любил всяческой технической литературой интересоваться. Даже тамошний журнал «Инженер» читал!

— Иннокентий Петрович! Всё это прекрасно, но вы говорите «был». Возникает резонный вопрос, где, на данный момент, находится этот ваш Стрельченко?

— В том-то вся и загвоздка, что с первых дней войны он ушел добровольцем в московское ополчение. Если мне память не изменяет — в 18-ю дивизию Ленинградского района. Так, с тех пор, на фронте и пребывает. Вот вы бы взяли, да и отозвали Виктора обратно! Очень талантливый парень. Жаль, если погибнет…

— Хм, а это идея! Спасибо за подсказку, Иннокентий Петрович. Постараемся этого самого Стрельченко отыскать…

Положив трубку, Лев Лукич задумался. Разумеется, ему сразу стал понятен невинный маневр старого профессора. Не болел, ох, не болел, Иннокентий Петрович! Вон как голос, по телефону, бодро звучал. Аж уши заболели! Просто захотел уважаемый ученый, пользуясь подвернувшимся случаем, вытащить с передовой любимого ученика. Что ж, желание вполне понятное. Да и документы Витковского, действительно, могли малость подождать с переводом. А значит, впору заняться розыском упомянутого Виктора Стрельченко. А, заодно, и навести справки о бывшей 18-й дивизии народного ополчения. Теперь у неё наверняка иной номер имеется…

Лев Лукич, как всегда, оказался прав. 18-я дивизия народного ополчения, наряду с прочими, начала формироваться в первых числах июля 1941 года. Недостатка в добровольцах не было. В дивизию, в массовом порядке, записывались рабочие заводов «Изолятор», имени Менжинского, имени «Осоавиахима», фабрик «Большевик» и «Ява», студенты и преподаватели Авиационного института, художественного училища имени Сурикова и многие другие жители Ленинградского района столицы. В ночь на 10 июля 18-я ДНО покинула Москву и, после тридцатикилометрового марша, встала лагерем под Красногорском. Здесь же началось вооружение и первичное обучение ополченцев. Неделю спустя, дивизию включили в состав 32-й армии и перебросили под Волоколамск. На первых порах, её бойцы, только недавно принявшие воинскую присягу, занимались строительством оборонительных сооружений на подступах к столице.

Непосредственно с противником, 18-я дивизия столкнулась уже в августе, в верховьях Днепра. В условиях приостановки немецкого наступления на Москву, бои эти, преимущественно, носили характер стычек и поисков разведчиков. А между тем, на фронте собиралась готовившаяся разразиться гроза. Но ополченцы, к счастью, этого пока ещё не знали. В конце сентября дивизию переименовали в 18-ю стрелковую и перебазировали по железной дороге под Вязьму. Однако грандиозного окружения четырех советских армий, случившегося там же в начале сентября, ей удалось избежать.

Впоследствии, 18-й стрелковой дивизии довелось сыграть далеко не последнюю роль в разразившейся Битве за Москву. Включенная в 16-ю армию легендарного генерал-лейтенанта Рокоссовского, она сражалась под такими, вошедшими в военную историю, населенными пунктами, как Волоколамск, Крюково, Красная поляна, где покрыла себя неувядаемой славой. Неслучайно, 5 января 1942 года, согласно приказу народного комиссара обороны, 18-я стрелковая дивизия, за стойкость и мужество личного состава, была преобразована в 11-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Отыскался и лейтенант Виктор Стрельченко. Согласно ответу на запрос, полученному из штаба дивизии, в настоящее время, он проходил службу в 27-м гвардейском стрелковом полку.

А вот отзывать парня в Москву Лев Лукич не стал. Для ускорения процесса, он решил сам наведаться в расположение 16-й армии. Тем более, что её боевые порядки находились всё ещё сравнительно недалеко от столицы. Окрестности Жиздры — разве это расстояние? А там уже на месте и определиться. Если ученик Иннокентия Петровича действительно так хорош, то можно будет забрать его с собой. Прямо из дивизии. С чем, полковник и направился в кабинет генерал-майора Судоплатова.

— Здравия желаю, Павел Анатольевич!

— Здравствуйте и вы, Лев Лукич. Присаживайтесь. И раз я вас не вызывал, а время доклада ещё не пришло, то вы, наверное, по какой-нибудь личной инициативе?

— Так точно. Хочу отправиться в расположение 16-й армии Западного фронта.

— Зачем, позвольте полюбопытствовать? Вы же, больше, по оккупированным Японией странам работаете.

— Вот именно. А поездка моя, как ни странно, будет напрямую с этим связана. Позвольте объяснить поподробнее.

— Слушаю.

— На днях, по линии НКИД, дипломатической почтой, из Австралии пришли документы, агентурным путем полученные одним нашим сотрудником, ранее работавшим на острове Ява.

— Это не в рамках ли той самой операции «Инсулинда»?

— Внедренный, во второй половине февраля, на Новую Гвинею агент Александр Ли ничем пока себя не проявил. Но в условиях той катавасии, связанной с японским вторжением, которая там сейчас творится, столь долгое молчание вполне объяснимо. Зато отличился другой наш человек — Николай Витковский, ещё до войны совершенно официально обосновавшийся на Яве в качестве сотрудника нашего торгпредства. Вот он-то, как раз, перед окончательной оккупацией острова японцами и сумел раздобыть несколько довольно любопытных документов. Беда только, что все они на голландском.

— Иного, согласитесь, было бы трудно ожидать!

— Не спорю! Вот с переводом их и возникли определенные трудности. Раньше, мне помогал знакомый профессор. Однако он сейчас заболел, отчего и порекомендовал, вместо себя, одного своего ученика, ныне сражающегося в рядах 11-й гвардейской стрелковой дивизии 16-й армии.

— Вот теперь мне всё понятно! Вы хотите поехать к Рокоссовскому, чтобы перевести полученные из Австралии документы?

— Именно.

— Что ж, возражений не имею. Поезжайте…

В конце мая 16-я армия, только что вернувшегося в строй, после тяжелого ранения, генерал-лейтенанта Рокоссовского, совместно с соседней 61-й армией генерал-лейтенанта Попова, получила приказ на проведение очередной операции по разгрому Болховско-Брянской группировки противника. Задача эта усложнялась ещё и тем, что соединения обоих командармов, принимавшие самое деятельное участие в отгремевшей недавно Московской битве, были серьезно ослаблены. Пришлось, как и прежде, «подчищать» тыловые службы, возвращать в строй недолечившихся бойцов и командиров. Но эта мера мало что дала. Ни Попов, ни Рокоссовский, ни на одном из участков линии фронта не смогли добиться решительного перевеса над немецкими войсками. Атакующие дивизии строились в один эшелон. В качестве основного средства усиления, 16-й армии придавался 10-й танковый корпус. Кроме того, при ней же, ещё в феврале, по указанию Ставки, был создан 5-й гвардейский стрелковый корпус под командованием генерал-майора Орлова. В него, помимо 4-й, 30-й, 115-й и 123-й стрелковых бригад, входила и 11-я гвардейская стрелковая дивизия полковника Чернышова.

Прибывший из резерва танковый корпус предполагалось использовать для развития успеха, сразу же после взлома неприятельской обороны. Порядок ввода его в бой был разработан при прямом участии начальника штаба 16-й армии генерал-майора Малинина. Казалось, предусмотрели все мелочи, подробно расписав всё «от и до». Генерала Рокоссовского, правда, смутил тот факт, что исходные позиции корпуса находились на расстоянии двадцати километров от переднего края. Далековато, короче говоря. Однако танкисты горячо заверили командующего в своей полной готовности. А то, что далеко от передовой — так это даже лучше! Мол, сработает эффект внезапности. Немцы же не услышат шума танковых моторов!

По мере своих, весьма скромных, возможностей, генерал-лейтенант Рокоссовский постарался усилить и дивизии первого эшелона, скрытно выдвинувшиеся ночью к участкам, отведенным для наступления. Каждая из них получила по двенадцать-пятнадцать танков непосредственной поддержки пехоты. Плотность артиллерии была доведена до сорока стволов на один километр.

Наконец, в 04.00 6 июля 1942 года, пробил час атаки. После тридцатиминутной артподготовки, наша пехота, с криком «ура!», дружно поднялась из окопов и ринулась вперед. Следом, беспрерывно стреляя из орудий, поползли танки непосредственной поддержки. Совместным ударом, была занята сначала первая, а затем и вторая линия немецких траншей. Появилась реальная возможность для взятия Жиздры и открытия дороги на Брянск. Однако 10-й танковый корпус, на который возлагалось столько надежд, замешкался и пехоту не поддержал. Оказывается, ни его командир, ни начальник штаба, подробно расписав всё на карте, так и не удосужились ознакомиться с самой местностью предстоящей операции. В итоге, танки врюхались в небольшую речку с заболоченными берегами. На то, чтобы вытянуть их из трясины, потребовалось целых два часа. Немцы, разумеется, были только рады подобной задержке. Быстро придя в себя, они принялись стягивать все свои резервы к месту прорыва. Наша пехота, наткнувшись на всё более возрастающее сопротивление, продвинулась ещё на десять километров и залегла.

Но беды с танковым корпусом, на этом, отнюдь не закончились. Не успели, наконец, выползшие из болота танки двинуться вперед, как над полем сражения появилась немецкая авиация. Встав в круг, сорок пикирующих бомбардировщиков принялись обрабатывать передний край, обрушившись, в первую очередь, на головную танковую бригаду. И тут, вместо того, чтобы рвануться вперед и выскочить из-под бомбового удара, танки попросту встали на месте. И не двигались, невзирая на рвущиеся вокруг авиабомбы. Подобного зрелища уже не смог выдержать сам командарм. Вместе с начальником бронетанковых войск армии генералом Орлом и комиссаром корпуса Латышевым, Рокоссовский, на машинах, помчался к замершим танкам. Но как растормошить их спрятанные за броней экипажи? Генерал Орел первым нашел способ. Подобрав, по пути, увесистый булыжник, он принялся изо всех сил колотить им по броне ближайшего танка.

— Почему стоите, мать вашу?! Немедленно — вперед!!!

То же пришлось делать и Рокоссовскому с Латышевым. Причем, стуча по броне, командующий всё время опасался попасть под гусеницу, если бы танкисты вдруг надумали развернуться. Перспектива, согласитесь, не из приятных. Как выяснилось, танковые экипажи были неопытными, необстрелянными. Вот и растерялись в сложной ситуации. Когда же корпус удалось-таки стронуть с места, то время уже было безвозвратно упущено. Пришлось спешно закрепляться на отвоеванных рубежах. Ни о какой Жиздре или, тем более, Брянске, речь, разумеется, больше не шла.

В общем, настроение в 16-й армии, когда туда прибыл Лев Лукич, было далеко не радужным. Лейтенант Виктор Стрельченко оказался высоким, нескладным парнем с несколько лошадиным выражением лица. Типичный образчик пресловутого «книжного червя», как про себя, определил старый чекист. Однако, вопреки подспудному ожиданию полковника, он вовсе не стремился ускользнуть в глубокий тыл. Более того. Едва разговор зашел о профессоре, как Стрельченко тотчас замахал своими длинными костистыми руками.

— Ох, уж этот Иннокентий Петрович! Всё стремится с передовой меня вытащить! О таланте, видите ли, печётся! А меня кто-нибудь спросил?! Я, может быть, Родину защищать хочу! Немцев бить! Для того в ополчение и пошел.

— Похвальное желание, — не сразу нашелся, что и сказать Лев Лукич. — Я, честно говоря, ожидал совсем иного.

— Чего именно? Что я сразу в Москву проситься начну? Не на такого напали!

— Да вижу уже. Ну, а нам, Виктор, помочь ты согласишься?

— А куда я денусь? — усмехнулся лейтенант. — Вы вон какое серьезное ведомство представляете! Стоит вам только пальцем пошевелить, и я в Москву не то, что поеду, а даже побегу!

— Ну, не стоит так драматизировать. Помочь нам вы можете и здесь, прямо на месте.

— Это было бы просто замечательно! Не хочется мне от боевых товарищей надолго уезжать. А в чем, собственно, суть вопроса? Для чего я НКВД понадобился?

— Да вот, требуется перевести один интересный документ.

И полковник протянул Стрельченко машинописную копию раздобытой Витковским инструкции (оригинал хранился в его сейфе, на Лубянке).

— Так, что здесь? — деловито переспросил Виктор. — Ого, да это на голландском!

— Вот именно. Оттого и пришлось тебя беспокоить. По совету Иннокентия Петровича, кстати говоря.

— Да понял я. Вам дословный перевод требуется?

— Желательно. Сможешь сделать?

— Конечно! Только, для начала, один вопрос. Пладью — это что?

— По-видимому, населенный пункт.

— Ага. Понятно. В остальном, думаю, затруднений не возникнет. Да, и ещё. Писать-то я от руки буду.

— Ничего страшного. Бумагу и карандаш я заранее приготовил. Можешь приступать. Только пиши, пожалуйста, поразборчивее!

— Буду стараться. Я же не на медицинском учился!

Лев Лукич и впрямь постарался обеспечить молодого лейтенанта всем необходимым. Вплоть до отдельного помещения в штабной землянке. Чтобы от работы ничего не отвлекало. Это ли сыграло свою роль или же Виктор действительно хорошо знал язык, но перевод занял у него совсем немного времени.

— Лихо, — покачал головой полковник, надев очки и изучая листы бумаги, исписанные крупным чертежным почерком. — А говорить на голландском ты так же свободно умеешь?

— Нет, что вы! Только читать. Для разговора языковая практика нужна, а где ж её взять в Союзе? Мы с Нидерландами не шибко активно контачим!

— И то верно. И последний вопрос, Витя. Ты какую должность в полку занимаешь?

— Командир минометной роты! — с видимой гордостью отчеканил Стрельченко.

— Отчего так? Я уж, грешным делом, предположил, что ты в переводчиках ходишь.

— Нет, пронесло! Я же в институте французский изучал. А голландский — это так, факультативно. Вот и получилось, что навыки мои, на фронте, совершенно ни к чему. Здесь немецкий требуется. Или, как минимум, английский — для встреч союзных делегаций. А мне ни тот, ни другой неизвестен. Можно сказать — повезло!

— Почему?

— Своими руками фашистов бью, а не с пленными в штабе канителюсь! После войны, не стыдно будет и девчонкам в глаза смотреть!

— Молодец! Ну что ж, удачи тебе, Виктор Стрельченко!

— Большое спасибо!

«А парень, действительно, не промах»! — подумал Лев Лукич, выйдя, вслед за лейтенантом, из землянки и направляясь к начальнику особого отдела, чтобы оказией забрать последние сводки по линии НКВД. — «Надо бы его, и в самом деле, каким-нибудь обходным маневром в Москву вытащить и к делу пристроить. У нас, в союзниках, чай, не только США с Англией ходят. Ещё и «Свободная Франция» генерала де Голля имеется. Вот с её представителями ученику Иннокентия Петровича и не мешало бы поработать. Французский, он, по идее, ещё лучше голландского должен знать»!

— Как прошла ваша поездка на фронт, товарищ полковник? — первым делом, поинтересовался у Льва Лукича, после его возвращения, старший лейтенант Ильин, выполнявший при нем роль своеобразного порученца по специальным заданиям.

— Не то, чтобы совсем хорошо, но и не очень плохо. Как я и подозревал, документы, раздобытые нашим агентом на Яве, особой ценности не представляют. По крайней мере — один из них. Его полное название: «План по выведению из строя оборудования нефтеперерабатывающего завода в Пладью».

— Где это?

— Точно не скажу, но, по-моему, где-то на Южной Суматре.

— Далековато, однако!

— Да уж, не близко.

— И что же теперь делать?

— А ничего. Сам знаешь, что у нас, в разведке, согласно старой поговорке, нет отбросов, а есть ресурсы. Возможно, дойдет очередь и до этой инструкции. Куда-нибудь, да пригодиться. Да и, с другой стороны, зачем зря человека расстраивать? Николая, я имею в виду. Ведь он старался, работал. Причем, не по нашей указке, а самостоятельно. И это самое главное. Раз инициативу проявил, то агент хороший. А такие люди, нашей службе, ой как нужны!

В конечном итоге, документы, переправленные в СССР Витковским, действительно пригодились. Правда, не очень скоро. Какое-то время, Льву Лукичу, равно, как и всем его коллегам по разведывательной службе, было просто не до того. Уже к середине лета, стало окончательно ясно, что решающим участком советско-германского фронта становится Сталинградский. Это специально отметил, в своей директиве, и Верховный главнокомандующий И.В.Сталин. Борьба на подступах, да и в самом городе на Волге разгоралась нешуточная. Потому и неудивительно, что во второй половине сентября, генерал-майор Судоплатов, только недавно вернувшийся из своей кавказской командировки, первым делом, вызвал к себе в кабинет Льва Лукича:

— Бросайте всё, товарищ полковник и собирайтесь. Вам надлежит немедленно отправиться в Сталинград.

— По какой причине, позвольте полюбопытствовать?

— По самой, что ни на есть, ответственной. Согласно поступившим сведениям, штаб обороняющей город 62-й армии, на днях, перенес свой командный пункт в район пристани завода «Красный Октябрь». Там, ещё с лета, скопилось множество демонтированного оборудования, которое не успели вывезти. Сейчас же, это сделать весьма проблематично. А если говорить совсем уж откровенно — то и вовсе невозможно. Кроме того, поблизости находится и мазутохранилище завода. Вот вам и поручается, непосредственно, на месте, разобраться в обстановке и отдать чёткие указания о том, чтобы в случае возникновения критической ситуации, ничего из вышеперечисленного не смогло попасть в руки врага. Уцелевшее оборудование уничтожить, резервуары с мазутом взорвать или сжечь, насосы для перекачки вывести из строя.

— Так я же ничем подобным, доселе, не занимался!

— Ничего, справитесь. У вас в распоряжении ещё целый вечер. Посидите, подумайте. Заранее советую составить подробный план или инструкцию, поскольку память — инструмент чрезвычайно ненадежный и полагаться на неё не стоит. Если потребуется помощь любых специалистов, то привлекайте их без стеснения! Товарищ Сталин приучил нашу профессуру работать по ночам. Задача ясна?

— Так точно.

— Исполняйте…

Придя к себе, Лев Лукич в сердцах бросил свой портфель на стол.

— Это ж надо, а! Не было печали, так черти накачали! Ну, где их взять, подробные-то инструкции, скажи на милость?

Внезапно, он оборвал себя на полуслове и, хлопнув ладонью по лбу, воскликнул:

— А ведь у меня что-то подобное уже имелось! Ну-ка, ну-ка!

Бросившись к шкафу для бумаг, полковник быстро перебрал несколько папок и, наконец, торжествующе усмехнувшись, положил перед собой одну из машинописных копий перевода «полученного агентурным путем» «Плана по уничтожению нефтеперерабатывающего завода в Пладью (Суматра, Нидерландская Индия)». Бегло пробежав его взглядом, Лев Лукич только удовлетворенно потер руки.

— Ну, что я говорил! То, что нужно!

Кроме заголовка, никаких географических названий в тексте больше не приводилось. Только сухая техническая информация, типа: «резервуары для бензина привести в негодность путем…» и так далее. Поэтому, заместитель Судоплатова, не мудрствуя лукаво, просто густо замарал прежнее наименование и, от руки, вписал новое. А именно: «План по уничтожению мазутохранилища завода «Красный Октябрь». Полюбовавшись на дело рук своих, Лев Лукич тотчас затребовал к себе машинистку.

— Добрый вечер, мадмуазель! Вы, как обычно, неотразимы! Я бы, конечно, с радостью пригласил вас в ресторан, но работа — прежде всего. Посему, возьмите вот этот текст и постарайтесь, к завтрашнему утру, размножить мне его в двух… нет — лучше в трех экземплярах…

До 17 сентября 1942 года командный пункт 62-й армии располагался в так называемом «Царицынском подземелье». Ещё раньше — в августе, саперы построили его на левом берегу реки Царица для размещения КП Юго-Восточного фронта. Убежище, что и говорить, было на редкость капитальным. Единственным его минусом являлось отсутствие какой-либо принудительной вентиляции. А естественная попросту не справлялась, поскольку блиндаж или, правильнее сказать — штольня, представлявшая собой разделенный на отсеки бетонный тоннель, находилась на глубине десяти метров под землей. Не каждая авиабомба могла пробить такой слой грунта! Но это обстоятельство имело и свою оборотную сторону. Ежедневно, в армейский блиндаж, в поисках безопасного места, набивалось множество народу, зашедшего якобы «по важным и неотложным делам», да так там и оставшегося. И вскоре в подземелье становилось просто нечем дышать. Кроме того, в результате последнего немецкого наступления, линия фронта приблизилась к армейскому КП на расстояние до полукилометра и вражеские автоматчики, периодически просачивающиеся в наши тылы, могли держать под обстрелом вход в него, находившийся со стороны реки Царица. И тогда командующему армией генерал-лейтенанту Чуйкову стало окончательно ясно, что командный пункт необходимо срочно менять.

Новое место подыскали на высоком правом берегу Волги, как уже говорилось — в районе пристани завода «Красный Октябрь». Разумеется, никаких капитальных блиндажей здесь не успели построить. Имелось лишь несколько наскоро отрытых в обрывистом склоне примитивных убежищ. Поэтому, часть штабных служб пришлось разместить в надстройках, возвышавшихся у самого уреза воды полузатопленных барж. Здесь же обустроили баню и туалет. И пусть новому КП не хватало основательности «Царицынского подземелья», но зато дышалось тут явно легче. Да и надежная связь с войсками уже присутствовала. А это, для штаба любого уровня — самое главное.

«Переселение», впрочем, тоже не обошлось без некоторых приключений. Начать следует с того, что просто проехать на машине вдоль правого берега Волги было уже невозможно. Прорвавшиеся, в ряде мест, почти к самой реке немцы, держали под постоянным обстрелом все, проходившие здесь улицы. В связи с этим, для перебазирования штаба армии приняли следующий вариант. Сначала, переправиться на противоположный берег в Красную Слободу, затем проехать несколько километров на север и опять пересечь Волгу. Но только уже в обратном направлении. Причем, сделать всё, по возможности, быстро и деликатно, дабы у оборонявшихся в городе частей не возникло подозрений относительно того, что новый командарм собирается попросту «смыться» в ближайший тыл.

Большинство штабных служб и сотрудников политотдела перебралось на новое КП в ночь на 17 сентября. Командующий, Военный совет, разведчики и оперативный отдел должны были присоединиться к ним сутки спустя. Безопасность их обеспечивала группа автоматчиков во главе с полковником Витковым. «Штабная колонна» покинула «подземелье» глубокой ночью. К счастью, вражеский обстрел, пусть и ведущийся не прицельно, ненадолго прекратился. Этой счастливой случайность следовало, как можно скорее, воспользоваться и люди поневоле ускорили шаг.

На берегу, в устье Царицы, штаб армии уже ждали три заблаговременно приготовленный гребные рыбачьи лодки. Вообще-то они считались запасным вариантом, однако заказанный катер где-то задерживался. Делать нечего. Пришлось довольствоваться тем, что имелось. При этом, полковник Витков ещё и настоял, чтобы командующий, начальник штаба генерал-майор Крылов и член Военного совета дивизионный комиссар Гуров заняли места в разных лодках. Что ж, вполне разумное распоряжение. В случае любого, даже самого неблагоприятного, исхода, армия не останется обезглавленной.

С окутанной ночной тьмой реки открывался потрясающий вид на сражавшийся город. Весь правый берег пылал. Однако сюда трассы вражеских очередей почти не долетали. Знали бы немцы, кто сейчас переправляется через Волгу, так, наверное, вели бы себя поактивнее! На подходе к острову Голодный, делящему реку на два рукава, лодки, сначала Чуйкова, а потом и Гурова, из предосторожности, не зажигавшие огней, налетели на подводное препятствие и набрали порядком воды. А вот команда Крылова оказалась порасторопнее. Он единственный, среди высшего комсостава, умудрился остаться сухим. Для того, чтобы вычерпать воду и дать короткую передышку налегавшим на весла адъютантам и бойцам охраны, решили причалить к берегу. Остров штабисты пересекли пешком. Своих лодок, которым предстояло ещё обогнуть северную оконечность Голодного, они ждать не стали, а переправились на тех, что имелись в распоряжении базировавшейся здесь воинской части.

На левом берегу, собравшаяся, было, колонна опять разделилась. Дивизионный комиссар Гуров предложил командующему заехать в госпитомник, где располагалась армейская хозчасть, соблазнив того перспективой горячей баньки. А счастливо избежавший купания в холодной сентябрьской воде Николай Иванович Крылов прямиком направился на бронекатере на новый командный пункт. Ему не хотелось надолго выпускать нити управления армией из своих рук. Зато Василий Иванович Чуйков с Кузьмой Акимовичем Гуровым провели поистине душевный вечер! Тыловики всеми способами старались ублажить нагрянувшее внезапно начальство, смотря на тех, словно, на выходцев с того света. Вволю напарившихся командарма с комиссаром усадили за стол и принялись потчевать, что называется «чем бог послал». Не обошлось, естественно, и без законной «фронтовой нормы». (А может — и не одной). В любом случае, поглощенные беседой Чуйков с Гуровым и не заметили, как наступил рассвет. А когда обнаружили это, то пришли в ужас. В Сталинграде все перевозки через Волгу производились только в темное время суток. Если пропустить последние переправочные средства, то можно застрять на левом берегу ещё на целый день. Но что, в таком случае, подумают о них остальные работники штаба? А рядовые бойцы?

Вскочив в машины, Василий Иванович с Кузьмой Акимовичем помчались к бывшей переправе «Красный Октябрь», в скором времени, ставшей известной, как «переправа-62» (по номеру армии). Дорогу показывал Гуров. Но он в спешке напутал, свернул не туда и привез командующего обратно в Красную Слободу. Пока разобрались, пока выехали на правильную дорогу — ещё больше развиднелось. В общем, когда машины, наконец, подлетели к переправе, то от причала уже отваливал последний бронекатер. Мало того. При попытке подъехать к самой воде, обе «эмки» тотчас завязли в прибрежном песке. Тогда Чуйков соскочил на землю и, добежав до мостков, изо всех сил прыгнул на отплывавший катер. К счастью, приземлился на палубу, а не за борт. И, едва отдышавшись, сразу схватил рулевого за рукав:

— Стой!!! Назад!!!

— А ты кто такой? — недовольно спросил тот.

— Я командарм-62!

— Документы покажи.

Понять его было можно. В АХЧ, взамен промокших шинелей, и Чуйкова, и Гурова снабдили солдатскими ватниками без всяких знаков различия. Впрочем, недоразумение быстро прояснилось. Катер повернул к берегу и, приняв на борт ещё и комиссара с адъютантами, благополучно переправил их через Волгу. Да, но каков поступок! Правильно поступила Ставка, доверив оборону города имени Сталина столь решительному человеку.

Сразу же после переезда в «Овраг в 1 км севернее пристани «Красный Октябрь» штаб 62-й армии принялся деятельно готовиться к проведению очередной операции. И она в корне отличалась от всех задач, долгое время ставившихся перед войсками ранее. Ибо впервые, за много месяцев, армии предстояло перейти в наступление. Разумеется — весьма скромное, по масштабам. А иного требовать от увязших в уличных боях частей было бы попросту нереально. Основной удар по группировке Паулюса наносили наступавшие с севера три армии Сталинградского фронта — 1-я гвардейская, и 24-я и 66-я общевойсковые. Они намеревались разгромить противостоявшие им силы противника и, в районе так называемого «Орловского выступа» (от названия поселка Орловка), соединиться с защитниками города. Вот, для облегчения продвижения соседей, командование Юго-Восточного фронта и распорядилось 62-й армии, 19 сентября в 12.00, перейти в наступление на северо-западную окраину Сталинграда. Для этой цели, генерал-лейтенанту Чуйкову придавалась переправлявшаяся с левого берега Волги 95-я стрелковая дивизия полковника Горишного. Кроме того, ему же предписывалось изыскать ещё не менее двух дивизий, для участия в предполагаемом контрударе. Последний пункт приказа вызвал в штабе 62-й армии откровенное недоумение. Все, имевшиеся в наличии, стрелковые дивизии и бригады (а вернее — их остатки) из последних сил сражались на удерживаемых рубежах. Какое уж тут наступление! Хоть бы самим в Волге не очутиться! Однако времени на споры с начальством уже не оставалось.

Утром 18 сентября, невзирая на хорошую погоду, небо над городом неожиданно очистилось от вражеской авиации. Это означало только одно — на севере войска Сталинградского фронта перешли в наступление. Части же 62-й армии, в ожидании прибытия дивизии Горишного, продолжали выполнять частные задачи. Так, 38-я мотострелковая бригада 23-го танкового корпуса полностью овладела фруктовым садом юго-западнее поселка Красный Октябрь, а 124-я стрелковая бригада захватила возвышенность с отметкой 30.5. Отличился и 269-й полк 10-й дивизии внутренних войск НКВД, взявший высоту 135.4. Между тем, около 14.00, Сталинград вновь начали бомбить немецкие самолеты. Следовательно, разведка боем на севере закончилась. Но основного удара все и так ожидали на следующий день.

95-я стрелковая дивизия должна была переправляться через Волгу в ночь на 19 сентября. Особенно большое волнение прибытие этого соединения вызывало у начальника штаба армии генерал-майора Крылова. И было отчего. Во время обороны Одессы и Севастополя, дивизия с таким же номером входила в состав Приморской армии, штаб которой он тогда возглавлял. Конечно, сейчас, сюда прибывала совсем иная часть. Так сказать, «второго формирования». Та, прежняя, погибла в осажденном немцами Севастополе. И все же, встреча с хорошо знакомым номером не могла не тронуть Крылова. И, надо сказать, что новая дивизия ничуть не посрамила славы предшественницы. Переброска её на правый берег осуществлялась в районе той самой «переправы-62». В ней участвовали два самоходных парома, несколько буксирных пароходов с баржами, бронекатера. Отдельные бойцы переплывали на лодках на остров Зайцевский, откуда в сам город, к заводу «Баррикады», вел построенный из железных бочек наплавной мост. Тем не менее, за всю ночь успели переправить лишь два стрелковых полка и противотанковый артиллерийский дивизион.

Утром 19 сентября небо вновь очистилось от вражеских бомбардировщиков. Значит, атаки на севере возобновились. Но были и тревожные симптомы. Судя по всему, Паулюс не снял с участка фронта, действующего против 62-й армии, ни одного подразделения. По-видимому, он намеревался сначала покончить с защитниками города, а уже потом заниматься кризисом, разразившимся на его левом фланге. Да и сил на севере у немцев хватало. Вот так и получилось, что выдвинувшиеся по оврагу Банный и перевалившие через гребень Мамаева кургана, два полка 95-й стрелковой дивизии, вместо броска вперед, ввязались в упорный встречный бой с подразделениями противника, также перешедшего в наступление и стремившегося прорваться к Волге. На других участках 62-й армии обстановка складывалась не лучше. Особенно тяжело приходилось прославленной 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора Родимцева. Немцы таранили её с утроенной энергией. Так что, очистить от противника центр города, как это предписывалось планом операции, дивизия не имела никакой возможности. Единственным успехом дня стали действия 38-й мотострелковой бригады полковника Бурмакова, сумевшего отбить у врага высоту 126.3. Это значительно улучшало позиции советских войск на подступах к заводскому району.

Тем не менее, атаки войск Сталинградского фронта продолжились и на третий день — 20 сентября. Старались, по мере своих скромных возможностей, поддержать их и подчиненные Чуйкова. Однако нигде заметного продвижения не имели. Ситуацию не смог переломить и ввод в бой включенной в состав армии 284-й стрелковой дивизии подполковника Батюка. Сбегавшие со сходней кораблей люди попадали в самый натуральный огненный ад. Казалось, пули и осколки сыпались буквально отовсюду. Безопасных мест на правом берегу попросту не было. Что говорить о рядовых бойцах, если даже командный пункт дивизии Родимцева находился под постоянным неприятельским обстрелом? Недаром, ведущий к нему овраг, протянувшийся между заводами «Красный Октябрь» и «Баррикады», наши солдаты прозвали «Оврагом смерти». Пришлось, во избежание дальнейших потерь, строить поперек него целую каменную стену. Доставалось и командному пункту армии. Наиболее опасными местами здесь считались установленные на полузатопленных баржах баня с туалетом. Периодическим огневым налетам подвергались и весьма далекие от совершенства примитивные блиндажи. Порой, приходилось даже вылавливать осколки из котелков с супом. Однако общее настроение работников штаба было боевым. Его образно подытожил дивизионный комиссар Гуров, своими, ставшими крылатыми, словами:

— Кому невмоготу тут, пусть уходит за Волгу. Только если имеет партбилет, пусть оставляет его здесь, что не числился на том берегу дезертировавшим коммунистом!

В 02.00 22 сентября командующего 62-й армией вызвал к телефону генерал-полковник Еременко, по совместительству, возглавлявший, как Юго-Восточный, так и Сталинградский фронты.

— Ну что, товарищ Чуйков, не спишь ещё? Спешу поздравить тебя с пополнением!

— С дивизией Батюка, что ли?

— Выше бери! 67-я танковая бригада полковника Шидзяева прорвала немецкие позиции и, с часу на час, должна выйти в расположение твоих орлов. Так что, встречайте!

— Новость и впрямь радостная! Неужели, дождались?

— Похоже на то.

— Тогда, с вашего разрешения, Андрей Иванович, займусь организацией встречи. Ну, чтобы, не дай бог, каких эксцессов не возникло. Они же со стороны противника появятся.

— Добро. Действуй.

Засев за телефон, генерал Чуйков принялся обзванивать командиров частей, оборонявшихся в районе «Орловского выступа». Ночь напролет, те не сомкнули глаз. Пару раз, некоторым даже казалось, будто они слышат звуки отдаленной канонады в немецком тылу. Но танкисты так и не появились. Позднее стало известно, что прорвавшаяся бригада была, в свою очередь, окружена немцами и полностью уничтожена. Соединиться с соседями не получилось. Между тем, обстановка на фронте самой 62-й армии продолжала неуклонно ухудшаться. В те же дни, она впервые оказалась разрубленной на две части. В полосе обороны обескровленной 13-й гвардейской стрелковой дивизии противнику удалось выйти к улице 2-я Набережная. Таким образом, центральная переправа, всё ещё остававшаяся во фронтовом подчинении, оказалась полностью парализованной. Василий Иванович Чуйков своевременно отреагировал на возникновение новой угрозы. По его приказанию были немедленно организованы три резервные переправы в районе Скудри, Тумак и Верхняя Ахтуба. Не забывало подбрасывать подкрепления и командование фронта. Очередной дивизией, влившейся в состав 62-й армии, стала 193-я стрелковая генерала Смехотворова.

К вечеру 24 сентября бои в центре города начали затихать. Одновременно, нашей разведке удалось вскрыть перегруппировку и сосредоточение немецких войск в районе Городища и Разгуляевки. Очевидно, командующий 6-й полевой армией вермахта генерал-полковник Паулюс решил сместить направление своего удара севернее Мамаева кургана. Для противодействия этим замыслам, саперы спешно оборудовали тыловой противотанковый рубеж, проходивший от устья реки Мечетки, до западной опушки рощи севернее оврага Долгий. В трехдневный срок предполагалось установить сплошные минные поля, отрыть эскарпы и контрэскарпы. Но пять же, всё решали простые люди. Понятие массового героизма стало тогда всеобщим. Командующий армией долго не мог забыть подвиг рядового артиллериста Протодьяконова, якута по национальности. Оставшийся один в живых из расчета 45 мм противотанковой пушки, он не бросил орудия, а продолжал стрелять по немецким танкам, искусно маскируясь в лощине на северном скате Мамаева кургана. Даже когда от разрыва немецкого снаряда оказался поврежден прицел, то и тогда отважный якут не покинул своей позиции. Он просто наводил орудие прямо через ствол. Протодяконову довелось пережить войну. Увидевшись, тридцать лет спустя, с Василием Ивановичем Чуйковым, постаревший артиллерист так вспомнил их первую встречу:

— Ты меня спрашивал, где стоит моя пушка. Я тебе сказал: «Моя пушка стоял там, а возле лежал я сам. Я ждал, когда танк фашиста себя хорошо показал, тогда я стрелял и танк горел». Ты мне сказал: «Молодец! Хочешь чай»? Я сказал: «Люблю крепкий чай». Ты мне давал этот крепкий чай, я пробовал, а это был коньяк. «Спасибо тебе», — я так говорил.

Да разве он один был такой? А сержант Яков Павлов? А знаменитый снайпер Василий Зайцев? А бронебойщик 883-го стрелкового полка 193-й стрелковой дивизии, бывший матрос Михаил Паникаха, ценой своей жизни уничтоживший немецкий танк? Да и вообще, само пребывание в Сталинграде, во время его обороны, можно смело считать подвигом.

26 сентября, согласно сведениям, буквально по крупицам собранным начальником разведотдела 62-й армии полковником Германом, стало окончательно ясно, что противник нанесет свой удар на следующий день в направлении заводов Тракторный, «Красный Октябрь» и «Баррикады». Для его упреждения, генералом Чуйковым и его начальником штаба спешно разрабатывалась собственная контратака. Прежде всего, в ней должны были принять участие обороняющиеся на рубеже реки Мечетка 23-й танковый корпус и 112-я стрелковая дивизия. Но и остальные части армии, по мере возможности, тоже переходили в контрнаступление небольшими штурмовыми группами. Ещё на севере продолжали долбиться в немецкую оборону войска Сталинградского фронта. Но особой помощи защитникам города, как и раньше, они не оказывали. Зато определенной поддержки чуйковцы ждали от запланированного на завтра же наступления оборонявшейся в южной части Сталинграда 64-й армии. Оно должно было развиваться в направлении Купоросного.

Подразделения 62-й армии начали свою контратаку в 06.00 27 сентября. Два часа спустя на них обрушились сотни немецких пикирующих бомбардировщиков, а в 10.30 перешла в наступление и основная вражеская группировка. На его острие находилась только недавно переброшенная под Сталинград 100-я легкопехотная (егерская) дивизия. Поле сражения тотчас заволокло густым дымом. Телефонная и радиосвязь с частями то и дело прерывались. Пришлось принимать крайние меры. Для прояснения обстановки, командующий лично направился в расположение 284-й стрелковой дивизии, начальник штаба — на командный пункт «родной» 95-й стрелковой дивизии, а член Военного совета дивизионный комиссар Гуров — в 23-й танковый корпус. К исходу дня, неимоверными усилиями, немцев удалось остановить. Но заплатить за это пришлось дорогой ценой. 95-я стрелковая дивизия была выбита с вершины Мамаева кургана, а принявшие на себя тяжесть основного немецкого удара танковый корпус и 112-я дивизия Ермолкина оказались потеснены до рубежа: мост через реку Мечетку — овраг Банный. На ряде участков немцам удалось продвинуться вперед на расстояние двух-двух с половиной километров. Линия фронта угрожающе близко подошла к заводу «Красный Октябрь» (и командному пункту армии — напомню).

— Ещё один такой бой, и мы окажемся в Волге, — мрачно подытожил, взглянув на карту, Василий Иванович Чуйков.

Вот в разгар столь напряженных событий, Лев Лукич и прибыл в Сталинград. Подобно другим высокопоставленным визитерам, через Волгу он переправлялся ночью на бронекатере. Озаренный пламенем бушевавших пожаров, правый берег походил на самое натуральное извержение вулкана. То тут, то там, вспыхивали многочисленные огни. Гремела канонада.

«Да», — про себя, подумал гость из Москвы, — «тут и смотреть на это страшно, а каково воевать? И не просто так, а из дня — в день, неделями и месяцами»?

Спустившегося со сходней на берег полковника НКВД встретили посланцы из штаба 62-й армии.

— Скорее! Скорее! Не задерживаться! — поторапливали они. — По ночам немцы прицельно не стреляют, но по площадям могут накрыть.

— А у вас тут далеко не курорт! — усмехнулся Лев Лукич, внимательно смотря на освещенную узким лучом карманного фонарика тропинку.

— Не то слово! Недавно, вон, даже повара штабного ранило. Хоть и сидел, со своей кухней, в бетонной трубе водостока.

— Н-да. Обстановочка…

Знакомство с окрестностями командного пункта армии Лев Лукич разумно решил отложить до утра. Все равно, ни зги не видно. Да и устал он порядком, после долгой дороги. Значительную часть пути пришлось проделать на перекладных. Поэтому, дойдя до отведенной ему постели, представлявшей собой просто прямоугольный земляной выступ, оставленный саперами при строительстве блиндажа, старый чекист рухнул на заменяющие матрас несколько солдатских шинелей и уснул крепким сном.

Наутро, наскоро перекусив, он, первым делом, направился к пристани, при свете дня и впрямь напоминавшую огромную, чрезвычайно захламленную свалку. Повсюду возвышались демонтированные и подготовленные к погрузке на баржи станки, электромоторы и иное оборудование завода «Красный Октябрь». Конечно, сейчас, после многих дней боев, всё это было безжалостно изрешечено и раскурочено пулями и осколками. Покосившись по сторонам, Лев Лукич облегченно выдохнул. Слава богу, хоть одной заботой меньше! Металлолом — вещь, конечно, ценная, но не настолько.

А вот мазутохранилище представляло собой совсем иное дело. Выше по склону, в небо вздымались несколько закамуфлированных нефтяных баков-резервуаров. По виду, они выглядели совершенно целыми. По крайней мере, ни пробоин, ни потеков нефти не наблюдалось. Рядом же находилось и открытое хранилище, представлявшее собой большой бассейн с бетонными стенками, наполовину заполненное мазутом. Для полноты картины, следует добавить ещё и то, что блиндажи командного пункта армии были отрыты в склоне берега, как раз под нефтяными баками.

— Не опасное ли соседство? — не преминул поинтересоваться Лев Лукич у начальника штаба, беседовавшего с ним, за неимением отсутствовавшего командарма. Тот, вздремнув всего пару часов, ни свет, ни заря, умчался в войска.

— Так они же наверняка пустые, — пожал плечами Крылов. — Если мне память не изменяет, ещё во время первых бомбежек, мазут из всех крупных нефтехранилищ куда-то перекачивали.

— И все же, не будем полагаться на случай. Нефть, как известно — продукт стратегический. В связи с чем, наверху мне и поручили передать вам строжайшее требование компетентных органов, относительно того, чтобы здешнее мазутохранилище было непременно уничтожено, в случае возникновения любой критической ситуации. Мы и инструкцию, соответствующую, заблаговременно приготовили. Вот, взгляните.

И Лев Лукич протянул Крылову, привезенную из Москвы машинописную копию.

— Хм, что это? — переспросил тот, поднося листы бумаги ближе к свету. — Ага. «План по уничтожению мазутохранилища завода «Красный Октябрь». Вот как? Интересно! Только вряд ли он нам пригодиться. Сталинград наша армия, не намерена сдавать ни при каком случае!

— Охотно верю! И даже не допускаю никакой иной возможности! Однако — служба, есть служба. Она у нас в том и заключается, чтобы предусматривать самые неблагоприятные варианты развития событий. Недаром, в конце прошлого года, очередная линия оборонительных позиций намечалась и к востоку от Москвы. Хотя столицу тоже никто, разумеется, сдавать не собирался. Так что — берите. И приобщите к делу. А то иначе, в противном случае, крупные неприятности по службе могут возникнуть не только у меня, но и у вас. Сами знаете, какое сейчас время напряженное…

Лев Лукич, конечно, прозорливостью античной Сивиллы не обладал, но тут он попал в самую точку. Однако и генерал Крылов свое слово сдержал. 62-я армия из Сталинграда не ушла. В полном соответствии с призывом всё того же легендарного Василия Зайцева: «За Волгой для нас земли нет»! Но и вышеупомянутое мазутохранилище «Красного Октября» оказалось уничтоженным. Произошло это уже после отъезда Льва Лукича из расположения армии. Очевидно, немецкие разведчики тоже недаром свой хлеб ели. До поры, до времени, им, похоже, было неизвестно расположение нового командного пункта 62-й армии. И вот теперь нащупали…

Утром 2 октября вражеская авиация нанесла удар фугасными бомбами по резервуарам с мазутом. Следом, по ним же прицельно ударила и немецкая артиллерия. Вопреки чьим-то заверениям, резервуары оказались отнюдь не пустыми. Вылившаяся из пробитых осколками стенок баков нефть немедленно воспламенилась и, полыхая, потекла вниз по склону. Прямо на блиндажи штаба армии. Выскочившие наружу работники, в первый момент, оказались буквально ослеплены, неожиданно очутившись посреди огненного моря. И это было совсем не метафорой.

Первым пришел в себя генерал Крылов. Его внешнему спокойствию позавидовал даже сам командарм.

— Никому никуда не уходить! — зычным голосом скомандовал начальник штаба. — Все за работу в уцелевшие блиндажи! Восстановить связь с войсками и держать её по радио!

Последний приказ оказался далеко не лишним, поскольку горящие потоки нефти, в мгновение ока, уничтожили все телефонные кабели. Наделали они дел и на берегу, подпалив лес-топляк, в изобилии прибитый к песчаным отмелям. А от бревен занялись и стоявшие у пристани баржи. Казалось, что полыхает сама Волга. Сталинград теперь напоминал огненный ад не только при ночном, но и при дневном освещении.

Не обошлось и без жертв. Несколько человек из батареи управления штаба артиллерии и роты охраны заживо сгорели в блиндажах, залитых в первые же минуты. Но тут, на руку обороняющимся, совершенно неожиданно, сыграла именно примитивность постройки их временных убежищ. Вопреки всем основам фортификационной науки, подавляющее большинство штабных щелей, траншей и ходов сообщения отрывались не зигзагом, а прямолинейно. Оттого горящая нефть, не задерживаясь, и стекла вниз, к Волге.

Пожар на командном пункте продолжался около трех дней. И всё это время, штабу приходилось, сидя среди дыма и пламени, управлять войсками. На первых порах, пока не протянули резервные линии связи, выручали порученцы, в которых обратили многих офицеров и работников политотдела. Ежеминутно рискуя жизнью, они пробирались в расположение передовых частей, проясняли обстановку, доставляли приказы командования, следили за их исполнением.

Не преминули воспользоваться возникшей неразберихой и немцы. В тот же день — 2 октября, около батальона солдат противника, переодетых в красноармейскую форму, попытались просочиться сквозь наши боевые порядки к оврагу Крутой. Контратакой резервных рот 284-й стрелковой дивизии, разгадавших вражескую хитрость, немецкие диверсанты были полностью уничтожены.

Зато на севере войска Паулюса добились несомненного успеха, «срезав» долго остававшийся для них камнем преткновения «Орловский выступ». Ещё 1 октября, немцам удалось, встречными ударами, окружить 3-й батальон 115-й стрелковой бригады, вместе с некоторыми подразделениями 315-й стрелковой дивизии и 2-й мотострелковой бригады. На их выручку устремились 1-й и 2-й батальоны. Усиленные двумя ротами и истребительно-противотанковым артиллерийским полком, они получили задачу прорвать вражеское кольцо в направлении Орловки и соединиться с окруженными товарищами. Однако начатая 2 октября контратака сразу захлебнулась. Более того. Неожиданным ударом с севера немцы окружили и эти два батальона, вместе с частью сил 282-го полка 10-й дивизии войск НКВД. Таким образом, в неприятельском тылу оказались сразу два изолированных очага сопротивления.

Первая из этих групп, насчитывавшая около пятисот человек, проведя в непрерывных боях шесть дней, без продовольствия и с ограниченным количеством боеприпасов, в ночь на 8 октября, вырвалась из вражеского окружения, выйдя на северную окраину поселка Тракторного завода, за реку Мокрая Мечетка. В живых осталось только двести двадцать военнослужащих. Вторая группа, включавшая в себя 1-й и 2-й батальоны 115-й стрелковой бригады и 282-й полк дивизии полковника Сараева, сражалась в немецком тылу два дня и, к утру 6 октября, также пробилась из кольца противника на северную окраину Тракторного завода. Ликвидация «Орловского выступа» дорого обошлась немецким войскам. Разгоревшиеся там бои на целых десять дней приковали к себе дивизионную группу «Штахель», вместе с подразделениями 16-й танковой и 389-й пехотной дивизий противника. А ведь они вполне могли пригодиться Паулюсу и в центральной части города!

К 5 октября, когда на командный пункт 62-й армии прибыл заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант Голиков, пожар там был уже в основном потушен. Только продолжало ещё дымить бетонное «корыто». Так штабисты метко прозвали открытое хранилище для мазута.

— Тьфу! — тотчас закашлявшись, в сердцах выругался Голиков. — Как вы здесь сидите?! Задохнуться же можно!

— Ничего, — пожал плечами Крылов. — Привыкли. От него теперь даже польза определенная имеется. Постоянная дымовая завеса, так сказать!

— А переносить отсюда командный пункт все-таки придется. За этим местом немцы будут следить и покоя вам не дадут…

Об уничтожении мазутохранилища генерал-майор Крылов не преминул поставить в известность и Льва Лукича, который ещё не успел вернуться в Москву и как раз находился на КП Сталинградского фронта.

— Хм. Вот как, — донесла телефонная трубка сухой смешок полковника. — Говорил же я вам — не зарекайтесь. Хорошо, хоть, что сами целы остались! Зато теперь и мне, и вам ещё одной головной болью меньше станет!

— Не то слово. Вот как немцы нам удружили! Ладно. Шутки в сторону. Я ещё вот о чем хочу вас, Лев Лукич, спросить. А с бумагой-то вашей, что мне делать? Ну, инструкция, которая?

— А она у вас там, часом, не сгорела?

— Нет. Только, может, закоптилась немного!

— Раз так, то постарайтесь, пожалуйста, первой же оказией, переправить её сюда. Хотя бы, с 38-й мотострелковой бригадой. Она, я тут слышал, скоро от вас на переформирование пойдет.

— Верно.

— Вот с бурмаковцами и передайте. Они ребята надежные! А я у Еременко ещё побуду…

38-я мотострелковая бригада полковника Бурмакова действительно относилась к числу самых прославленных соединений Сталинградского фронта, сражавшихся, как в самом городе, так и на его подступах. Формироваться она начала 26 июня 1942 года из бойцов и командиров уже имевших достаточный боевой опыт. Возглавил новую бригаду полковник Иван Дмитриевич Бурмаков, чья военная карьера началась ещё в эпоху гражданской войны. Он с чрезвычайной серьезностью подошёл к подготовке вверенной ему части. Весь июль стрелки бригады занимались учениями в полевых условиях. Разбор их осуществлялся здесь же, прямо на месте. На отдых оставалось не более пяти-шести часов в сутки. Но люди терпели. Понимали, что так надо для пользы дела. И бойцы, и командиры старались с честью оправдать доверие Родины.

Единственное, что беспокоило полковника Бурмакова, так это чрезвычайно малое количество патронов для автоматов. Учебные стрельбы пришлось сократить до самого необходимого уровня. Между тем, подготовке автоматчиков командир придавал очень большое значение. Ситуацию удалось выправить только после визита в бригаду заместителя наркома обороны по бронетанковым войскам генерала Федоренко.

— Ну как, подготовились? — первым делом, спросил он.

— Подготовились. Единственно, автоматчики наши мало постреляли.

Тот нахмурился:

— Нам осталось два-три дня, а пострелять они должны, обязательно они должны пострелять и основательно пострелять. Дать на каждого автоматчика сотни по три патрон! Сумеете расстрелять двести тысяч патронов?

Кровь так и прилила к лицу Бурмакова.

— Вы дадите, товарищ заместитель народного комиссара?

— Расстреляешь?

— Расстреляю.

— Пиши им двести пятьдесят тысяч!

После получения боеприпасов, дело пошло веселее. Бурмаков обучал своих подчиненных стрелять из окопов, с ходу, во время перебежек, одиночными патронами и очередями.

Другой проблемой была недостаточная укомплектованность автотранспортом. По штату бригаде полагалось триста семьдесят пять машин, однако, когда вечером 5 августа, она получила приказ спешно выступить к станции Тингута, где поступить в распоряжение командования 13-го танкового корпуса и отразить наступление передовых немецких частей, удалось раздобыть только восемьдесят. Но полковник Бурмаков и офицеры его штаба не растерялись. Невзирая на то, что от окраин Тракторного завода, где бригада стояла в резерве, до указанной станции расстояние было около девяноста километров, они не опустили руки, организовав движение так называемыми «перекатами». Сначала, передовые подразделения выбрасывались, на имевшихся восьмидесяти машинах, на определенный рубеж и там закреплялись, а грузовики возвращались за очередной партией. И так — всю ночь, напролет. Столь нехитрая задумка позволила бригаде, почти в полном составе, к 05.00 6 августа выдвинуться к железнодорожной станции Тингута.

Оборону, на подступах к ней, занимали 38-я и 126-я стрелковые дивизии 64-й армии. Стык их командование всячески старалось прикрыть сосредоточением четырех артиллерийских дивизионов. Но, как выяснилось позднее, этого было явно недостаточно. Именно на правый фланг 38-й и левый — 120-й дивизий обрушился основной удар передовых соединений 4-й немецкой танковой армии генерал-полковника Гота. Дорогу себе противник прокладывал нещадными бомбардировками с воздуха. Горела степь. Клубы удушливого дыма затягивали окрестности, заставляя задыхаться и так изнывавших от зноя наших солдат.

Невзирая на отчаянное сопротивление, большая группа немецких танков, около 10.00, сумела прорвать оборону советских войск и выйти в район разъезда 74-й километр. И тут их контратаковала подоспевшая 38-я мотострелковая бригада, совместно с 13-й танковой бригадой 13-го танкового корпуса, и отбросила обратно. Существенную помощь оказали и не покинувшие своих позиций бойцы обеих стрелковых дивизий, успевшие отсечь пулеметным и автоматным огнем наступавшую вслед за танками вражескую пехоту. Поучаствовав в отражении немецкой атаки и находя положение на данном участке фронта стабилизировавшимся, полковник Бурмаков, вместе со своей бригадой, отправился на поиски командования 13-го танкового корпуса. Никто точно не знал, где оно находится. Пришлось ехать прямиком в штаб 64-й армии. А это ещё шестьдесят километров!

По прибытии, бригаду сразу же встретил командарм-64 генерал-майор Шумилов:

— Мы вас ждем.

— А мы не вас ищем, а 13-й танковый корпус, — резонно возразил Бурмаков.

— Мало ли, что вы нас не ищете! Вы не вступайте в 13-й танковый корпус, а немедленно перебрасывайтесь левее и занимайте оборону восточнее озера Цаца. Там никого нет, фланг открыт, угроза есть. Это решение командующего фронтом. Здесь его заместитель генерал-майор, товарищ Коваленко!

— Есть…

Пришлось «намотать на колеса» очередные сорок километров. Не успели прибыть к озеру Цаца и оборудовать оборонительные позиции, как выяснилось, что враг туда не пошел и бригаду срочно затребовали обратно в Сталинград. На примере метаний мотострелков Бурмакова, со всей очевидностью видно, какая неразбериха царила в наших штабах в первые два года войны. Особенно, в тех случаях, когда фронт рушился буквально на глазах.

В Сталинграде 38-я мотострелковая бригада стала своеобразным ударным соединением, подчинявшимся едва ли не непосредственно заместителю командующего Юго-Восточным фронтом генерал-лейтенанту Голикову. Её постоянно перебрасывали на самые угрожаемые направления. Причем, в основной массе, нигде больше пяти-шести дней подчиненные Бурмакова не проводили. Только успевали отбить одну атаку, как почти сразу же возникал кризис на ином участке. Оттого и летели, постоянно, приказы: «Бригаду сюда!», «Немедленно послать туда бригаду!», «Передаю вашей бригаде искреннее спасибо»! А сам Бурмаков, в свою очередь, говорил своим бойцам: «Товарищи, дело тяжелое, отходить нам некуда, умирать будем здесь, но прежде чем умирать, надо заставить умереть противника на нашей земле»!

И мотострелки держались. Высокому боевому духу способствовали и порядки, заведенные полковником в бригаде. Так, при любой, даже самой тяжелой обстановке, его бойцы обязательно получали горячую пищу два раза в день. Разумеется, есть, из-за постоянных вражеских обстрелов, приходилось только ранним утром или поздним вечером, после наступления темноты. Но и в светлое время суток, для перекуса, выдавался сухой паек. Кроме того, бригадные повара были приучены выезжать с кухнями прямо в передовые порядки и не прекращать раздачи пищи даже под немецким огнем. Единственное, что им позволялось, так это укрыться в относительно безопасном месте, но не лететь стремглав обратно, оставляя бойцов голодными!

К числу других, весьма неординарных, в условиях Сталинграда, поступков, относится и твердое решение Бурмакова не выводить все свои тыловые службы на левый берег Волги, а оставить их на правом — вместе с бригадой. Зато он мог свободно оперировать всем имевшимся автотранспортом, а также запасами продовольствия и боеприпасов. И даже делился ими с соседними частями. Оттого тыловики от непосредственного участия в боях и не отлынивали. В случае крайней необходимости, они шли в передовые порядки, составляя собой последний резерв. Никто не отказывался. Умел полковник воздействовать и на строевых офицеров. Самым страшным, для них, было услышать: «Отсылаю вас в отдел кадров, потому что в бригаде вы плохо работаете»!

Однако и потери 38-я мотострелковая несла большие. Особенно тяжело пришлось бригаде во время двухнедельных оборонительных боев в районе завода «Красный Октябрь» и его рабочего поселка. Да и другие названия, связанные с боевым путем бурмаковцев, навсегда вошли в историю героической эпопеи Сталинградской битвы — Центральный аэродром, завод «Баррикады», высота 107.5. Везде они бились буквально за каждую пядь земли. Но как бы умело не сражались мотострелки, состав их рот и батальонов неуклонно уменьшался.

Для того, чтобы окончательно не потерять столь отважное соединение, командование 62-й армии, вместе со штабом Сталинградского фронта, и решило вывести, в начале октября, 38-ю мотострелковую бригаду в тыл на переформирование. Перед отправкой, бойцов Бурмакова вышел проводить генерал Крылов. Произнеся полагающуюся случаю речь, он отозвал в сторону заместителя командира по политической части подполковника Винокура и вручил тому запечатанный пакет для Льва Лукича. Комиссар клятвенно заверил, что доставит его по назначению. Если, конечно, посланец Москвы ещё находится в штабе фронта.

Переправлять бригаду через Волгу намеревались в несколько приемов. Сначала, через протоку Денежная Воложка, затем, пешком, через остров Зайцевский и далее — через основное русло реки. На переправе царил самый настоящий хаос. Сюда стекалось всё, подлежащее эвакуации, гражданское население города. Провожаемые мужьями женщины, с сумками, мешками и баулами в руках, облепленные плачущими детишками. И тут полковник Бурмаков — суровый, закаленный в боях человек, внезапно ощутил сдавивший горло спазм. Отвернувшись, он постарался скрыть проступившие на глазах слезы. А потом, дрогнувшим голосом, обратился к своим бойцам:

— Товарищи! Ребята! Сами видите, что здесь творится. Пусть каждый из вас возьмет на руки по ребенку! А те, кому детей не достанется, берите у женщин багаж! Поможем нашим родимым!

Подавая пример, полковник подхватил на руки двух ребятишек и лично перенес их через остров. А на следующий день, Бурмаков вновь не выдержал и, отобрав с десяток машин, отправил их к переправе.

— Вывезти детей! — напутствовал он шоферов. — Всех, кого только сможете!

— Понимаешь, — пояснил командир сочувственно наблюдавшему за этой сценой комиссару Винокуру, — не могу я на детские страдания спокойно смотреть! Мои-то в Сибири, а эти тут вон какую муку претерпевают!

Первоначально, 38-ю мотострелковую бригаду планировали отправить в один из тыловых военных округов. Однако командование Сталинградского фронта сумело её отстоять. Мол, это наша лучшая часть! Мы и тут её доукомплектуем! А недостатка в пополнении у нас нет! Можно даже людей из других мотострелковых бригад использовать. Ставка согласилась, но выделила, на всё, про всё, предельно короткий срок — двенадцать дней. После чего, бригаду вновь отправили на передовую. Оно и понятно. Готовилось невиданное, по масштабам, контрнаступление советских войск.

Привезенный подполковником Винокуром с правого берега Волги пресловутый «План по уничтожению…» вновь сослужил определенную службу Льву Лукичу, который вплоть до конца октября продолжал оставаться под Сталинградом. На сей раз, ему предстояло проконтролировать мероприятия по вводу противника в заблуждение, относительно предстоящего контрнаступления наших войск. Ну и принять посильное в них участие. С чем полковник и убыл в штаб 64-й армии. Осуществить на практике кое-какие свои задумки, так сказать!

В народном сознании, героическая эпопея обороны Сталинграда прочно связана с легендарной 62-й армией генерал-лейтенанта Чуйкова. Но это верно только отчасти. Да, основная тяжесть боев в северных и центральных районах города легла на плечи именно чуйковцев. Они сражались в поистине нечеловеческих условиях и выстояли. Их подвиг бесспорен. Однако два южных района Сталинграда — Кировский и Красноармейский защищала соседняя 64-я армия генерал-лейтенанта Шумилова. Конечно, сами условия жизни там были несколько легче, чем в превратившихся в нашпигованное пулями и осколками каменное крошево окрестностях Мамаева кургана. Работала Красноармейская мельница, выпекал хлеб хлебозавод № 3, давала ток Сталинградская гидроэлектростанция, на судоремонтном заводе ремонтировались речные суда. Переключились на военные нужды и иные предприятия. Так, на лесозаводе имени Ермана выпускались детали обшивки для аэросаней, а небольшой коллектив, оставшийся после эвакуации, на военном заводе № 91, ранее производившем химическое оружие, стал изготовлять зажигательную смесь, окопные печи, подковы, котелки и даже мыло из… смеси технических масел и каустика! И все же, это был фронт. Немцы регулярно бомбили и обстреливали и СталГРЭС и железнодорожную станцию Сарепта. Наряду с бойцами и командирами Красной армии, гибли и проявляли чудеса героизма и простые гражданские люди — кочегары, сцепщики, машинисты, энергетики…

Предпринимала 64-я армия и неоднократные атаки для того, чтобы соединиться с отрезанной от остальных войск фронта и прижатой к Волге армией Чуйкова. Один из таких контрударов и должен был состояться утром 24 октября. Для его проведения, 64-я армия усиливалась 7-м стрелковым корпусом трехбригадного состава и поддерживалась канонерскими лодками и плавучими батареями Волжской военной флотилии. Для уточнения задач, на наблюдательный пункт прибыл и представитель Ставки ВГК генерал-полковник Василевский. Во время встречи с ним, командарм Шумилов спросил, не разумнее ли, вместо наступления вдоль Волги, перенести направление предполагаемого удара западнее — в район Песчанки, где оборона противника развита не так сильно? На это Василевский ответил, что план операции утвержден сверху, и менять его никто не собирается. Мол, своей атакой войска Шумилова должны отвлечь внимание противника от других направлений. Каких именно, он не уточнил. В довершение, представитель Ставки совсем огорошил своего подчиненного вопросом, почему он не видит на дорогах ни одной колонны 7-го стрелкового корпуса?

— Но ведь все войска переправляются через Волгу и выдвигаются в свои районы только ночью, а днем все замирает… — окончательно смешался Шумилов.

— Того, что противник может засечь выдвижение 7-го корпуса, опасаться не следует. Пусть он его видит. Так что, выдвигайте колонны и днем.

Как выяснилось впоследствии, подспудной мыслью советского Генерального штаба было привлечь внимание Паулюса к этому локальному наступлению и внушить ему мысль, будто наши войска ни о чем ином, кроме, как об обороне и не помышляют. Для чего, мол, и проводят частные операции по улучшению своих позиций. А в это время, в Ставке уже созрел план грандиозного окружения всей 6-й немецкой армии. Но он держался в глубочайшем секрете и обеспечивался самыми разнообразными дезинформационными мероприятиями. Одной из «жертв» предстоящей операции «Уран» и стало наступление 64-й армии на Купоросное, начавшееся в 09.20, но не 24, а 25 октября. Раньше просто не успевали сосредоточить участвовавшие в атаке войска. Как и предполагалось, насторожившиеся немцы встретили наш удар во всеоружии. За четыре дня упорных боев, частям 7-го стрелкового корпуса, а также 422-й стрелковой дивизии удалось продвинуться вперед лишь на считанные километры. Соединиться с 62-й армией опять не получилось. Однако и в немецких штабах воцарилось заметное успокоение. На это и рассчитывали в Москве.

С планом предстоящего контрнаступления генерал-лейтенанта Шумилова впервые ознакомил командующий Сталинградским фронтом генерал-полковник Еременко. В беседе наедине, в конце октября, он, в общих чертах, обрисовал контуры готовившейся операции «Уран». В ней должны были принять участие силы сразу трех фронтов — Сталинградского, Донского и Юго-Западного. Предполагалось, ударами по флангам, окружить и, в кратчайшие сроки, уничтожить увязшую в Сталинграде армию Паулюса. В завершение, Еременко предложил Шумилову продумать непосредственный порядок ввода в бой подчиненных ему соединений и ещё раз напомнил о режиме строжайшей секретности. О предстоящем контрнаступлении должен был знать лишь узкий круг лиц. На следующий день, командарм ознакомил с его планом только начальника штаба генерал-майора Ласкина и начальника оперативного отдела полковника Лукина. И больше никого.

Подготовка к операции началась. Параллельно, широко проводилась и активная дезинформационная кампания. В армейской газете публиковались материалы, типа: «Готовь сани летом, а телегу зимой», «Больше внимания укреплению рубежей» и так далее. По проводной связи открытым текстом передавались распоряжения о подготовке к предстоящей зиме. Рядовые бойцы, не щадя рук и спин, ломами и лопатами вгрызались в грунт, строя блиндажи, траншеи, пулеметные гнезда и отсечные позиции. Их-то никто не предупредил, что они вскоре не понадобятся! Оттого и работали старательно, в полную силу.

Разрабатывал план своей, довольно рискованной операции и Лев Лукич. Он намеревался подбросить в расположение немцев портфель с якобы секретными штабными документами. Но тут требовалось всё сделать тонко, чтобы, как говорится, и комар носу не подточил! Потому и приходилось жизнями рисковать. А иначе немцы нипочем бы не клюнули!

Возглавить операцию Лев Лукич поручил старшему лейтенанту Ильину, на днях специально вызванному из Москвы и, для солидности, спешно «произведенному» в майоры. Для чего, на петлицы ему, вместо трех «кубарей», пришпилили аж две «шпалы»! В помощь Ильину придавались несколько человек из армейской разведроты и две машины — отечественная «эмка» и поставлявшийся по ленд-лизу американский «виллис». По легенде, «майор» из штаба армии должен был заблудиться, перепутать дороги и заехать в расположение немецких войск. Но тут следовало и не переборщить, чтобы реально в плену не очутиться. Оставалась надежда на то, что немецкие дозоры не выдержат и откроют огонь по машинам издалека. Однако она сопровождалась и очевидной возможностью быть убитым. Короче говоря, куда не кинь — всюду клин!

— Ну, Паша, давай, — напутственно обнял лейтенанта Лев Лукич. — Дело вам предстоит чертовски рискованное. И всё же — постарайтесь вернуться живыми! Ни пуха, тебе, ни пера!

— К черту! — кивнул Ильин и решительно вскочил в поджидавшую «эмку».

В его портфеле, помимо прочих документов, связанных со строительством оборонительных рубежей, лежала и заново перепечатанная «Инструкция» Витковского. Только теперь она называлась: «Рекомендуемый план мероприятий по уничтожению складов горючего в случае прорыва немецких войск». Опять пригодилась!

Следом за «эмкой» шел «виллис» с автоматчиками. Его выбрали неслучайно, именно из-за хорошей проходимости. Согласно плану, на американском вездеходе намеревались прорываться обратно с немецкого переднего края. А «эмку» с документами, соответственно, бросить. Однако всё пошло не совсем так, как задумывалось. Грунтовая дорога к немецким позициям оказалась заминированной. К счастью, Ильин, вжившись в роль «спохватившегося» штабиста, приказал шоферу ехать потише. Это их и спасло, когда передние колеса «эмки» наехали на искусно замаскированную мину. Громыхнул взрыв, и машину швырнуло набок.

— Твою мать! — выругался Ильин, сидевший на заднем сиденье и только чудом не потерявший сознания. — Фролов, ты жив?!

Ответом ему послужил лишь слабый стон водителя. Очевидно, того серьезно контузило. Вскочив на ноги, Ильин отбросил вверх дверцу и выбрался наружу. Рядом, скользя по грязи, затормозил «виллис».

— Товарищ лейтенант, вы целы?

— Да. Прикройте меня, если немчура стрелять начнет! Да разворачивайтесь, поскорее!

Пока вездеход, отчаянно завывая мотором, кружился на месте, лейтенант, пригнувшись, оббежал «эмку» и через разбитое ветровое стекло выволок из машины шофера. Хорошо хоть, что та опрокинулась на правый бок и рулевая колонка не очень мешала. Один из спрыгнувших на землю разведчиков подбежал к Ильину и помог перевалить бесчувственного Фролова через борт «виллиса».

— Давай, давай, гони! — заорал запрыгнувший следом Ильин.

И вовремя. Вокруг уже начали посвистывать первые, пока ещё не прицельные, немецкие пули.

— Все вернулись ребята? Молодцы! — радостно встретил группу, поджидавший у землянки разведроты Лев Лукич и, неожиданно, от души перекрестился. — Слава тебе, господи! Обошлось!

У разведчиков чуть глаза на лоб не полезли.

— Да я и так знал, что все обойдется! — дабы скрыть смущение, бойко ответил Ильин. — Это даже хорошо, что мы на мину напоролись. Больше достоверности получится. Мол, заехали русские спьяну на минное поле, да и давай бежать. Да так, что даже документы секретные, в спешке, в разбитой машине оставили!

— Звучит резонно. Будем надеяться, что всё так и получится. А тебе, Павел, давно расти пора. Пусть не две, но одну «шпалу» ты точно заслужил!

— Спасибо, товарищ полковник! Служу Советскому Союзу!

Неизвестно, большую ли роль сыграли подготовленные Львом Лукичом и подброшенные Ильиным документы. Или же они просто затерялись в сплошном потоке иной ложной информации. По крайней мере, вплоть до последнего момента, командование германской армии пребывало в твердой уверенности, что русские под Сталинградом уже полностью выдохлись и не смогут «в течение зимы 1942–1943 гг. ввести в бой такие силы, как в прошлую зимнюю кампанию». Меж тем, глубоко засекреченная подготовка операции «Уран» продолжалась полным ходом. 10 ноября, в населенном пункте Татьяновка, на командном пункте 57-й армии, состоялось совещание Военного совета Сталинградского фронта с участием командующих 51-й, 57-й и 64-й армий, а также командиров 4-го кавалерийского и 4-го и 13-го механизированных корпусов. Присутствовали там и представители Ставки ВГК генералы Жуков и Василевский. Они заслушали решения на предстоящую операцию, разработанные штабами участвующих в ней войск, внесли необходимые коррективы, уточнили вопросы взаимодействия. Но даже тогда, ни одному из командармов не был сообщен точный срок начала наступления. Потерпев столько чувствительных поражений, Генштаб Красной армии теперь предпочитал, образно выражаясь, «дуть на воду» и окутывать свои замыслы завесой глубочайшей секретности. И, в данном случае, это сработало!

Лишь поздним вечером 18 ноября, в штабе 64-й армии была получена шифровка, предписывавшая всем войскам Сталинградского фронта перейти в наступление два дня спустя. То есть — 20 ноября. Тогда же стало известно, что Юго-Западный и Донской фронты будут атаковать немцев на сутки раньше. Услышав, наконец, столь долгожданную новость, начальник разведывательного отдела полковник Рыжов, чуть ли не со всех ног, бросился в землянку своих подчиненных и, собрав офицеров, одним духом выпалил: «Завтра наши войска перейдут в контрнаступление»! Ответом ему было громовое «ура»!

Самого финала операции «Уран», Лев Лукич, под Сталинградом, уже не застал. Однако перед возвращением в Москву неожиданно получил из Центра предписание заехать, по пути, в 21-ю армию Юго-Западного фронта и помочь провести мероприятия по дезинформации противника ещё и там.

— А то командующий в двадцать первой молодой, неопытный. Мало ли что…

Положение у недавно назначенного командармом генерал-майора Чистякова и впрямь было довольно сложным. 21-я армия занимала позиции одновременно по обоим берегам Дона. Причем, на правом её войска удерживали плацдарм в районе Клетской глубиной всего в двенадцать-шестнадцать километров. А местами и того меньше! Но именно отсюда предполагалось наносить главный удар в предстоящем контрнаступлении. А значит, на сравнительно небольшом пятачке земли требовалось сконцентрировать огромную массу живой силы и техники. И сделать это, разумеется, максимально скрытно от противника. Что считалось весьма проблематичным, поскольку правый берег Дона хоть и был возвышенным, но, с другой стороны — практически голым и открытым для наблюдения. Особенно — с воздуха.

Хорошо хоть на левом, низменном берегу имелась небольшая полоса пойменного леса, позволявшая, в некоторой мере, замаскировать прибывающие войска и средства усиления. Но тут существовала своя напасть. А именно — песок, в летнее время намывавший великолепные пляжи, а сейчас представлявший собой сущее мучение. Даже в сильные морозы он не промерзал, подобно чернозему и иной почве. Поэтому тяжело нагруженные машины и ползли еле-еле, то и дело, застревая и расходуя огромное количество горючего. Пришлось потрудиться саперам, прокладывая многочисленные бревенчатые дороги. Впрочем, езда по ним представляло собой удовольствие весьма специфическое.

— О, «малярийка» сейчас пойдет! — переключая передачу, пояснил Льву Лукичу присланный за ним из штаба армии шофер и, не удержавшись, смачно выругался. — Растудыть её налево!

— Почему «малярийка»?

— Сами догадаетесь…

И, правда, на уложенном поперек бревенчатом настиле машину стало так трясти, что намеревавшийся ещё что-то спросить полковник едва язык себе не прикусил. «Н-да, действительно, почище приступа лихорадки будет»! — подумал он про себя. — «Тут как бы мозги последние расплескать не пришлось»!

Дополнительную трудность создавало ещё и то, что на дворе стояла поздняя осень, а значит войска через реку нельзя было переправить ни по-зимнему, ни по-летнему. Только-только образовавшийся лед пока оставался непрочным и веса ни машин, ни людей не выдерживал. Но зато наведению паромных переправ уже мешал! Приходилось или дробить его или, напротив — намораживать, дополнительно усиливая сучьями и соломой. Да ещё и ночью, на ледяном ветру, под обстрелом противника. Работенка адова!

Тем не менее, переправа медленно, но верно шла. Незадолго до 19 ноября 1942 года на плацдарме скопилось столько людей и техники, что прознай об этом противник и начни упреждающий артобстрел, то бойня бы тут развернулась нешуточная.

— Совсем, как на недоброй памяти Крымском фронте, — невольно поежившись, констатировал Лев Лукич. — Нехороших ассоциаций не боитесь, товарищ командующий?

— Выбора у нас нет, — пожал плечами Чистяков. — За одну ночь мы войска просто физически переправить не успеем. Вот и приходится идти на риск.

— Ладно, давайте взглянем на ваши мероприятия по маскировке и подумаем, что ещё полезного можно предпринять.

Однако генерал-майор и сам оказался не лыком шит. Даром, что недавно армией командовал! Видать немало бессонных ночей над картой просидел. Ещё проезжая по пресловутой «малярийке», Лев Лукич лишь благодаря цепкому взгляду старого контрразведчика смог заметить в лесу танки, искусно укрытые в выкопанных в пересохшей старице капонирах. С воздуха выкрашенные в белый цвет машины и вовсе обнаружить было проблематично. Тем не менее, по распоряжению Чистякова каждый день над расположением армии летали самолеты-разведчики и вели доскональную аэрофотосъемку. Получившиеся снимки потом тщательно изучались и если где-либо находились хоть малейшие элементы демаскировки, то они сразу же немедленно устранялись.

На Дону, помимо настоящих, строились и ложные переправы, предназначенные для ввода противника в заблуждение. В тылу, особенно с солдатами прибывающего пополнения, производились подробные и всесторонние учения на местности, по своим характеристикам похожей на ту, которую предстояло штурмовать в будущем. Отрабатывалось взаимодействие пехоты с танками и артиллерией, повышалось мастерство владения личным оружием. И все же, одну промашку Иван Михайлович Чистяков все-таки совершил. И она вполне могла стать роковой.

Дня за три до начала операции командарм решил, по привычке, «сыграть на ящике». Так назывался детальный разбор предстоящего наступления при помощи ящика с песком, в котором с мельчайшими подробностями (и, разумеется — в масштабе) воссоздавался рельеф местности будущего сражения с обозначением всех природных особенностей, позиций противника и так далее. На этот разбор собрали весь высший командный состав, начиная от командиров полков. Человек сто, не меньше. Заслушали сообщение командующего, внесли свои предложения и уже собрались, было, расходиться, как вдруг прозвучала команда: «Воздух»! Тут, только, Чистяков осознал, какую страшную ошибку допустил. Собрать-то людей собрал, а ни об укрытиях, ни даже о зенитной артиллерии не позаботился. А ну, как долбанут сейчас немцы по всему скопищу и завтра, фигурально выражаясь, вести в бой войска некому будет! Ведь даже командиры полков и те здесь! Но, на счастье Ивана Михайловича, бог, видимо, решил все-таки дать возможность русским выиграть эту битву. Основной удар немецких самолетов пришелся по низине, а поскольку собрание проводилось на склоне меловой горы, то сюда даже отдельные осколки не долетали! Вот уж действительно — словно по щучьему веленью!

— Потренировались на славу, ничего не скажешь! — недовольно проворчал Лев Лукич, когда ему стало известно об этом происшествии. — Вполне могли не «на ящике», а в ящик сыграть! Причем, в самом прямом смысле слова…

Полковнику своих забот тоже хватало. Несколько облегчало положение лишь то, что 21-й армии противостояли не немцы, а румыны, которые к разведывательной службе относились откровенно спустя рукава, как видно рассчитывая без помех перезимовать до весны на заранее подготовленных позициях. Оттого и шли в штаб Паулюса убаюкивающие и весьма далекие от истины сведения. Типа такого, вот, пассажа: «Противник не намеревается в ближайшем будущем предпринимать крупные наступательные операции на Донском фронте, в районе 21-й и 65-й армий». Ну-ну. Информация, конечно, исчерпывающая. Особенно, если учесть, что ещё в конце октября 21-я армия была передана из Донского в состав Юго-Западного фронта. Вот вам и разведка! Да что там говорить о советских войсках, если даже расположение собственных дивизий румынское командование, зачастую, точно не знало! Оттого и попадало, периодически, впросак.

Забегая вперед, расскажу об одном характерном случае, произошедшем уже в ходе самой операции «Уран». К 22 ноября 1942 года войскам 21-й и 5-й танковой армий удалось окружить в районе Распопинской довольно внушительную группировку румын, насчитывавшую порядка двадцати семи тысяч человек. Однако сил для того, чтобы самостоятельно ликвидировать её у подчиненных Чистякова явно недоставало. Более того. Возникла реальная угроза прорыва противника из этого кольца на соединение с основной сталинградской группировкой. А это, в свою очередь, угрожало бы тылам советских войск, действующих в направлении Калача. Тогда командарм-21 обратился за помощью к командующему фронтом. Но и у генерал-лейтенанта Ватутина необходимых резервов для уничтожения блокированного гарнизона тоже не нашлось. Единственное, что он порекомендовал, так это направить в расположение румынских войск парламентеров. Но те капитулировать отказались. Пришлось изворачиваться собственными силами. Но не зря же говорится, что «голь на выдумки хитра» и «нужда заставит»!

Довольно неожиданный выход из сложившегося положения нашел начальник штаба инженерных войск подполковник Любимов. Он предложил двинуть к переднему краю колонну автомашин и танков, создав, тем самым, у окруженного противника иллюзию подхода крупных механизированных сил. Идея генералу Чистякову понравилась. Для пущего эффекта (и большего шума) он даже выпросил у командующего фронтом несколько тракторов. Мол, пусть они танки изображают. И началось! С наступлением темноты, автомашины принялись ездить вдоль всей линии фронта. Каждая из них, вдобавок, буксировала ещё и по несколько саней с зажженными фонарями. Пускай румыны думают, что у нас техники навалом! А у страха, ведь, как известно, глаза велики. А тут ещё кочующие артиллерийские батареи всю ночь обстреливали расположение окруженных. Да трактора грохотали, а в эфире вовсю шел радиообмен между несуществующими механизированными соединениями. И румыны не выдержали. К утру они поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно и выслали собственных парламентеров, а в ночь на 24 ноября окончательно сложили оружие. Конечно, с одной стороны у них заканчивались боеприпасы, но зато, с другой — отвратительно работала разведка. Ведь, по заверениям наших генералов, внушительной распопинской группировке противостояло всего около десяти тысяч человек!

А вот советские разведорганы и впрямь оказались на высоте. Перед началом наступления, в полосе 21-й армии, была проделана колоссальная работа, полностью вскрывшая систему обороны 4-го и 5-го румынских пехотных корпусов. Состояла она, преимущественно, из опорных пунктов и узлов сопротивления, расположенных на господствующих высотах. Все подступы к ним ограждались колючей проволокой, а предполье тщательнейшим образом минировалось. И, тем не менее, советские войска сумели её преодолеть. Немалая заслуга в том была, как Льва Лукича с Ильиным, так и простых бойцов полковой, дивизионной и армейской разведки. Скромных тружеников, выполнявших вроде бы незаметную, но, на самом деле, очень важную задачу.

Последним же вкладом в грандиозную победу на Волге, правда, сделанным уже в Москве, для Льва Лукича стало участие в подготовке к отправке под Сталинград активистов из так называемого комитета «Свободная Германия», таких, как Вальтер Ульбрихт, Эрих Вайнерт и других, предназначенных для разложения солдат окруженной группировки Паулюса. Отношение к ним у старого полковника было двойственным. И не зря. С одной стороны, вышеупомянутые комитетчики, конечно, являлись антифашистами и коммунистами, а с другой, как ни крути, оставались немцами. То есть, формально, шли против своего народа. Разумеется, с пресловутым генералом Власовым Ульбрихта, Вайнерта и иже с ними сравнивать было бы нелепо. Тот изменил присяге и сам перешел на сторону противника. А вот с белогвардейскими деятелями, подобными генералам Краснову и Шкуро — вполне возможно! Ведь те тоже являлись, прежде всего, идеологическими противниками советской власти. А раз так, то кем прикажете считать представителей «Свободной Германии»? Патриотами или предателями? Вопрос сложный и вряд ли требующий однозначного ответа…

Замысел операции «Уран» заключался в том, чтобы совместными ударами Юго-Западного и Сталинградского фронтов, разгромить находившиеся на флангах немецкой группировки 3-ю и 4-ю румынские армии и, продвигаясь, друг навстречу другу, с юго-запада и северо-запада, замкнуть кольцо окружения в районе Калача и Советского. Здесь многое решал темп наступления, поэтому в распоряжение генералов Ватутина и Еременко передавались все, прибывшие из резерва Ставки, подвижные соединения — танковые, механизированные и кавалерийские корпуса. Чуть более скромная задача возлагалась на Донской фронт генерал-полковника Рокоссовского. От него требовалось, во взаимодействии с армиями левого крыла Юго-Западного фронта, окружить немцев в излучине Дона и воспрепятствовать их возможному отходу от Сталинграда. После чего, приступить к расчленению и ликвидации окруженной группировки.

Первоначальным сроком перехода в наступление были назначены 9 и 10 ноября. Однако, далеко не все выделенные средства усиления успевали сосредоточиться к этому времени. Да и подготовиться командующие фронтами хотели получше. Поэтому, в Ставке решили не спешить и перенести сроки начала операции на десять суток. Соответственно, 19 ноября для Юго-Западного и Донского и 20 — для Сталинградского фронтов. Нельзя сказать, что наши военачальники открыли какую-то Америку. Немцы прекрасно осознавали ненадежность своего положения. Просто, они не учли способности Советского Союза к самовосстановлению и считали Красную армию окончательно обескровленной. Оттого и не успели среагировать на возникшую угрозу.

Почти все, участвовавшие в операции «Уран», вспоминают густой туман, окутавший поле сражения утром назначенного дня. Причем, это погодное явление отмечалось, как 19, так и 20 ноября. К примеру, на командном пункте 64-й армии не было видно не только позиций противника, но даже своих, сосредоточившихся для атаки, войск. Вдобавок, ещё и повалил сплошной снег.

— Ну, что там у вас? — позвонил генералу Шумилову командующий фронтом Еременко, находившийся на наблюдательном пункте соседней 57-й армии. — Как видимость?

— Сплошная белая мгла, товарищ командующий.

— А что думаете о возможностях наступления в таких условиях?

— Считаю невозможным. Это сложнее, чем в самую темную ночь. Противника не видно, а опасность ударить по своим велика. Да и войска к действиям в таких условиях не готовились. Надо ждать, пока рассеется туман.

— Правильно. Мы с товарищем Толбухиным того же мнения.

Белесая дымка начала редеть лишь после девяти часов и в 10.00 генерал-полковник Еременко отдал приказ начать артподготовку. Армии его фронта переходили в наступление с разными временными промежутками. Это было обусловлено тем, что приданные артиллерийские полки Резерва Главного Командования сначала участвовали в прорыве неприятельской обороны на главных участках и лишь потом рокировались на второстепенные. К таковым, собственно и относилась полоса 64-й армии. В 13.00, после прибытия средств усиления, здесь началась повторная артподготовка, теперь предшествовавшая непосредственно атаке. Однако сразу добиться успеха армии не удалось. Натолкнувшись на упорное сопротивление, её дивизии залегли, лишь незначительно продвинувшись вперед.

Совсем иная обстановка складывалась на других участках прорыва. К исходу дня, войска 51-й и 57-й армий взломали оборону румын на фронте до пятидесяти километров и в образовавшуюся брешь сразу же были введены 4-й кавалерийский и 4-й и 13-й механизированные корпуса. А навстречу им стремительно продвигалась 5-я танковая армия Юго-Западного фронта. Определенный успех имел и Донской фронт. Здесь, наиболее удачно действовала 65-я армия генерал-лейтенанта Батова, развивавшая наступление на Вертячий. Прикрываемая румынскими частями немецкая оборона затрещала по всем швам. Уже 23 ноября, в 16.00, 4-й танковый корпус Юго-Западного фронта, в районе Советского, встретился с 4-м механизированным корпусом Сталинградского фронта. Кольцо окружения полностью замкнулось. В «мешок» угодили 6-я полевая и, частично, 4-я танковая немецкие армии.

Теперь следовало подумать, как поскорее разделаться с окруженной группировкой. Сначала, эта задача возлагалась на 21-ю, 24-ю, 65-ю и 66-ю армии Донского фронта и 57-ю, 62-ю и 64-ю — Сталинградского. Однако первые же бои показали, что лихим наскоком здесь ничего не добиться. Немцы упорно сопротивлялись, умело используя сооружения нашего среднего оборонительного обвода, ещё летом возведенного на подступах к Сталинграду. Тем не менее, к концу ноября, площадь занимаемой ими территории сократилась почти вдвое. Зато и уплотнились и боевые порядки. Теперь пробить их стало значительно труднее. Последним осенним успехом советских войск стало занятие 21-й и 65-й армиями Песковатки и Вертячего. Как выяснилось впоследствии, основной причиной столь длительного «топтания на месте» была общая недооценка количественного состава угодившей в окружение неприятельской группировки. Немцев, в «кольце», оказалось не восемьдесят тысяч, как предполагала Ставка, а значительно больше. До двухсот тысяч! Кроме того, их постоянно подпитывала надежда и на скорую деблокаду. И они были отнюдь не беспочвенными. Уже 15 декабря удар, в направлении реки Мышкова, нанесла группа армий «Дон» генерал-фельдмаршала фон Манштейна, спешно собранная по прямому приказу Гитлера. Позиции войск 51-й армии оказались прорваны. Ещё немного и возникла бы непосредственная угроза тылам 57-й и 64-й армий. Ставка достаточно чутко отреагировала на этот кризис. По просьбе командующего Сталинградским фронтом Еременко, ему перенаправили 2-ю гвардейскую армию, ранее предназначавшуюся для ликвидации окруженной в Сталинграде группировки Паулюса.

Угрозу извне отбили. Однако и без армии Малиновского, ослабленные войска Донского фронта, по откровенному признанию генерала Рокоссовского, справиться с поставленной перед ними задачей не могли. Требовалась хотя бы небольшая передышка. Ну и соответствующее усиление, естественно. Верховный, очевидно пребывая в благодушном настроении после явного провала немцев вызволить из «котла» Паулюса, охотно пошел навстречу. Разрешил он произвести и одно организационное мероприятие, в принципе, назревшее уже давно. Для улучшения управляемости, Сталинградский фронт расформировывался, а три его армии, тоже участвовавшие в ликвидации группировки Паулюса — 57-я, 62-я и 64-я передавались Рокоссовскому. Тот незамедлительно решил познакомиться с их командующими.

Самым кружным и замысловатым оказался путь в прославленную 62-ю армию генерал-лейтенанта Чуйкова. Для того, чтобы попасть на его командный пункт, требовалось дважды переправиться через Волгу. Река, в это время, замерзла ещё не везде. Перейдя её у Дубовки, Рокоссовский с группой офицеров, на подготовленных машинах, добрался до места второй переправы. Здесь их уже ждал хорошо подготовленный проводник. Следуя его указаниям, командующий и сопровождавшие его лица заранее запаслись досками и веревками, для преодоления разбитых минами и снарядами участков льда. Впрочем, несмотря на беспокоящий вражеский обстрел, всё обошлось благополучно.

Врытые в песчаные откосы землянки и блиндажи командного пункта 62-й армии располагались прямо на берегу Волги. Об отгрохотавших ещё не до конца боях здесь говорило буквально всё. Блиндаж Чуйкова, то и дело вздрагивал от близких разрывов и сыпавшийся в щели между досками облицовки песок проникал, казалось, повсюду. Тем не менее, сама армия, своей храбростью и боевитостью, произвела на Константина Константиновича весьма благоприятное впечатление.

Следующий натиск на окруженную группировку Паулюса решено было произвести 10 января 1943 года. Пополнения людьми Донской фронт практически не получил. Зато присутствие представителя Ставки ВГК генерал-полковника артиллерии Воронова позволило стянуть под Сталинград большое количество артиллерийских, минометных и танковых полков. Непосредственно перед наступлением, на разные участки немецкой обороны были направлены парламентеры с предложением почетной капитуляции. Везде их приняли по разному, однако общий смысл сводился к одному — немцы сдаваться не собирались. Пришлось прибегнуть к языку силы.

В 08.05 10 января началась артиллерийская подготовка, продлившаяся пятьдесят пять минут. Своими ударами её поддерживала и авиация. Но, невзирая на столь мощный огневой налет, двинувшаяся вперед пехота опять натолкнулась на отчаянное сопротивление. Тем не менее, шаг за шагом, наши бойцы прокладывали себе дорогу сквозь хитросплетения дотов, дзотов и опорных пунктов. К исходу дня, на ряде участков, советские войска вклинились в оборону противника на глубину до пяти километров. Первоначально, значительная часть фронтовых средств усиления концентрировались в полосе 65-й армии Батова. Однако, уже в ходе операции, получившей кодовое наименование «Кольцо», стало понятно, что значительно успешнее действуют войска соседней 21-й армии.

К 15 января средний оборонительный обвод оказался преодолен на всем протяжении. Теперь предстояло штурмовать обвод внутренний. И вновь нашим бойцам предстояли мучительные позиционные бои, получившие меткое название «прогрызания». Действительно, точнее и не скажешь. Немцы, любыми силами, стремились предотвратить расчленение своей группировки. Тем не менее, утром 26 января 51-я и 52-я гвардейские стрелковые дивизии, при поддержке 121-й танковой бригады 21-й армии, в районе поселка «Красный Октябрь», соединились с 13-й гвардейской и 284-й стрелковой дивизиями 62-й армии. Чуть позже, 233-й стрелковой дивизии 65-й армии также удалось войти в соприкосновение с 13-й и 39-й гвардейскими стрелковыми дивизиями армии Чуйкова. Невзирая на отчаянное сопротивление, вражеская группировка оказалась рассеченной на две части. Их ликвидацией и занялись армии Донского фронта. 21-я, 57-я и 64-я навалились на южную, а 62-я, 65-я и 66-я, со всех сторон, сжимали северную. 24-я армия, в свою очередь, выводилась в резерв Ставки.

Постарались своевременно отреагировать на возникшую угрозу и немцы. Поскольку осуществлять единое руководство, в условиях разделения войск, было больше невозможно, то Паулюс решил возложить командование над северной группой на командира 11-го армейского корпуса генерала Штреккера. Южную же группировку, он поручил возглавить командиру 91-й пехотной дивизии генерал-майору Росске. Хотя, фактически, ей продолжал руководить штаб бывшей 6-й армии. Сам Паулюс, тоже находившийся в южной группе, от какого-либо командования решительно отказался. В одной из своих последних радиограмм, Гитлер поздравил его с присвоением звания генерал-фельдмаршала. В принципе, это было завуалированное приглашение к самоубийству. Однако Паулюс не поспешил им воспользоваться. Но и капитулировать отнюдь не собирался. Просто, равнодушно ждал дальнейшего развития событий.

Потратив совсем немного времени на перегруппировку, Донской фронт приступил к ликвидации последних очагов сопротивления 6-й немецкой армии. В те же дни началась, со всевозрастающей скоростью, производиться и своеобразная «капитуляция снизу». Первой её ласточкой стала румынская 20-я пехотная дивизия генерала Дмитриеску, 30 января, в полном составе, сдавшаяся командиру 204-й стрелковой дивизии в районе элеватора. Однако главный «приз» ждал армию Шумилова ещё впереди.

Своеобразную финальную точку в Сталинградской эпопее поставила 38-я мотострелковая бригада полковника Бурмакова. В некоторой мере, согласитесь, это было весьма справедливо. Ведь только её, наряду с 38-й стрелковой дивизией, по итогам битвы, удостоили почетного наименования Сталинградской. Кстати, в своих воспоминаниях, бывший начальник штаба 64-й армии генерал-майор Ласкин упорно именует 38-ю бригаду не мотострелковой, а морской стрелковой. Это ли не высший комплимент! Морские пехотинцы всегда славились своей отвагой и высоким боевым духом.

38-я мотострелковая бригада вошла в состав 64-й армии в декабре, и долгое время оставалась в резерве. 30 января 1943 года, в рамках завершающего этапа операции «Кольцо», её ввели в стык между 29-й и 36-й гвардейскими стрелковыми дивизиями, для наращивания силы удара в направлении площади Павших борцов и улицы Ломоносова. Бригада сразу же встретила там упорное сопротивление. Из показаний захваченных пленных стало известно, что те охраняют подступы к какому-то большому зданию, в котором находится штаб 6-й немецкой армии во главе с самим генерал-фельдмаршалом Паулюсом. Как выяснилось, речь шла о хорошо укрепленном подвале универмага. Получив столь ценные сведения, полковник Бурмаков решил силами бригады и приданного 329-го саперного батальона окружить и полностью блокировать его.

К 06.00 31 января эта задача была полностью выполнена. Тем временем, всю ночь напролет, в штабе Паулюса шло напряженное совещание. Сам он от обсуждения каких-либо вопросов уклонился, мотивируя это тем, что больше не командует войсками. В связи с чем, инициативу взял в свои руки генерал-майор Росске, ранее возглавивший южную группировку. Оценив обстановку, он доложил Паулюсу и начальнику штаба армии генерал-лейтенанту Шмидту о том, что русские приближаются со всех сторон и всякое дальнейшее сопротивление бессмысленно. Остается только одно — капитулировать. И тот, и другой полностью с ним согласились.

Около 07.00 из здания универмага вышел офицер-переводчик штаба 6-й немецкой армии и поднял белый флаг. Заметив это, начальник оперативного отделения штаба 38-й мотострелковой бригады старший лейтенант Ильченко, находившийся на наблюдательном пункте 2-го батальона, приказал немедленно прекратить огонь и вместе с офицером связи лейтенантом Межирко, переводчиком и несколькими автоматчиками направился к нему. Немецкий парламентер объявил, что высшее командование его армии согласно начать переговоры о капитуляции. Ильченко решил ковать железо, пока горячо. Оповестив обо всём полковника Бурмакова, он, в сопровождении офицера-парламентера и своих людей, спустился в подвал. Спустя несколько минут туда же подошли заместители командиров по политической части всех трех батальонов бригады Гриценко, Морозов и Рыбак.

Лейтенанты же Ильченко и Межирко были приняты в расположении штаба Паулюса генералами Росске и Шмидтом. Те сообщили, что принципиально готовы вести переговоры о сдаче, однако требуют для этого представителей более высокого ранга. Параллельно, они попросили и о скорейшем прекращении огня советской стороной. Сам генерал-фельдмаршал Паулюс на этой встрече не присутствовал. О результатах первой договоренности старший лейтенант Ильченко поспешил уведомить, по телефону, полковника Бурмакова, а тот, в свою очередь, поставил в известность и генерал-лейтенанта Шумилова. Командующий 64-й армии тоже решил не мешкать. В 07.40 31 января он вызвал к себе начальника штаба генерал-майора Ласкина и его заместителя по политической части подполковника Мутовина и приказал им немедленно отправиться в расположение бригады Бурмакова, для ведения переговоров, в качестве официальных представителей советского командования. Одним из самых важных условий, при этом, ставилось обязательное пленение генерал-фельдмаршала Паулюса.

Подполковник Мутовин, очевидно желая опередить своего непосредственного начальника, выехал первым. По пути, к нему присоединился ещё и начальник оперативного отдела штаба 64-й армии полковник Лукин. Всем хотелось разделить славу добытчиков столь ценного «трофея»! Минут через десять, тронулся в путь и Ласкин. Около 08.20 он прибыл на наблюдательный пункт командира 38-й мотострелковой бригады. Тот доложил, что в подвале с немцами, по-прежнему, находится старший лейтенант Ильченко и группа красноармейцев.

— Я направил туда своего заместителя по политической части подполковника Винокура. Но что там сейчас происходит, нам пока неизвестно, донесений не поступало, — закончил свой доклад Бурмаков.

Ласкин, с полковником, немедленно отправились к универмагу. На переднем крае, проходившем в ста метрах от самого здания, их встретил командир 2-го батальона бригады старший лейтенант Латышев, бойцы которого залегли в снегу, но вперед не продвигались.

— Почему топчетесь на месте?! — сразу взял командный тон генерал-майор.

— Пленные показывают, что впереди вся местность заминирована, — козырнул Латышев. — Ждем известий от саперов. А пройти можно только вон по той тропке. По ней немецкие солдаты ходили.

— Хорошо, комбат. Спасибо, за добрый совет, — смягчился Ласкин. — А огневое обеспечение, на всякий случай, вы всё-таки подготовьте.

— Слушаюсь.

Меж тем, приехавшие раньше Лукин с Мутовиным уже проникли в здание универмага, буквально ощетинившееся торчащими изо всех окон и дверей стволами пушек и пулеметов, и сразу же развили там кипучую деятельность. Встретившись, подобно Ильченко, со Шмидтом и Росске, они, первым делом, разоружили офицеров штаба 6-й немецкой армии и принялись настойчиво добиваться встречи с самим Паулюсом. Однако в этом обоим ретивым офицерам было отказано. Чинами не вышло! Пришлось им смириться и ждать генерала Ласкина. А тот, вместе с полковником Бурмаковым и старшим лейтенантом Латышевым, отчего-то вошел в универмаг не с центрального входа, а со двора, где их, разумеется, никто не встретил. Более того. В этой части здания, многие особо и не знали о ведущихся переговорах. Хотя все и прекрасно понимали, к чему клонится дело.

В 08.50 советские офицеры были остановлены толпившимися во внутреннем дворе эсэсовцами из личной охраны Паулюса. Генерал Ласкин назвал себя и, в прямом смысле, растолкал автоматчиков руками, освобождая дорогу. Те безропотно расступились, явно продемонстрировав полное падение морального духа. Спустившись вниз по ступенькам, Ласкин, Бурмаков и Латышев, с сопровождавшими их бойцами, на мгновение, потеряли всякую ориентировку, очутившись в совершенно неосвещенном полуподвале с заложенными мешками с песком окнами. Лишь кое-где мерцали узкие лучики карманных фонариков. Очевидно, это был один из вспомогательных отсеков штаба. Пройдя через него, представители советской стороны оказались в похожем помещении, но чуть большего размера и несколько лучше освещенном огарком свечи и керосиновой лампой. Внутри находились человек пятнадцать немецких офицеров, сидевших на полу, вдоль стен, с телефонными аппаратами.

Поняв, что попал, куда надо, генерал Ласкин шагнул к столу и тотчас скомандовал:

— Встать! Руки вверх! — и добавил. — Вы все пленены.

Немцы дисциплинированно вскочили на ноги, подняв руки. Один из стоявших за столом, оказался начальником штаба 6-й армии генерал-лейтенантом Шмидтом. В свою очередь, представился и генерал-майор Ласкин. Кивнув, Шмидт сказал, что готов вести переговоры, вместе с командиром 71-й пехотной дивизии генерал-майором Росске. В общем — знакомые всё лица. Тут же появились и Лукин с Мутовиным, сообщившие, что предварительные условия капитуляции немцам уже предъявлены. Те, в принципе, с ними согласились, однако продемонстрировать самого генерал-фельдмаршала категорически отказываются, ссылаясь на его нездоровье. Забеспокоился и Ласкин, предположив, а не ускользнул ли командующий немецкой армией заблаговременно? Но генерал-лейтенант Шмидт полностью его успокоил, заметив, что Паулюс находится в соседней комнате. Тогда Ласкин приказал немедленно сообщить ему о прибытии представителей советского командования. Параллельно, он распорядился сменить часового у двери Паулюса, на советского. Им оказался сержант Петр Алтухов.

Тем временем, сходивший к фельдмаршалу генерал Шмидт заявил, что тот просит около двадцати минут, для приведения себя в надлежащий порядок. Да и нужды в его присутствии, вовсе не требуется, добавил начальник штаба, раз Паулюс уже армией не командует. Однако советская сторона его слова попросту проигнорировала. В ожидании появления главного действующего лица, генерал Ласкин предъявил немцам следующие требования:

1. Передать всем войскам, окруженным под Сталинградом, немедленно прекратить огонь и сложить оружие.

2. Организованно передать в распоряжение советского командования весь личный состав, вооружение и боевую технику.

3. Передать все оперативные документы, в том числе — и исходившие от высшего немецкого командования.

4. Прекратить всякие переговоры с вышестоящими штабами.

5. Сообщить содержание последних распоряжений Гитлера и командующего группой армий «Дон» генерал-фельдмаршала фон Манштейна.

На это Шмидт резонно возразил, что все оперативные документы, перед угрозой неизбежного пленения, уничтожены. Невозможно и ведение никаких радиопереговоров, в связи с уничтожением, оставшихся в распоряжении армии передатчиков советской артиллерией. Гитлер же требовал от войск под Сталинградом только одного, а именно — держаться до последней возможности. Никакого секрета здесь нет. Остальное будет исполнено. Со своей стороны, начальник штаба 6-й армии попросил лишь о скорейшем прекращении огня и на других участках фронта.

Меж тем, время испрашиваемое Паулюсом на подготовку, давно истекло. Однако повторно направившийся к нему, по настойчивому требованию генерала Ласкина, генерал Шмидт, вышел из комнаты со словами, что фельдмаршалу требуется ещё двадцать минут. Тут уже не выдержал советский представитель. Толкнув дверь, он сам шагнул за порог. За ним вошли Лукин, Бурмаков, Мутовин, Винокур, переводчик и генерал Шмидт. Паулюс расхаживал по комнате уже одетый и чисто выбритый. Вид у него был бледный и осунувшийся — сказалось полуголодное пребывание в «котле». Ну и нервное напряжение, естественно. Увидев гостей, бывший командующий 6-й немецкой армии, первым делом, извинился за то, что встречает их в старой форме генерал-полковника. «Впрочем, вряд ли новая мне теперь понадобится», — с горькой усмешкой, прибавил он.

Ласкин же, в свою очередь, потребовал сдать личное оружие и предъявить документы. На это Паулюс ответил, что его пистолет находится у адъютанта, после чего с готовностью протянул стандартную «Солдатскую книжку» без фотографии и одной-единственной записью его фамилии. Заверениям фельдмаршала, впрочем, Глава советской делегации не поверил и приказал, на всякий случай, обыскать у того карманы. Паулюс взирал на это с откровенным недоумением. Стреляться он явно не собирался. Затем, начались, собственно, переговоры. Ласкин упирал на то, что приказ о капитуляции выполняется только войсками южной группировки немецких войск и настаивал, чтобы Паулюс потребовал того же и от северной группы. Однако пленный фельдмаршал, по-прежнему, уклонялся от этого, ссылаясь на отсутствие связи. Да и, заявлял он, у северной группы есть свой командир. Вот с ним и следует вести переговоры. Судя по всему, Паулюс отчаянно не желал связывать свое имя с позорной капитуляцией. Но связать пришлось.

Поняв, что в данном вопросе дело окончательно зашло в тупик, и наскоро обсудив остальное (как-то — порядок размещения и условия содержания немецких пленных и так далее), Ласкин предложил Паулюсу проехать в штаб 64-й армии. Тот не возражал. Впрочем, в его услугах советские войска вряд ли уже нуждались. Северная группировка немцев сдалась днем позже, после сокрушительного артиллерийского обстрела. Великая битва на Волге закончилась.

Помимо уничтоженных оперативных, в штабе 6-й армии обнаружилось и множество иных документов самого разнообразного толка. Среди них, в руки разведки попал и аккуратно переведенный на немецкий «Рекомендованный план мероприятий по уничтожению складов горючего…», подброшенный противнику группой Ильина в октябре и в самом верху снабженный пометками: «Обратить особое внимание» и «Продумать схожие меры». Однако, при всем желании, ничего подобного немцы предпринять не успели. Их собственные, весьма скромные, запасы топлива были практически полностью израсходованы в безуспешных попытках противодействовать советскому наступлению, а оставшиеся берегли, в прямом смысле, как зеницу ока. Так они и попали в руки Красной армии, вместе с остальными складами.

— Ну что, Лев Лукич, — с улыбкой спросил свежеиспеченный генерал-лейтенант Судоплатов, свежеиспеченного же генерал-майора, когда захваченные в качестве трофеев документы опять переправили в Москву, — вы всё из этих бумаг выжали?

— Да не совсем, Павел Анатольевич. Есть ещё пара задумок!

Лев Лукич знал, что говорил. К тому моменту, органы НКВД и ГРУ уже затеяли с германским абвером стратегическую радиоигру «Монастырь». Корни её крылись в далеком прошлом, беря начало, чуть ли не с эпохи революции и гражданской войны, когда вся прежняя Россия, казалось, была расколота на два противоборствующих лагеря — красных и белых. Победу, как известно, одержали первые. Однако и белые не смирились с собственным поражением, долгое время, мечтая о возможном реванше. Беспощадную и бескомпромиссную борьбу с подобными поползновениями вело грозное детище Феликса Дзержинского — ВЧК и его наследники — ОГПУ и НКВД.

Годы шли. Прежняя ненависть поутихла, уступив место холодному расчету. Да и многим, со всей очевидностью стало ясно, что советская власть установилась всерьез и надолго. Изменился и стиль работы чекистов. С ростом опыта и профессионализма, прежние установки, типа «найти и уничтожить», сменились новыми. А именно: «найти и использовать». Чудом уцелевшие остатки былой аристократии теперь не отправлялись немедленно в лагеря, а склонялись на свою сторону. Или, на худой конец, использовались в качестве своеобразной приманки для привлечения внимания вражеских и эмигрантских разведывательных служб.

Попал под этот каток и Александр Демьянов. Причем, поначалу, его согласия никто особо и не спрашивал. Просто, молодой человек оказался поставлен перед незавидной перспективой — или отправляться в лагеря или начать сотрудничать с разведкой. Александр выбрал последнее. Демьянов происходил из довольно известной, в аристократических кругах, семьи. Его отец погиб на фронте первой мировой войны, а дядя, позднее, служил в органах белой контрразведки на Северном Кавказе. Мать Александра, некогда слывшая красавицей, также не была обделена вниманием со стороны деникинского офицерства. В том числе — и такой одиозной фигуры, как генерал-лейтенант Г.С.Улагай. Короче говоря, биография подходящая.

Однако первым неверный шаг сделал сам Александр. В те годы получить высшее образование представителям прежних «эксплуататорских классов» было попросту невозможно. И тогда, при поступлении в ленинградский Политехнический институт, Демьянов скрыл собственное происхождение. Обман вскоре раскрылся. Из института Александра исключили. Кроме того, тем самым, он привлек к своей персоне внимание соответствующих органов. Там, очевидно, решили, что молодой человек является идеальной кандидатурой для работы в кругах интеллигенции и бывшей аристократии. Остальное было уже делом техники. Демьянову подбросили пистолет, посредством чего и склонили к негласному сотрудничеству. В противном случае, пришлось бы отправляться прямиком в тюрьму.

После согласия работать на органы, жизнь Александра существенным образом переменилась. Его перевели в Москву и устроили работать электриком на киностудию «Мосфильм», возле которой вращалась вся тогдашняя богема. Надо сказать, что в двадцатые и тридцатые годы ещё не было столь четкого разделения на высшие и низшие слои общества. Советская элита только начинала формироваться. Поэтому приятная внешность и светские манеры и позволили Демьянову, невзирая на низкий социальный статус, обратить на себя внимание. Шутка ли, у него даже была собственная лошадь! Ничего себе электрик!

Разумеется, подобные черты биографии складывались при прямом одобрении (и полном содействии) НКВД. И чекисты не прогадали. В скором времени, Александр оказался вхож и в среду дипломатических и посольских работников зарубежных стран, к которым тяготела советская культурная элита, ещё не напуганная грядущим «Большим террором». Достаточно сказать, что известный писатель и драматург Михаил Булгаков частенько захаживал на рауты, устраиваемые в американском посольстве. Запросто! Так и Демьянов. Правда, чтобы он, по неопытности, не «наломал дров», все его действия контролировали опытные контрразведчики Ильин и Маклярский. И не зря. Перед самым началом войны, Демьянова ненавязчиво постарались завербовать представители немецких разведывательных служб. Тщательно проинструктированный, он не обратил на эти потуги особого внимания. Однако сам факт проявленного интереса, отныне превращал Александра в фигуру совершенно иного уровня. В документах абвера он начал проходить в качестве перспективной персоны для вербовки. В личном же деле Демьянова на Лубянке была сделана пометка о том, что в случае войны, немцы могут заинтересоваться им одним из первых.

Так и получилось. Хотя, поначалу, казалось, что ничего не предвещает подобного исхода. Сразу же после нападения Германии на СССР, Александр подал прошение об отправке его добровольцем на фронт. Однако в этом будущему агенту было отказано. Родине он мог послужить и в ином качестве. Вот когда, наконец, сказались плоды долгой и кропотливой работы по созданию соответствующего «имиджа». Теперь Демьянову предстояло выступить в роли эмиссара подпольной антисоветской организации «Престол». Это была ещё одна грандиозная мистификация советской контрразведки. Разумеется, никакой организации «Престол» никогда не существовало в природе. Её создали, что называется, с чистого листа. В качестве «наживки» был избран чудом доживший до 1941 года и влачивший жалкое существование бывший предводитель Нижегородского дворянского собрания Глебов, ныне ютившийся в келье Новодевичьего монастыря. Фамилия, не сказать, чтобы особенно громкая, но и не из последних. Именно Глебов приветствовал царскую семью в Костроме, во время празднеств, посвященных трехсотлетию дома Романовых.

Естественно, назвать его агентом НКВД в прямом смысле слова нельзя. Глебов, скорее всего, и не догадывался об отведенной ему роли. Просто наши контрразведчики, несколько цинично, сыграли на жажде старого человека к общению. Глебову, при всем желании, совершенно не с кем было поговорить! Особенно — о той, прежней России. В СССР подобные беседы, мягко говоря, не приветствовались. От этой «печки» и пошли плясать. Сначала, с Глебовым познакомился Демьянов, посетивший монастырь якобы для получения благословения перед отправкой на фронт. Разговорить истосковавшегося по человеческому общению парализованного старца оказалось несложно. Тот, в буквальном смысле, ухватился за своего нового друга. Вскоре, Александр стал приводить к Глебову и других молодых людей, также интересовавшихся историей России и, по странному совпадению, являвшихся выходцами из знатных (в прошлом) аристократических семей.

Таким образом, почва для будущей «организации» оказалась готова. Стороннему наблюдателю и впрямь могло показаться, будто вокруг Глебова начало формироваться некое промонархически настроенное сообщество. При этом, многие фигуранты «Престола» ещё и служили в Красной армии. Да не абы где, а на штабных должностях! Чем не лакомая приманка для германской разведки?

Впрочем, любая, даже самая убедительная версия требует своей проверки. Без этого, она так и грозит остаться простым бумажным творчеством. Претворением в жизнь легенды о «Престоле» и должен был заняться советский агент Александр Демьянов. В декабре 1941 года он перешел на лыжах линию фронта, якобы под предлогом добровольной сдачи немцам в плен. Однако там к «перебежчику» отнеслись с явным подозрением. Главной причиной послужило то обстоятельство, что Демьянов уцелел, пройдя по немецкому минному полю, о котором наша фронтовая разведка, в свою очередь, ничего не знала. Получается, Александр остался в живых только чудом! Непростительная накладка! Немцы же, разумеется, подобному везению просто не поверили. Они подозревали, что имеют дело с опытным разведчиком, заброшенным в их тыл с далеко идущими целями.

Последовали долгие и изнурительные допросы. Демьянов ни в чем не сознавался. Лишь продолжал утверждать, что перешел линию фронта добровольно, с целью предложить немцам свое сотрудничество, а о минном поле даже не догадывался. Тогда в один, далеко не прекрасный день, его повели на расстрел. Надо отдать должное Александру. Может, в свое время, его и склонили к сотрудничеству с органами помимо собственной воли, однако теперь он не дрогнул. Да и немцы расстрел просто инсценировали. Это послужило некоей первичной проверкой. Потом вскрылось, что ещё в довоенных документах абвера Демьянов проходил под кодовым именем «Макс», в качестве подходящего объекта для вербовки. Подтвердились и распускаемые им о своей семье сведения, в среде сотрудничавшей с немцами русской эмиграции.

Тогда Александра перевели в Смоленск. Тон бесед стал более благожелательным. Это означало, что офицеры абвера поверили ему. И решили использовать в собственной игре. Перед «Максом» поставили задачу вернуться в Москву и, опираясь на свои связи в «Престоле», постараться проникнуть в Генеральный штаб Красной армии. Ну и ещё, попутно, заняться организацией диверсий на железной дороге. Словно, это так просто! Правда и подготовить его решили соответствующим образом. Демьянову пришлось прослушать курс в специальной разведшколе абвера, которой, помимо подрывного, преподавали ещё и шифровальное дело, а также основы работы на рации. Впрочем, все это было ему уже знакомо. Но приходилось скрывать собственные навыки, дабы не вызвать излишних подозрений!

В феврале 1942 года «Макс», вместе с двумя другими агентами из числа перебежчиков, был сброшен с самолета в советском тылу в окрестностях Ярославля. В ветреную и снежную погоду все трое потеряли друг друга из виду. Александр в одиночку добрался до Москвы, где сразу вышел на связь с органами НКВД и, первым делом, дал ориентировку на своих недавних «товарищей» по десантированию. Вскоре те были арестованы. Сам же «Макс» развернул рацию и вышел в эфир с известием о благополучном прибытии и готовности к дальнейшей работе. Обрадованные немцы начали отправлять ему на помощь специальных курьеров-боевиков. Ну, чтобы столь ценный агент не рисковал понапрасну, принимая личное участие в проведении диверсий. Отныне, на Демьянове оставалось лишь общее руководство, а взорвать рельсы на железной дороге или подсыпать яд в резервуар водозабора могли исполнители и попроще. Естественно, что все они незамедлительно арестовывались нашей контрразведкой. Некоторые, в свою очередь, перевербовывались и соглашались принимать дальнейшее участие в радиоигре. Только теперь они сообщали немцам специально подготовленные на Лубянке факты, создавая видимость успешной работы вражеской агентурной сети в советском тылу. Для подтверждения этого, в центральной прессе даже было опубликовано несколько глухих сообщений о некоей диверсии, якобы имевшей место на железной дороге под Горьким.

Одновременно, продвигался вверх по карьерной лестнице и Демьянов. Согласно легенде, организация «Престол» смогла сплести обширную сеть в среде бывших царских офицеров, продолжавших служить и в Красной армии. Вплоть до самого маршала Бориса Михайловича Шапошникова! Вот якобы благодаря этим связям, «Макса» и удалось пристроить на должность младшего офицера связи в Генштаб. А значит, появилась возможность подсовывать немцам дезинформацию уже стратегического характера. Правда, вскоре Шапошников стал хворать и от активных дел совсем отошел. Тогда Демьянова оперативно «переключили» на окружение Константина Константиновича Рокоссовского. Пусть из плеяды новых военачальников, но поляк, подвергался репрессиям и, с этой точки зрения, для советской власти, человек явно подозрительный!

Однако долго водить немцев за нос одной ложной информацией вряд ли было возможно. Для поднятия престижа «Макса» требовалось, хоть изредка, сообщать и нечто более правдоподобное. В конце 1942 года высшее командование РККА решило провести сразу две стратегические наступательные операции — «Уран» и «Марс». Соответственно, окружение 6-й армии Паулюса под Сталинградом и разгром немецкой группы армий «Центр» в районе Ржева. Первая сулила гораздо больше шансов на успех и потому, в качестве своеобразной жертвы радиоигры «Монастырь», был выбран «Марс». Демьянову позволили сообщить противнику некоторые подробности плана советского наступления против Ржевского выступа. Немцы ждали там удара и сумели его отразить. Зато окружение войск Паулюса в Сталинграде стало для них полнейшей неожиданностью. При этом, «Макс» оставался вне всяких подозрений. Ведь даже среди высшего генералитета вермахта мало кто верил, что обескровленная Красная армия возродится настолько, что сможет нанести не один, а целых два стратегических удара!

С тех пор, авторитет Демьянова, в глазах его кураторов из абвера, только повышался. Через руки нашего агента проходило множество дезинформационных документов. Попадались среди них и подлинные, но — как правило, малозначительные. Доходило до того, что редкая планерка на Лубянке обходилась без сакраментального вопроса:

— Ну-с, товарищи, у кого есть что интересное, для передачи в Берлин, через нашего уважаемого Макса?

В числе прочих, ушла в эфир и пресловутая «Инструкция…», под видом технической документации, захваченной в штабе 6-й немецкой армии. Правда, здесь, Льву Лукичу результата пришлось ждать долго. Да и, если честно, он на него особо не рассчитывал. Хватало и иных забот. Ведь на дворе стоял 1943 год — год кардинального перелома в войне!

К тому времени, определенные изменения произошли и в жизни «нашего человека в Австралии» Николая Витковского. Разумеется, как и все сознательные советские люди, он хотел попасть на фронт. И наверняка бы попросился. Если бы, конечно, не одно пресловутое «но». К моменту начала войны, Николаю было не восемнадцать-девятнадцать лет, а уже слегка за тридцать и он прекрасно понимал, что, в сложившихся обстоятельствах, каждый должен выполнять свою работу. Ну или, на худой конец, делать то, чему лучше всего обучен. Да и не стало бы наше командование, потратившее столько усилий по внедрению своего агента в расположение тыловых баз войск союзников, выводить его оттуда из-за одного лишь горячего желания отправиться на советско-германский фронт. В лучшем случае, Витковского просто бы не поняли. Оттого и ценил он любые, даже самые незначительные возможности, позволявшие, наконец, отдохнуть от надоевшей кабинетной рутины и поработать, так сказать «в поле».

Подходящий повод отыскался в конце 1943 года, когда нидерландское правительство решило отправить группу папуасов из расположенной на Новой Гвинее области Маппи в Австралию, для того, чтобы наглядно продемонстрировать тем могущество союзников. Однако из этой затеи мало что вышло. Папуасские мужчины, по меткому выражению пастора Яна Буларса, гораздо охотнее смотрели на белых женщин, чем на оружейные предприятия! В обратный путь туземцев снарядили 5 декабря, вместе со свитой, сопровождавшей совершавшего инспекционную поездку губернатора Молуккских островов доктора ван дер Пласа. Естественно, что не обошлось и без вездесущих репортеров. Под эту марку, напросился лететь на Новую Гвинею и Николай. Он давно и ненавязчиво создавал себе, среди местных властей, репутацию исследователя биографии своего прославленного соотечественника (и тезки) Николая Николаевича Миклухо-Маклая. Ну и различных папуасских племен, разумеется. Мол, по возвращении в Союз книгу напишет. Или, на худой конец, диссертацию защитит! А тут такая оказия! Появилась реальная возможность увидеть туземцев в их естественной среде обитания. Пусть и не на Берегу Маклая, но все-таки. Командование и гражданские власти союзников, поначалу, покочевряжились, но потом были вынуждены уступить. Представитель Советского Союза, как-никак. А к мнению нашей страны, во второй половине войны, уже начинали прислушиваться. Особенно, после Сталинграда и Курской дуги!

В Мерауке — неожиданной столице оставшейся не оккупированной части Нидерландской Новой Гвинеи самолет приземлился в 19.00. Сойдя по трапу, Николай с любопытством осмотрелся по сторонам. Прежде заштатный портовый городок, по-видимому, ещё никогда в своей истории не переживал такого наплыва народу. По преимуществу, разумеется — в военной форме. Помимо, собственно, 1-й голландской стрелковой роты, здесь размещались и австралийские пехотные батальоны 31/51 и 62, вкупе с 86-м истребительным авиаэскадроном, плюс ряд всевозможных инженерных соединений, развернувших в округе нешуточное строительство. И тихий патриархальный Мерауке, представлявший собой словно ожившую картинку из «старых, добрых» колониальных времен, в буквальном смысле преобразился. Помимо аэродрома и новых причалов, здесь появилась даже узкоколейная железная дорога! Крохотные вагончики по ней толкала шустрая дрезина с автомобильным двигателем.

Естественно, что столь большое количество военнослужащих просто не могло не вносить своеобразный колорит во многие сферы местной жизни. Спустя несколько дней, после прилета в Мерауке, Витковский прогуливался с группой австралийских офицеров возле маяка, как вдруг один из них нагнулся и поднял лежавшую в зарослях травы красную идентификационную карточку.

— Так. Посмотрим, что тут у нас. Ага. Капрал Сарким, общеармейский номер 7289. Слава богу, хоть не из наших раздолбаев!

— А откуда же, тогда? — удивленно переспросил Николай.

— Голландская колониальная армия!

— Так давайте к ним и занесем! В штаб, я имею в виду.

— Нет, — отрицательно мотнул головой австралиец. — Всё должно идти установленным порядком. Пусть сами из первого отдела забирают. К тому же, у нас, с голландцами, недавно напряженные отношения установились. По части спорта.

Николай уже был наслышан об этой истории. На состоявшемся пару недель очередном спортивном празднике подлинную сенсацию сотворил амбоинский солдат KNIL Нико Латумахина, отправивший в нокаут чемпиона одной из рот 62-го батальона по боксу. Да как! На первых секундах боя! Как выяснилось, этот выходец с Амбона прекрасно владел приемами индонезийского боевого искусства пенчак-силат. Да и в футбол (соккер) голландцы австралийцев частенько обыгрывали. Так что, определенный повод для разногласий, без сомнения, имелся!

Что же касается якобы основной цели своего посещения, то Витковский не только смог полюбоваться на повседневную жизнь папуасов, но и, совершенно неожиданно, принять участие в незапланированной полуснабженческой-полуспасательной операции. Истоки её следует искать в далеком прошлом. Ещё в 1905 году в Мерауке появились первые миссионеры из католического ордена Святейшего Сердца Христова, конгрегация которого находилась в голландском Тилбурге. Они сразу же начали вести терпеливую просветительскую деятельность среди местного населения. Отучали папуасов от каннибализма, организовывали школы, строили церкви и молитвенные дома. «Да», — узнав об этом, невольно подумал Витковский, — «Мы, вон, своим Миклухо-Маклаем хвалимся, а тут такое, оказывается, в порядке вещей».

После начала войны на Тихом океане работа миссии, в значительной мере, осложнилась. Из-за нехватки транспорта возникли трудности в снабжении отдаленных учебных пунктов продовольствием. Кроме того, в ряде областей, под влиянием японской пропаганды и слухов о скором изгнании голландцев, папуасы поспешили вернуться к своим прежним обычаям. Участились случаи кражи женщин у соседних племен и печально знаменитой «охоты за головами». Но если с убийствами и каннибализмом решительно боролись гражданские власти, то миссионеры, всеми силами, стремились сохранить первые, пусть пока ещё и очень слабые ростки гуманизма и общечеловеческой культуры, посеянные в душах местного населения.

Те трудности, с которыми им приходилось столкнуться на этом пути, наглядно демонстрирует история школы-интерната для папуасских учеников, открытой 2 января 1943 года в поселке Миндиптана (область Мюйи). За короткое время своего существования, она неоднократно закрывалась и открывалась вновь. Основной причиной подобной чехарды стал уже упомянутый недостаток продовольствия. Собранных со всей округи детей ведь требовалось ещё чем-то кормить. В мирное время эта проблема решалась регулярной доставкой риса из Мерауке. Однако сейчас, после нападения Японии, планомерно завозить продовольствие в глухие «медвежьи углы», подобные Миндиптане, было невозможно. Делать это удавалось лишь время, от времени. Местные же ресурсы, по большей части, ограничивались фруктами и орехами. Не спасал положения ни разбитый при самой школе огород, ни скромные приусадебные участки трудившихся в ней туземных гуру-учителей.

К декабрю 1943 года интернат опять оказался на грани закрытия. Требовалось принимать экстренные меры. За их организацию, со свойственной ему решимостью, взялся пастор Корнелиус (Кеес) Меувесе — огромного роста мужчина с черной окладистой бородой. Полагающейся по сану сутаны, в полевых условиях, святой отец никогда не носил, ограничиваясь легкой форменной рубашкой с короткими рукавами, светлыми брюками и широкополой шляпой. Вечером 16 декабря он отплыл из Мерауке на австралийском судне «Мерлин Стар» в Танах Мерах, где базировался принадлежавший миссии моторный бот «Паулюс», представлявший собой, по сути, обыкновенный катер с деревянным корпусом и стационарным двигателем. Ну и парусиновым тентом, естественно, что в условиях тропиков было явно не лишним. К немецкому генерал-фельдмаршалу название его, разумеется, не имело никакого отношения. (Паулюс — это латинизированная форма имени Святого Павла). Меувесе приобрел катер ещё в 1937 году и, с тех пор, более или менее успешно использовал для всевозможных снабженческих рейсов. С пастором увязался и Витковский. Ну, якобы для изучения жизни папуасов. Тот, хоть и поморщился, но уступил. Причины его недовольства стали ясны Николаю немного позже.

В Танах Мерах «Мерлин Стар» прибыло в четыре утра 19 декабря. Здесь Меувесе развил кипучую деятельность по подготовке предстоящей экспедиции, не забыв, впрочем, отслужить рождественскую мессу в местной церкви. Количество прихожан в Танах Мерахе значительно увеличилось за счет расквартированного в окрестностях австралийского гарнизона. Временно исполнявший обязанности голландского контролера господин Скхермерс старался всячески разнообразить их досуг, обустроив помещения и площадки для занятий пинг-понгом и бадминтоном.

Лишь когда 28 декабря «Паулюс» отвалил от пристани и взял курс на Миндиптану, Николай догадался, отчего был так раздосадован его просьбой пастор Меувесе. Помимо трех человек, имевшихся на борту, на катер нагрузили ещё и одиннадцать мешков с рисом, и потому он шел по реке очень тяжело.

— Как там мотор, Сильвиус? — обеспокоенно спросил священник у сидевшего за штурвалом папуаса-моториста. — Тянет? А то, как бы ни случилось, как в тридцать восьмом году! Помнишь?

— Да, — немногословно отозвался тот.

— А что тогда произошло? — не преминул полюбопытствовать Витковский.

— Да в низовьях реки Бенеден Дигул «Паулюс» столкнулся с настолько мощным встречным приливным течением, что мотор попросту не выдержал. Один поршень заклинило, и шатун выскочил наружу.

— Понятно. «Руку дружбы» показал.

— Что, извините?

— Да так, не важно. Это я о своем…

К счастью, на сей раз, обошлось без поломок, хоть путь к интернату и занял целых тридцать семь часов! Прибытие «Паулюса» (и привезенное им продовольствие) в буквальном смысле спасли школу от очередного закрытия. В Миндиптане Витковский встретил и новый — 1944 год. (А как иначе, если они дошли сюда только в четыре часа вечера, 31 декабря)? Пожалуй, более странного праздника в его жизни ещё не было. Вместо мороза, хрустящего снега и украшенной игрушками елки — влажная духота тропических джунглей и практически полностью обнаженные папуасы с проколотыми носами и ушами! Вот где Николай смог сполна насмотреться на жизнь новогвинейских аборигенов! Туземцы в Миндиптане и окрестностях, по-прежнему, жили в так называемых «длинных домах». Причем, те чётко делились на женские и мужские и значительно отличались друг от друга. Для начала, и те, и эти строились на сваях. Но если мужские дома возвышались над землей, от силы, на пару метров, то женские обустраивались на вершинах самых высоких деревьев, порой, напоминая до боли знакомую любому русскому человеку Избушку на курьих ножках! Вот только эти самые «ножки» были очень уж длинноваты! Судите сами. Высота некоторых женских домов, нередко, доходила до двадцати пяти метров! Подлинные туземные небоскребы! Делалось это для того, чтобы обезопасить женщин, как от диких зверей, так и от охотников из соседних племен. Впечатлений, в общем, хватило. Даже с излишком…

Ещё до отъезда Николая из Мерауке, там состоялась очередная межсоюзническая конференция, посвященная взаимоотношениям различных папуасских племен, населявших как голландскую, так и австралийскую половину Новой Гвинеи. Причем, туземцы, зачастую, даже не догадывались, на чью территорию забредают. Ведь граница, по большей части, была проведена чисто умозрительно. Поди, проруби «полосу отчуждения» в непролазных джунглях! Это только на красиво оформленных географических картах все ясно и понятно. А в действительности…. Вот и попробуй объяснить это полудиким племенам, испокон веков кочевавшим по острову. Новая Гвинея-то одна!

Не обходилось здесь и без печальных происшествий. Как уже говорилось, смутная эпоха безвластия, порожденная разразившейся войной, вновь вызвала к жизни такие темные пережитки прошлого, как каннибализм, «охота за головами» и межплеменная рознь. Об этом, преимущественно и шла речь на конференции. В числе прочих представителей прессы, получил приглашение на неё и Николай. Уж он-то постарался использовать подвернувшийся случай по полной программе!

Первым, из высших чинов колониальной администрации, взял слово ассистент-резидент Нидерландской Новой Гвинеи де Рой:

— Поскольку наше сегодняшнее совещание посвящено теме межплеменной розни, причем — между племенами, проживающими на подконтрольных союзным государствам территориях, то, для начала, я бы хотел обратить внимание собравшихся на следующий прискорбный инцидент. Четвертого или пятого августа прошлого года (точно установить не удалось), папуасы из селения Гамбахит отправились для участия в религиозных торжествах в расположенную близ озера Мюррей деревню Куние. На обратном пути, недавние «хозяева» устроили на них засаду, в результате чего было убито двое и захвачено в плен двенадцать человек — двое мужчин, шесть женщин, двое подростков и две девочки. Уцелевший в ходе этой резни папуас по имени Томас, впоследствии, обнаружил ещё четыре тела своих соплеменников. Судя по всему, люди из Куние сразу убили попавших им в руки мужчин и подростков. Что необычно, но ни одно из тел не было обезглавлено. Он же опознал среди нападавших и так называемых комок-анимов — то есть, религиозных лидеров из Куние. По неподтвержденным данным, эта бойня произошла в качестве своеобразной превентивной меры. Якобы, папуасы Гамбахита собирались напасть первыми, а туземцы из Куние их упредили. Впрочем, все это не более, чем предположение. Сейчас, по-моему, важно совсем иное. Поскольку инцидент произошел практически на границе между Нидерландской Новой Гвинеей и территорией Папуа, то необходимо, чтобы голландские и австралийские полицейские патрули, оперирующие в этих районах, в самое ближайшее время, встретились для координации дальнейших действий и установления судьбы похищенных женщин и детей.

— Случай и впрямь прискорбный, — согласился командующий австралийским гарнизоном в Мерауке бригадир Стивенсон. — Жаль, времени упущено много. По горячим следам дело, как известно, всегда проще раскрыть. Увы, но война диктует свои условия. Нет подходящих людей, нарушены коммуникации, прервалась связь между поселками. Что же касается нападений папуасов друг на друга, то мы и сами от этого страдаем. Центральная же власть ослабла, а то и вовсе пропала. Особенно, это относится к областям и дистриктам, оккупированным японцами. Там, зачастую, и вовсе полная анархия царит. Так, по сообщениям агентурных источников, папуасы из Якабула убили, на дороге между Аитапе и Веваком, двух путников — уроженца острова Манус Банано и местного метиса Караро. Они же зарубили топором на пляже одного из оставшихся белых поселенцев мистера Хука…

Забегая вперед и прерывая бригадира, скажу, что папуасы всегда достаточно четко держали нос по ветру. Так, на волне первоначальных японских успехов, они старались нападать на австралийцев и голландцев, когда же союзники, определенно, начали брать верх, то охоту, соответственно, объявили и на подданных империи Восходящего солнца. Ситуацию облегчало ещё и то обстоятельство, что последние, потерпев ряд сокрушительных поражений и страдая от нехватки продовольствия, частенько наведывались на туземные плантации в поисках пищи. Тогда папуасы, демонстрируя показное радушие, предлагали японцам присесть к накрытому прямо на земле столу. А когда те, расслабившись, теряли бдительность, набрасывались всем скопом и забивали насмерть топорами или дубинами.

Затем Стивенсон ознакомил заинтересованно слушавших союзников с событиями, недавно происходившими в области Сепик и на северном побережье Нидерландской Новой Гвинеи. Впрочем, говорил он весьма скупо и, по большей части — полунамеками, дабы ненароком не выдать военную тайну. Так что Николаю, потом, пришлось изрядно потрудиться, чтобы докопаться до всей истины и восстановить первоначальную картину. И ничуть о том не пожалел. В самом деле, добытая информация стоила затраченных усилий. Ведь речь в ней шла о попытках австралийского командования развернуть партизанско-рейдовую войну в тылу противника. Знакомая тема, не правда ли! Особенно, для советского разведчика!

В июле 1943 года в штаб-квартире австралийской армии был разработан план операции «Mosttroops» («Много войск»). Суть её заключалась в высадке, при помощи гидросамолетов «Каталина», нескольких разведывательно-диверсионных партий в районе Желтой реки и озера Кувимас. Каждая из них снабжалась шестимесячным запасом продовольствия, персональными радиостанциями «Воки-Токи», а также самым различным вооружением, включавшим в себя винтовки, автоматы, пулеметы «Брен» и «Виккерс». Персонал, для этих партий, набирался непосредственно в Австралии и, первоначально, базировался в Таунсвилле.

До 15 июля, то есть — официальной даты начала операции «Mosttroops», на территории Новой Гвинеи, в японском тылу, уже находились порядка шести разведывательных групп. Впрочем, далеко не всегда их деятельность складывалась успешно. В том числе — и из-за прямого предательства окрестных папуасских племен. Так, 1 октября 1943 года от туземного капрала Сифлета из партии сержанта Ставермана поступило донесение о том, что пособники врага из племени Паги сообщили японскому гарнизону в Ванимо об их присутствии. И оттуда незамедлительно вышел большой карательный отряд. Сам сержант Ставерман последний раз выходил в эфир 24 сентября. Сифлет также не имел с командиром никакой связи с тех пор, когда тот, вместе с капралом Падивелом, отправился в разведывательный рейд на голландскую территорию. По слухам, циркулировавшим среди местного населения, оба были там схвачены противником и сразу казнены. И в этом случае опять не обошлось без предательства. Сифлету было приказано немедленно уходить из района Вомы и прорываться на соединение либо с партией лейтенанта Фраера, либо с партией лейтенанта Стэнли. Радиостанцию и кодовые таблицы — уничтожить.

Одному из вышеупомянутых лейтенантов — Фраеру, также довелось столкнуться с японскими агентами среди местных жителей. В конце октября, вместе с лейтенантом Эйкеном, он прибыл в селение Люми, где оставил часть собственного груза под присмотром папуаса по имени Макиан, не подозревая, что тот давно сотрудничает с оккупационными властями и даже получил от них особый значок с номером 1. Затем, оба австралийца двинулись в область, занимаемую племенем Май-май. Макиан же тотчас оповестил об их присутствии японское командование в Аитапе. Оттуда сразу были высланы два патруля. Один отправился по следам Фраера и Эйкена, а другой прибыл в Люми и захватил оставленные ими предметы снаряжения. Макиану, в награду за его услуги, достались кое-какие вещи и несколько старых банкнот в количестве шести иен.

Между тем, Фраер и Эйкен, не подозревая о нависшей над ними угрозе, прошли по запланированному маршруту и решили вернуться обратно в Люми. Узнав об этом и опасаясь за собственную жизнь, Макиан вновь поспешил в Аитапе. Но, на сей раз, его встретили там совсем неласково. Японский командующий, очевидно пребывавший в скверном расположении духа и не имевший свободных людей, предложил самому предателю захватить австралийцев и доставить их к нему, словно «свиней на шесте». После чего, те сразу будут… кастрированы! Мол, так, по словам японца, они поступают со всеми, захваченными в плен европейцами. Неизвестно, было ли это неудачной шуткой или откровенно пьяным бредом. По крайней мере, никакого официального подтверждения данной информации обнаружить не удалось. Тем не менее, недвусмысленная угроза лишения мужского достоинства произвела сильное впечатление, как на папуасов, так и на окрестных канаков. Те, по-видимому, очень напугались.

Пленить же обоих австралийцев, Макиан намеревался при помощи жителей деревни Сейнум. Те, поначалу, отказывались, но потом согласились, прельщенные возможными богатыми трофеями. Однако составленный ими нехитрый план засады полностью провалился. Лейтенант Эйкен все время держался настороже и сразу открыл огонь, застрелив двоих из нападавших туземцев. К сожалению, главный предатель не пострадал. Более того. Отрезав у убитых по пальцу, он опять отправился в Аитапе, где стал требовать компенсации за погибших товарищей! Простые нравы настоящих детей природы во всей красе! Тут уж, как говориться, не убавить, ни прибавить…

Избранную Витковским, для прикрытия, легенду облегчало ещё и то обстоятельство, что в своем интересе к биографии Миклухо-Маклая он был далеко не одинок. К 1944 году Австралия переживала настоящий бум, словно заново открыв для себя этого русского путешественника и ученого. Немало усилий к популяризации личности «Человека с Луны» приложил и местный журналист Сидни Гриноп, опубликовавший ряд статей, а потом и целую книгу о «Маклае». Под эту марку старался действовать и «русский этнограф» Витковский. Тем более, что в ряде случаев, его личные интересы совпадали с интересами, так сказать, служебными. К примеру, здание Биологической станции, по инициативе Миклухо-Маклая некогда построенной в сиднейской бухте Уотсон-бей, ныне использовалось австралийским военным ведомством и любое внимание к нему, особенно — со стороны иностранца, могло выглядеть крайне подозрительным. Но не в нашем случае! Ведь интересовался не абы кто, а солидный русский «ученый»!

Помимо сбора материала, для поддержания легенды, Николай старался достаточно активно публиковаться в местной прессе и даже выступать с лекциями. Если предложат, разумеется! Вот после одного из таких публичных выступлений к нему и подошел весьма необычный зритель.

— Добрый день, доктор Витковский!

Николай, уже привыкший к вниманию публики, мельком взглянул на обратившегося и, в буквальном смысле, остолбенел. Перед ним стоял самый натуральный папуас! Только одетый в европейский костюм и аккуратно подстриженный. Отсутствовали также такие привычные атрибуты новогвинейской мужской красоты, как татуировки на лице и проколотый нос.

— Да, я папуас, — явно наслаждаясь произведенным эффектом, произнес незнакомец. — Зовите меня Иеремия.

— Очень приятно. Чем могу быть полезен?

— Многим, — безмятежно констатировал Иеремия. — И, в первую очередь, тем, что вы — подданный Советского Союза.

— А разве это имеет настолько большое значение?

— Для нас — да.

— Для кого, именно?

— Ну, в некотором роде, я представляю здесь интересы папуасов Берега Маклая. Хотя и в родных местах давно не бывал. Однако связи с ними стараюсь не терять. Как видите, меня вполне можно считать продуктом австралийской колонизации Папуа Новой Гвинеи. Окончил сначала миссионерскую школу, потом здешний университет. Имею неплохую работу.

— Короче говоря: «Жизнь удалась»!

— Так, да не совсем, — посмеявшись шутке Николая, продолжил папуас. — Жизнь-то, несомненно, удалась, да только несвоевременные мысли покоя не дают. Ещё во время учебы в университете проникся я левыми идеями и вот теперь хочу создать движение за отделение полуострова Папуа от Австралии. Вернее, оно уже существует. Но в достаточно скромных объемах. Да и в текущий момент, когда Новая Гвинея, натурально, переполнена австралийскими войсками, поднимать какой-либо вопрос о независимости, по-моему, будет нецелесообразно. Зато после войны… Вот с этой целью мы и хотим заручиться поддержкой Советского Союза. Ваше же государство поддерживает всех угнетенных?

— Да.

— Поэтому мы на него и рассчитываем. Но и сами готовы прийти отнюдь не с пустыми руками. В обмен на обещания будущей поддержки, я готов сообщать вам некоторые подробности боевых действий, ведущихся сейчас на Берегу Маклая. Как уже говорилось, связи с родными краями у меня сохранились прочные.

— Ну, знаете, уважаемый! Такие вопросы, вот так просто — с кондачка, не решаются! Нужно подумать, посоветоваться с соответствующими товарищами.

— А я вас никуда и не тороплю. Давайте договоримся следующим образом. Встретимся через неделю, ровно в полдень, у Музея естественной истории. Я там частенько бываю. Да и вы, надеюсь, за это время, уладите все вопросы с вышестоящими инстанциями…

По здравому размышлению, на очередную встречу с Иеремией, Николай решил все-таки пойти. Да и в самом деле, чем он рискует? Даже если это провокация австралийских спецслужб. Ну, вышлют со скандалом, только и делов! Все равно, никакой особой ценности, для Москвы, его теперешний статус не представляет. Так, рядовой наблюдатель и не более того. Ну, не источник же в Генштабе! Зато, в случае удачи, и в самом деле появится реальная возможность раздобыть сведения о боевых операциях австралийской армии. Чем черт не шутит!

Впрочем, вскоре Николаю, вместе с группой корреспондентов, довелось побывать и на северо-восточном побережье Новой Гвинеи. Конечно, в зону боевых действий союзное командование их не допустило. Пришлось ограничиться посещением расположенного в населенном пункте Лаэ австралийского Генерального госпиталя 2/7. Перевалив через горный хребет, американский транспортный «Дуглас» неожиданно оказался над глубоко вдававшимся в сушу морским заливом. Внизу потянулись пляжи из белого кораллового песка, а также сплошной ковер ярко-зеленых и кажущихся отсюда совершенно непроходимыми прибрежных джунглей. На самом аэродроме Лаэ было сразу несколько взлетно-посадочных полос.

«Н-да, развернулись здесь австралийцы неслабо»! — припав к иллюминатору, про себя подумал Витковский. — «Особенно, после той побудки, которую им японцы устроили! Совсем, как в той поговорке: «Пока гром не грянет…» и так далее».

Программа визита была растянута, чуть ли не на целую неделю. Никто гостей ни в чем не ограничивал. Напротив, местная австралийская администрация всячески старалась продемонстрировать свое гостеприимство и радушие. До определенных пределов, разумеется. Чем Николай и не преминул воспользоваться. Узнав, что 12 мая 1944 года должен будет состояться очередной рейс в устье реки Бусу для обмена стандартных армейских пайков на собранные окрестными папуасами овощи и фрукты, он загорелся идеей отправиться туда. И получил немедленное согласие.

Подобная меновая торговля широко практиковалась Снабженческим корпусом австралийской армии. Заготовленные, таким образом, бананы, кокосы и тому подобные дары природы приятно разнообразили меню многочисленных госпиталей, а остатки распределялись между воинскими частями. Папуасы тоже не оставались внакладе, получая консервированную баранину, сгущенное молоко и галеты. Ну и сигареты, само собой.

Для снабженческих рейсов, как правило, использовался обычный десантный катер типа LCM. Что называется — дешево, и сердито! Ну и, разумеется, имело свои преимущества. Подойдя к отлогой песчаной отмели, экипаж глушил мотор и откидывал носовую аппарель, превращавшуюся, тем самым, в некое подобие наклонного трапа. На берегу уже ждала толпа туземцев. Подхватив на плечи увесистые гроздья бананов и плетеные корзины с манго, папайей, таро, ямсом и бататом, они, по колено в воде, устремились к катеру через полосу прибоя. Чуть поодаль, в сени кокосовых пальм, сидели и стояли продавцы сувениров. К своему немалому изумлению, среди всевозможных масок, идолов и моделей лодок, Николай заметил и несколько искусно вырезанных из дерева больших и маленьких крестов.

— А они что, христиане? — улучив момент, спросил он у занимавшегося расчетом с местными офицера ANGAU (Австралийско-Новогвинейская административная часть).

— Да. Лютеране.

— Кто?!

— А что здесь удивительного? — пожал плечами австралиец. — Ещё в 1884 году это побережье было объявлено протекторатом тогдашней Германской империи, а пару лет спустя сюда прибыли и первые миссионеры из евангелического лютеранского общества, происходившие из немецкого города Нойендеттельзау. Они занимались духовным просвещением жителей новой колонии. Строили школы, больницы, миссионерские пункты. Несли «слово истины» папуасам, короче говоря. Так продолжалось вплоть до начала первой мировой войны, когда все германские территории на Новой Гвинее отошли к Австралии. Но и тогда миссионеры-лютеране не прекратили свою работу. Да, кто-то из них был интернирован, однако потом вернулся в хорошо знакомые места. Особенно это относилось к пионерам. Да и куда им было идти? Большая часть жизни прошла на Новой Гвинее и сердце, поневоле, прикипело к ней.

Однако покоя святым отцами так и не довелось обрести. В 1939 году разразилась новая мировая война — теперь уже вторая. Те из миссионеров, кто ещё оставался немецким подданным, опять были вывезены в Австралию и помещены в лагеря для интернированных лиц, как граждане враждебного государства. Данные репрессии, впрочем, не коснулись их детей, родившихся уже здесь. Ну и жен, конечно. Тем более, если те являлись австралийками. Работа миссии, хоть и понесшей значительные потери среди пасторов, не прекращалась. Ведь война шла где-то там, далеко — в Европе.

Ситуация резко осложнилась в день нападения Японии на Перл-Харбор. Смерть и разрушения пришли и на Тихий океан. В январе 1942 года японская авиация впервые начала бомбить Лаэ, Маданг, Финшхафен и другие города и поселки. Оставшиеся белые колонисты спешно покидали побережье и старались добраться до казавшегося безопасным Порта-Морсби. Путь туда пролегал или через поросший лесом хребет Оуэн-Стэнли или по морю. В эвакуации населения, кстати, принимали участия и два принадлежавших миссии судна — «Бавария» и «Умбой». (Женщин и детей, к счастью, успели вывезти месяцем раньше). Но далеко не все пожелали уехать.

Так не захотел оставить своих туземных учеников Адольф Вагнер, преподававший в миссионерской школе в Хельдбахе, что в окрестностях Финшхафена. Он относился уже ко второму поколению лютеранских проповедников. Вагнер родился в 1912 году, уже на Новой Гвинее, в семье преподобного Леонарда Вагнера. Высшее и богословское образование получил в Германии, после чего вернулся обратно. Когда началась эвакуация белого населения, в связи с началом войны на Тихом океане, он решил остаться, чтобы разделить все горести и невзгоды с местными жителями. Ведь из-за отсутствия пасторов местная церковь может остаться заброшенной, ибо некому будет свершать таинства. А священников из числа туземцев ещё не успели рукоположить. Их обучением, среди прочих, занимался и сам Вагнер. Потому и посчитал, что бросить все и уехать в безопасное место будет попросту нечестным. Как потом, после возвращения, смотреть в глаза аборигенам?

Поэтому, однажды ночью, он оседлал лошадь и отправился в округ Варео, где и спрятался в пещере, которую папуасы считали пристанищем злых духов. Соответственно, никто туда и не ходил. Вагнер скрывался там несколько дней, вплоть до того момента, когда австралийская администрация покинула округу. А потом вернулся к прежней работе. В течение двух военных лет, он крестил около 1200 человек, причастил ещё 1000, посетил 120 школ и конфирмовал 250 детей. Все изменилось после японской оккупации. Вражеские захватчики начали безжалостно грабить местное население, насиловать женщин, а молодых мужчин угонять и использовать в качестве носильщиков. И тогда Вагнер решил предпринять тщетную попытку защитить свою паству, отправившись к японскому командованию. Напрасные надежды! Никто не стал слушать преподобного. Более того. Японцы тотчас арестовали его и принудили исполнять функции переводчика. Дальше и того хуже. 9 декабря 1943 года, при отступлении японских войск из района Финшхафена, Адольф Вагнер был расстрелян в лесу у деревни Худева, расположенной близ горы Дедуа. Мир праху его! Преподобный погиб за свои идеалы. Но знаешь, что самое обидное? — между тем, продолжил австралиец.

— Что?

— Папуасы так и не оценили его жертвы. Теперь они хотят учиться только в гражданских школах, а не миссионерских. Почему? Потому, что там преподают английский язык! А с его помощью можно общаться с нами — военными. При меновой торговле, подобной сегодняшней, например. Они думают, что так будет продолжаться всегда! Карго-культ в действии!

Другим священником, оставшимся на Новой Гвинее, был преподобный Иоганн Деккер — один из пионеров немецкой миссионерской деятельности. В 1943 году тому и вовсе исполнилось семьдесят девять лет! Деккер окормлял деревни, расположенные по берегам этой самой реки Бусу — Улугуду, Тамигуду и так далее. В джунглях он построил уединенную хижину, в которой и скрывался, вместе со своими учениками, сначала от японской оккупации, а потом и от союзных бомбардировок. Деккера мы обнаружили и отправили в Австралию в октябре сорок третьего. Ну, хоть тут все благополучно закончилось! Но так бывает далеко не всегда…

В справедливости замечания офицера ANGAU Николай смог убедиться вскоре после возвращения в Лаэ. Накануне отлета корреспондентов, там состоялась пресс-конференция, посвященная японским военным преступлениям. Доклад делал главный судья Верховного суда штата Квинсленд Уильям Уэбб, специально прилетевший на Новую Гвинею для сбора материала:

— 20 сентября 1943 года, после освобождения населенного пункта Каяпит, были обнаружены привязанные к сваям хижин тела трех туземцев, безжалостно заколотых штыками. По этому факту я провел тщательное расследование. В частности, мной были подробнейшим образом допрошены солдаты из нашей отдельной роты 2/6, первыми вошедшие в отбитый поселок. Их показания вы можете прочесть в розданных каждому Приложениях.

Ещё более вопиющий случай произошел весной того же года. 15 марта, с острова Каируру, лежащего близ Вевака, на борт эсминца «Акикадзе» были взяты захваченные ранее японцами епископ Йозеф Луркс, шесть священников, четырнадцать братьев и восемнадцать монахинь католического ордена Божественного Слова. Чуть позже, на острове Манус, к ним присоединили и трех отцов из конгрегации Святейшего Сердца Христова — Борхарда, ван Клаарватера и Утша, вместе с тремя дочерьми Богородицы в Святейшем Сердце — Кунерой Лепеларс, Анциллой Слингерланд и Элизабет Схолман. По официальной версии, японцы везли своих пленников в Рабаул. Однако два дня спустя, на полпути между островами Новая Ирландия и Новая Британия все сорок пять несчастных были расстреляны на палубе, а тела их сброшены в море…

Уэбб говорил что-то ещё, однако Николай неожиданно ощутил внезапный приступ дурноты. В мозгу сразу всплыла картина католических священников, монахов и монахинь с пением псалмов стоявших перед дулами винтовок. А потом её сменили иные, не менее страшные, жутким калейдоскопом промелькнувшие перед внутренним взором — желтая глина Бабьего яра, закопченные печные трубы Хатыни, жирный черный дым крематориев Освенцима. И хотя конференция проходила на продуваемой легким ветерком открытой веранде, Витковскому вдруг отчаянно стало не хватать воздуха. Расстегнув непослушными пальцами верхнюю пуговицу форменной рубашки, он, пошатываясь, вышел наружу и присел на первую попавшуюся же лавочку. Очевидно поняв, что с коллегой творится что-то неладное, один из репортеров — высокий, рыжеволосый голландец Виссер сочувственно сунул в руку Николаю запотевшую, видно только извлеченную из холодильника банку пива.

— Возьми, — сказал он по-английски. — Полегчает.

— Thank you, — в ответ, прохрипел Витковский.

«Эк, как меня проняло», — про себя, подумал он. — «Казалось бы, уже всего на свете насмотрелся и тут, на тебе. Да, но откуда в мире столько зла? Неужели, человек и впрямь недалеко ушел от зверя? Но если так, тогда откуда в нас берется добро? Может, правы христиане и оно действительно получено нами в дар от Бога? Как хочется верить…».

Немного успокоившись и отдышавшись, Николай посмотрел на раскинувшуюся перед ним бухту. Стоял тихий предзакатный час. Лучи заходящего солнца бросали свои отблески на казавшуюся зеркальной поверхность моря. Невысокие волны, ровными рядами, спокойно бежали к берегу. Все, казалось, дышало покоем и умиротворением.

«Какая красота! И действительно ли все это возникло спонтанно, из случайного соединения атомов и молекул? Или здесь и впрямь имел место промысел Божий»?

Вдохновленный открывшейся перед ним картиной, Николай, неожиданно для себя, решил помолиться. Как и все атеисты, ни одной молитвы он толком не знал, однако помнил множество услышанных доселе отрывков. Работа обязывала иметь профессиональную память. Немного поколебавшись, наш агент неуверенно начал:

Sanctus, Sanctus, Sanctus,

Dominus Deus Sabaoth.

Vol zijn hemel en aarde van uw heerlijkheid.

Hosanna in den hoge.

Благословен грядый во имя Господне,

Осанна в вышних…

В ходе этой же поездки Николай смог получить и весьма исчерпывающие сведения о повседневной жизни аборигенов Новой Гвинеи во время японской оккупации. Причем, что называется, из первых рук. Здесь также не обошлось без участия христианских миссионеров. «Положительно, я начинаю становиться специалистом по вопросам религии»! — невольно усмехнулся про себя наш агент.

18 мая 1944 года, вместе с очередной снабженческой партией ANGAU, он посетил расположенную приблизительно в миле к востоку от Лаэ деревню Бутибам. Впрочем, о какой-либо определенности, в условиях Новой Гвинеи, говорить явно не приходилось. В зависимости от природных условий, пищевой базы и иных факторов, туземные поселения регулярно меняли свое местоположение. К примеру, раньше, тот же Бутибам располагался на месте поросшей травой кунаи пустоши, ныне называемой Поа-акоп. Но и это было далеко не последним перемещением. В 1943 году, когда австралийская армия отвоевала район Лаэ обратно, то военные заняли деревню под собственные нужды, а всех жителей отселили ещё на семь миль дальше — к реке Бусу. Всё бы ничего, но подобный переезд, помимо вполне естественного неудобства, грозил обернуться и самой натуральной гуманитарной катастрофой, поскольку немудреные огороды и плантации местных обитателей, разумеется, остались на прежнем месте и уже не могли снабжать население. От неминуемого голода туземцев спасли те, кто стал невольной причиной его возникновения. А именно — солдаты и представители ANGAU. В течение нескольких месяцев они щедро снабжали переселенных жителей Бутибама консервированным мясом, рыбой, рисом, сахаром и галетами. Немудрено, поэтому, что в беседе с Николаем туземный лютеранский пастор Филимон Балоб, то и дело, патетически восклицал:

— АНГАУ помог нашему народу! Если мы были несчастны или не имели еды, АНГАУ помогал нам, давая пищу!

Сам Балоб представлял собой довольно любопытный продукт прежней немецкой колонизации Новой Гвинеи. Он являлся учеником и ближайшим сподвижником преподобного Стефана Ленера — германского миссионера, наряду с Адольфом Вагнером и Иоганном Деккером, не пожелавшего покинуть собственную паству и добровольно оставшегося на оккупированной территории. В отношениях с японцами все трое неизменно придерживались политики строгого нейтралитета. Увы, поступать так удавалось далеко не всегда. Сила, ведь, как известно, солому ломит.

Подобно Деккеру, Ленер, вместе со своими учениками, укрывался от захватчиков в джунглях. Там, из травы и срубленных стволов кокосовых пальм они строили себе примитивные убежища. В этот временный лагерь, разбитый в окрестностях Хопоя, преподобный призвал и Филимона Балоба. Тот, перед угрозой неминуемого вражеского вторжения в Бутибам, так искусно закопал принадлежавшие церкви деньги, что японцы так и не смогли отыскать их. В Хопое Балоб прожил год, после чего перебрался в Букауа. Вот от него Николай и почерпнул некоторые характерные особенности жизни при японской оккупации.

Прежде всего, по словам туземного пастора, в Лаэ и прилегающих районах действовали сразу три вида неприятельских войск. Малограмотные папуасы и канаки различали их, в основном, только по эмблемам на фуражках. Большинство, в патрулях, что вполне естественно, составляли представители военно-морского флота (Кайгун). На своих головных уборах они носили изображение якоря. К местным жителям моряки и морские пехотинцы относились достаточно индифферентно, чего не скажешь о другой группе японских военнослужащих, так называемых «Дигугунг». Их эмблемой была книга. Туземцы всегда в страхе покидали свои деревни, когда туда входил «Дигугунг». Наконец, третью группу составлял персонал медицинской службы. Они носили на фуражках звездочки и, что любопытно, изредка посещали лютеранские богослужения, поскольку некоторые из медиков являлись, как ни странно, христианами.

Однако подлинный ужас не только местным жителям, но и самим оккупантам внушали агенты военной полиции — печально знаменитой «Кемпетай». Их отличительными знаками были кожаные ремни-портупеи, красные метки на кепи и длинные мечи-катаны, предназначенные для отсечения голов европейцам. Помимо сугубо контрразведывательных функций, «кемпи» следили за поддержанием порядка и в японской армии. Так, провинившихся солдат они избивали ударами меча плашмя.

Вообще, отношение оккупантов к местному населению, во многом, зависело от того, кто именно стоял во главе новой японской администрации. Бутибаму, в этом отношении, несомненно, повезло. В первые месяцы оккупации, главным киапом (начальником) на всем побережье залива Хуон стал японец по имени Хамасаки. На определенные размышления наводил тот факт, что до войны он работал на судостроительной верфи в Рабауле, на острове Новая Британия. И очевидно, представлял там интересы ещё и разведывательного ведомства. (Нелегально, само собой). По крайней мере, вскоре после вторжения на Новую Гвинею, Хамасаки вновь появился в этих местах, но уже в военном мундире и с четырьмя звездами на погонах. Новый киап хорошо говорил на «пиджине» (местная разновидность английского) и зорко следил за тем, чтобы в отношении туземцев не совершалось никаких противоправных действий. Поэтому, наверное, в окрестностях Бутибама было сравнительно мало грабежей, убийств, изнасилований и тому подобных эксцессов.

Напротив, японцы всячески призывали аборигенов к налаживанию торговли и установлению добрососедских отношений. Правда, при этом, папуасам и канакам прозрачно намекали, чтобы они не просили слишком много за свои продукты питания. Да и расплачивались японцы за все какими-то странными монетами — легкими и не издававшими никакого звука, даже если их бросить на пол. Туземцы, по простоте душевной, сравнивали эти деньги с «чем-то, похожим на сухой древесный лист». Впрочем, они также не остались внакладе. Когда, позднее, здесь появились превеликие охотники до всяческих сувениров американцы, то они с большим удовольствием обменивали любые японские деньги на сигареты.

Однако продлилась эта относительная идиллия лишь до того момента, когда союзники окончательно начали брать верх во всей битве за Новую Гвинею. Их авиация безжалостно топила все японские снабженческие суда. Доставлять продовольствие, медикаменты и боеприпасы для оккупационных частей, поневоле, приходилось на подводных лодках. Но тоннаж тех был невелик, да и сами субмарины, зачастую, также становились жертвами авиаударов. В связи с этим, всё чаще и чаще, японские солдаты были вынуждены переходить на своеобразное самоснабжение. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Действительно, если есть винтовка, то зачем что-то платить? Японцы принялись стрелять кур, свиней, принадлежавших миссии коров, рубить кокосовые пальмы, вламываться на плантации и тащить оттуда таро, бананы, сахарный тростник, помидоры. Пытавшихся протестовать хозяев безжалостно избивали. В конечном итоге, по словам Филимона Балоба, после подобных набегов, местным жителям мало что оставалось. Потому, наверное, сполна отведав «сферы совместного процветания» они и радовались возвращению австралийцев.

Помимо всего прочего, туземный пастор охотно провел Николая и по местам недавно отгремевших боев. Красноречивыми свидетелями их оставались ржавевшие на морском берегу баржи и десантные суда, а также брошенные в джунглях неисправные армейские грузовики, уже начинавшие понемногу зарастать кустарником. «Да, широко воюют союзники», — не преминул отметить про себя Николай. — «Техники не жалеют»!

— Американцы, — перехватив его взгляд, пожал плечами Балоб. — Вот уж кто действительно вскружил голову нашей молодежи. Здоровенные темнокожие парни в белой униформе, разъезжавшие повсюду на джипах и «студебеккерах». Сельчанам они казались братьями. Большими братьями. «Послушайте», — говорили нам янки. — «Австралийцы — плохие парни. Они слишком медленно развивают вашу страну»! Потому, наверное, эмиссары ANGAU и не хотели, чтобы темнокожие американские солдаты слишком часто контактировали с жителями деревень. Во избежание нехороших прецедентов, знаете ли!

Не удалось Витковскому и здесь уклониться от своей первоначальной «нефтяной» тематики. Одновременно, он понял, что далеко не всегда настойчивое стремление австралийских властей интернировать всех подданных враждебных стран являлось пустой перестраховкой. Филимон же Балоб познакомил его и с туземцем по имени Кисинг Тиканду, в начале войны работавшим на «Вакуум Ойл Компании». И бывшим свидетелем первой бомбардировки Лаэ 21 января 1942 года. Шестьдесят японских самолетов бомбили город в течение часа. Тиканду спрятался в кустарнике, а после окончания налета бросился в Бутибам, поскольку до него дошли слухи о гибели жены от осколков вражеской авиабомбы. Однако эта информация оказалась ложной. Бутибам, во время первой бомбардировки, вообще не пострадал.

Тогда Кисинг вернулся в Лаэ. Там он помог нескольким австралийским солдатам наполнить бензином бочки, которые, впоследствии, были спрятаны в буше в качестве потенциального склада для будущей партизанской войны. И тут произошло чрезвычайное происшествие, едва не обернувшееся настоящей трагедией. Один из горожан по имени Хорст — немец (!), выстрелил из ружья по бочкам с явным намерением их уничтожить. К счастью, сделать это ему не удалось. Самого же злоумышленника тотчас скрутили и доставили в Порт-Морсби, в тамошнюю тюрьму. Ну, у него же не было соответствующей «Инструкции…»! Оттого диверсия с треском и провалилась!

Так бы, наверное, и протекала дальнейшая служба Николая Витковского в Австралии, если бы он, летом 1944 года, совершенно неожиданно, не получил приказание на ближайшем советском судне прибыть в контролируемый англичанами Южный Иран, где и ознакомиться с дальнейшими инструкциями. Как таковых дел, чтобы сдавать их, у него не было, поэтому сборы оказались недолгими. О причинах своего отзыва с Зеленого континента наш агент мог только догадываться. В принципе, через Иран пролегал один из трех маршрутов союзных поставок в СССР по программе ленд-лиза, а значит, появился, наконец, вполне реальный шанс увидеть порядком подзабытую родину. Да и в Австралии, судя по всему, от него особого проку не было. Ну, посылал периодически отчеты о боевых действиях союзников на Новой Гвинее и состоянии их вооруженных сил, так что с того? Хотя, с другой стороны, в разведке любой документ мог сыграть свою, порой, довольно неожиданную роль. Все шло в дело!

Из ближайших попутных, в Иран отправлялся советский транспорт «Владимир Петровский». Никаких особых удобств плавание на нем не сулило, однако Николаю, за годы войны, привык и не к такому. Один переход на «Янссенсе» чего стоил! Что же касается угроз военных, то они, во второй половине сорок четвертого, были сведены практически до минимума. Изредка появлявшиеся в Индийском океане немецкие и итальянские рейдеры были давным-давно уничтожены, а японцев медленно, но неуклонно оттесняли к водам, непосредственно омывающим их метрополию. Прошли времена лихих налетов, вроде пресловутого рейда на Тринкомали!

В порту Бендер-Шахпура Николая уже ждали. За годы, проведенные на Яве и в Австралии, он порядком насмотрелся на тропическую униформу, поэтому сейчас без особого удивления взирал на англичан в их пробковых шлемах, шортах и рубашках с короткими рукавами. Однако хватало здесь и советских офицеров, выступавших в качестве приемщиков военных грузов. Был среди них даже один генерал-майор. Вот он-то, как раз, и явился по душу Николая. С Львом Лукичом, вплоть до своей отправки за кордон, Витковский особо не пересекался. Знал только понаслышке. И думать не думал, что поближе познакомиться придется аж в самом Иране! Вот уж действительно: «Человек предполагает, а бог располагает»!

— Ну, здравствуй, Николай, — цепко осмотрев прибывшего, меж тем, произнес Лев Лукич.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

— Вольно. А теперь давай, без титулований. Удивлен, небось, подобной встречей?

— Честно признаться — да. Я уж, грешным делом, предположил, будто меня в Союз отзывают, а теперь не знаю, что и думать.

— А ты не гадай! Я-то здесь на что? И объясню, и расскажу. Давай, только, от причалов отойдем. Меня тут, неподалеку, машина дожидается. На ней за город и поедем. А то стены, знаешь ли, могут и уши иметь. Особенно — в расположении союзников…

Разговор по существу возобновился, когда генеральский «виллис», наконец, выбрался из хитросплетений городских кварталов и свернул на узкую проселочную дорогу. Вокруг расстилался прокаленный солнцем унылый персидский пейзаж. Приказав водителю остановиться, Лев Лукич приглашающе распахнул дверцу машины.

— Пойдём-ка, друг Николай, прогуляемся. Ноги разомнем. Да и языки почешем!

Витковский с готовностью спрыгнул на землю.

Отойдя, метров на пять от «виллиса», Лев Лукич снял фуражку и, промокнув платком вспотевший лоб, непритворно вздохнул:

— Жарко тут. Никак не могу привыкнуть. Тебе, Коля, легче. Ты, вон, недавно из тропиков. Зато и обратно к холодам привыкать придется!

— Значит, все-таки, в Союз?

— Нет, — отрицательно мотнул головой генерал-майор. — Не угадал, друг любезный. Не в Союз, а в Европу. Во Францию, если точнее. Про операцию «Оверлорд», небось, австралийская пресса уже всем уши прожужжала?

— Ну, конечно!

— Да. Как ни раскачивались союзнички, а «второй фронт», все-таки, открыли. Теперь им есть, чем гордиться. Впрочем, заслуженно, кстати говоря. Высадка там действительно произведена грандиозная. Не чета нашим полукустарным налетам на Керченский полуостров, где, зачастую, всё решала не техника, а голый героизм солдат и матросов. Но речь не об этом. Задание, на сей раз, тебе предстоит несколько специфическое и с войсками союзников никак не связанное. А именно — отыскать в Париже одного человека. Довольно известного, в определенных кругах. Пусть и не особо благожелательно настроенных, по отношению к Советскому Союзу. Я о католической церкви речь, сейчас, веду. И о бывшем епископе Московском монсеньоре Эжене Невё. Хотя, почему, собственно, бывшем? Никто его от этой должности пока не отрешал! Просто, с 1936 года, то есть — с момента выезда Невё во Францию для лечения, наш НКИД регулярно отказывал ему в выдаче очередной въездной визы. Так и остался епископ на родине, вплоть до начала второй мировой войны. Но мыслей о московской кафедре, по-видимому, не оставляет. Вот это ты и должен выяснить. Прощупать, так сказать, настроение.

— Но почему, собственно, я? С какой стати? Я же ничего в католичестве не смыслю!

— Э, Коля, не прибедняйся! Как это не смыслишь? А с голландскими миссионерами Святейшего Сердца Христова кто на Новой Гвинее в снабжении папуасов продовольствием участвовал?

— Так-то в прифронтовой зоне было! Попутно, можно сказать.

— Верю. Но факт, остается фактом. И его вполне можно использовать в разработке новой легенды. Да и в остальном ты молодец! Целую операцию прикрытия в Австралии самостоятельно развернул. Хвалю!

— Мой интерес к Миклухо-Маклаю имеете в виду?

— Именно!

— Так это действительно — только в качестве легенды. Я же диплом по нему в институте писал.

— Знаю. Всё знаю. Но пригодилось же! И данные о боях австралийской армии в окрестностях Маданга раздобыл и репутацию себе, соответствующую, создал. А это очень ценная вещь! Вполне может и в будущем тебе пригодиться. Взять, к примеру, того же Невё. Очень непросто к нему будет подобраться, ибо в каждом русском святой отец склонен видеть закамуфлированного «агента ОГПУ». И у Невё есть на это полное право! За почти двадцать лет пребывания в России, при советской власти, он находился под постоянным контролем со стороны нашего ведомства. И не только в целях профилактики. Ох, не только! Вот и стал епископ крайне подозрительным. Абы с кем разговаривать не будет. Особенно, повторюсь — с выходцем из СССР. А новые документы изготовить тебе мы попросту не успеем. А их ещё и надежно «легендировать» надо. Вот с этим, как раз, и может возникнуть проблема. Слишком велик риск привлечь к твоей персоне повышенный интерес британской или американской разведки. Что было бы крайне нежелательно. В самом деле. Жил себе всем известный сотрудник советского консульства и, по совместительству — ученый-этнограф Николай Витковский и горя себе не знал. И тут он, неожиданно и без объяснения причин, исчезает из Австралии и появляется во Франции, но уже с документами на имя некоего Петрова. Или Иванова. Или Сидорова. Нехорошо получается! А бородой и накладными усами, сейчас, никого не удивить. Особенно — ребят из серьезных разведывательных органов. И тут мы делаем изящный финт ушами и отправляем тебя в командировку с подлинными документами. Только, с малость скорректированной биографией. Невё ты представишься в качестве реального ученого, которого война застала в Нидерландской Индии и Австралии в процессе сбора материала для написания книги о нашем прославленном соотечественнике Николае Николаевиче Миклухо-Маклае! Как тебе, такой вариант?

— Не знаю. Звучит, конечно, правдоподобно.

— Вот и я о том же! Заодно и твоя сложившаяся репутация пригодиться! Вкупе с публикациями в научных журналах. Вот их Невё и предъявишь. Ну, для того, чтобы окончательно развеять его подозрения.

— Ладно. С этим разобрались. А как я, в таком случае, мотивирую свое появление в Париже? Далековато от папуасов будет!

— Ну, это вообще проще пареной репы! Возвращением домой, Коля! В родимые пенаты, так сказать! Но не через США и Дальний Восток, а по северному маршруту. Вокруг Скандинавского полуострова. А попутно, транзитом — через Францию и Великобританию.

— Что ж, в логичности данной версии не откажешь. Но есть один изъян. Причем, весьма существенный. Я же ничего об этом самом Невё не знаю!

— Это не беда! Я, повторюсь, для чего здесь? Прямо сейчас в курс дела и введу. Первые попытки ассумпционистов проникнуть на территорию России датируются самым началом двадцатого века…

— Кого?!

— Ну, ассумпционистов. Ордена Успения Пресвятой Богородицы, если по-простому.

— А-а-а. Теперь понятно.

— Да. Так вот. Однако царское правительство смотрело на эти поползновения весьма неодобрительно. Главенствующей же религией, тогда, в стране считалось православие. А католики, хоть и стремились, на словах, объединить расколовшиеся давным-давно ветви христианской церкви, но не просто так, а под эгидой папы римского. Естественно, такое не могло понравиться ни нашим митрополитам, ни обер-прокурору Святейшего Синода! Вместе с тем, совсем запретить католическое служение на территории империи было нереально. В России, ещё со времен Екатерины II, в Поволжье и окрестностях Одессы проживало множество немцев-колонистов. Не говоря уже о прибалтийских землях. Помимо лютеранства, многие из них исповедовали ещё и католичество. Кроме того, не стоит забывать и о включенном в состав России, после раздела Польши, Царстве Польском. Католиков там тоже было предостаточно. Плюс, так называемые униаты. И всем требовались духовные пастыри. В самом деле. Ведь в то время, без священника, нельзя было ни заключить брак, ни зарегистрировать рождение ребенка, ни достойно похоронить умершего. В конечном итоге, после долгого и упорного сопротивления, царская администрация пошла на попятный и уступила настойчивым просьбам не православных верующих. Пусть и в достаточно скромных объемах, но все-таки.

В числе прочих ассумпционистов, появившихся в России, был и француз Эжен Невё, в монашестве принявший имя Пий (или, по-современному — Пи). Сначала, в 1906 году он приехал в Санкт-Петербург по приглашению благотворительного общества «Добрый пастырь», где исполнял обязанности капеллана. Однако в столице Невё продержался недолго. Основной из них стало то, что годом позже, в Донбассе (а если точнее — то в Макеевке), был, наконец, образован приход, куда потребовался толковый католический священник. Окормлять ему требовалось довольно внушительный штат инженерно-технических работников, как правило — выходцев из Франции и Бельгии, трудившихся на местных шахтах. Причиной же их появления, в свою очередь, послужило широкое проникновение иностранного капитала в экономику императорской России. Быстрыми темпами строились совместные, а то и принадлежавшие одним зарубежным хозяевам шахты, заводы и фабрики. Но если простых работяг вербовали из окрестных русских мужиков, то инженеры и техники, в основном, ехали из-за границы. И многие из них были людьми верующими. Вот для их нужд (и по их просьбам) и создавался приход в Макеевке.

Невё служил там вплоть до 1926 года. Конечно, после Октябрьской революции положение его, равно, как и остальных католических священников, разительным образом переменилось. СССР объявил себя светским государством, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Церковь оказалась отделена от государства и, если честно, влачила весьма жалкое существование. «Служители культа» (независимо от вероисповедания) подвергались репрессиям, а в стране развернулась невиданная по масштабу антирелигиозная кампания. Многие церкви и приходы закрывались, а их помещения реквизировались для нужд народного хозяйства. Церковные ценности изымались.

Деятельность же католического духовенства осложнялось ещё и тем, что за годы революции и гражданской войны в стране не осталось ни одного епископа. Кто умер, кто бежал (или оказался выдворен) за границу. Неоднократные же попытки новых епископов получить въездные визы не встречали понимания среди советского руководства. «Этого ещё не хватало! Сеять религиозную заразу! Ну, уж нет»! И тогда в окружении папы римского Пия XI решились на достаточно хитрый ход. Весной 1926 года, в Союз, по обыкновенной туристической визе был отправлен иезуит Мишель д’Эрбиньи, незадолго до этого тайно рукоположенный в епископы. То есть он, в свою очередь, получил право совершать хиротонию. Замысел теперь состоял в том, чтобы не отправлять епископов в СССР, а рукоположить их прямо на месте, из числа уже пребывающих в стране священников. Разумеется, в Народном комиссариате иностранных дел об этом даже не догадывались, а то бы не видать монсеньору д’Эрбиньи въездной визы, как собственных ушей! Всего, за две поездки в СССР, он возвел в сан четырех епископов, одним из которых и был отец Пи Эжен Невё.

Едва об этом стало известно, как он сразу же попал под плотный контроль со стороны наших органов. Тем более, что в сентябре, назначенный апостольским администратором Москвы, Невё перебрался из Макеевки в новую столицу и принялся совершать службы в католическом храме Святого Людовика. А значит, приобрел не сравнимый с прежним положением вес. Поначалу, наши товарищи работали достаточно топорно. Так, например, однажды Невё пытались обвинить в шпионаже на основании некогда принадлежавшей ему керосиновой лампы, абажур которой, оказался изготовлен из старого плана макеевских шахт! Хотя, в те годы, посадить могли и не за такое. Впрочем, помимо мнимых, у Невё хватало и вполне реальных прегрешений перед советской властью. Так, он неоднократно получал из-за границы валюту («хинин» по их подпольной терминологии) и распределял её в качестве материальной поддержки среди священников и нуждающихся верующих. То есть, формально, нарушал существующее законодательство. Хотя, с его точки зрения, он, несомненно, совершал благое дело. Да и вообще любые виды религиозной пропаганды считались (и считаются) в СССР преступлением.

Так отчего Невё любить коммунистов? Практически все его ближайшие помощники, да и просто активные прихожане подвергались жесточайшим репрессиям. Некоторых расстреляли, остальные умерли в ссылках и лагерях. Самого епископа спасло только то, что он считался французским подданным и проживал на территории посольства. В конце концов, от Невё все-таки избавились, попросту запретив обратный въезд в СССР после лечения за границей.

Вот тут мы и добрались до самого главного и щекотливого вопроса. А именно — отношению папы римского, да и всего католического духовенства к нацистской Германии. Это для нас, с тобой, Коля, все предельно ясно. Фашисты — явные и непримиримые враги. Они напали на нашу Родину и творили неслыханные преступления. У папы же римского своя правда. Да, сейчас, особенно после Бухенвальда и Освенцима, все видят, что нацисты были сущими дьяволами во плоти. Но ведь для этого, царством Сатаны, для многих католиков, являлся именно СССР. Здесь ущемлялись права верующих, издавался кощунственный журнал «Безбожник», церкви превращались в клубы, а священники расстреливались или ссылались в лагеря. И это тоже была государственная политика. Равно, как и искоренение «неполноценных рас» в Третьем Рейхе. Так кого, спрашивается, поддерживать первосвященнику? Атеистов или неоязычников? К тому же, католики есть не только в Англии, Франции и США, но и в Италии, Венгрии и Хорватии. В Испании, наконец. Какие из них более «правильные»? Я, конечно, никоим образом папу не оправдываю. Но и осуждать не спешу.

Так и Невё. При всей своей ненависти к коммунизму, открыто он немцев все-таки не поддержал. А такие предложения поступали. И не один раз. Зато он, с несомненной симпатией, относился к маршалу Петэну.

— К правительству Виши, что ли? Так он ещё и коллаборационист, в придачу?!

— В некотором роде — да. Тут ещё вот какая тонкая штука получается. После разгрома сорокового года, Франция оказалась оскорблена и унижена. Разительный контраст с героической эпохой первой мировой войны! И антураж, вроде, тот — Компьенский лес, вагон маршала Фоша, да только результаты совсем иные. Оттого, думаю, многие французы и поддались очарованию пусть явно марионеточного, но, все-таки, «своего» правительства. Подобное вполне могло случиться и у нас, если бы немцы (конечно — не дай бог) заняли Москву и посадили «на престол» кого-нибудь, типа Семена Михайловича Буденного. За тем бы тоже многие потянулись. А что? Известное каждому мужественное лицо лихого рубаки-военачальника, немного усталый взгляд, знаменитые усы. Так и Петэн. Часть населения Франции его искренне поддержала. За что, кстати говоря, сейчас, и расплачивается всенародной ненавистью и позором. Невё, впрочем, и здесь был достаточно осторожен. Никаких публичных высказываний, за время оккупации, себе не позволял. Оттого и не подвергался, впоследствии, преследованию за коллаборационизм. Хотя, возможно, в какой-то мере, его оградил от этого духовный сан.

— Н-да, с непростым человеком вы предлагаете мне встретиться, товарищ генерал-майор. И что же я должен буду выяснить?

— Несколько вещей. Во-первых, собирается ли Невё, по-прежнему, вернуться в Москву? И, если да, то каковы его теперешние убеждения? Сейчас ведь, в свете несомненных и грандиозных побед Красной армии, многие меняют свое отношение к Советскому Союзу. Даже ярые недоброжелатели и те, поневоле, пересматривают собственную риторику. В связи с этим, нам и важно знать, ненавидит ли епископ Московский коммунистов, как и раньше или немного умерил свой пыл? И пускать ли его, в таком случае, обратно в СССР или лучше не стоит? Вот это, Николай, ты и должен выяснить…

Из Ирана, ближайший путь во Францию (вернее — один из его отрезков) проходил по территории Италии. Союзники высадились там ещё 15 ноября 1943 года и, с тех пор, медленно, но верно, продвигались к северу, отвлекая, согласно их собственной концепции, на себя как можно больше немецких войск. Что, в принципе, было вполне объяснимо в свете грядущих десантных операций «Драгун» и «Оверлорд». Да и сам итальянский театр военных действий, по сравнению с вторжением во Францию, считался явно второстепенным.

К моменту появления Николая в Италии, англо-американские войска вплотную подошли к так называемой «Готской линии» — оборонительной немецкой позиции, оборудованной на западных скатах Апеннинского хребта и сейчас деятельно готовились к её прорыву. Грех было упустить такую возможность и не увидеть армии союзников в деле! Тем более, что статус Николая, имевшего аккредитованное журналистское удостоверение, вполне это позволял.

Тем не менее, оставались ещё соображения секретности, которые, зачастую, на войне перевешивали многое. В связи с этим, настырного русского и принялись футболить по различным штабам, до тех пор, пока англичане, наконец, не додумались послать его в расположение 1-й канадской пехотной дивизии. Вроде, и свои парни, но опять же — доминионы. Да и действуют отнюдь не на направлении главного удара.

Традиция отправлять на фронт воинские контингенты из колоний и заморских владений зародилась в Великобритании ещё в годы первой мировой войны, когда собственных людских ресурсов метрополии стало катастрофически не хватать. Тогда-то, со всех концов обитаемого мира и потянулись караваны транспортных судов с австралийцами, новозеландцами, канадцами и южноафриканцами. Многие из них покрыли себя неувядаемой славой. Ситуация повторилась и после начала новой мировой войны — теперь уже второй. В чем Николай, собственно, и мог убедиться на Новой Гвинее. Хотя там, по большому счету, австралийцы защищали собственные островные владения.

Канадцев же, первоначально, планировали использовать только для боев на европейском театре. 1-я их дивизия, в составе британского экспедиционного корпуса, успела поучаствовать в неудачной Битве за Францию, после чего, эвакуировавшись из Дюнкерка, долгое время находилась на территории самой Англии. Теперь канадцев, в числе прочих войск, намеревались задействовать в грядущей высадке в Нормандии. Но та всё откладывалась и откладывалась, заслоняемая иными «прожектами» премьера Черчилля, для своего претворения в жизнь тоже требовавших определенных воинских контингентов. Вот так и получилось, что вместо близкой Франции, 1-я канадская пехотная дивизия, в июле 1943 года, десантировалась аж в далекой Сицилии! Здесь главной проблемой для выходцев из Северной Америки стал непривычный жаркий и засушливый климат. Ну и отсутствие должного боевого опыта, разумеется. Тем не менее, по прошествии, без малого, года, многое изменилось.

В штабе 1-й канадской пехотной дивизии Николая приписали к сводному (1-му) батальону «Верноподданного Эдмонтонского полка» (Так, наверное, можно перевести название «Loyal Edmonton Regiment»). Сорок лет спустя, достаточно громко заявили о себе другие выходцы из Эдмонтона — знаменитые хоккейные «Нефтяники». Но до этого ещё требовалось дожить. Пока же, 1-й батальон получил задание, при поддержке танков, атаковать занятый немцами итальянский городок Монтечиккардо. Внимательно ознакомившись с приказом, командир соединения подполковник Белл-Ирвинг разработал следующий план. Согласно ему, рота «A» должна была войти в город с левого фланга, рота «B» — закрепиться на высоте 356 и обеспечить проход сквозь свои боевые порядки роты «C», предназначенной для развития успеха, а рота «D» — оставаться в резерве. Атака намечалась на ночь с 27 на 28 августа 1944 года.

Перед самым её началом, Николая соответствующим образом экипировали, то есть — выдали каску и униформу с многочисленными нашивками «Press» («Пресса»). Ну и, на всякий случай, напомнили кодекс поведения журналиста на передовой. Главным правилом здесь считалось ни в коем случае не брать оружия в руки. И, в этом плане, специфика работы западных корреспондентов кардинальным образом отличалась от специфики работы корреспондентов советских. Ведь тем, зачастую, доводилось попадать в весьма серьезные переделки. Недаром же в известной песне пелось: «С «лейкой» и блокнотом, а то и с пулеметом»! Одно имя корреспондента армейской газеты «Знамя Родины» майора Сергея Борзенко чего стоит. Ведь именно он, во время проведения Керченско-Эльтингенской десантной операции осенью 1943 года не только одним из первых высадился на занятый немцами крымский берег, но и, впоследствии, возглавил временно оставшийся без командования отряд морских пехотинцев! Западным репортерам, согласитесь, до подобных передряг было далеко. Хотя и у них случалось всякое.

Рота «A», как и планировалось, начала атаку в 01.30 28 августа 1944 года. Почти сразу ей сопутствовал некоторый успех. Войдя в город, канадские разведчики, неожиданно для себя, обнаружили роту немцев, маршировавших по главной улице в колонне по три. Очевидно, те стремились занять собственные оборонительные позиции. Появление канадцев, для противника, осталось явно незамеченным. Чем те и не преминули воспользоваться. Подождав, пока немцы дойдут до середины улицы, разведчики тотчас открыли огонь из двух, имевшихся у передовой партии, пулеметов «Брен». Их захлебывающиеся очереди сразу же сняли обильную кровавую жатву. Примерно шестьдесят или семьдесят немцев полегли на месте, остальные разбежались.

Казалось, что канадцы одержали полную и безоговорочную победу, однако появление следовавшего за пехотинцами неприятельского танка кардинальным образом переломило ситуацию. Теперь пришла пора отступать уже союзникам. От плотного ответного огня противника они потеряли около тридцати человек убитыми и ранеными, семеро пропали без вести. В их числе оказался и командир роты капитан Роксбург. Параллельно с этим, остальные подразделения батальона продолжали выполнять поставленные перед ними задачи. В 06.00 роты «B» и «C» ввязались в сражение за гребень холма, заявив о взятии трех и пятнадцати военнопленных, соответственно.

Между тем, на рассвете, командующий решил, что пришла пора бросить в дело резерв и предпринять вторую атаку на сам город. Для её поддержки он затребовал себе эскадроны «A» и «C» 145-й танковой роты. Со стороны же, непосредственно, батальона, на сей раз, в новом штурме должна была участвовать рота «D». Перед началом наступления, канадцы, несколькими удачными артиллерийскими залпами, разрушили колокольню монастыря, со всей очевидностью, используемую противником в качестве наблюдательного пункта. Однако сама атака, начавшаяся в 13.15, вновь встретила ожесточенное сопротивление. Тем не менее, к двум часам дня передовому взводу роты «D» удалось дойти до монастырского сада и ворваться в здание монастыря, где он и был отрезан немцами от остальных сил батальона. «Ну и ну! Вляпался, что называется, по самые «не балуйся»! — невольно подумал, про себя, Николай, тоже находившийся среди наступающих подразделений. — «Хотя, с другой стороны, чего жаловаться? Хотелось вам, молодой человек, повоевать? Вот и получите»!

Канадцы, впрочем, и не думали унывать. Они твердо были уверены, что рано или поздно их непременно выручат. Бошам ведь все равно конец приходит! Неудача постигла и приданные роте танки. Головной «Черчилль» оказался подожжен выстрелом из «Фаустпатрона», а его командир капитан Грейвз — взят в плен. Остальные были вынуждены отойти на 50-100 ярдов, и открыли огонь с места по монастырю. Под их прикрытием, окруженный взвод и сумел пробиться обратно к своим, вынеся с собой ещё и двоих раненых. Основные силы роты, тем временем, расположились полукругом вокруг монастыря, заняв импровизированные позиции и захватив, к концу дня, уже семерых военнопленных.

Невзирая на это, командованию батальона стало ясно, что здание монастыря является довольно крепким орешком. «Разгрызть» его, вот так, просто с наскока, не представлялось возможным. Кроме того, из показаний местных жителей было установлено, что монастырь обладает ещё и развитой системой подземных коммуникаций, по которым немцы могли быстро перебрасывать свои резервы на угрожаемые направления. Столь обескураживающие сведения потребовали внесения серьезных изменений в первоначальный план штурма. Согласно им, с 19.15 до 19.50 и с 19.50 до 20.00 монастырь должен был подвергнуться артиллерийскому обстрелу из тяжелых орудий, после чего в атаку двинется рота «B», при поддержке танкового эскадрона. Роты же «A» и «C» приготовятся к дальнейшему развитию успеха.

Однако, по мере приближения часа «Ч», стали возникать многочисленные нестыковки. Так, выяснилось, что артиллерия выполняет другие задачи и не сможет ничем помочь атакующим подразделениям. Не удалось наскрести и достаточного количества танков. Вместо целого эскадрона, роту «B» усилили лишь двумя «Черчиллями». На счастье канадцев, немцы, после наступления темноты, сочли благоразумным по-тихому ретироваться, в связи с чем, атакующие, двинувшиеся вперед в 20.00, встретили совсем незначительное сопротивление. Здесь союзникам неожиданную услугу сумел оказать и Николай. Во время зачистки территории, к группе канадских офицеров подошел один из чудом уцелевших монастырских служек и принялся что-то настойчиво втолковывать, с жаром размахивая руками.

— Что он лопочет? — нетерпеливо отмахнулся командир роты. — Где переводчик?

— Позвольте мне, сэр, — вмешался в разговор Витковский. — Насколько я могу понять, он хочет сказать, что где-то здесь находится британский военнопленный.

— Да? Раз так, то пусть ведет!

Восприявший духом итальянец потянул их к запертой кладовке в подвале. Взломать дверь не составило особого труда. Внутри обнаружился раненый командир подбитого днем танка капитан Грейвз. Его с радостью освободили. На том операция по взятию Монтечиккардо и закончилась. Канадцы полностью овладели им к 00.30 29 августа. Утром батальон был отведен на отдых, а Николай отправился в ближайший тыл, откуда и вылетел, на транспортном самолете, в столицу Франции.

Париж был освобожден в результате начавшегося 19 августа 1944 года общего восстания горожан и бойцов сил Сопротивления, к которым, шесть дней спустя, успели прийти на помощь 4-я пехотная дивизия армии США и 2-я французская бронетанковая дивизия под командованием генерала Леклерка. На следующее утро, остатки немецкого гарнизона были вынуждены капитулировать. 26 августа на Елисейских полях состоялось всенародное шествие. Эмоциональные французы, словно дети, радовались освобождению от вражеской неволи. Из войск же союзников, львиная доля восторгов парижан, естественно, досталась вышеупомянутой 2-й бронетанковой дивизии. Оно и понятно. Все-таки — соотечественники!

История этого соединения достаточно любопытна. В августе 1940 года генерал Филипп Мари Леклерк (настоящая фамилия — де Отклок) был назначен генералом де Голлем военным губернатором Чада и Камеруна. Совершил несколько рейдов против итальянцев, на территории Ливии. В ноябре 1941 года вступил в командование войсками «Свободной Франции» во Французской Экваториальной Африке. В середине войны, вверенные ему соединения, совершили впечатляющий переход из района озера Чад до занятого британской 8-й армией Триполи — свыше двух тысяч четырехсот километров по пескам пустыни Сахара! В мае 1943 года из подчиненных Леклерка была сформирована 2-я бронетанковая дивизия, имевшая на вооружении американские танки M4A2 «Шерман» и участвовавшая в освобождении Туниса и высадке в Нормандии. Именно ей союзное командование предоставило честь первой вступить в Париж 24 августа 1944 года.

Двенадцать дней спустя — 4 сентября, в соборе Нотр-Дам-де-Пари состоялась церемония благословения знамени дивизии. Совершал её, ни кто иной, как епископ Пи Невё! Этот момент Николай и счел подходящим, для знакомства со священнослужителем. Подождав окончания службы, он передал святому отцу свою визитную карточку с просьбой о личной встрече. Согласно очередной легенде, она была оформлена следующим образом: «Nicolay Vitkovsky, Professor of ethnography and anthropology». Ниже, новоиспеченный ученый подписал по-русски и по-французски: «Беседа о современной России».

Неизвестно, что больше подействовало на епископа, однако нежданного посетителя он согласился принять. Не преминув, при этом, поинтересоваться:

— А вы, часом, не из «детективов»?

— Кого?

— Ну, «ребят». Или pulfverwer’ов. Сотрудников ОГПУ, я имею в виду.

— Нет, что вы! Я же ученый!

— Э-э-э, дитя мое! Советские опричники и не на такое способны!

— Что, многое вам довелось от них пережить?

— Не то слово! Двадцать три раза меня обыскивали, два раза арестовывали и однажды даже пытались расстрелять!

— Слава богу, я к органам госбезопасности никакого отношения не имею. Вот мои публикации.

И Николай извлек из портфеля стопку заранее припасенных научных журналов. Вздев очки на нос, Невё придирчиво их изучил.

— Что ж, похоже на правду, — наконец, констатировал он. — А как же, в таком случае, вас сумели из России выпустить? В военное-то время?

— Ну, что вы, святой отец! Разве это сейчас случилось? Из Союза я уехал ещё в тридцать шестом году. В научную командировку.

— То есть, ещё до начала «Большого террора»?

— Да. Хотя, я больше предпочитаю название «Московские процессы».

— Умно. И осмотрительно. Особенно, в свете последующего возвращения. Мало ли что может случиться, после пересечения границы!

— Зачем же сразу о плохом думать?

— А вы задумайтесь! Сами знаете, куда возвращаетесь! В царство Сатаны! Да, да, именно так! Ни одно из государств мира не держится на такой чудовищной лжи, которая существует в СССР! Вот для того, чтобы это не стало очевидным, Сталин и его приспешники и огородили страну самой настоящей непроницаемой стеной. Туда попасть легко, да оттуда вырваться непросто! Ведь что такое коммунизм? Если не брать в расчет теоретические предпосылки, то это попросту террористический режим, угнетающий всё и вся. Уж я-то пожил в Москве, знаю! Но особенно от коммунизма достается верующим. Ведь большевики поставили себе целью вытеснить отовсюду Бога и уничтожить Его царствие на Земле. Оттого народ и лишают церквей и таинств, а священников заключают в тюрьмы и лагеря.

За примерами далеко ходить не надо. Возьмем, хотя бы, Могилевскую архиепархию (соединенную с прежней Минской). К 1935 году из четырехсот семидесяти трех католических священников здесь осталось лишь шестнадцать. Из четырех апостольских администраторов епископского ранга, к тому времени, в наличии имелся только один — ваш покорный слуга. Впрочем, нельзя не отметить, что большевики, поневоле, сделали и одно доброе дело. Они безжалостно разрушили всю бюрократическую систему предшествовавшего православного цезаропапизма, расчистив, тем самым, поле для деятельности новых проповедников. В том числе — и посланцев папы. Но за души верующих нужно бороться!

— Какими же способами? — не преминул поинтересоваться Витковский.

Разумеется, Николай не смог упустить возможность посетить места, связанные с закончившейся четыре месяца назад операцией «Оверлорд». Что б там не говорили, но это действительно была самая грандиозная высадка десанта за всю историю человечества. Для её проведения потребовалось сконцентрировать не только свыше семисот судов, но и протянуть через Ла-Манш подводный бензопровод, а также построить целых два искусственных порта. Причем, на захваченном противником участке побережья. Один из них — в районе Арроманша, продолжал действовать и в настоящее время. Туда Николай и отправился в первую очередь.

Кто первым высказал идею строительства искусственного порта, собираемого, подобно деталям конструктора, прямо из буксируемых по морю готовых секций-кессонов, доподлинно неизвестно. На эту честь, впоследствии, претендовали и адмирал Маунтбэттен и сам Уинстон Черчилль. Не зря же говорится, что «у победы много творцов»! Так или иначе, но проект, получивший кодовое наименование «Малбери» («Шелковица»), был закончен лишь в январе 1944 года. Главным компонентом обоих искусственных портов являлись 146 бетонных кессонов «Феникс». Все они, в зависимости от назначения, имели разное водоизмещение, но одинаковую длину (200 футов). Кроме того, строились и плавучие стальные конструкции, используемые в качестве своеобразных волноломов для прикрытия будущих якорных стоянок со стороны открытого моря. Они назывались «Бомбардонами». И, наконец, в комплект каждого порта входили плавучие пирсы и подъезды к ним. Они крепились к вбитым в морское дно сваям, что позволяло не зависеть от колебания уровня воды.

Казалось бы, предусмотрели практически все. Тем не менее, назначенный ответственным за строительство контр-адмирал Теннат выказал серьезные опасения в способности «Малбери» пережить штормовую погоду, увы, не редкую на побережье Ла-Манша в начале лета. По его предложению, дополнительно, были собраны 59 устаревших военных и транспортных кораблей. Их предполагалось затопить перед каждым участком высадки в качестве импровизированного брекватера. «Бомбардоны», конечно, хороши, но до окончания их сборки именно старые корабли должны были обеспечивать прикрытие районов искусственных портов от волнения со стороны моря. По аналогии с «Малбери», корабли-блокшивы, предназначенные для затопления, получили название «Гузбери» («Крыжовник»). В их число, помимо прочих, вошли старые английские линкор «Центурион» и крейсер «Дурбан», французский линкор «Корбет», а также легкий голландский крейсер «Суматра», заложенный ещё в 1916 году. Несмотря на то, что его удалось спасти, как от захвата немцами, так и от уничтожения японцами, впоследствии, заметной роли в войне он не играл, по большей части, стоя на приколе у причальной стенки английского порта Портсмут.

Все «Гузбери» делились на пять групп, в зависимости от назначенного для них участка затопления. Туда каждый их блокшивов должен был дойти своим ходом (за исключением «Корбета», которого пришлось вести на буксире). Естественно, особой скоростью вся эта собранная с бору по сосенке «Непобедимая армада» не обладала. Поэтому и возникла необходимость совершенно точно определить день начала самой операции, чтобы «Гузбери» успели выйти в море заблаговременно. Выполнить свою последнюю миссию они должны были при помощи подрывных зарядов, размещенным по обоим бортам на три фута ниже ватерлинии.

Первоначально, день «Д» планировалось назначить на 5 июня, однако затем, по требованию синоптиков, дату начала высадки перенесли ровно на сутки. Следовало спешить, чтобы успеть использовать короткий промежуток улучшения погоды. Таким образом, операция «Оверлорд» стартовала 6 июня 1944 года. Десантирование осуществлялось, с небольшими временными промежутками, сразу на пять участков — «Юта», «Омаха», «Голд», «Джуно» и «Суорд». Те, в свою очередь, делились на пляжи «Красный», «Желтый», «Зеленый» и так далее. Затопление первых «Гузбери» началось в день «Д+1», то есть — 7 июня. У Арроманша и Сен-Лорана (в английском и американском секторах, соответственно) они соединялись со строящимися там же искусственными портами «Малбери». Три других позиции затопления находились у Сен-Мартен-де-Варревиля, Курселя и Уистреама. У последнего пункта, по требованию адмирала Тэлбота, расположение блокшивов видоизменили с тем, чтобы прикрыть якорную стоянку с северо-запада, а не с северо-востока. Это решение едва не стало роковым. У Уистреама же нашла свой последний причал и «Суматра». 9 июня 1944 года она была затоплена на глубине в семь с половиной метров и на расстоянии в четыре с половиной километра от берега.

«Гузбери» сыграли большую роль в обеспечении всей десантной операции. Помимо создания относительно тихой заводи, совершенно необходимой для нормальной работы барж и малых судов, они служили ещё и своеобразными ремонтными и эксплуатационными базами. Ведь настройки многих стоящих на ровном киле блокшивов возвышались над уровнем моря, а значит, в них мог разместиться личный состав и располагаться необходимые грузы и материалы. Примечательно, что немцы долгое время не догадывались о действительном назначении «Гузбери». В Журнале боевых действий группы армий «Запад» от 27 июня (!) они отмечаются не иначе, как суда, подорвавшиеся на минах.

Ещё больше пользы «Гузбери» принесли во время сильнейшего шторма, разразившегося 19 июня и бушевавшего, постепенно затихая, целых четыре дня. Это было серьезным испытанием для армий союзников. Вообще, во все времена, погода частенько вносила собственные коррективы в военные планы различных сторон. Не стала исключением и вторая мировая война. Именно разразившийся на Черном и Азовском морях шторм сорвал первоначальный замысел советской Керченско-Эльтингенской десантной операции осенью 1943 года. Хотя, с высадкой в Нормандии, масштабы там были абсолютно несоизмеримы. Да и в отношении техники тоже. Вместо специальных танко-десантных кораблей и пехотно-десантных барж — маломощные мотоботы, траулеры и даже связанные из пустых железных бочек плоты. Было бы смешно, если бы не было так горько. И не оплачивалось большой кровью.

Ливший несколько дней подряд дождь сорвал и проведение второй Ржевско-Сычевской наступательной операции лета 1942 года. В конечном итоге, поля и дороги раскисли и танки, вместе с артиллерией, так и не смогли поддержать пехотинцев, первоначально имевших вполне определенный успех. Дошло до того, что даже раненых с передовой приходилось вывозить на запряженных в собачьи упряжки нартах-лодочках, поскольку и грузовики, и повозки тотчас застревали в непролазной грязи. Любят ссылаться на сильные морозы и немцы, отброшенные от Москвы в декабре 1941 года.

Доставалось от непогоды и союзникам. К 15.00 19 июня сила ветра у побережья Франции достигла семи баллов, разведя волну высотой в шесть-восемь футов (порядка двух-двух с половиной метров). На английском участке высадки у Арроманша все разгрузочные работы были немедленно прекращены, а десантные баржи и малые суда укрылись за бортами «Гузбери». Тем не менее, шторм не щадил и блокшивы. Некоторые из них опрокинулись, однако продолжали защищать от сильного волнения акваторию.

Ещё больший хаос разразился в американском секторе у Сен-Лорана. Монтировавшийся там искусственный порт «Малбери» получил огромные повреждения, как из-за больших глубин, так и из-за отсутствия каких-либо естественных укрытий от ветра, подобных скалам, мысам и так далее. Шторм сорвал с якорей и швартовов паромы «Бомбардонов» и те, совершенно неуправляемые, принялись носиться по морю, сталкиваясь между собой и тараня остальные суда. «Гузбери» и те не выдержали напора стихии. По иронии судьбы, за два дня до начала непогоды, из южных портов Англии были, наконец, доставлены составные части подъездных плавучих пирсов, общей длиной в две с половиной мили. Теперь все они пошли ко дну. Вообще, ущерб понесенный «Малбери» у Сен-Лорана оказался настолько велик, что его решили не восстанавливать, а уцелевшие кессоны и иные детали перебросить к Арроманшу. Тамошний порт пострадал значительно меньше и, после улучшения погоды, смог продолжить напряженную работу по снабжению наступавших войск.

Не лучше обстояло дело и на других участках высадки. Так, из двенадцати танко-десантных кораблей, направленных под прикрытие «Гузбери» у Курселя, из-за недостатка места, семь оказались выброшены на берег, причем — шесть из них при этом были ещё и разбиты. Всего, за четыре дня шторма, получили повреждения различной степени тяжести свыше восьмисот судов! Лишь благодаря энергичной работе ремонтно-спасательных служб большинство из них удалось вернуть в строй. Невольными заложниками непогоды стали и армейские части. На время шторма снабжение их, естественно, было приостановлено. Как следует из подсчетов штабов различных уровней, за эти дни, английские и американские войска, в общей сложности, недополучили около двадцати тысяч машин и до ста сорока тысяч тонн грузов, что привело к незапланированной задержке наступления и даже временной отмене форсирования реки Одон. Вот сколь масштабные последствия имел всего один шторм в проливе!

Сумели воспользоваться предоставленной передышкой и немцы. Генерал-фельдмаршал Роммель принялся лихорадочно стягивать к месту вторжения собственные резервы, до того равномерно распределенные по всему побережью. Впрочем, в его судьбе это уже мало что изменило. Вскоре Роммель был отозван в Германию, где и принужден к самоубийству по подозрению в причастности к покушению на Гитлера.

Внесла коррективы непогода в планы союзников и с другой стороны. Разрушение одного «Малбери» в районе Сен-Лорана и малая пропускная способность второго — у Арроманша, со всей очевидностью, поставили на повестку дня вопрос о скорейшем отвоевании порта Шербура. Задача по его овладению была возложена на 7-й американский пехотный корпус генерала Джорджа Коллинза по прозвищу «Молниеносный Джо». И тот его полностью оправдал! Сначала, войска Коллинза двигались строго на запад, чтобы перерезать полуостров Котантен, а затем, прочно обеспечив себя с южного направления, быстро повернули на Шербур и вошли в город 26 июня. Сразу же там начались работы по восстановлению порта, сильно разрушенного противником. Немцы также обильно заминировали всю акваторию, используя самые различные типы мин — от донных, до якорных и от электромагнитных до электроакустических. В общем, американским минерам пришлось изрядно повозиться. Вплоть до использования работавших на дне водолазов! Так или иначе, но порт, в скором времени, заработал, и основное снабжение армий союзников потекло теперь именно через него.

Сама же поездка произвела на Николая поистине неизгладимое впечатление. Он оказался, в буквальном смысле, поражен картиной огромной индустриальной мощи англичан и американцев. На Новой Гвинее всё было как-то проще, патриархальнее. «Да, о чем думал Гитлер, когда ввязывался в войну со Штатами — непонятно. И как Союзу теперь угнаться за своими недавними партнерами по коалиции? Особенно, когда добрая половина страны в руинах лежит…».

Перед самым возвращением на родину, Николаю, в очередной раз, довелось побывать на фронте. И, по иронии судьбы — вновь в расположении канадских войск. Но тут, очевидно, свою роль сыграл невольный закон ассоциаций. Когда «представитель русской прессы» обратился к командованию союзников с настоятельной просьбой посетить места боев на европейском театре военных действий, то там долго голову ломать не стали. В Италии уже бывал у канадцев? Отлично! Вот пусть снова к ним и отправляется! Только теперь не в 1-ю, а во 2-ю канадскую дивизию. Заодно и на освобождение подступов к Антверпену посмотрит!

Как уже упоминалось, после успешной высадки в Нормандии, армии союзников попали в острую зависимость от наличия пригодных морских портов. Первоначально, таковыми являлись два — освобожденный Шербур и искусственная гавань в английской зоне высадки в районе Арроманша. Однако пропускная способность обоих была невелика. Акватория Шербура оказалась засорена множеством мин. К тому же, он не имел удобных железнодорожных путей. Чего же тогда говорить об искусственном порте и вовсе возникшем, так сказать, на голом побережье! Там и вовсе не было никакой сопутствующей инфраструктуры. В связи с этим, и возникла потребность в скорейшем освобождении и последующем использовании одного из крупнейших европейских портов. На Северном море таковым справедливо считался Антверпен, а на Средиземноморье — Марсель.

Но тут возникли проблемы несколько иного плана. Командующий 21-й группой армий британский фельдмаршал Монтгомери, по-видимому, испытывавший некоторое головокружение от первоначальных успехов, неожиданно предложил ударить сразу на Берлин. А и в самом деле, чего там мелочиться? Немцы же, очевидно, сопротивляться не станут! Роль покорителя германской столицы Монтгомери, разумеется, скромно отводил себе. Однако его непосредственный начальник — американский главнокомандующий Эйзенхауэр смотрел на вещи гораздо более осторожно. По его мнению, немцы отнюдь не собирались просто так капитулировать от одного только вида бравых английских вояк. Да, у Монтгомери, при условии концентрации всех наличных ресурсов, вполне мог получиться прорыв на узком участке на восток. Однако имея необеспеченные фланги, он грозил обернуться самой натуральной катастрофой. Немцы, согласно всем азам военного искусства, непременно бы ударили с обеих сторон и отрезали бы далеко вырвавшуюся вперед 21-ю группу армий. А это, в свою очередь, поставило бы в очень тяжелое положение остальные войска союзников. Ведь Монтгомери, повторюсь, пришлось бы передать все накопленные на плацдарме запасы боевого обеспечения. Лишь в случае захвата Антверпена и железнодорожных мостов через Рейн Эйзенхауэр видел достаточно прочную основу грядущего успеха. Поэтому в лихом рейде на Берлин британскому фельдмаршалу было отказано. Единственное, в чем ему пошли навстречу, так это разрешение временно отложить овладение районом Антверпена ради попытки захватить, при помощи воздушного десанта, плацдарм у голландского Арнема (операция «Маркет-Гарден»). Монтгомери с легкостью согласился, очевидно, рассчитывая, в случае успеха, протащить свою идею по продвижению вглубь Германии не мытьем, так катаньем. Однако с Арнемом у англичан чуть-чуть «не вышло». Пришлось все силы поворачивать на Антверпен.

Для открытия его порта, требовалось, в первую очередь, овладеть эстуарием реки Шельда, вход в который запирали острова Валхарен и Зюйд-Бевеланд, по-прежнему продолжавшие оставаться в руках немцев. Доставляли хлопот и многочисленные мины. В полном соответствии с британской концепцией эпохи первой мировой войны, когда вся грязная и тяжелая работа доставалась войскам доминионов, «почетную задачу» по расчистке подступов к Антверпену со стороны моря, Монтгомери возложил на 2-ю канадскую пехотную дивизию. Той предстояла весьма непростая задача. Непосредственно с материком остров Южный Бевеланд связывал узкий перешеек, по которому и требовалось наступать под плотным огнем противника, искусно использовавшим для обороны все мало-мальски господствующие высоты, такие, к примеру, как насыпь железной дороги и так далее. Остальная местность представляла собой топкую низменность, к тому же, во время прилива, ещё и затапливавшуюся водой. Однако канадцы были преисполнены решимости сломить любое сопротивление.

Кстати, чисто на бумаге, 2-я пехотная дивизия представляла собой весьма внушительную силу, поскольку состояла из целых трех пехотных бригад. В которые, в свою очередь, входило по три пехотных полка. То есть, формально, она равнялась, ни много, ни мало, трем стрелковым дивизиям Красной армии! Но не все выглядело так однозначно. Особенно, если учесть, что от каждого полка в дивизию входило только по одному батальону. (С подобным, впрочем, Николай столкнулся уже в Италии, когда очутился в боевых порядках парней из Эдмонтона). А это совсем иное дело! Если считать чисто по батальонам, то канадская пехотная дивизия вполне соответствовала стрелковой дивизии РККА. Правда, даже в самые тяжелые времена, численность её никогда не опускалась до четырех с половиной — шести тысяч человек, что у нас, зачастую, являлось нормой.

На сей раз, Николай, невольным образом, оказался приписан к «Канадскому королевскому горскому полку» («The Royal Highland Regiment of Canada»). Его ещё, в просторечии, называли «Черная стража» («Black Watch»). Хайлендерам предстояло сыграть важную роль в первой фазе операции «Ангус» — захвате острова Зюйд-Бевеланд. В 06.15 13 октября 1944 года первый батальон прошел сквозь позиции «Королевского канадского полка» и устремился в атаку при поддержке артиллерии и тяжелых минометов. Почти сразу «горцы» столкнулись с упорным сопротивлением противника. Рота «C» продвинулась всего на 250 ярдов и залегла, попав под сильный артиллерийский обстрел. Заметив это, командир батальона полковник Ричи приказал обработать немецкие позиции минометным огнем. Однако огневые точки противника оказались неподавленными, поскольку обстрел, преимущественно, велся по площадям. Серьезные потери атакующие несли и от действий немецкой авиации, буквально висевшей над полем боя.

Не лучше обстояло дело и в соседней роте «B». Дошло до того, что в 07.30 она была вынуждена обратиться за помощью к многострадальной роте «C», которая и сама переживала далеко не лучшие времена. Вскоре, командиры обоих подразделений — капитан Буш и майор Чэпмен оказались ранены. Наступление застопорилось. К артиллерийскому и пулеметному огню, со стороны противника, прибавился ещё и снайперский обстрел. Для эвакуации убитых и раненых пришлось задействовать все наличные джипы батальона. Определенную помощь оказали и медицинские службы «Королевского канадского полка», а также 18-й полевой санитарной бригады.

Видя, что никакого продвижения вперед нет, полковник Ричи приказал артиллеристам и минометчикам поставить дымовую завесу, чтобы под её прикрытием его подчиненные смогли отойти на исходные позиции. Теперь дело было за резервными ротами «A» и «D». Одновременно, командир батальона запросил и воздушную поддержку. В ответ на его просьбу, в 11.45 двенадцать «Спитфайров» бомбили и штурмовали передний край неприятельской обороны. Без видимых, впрочем, результатов, поскольку огонь противника никак не ослабевал. Повторные авиаудары последовали в 14.30 и в 15.00. В промежутке между ними, со стороны немцев появился парламентер, с предложением объявить временное перемирие для эвакуации очутившихся на нейтральной полосе раненых. Ричи немедленно телеграфировал об этом в штаб бригады, но понимания там не встретил. Разрешения на перемирие так и не последовало. Соответственно, немецкий парламентер пополнил собой число военнопленных. Да и, как выяснилось, действовал он сугубо по собственной инициативе, также не имея одобрения от своего высшего командования.

В 17.00 в атаку, вдоль железнодорожной насыпи, пошли роты «A» и «D», при поддержке танков и огнеметов. Последние оказывали весьма ошеломляющее действие на противника, но скоро израсходовали свои заряды. К тому же, один из грузовиков, транспортировавших это страшное оружие, увяз в грязи, и его пришлось бросить. К тому моменту, в роте «B» в строю оставался всего сорок один человек, а офицеры разведывательной службы батальона, вместе с находившимся рядом Николаем, с наблюдательного пункта, оборудованного на крыше амбара, могли с горечью видеть канадских пленных, поспешно уводимых немцами в собственный тыл. И вновь добиться решительного успеха не получилось. Рота «D», фактически, была остановлена противником на исходных позициях. Зато, некоторое время считалось, что многообещающего продвижения вперед удалось добиться на участке роты «A». Об этом сообщил пришедший из её расположения один из ходячих раненых. По его словам выходило, будто подчиненные майора Янга полностью выполнили поставленную перед ними задачу дня. Увы, но и эта информация оказалась ложной. До «Ангуса-1» рота «A» так и не дошла. А ведь туда, для закрепления мнимого успеха, были немедленно отправлены противотанковые орудия, за малым не попавшие в руки противника! Вечером, раненый и удрученный майор Янг прибыл в штаб батальона и доложил, что его парни не справились, потери велики и, дословно: «немногие из роты выйдут оттуда живыми».

С наступлением темноты, ожесточенное сражение начало, понемногу, затухать. Зато, напротив, активизировалась медицинская служба батальона. Как и днем, к эвакуации раненых привлекли все наличные джипы и грузовики. Люди были настолько измучены, что, невзирая на ранения, засыпали крепким сном прямо на носилках. Всего, в этом бою, батальон потерял сто восемьдесят три военнослужащих всех рангов. Не зря, впоследствии, 13 октября 1944 года вошло в историю «Черной стражи», как «Черная пятница»!

Ближе к полуночи, начальник разведки, вместе с майором Янгом и Николаем, отправился в штаб бригады для доклада. Впотьмах, на скользкой и раскисшей дороге джип занесло и перевернуло. К счастью, серьезных травм удалось избежать. Порядком промокшему и испачкавшемуся в грязи «русскому журналисту», наряду с шофером и высшими офицерами, пришлось, чуть ли не вручную, ставить машину обратно на колеса. Морщась от боли в ушибленном колене, Витковский, сквозь зубы, шипел изощренные русские ругательства, впрочем, практически сразу заглушаемые отборной бранью на английском и французском языках. В отличие от него, в выражении своих чувств господа офицеры совсем не стеснялись.

Посмотрев на представших перед ним, словно на выходцев с того света, бригадир Мак-Гилл, хмуро приказал батальону отступить. Первый день сражения за остров окончился откровенной неудачей. Вот вам и деморализованные немцы! Лишь к 27 октября 2-я канадская дивизия смогла преодолеть перешеек и выйти непосредственно на территорию Зюйд-Бевеланда. Накануне, на южном побережье острова высадилась и английская 52-я пехотная дивизия. Совместными усилиями, сопротивление противника удалось сломить три дня спустя.

Бои за Валхарен проходили с не меньшим ожесточением. Союзники десантировались туда 1 ноября и сразу же увязли в плотной немецкой обороне. «Размягчать» её пришлось всеми доступными средствами, вплоть до применения корабельной артиллерии и тяжелых бомбардировщиков, своими бомбами разрушившими дамбы на острове, что привело к затоплению низменной его части и сделало положение неприятельского гарнизона почти невыносимым. Тем не менее, немцы умудрились продержаться вплоть до 9 ноября. Но и союзникам данная победа обошлась совсем недешево. Суммарные потери канадских и английских войск при освобождении островов Зюйд-Бевеланд и Валхарен составили 27633 человека.

Разумеется, полного окончания кампании Николай дождаться не смог. Да и обязанности его заключались несколько в ином. На фронте и других корреспондентов хватало. Нашего же агента давно ждало место на отправлявшемся в Англию пароходе, с последующим возвращением на порядком подзабытую родину. И это было важнее всего.

Разумеется, Витковский, за время пребывания в Нидерландской Индии и Австралии, переправил в Центр далеко не один документ. Попадались среди них всякие. Важные и не очень. Среди прочих были и чертежи, вкупе с техническими характеристиками, 20-мм противотанкового ружья швейцарского концерна «Солотурн», стоявшего на вооружении пехотных частей KNIL. Его, как мы помним, не без успеха использовала приснопамятная 2-я Менадонезийская рота при отражении японской атаки у Мартапуры. Казалось бы, где Суматра и где Советский Союз? Но не стоит спешить делать выводы. Помимо голландской колониальной армии, подобные противотанковые ружья поставлялись как в сам германский вермахт (под названием PzB-41B), так и в войска его союзников из Италии, Венгрии и Финляндии. А оружие врага, что называется, нужно знать «от и до»! Это в Москве учли и на основе переведенных документов, полученных от Николая, оперативно разработали инструкцию «Как в бою воспользоваться трофейным противотанковым ружьем S-18 («Солотурн»)». В ноябре 1944 года её затребовал к себе и командир 5-й гвардейской танковой бригады полковник Иван Митрофанович Морус. Естественно, не из-за боязни за свои «тридцатьчетверки». Против наших знаменитых танков патрона калибра 20-мм было явно недостаточно. Нет, причина здесь крылась в ином.

Ещё в августе, 5-я гвардейская танковая бригада, за бои на Кавказе удостоенная почетного наименования Новороссийской, после переформирования, оказалась придана 4-му Украинскому фронту, готовившемуся к штурму превращенного в мощную оборонительную позицию Главного Карпатского хребта. И без того труднодоступные горы противник постарался превратить и в вовсе неприступные. Разумеется, без должной подготовки, действовать там танкистам было сложно. Последовали дни напряженных учений. Боевых снарядов не жалели. Недостатка в них, во второй половине войны, не было. Теперь старались больше людей беречь! 19 августа одно из подобных занятий посетил командующий фронтом генерал-полковник Петров. Действиями бригады он остался доволен.

В бой подчиненные Моруса вступили 9 сентября 1944 года, во время общего наступления войск 4-го Украинского фронта. За четыре дня непрерывного сражения, бригаде удалось освободить около девяти населенных пунктов, после чего она была передана в распоряжение командующего 1-й гвардейской армии генерал-полковника Гречко, нацеливавшейся на штурм хорошо укрепленного Русского перевала. Перед танкистами теперь стояла непростая задача. В условиях крутых склонов, густых лесов и узких горных троп и дорог, в полной мере использовать мощь всего соединения было невозможно. Ни о каких глубоких рейдах в тыл противника не могло идти и речи. Танки, в основном, использовались для непосредственной поддержки пехоты. Не всегда это приводило к должному результату. Если танкисты, за годы войны, успели накопить порядочный боевой опыт, то в стрелковых частях, порой, было много новобранцев, только недавно мобилизованных в освобожденных областях Западной Украины. Воевать многие из них не умели (а некоторые — и вовсе не желали). Иногда это приводило к непредсказуемым последствиям.

Так, в бою за высоту 1098, вырвавшийся далеко вперед танковый взвод гвардии лейтенанта Карпова неожиданно остался в одиночестве, когда поддерживающие его пехотинцы залегли, не выдержав плотного огня противника. А танк, ведь, далеко не всегда является крепостью. Без пехотного сопровождения он, зачастую, становится легкой добычей не только противотанковой артиллерии, но и отдельных неприятельских солдат, вооруженных минами, гранатами или бутылками с зажигательной смесью. Это наглядно продемонстрировали бои ещё первого года войны, в которых начисто сгорели все тогдашние механизированные корпуса РККА. Сейчас подобная угроза нависла и над взводом Карпова. Однако лейтенант не растерялся. Выбравшись из танка, он вытащил из кобуры пистолет и направился прямиком к залегшей пехоте.

— Чего разлеглись?! А ну — встать! Вперед! Вперед!

Вряд ли пехотинцев так уж испугал командирский ТТ. Скорее, подействовал сам пример человека, открыто разгуливавшего под вражескими пулями. И пусть одна из них, таки, угодила Карпову в бедро, однако кризис, к тому моменту, был уже преодолен. Пехота поднялась и устремилась вперед. Совместными усилиями высота была взята.

Другой пример смекалки танкисты продемонстрировали на самом перевале. Дальнейшему продвижению вперед там препятствовала артиллерийская батарея противника, расположенная на западном склоне хребта. Она открывала огонь при всякой попытке приблизиться к перевалу. Собственная же армейская артиллерия отстала, за исключением батареи 37-мм зенитных пушек. Её и решили использовать. При помощи приданных бригаде автоматчиков, зенитки выкатили на заранее присмотренные позиции, откуда и открыли огонь по вражеской батарее. Каждое орудие сделало по пять выстрелов, под прикрытием которых танки сумели без потерь преодолеть гребень перевала. Под угрозой окружения, венгерские артиллеристы бежали, даже не успев вывести из строя собственные пушки.

13 октября 5-я гвардейская танковая бригада была переподчинена 18-й армии генерал-лейтенанта Журавлева. Там, как раз, наметился основной успех войск фронта. Перед этим, танкисты полковника Моруса совершили стотридцатикилометровый переход от Русского до Ужокского перевала, где и сосредоточились в селе Борыне. Там они вошли в состав сформированной командующим армией подвижной группы полковника Хомича. Перед ней ставилась задача преследования отходящего противника в направлении станции Ужок и города Ужгород. Между тем, зарядили непрерывные осенние дожди. Над землей повис густой туман. Дороги, и без того редкие, развезло. Да и сами условия горной местности, по-прежнему, препятствовали проведению какого-либо обходного маневра. Приходилось ломить только вперед.

Разумеется, подобный расклад шел только на руку оборонявшимся здесь венграм и немцам. Им даже не надо было ломать голову и гадать, где появятся советские танки и самоходки. А кто предупрежден, тот, как известно — вооружен. Поэтому, 16 октября уже овладевшая Ужокским перевалом и станцией Ужок подвижная группа и встретила сильное сопротивление противника в районе села Жорнавы. Произведенная наступившей ночью разведка показала, что дальнейшая местность, усиленная системой инженерных заграждений, для танков непроходима. В связи с чем, подвижную группу опять рокировали. На сей раз — на взятый нашими войсками Верецкий перевал.

24 октября танкисты и самоходчики группы Хомича вышли по маршруту Завадка-Воловец-Осой-Свалява и, к утру следующего дня, атаковали противника в Сусково. Наконец, у подчиненных полковника Моруса и подполковника Ольховенко появилась возможность для маневра. 26 октября 237-я и 351-я стрелковые дивизии освободили город Мукачево, открыв, тем самым, дорогу на Ужгород. Вырвавшиеся на оперативный простор наши части было уже не остановить. Утром 27 октября танки и САУ подвижной группы ворвались в Ужгород с юго-запада. Гарнизон города в панике бежал. Советским войскам, в качестве трофеев, досталось множество воинских грузов, скопившихся на местной железнодорожной станции.

Тем не менее, совсем уж бескровным назвать взятие Ужгорода нельзя. Недаром, по итогам этой операции, 5-я гвардейская танковая бригада была удостоена ордена Красного Знамени. Кстати говоря, вопреки теперешней нашей «дружбе», тогда население Закарпатья встречало наших воинов именно, как освободителей. Видимо, очень уж натерпелось от немцев. Неоднократно жители Ужгорода предупреждали советских танкистов о засадах вражеских солдат, как правило, вооруженных только недавно появившимися в немецкой армии «Фаустпатронами». Ну и угощали, разумеется, чем только могли!

Дальше 4-му Украинскому фронту предстояли боевые действия уже на территории Венгрии и Словакии. 13 ноября 1944 года, по приказу командующего бронетанковыми и механизированными войсками 18-й армии, в состав 5-й гвардейской танковой бригады был включен отдельный армейский батальон трофейных танков в количестве тринадцати единиц. В него входили самые разнообразные машины венгерского производства. Был среди них и один легкий танк «Толди», на котором, в качестве орудия, использовалось всё то же 20-мм противотанковое ружье «Солотурн». Вот для ознакомления с ним полковник Морус и затребовал к себе вышеупомянутую инструкцию. С остальным же, проблем у советских танкистов не возникло. Управлялся «Толди», подобно нашему довоенному танку БТ, при помощи рулевого колеса и имел чрезвычайно слабое бронирование, способное защитить, пожалуй, лишь от винтовочной пули. Из-за чего его (да и всех остальных «венгров») рекомендовалось использовать только для непосредственной поддержки пехоты. При этом, правда, отмечалась их хорошая проходимость по горам и узким дорогам.

На момент передачи батальона, шесть трофейных танков участвовало в бою за Тарновце, три находились на окраине Нижней Нэмецке и ещё четыре (неисправных) оставались в Ужгороде. Единственное упоминание о боевом применении вышеупомянутого «Толди» датировано 20 ноября. В этот день он, в компании с тремя средними танками типа «Туран», участвовал в поддержке общего наступления войск 18-й армии к юго-западу от Ужгорода. Местность там была ещё более труднодоступная, чем в Карпатах — широкая болотистая равнина. Однако и противник не ждал здесь активных боевых действий. В 09.00, после сорокаминутной артиллерийской подготовки, 17-й гвардейский стрелковый корпус, при поддержке танков и самоходных установок, двинулся вперед. Пехота, в прямом смысле, шла по болоту, помогая артиллеристам вытаскивать увязшие в грязи пушки и обходя и блокируя уцелевшие вражеские опорные пункты. Только за первый час наступления, на ряде участков, вклинение в оборону венгерских и поддерживавших их немецких войск составило от двух до трех километров. Тогда, для развития успеха, новый командующий 18-й армией генерал-майор Гастилович распорядился ввести в сражение свой резерв — танковую бригаду. Это ещё больше ускорило темпы наступления. К исходу дня, прорыв удалось расширить до пятнадцати километров по фронту и до шестнадцати-семнадцати километров в глубину.

Очевидно, столь суровые условия окончательно доконали иностранную бронетехнику. По крайней мере, на 1 января 1945 года в отдельном армейском батальоне трофейных танков числилось всего пять машин — три «Турана», один «Толди» и одна самоходно-артиллерийская установка (САУ) «Зриньи». Однако все они требовали ремонта. Не выдержали!

Что же касается другого документа, в свое время заполученного Витковским, то и он, как выяснилось, ещё отнюдь не сказал своего последнего слова и всплыл-таки на поверхность. Правда, произошло это почти в самом конце войны. И при прямом содействии 5-го гвардейского кавалерийского корпуса. В канун нового — 1945 года он находился в распоряжении командующего 3-м Украинским фронтом маршала Толбухина, намеревавшегося, после ликвидации окруженной в Будапеште группировки противника, завершить полное освобождение Венгрии и продолжить дальнейшее наступление на Вену. Однако Гитлер имел другие замыслы. У «фюрера германской нации», при всей его фанатичности и бесчеловечности, было одно положительное качество. Он никогда не бросал союзников в беде. Особенно — таких, как Венгрия. Ведь эта страна, единственная, шла рука об руку с нацистской Германией почти до самого неизбежного финала. (Оставалась, правда, ещё Япония, но та вела боевые действия на иных фронтах, и её поддержка являлась, скорее, только моральной). Поэтому Гитлер, невзирая на то, что его собственный «Тысячелетний рейх» находился на пороге полного краха и приказал разработать план деблокирующего контрудара окруженной в Будапеште немецко-венгерской группировки.

Советским генералам такой вариант развития событий даже в голову не мог прийти. Они предполагали, что все боеспособные германские резервы будут стянуты для обороны Берлина. Венгрия, как ни крути, оставалась направлением второстепенным. С чего же тогда врагу распылять свои и так небогатые ресурсы? О том, что противник постарается выручить свой осажденный гарнизон, конечно, догадывались, однако удара такой силы не ждали. Несмотря на многочисленные предупреждения разведки. В качестве своеобразного расслабляющего фактора, без сомнения, выступило и ожидание скорого окончания войны. Ведь оставалось совсем чуть-чуть! Оттого и потеряли бдительность.

В 02.30 2 января 1945 года, под прикрытием сильного снегопада, неожиданному удару немецких танковых дивизий подверглись позиции 4-й гвардейской армии в районе города Бичке. В ряде мест её оборона оказалась прорвана. Завязались упорные и ожесточенные бои. Дабы парировать возникшую угрозу, командование фронта принялось спешно подбрасывать к месту прорыва все имевшиеся резервы. Вот так и получилось, что входившим в состав 5-го гвардейского кавалерийского корпуса 11-й и 12-й гвардейским кавалерийским дивизиям, вместо развития предполагавшегося успеха, пришлось участвовать в тяжелом оборонительном сражении на рубеже Тюкреш — Альше Галла. Но что они могли поделать против танков? Тем более — против элитной дивизии СС «Викинг»? Как и всякий эрзац, оборона кавалеристов долго не выдержала. К югу от Таряна, на участке 12-й гвардейской кавдивизии, немцам удалось вклиниться на значительную глубину. Пришлось маршалу Толбухину, к 5 января, выстраивать новую линию фронта из войск 31-го гвардейского стрелкового корпуса. К счастью, соединений хватало! Да и соседи помогли. Сутки спустя 2-й Украинский фронт перешел в наступление на Комарно, оттянув часть сил противника на себя.

Поняв, что здесь прорваться к Будапешту не удастся, немцы быстро перегруппировались и в 08.40 7 января ударили в направлении Замоля. И вновь на острие атаки оказались позиции многострадальной 4-й гвардейской армии. Теперь, правда, удару подверглась оборона 20-го гвардейского стрелкового корпуса. Однако у маршала Толбухина нашлось, чем усилить и его. В числе прочих, к северной окраине Замоля выдвигалась и 63-я кавалерийская дивизия — последняя, ещё остававшаяся в резерве 5-го гвардейского кавкорпуса. Два дня спустя — в 09.30 9 января, ей довелось принять участие в спешно организованном войсками 4-й гвардейской армии контрударе. Помимо кавалеристов, в его нанесении также были задействованы 5-я и 7-я воздушно-десантные дивизии при поддержке четырех бригад 7-го и 1-го гвардейского механизированных корпусов. Потеснить противника удалось лишь незначительно. Тем не менее, определенная польза от контрударов всё-таки была. Немцы, то и дело, отвлекались ни их ликвидацию, тем самым, распыляя собственные силы и теряя темп продвижения. В конечном итоге, атаки противника на Замоль тоже замерли.

Однако главные испытания ждали 5-й гвардейский кавалерийский корпус ещё впереди. «Размявшись» под Бичке и Замолем, немцы собрались с силами и в 06.30 18 января нанесли сокрушительный по мощи удар между озерами Веленце и Балатон. К тому моменту, 5-й гвардейский кавкорпус уже успели передать в оперативное подчинение соседней 46-й армии. Но долго задержаться ему там не пришлось. Обстановка в месте прорыва продолжала ухудшаться, буквально, час от часу. И кавалеристов опять бросили навстречу врагу. Ночью 20 января им предстояло совершить переход в шестьдесят километров по обледеневшим дорогам и в условиях обильного снегопада. Оборонительным рубежом для корпуса определялась полоса Кишвеленце-Гроф-Гебельяроши-Синтелеп. Казаки достигли её в 03.00. Немцы же вполне могли опередить их, однако им элементарно не хватило горючего. Сказывалась скудость ресурсов, все ещё остававшихся в распоряжении «Третьего рейха».

Лишь во второй половине ночи 21 января танковые дивизии СС «Викинг» и «Мертвая голова» сумели приблизиться к оборонительной позиции 5-го гвардейского кавалерийского корпуса. Напоровшись на неё, немцы произвели необходимую разведку и атаковали на рассвете. Вскоре, им удалось вклиниться в боевые порядки 63-й кавалерийской дивизии, 214-й полк которой оказался в полном окружении. В течение дня он отражал непрекращающиеся атаки противника, после чего, с наступлением темноты, сумел прорваться в расположение своих войск. Для ликвидации опасного вклинения, командование армии передало на усиление 5-го гвардейского кавалерийского ещё и две бригады 1-го гвардейского механизированного корпуса. Тем не менее, к середине дня 23 января, разрыв образовался и между флангами 11-й и 12-й гвардейских кавалерийских дивизий. Теперь в окружение, в районе Гебельяроши, угодил уже 37-й гвардейский кавалерийский полк под командованием майора Ниделевича. Казаки, впрочем, не растерялись. Они и до того, в течение трех дней, с успехом отражали лобовые атаки немецких танков. Продержавшись ещё сутки, 37-й гвардейский кавалерийский полк ночью вышел из окружения. Причем, подчиненные майора Ниделевича сохранили не только вооружение, но и вынесли всех своих раненых. Сами же они, согласно архивным документам, уничтожили тринадцать танков, одиннадцать бронетранспортеров и шесть орудий (не считая живой силы противника).

И все же, корпус, если не лег костьми, то понес тяжелые потери. Но передышки ему никто не давал. Требовалось остановить немцев! Не дать им прорваться к Будапешту! Поэтому кавалеристов лишь отвели во вторую линию обороны. Да и то ненадолго. В 16.00 5-й гвардейский кавалерийский корпус, вместе с 20-м гвардейским стрелковым и 1-м гвардейским механизированным, перешел в наступление с целью отбить занятый, было, немцами Секешфехервар. Мало-помалу, противника оттесняли всё дальше от Дуная. А вскоре оказалась ликвидирована и блокированная в Будапеште группировка. Выручать стало некого. Последний контрудар немецкой армии потерпел крах.

Теперь, на повестке дня стояло дальнейшее продвижение в Западную Венгрию. Приоритетной целью новой операции было овладение нефтедобывающим районом с центром в городе Надьканижа, снабжавшим своим горючим войска группы армий «Юг». Помимо, собственно, немцев, туда входили ещё и разрозненные венгерские и хорватские части. С нашей стороны им противостояли 27-я, 57-я советские и 1-я болгарская армии 3-го Украинского фронта. Кроме того, прикрытие флангов с юго-востока обеспечивали ещё и югославские партизанские отряды. Словом, полный интернационал!

Наступление началось 29 марта 1945 года. По сути, вся судьба операции решилась в результате глубокого семидесятикилометрового рейда 5-го гвардейского кавалерийского корпуса от Будапешта и озера Балатон. Совершенно неожиданно для противника, казаки, преодолев труднопроходимую местность, вышли в тыл оборонявшейся 2-й немецкой танковой армии, поставив ту на грань окружения. И немцы поспешно отступили. О печальном состоянии их частей того периода красноречиво свидетельствует эпизод из боевой жизни 45-го гвардейского кавалерийского полка. Стремительно продвигаясь вперед, по уже расцветавшему лесу, казаки в пятидесяти километрах юго-западнее самого города Надьканижа, наткнулись на колонну противника, состоявшую из восемнадцати танков и большого количества грузовых машин. Вся эта техника замерла на месте по одной простой причине — не было горючего. Потому сопровождавшие колонну немецкие солдаты и суетились, сливая остатки бензина в баки нескольких танков и грузовиков, чтобы хоть их увести подальше и спасти, тем самым, от неминуемого захвата. Правильно оценив обстановку, командир полка подполковник Калашников приказал артиллеристам бегло обстрелять колонну, от первой машины до последней, а сам повел казаков в атаку. Ошеломленные и не ожидавшие столь лихого налета немцы сопротивлялись недолго. В этом бою трофеями кавалеристов стали все восемнадцать танков и столько же автомашин.

Стремительное отступление 2-й немецкой танковой армии позволило продвинуться вперед и соединениям 57-й и 1-й болгарской армий. 2 апреля им удалось захватить неповрежденным, как нефтеперерабатывающий завод, так и весь нефтеносный район Надьканижа. В овладении промыслами им помогали и местные венгерские рабочие, не позволившие немцам вывести из строя оборудование. При этом, факельщики пытались руководствоваться до боли знакомой «Инструкцией по уничтожению…». Только заботливо переведенной на венгерский язык.

— Так вот её, оказывается, куда занесло! — удивленно присвистнул Лев Лукич, когда все захваченные в Надьканиже документы противника попали, наконец, в его руки. — А я уж, грешным делом, начал забывать о нашей операции по дезинформации. Вот и помощь «Макса» пригодилась. То бишь — Александра Демьянова. Ну, теперь, похоже, пора ставить эффектную точку!

Старый чекист, усмехнувшись, достал из шкафа картонную папку с одной из копий ещё прежнего — голландского текста. А потом пригласил к себе нашего законспирированного агента Александра Ли по оперативному псевдониму «Карабинер». Тот, как раз, в Москву с отчетом заехал, по пути из Польши на Дальний Восток.

— Ну, Саня, вот и ещё одна работенка для тебя отыскалась. Ты допрос захваченного в Кольберге в плен оберфюрера СС Гейнца Бертлинга голландцам уже переправил?

— Да. Сразу же, как до столицы добрался.

— Молодец! А дальше что сообщать будешь?

— Пока не знаю. Что прикажете. Я же, в этом вопросе, от себя не завишу. Чем разведотдел снабдит, то и передаю!

— Знаю, Саша. Всё знаю. Тогда, вот тебе, чтобы простоев не было! Тут и переводить ничего не надо. Всё и так на голландском!

— Что это?

— Зачем спрашиваешь? Читай.

— Хм. «Инструкция по уничтожению оборудования нефтеперерабатывающего комплекса в Пладью, Южная Суматра». Ого! А откуда это у вас?

— Не важно, друг мой. Ты думаешь, один у нас в Нидерландской Индии был внедренный? Как бы не так! Давай, лучше, подумаем, под каким соусом это можно преподнести нашим теперешним союзникам. Правду же не скажешь! Неудобно получится. Да и нашего человека, ненароком, можем выдать. А он этого не заслужил. Совсем не заслужил! Так что придется нам, Саша, поднапрячь мозги…

Посидев с час за столом, и перебрав несколько вариантов, Лев Лукич, с учеником, придумали, будто копия искомой «Инструкции» была снята во время негласного досмотра багажа одного из сотрудников японского посольства. А к тому, очевидно, попала после оккупации Нидерландской Индии общим врагом.

— А что? Нормальная версия! Вполне правдоподобно звучит. Действуй, Саня!

На Тихом океане, в те дни, союзники также готовились к овладению нефтеносными районами Индонезийского архипелага. Так что, полученная из СССР «Инструкция…» попала, что называется, «в тему». Хотя, с другой стороны, ни десантирование на остров Таракан, ни захват расположенного на острове Борнео порта Баликпапан отнюдь не считались приоритетной целью высшего союзного командования. Американцы, к тому времени, уже вели бои на Окинаве, и переносить свои усилия на отдаленные углы стремительно распадавшейся Империи восходящего солнца им было откровенно неинтересно. На скорейшей же высадке в богатых нефтью областях пока ещё оккупированной Нидерландской Индии, в первую очередь, активно настаивал Черчилль. Как видно, старый лис, под шумок, намеревался попросту «отжать» их у голландцев в пользу Британии. По принципу: главное, поставить под свой контроль, а там разберемся! Поэтому, ведущую партию в грядущей операции «Гобой» и должны были играть австралийцы (в то время, напомню — подданные Британской империи). Американцы ограничились присылкой технических специалистов. Ну и, разумеется, начавшееся отвоевание Индонезии никак не могло обойтись без участия скромных голландских сил!

К весне 1945 года базировавшаяся на Новой Гвинее и острове Моротаи нидерландская колониальная армия насчитывала около трех тысяч человек. В её состав входили сведенные в один батальон две пехотные роты, добровольческий Папуасский батальон и всевозможные штабные службы. Армия, образно выражаясь, ожидала развертывания в полнокровные соединения, поскольку считалось, что сразу после освобождения первых островов архипелага в её ряды устремится множество мобилизованных новобранцев. Кроме того, довольно внушительный штат имели разведывательные службы, сконцентрированные в подразделениях NEFIS (Нидерландская разведывательная служба) и располагавшегося на Цейлоне «Корпуса Инсулинда». За налаживание нормальной жизни в освобожденных районах отвечали сотрудники NICA (Гражданская администрация Нидерландской Индии), а за восстановление разрушенных нефтяных промыслов — Технический или «Нефтяной» батальон (Oliebataljon). Командир последнего — подполковник инженерной службы Эйсселдейк был особенно обрадован возможностью ознакомиться с полученной из Москвы «Инструкцией…».

— Не понимаю вашего оптимизма, — пожал плечами генерал-майор ван Стратен. — Мы же собираемся десантироваться на Борнео, а не на Суматру.

— Ну и что? Да, скважины и нефтеперерабатывающие заводы, во время отступления, уничтожались везде. И на Суматре, и на Борнео, и на Таракане. Причем, производилось это везде по единому алгоритму. Но если знаешь, как выводили из строя, то и восстанавливать будет значительно легче, не так ли?

— Ну-ну. Посмотрим…

Увы, но прав в этом споре оказался именно генерал. Все надежды подполковника Эйсселдейка быстро запустить в эксплуатацию нефтяные разработки на Таракане откровенно пошли прахом. И, что самое интересное, совсем не из-за действий японцев. Даже наоборот. Перед самой высадкой, начиная с 12 и до 19 апреля, авиация союзников с особым упорством и методичностью бомбила именно нефтяные резервуары, располагавшиеся вдоль побережья острова. Происходило это из-за опасения того, что противник, путем разлива и последующего поджога нефти может принести немало неприятностей силам десанта. Конечно, в процессе авиаударов доставалось и оборонительным сооружениям японцев.

В 04.30 1 мая 1945 года к бомбардировкам с воздуха присоединился и артиллерийский обстрел отряда кораблей непосредственной поддержки (два крейсера и шесть эсминцев), подошедшего к юго-западной части острова и открывший огонь сразу после восхода солнца. Такой, вот, своеобразный привет подданным Империи восходящего солнца! Впрочем, вряд ли они ему очень обрадовались. Силы японцев, на Таракане, оценивались приблизительно в две тысячи сто человек, сведенных в 455-й пехотный полк, 2-й гарнизонный отряд морской пехоты и роту морских пехотинцев из специальной морской бригады «Куре». Против них австралийцы сконцентрировали гораздо более внушительную группировку — 26-ю пехотную бригаду, состоявшую из трех пехотных батальонов (2/23, 2/24, 2/48), пионерский (инженерный) батальон 2/3, рота коммандос, эскадрон тяжелых танков «Матильда» из бронетанкового полка 2/9. И это не считая всевозможных приданных артиллерийских и саперных соединений. Ну и 2-й роты KNIL, разумеется.

Высадка, в полном соответствии с уже сложившейся традицией англо-американцев, производилась на три пляжа — «Красный», «Желтый» и «Зеленый». В первом эшелоне, в 08.00, шли батальоны 2/23 и 2/48. Батальон 2/24 десантировался позднее — в 09.20. Он предназначался для развития успеха и захвата местного аэродрома. Противодействие противника было, откровенно, слабым. Порой, оно сводилось лишь к беспорядочной пальбе из стрелкового оружия. Гораздо больше проблем австралийским саперам принесли минные поля и тяжелые природные условия. Подобно многим тропическим островам, побережье Таракана окружал пояс сплошных болот и труднопроходимых мангровых зарослей. Пришлось изрядно потрудиться с разминированием, прокладкой пригодных дорог, строительством понтонных переправ и так далее.

Кроме того, с продвижением вглубь острова, сопротивление японцев всё больше возрастало. Используя, в качестве укрытий, хитросплетение пещер, тоннелей и бункеров, выдолбленных в местных скалистых холмах, они постоянно наносили беспокоящие удары по наступавшим австралийским войскам, не брезгуя даже атаками «смертников». Тем не менее, уже к 5 мая союзники захватили, как аэродром, так и, собственно, город Таракан. Ликвидация остальных организованных очагов сопротивления затянулась до 20 июня. Дальше начиналась так называемая стадия «зачистки». Разрозненные группы категорически не желавших сдаваться в плен солдат противника бродили в джунглях в надежде раздобыть любое пригодное плавсредство и ускользнуть на нем на лежащий рядом огромный остров Борнео. С ними боролись, как сухопутные, так и морские патрули. Зачастую, австралийцы и голландцы становились свидетелями поистине жутких картин. Некоторые из японцев были захвачены прямо за приготовлением себе трапезы из трупов убитых товарищей!

Функции 2-й роты KNIL, в этой кампании, в основном, были чисто декоративными. Да и, согласитесь, было бы странно требовать иного от столь малого подразделения, к тому же, практически лишенного какого-либо тяжелого вооружения (за исключением минометов калибра 50 мм). Плюс, не стоит сбрасывать со счетов и пресловутую языковую проблему. Оттого австралийское командование и старалось использовать голландцев где-нибудь отдельно и, желательно, в стороне. «Чтобы не путались под ногами». В первый свой бой на Таракане рота вступила 5 мая на южном склоне холма Прест. Он сложился для неё не совсем удачно. Да, убитый был всего один — первый лейтенант пехоты де Гойер, временно исполнявший обязанности командира роты, но зато раненых — целых восемь! Произошло это из-за долгого отсутствия боевого опыта. Напомню, что роты новой KNIL, преимущественно, состояли из добровольцев, прибывших либо из Суринама и с Антильских островов или бежавших из оккупированных немцами Нидерландов, либо освобожденных из лагерей на Новой Гвинее вчерашних военнопленных, физическое состояние которых, как правило, оставляло желать лучшего. Тем не менее, голландцы смогли изгнать противника с холма, насчитав, в конечном итоге, шесть трупов убитых вражеских солдат.

10 мая рота перебазировалась в местечко Карунган, где находилась одиннадцать дней, участвуя в зачистке южной части острова, совместно с пионерским батальоном 2/3, действующим вдоль «Дороги Джона» (так австралийцы прозвали тропу в окрестностях реки Амал). Вместе с многочисленными стычками, рос и боевой опыт. Меж тем, в скором времени, последовали и давно назревшие организационные мероприятия. Остатки эвакуировавшейся в Австралию KNIL, как ни крути, оказались перегружены офицерами. И надо было дать повоевать всем! Поэтому 24 мая, согласно приказу подполковника Мейера, в командование 2-й ротой вступил первый лейтенант пехоты Нортье (ранее уже командовавший 1-й ротой). Взводы возглавили первый лейтенант Сантман, второй лейтенант Карстьенс и старший сержант артиллерии Бранденбург. А вскоре Таракан посетил и сам командующий армией генерал-лейтенант ван Ойен. Невзирая на солидный возраст, он не побоялся пробраться на командный пункт роты в устье реки Амал, представлявший собой не более чем замаскированную пальмовыми листьями типичную охотничью «засидку». И это тогда, когда вокруг ещё бродили группы вооруженных японцев! К примеру, 26 мая, при очередном патрулировании, здесь были обнаружены и ликвидированы три морских пехотинца.

К концу месяца, основная тяжесть боевых действий подразделений 26-й пехотной бригады сместилась к холму Эсси, где скопилось множество японцев, бежавших туда после разгрома своей штаб-квартиры в Фукукаку. 7 июня сюда же направили и взвод первого лейтенанта Сантмана. Теперь бойцы новой KNIL воевали гораздо более умело. Если японцев удавалось захватить врасплох (обычно, это случалось во время их ночевок в затерянных в джунглях хижинах), то голландцы скрытно сосредотачивались вокруг, окружая противника. Затем, по сигналу лейтенанта, один или два добровольца подбирались ещё ближе и, пригнувшись и отскочив в сторону, швыряли ручные гранаты. Подобным образом, взвод Сантмана 14 июня 1945 года уничтожил семерых японцев. Со стороны же голландцев оказался только один легкораненый — яванский сержант Мунасих. Да и тот пострадал от осколков собственной гранаты. Не зачет, по нормам ГТО!

Если же противник заблаговременно обнаруживал опасность и оказывал сопротивление, то его расположение подвергалось методичному минометному обстрелу. После чего, следовала, собственно, зачистка. Уцелевшие японцы захватывались в плен и допрашивались. Карманы одежды убитых вспарывались ножами в поисках любых документов. Некоторые из них позволили установить местонахождение очередной японской штаб-квартиры. Да и выглядели теперь солдаты KNIL совсем по-иному. Не так, как в сорок втором году. Вместо привычной серо-зеленой униформы и широкополой шляпы или каски с пристегивающимся назатыльником, они носили кепи, камуфлированные брюки и гимнастерки и высокие ботинки-берцы. Ушли в прошлое и легендарные сабли-клеванги.

К 20 июня, сектор, выделенный для роты, был полностью очищен от противника. В связи с чем, её взводы были приданы австралийским батальонам в качестве проводников и знатоков местных условий. В особенности, это являлось весьма актуальным для индонезийских солдат KNIL. Теперь они оперировали в западной части Таракана, лежавшей как раз напротив Булонгана — области на побережье соседнего острова Борнео. Там им удалось пленить и уничтожить ещё несколько десятков японских военнослужащих. Всего, за период операции «Гобой», противник потерял убитыми тысячу пятьсот сорок человек. Австралийцам она обошлась в двести двадцать пять погибших солдат и офицеров.

Вскоре после десанта на Таракан, последовала высадка союзников и в расположенный в юго-восточной части Борнео порт Баликпапан. Происходила она примерно по такой же схеме. Только силы австралийцами были сконцентрированы значительно большие. На их фоне, 1-я пехотная рота KNIL смотрелась достаточно бледно. Да и призвана она была, в первую очередь, по ироничному выражению самих голландцев, с целью осуществления «рекламы для королевства». Не пригодилась и пресловутая «Инструкция…». Теперь ей оставалось лишь покоиться в пыли архивных хранилищ. Как советских, так и нидерландских…

Сразу после окончания войны, Москва активно принялась наверстывать упущенное, стремительными темпами возвращая облик поистине мирного города. На полную мощь заработали зоопарки, театры, выставки, парки культуры и отдыха. Ожила и научная жизнь. В один из погожих сентябрьских деньков, в столичном отделении Всесоюзного географического общества СССР состоялся доклад Николая Витковского, посвященный его пребыванию на Новой Гвинее и официально озаглавленный «Облик Николая Миклухо-Маклая в современной культуре и мифологии папуасов «Русского берега». Об иной деятельности нашего агента, разумеется, не было сказано ни единого слова.

Среди почетных гостей присутствовал и Лев Лукич. Поначалу, он несколько стеснялся своего генеральского мундира, отчетливо выделявшегося на фоне строгих черных костюмов маститых научных светил, но потом освоился. Тем более, что сидевший неподалеку Иннокентий Петрович, периодически, исподтишка делал в его сторону некие ободряющие жесты. Да и доклад оказался интересным. Подводила только некоторая бедность демонстрационного материала. Николай не привез с Новой Гвинеи ни туземных копий, ни масок, ни идолов. Да он и не думал ничего подобного там собирать. Пришлось ограничиться только большой картой острова и несколькими увеличенными фотографиями.

В остальном, Николай держался на сцене достаточно уверенно. Речь его текла легко и непринужденно. У всех собравшихся, постепенно, сложилось впечатление, что докладчик полностью владеет представленным материалом. Впрочем, иногда, Николая все же явно заносило!

— Относительно современного состояния, можно с уверенностью сказать, что в разговорной речи папуасов Берега Маклая, до сих пор, сохранились некоторые русские слова, несомненно, привнесенные нашим прославленным соотечественником. Это: «тапорр» (топор), «абрус» (арбуз), «бик» (бык), «гугруз» (кукуруза). Вместе с тем, последующими исследователями, наряду с ними, отмечены и другие слова, местным населением считающимися русскими, но, на самом деле, никакого отношения к русскому языку не имеющие. Можете судить сами. По-моему, ни в одном отечественном словаре не приводятся такие названия, как «уалю» (тыква), «дигли» (огурцы), «мокар» (фасоль). С другой стороны, немалую путаницу способны внести и слова, фонетически звучащие очень похоже, но, в действительности, имеющие абсолютно разное значение и происхождение. Я и сам, грешным делом, думал, будто протекающая в окрестностях Маданга река Гогол, была названа так именно Миклухо-Маклаем, в честь другого нашего прославленного земляка — писателя Николая Васильевича Гоголя. Оказалось — нет! Совершенно аборигенное название.

Современными учеными также ставится под сомнение и бытовавший, в прежние годы, перевод папуасского прозвища Миклухо-Маклая «каарам тамо», как «человек с Луны». Судя по всему, здесь вкралась небольшая ошибка, для первооткрывателя, впрочем, вполне простительная. Ведь до него, с языком Бонгу никто доселе не сталкивался! Скорее всего, этноним «каарам тамо» означает просто человека с бледным (лунным) цветом кожи. В этом свете любопытно будет привести одно предание, совсем недавно возникшее среди папуасов долины Вантоат. Разразившаяся на Тихом океане война, оказалась для них совершенно непонятной и потребовала внесения определенных изменений в систему традиционных мифологических верований. По представлениям вантонов, и австралийцы, и японцы являлись могущественными духами предков, наконец, вернувшимися на свою прародину. Только, первые произошли из побегов белого бамбука, а вторые — из побегов бамбука желтого. Как справедливо заметил профессор Сэм Кайма, жаль, что в боевых действиях в этом районе не участвовали американские войска, иначе как бы, тогда, папуасы объяснили наличие в их рядах темнокожих солдат? Ведь черного бамбука в природе не бывает!

Ещё одним странным верованием, порожденным минувшей войной, стали так называемые карго-культы или «религия самолетопоклонников». Обычно, они рассматриваются, как достаточно забавные явления, однако, на Новой Гвинее, в условиях японской оккупации, некоторые из них приобретали поистине трагический оттенок. Позволю себе процитировать отрывок из секретного голландского доклада:

«На остальной территории Новой Гвинеи существовало множество других разновидностей карго-культа. Так, на расположенном у северного побережья, острове Биак, ещё до войны, зародилось движение «корери» («koreri»). Во многом, оно базировалось на прежних верованиях папуасов, поклонявшихся мифическому герою Манармакери и планете Венере, понимаемой ими как «Утренняя звезда» (Morgenster). Поясню свою мысль. Манармакери, по верованиям аборигенов, являлся великим предком, открывшим тайну «корери» (в дословном переводе — сбрасывание старой кожи). Постигший её человек перестанет болеть, вновь сделается молодым и будет жить вечно. Самого Манармакери в тайну «корери» посвятила «Утренняя звезда», которая однажды ночью спустилась на остров Меок Вунди, чтобы отведать пальмового вина. Она же посоветовала ему развести большой костёр из ветвей железного дерева и сжечь себя заживо. После чего, Манармакери, разумеется, воскрес, молодым и здоровым. А потом уплыл за море, но обещал вернуться и, наконец, открыть папуасам долгожданную тайну райской жизни.

В принципе, достаточно ходовой сюжет, среди аборигенов Меланезии, Полинезии и Микронезии. За прошедшие века, им пользовались все, кому не лень. Начиная с Джеймса Кука и кончая Туром Хейердалом. Естественно, не забывало Манармакери и многочисленное население Новой Гвинеи. Этим и решила воспользоваться одна женщина, по имени Ангганита Менуфанду с острова Супиори. Примерно в 1940 году она серьёзно заболела и была отправлена умирать на соседний островок. Однако сумела выздороветь и вернуться обратно. Это событие было воспринято суеверными туземцами, как самое натуральное чудо. Не сплоховала и Ангганита, которая стала приписывать своё исцеление вмешательству великого Манармакери. Он также сообщил ей о скором наступлении эры изобилия. Эти утверждения серьёзно укрепили авторитет пророчицы среди односельчан. Её почтительно начали именовать «Женщиной мира» и «Королевой Новой Гвинеи», а само стихийно возникшее движение получило название «корери». Их верования практически ничем не отличались от убеждений сторонников остальных карго-культов. Но были и свои, сугубо местные, особенности. Так, Ангганита учила, будто белые намеренно вырвали ту страницу из Библии, в которой говорилось, что Иисус Христос, на самом деле, и есть Манармакери. Соответственно, приверженцы «корери» отказывались работать, беспрерывно праздновали и ждали его возвращения.

Обеспокоенные нидерландские колониальные власти дважды арестовывали Ангганиту и её ближайшего подручного Стефануса Симопьярефа, однако серьёзно помешать движению не смогли. Всё кардинальным образом изменилось после японского вторжения на северное побережье Новой Гвинеи. В отличие от голландцев, самураи особенно не церемонились. Почувствовав угрозу своей власти, в лице нового культа, они схватили и обезглавили Ангганиту и Стефануса. В ответ, последователи «корери» Бормори и братья Ронсумбре собрали плохо вооружённую импровизированную «армию» (AB-legertje), с которой и повёли борьбу против захватчиков. Их знаменем стал слегка видоизменённый голландский триколор, где на белой полосе, вдобавок, рисовался ещё и синий крест (как противопоставление японскому красному солнцу), а на синей — белая пятиконечная звезда (символ упомянутой выше планеты Венеры). Да и сам флаг, иногда, так и назывался — Morgenster. Естественно, долго противостоять прекрасно обученной японской армии практически безоружные аборигены не смогли. Потери их были ужасны. Немногим довелось дожить до освобождения Биака союзниками. На такой, поистине героической ноте и закончилось история движения «корери», начавшаяся как откровенный фарс и, затем, переросшая в подлинную трагедию».

— А что вы можете рассказать о самой войне на Новой Гвинее? — неожиданно, раздался вопрос из зала. — Как оцениваете боевые действия, проводившиеся там нашими недавними союзниками?

— Как вам сказать, — пожал плечами Николай. — С одной стороны — тяжелейшие природные условия. Сложный горный рельеф, труднопроходимые джунгли, сплошные мангровые болота. Ну и, плюс ко всему — лихорадка, малярия, дизентерия и целый сопутствующий букет специфических тропических заболеваний. С другой — масштабы, с советско-германским фронтом, конечно, несоизмеримы. Начать следует с того, что у союзников нет, подобного бытующему у нас, разделению военных действий на «бой», «битву» и «сражение». В английском языке все обозначается одним словом «battle». (У голландцев, и то есть «slag» и «gevecht»). Соответственно, к одному и тому же знаменателю, порой, приравниваются вещи совершенно несопоставимые. Возьмем, для примера, 1944 год. В апреле месяце, с разницей всего в семь дней, завершились сразу две наступательные операции — Днепровско-Карпатская или «второй сталинский удар» на советско-германском фронте и очищение долин Маркхэм и Раму и горного хребта Финистер на территории Папуа Новой Гвинеи. Не будем углубляться в историю их проведения. Сравним, просто, цифры потерь. Безвозвратных. Так, при освобождении Правобережной Украины, советские войска потеряли убитыми 270198 человек, а немцы и их союзники, соответственно — 379688. Возьмем ту же графу в боях на Новой Гвинее. Всего, за время кампании, проводившейся с сентября 1943 по апрель 1944, австралийцы потеряли… 204 человека! Японцы, правда, несколько больше. Целых восемьсот! Сюда входят и такие грандиозные «битвы», как штурм горы Пимпле («Прыщ») обошедшийся союзникам аж в три человека или стычка в районе Джон’c Кнолл — Тревор Ридж. Здесь австралийцы потеряли семерых военнослужащих. Это к вопросу о масштабах…

— Твоя выучка, Лев Лукич! — сказал, подойдя к генерал-майору, после доклада Иннокентий Петрович. — Ловко он союзников поддел! Да и основную тему лекции, по-моему, весьма толково провел. Талант!

— Обижаешь, товарищ профессор! Иных не держим!

— И где же вы его, до сих пор, скрывали?

— А вот это, дорогой мой Иннокентий Петрович, уже секрет фирмы.

— Что ж, понимаю. Потому и не настаиваю. А парень действительно толковый. И не только в этнографии. Я, тут, в журнале «Наука и религия» недавно его статью о католических и лютеранских миссиях на Новой Гвинее прочитал. Он и в вопросах религии, оказывается, разбирается. Поразительно! А знаешь, Лев Лукич, что больше всего меня удивило?

— Что же, если не секрет?

— Отсутствие штампов. Нет уже порядком навязших в зубах и оттого ставших привычными проклятий в адрес церкви и религии, как главного рассадника пресловутого «опиума для народа». Просветительская деятельность католических и протестантских монахов описана достаточно объективно. И, не побоюсь этого слова — даже с некоторой теплотой!

— Так что же здесь плохого? Религия, ведь, не всегда яд. Иногда она и лекарство! Да и согласись, Иннокентий Петрович, разве не достойны уважения миссионеры, открывающие школы и больницы посреди гиблых джунглей? По-моему, более, чем! Да и у нас, в стране, отношение к верующим, понемногу, начинает меняться. Интронизацию патриарха Алексия недавно провели, а журнал «Безбожник», напротив, прикрыли. С какой, тогда, стати, Николаю оставаться в стороне? Да он и думает так, как пишет!

— Вот и я о том же! Мы, тут, с коллегами по Академии наук посовещались и решили представить его к награждению орденом «Знак почета». Ну, типа за научную деятельность в годы войны. Как ты думаешь, как в вашем ведомстве к этому отнесутся?

— Только положительно! Это вы хорошо придумали! Он же у нас, до сих пор, никаких наград, кроме «За победу над Германией» и «За победу над Японией» не получил. И больше ничего. Ну, не награждать же его ещё и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»! Несолидно получится! Орден же — совсем иное дело. Его, кстати говоря, и в дальнейшем, в качестве прикрытия, удобно будет использовать. Мол, не простой ученый Николай Витковский, а заслуженный! Я — только «за»!