Северным Сфинксом называли Александра I за его умение загадывать политические загадки и сохранять в тайне свои намерения. За это же невзлюбили его участники тайных обществ. Именно при этом царе были воздвигнуты здания, составившие обрамление центральных столичных площадей – Дворцовой и Петровской (Сенатской). Адмиралтейство, Главный штаб, дом Лобанова-Ростовского со львами, Конногвардейский манеж… Те самые стены, возле которых разворачивались события, вызванные его смертью – последней из загаданных им загадок. Драма 14 декабря была сыграна в декорациях, задуманных и подготовленных Северным Сфинксом.

Лукавый дух витал над этими площадями и зданиями в декабрьские дни 1825 года. Как будто Сфинкс обморочил всех. В Зимнем дворце, в Сенате никак не могли решить, кто же император – Константин или Николай; власть пребывала в оцепенении. Заговорщики, наоборот, кипели суетливой энергией и, собираясь на шумные сходки у Рылеева, у Оболенского, убеждали сами себя в непременном успехе вооружённого выступления и строили планы, которым не суждено было осуществиться. Они не знали ни сколько у них войска, ни кто из власть имущих готов переметнуться на их сторону, но были уверены, что стоит только начать, а там само пойдёт. Но и в покоях Николая Павловича, выходящих окнами на Адмиралтейство, за которым угадывался простор Сенатской площади, не ведали, кто свой, кто чужой; на кого можно положиться, а кто держит за пазухой цареубийственный пистолет.

Страшнее всего для власти в тот день была именно неизвестность – откуда ждать мятежного подвоха. В последующие дни и недели победившая сторона искала всюду не только явных, но и скрытых врагов – тех, кто на площадь не вышел, или тех, кто вышел в строю правительственных войск, но сочувствовал мятежникам. Арестованы были многие, причастные к восстанию косвенно, а также и вовсе случайно оказавшиеся не в то время не в том месте.

Анализируя ситуацию, государь император Николай Павлович всё яснее осознавал, что мятежники не имели ясных политических планов, но этот мятеж созрел в сердцах людей, в их настроениях, в образе мыслей и чувств. Искоренять надобно именно это – образ мыслей.

14 декабря 1825 года на площади перед Сенатом в общей сложности собралось около трёх тысяч нижних чинов, более двадцати действующих офицеров и четверо штатских, из которых двое – бывшие офицеры. Ещё двое – Рылеев и Трубецкой – при войсках не находились, но стояли во главе заговора. Из 120 осуждённых Верховным уголовным судом только 46 человек были в Петербурге в день восстания и вышли или могли выйти на площадь. Из сего видно, что большинство осуждённых не принимали непосредственного участия в мятеже.

Иные же принимали участие, и очень деятельное.

Из приговора Верховного уголовного суда:

«Умышлял на цареубийство и соглашался с предложением других; предлагал лишение свободы императора и императорской фамилии при занятии Дворца; управлял Северным тайным обществом, имевшим целью бунт, и согласился именоваться главою и предводителем воинского мятежа, хотя в нём лично и не действовал».

Князю Сергею Трубецкому не повезло: его не повесили. Ему не суждено было стать героем. В традиционной историографии декабристов всем выданы белые одежды, всем – кроме двоих: Каховского и Трубецкого. Первый, по общему мнению, повинен в убийстве Милорадовича, второй – в провале восстания. Как столетием позже Александр Фёдорович Керенский будет по гроб жизни объяснять, что не бежал из Петрограда в платье сестры милосердия, а в командирском френче уехал к войскам, так и Сергею Петровичу оставшиеся 35 лет жизни придётся каждым словом и поступком доказывать, что он не предал, не струсил, не сбежал, не падал на колени…

А начиналось всё прекрасно.

Отпрыск знатнейшего боярского рода по отцу, потомок грузинских царей и петровского фаворита Меншикова по матери, он был от рождения предназначен совершить торжественный марш по страницам российской истории.

Правда, при выдающемся росте и длине носа нет в его образе ярких красок: не красавец, не самоотверженный герой – в военных походах чем-либо выдающимся себя не проявил. Стремительного продвижения по службе не получилось: к тридцати годам гвардии капитан, хотя и в Главном штабе, – результат хороший, но не блестящий. Зато как удачно женился! Катерина Ивановна, тоже не первостатейная красавица (зачем некрасивому мужу блистательная супруга?), но женщина добрая, преданная, весёлая, обаятельная. И за нею приданое: достойная доля наследства прадеда по материнской линии, уральского горнозаводчика-миллионщика Ивана Семёновича Мясникова. Нет, брак этот не по расчёту: князь и сам не беден – но женино богатство возводит его на почти недосягаемую в светском обществе высоту.

Свадьбой в Париже увенчалось длительное путешествие князя и семейства его невесты по Европе. И вновь удача: отсутствие в Петербурге избавило его от неприятностей, связанных с «семёновской историей». Из Семёновского полка он переведён не в армейское захолустье, а во второй «коренной» гвардейский полк, Преображенский, с оставлением при Главном штабе. Более того, вскоре по возвращении из заграничного вояжа произведён в полковники.

Его жизненные перспективы безоблачны. Салон его жены и тёщи – центр светской жизни имперской столицы. Что может быть лучше положения «образованного добряка» в доме богатой супруги, в пяти минутах ходьбы от престола всемилостивого императора?

Николай Греч:

«Длинный, сухопарый, носастый, женатый на дочери графа Лаваля, образованный по-французски, как все ему подобные, умом ограниченный, сердцем трус и подлец, не знаю, почему он вошел в славу и почет у наших либералов».

«Князя Трубецкого все знали за добряка и самого ничтожного человека…»

Интересно, знал ли Александр I князя-молодожёна в другой роли? Жалуя Трубецкому эполеты полковника, знал ли, что тот уже шесть лет состоит в тайных обществах, злоумышляющих против него, императора? Наверняка знал. Он вообще видел и понимал куда больше, чем казалось.

В 1816 году поручик Сергей Трубецкой был одним из создателей Союза спасения. 1 января 1822 года, на момент производства в полковники, уже состоит в тайных переговорах с основателями Северного общества.

Из письма Василия Жуковского Александру Тургеневу о событиях 14 декабря 1825 года в Петербурге:

«И в эту же ночь все заговорщики схвачены. Но подумай, кто ещё взят? Трубецкой… Во время дела он нигде не являлся; но план заговора и конституции, писанные его рукою, находится в руках императора».

В словах Жуковского, неплохо знавшего подоплёку событий и многих их участников, сквозит изумление. Как, и Трубецкой? Неужто Трубецкой! Отчего Трубецкой?

Действительно, отчего?

В далёком будущем, в 1907 году[36], когда не останется уже на свете никого из участников декабристской драмы, в Петербурге будут изданы «Записки князя С. П. Трубецкого», подготовленные его дочерью Зинаидой Свербеевой. Воспоминаниям князя предпослано так называемое «Письмо к детям». По содержанию и жанру это, однако, не письмо родителя к своим отпрыскам, а послание к потомкам, манифест-предисловие к книге. Оно начинается словами:

«Со времени вступления дома Романовых на Российский престол малая только часть государей наследовала его спокойно по праву рождения; но бо́льшая часть перемен царствований были следствием насилия или обмана».

Читающий да разумеет. Князь Трубецкой начинает рассказ о судьбе своего мятежного предприятия с провозглашения фактической нелегитимности династии – не того или иного монарха, а всего царствующего рода. Что такое «перемена царствования вследствие насилия» – понятно: убийство Павла I, свержение и гибель Петра III, горькая участь Ивана Антоновича. А что имеется в виду под обманом? Конечно, лживые заявления о смерти самодержца «от апоплексического удара», «от желудочной колики» сопутствовали насильственным переворотам. Но разделительный союз «или» подразумевает некий случай обманного захвата власти, не сопровождавшийся насилием. Пожалуй, единственное событие, которое можно истолковать таким образом, – избрание на царство династии Романовых в злодейских, неправедных, обманных обстоятельствах Смуты.

Кто такие Романовы? Потомки служилых бояр, «холопов» московского князя, хитростью захватившие престол в обход природных князей, Рюриковичей и Гедиминовичей. По высшей истине, а не по многомятежному хотению человеческому, отпрыски исконных княжеских родов имеют куда больше прав властвовать на Руси, нежели выкрикнутые собранным наспех Земским собором прихлебатели Ивана Грозного.

Таков скрытый подтекст роли, которую готовил для себя князь Сергей, и соратники понимали это. Опасения, что в случае успеха князь постарается заменить династию Романовых династией Трубецких, высказывались в окружении Рылеева, та же мысль сквозит в тюремных признаниях полковника Булатова (смотри далее). В 1613 году царский венец не дался князю Дмитрию Трубецкому, а вдруг теперь достанется его дальнему сородичу?

Впрочем, это всё – в глубине души, в тайных помыслах. Въяве – довольно-таки сдержанное участие в собраниях с Николаем Тургеневым, Иваном Пущиным, князем Евгением Оболенским, деловитые обсуждения конституционных планов Пестеля и Никиты Муравьёва. В узкий круг лидеров Северного общества он входит неторопливо, великосветской неслышной походкой.

Он вообще осмотрителен и умеет действовать скрытно, в обход и с фланга. Неспроста – офицер Главного штаба.

Ещё в 1817 году, на заре Союза спасения, имела место одна история. О ней по-разному рассказали два её участника. Сводный корпус гвардии находился тогда в Москве, Трубецкой же оставался в Петербурге.

Из «Записок» Сергея Трубецкого (ранняя редакция):

«Сомнение, что он (государь. – А. И.-Г.) ищет более своей личной славы, нежели блага подданных, уже вкралось в сердце членов общества. Немало способствовал тому сделавшийся известным членам общества откровенный наедине разговор государя с председателем Госуд[арственного] Совета к[нязем] Лопухиным… Государь говорил князю о решительном своём намерении дать свободу крестьянам и, наконец, сказал: „Если дворяне будут противиться, я уеду со всей моей фамилией в Варшаву и оттуда пришлю указ“. Некоторые члены, бывшие в Москве, узнали этот разговор государя с к[нязем] Л[опухиным], и в первую минуту мысль о том, каким ужасам безначалия может подвергнуться Россия от такого поступка, так сильно поразила одного из членов, что он выразил готовность (если б государь оказал себя таким врагом Отечества) принести его в жертву, не щадя собственной жизни».

Трубецкой умалчивает о том, каким образом «некоторые члены» «узнали этот разговор» и кого именно поразила роковая мысль. Но вот что слышим от другого мемуариста.

Из «Записок» Ивана Якушкина:

«Александр Муравьёв прочёл нам только что полученное письмо от Трубецкого, в котором он извещал всех нас о петербургских слухах. Во-первых, что царь влюблён в Польшу. Это было всем известно… Во-вторых, что он ненавидит Россию, и это было вероятно после всех его действий в России с пятнадцатого года. В-третьих, что он намеревается отторгнуть некоторые земли от России и присоединить их к Польше, и это было вероятно. Наконец, что он, ненавидя и презирая Россию, намерен перенести столицу свою в Варшаву».

Стало быть, членам общества, находящимся в Москве, сообщил тревожную информацию не кто иной, как князь Сергей, притом с подробностями (отторжение территорий, перенос столицы), о которых не упоминает в своём мемуарном рассказе. Да, но позвольте: ему-то откуда известно, о чём «откровенно разговаривали наедине» государь и один из высших сановников империи?

Мы неспроста привели цитату из «Записок» Трубецкого не по каноническим изданиям, а по рукописи, недавно обнаруженной в архиве[37] и содержащей раннюю версию текста. В более позднем варианте – том, что был опубликован сначала Герценом, а затем дочерью князя, – отсутствует указание на должность Лопухина, отчего считалось, что речь идёт о князе Павле Петровиче, члене Союза спасения, полковнике, флигель-адъютанте. Конечно, странно, что государь так откровенничает с одним из свитских офицеров, но путь утечки информации понятен: один участник тайного общества передаёт сведения другому. Однако указание должности меняет ситуацию. Конфиденциальный разговор императора с председателем Государственного совета светлейшим князем Петром Лопухиным (отцом флигель-адъютанта) представляется вполне естественным, но зато становится непонятно, каким образом Трубецкой мог столь детально узнать его содержание. Во всяком случае, не из первых рук. Между тем реакция московских соратников, прежде всего Якушкина, не позволяет сомневаться в том, что в письме Трубецкого намерения царя и его слова были представлены как подлинные.

Если сказать попросту: Трубецкой выдал дошедшие до него слухи за истину, а возможно, вовсе сочинил этот разговор, чтобы воздействовать на соратников в нужном ему направлении. И у него получилось. Порывистый и простодушный Якушкин до того поразился перспективой переноса столицы в Варшаву, что немедленно схватился за цареубийственный кинжал и вызвался собственноручно «нанесть смертельный удар» тирану. Товарищам по обществу стоило немалого труда успокоить Ивана Дмитриевича. От своего безрассудного намерения он отказался, однако объявленное в запале «умышление» аукнется ему десятью годами каторги и двадцатью годами ссылки.

Умение действовать с помощью интриг и манипуляций князь Трубецкой проявил, стремясь стать во главе сначала Северного общества, а затем и Южного. На севере его соперником был Рылеев, на юге – Пестель. Весной 1824 года Пестель приехал в Петербург по делам службы, скрытая же цель визита – объединение северян и южан на основе общей программы действий. Трубецкой как будто не против, но несколько отходит в сторону, предоставив Рылееву вести переговоры. Пестель и Рылеев сталкиваются лбами: кандидат в Наполеоны и певец Брута не находят общего языка, встреча заканчивается размолвкой на грани ссоры. В результате объединительные планы рушатся, разгневанный Пестель отправляется в свой полк несолоно хлебавши. Правда, Северное общество Трубецкому так и не удалось взять под полный контроль – велика харизма Рылеева, – зато планам Пестеля был нанесён чувствительный удар и лидерство его на юге поколеблено.

В конце того же года полковник Трубецкой назначен дежурным штаб-офицером штаба[38] 4-го пехотного корпуса, в Киеве. Назначение отвечало его желанию. Всего в сорока верстах городок Васильков, где жаждут действия соратники Сергея Муравьёва-Апостола. Да и сам новоназначенный корпусной командир князь Алексей Щербатов – покровитель и чуть ли не единомышленник Трубецкого. Прибыв в Киев, князь Трубецкой немедленно устанавливает связи с разбросанными по гарнизонам и усадьбам членами Южного общества. Ему нужно ослабить лидерство Пестеля, и он вступает в переговоры с Сергеем Муравьёвым-Апостолом. Во главе южных заговорщиков становится триумвират: Трубецкой, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин. Они обсуждают замысел военного переворота во время манёвров, намеченных на весну 1826 года.

Осенью 1825 года князь Сергей испросил отпуск и отправился из Киева в Петербург. В его намерения, очевидно, входила подготовка почвы для синхронного с югом выступления в столице.

В Петербурге его догнала весть о кончине государя.

Началось тревожное междуцарствие.

Дальнейшее развитие событий вызывает множество вопросов. Когда, кем и как в Северном обществе принимались решения о восстании? Был ли план действий? Или вовсе не было чёткого плана? Или же существовало два разных плана – Трубецкого и Рылеева? Эти вопросы обсуждают историки. Бесспорен факт участия Трубецкого в собраниях заговорщиков, в том числе и 12–13 декабря на квартире Рылеева. Несомненно также, что он был захвачен событиями врасплох. Выработанный на юге замысел рухнул: манёвры отменяются из-за коронации. Силы и средства в настоящий момент к действию не готовы. Успех выступления сомнителен. Но момент соблазнительный. Другого междуцарствия ждать не приходится: у Николая Павловича есть наследник. Возможности переиграть партию нет. Итак, либо отказаться от выступления и понести новому государю повинную голову, либо рискнуть, благо настроения в гвардии и придворных кругах не в пользу Николая. «Направо поедешь – коня потеряешь; налево поедешь – сам жив не будешь…»

Если бы осмотрительный князь Трубецкой решал эту головоломку единолично, он, скорее всего, предпочёл бы первый вариант. Но энтузиазм, кипевший на собраниях у Рылеева, не оставлял ему выбора. Отойди он в сторону – судьба власти решится без него и вся оставшаяся жизнь будет отравлена бесплодной досадой. Мятежникам же он не просто нужен – необходим: как старший в чине и, главное, высший по положению, первейший боярин, сородич королей Польши, царей Грузии.

Собрания у Рылеева закончились решением выступать. Главнокомандующим избран князь Трубецкой, он же – главой правительства или даже диктатором в случае успеха. По сути, ему предложена роль регента престола, что при отсутствии общепринятого кандидата на престол равняется верховной власти.

Из письма полковника Александра Булатова великому князю Михаилу Павловичу о собрании 12 декабря у Рылеева и об избрании Трубецкого диктатором:

«Рылеев… говорит: „Не правда ли, господа, что мы избираем достойного начальника?“ Я ещё не видел никаких достоинств… заметил только то, что он принял важность настоящего монарха (выделено мной. – А. И.-Г.), усмехнулся и молчал. Якубович с усмешкою отвечал: „Да, он довольно велик“. Рылееву показалось немного обидно, он спрашивает Якубовича: „Что ты говоришь?“ Но тот обратил разговор в шутку, и толкование об князе кончилось. Странно для меня было, что мысли мои были во всем сходны с Якубовичем, и я его начинал час от часу более и более любить».

Наступает утро понедельника, 14 декабря. Погода слегка морозная, пасмурная. Снежные искорки порхают в рассветном воздухе.

Каковы бы ни были конкретные планы заговорщиков, в целом они строились на двух опорах: принуждение Сената (попутно Синода и Государственного совета) к провозглашению временного правления и привлечение на свою строну гвардейских полков с последующим захватом Зимнего дворца. Но с самого начала всё пошло не так. Мятежные роты Московского полка подошли к зданию Сената, а оно оказалось пусто, сенаторов, долженствовавших собраться на церемонию присяги новому императору, не было. Из полковых казарм приходили противоречивые сведения. Некоторые полки уже присягали Николаю на Дворцовой площади. Шансы на успех таяли с каждой минутой.

Что делал в это время князь Сергей Трубецкой?

Неизвестно.

На площади перед Сенатом, где мёрзли в бездействии солдаты и суетилась кучка сбитых с толку заговорщиков, он не появился. Видели его проезжающим в санях по Большой Морской и по Миллионной, видели в Главном штабе. В час пополудни он оказался вдруг у своей сестры Елизаветы Потёмкиной на Исаакиевской площади. Там, в сестриной молельне перед иконами, с ним, как говорили, случился обморок, и его пришлось два часа приводить в чувство. Так оно было или не так, но за это время ход событий определился окончательно. В сумерках загремела артиллерия. В доме Лавалей рядом с Сенатом, где с супругой жил-поживал князь Сергей, вылетели оконные стёкла. Ночевать князь отправился к сестре жены, Зинаиде. Её муж – граф Людвиг Лебцельтерн, австрийский посланник, его дом – убежище…

Из воспоминаний графини Зинаиды Лебцельтерн (оригинал по-французски):

«Мы все вместе… сидели в кабинете г-на Лебцельтерна… разговор шёл о происшедших днём событиях; зять мой не говорил ни слова, но подбородок его дрожал. Мы знали, что он дружен был с теми, о ком говорили, и его волнение нас не удивляло».

Между тремя и четырьмя часами ночи хозяин дома был разбужен громким шумом в передней. Кто это? Министр иностранных дел граф Карл Несельроде в сопровождении флигель-адъютанта. Что угодно его сиятельству? Его сиятельство получил сведения, что полковник князь Трубецкой находится в доме вашего сиятельства. Его сиятельство господин министр имеет поручение государя императора арестовать князя Трубецкого и доставить его в Зимний дворец.

Допрос у императора красочно изображён самим Трубецким в «Записках», но это сочинение лукаво и имеет главную цель: опровергнуть широко разошедшуюся легенду о вымаливании князем пощады на коленях. Во всяком случае, жизнь ему была обещана: записка со словами «я буду жив» написана в присутствии государя и отправлена жене. За эту милость пришлось заплатить если не падением на колени, то дорогой княжеской шубой: в общей суматохе, коей был охвачен дворец, она бесследно исчезла. В крепость диктатор был доставлен в шинели, одолженной у сапёрного полковника[39].

Приказ государя коменданту Петропавловской крепости Александру Сукину:

«Трубецкого, при сем посылаемого, посадить в Алексеевский равелин. За ним всех строже смотреть, особенно не позволять никуда выходить и ни с кем не видеться».

Во время следствия Трубецкой повёл борьбу за выживание с той же расчётливой осмотрительностью, с которой участвовал в подготовке заговора. Его показания осторожны, изворотливы, направлены против Рылеева и Пестеля, но щадят и прикрывают многих других подследственных. Единственное, что следует добавить: вопреки легенде, на колени перед царём он всё-таки не падал. Пощажён же был благодаря удачно выбранной линии защиты, а главное, потому, что был слишком высок для виселицы – если не в прямом смысле, то по своему положению в российской околопрестольной иерархии.

Приговор – вечная каторга – таил в себе надежду, ибо в этом мире нет ничего вечного. Судьбой ему были уготованы 13 лет каторжной тюрьмы и 17 лет поселения в Сибири.

В ночь на 24 июля бывший князь, а ныне государственный преступник Трубецкой в кандалах и в сопровождении фельдъегеря отправился из Петропавловской крепости в дальний путь на восток.

Собственно говоря, на этом рассказ о князе Сергее Петровиче Трубецком можно было бы и закончить. На каторге и на поселении он ничего особенно выдающегося не совершил, кроме того, что оказался человеком добросердечным и семьянином примерным. Мнения о нём различны как среди товарищей по несчастью, так и в последующих поколениях.

Но верно говорит апостол Павел: неверующий муж освящается женой верующей. Каким бы ни был князь Сергей Трубецкой, жена спасает его от прижизненного и посмертного осуждения. Катерина Ивановна Трубецкая, урождённая графиня де Лаваль.

Жёны декабристов – конечно, отдельная тема. В этой книге мы лишь затронем её. Однако нельзя не отметить особую роль Катерины Ивановны. Полуфранцуженка, нежное растение, взлелеянное в оранжереях богатейшего из особняков имперской столицы, она проложила жёнам других осуждённых путь за тридевять земель, чрез пугающую Сибирь в Забайкалье. Она была первой. Она решилась – и пошла к достижению поставленной цели, преодолевая все препятствия, с верой и непреклонностью, на которые способна только любящая женщина. Любовь есть осознанная необходимость.

Конечно, ей, даме высшего света, свояченице посла австрийского императора, было проще, чем кому-либо другому, добиться личной аудиенции государя. Но и сопротивление пришлось преодолеть бо́льшее. Противились родители, стращал император, уговаривала императрица. Правда, государыня Александра Фёдоровна первая поняла, что с женою, решившейся последовать за мужем в преисподнюю, ничего поделать невозможно. Лишение сословных и имущественных прав – мелочь, недостойная обсуждения; тяготы пути – желанное испытание.

Катерина Ивановна умела добиваться своего. Было получено высочайшее разрешение, и уже в августе она в дороге, в сентябре – в Иркутске. 10 февраля 1827 года в селении при Благодатском руднике, что рядом с Горным Зерентуем, она увидела мужа. В 330 верстах от Нерчинска, в 600 верстах от Читы, в полутора тысячах вёрст от Иркутска, в семи с лишним тысячах вёрст от Петербурга.

Из письма исправляющего должность иркутского губернатора Ивана Зеркалеева (адресовано Марии Юшневской, но содержание в точности относится и к Екатерине Трубецкой, и к другим жёнам государственных преступников):

«…Следуя за своим мужем и продолжая супружескую с ним связь, Вы естественно сделались причастными его судьбе и потеряете прежнее звание, т. е. будете признаваться не иначе как женою ссыльнокаторжного, а дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казённые крестьяне. Ни денежных сумм, ни золотых и серебряных и других многоценных вещей Вам с собою брать не дозволяется… составится для описи вещей комиссия из нескольких чиновников, которой Вы должны предъявить имеющие при Вас деньги, золотые, серебряные и другие ценные вещи. Комиссия обязана, по осмотре всего, оставить вам для употребления платье, белье и другие необходимые для дороги, но не ценные вещи, и то число денег, которое необходимо для дороги».

Евгений Оболенский, из «Воспоминаний»:

«…Она с того времени никогда не покидала нас и была во всё время нашей общей жизни нашим ангелом-хранителем».

Из Благодатского рудника заключённых перевели в Читинский острог, оттуда через три года в Петровский завод. В 1839 году по выходе на поселение Трубецкие обосновались в селе Оёк неподалёку от Иркутска.

Имелось одно обстоятельство, до некоторой степени способствовавшее решимости Екатерины Трубецкой воссоединиться с мужем. Ко времени разлуки они уже пять лет состояли в браке, но детей у них не было. За девять лет жизни в Петровском заводе у них родились шестеро детей и ещё двое в Оёке. До взрослых лет дожили: Александра, Елизавета, Зинаида и Иван. Дольше всех прожили Елизавета, в замужестве Давыдова, и Зинаида, в замужестве Свербеева. Их стараниями в 1907 году впервые в России изданы те самые «Записки князя С. П. Трубецкого», которые мы цитировали выше.

В нанесении смертельной раны петербургскому генерал-губернатору графу Михаилу Александровичу Милорадовичу был обвинён Пётр Каховский; он сам в конце концов сознался в этом, и его повесили. Милорадович умер через 15 часов после ранения от поражения внутренних органов, кровопотери и «антонова огня», то есть гнойного воспаления. Причиной сочли пистолетную пулю, вошедшую в левый бок и застрявшую под правой лопаткой. Операцию по её извлечению проводил доктор медицины и хирургии Василий Петрашевский[41]. Но в его отчёте упоминается ещё одна рана – «острым орудием в правый бок близ поясничных позвонков, между последним ребром и подвздошною костью, которая проницала до брюшной полости». Такое ранение тоже может стать причиной «антонова огня» и кровоизлияния в печени. А вдруг причина гибели генерала – не пуля, а штык?

Удар штыком нанёс Милорадовичу поручик князь Оболенский. Не исключено, что Каховский отправился на виселицу вместо него.

Удивительно, однако, не это. А то, что кандидатом в убийцы генерала-героя оказывается безобидный, добрый человек, симпатичнейший Евгений Петрович Оболенский.

Николай Греч:

«…Молодой человек благородный, умный, образованный, любезный, пылкого характера и добрейшего сердца…»

Николай Лорер:

«Все, кто знал его, не мог не любить и не уважать этого милого молодого человека. Он был душою нашего кружка…»

Евгений Якушкин, сын декабриста, в письме жене, Ялуторовск, 1855 год:

«Он олицетворённая доброта, и его никак нельзя не любить».

Всё, что мы знаем о нём до и после того рокового дня, подтверждает аттестацию, единодушно выданную современниками. Образцовый офицер, почтительный сын, заботливый опекун младших братьев. Позднее, в каторжной тюрьме и ссылке – безупречный товарищ, верный друг своих друзей. Чудаковат, правда, и с годами всё более, но сами чудачества его трогательно безобидны.

Евгений Якушкин:

«Он хочет уверить себя и других, что он с головы до ног православный и самый ревностный поклонник самодержавия и особенно Николая Павловича, – кроме этого, он имеет свойство… защищать своё мнение так, что, слушая его, другие убеждаются в совершенно противном. Поэтому разговор с ним бывает иногда чрезвычайно забавен».

Да уж, чтобы после 13 лет каторги и 16 лет сибирского ссыльнопоселенчества выступать ревностным поклонником того самого царя, волею которого оказался в «местах весьма отдалённых», нужно иметь незлобивый характер и доброе сердце. Именно такой человек смотрит на нас с поздних фотографий и с юношеского портрета: мягкий овал лица, грустный понимающий взгляд, покладисто лежащие волосики.

Правда, при таких своих качествах он заговорщик со стажем: в Союзе благоденствия с 1818 года, в Северном обществе с самого момента его образования. Но и тут его роль добродетельно-вспомогательная. Он неустанно к услугам, всё время чей-то помощник, всегда второй-третий и никогда первый. Никита Муравьёв творит Конституцию – князь Евгений внимательно читает, обдумывает, подсказывает дельное, уходит в тень. Пестель приехал вести объединительные переговоры – князь Евгений участвует, призывает всем быть вместе, ни на чём не настаивает, скромно отступает, ничего не добившись. Перед Рылеевым высказывает странное сомнение: «Имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населения нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения на государственное устройство налагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего?» Рылеев в ответ решительно: «Право имеем!» – и Оболенский безоговорочно соглашается.

В дни междуцарствия он постоянный участник взволнованных собраний. Рылеев там – двигатель; князь Трубецкой – завтрашний диктатор; Якубович – порох, готовый взорваться; Каховский – кинжал в руках Рылеева; даже случайно оказавшийся в этой гуще полковник Булатов – кандидат в боевые командиры. Кто же Оболенский? Ах да, Оболенский… Ну конечно же, начальник штаба при главнокомандующем. Человек номер два, на которого, за неимением первого, посыпятся все шишки.

Участники последнего вечерне-ночного совещания у Рылеева, разойдясь по домам, спали мало и беспокойно. Оболенский, должно быть, не спал вовсе. Ранним утром 14 декабря он уже седлает коня: в непроглядной декабрьской тьме спешит по Фонтанке в Измайловский полк, в Пионерный батальон, возвращается домой, снова мчится в предутреннюю мглу: Гвардейский экипаж на Мойке, Семёновский полк на Загородном, Егерский и Московский полки от Загородного к Фонтанке. Утомив коня, ловит извозчика и летит через полгорода к Таврическому саду в казармы Преображенского полка. Дела всюду плохи: полки готовятся присягать Николаю, идти к Сенату никто не готов, лишь некоторые колеблются. На обратном пути (уже светло) встречает колонну, движущуюся от Московских казарм по Гороховой к Адмиралтейству. С ней – на Сенатскую площадь. Время близится к полудню.

Там, на площади, выясняется: не только других полков нет, но нет и главнокомандующего князя Трубецкого, и полковника Булатова. Рылеев мелькнул и исчез. Якубович закладывает странные виражи между каре восставших и свитой Николая против Адмиралтейской башни. Пущин, Каховский, нелепый Кюхельбекер – в штатском, солдатам они не указ. Из военных вождей заговора – только он, Оболенский. Начальник несуществующего штаба при отсутствующем главнокомандующем.

Да и как начальствовать? Хрупкий план, которым так вдохновлялись накануне, разлетелся вдребезги. Тех сил, что собрались перед Сенатом, ничтожно мало. Теплится ещё надежда, что вот, подойдут измайловцы, финляндцы, гренадеры… Что решится наконец Конная гвардия… Что с восставшими Флотский экипаж…

Остаётся только ждать. Топтать испачканный снег. Время от времени для бодрости духа вместе с солдатами кричать: «Ура! Константин!»

Ожидание – как струна, которую невидимая рука натягивает всё сильнее. Тянется, тянется да и оборвётся.

Генерал-губернатор Милорадович приехал в санях, развернулся, уехал. Вскоре снова появился – при полном параде, с орденами и лентой, верхом.

Через 30 лет один любопытный молодой человек, сын старого приятеля, будет расспрашивать бывшего князя, как оно было на самом деле.

Рассказ Оболенского о ранении Милорадовича, записанный по памяти Евгением Якушкиным в 1855 году:

«…Видите ли, как это было: я стою на площади впереди с застрельщиками; вдруг Милорадович едет к нам и хочет говорить солдатам. Я кричу ему: „Ваше сиятельство, я не могу вам позволить говорить“. Он не слушает меня и подъезжает ближе. Я опять ему закричал: „Ради бога, уезжайте отсюда“. Но он меня не послушал и начал было говорить, тогда я кинулся к нему и ударил его штыком в бок, лошадь в это время поворотила и поскакала, он упал к ней на шею. Я не слыхал выстрела и не знаю, когда выстрелил в него Каховский, но очень хорошо видел, что ранил Милорадовича, потому что когда ударил его штыком, то сквозь мундир показалась рубашка и кровь».

Всё это рассказано, по свидетельству Евгения Якушкина, «с жаром». А под конец интересное психологическое признание: «Одного я тут не понимаю: я на него кинулся с какою-то яростью – за минуту перед этим и всё время после я был совершенно спокоен». «Кинулся с яростью», как одержимый, а перед и после «был совершенно спокоен». Единственная вспышка ярости чуть ли не за всю благолепную жизнь.

Показания Оболенского на следствии умеренно-подробны и в общем правдивы. Категорически не признался он по трём пунктам: 1) никаким начальником штаба не был, командовать избран на площади за час до развязки; 2) полковника Стюрлера саблей не бил, да и сабли никакой при себе не имел; 3) Милорадовича ударил штыком, но глубоко ранить не мог, а стрелял в него Каховский. Третий пункт – главный, следствием принят без особенных колебаний.

Каторгу и жизнь на поселении Евгений Петрович прошёл безропотно.

Только под занавес – ещё один яркий поступок. На 51-м году бывший князь женился. Да так, что всех изумил – и близких, и дальних. Друг Пущин, с которым несколько лет прожили под одной крышей, – тот поначалу даже видеть его не хотел, лишь мало-помалу сменил гнев на милость.

А дело было так.

Иван Пущин, человек энергичный и бодрый, по выходе на поселение прижил дочку Аннушку (с кем прижил – вопрос тёмный; сейчас не об этом). Девочку он взял к себе, очень любил и старательно воспитывал. Однако официально своим ребёнком признавать не собирался. Но, оставаясь холостяком, пригласил няню, дабы она согревала малышку своим женским душевным теплом. Няню звали Варенька, была она девушка лет двадцати с чем-то, поведения скромного, внешности средней, неграмотная, отпущенная из крепостных. Вот она вместе со старой служанкой Михеевной и ходила за Аннушкой, а заодно и за не очень практичным Иваном Ивановичем, и за Евгением Петровичем, бывшим князем, который жительствовал в том же доме. Было это в городке Ялуторовске, куда Пущин и Оболенский перебралась из Туринска в 1843 году.

И вот, проходят три года, Оболенский женится на няне Варваре Самсоновне Барановой. Разница в возрасте 25 лет, но это пустяк в сравнении с той бездной, которая отделяет Рюриковича, потомка Черниговских князей, от служанки из крепостных. Очень характерно, что декабристы – борцы за народное счастье и свободу – осудили этот брак. Если и не все осудили, то уж точно никто не приветствовал.

Надо отдать должное Евгению Петровичу: он без колебаний принял бремя общественного осуждения и в конце концов добился признания. На втором году супружества их стали понемножку принимать и ходить к ним в гости. Варвара Самсоновна мало-помалу обучилась грамоте и хорошим манерам. В 1856 году, по объявлении манифеста о прощении, супруги Оболенские выехали из Сибири в Европейскую Россию и были относительно терпимо приняты аристократической роднёй.

За 19 лет брака у них родилось девять детей. До взрослых лет, правда, дожили только два сына и дочь. С высочайшего соизволения детям был возвращён княжеский титул, коего лишён был их отец.

Князья Иван Евгеньевич и Пётр Евгеньевич прожили не очень долгую и не особенно богатую событиями жизнь. Видимо, унаследовали покладистый родительский характер. Варвара Самсоновна пережила мужа и сыновей и скончалась в 1894 году. Княжна Ольга Евгеньевна Оболенская замуж не вышла. Женщина она была благочестивая и добродетельная; в начале XX века заведовала приютом для девочек-сирот в селе Спас-Чекряк Орловской губернии, между Белёвом и Болховом. Приют, кстати сказать, был основан и содержался попечением известного общественного деятеля протоиерея Георгия Коссова, ныне почитаемого Церковью в лике святых. Ольга Евгеньевна обихаживала девочек-сироток вплоть до революции. В 1918 году её как бывшую княжну чуть было не расстреляли местные чекисты. Ей пришлось скрываться; далее следы её теряются.

Александр Якубович был как будто создан для того, чтобы вдохновлять, ужасать, терзать, рушить планы, сбивать с толку. Здоровенный, темнолицый, усы чёрные, глазищи выпуклые, а над ними густые сросшиеся брови. Такого встретишь на узкой дорожке – испугаешься.

Чуковский, наверное, срисовал Бармалея с его портрета.

Сходство тем очевиднее, что Якубович не знает ни страха, ни жалости, и это написано у него на физиономии. Но детей любит.

Из записок П. А. Каратыгина:

«Это был замечательный тип военного человека: он был высокого роста, смуглое его лицо имело какое-то свирепое выражение; большие чёрные, навыкате глаза, словно налитые кровью; сросшиеся густые брови; огромные усы, коротко остриженные волосы и чёрная повязка на лбу, которую он постоянно носил в то время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение. Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы блестели из-под усов его и две глубокие, резкие черты появлялись на его щеках, и тогда эта улыбка принимала какое-то зверское выражение. Любили мы с братом слушать его любопытные рассказы о кавказской жизни и молодецкой боевой удали. Эти рассказы были любимым его коньком; запас их у него был неистощим. Он вполне мог назваться Демосфеном военного красноречия».

Николай Андреевич Белоголовый, врач, из «Воспоминаний сибиряка о декабристах»:

«…Его внешность сильно врезалась в мою детскую память: это был высокий, худощавый и очень смуглый человек, с живыми чёрными глазами и большими усами; все движения его были полны живости и энергии; детей, видно, он очень любил, потому что тотчас же занялся с нами с великой охотой…»

В формулярном списке значится: «Из дворян Черниговской губернии; за отцом его состоит крестьян мужеска пола 1200 душ в Полтавской и Черниговской губерниях». Немало. Но ни о контактах Александра с отцом и братьями, ни о родне по материнской линии мы ничего не знаем. Он – сам по себе. Даже возраст его точно неизвестен: в том же формулярном списке, составленном в 1824 году, написано 32 года, но тогда получается, что в службу он вступил в 21 год, очень поздно по тогдашним меркам; сам же в ответах следствию указывает 29 лет – это, по-видимому, ближе к истине.

В Заграничном походе участвовал, но на поля сражений не успел, лишь по возвращении достиг офицерского чина корнета. Однако служебным благополучием наслаждался недолго. Через год «по высочайшему приказу выписан за неприличные гвардии офицеру поступки» в Нижегородский драгунский полк, в Грузию. (Через 20 лет в этом же полку встретятся переведённый из гвардейских гусар прапорщик Михаил Лермонтов и осуждённый за участие в декабрьском мятеже рядовой Александр Одоевский.)

«Неприличные поступки» – участие в дуэли.

Эта история не менее знаменита и столь же нелепа, как дуэль Новосильцева и Чернова[44]. Детали в разных пересказах расходятся, но общая канва такова. Танцовщица Императорского Большого театра в Петербурге девица Евдокия (Авдотья) Истомина была юна, обворожительна и пользовалась невероятным успехом у гвардейских офицеров: «Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна…» Это её «души исполненный полёт» пропустил Евгений Онегин, опоздав к началу спектакля. Примерно тогда же, когда Онегин посещал Большой театр, или чуть раньше, к ней за кулисы стал захаживать двадцатилетний штаб-ротмистр лейб-гвардии кавалергардского полка Василий Шереметев. Мы уже имели случай отметить, что кавалергарды обладали особой статью – красавцы как на подбор. Василий Васильевич не был исключением; к тому же родовит, хорошо обеспечен и с прекрасными перспективами по службе. Семнадцатилетняя балерина не стала отвергать ухаживания и в скором времени переселилась к нему на квартиру. Их счастливое совместное жительство продолжалось более года, однако в ноябре 1817 года случилась ссора, и Авдотьюшка сбежала от кавалергарда к подруге. Через пару дней Истомина в столичном коловращении повстречалась с другим своим закулисным знакомым, Александром Грибоедовым, молодым чиновником Коллегии иностранных дел и приятелем Васи Шереметева. Тот позвал её на чашку чая и привез на квартиру своего приятеля, графа Сашки Завадовского, богача, камер-юнкера и безудержного гуляки, у которого жил. Злые языки утверждали, что чаепитие с танцами затянулось на несколько суток. Как показывала потом Авдотья на следствии, Завадовский «предлагал ей о любви, но в шутку или в самом деле, того не знает». Обо всём, естественно, стало известно Шереметеву. Вот тут и вмешался в дело третий Александр – неугомонный Якубович. Будучи знаком со всеми участниками вышеописанного многоугольника, он поведал Шереметеву о случившемся в тонах крайне неблагоприятных для самолюбия влюбленного мужчины. Впоследствии все утверждали, что именно Якубович настоял на том, что имеет место страшное оскорбление и что честь кавалергардского мундира может быть спасена только дуэлью. Через него Шереметев передал вызов Завадовскому. Стреляться было постановлено на шести шагах. Попутно Якубович успел обидно зацепить Грибоедова, поединок между секундантами должен был стать продолжением мелодрамы.

12 ноября, в два часа пополудни, съехались на Волковом поле. Секунданты разметили на снегу дистанцию, соперники стали сходиться. Шереметев стрелял первым, на ходу, и промахнулся: пуля оторвала клочок воротника сюртука Завадовского. Тот выстрелил. Рассказывали, что Шереметев подпрыгнул несколько раз и упал, катаясь по земле от дикой боли. Поговаривали также, будто Якубович тут же, на месте, рукою вытащил пулю из раны и, показав её Грибоедову, воскликнул: «Это для тебя!» Насколько верны эти детали, сказать трудно. Полученное Шереметевым ранение очень похоже на то, что настигнет через восемь лет Милорадовича: в живот насквозь, почти навылет. Результат – тот же: смерть от «антонова огня» в течение суток.

Шум из-за гибели кавалергарда вышел большой. Началось следствие. Якубовича через два месяца услали в армейский полк, стоявший в Грузии. Туда же, согласно высшей начальственной мудрости, вскоре был отправлен и Грибоедов. Осенью 1818 года на окраине Тифлиса секунданты смогли наконец закончить выяснение отношений. По одним сведениям, близорукий Грибоедов стрелял первым и промахнулся, по другим – первым стрелял Якубович. Как бы то ни было, Грибоедов получил ранение в кисть левой руки с повреждением сухожилий[45]. Поговаривали, что такую рану Якубович нанес Грибоедову, прекрасному пианисту, намеренно.

Подробности службы Якубовича на Кавказе неизвестны, но из послужного списка видно, что воевал он отчаянно. За шесть лет из прапорщиков повышен до капитана и отмечен орденом, и всё это с формулировкой «за отличие храбростию в сражении». Таким манером можно и в генералы попасть. Но быстрый служебный рост остановлен вражеской пулей: в одном из боёв Якубович был ранен в голову, да так, что чудом жив остался. С тех пор носил на лбу повязку, и ходили слухи, что иногда позволял любопытствующим заглянуть под неё: якобы там можно было видеть пульсирующий мозг.

Ранение обернулось сильными головными болями, но не особенно изменило характер Якубовича. В нём было что-то ноздрёвское. Трудно сказать, являлся ли он членом какого-либо тайного политического сообщества; судя по всему, не являлся. Однако он убедил князя Сергея Волконского, прибывшего на Кавказ, в существовании тайного союза в Кавказском корпусе во главе чуть ли не с главнокомандующим Ермоловым и в том, что этот союз готов по первому кличу поднять оружие против царствующего государя. Ничего такого в помине не было, но Волконский уехал ободрённый и вскоре уже излагал Пестелю перспективы совместного с «кавказскими» выступления.

В конце 1824 года капитан Якубович получает отпуск для проведения хирургической операции и в начале следующего года появляется в Петербурге. Он не входит в состав Северного общества, но, конечно, всех там знает. Собрания на квартире Рылеева не обходятся без него. Он кипит неукротимой энергией. Он с полной уверенностью обещает поднять Измайловский полк, затем и Флотский экипаж, повести его на штурм Зимнего. Ну конечно, без убийства и в этом случае не обойдётся. Он, оказывается, одержим жаждой мести царю и сам намерен совершить цареубийство…

Полковник Александр Булатов в письме великому князю Михаилу Павловичу о вечере 12 декабря:

«Якубович сказал, что для пользы нашего успеха надобно убить ныне царствующего государя, тут он продолжал: „Я, потеряв всю мою службу, жертвовал собою против горских народов для того единственно, дабы иметь случай отмстить государю, которого я ненавидел, ждал его прибытия и умел бы отмстить за себя. Но, господа, должен вам сказать, что я, к несчастию, имею доброе сердце и на себя не надеюсь; нынешний государь мне не сделал никакого зла, и я не могу его ненавидеть, а отважиться на жизнь человека и государя – надобно иметь злобную душу“».

Очень странное заявление в устах человека, в течение шести лет после наказания за дуэль трижды повышенного в чине. Чего-чего, а злобы в нём нет…

Надо сказать, что цитируемое послание Булатова написано им в Петропавловской крепости, под арестом, за считаные дни до трагической гибели. А постигла полковника горькая участь по милости Рылеева и того же Якубовича. Приехав в Петербург по имущественным делам в сентябре 1825 года, отважный, но отчаянно наивный Булатов повстречал в театре своего старинного приятеля Рылеева. И оказался втянут в заговор за несколько дней до восстания. Рылеев и Якубович так сумели вразумить доблестного служаку, героя Отечественной войны, что он согласился взбунтовать Гренадерский полк, в котором имел давние связи, и даже возглавить при необходимости военные операции против сторонников Николая. Условием своего участия он поставил выступление Якубовича во главе Измайловского полка. На том и порешили.

На собрании у Рылеева, по-видимому накануне восстания, Якубович будто бы предложил пустить солдат грабить кабаки, вынести хоругви из церкви и идти ко дворцу. До какой степени это правда – никто никогда достоверно не узнает.

Из показаний князя Евгения Оболенского:

«Якубович при мне действительно предлагал разбить солдатам один кабак по крайней мере, для возбуждения рвения солдат… Но Рылеев первый восстал против сей мысли, говоря, что мы подвизаемся к поступку великому, не должны употреблять низкие средства… Что же касается до грабежа и выноса хоругвей из церкви, я предложения сего от него не слыхал».

В тёмную декабрьскую ночь с 13-го на 14-е число заговорщики покидали квартиру Рылеева, пребывая в уверенности, что ранним утром Якубович не менее чем с тремя-четырьмя ротами измайловцев и с моряками пойдёт на Зимний дворец, как некогда ходил на штурм горских аулов. Успех казался им предрешённым.

Ничего подобного не случилось.

Ни затемно, ни на рассвете драгунский капитан во главе войск не появился.

Ранним утром он, по свидетельству Александра Бестужева, просто сообщил, что передумал.

Но когда взбунтованные другими офицерами роты Московского полка маршировали под его окнами, вышел к ним как настоящий разбойник – с двумя пистолетами и с саблей наголо.

Говорят, что, подняв шляпу на сабле, с криком «Ура, Константин!» шагал впереди мятежных рот… Затем, когда московцы выстроились в каре перед пустым зданием Сената, снова куда-то делся. Через некоторое время, однако, его видят возле Адмиралтейства, где Николай в окружении не слишком надёжной свиты собирал со всех сторон тревожные донесения. И капитан даже заявил новому императору: «Я был с ними, но, услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам». Потом он снова пред Сенатом, убеждает мятежников держаться крепко. Потом опять спешит к Николаю…

Что это было и в чём тут смысл – не мог никто понять ни тогда, ни на следствии, не берёмся и мы решить этот ребус.

Приговор Верховного уголовного суда в отношении Якубовича – вечная каторга, сокращённая в итоге, как и всем прочим, до 13 лет.

21 июля 1826 года отправлен закованным в кандалы в Сибирь. Каторгу отбывал на Александровском винокуренном заводе, на Благодатском руднике, в Читинском остроге, Петровском заводе. В 1839 году обращён на поселение в деревне Большая Разводная Жилкинской волости Иркутской губернии. В 1841 году по собственному прошению переведён в Енисейскую губернию, в село Назимово, где служил управляющим золотопромышленной компании.

Из донесения полковника корпуса жандармов Якова Казимирского, 1845 год:

«…Одержим тяжкою болезнью, лишился употребления ног и от раскрытия головной раны нередко бывает в припадке безумия».

2 сентября 1845 года доставлен в Енисейск, в больницу, где и умер на следующий день «от водяной болезни в груди».

Мы оставили полковника Булатова выходящим из дома Рылеева в декабрьскую ночь с намерением поднять против присяги Николаю лейб-гренадеров. Однако поутру, не встретившись, как условлено было, с Якубовичем, Булатов растерялся. Несколько часов он разъезжал по городу, не зная, на что решиться. На площади перед войсками так и не появился и даже принёс присягу новому государю. Но вечером того же дня при полном параде явился в Зимний дворец, добился высочайшей аудиенции, объявил себя виновным во всех злодеяниях вплоть до цареубийственного умысла и был отправлен в Петропавловскую крепость.

Правда, содержался, по всей вероятности, не в каземате, а на квартире коменданта, как бы под домашним арестом. Оттуда написал несколько полубезумных писем на имя великого князя Михаила Павловича (одно из них мы цитировали), и в них обстоятельнейшим образом, час за часом описал своё вступление в заговор, подготовку к восстанию и всё, что делал 14 декабря, а также потребовал себе смертной казни как неотмоленному злодею и преступнику. Более всего терзало его душу то, что он бросает на произвол судьбы двух своих дочерей-малюток, а также то, что втянул (как ему казалось) лейб-гренадеров и – обратите внимание! – Якубовича в гиблое и преступное дело бунта.

Государь император Николай Павлович, по-видимому, был настроен простить боевого офицера, тем более что тот, строго говоря, ничего преступного совершить не успел, а только метался меж заговором и совестью, как птица в клетке. Но полковником овладело отчаянное, горячечное состояние. Кончилось дело тем, что он перестал принимать пищу, а затем из крепости был доставлен в Военно-сухопутный госпиталь, где и умер 19 января.

Получила распространение версия, что, доведённый до отчаяния, Булатов совершил самоубийство: разбил себе голову, колотясь о стены камеры. Размозжить до смерти самому себе череп о стену практически невозможно, да и в камеру, как было сказано выше, его, по-видимому, не заключали. Свидетельства мемуаристов о якобы слышанных воплях Булатова и звуках ударов недостоверны: те, кто писал об этом, не находились в Петропавловской крепости одновременно с Булатовым. По документам известно, что полковник вечером накануне смерти был доставлен из крепости в госпиталь, приехавший же наутро за телом полковника его сводный брат видел на голове свежую кровавую рану, проникающую до мозга.

Что это было? Высказывалась версия убийства, но кому и зачем понадобилось убивать несчастного простодушного вояку? Учитывая явно болезненное состояние его души, вероятным представляется намеренное или случайное самоубийство каким-то невыясненным способом.

Семья Бестужевых, конечно, необыкновенная. Отец братьев-декабристов Александр Федосеевич – столбовой дворянин, дослужился до чина статского советника, умер в 1810 году, а мать – провинциалка, из мещанского сословия. Факт для столичной знати того времени, можно сказать, беспрецедентный. Как гласит семейное предание, в шведской кампании 1790 года Александр Федосеевич участвовал как морской артиллерист, и случилось так, что в бою у острова Сескар он был тяжко ранен. Его доставили на берег едва живого и оставили на попечении местных жителей. Выходила тридцатилетнего офицера юная девица простого звания, из нарвских городских обывателей, Прасковья; поручик выздоровел и женился на своей спасительнице. Так ли это было – сказать сложно: братья Бестужевы, по крайней мере двое старших, были писатели-романтики и могли усилить романтические тона в истории необычного брака своих родителей. Согласно документам, Александр Федосеевич вступил в законный брак с Прасковьей Михайловной в 1798 году, после чего старшие дети были узаконены им. Семейная легенда всё-таки на одну ногу прихрамывает. Так или иначе, через год после сескарского боя у Александра и Прасковьи родился первенец, наречённый Николаем. И далее, в течение 16 лет, ещё семеро детей: Елена, Мария, Ольга, Александр, Михаил, Пётр, Павел.

Отец семейства в 1797 году перешёл на статскую службу, по горному делу (управлял канцелярией Мраморной экспедиции графа А. С. Строганова) и по художественному (был конференц-секретарем Академии художеств), и даже был соиздателем однолетнего «Санкт-Петербургского журнала» (выходил в 1798 году), но военно-морская фабула семейного романа предопределила жизненный путь сыновей: трое из пяти (Николай, Петр и Михаил) станут морскими офицерами, пятый, Павел – офицером-артиллеристом. Александр, тоже избрав карьеру военного, создаст популярные у читателей повести на военные и морские темы: «Лейтенант Белозор», «Мореход Никитин», «Фрегат „Надежда“»… И смерть найдёт его в боевой схватке у берега моря.

Заметна ещё одна необыкновенная особенность этой семьи: в ней все разнообразно (хотя и не чрезмерно) талантливы. Николай – историк, писатель, художник, да еще и механик-изобретатель. Александр – поэт, беллетрист, вдохновенный агитатор. Михаил – наблюдательный мемуарист, прекрасный рассказчик. Самый младший, Павел – изобретатель и мастер золотые руки, под стать старшему Николаю. Об одном только Петре мы ничего не знаем по части талантов: слишком рано на его душу опустилась завеса безумия. Четверо братьев были осуждены по разным разрядам за участие в восстании, младший брат, Павел, суду предан не был.

Сёстры Елена, Мария, Ольга, все незамужние, при внешней неяркости были наделены общим талантом: творить добро, служить ближним; после смерти матери переехали на жительство к братьям Николаю и Михаилу в Селенгинск.

В этом созвездии самая яркая звезда – Александр, в свое время известный писатель и литературный критик, печатавшийся под псевдонимом Марлинский. Он явно обладал лидерскими качествами и для многих был путеводной звездой. Недаром издававшийся им вместе с Рылеевым альманах получил «звёздное» имя.

Николай Греч:

«Добрый, откровенный, благородный, преисполненный ума и талантов, красавец собой».

Про Александра Бестужева можно сказать: нетипичный типичный декабрист. С одной стороны, он как никто другой являет собой идеальный набор декабристских качеств: молод, душою чист, отчаянно храбр, прямолинеен до наивности, предан идее, как рыцарь Прекрасной даме, полон мечтательных фантазий и готов свою жизнь и жизни близких положить на алтарь этой мечты. Именно таков характер его литературных произведений, романтически наивных, но обаятельных. С другой стороны, завершённость творческой биографии ставит его особняком в ряду подобных. Из всех декабристов он, пожалуй, единственный, кто реализовал себя и свой природный дар в полной мере. Он прожил недолгую жизнь, но за него не обидно.

Недоучившись в Горном корпусе и не осмелившись податься по стопам старшего брата Николая в Морской корпус из-за неодолимого отвращения к математике, осьмнадцатилетний Александр вступил в лейб-драгунский полк. Лейб-драгуны выглядят довольно блёкло на фоне блистательных кавалергардов или отчаянных гусар, да и квартируют они в нелюбимом императорским двором Петергофе. С тем бо́льшим рвением Александр Бестужев стремится из казарм в омуты светской жизни. Балы, пирушки, сердечные увлечения – четыре года типичной жизни молодого офицера. Затем – поход: долгие манёвры близ западных границ. По возвращении в Петербург в 1822 году получает перспективную должность адъютанта Главного управления путей сообщения; его непосредственный начальник – сначала знаменитый инженер генерал Бетанкур, затем герцог Александр Вюртембергский, брат вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, дядя императора.

Александр попадает в гущу петербургской жизни. Но теперь главное для него – не пиры и балы, а вхождение в круг литераторов, творцов общественных настроений. Знакомство с Рылеевым быстро перерастает в дружбу и в творческий союз, основанный на общем деле. Неожиданно Александр Бестужев, до той поры успевший опубликовать весьма немногое (стихи довольно-таки посредственные, путевой очерк «Поездка в Ревель», переводы, несколько сумбурных критических статей), оказывается литературным лидером и незаменимым соиздателем «Полярной звезды» – альманаха, объединившего под своей обложкой произведения чуть ли не всех русских литераторов того времени. Тандем Рылеев – Бестужев чрезвычайно успешен, потому что устроен по принципу союза безногого со слепым: Рылеев – идея, власть, воля без человеческого тепла; Бестужев – обаяние таланта, бестолкового, но жаркого, как пламя.

Успех первого выпуска «Полярной звезды» определился в начале 1823 года. Этот год стал в жизни Александра Бестужева переломным. Его критические обзоры, написанные горячо и пристрастно, делают его авторитетом в писательской среде. Главное же – романтическая проза, изысканное чтение для всех, то, чего так не хватает русской словесности. Повести «Роман и Ольга», «Замок Нейгаузен», «Вечер на бивуаке», «Ревельский турнир» приносят читательский успех, который вскоре перерастёт в настоящую славу.

В 1824 году Александр Бестужев вступает в Северное общество. Собственно говоря, это было предрешено дружбой с Рылеевым.

Николай Греч:

«…Пошлый, необразованный Рылеев успел увлечь за собой людей, которые были несравненно выше его во всех отношениях, – например, Александра Бестужева».

Вскоре он и поселился у Рылеева на квартире. Чтобы участвовать в собраниях общества, ему надо лишь перейти из одной комнаты в другую. Он полностью и безоговорочно принимает бруто-риеговский курс старшего товарища и новых людей вовлекает в общество не умными аргументами и головокружительными планами, а единственно своим вдохновляющим обаянием.

Именно в этом – в обаянии личности, воздействовавшем и на солдат, и на начальников, – заключается роль, которую ему суждено было сыграть 14 декабря 1825 года.

Тёмное утро, начало десятого, казармы лейб-гвардии Московского полка на Гороховой улице за Фонтанкой; офицеры-заговорщики поднимают роты против присяги Николаю. Образумить их по долгу службы пытаются бригадный начальник генерал-майор Василий Шеншин, командир полка генерал-майор Пётр Фредерикс, батальонный командир полковник Павел Хвощинский. Кругом недоумённо-яростно бурлит солдатское море.

Из показаний Александра Бестужева на следствии:

«…Прибыл я в Московский полк в роту брата моего, и из оной ходил в роту Щепина-Ростовского… б…с Князь Щепин-Ростовский, в то время как мы вышли на двор, отдал мне подержать свой черкеcский пистолет – я и грозил им генерал-майору Фридриксу, но нарочно, чтоб пистолет сей не выстрелил, завернул назад курок… б…с Щепин отдал мне подержать пистолет свой для того, что в одной руке была у него сабля, в другой кинжал, а шпага на боку. Когда генерал-майор Фридрикс прибежал с генерал-майором Шеншиным к нам навстречу, то около нас столпился тесный кружок; тогда-то я, склонив на него пистолет, сказал: „Отойдите прочь, генерал“, он от меня отвернулся и в то же мгновение был поражён по голове саблею Щепина, генерал-майор Шеншин тоже. Я отвратился от этого кровавого зрелища и закричал: „Вперёд!“…»

Из этих показаний, подтверждаемых другими материалами следствия, мы видим, что сцена в Московском полку была сыграна прямо-таки по правилам трагедии Эсхила – двумя актёрами и массовкой. Мятежные офицеры поднимают солдат на брань за Константина и конституцию, повергая ниц противостоящие им фигуры в генеральских эполетах. При этом штабс-капитан Щепин-Ростовский мастерски орудует саблей – чуть не зарубил насмерть двух генералов и полковника. Возглашает же и ведёт за собою массы штабс-капитан Бестужев. Всё это происходит в сумбуре: забыли взять знамёна, вернулись, взяли, столпотворение у ворот…

Позвольте, но был ведь ещё третий актёр на этих подмостках. Отвечая на вопросы следствия, Александр Бестужев старательно избегает упоминать о нём – выгораживает. Этот третий – младший брат Михаил. Без него драма в Московских казармах не могла быть сыграна: он-то как раз и есть главный заводила мятежа, ибо в этом полку командовал ротой.

Михаил всегда оставался в тени старших братьев. Однако именно он, будучи ротным командиром, подготовил к восстанию солдат Московского полка. А если бы не подготовил, то не вышли бы на площадь эти роты, пошумели бы в казармах и успокоились. И не было бы ни восстания, ни самого слова «декабристы», и не о ком было бы нам вспоминать сейчас, через двести лет.

На склоне лет Михаил Бестужев, отвечая на письма-вопросы историка Михаила Семевского, cоздал серию автобиографических очерков, которые, по сути дела, представляют собой единый, хотя и незаконченный роман «о том, что было и чего не было». Это яркое, беллетризованное описание декабрьских событий, смысл которого – прославить «своих» и заклеймить «чужих». Нарисованная картина стилистически выдержанна, идейно целостна, кинематографична, именно она легла в основу популярных книг и фильмов о восстании декабристов. Там всё ясно, как в эпическом сказании: святые идут сражаться и погибать в борьбе с царством тьмы. Так создаются легенды (одна из них – о попытке штурма Петропавловской крепости по льду Невы). Не то чтобы этого вовсе не было… Но при сопоставлении разновременных свидетельств участников и очевидцев восстания, включая и разные версии самого Михаила Бестужева, обнаруживается множество несоответствий, смещённых акцентов, прямых противоречий. Что-то в этой картине не так.

А как же было на самом деле?

…Неопасно раненный Хвощинский убежал, истекающего кровью Фредерикса оттащили куда-то. (Ах, какие похожие сцены, только более массовые и жестокие, будут разыгрываться в петроградских казармах в феврале–марте 1917 года!) Преодолев сопротивление боязливых, высыпали толпой на набережную Фонтанки. Восемьсот примерно солдат с тремя офицерами. Построились.

Шаго-ом…арш!

Напрра-а…во!

По Гороховой к Сенату.

Михаил Бестужев:

«При нашем выходе из казарм мы увидели брата Александра. Он стоял подле генерала Фридрикса и убеждал его удалиться. Видя, что его убеждения тщетны, он распахнул шинель и показал ему пистолет. Фридрикс отскочил влево и наткнулся на Щепина, который так ловко рубнул его своею острою саблею, что он упал на землю. Подходя к своду выхода, Щепин подбежал к генералу бригадному Шеншину, уговаривавшему отдельную кучку непокорных, и обработал его подобно Фридриксу. Под сводом выхода полковник Хвощинский стоял с поднятыми вверх руками, крича солдатам воротиться. Щепин замахнулся на него саблею, Хвощинский побежал прочь, согнувшись в дугу от страха, и Щепин имел только возможность вытянуть ему вдоль спины сильный удар саблею плашмя. Хвощинский отчаянным голосом кричал, убегая:

– Умираю! умираю!

Солдаты помирали со смеху».

Николай Греч:

«…Отправился он на площадь, впереди увлечённого батальона, размахивая саблею и крича: „Ура Константин! Долой Николая! Извести картофельницу!“ б…с[49] Народ думал, что не офицеры ведут солдат, а солдаты их гонят».

Из показаний князя Дмитрия Щепина-Ростовского:

«Во время пути буянили люди дорогою, спрашивая партикулярных людей, которой стороне они держатся, Константина Павловича или Николая Павловича…»

Из показаний Александра Бестужева:

«Когда я шёл в М[осковский] полк, то прежде молился Богу с горячими слезами: „Если дело наше право, помоги нам, – думал я, – если ж нет, да будет Твоя воля“».

Подойдя к Сенату, обнаружили его пустым. Никого из начальствующих – ни Трубецкого, ни Булатова. И измайловцев не видно, и гренадеров. Оставалось построиться в каре, ждать и думать, на правое ли дело решились и какова окажется воля Божия. Или не думать. Буянить.

Тусклое декабрьское солнце, осмотрительно прячась за тучами, приближалось к полудню.

По краям площади отдельные кучки глазеющих обывателей понемногу сгущались в толпу, и толпа эта начинала гудеть, как гора перед землетрясением.

Дробный рокот строевого шага и возгласы донеслись со стороны Конногвардейского манежа. Тёмная людская масса влилась в пространство площади. Морской экипаж в полном составе присоединился к одинокому каре. Во главе колонны – капитан-лейтенант Николай Бестужев.

Николай Лорер:

«У него были золотые руки, и всё, к чему он их ни прикладывал, ему удавалось. Он был отличный писатель, астроном, поверял и чинил наши часы, устроил в нашем дворе солнечные… Вскоре товарищи возделали свой собственный огород на отведённом поле – и тут без Бестужева не обошлось: он придумал и устроил поливательную машину. В свободное время он снял все наши портреты…»

Александр Беляев, декабрист:

«Николай Александрович Бестужев устроил часы своего изобретения с горизонтальным маятником… Это было истинное великое художественное произведение, принимая в соображение то, что изобретатель не имел всех нужных инструментов».

Старший из братьев Бестужевых – человек серьёзный.

Вступив в Северное общество примерно за год до главных событий, он сразу же взял решительный курс на военную революцию ради общего блага и не сворачивал с этого пути до конца. В совещаниях перед восстанием он постоянный и весомый участник. Его смугловатое, овеянное морскими ветрами лицо неулыбчиво.

Да, весёлость, лёгкость характера, чувство юмора – не самые распространённые среди декабристов качества. Николай Бестужев даже в этом кругу выделялся вдумчивой серьёзностью. Любимый его предмет – часы, и сам он премудрый мастер-механик. Неудивительно, что для него Рылеев как поэт выше Пушкина: ведь Пушкин живой, из плоти и крови, и смеётся, и плачет вместе с нами, а Рылеев-поэт – в тоге и на котурнах, статуя Командора, механизм. Николай Бестужев тогу не носил, но чёрный флотский мундир с золотыми эполетами сидел на нём строго, внушительно. Возможно, поэтому его появление в казармах незадолго до полудня 14 декабря сыграло решающую роль в выступлении Гвардейского экипажа.

Вообще, он тут главная пружина. Ранним утром, затемно, спешит в казармы Морского экипажа на Екатерингофском проспекте, попутно поднимает с постелей офицеров-заговорщиков Чижова и Арбузова. Уверившись, что моряки готовы, отправляет ещё одного подручного, мичмана Тыртова, в Измайловский полк узнать, каково там и скоро ли подоспеет Якубович. Но Якубовича нет, повисает пауза. Николай Бестужев не теряет времени: едет к Рылееву на Мойку, обсуждает с ним сложившуюся обстановку, возвращается в казармы. Там – разброд и шатания, всё идёт не по плану, никто не знает, что делать. Никто, кроме него.

Из показаний мичмана Василия Дивова:

«Когда слышна была стрельба, кто-то сказал 1-й роте: „Ребята, что вы стоите, это ваших бьют“, а Бестужев произнёс: „Пойдёмте за мной на площадь выручать своих“. С сими словами экипаж побежал со двора».

Из показаний лейтенанта Александра Цебрикова:

«Капитан-лейтенант Бестужев, подойдя с братом своим мичманом Бестужевым к правому флангу батальона… повёл за собою первую роту, а за нею пошёл и весь экипаж».

Происходившее в казармах Морского экипажа – дубль того, что было в Московском полку. Правда, бригадному генералу Шипову повезло больше, чем Фредериксу со товарищи: его не тронули; командир же экипажа капитан первого ранга Качалов вообще куда-то делся. И офицеры здесь выступили более дружно: лейтенанты Арбузов, Кюхельбекер, Бодиско 1-й, Окулов, Вишневский, Мусин-Пушкин, мичманы Бодиско 2-й, Дивов, братья Беляевы – весь младший офицерский состав оказался на площади.

Да, и конечно же, мичман 27-го экипажа Пётр Бестужев рядом с братом.

Из воспоминаний Михаила Бестужева:

«Брат Пётр был нрава кроткого, флегматического и любивший до страсти чтение сурьёзных сочинений; постоянно молчаливый, был красноречив, когда удавалось его расшевелить, и тогда он говорил сжато, красно и логично».

Вышли на площадь, под барабанный бой начали построение. «Колонной к атаке!» Ротные командиры деловито равняли ряды. Николай Бестужев, как старший в чине, не будучи офицером Гвардейского экипажа, поручил командование лейтенанту Антону Арбузову.

(Игра истории: всё это происходит возле здания Сената – бывшего дворца канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. Четверо мятежных Бестужевых – у стены, воздвигнутой их великодержавным однофамильцем.)

Построились. Что дальше?

Появление Морского экипажа почти в полном составе – более тысячи человек! – взбодрило замерзающих… Ненадолго.

Руководства не было. Действия не было. И чем дольше тянулось бездействие, тем шире становился простор для сомнений. А правда ли царь – Константин? А так ли уж плох Николай? Уж не тёмную ли какую игру играют не явившиеся на площадь предводители? Да то ли мы делаем, что нужно, господа?

Николай Бестужев, из отрывка «14 декабря 1825 года»:

«…Бездействие поразило оцепенением умы; дух упал, ибо тот, кто в начатом поприще раз остановился, уже побеждён вполовину. Сверх того, пронзительный ветер леденил кровь в жилах солдат и офицеров, стоявших так долго на открытом месте… „ура“ солдат становилось реже и слабее. День смеркался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие против нас, расступились на две стороны, и батарея артиллерии стала между ними с разверстыми зевами…»

Зевы извергли пламя. И всё кончилось.

Из очерка Михаила Бестужева «Мои тюрьмы»:

«„За мной, ребята!“ – крикнул я московцам и спустился на реку. Посредине её я остановил солдат и с помощью моих славных унтер-офицеров начал строить густую колонну с намерением идти по льду Невы до самой Петропавловской крепости и занять её. Если бы это удалось, мы бы имели прекрасное point d'appui[53], куда бы могли собраться все наши и откуда мы бы могли с Николаем начать переговоры, при пушках, обращённых на дворец. Я уже успел выстроить три взвода, как завизжало ядро, ударившись в лёд и прыгая рикошетами вдоль реки. Я оборотился назад, чтобы посмотреть, откуда палят, и по дыму из орудий увидел батарею, поставленную около середины Исаакиевского моста. Я продолжал строить колонну, хотя ядра вырывали из неё то ряд справа, то слева. Солдаты не унывали…»

Такой героический порыв – попытка атаковать по льду твердыню самодержавия – Петропавловскую крепость – едва ли мог иметь место в действительности. В мятежном строю на площади находились около трёх тысяч солдат и матросов. После картечных залпов бо́льшая часть Гвардейского экипажа (человек до тысячи) отступила в относительном порядке, пехота же бросилась врассыпную, лишь часть оказалась на Неве. Собрать и в считаные минуты организовать для боя можно было от силы семь-восемь сотен штыков. Притом в декабре лёд на Неве ненадёжен даже в сильные морозы, а в те дни погода стояла довольно мягкая. Лёд стал проламываться не от пушечной пальбы, а под тяжестью плотной массы людей. Нельзя и думать о движении по столь слабому льду в плотном боевом порядке (несколькими часами раньше гренадеры переходили Неву врассыпную). С такими силами и в таком построении идти на штурм Петропавловской крепости немыслимо.

В показаниях на следствии Михаил Бестужев описывает этот эпизод куда более реалистично:

«…Моё было: собрать сколько можно было их (солдат. – А. И.-Г.) на Неве и вести без ружей, чтоб повергнуться с раскаянием к стопам Монарха, и мне удалось остановить некоторых, но лёд начал ломаться, и они все разбежались».

Итак, всё кончилось.

Кончилось? Или началось?

Многие декабристы – вероятно, большинство… может быть, подавляющее большинство… словом, почти все – после приговора жили с мыслью, что для них главное – в прошлом. Мы же, наблюдая замысловатые колеи их жизненных дорог с расстояния в два столетия, зачастую начинаем подозревать, что, может быть, настоящая жизнь у кого-то из них только начиналась.

Вот, например, братья Бестужевы.

На следствии все четверо вели себя мужественно, лишнего не говорили, не выкручивались, вины своей не отрицали. Приговоры получили разные, но, в общем-то, ожидаемые. Можно даже сказать – справедливые.

Исключение – младший брат Павел. В событиях 14 декабря он по юности (17 лет) не участвовал, но под раздачу попал: из Артиллерийского училища был переведён юнкером на Кавказ. Там он прослужил девять лет, участвовал во многих военных походах, там судьба свела его с осуждёнными братьями Александром и Петром. Изобрёл артиллерийский прицел, введённый в употребление в 1835 году. В том же году назначен старшим адъютантом при Главном управлении военно-учебных заведений. С 1839 года в отставке. Женился на дочери богатого помещика Екатерине Трегубовой. Имел сына. Умер в 1846 году от рака.

Брат Пётр (старше Павла на четыре года) по приговору суда был отправлен туда же, на Кавказ, рядовым. Поначалу служба его шла неплохо, в 1829 году он получил унтер-офицерские галуны на мундир, можно было рассчитывать на производство в офицеры… Но год или два спустя его постигла беда, и на сей раз не от государя. Безумие. Нам неизвестны детали, но, судя по отрывочным данным из писем и воспоминаний близких, это была мания преследования. Он, например, временами переставал есть, опасаясь, что его отравят. Брат Михаил впоследствии будет винить во всём солдатскую службу и злобное начальство; сам он с Петром так и не увидится: страдалец, прожив десять лет под надзором в имении матери, скончается в больнице для умалишённых в 1840 году.

А вот в судьбе брата Александра главными всё-таки оказались 11 лет после судебного приговора. Читательский успех, краткая, но яркая литературная слава писателя Марлинского – это 1830-е годы. В 1836 году со сцены императорских театров некто Хлестаков объявил семейству городничего и всей России, что и «Фрегат „Надежда“» – его, Хлестакова, сочинение. Значит, повесть Марлинского в это время читалась уездными барышнями. Это ли не вершина литературного успеха!

Но путь к вершине пришлось преодолевать вначале в кандалах узника, затем в солдатских сапогах. По личному усмотрению государя Александру Бестужеву не дано было изведать каторги. Из Петропавловской крепости он был отправлен в крепость Роченсальмскую, в Финляндию. Оттуда через год – в Сибирь, в Якутск, на поселение. В крепостном каземате рождается и на брегах Лены обретает стихотворную плоть повесть «Андрей, князь Переяславский» – поэма, конечно, слабая, длинная и немного смешная в своей наивности, но, между прочим, именно в ней блеснула строчка: «Белеет парус одинокий…» Этот лучик кольнёт сердце осьмнадцатилетнего Лермонтова и, преломившись в нём, рассыплется радугой стихотворения «Парус».

В 1829 году из Якутска Александр переброшен на Кавказ. Солдатская служба, затем унтер-офицерская.

Жизнь признанного гения романтической прозы, однако, не может обойтись без жестоко-романтического мотива. В 1833 году в Дербенте юная девица Ольга Нестерцова, дочь унтер-офицера, оказалась смертельно ранена выстрелом из пистолета на квартире рядового Грузинского линейного 10-го батальона Александра Бестужева. Следствие не нашло в происшедшем ничьей вины: на основании показаний самой умирающей, её матери и присутствовавшего при кончине священника было установлено, что несчастье случилось от неосторожного обращения потерпевшей с оружием. Ходили, конечно, слухи об убийстве из ревности… Рисуется в голове сюжет: нечто среднее между «Отелло» и чеховской «Драмой на охоте»… Но нет: конечно, трагическая случайность.

Сколько ещё отмерено жизни под пулями горцев? В 1835 году заслужен долгожданный офицерский чин прапорщика. В 1836 году в самом читаемом российском журнале «Библиотека для чтения» опубликована повесть «Мулла-Нур» – пожалуй, лучшее из написанного Марлинским. Одно из последних произведений – перевод с кавказско-татарского (азербайджанского) стихотворения Мирзы-Фатали Ахундова «На смерть Пушкина». Текст написан Бестужевым, видимо в конце июня 1837 года, а опубликован через 37 лет. (Странная магия чисел: 37-й год плюс 37 лет, и 37 лет было Пушкину.)

«…Прицелились в него смертной стрелой. Исторгли корень его бытия. Чёрная туча по воле их одною градиною побила плод его жизни…»

Через несколько дней, 7 июня 1837 года, прапорщик Бестужев в составе десанта высадился на мысу Адлер и вступил в бой с черкесами. В последний раз его, кажется, видели раненым… На следующий день, при обмене телами погибших, тело Бестужева обнаружено не было.

В восстании 14 декабря оказалось замешано немало флотских офицеров, из них 14 осуждены Верховным уголовным судом. Если прибавить ещё Михаила Бестужева, Щепина-Ростовского и Штейнгеля, служивших ранее в морской службе, то окажется, что среди офицеров-мятежников примерно половина моряки. Отчего так? Сами осуждённые объясняли свои бунтарские настроения скверным состоянием флота и всяческими неправедными делами, творившимися в морском ведомстве. Не обошлось и без указаний на засилье иностранцев (плохих морских министров И. И. де Траверсе и А. В. фон Моллера). Однако именно в царствование Александра I и незадолго до декабрьских событий силами русского императорского флота были осуществлены масштабные кругосветные, тихоокеанские, арктические и антарктические экспедиции И. Ф. Крузенштерна, Ю. Ф. Лисянского, В. М. Головнина, Ф. Ф. Беллинсгаузена, М. П. Лазарева, Ф. П. Литке. И вскоре после этих событий были одержаны победы в Наваринском морском сражении и в войне с Турцией. Стало быть, не таким уж бедственным было положение дел на флоте и мятежная энергия копилась в сердцах флотских офицеров по иным причинам.

Отметим также, что морские офицеры в декабристском кругу были наиболее квалифицированными специалистами, образованными и просто умелыми людьми. Особенно те, кто участвовал в дальних исследовательских экспедициях.

О том, какую роль сыграли офицеры Гвардейского морского экипажа и примкнувшие к ним в событиях на Сенатской площади, мы уже говорили. А вот что случилось через полгода.

В ночь с 12 на 13 июня 1826 года осуждённые моряки в офицерских мундирах были доставлены в Кронштадт. В шесть часов утра началась церемония на палубе корабля «Князь Владимир». Пушечный выстрел. Поднят чёрный флаг. Адмирал Роман Крон, запинаясь, но громогласно зачитывает приговор. Вслед за этим над головами осуждённых торжественно ломают заранее подпиленные сабли. Срывают эполеты, затем и мундиры. Всё это как ветошь брошено за борт. На осуждённых надеты арестантские бушлаты. Отныне они заключённые. Сейчас их отправят на судно с зарешеченными иллюминаторами. Далее пути их следования разойдутся.

В большинстве своём они не состояли в тайных обществах или же вступили в Северное общество в последние дни перед восстанием, в «происшествии 14 декабря» приняли участие под влиянием стремительно развивавшихся обстоятельств. Поэтому дела их мы представим в кратком виде.

О тех, кто в событиях 14 декабря играл самые заметные роли, мы зачастую знаем меньше, чем о статистах. Без Каховского и Щепина-Ростовского декабрьская драма имела бы предсказуемый конец; биографии же их подобны письму, залитому чернилами: прочитать удаётся только отдельные строки.

Лейтенант Арбузов на Сенатской площади командовал третью мятежных войск, а известно о нём очень мало – почти ничего. Участвовал в плаваниях по Балтийскому морю и Северной Атлантике. Кстати говоря, один из кораблей, на котором он служил, – шлюп «Мирный», за три года до того под командованием капитана 2-го ранга Лазарева совершил экспедицию в антарктические моря, результатом чего стало открытие ледового континента.

В Гвардейском экипаже создал некое общество вольнодумцев, впрочем, без ясной программы. Незадолго до декабрьских событий через братьев Бестужевых присоединился к Северному обществу. По-видимому, единственный из мятежных офицеров открыл правду своим матросам, что идут они на площадь не за Константина, а за конституцию и общее переустройство. Пожалуй, всё.

Кое-что ещё проясняется из следственных материалов.

Сказанное Арбузовым накануне восстания в передаче Василия Дивова:

«Господа, зная ваш образ мыслей, кажется, я могу говорить с вами открыто. Завтра, вы знаете, что будет присяга. Мы не должны присягать и приготовим к сему и роты. Завтра, когда люди откажутся от присяги, пользуясь сим, выведем роты на Петровскую площадь, где уже будут все полки, и там принудим Сенат утвердить составленную давно уже конституцию, чтобы ограничить государя».

Из показаний Александра Беляева:

«…Арбузов и Завалишин говорили, что лучше истребить [императорскую семью]… Из любви к отечеству истинный человек должен на всё решиться».

«Арбузов и старее нас был летами, но пылкостью и мечтательностью чуть ли не превосходил нас».

«Он был любитель романов».

Суровые люди эти мечтатели. Роман, героем которого Арбузов сделал самого себя, начался основанием крохотного тайного общества в Гвардейском экипаже, получил развитие со вступлением в Северное общество накануне восстания. Кульминация – на Петровской площади. Долгое и невесёлое продолжение в каторжных тюрьмах: там, кстати, бывший лейтенант флота освоил портняжное ремесло и сделался, говорят, хорошим закройщиком.

Финал – на поселении. В Назаровском он жил один, помощи от родственников не получал, с товарищами по ссылке виделся очень редко.

Из письма Михаила Спиридова Ивану Пущину, 4 апреля 1841 года:

«Арбузов в Ачинском уезде живёт умеренно и воздержанно… Завёл маленькую пашню и несколько ульев и кое-как перебивается…»

Рассказ о смерти Арбузова в дневниковой записи В. Д. Философова (будущего главного военного прокурора и мужа известной общественницы Анны Философовой) со слов декабриста Ивана Киреева:

«В мороз в 30 градусов он, больной, отправился ловить рыбу, стал прочищать старую прорубь, но слабые силы изменили ему, он упал прямо в воду, выкарабкался, но не пошёл домой, продолжал ловить рыбу, закинул бродец и, к счастью, поймал нужное количество для расплаты с хозяйкой. Придя домой, он прехладнокровно заплатил ей свой долг и сказал, что больше ни в рыбе, ни в чём нуждаться не будет. Она подумала, что он намекает на то, что к нему присланы деньги, и пошла было за ним ухаживать. Он лежал уже мёртвый на постели».

Братья Бодиско в Северном обществе не состояли, но участвовали в так называемом Обществе Гвардейского экипажа, созданном Арбузовым.

Бодиско 1-й планам вооружённого выступления против присяги Николаю Павловичу не сочувствовал, но и не противился.

Из следственного дела Александра Беляева:

«Обратясь к Бодиско [Арбузов], сказал: „Вероятно, и вы не откажетесь содействовать“, но Бодиско ему отвечал, что он с своею ротою не будет, ибо „как могу действовать, не зная вашего плана. Вы бываете между теми, с которыми составили заговор, знаете весь план и, может быть, даже уверены в хорошем окончании оного; я же, не зная ни плана, ни одного из ваших сообщников, как могу вам дать слово к содействию“».

14 декабря Бодиско 1-й объявил своей роте, что не может приказывать присягать или не присягать Николаю Павловичу и что это дело совести каждого. Вместе с командирами других рот Гвардейского экипажа был арестован по приказу генерал-майора Шипова, но освобождён после вмешательства Николая Бестужева. Вместе с ротой отправился на Сенатскую площадь.

Из «Памятных записок» Петра Бестужева о Борисе Бодиско, 1828–1829 годы:

«Молодой человек с умом, с хорошими познаниями, доброй души, правил строгих до педантизма. Никогда не даёт он полную волю сердцу, не предаётся ни радости, ни горести ни удовольствиям, ежели холодный рассудок находит тут что-нибудь предосудительное, противное приличиям, – унижает его солидность. Характер твёрдый, но мрачный и угрюмый».

Из показаний Михаила Бодиско:

«Чрезвычайное несчастие, постигшее меня утром 14 декабря 1825 года, в которое, опасаясь преступить клятву, произнесённую на верность и подданство цесаревичу, впал в большее заблуждение, не присягнув его императорскому величеству Николаю Павловичу, в чём совершенно виноват и не имею никакого оправдания. б…с Вечером того же дня, когда все люди собрались и приехал корпусной командир, с совершенным раскаянием перед Богом произнёс клятву на верность и подданство его императорскому величеству Николаю Павловичу».

Братья Беляевы, как и братья Бодиско, не были членами Северного общества, но состояли в Обществе Гвардейского экипажа. Александр – также в «Ордене восстановления», выдуманном лейтенантом Дмитрием Завалишиным.

По выходе в отставку оба были женаты, имели детей.

Александр служил управляющим имениями в Оренбургской и Саратовской губерниях, Пётр – управляющим пароходного общества «Кавказ и Меркурий».

Из воспоминаний Александра Беляева:

«В нашей тюрьме всегда и все были заняты чем-нибудь полезным…»

«[В тюрьме Петровского завода] происходили также публичные чтения из разных отраслей знания. Здесь читал математику по Франкеру Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, который был преподавателем ещё в муравьёвском училище. Спиридов читал свои записки на историю Средних веков, Оболенский читал философию, Одоевский курс, им составленный, русской словесности с самого начала русской письменности и русскую грамматику его сочинения. Сколько могу припомнить, Никита Михайлович Муравьёв и Репин читали из военных наук».

«Если бы мне теперь предложили вместо этой ссылки какое-нибудь блестящее в то время положение, то я бы предпочёл эту ссылку».

У Фёдора Гавриловича было несколько сестёр. Сестра Ульяна была замужем за Владимиром Андреевичем Глинкой, который хоть и состоял членом Союза благоденствия, но своевременно покинул оный и потому к следствию не привлекался. Став главным начальником Уральских горных заводов, генерал-лейтенант Глинка принял на службу шурина-декабриста. Другая сестра, Вера, вышла замуж за князя Михаила Михайловича Долгорукова. Партия не слишком блистательная, ибо князь не продвинулся в чинах и не был особенно богат. Дочери их воспитывались в Смольном институте. В 1866 году на семнадцатилетнюю смольнянку Катеньку Долгорукову изволил обратить внимание государь император Александр Николаевич. И вскоре племянница декабриста сделалась личным другом императора. А впоследствии и законной его женой, светлейшей княгиней Юрьевской…

Вот уж, действительно, «судьбы скрещенья»!

Василий Дивов, по-видимому, самый молодой из мятежников 14 декабря. Он не участвовал в Северном обществе, но был членом Общества Гвардейского экипажа.

Будучи заключён в Петропавловскую крепость, по собственной инициативе дал развёрнутые показания, в которых указал ряд фактов и назвал имена лиц, дотоле неизвестных следствию.

Из воспоминаний Александра Беляева о том, что последовало за оглашением приговора 12 июля 1826 года:

«…Нас, моряков, повели на берег, посадили в арестантское закрытое судно и ввели в каюту с двумя маленькими окнами с железными решётками, и мы поплыли в Кронштадт… Ещё прежде, нежели нас заключили в эту плавучую тюрьму, к нам на площади подошёл Дивов, бросился нам на шею и со слезами на глазах сказал: „Братья Беляевы, простите ли вы мне, ведь это я погубил вас всех!“»

Существует легенда, что зимой 1841/1842 года за смертельно раненным в стычке с горцами Дивовым ухаживала местная девушка, племянница самого имама Шамиля; Дивов уже шёл на поправку, но внезапно заболел лихорадкой и умер. Через восемь месяцев после его смерти девица родила сына. Младенца, окрещённого Николаем, взял на воспитание и усыновил один из родственников декабриста, тоже Дивов… Красивая, но ничем не подтверждённая легенда.

Согласно показаниям свидетелей, был одним из тех офицеров, которые «не допускали» петербургского митрополита Серафима к «увещеванию баталиона». Каким именно образом не допускали, о том имеется рассказ очевидца.

Из воспоминаний о 14 декабря Аполлинария Бутенева:

«…Архипастырь в полном облачении с другою духовною особою посажены в карету… Карета, быв довезена до угла забора Исаакиевской церкви, остановилась, и Серафим из неё вышел, но, послышав дерзкие насмешки, хохот войска и взбалмошной толпы, пастырь душ отложил миролюбивые намерения; а срамные ругательства, угрозы солдат, в цепи находящихся, побудили 68-летнего старца в страхе укрыться за забор, где он и простоял до получения дозволения возвратиться назад».

Из показаний Михаила Кюхельбекера:

«Баталион не хотел присягать, бросился с криком „Ура!“ в ворота и побежал в расстройстве… Главное побуждение к возмущению было, что кто-то во фраке приехал и, проехав сквозь двор, сказал: „Ребята, император Константин приехал“».

Если это правда, а не попытка отвести вину от своих собратьев-офицеров, то человек во фраке и фуражке, скорее всего, Каховский: он и раньше бывал в Гвардейском экипаже, смущал офицеров. Возможно, тем мятежным утром явился снова агитировать нижних чинов.

Безмерно переоценивая свои силы, заговорщики вечером 13 декабря были уверены, что наутро, кроме моряков и московцев, на их стороне выступят в полном составе Измайловский, Гренадерский, Финляндский полки, конногвардейцы, конноартиллеристы, а там, глядишь, семёновцы, егеря, кавалергарды… После полудня, однако, к мятежникам на площади присоединилась лишь часть лейб-гвардии Гренадерского полка. В остальных казармах накал страстей так и не дошёл до точки кипения.

Тем не менее угли бунта тлели во многих частях гвардейского корпуса.

Заговорщики, как уже было сказано, рассчитывали на выступление Гренадерского полка, полагаясь на авторитет полковника Булатова, ранее там служившего и весьма любимого солдатами, а также на отважных питомцев Каховского – поручиков Сутгофа, Панова и подпоручика Андрея Кожевникова. Однако Булатов, как мы знаем, утром 14 декабря в полку не появился. От зачинщиков мятежа вестей не поступало. Ближе к полудню командиры начали приводить роты к присяге. Офицеры-заговорщики не знали, что делать. Подпоручик Кожевников попытался было сорвать присягу, но успел только прокричать что-то вроде: «Ребята! Не присягайте! Обман!» – и тут же был арестован (и так спасся от каторжного приговора). Присяга совершилась. Но едва только начали расходиться, как на сцену явилось новое действующее лицо.

Из показаний Александра Сутгофа на следствии:

«После присяги прибыл корнет князь Одоевской ко мне, который сказал: „Что вы делаете, вы изменяете своему слову, все полки уже на площади“. На сие пошёл я в 1-ю роту и объявил ей, что, видно, нас обманули, ибо все полки на Сенатской площади; на что они отвечали, что они готовы идти, и были в шинелях без ранцев, в фуражках, с ружьями, имея по несколько боевых патронов».

Сутгоф повёл роту в порядке, при оружии и, главное, в шинелях, а не в одних мундирчиках, как привели московцев. Путь неблизкий: Гренадерские казармы далеко за Невой, на Карповке, оттуда бодрой ходьбы до Сенатской почти час. Когда пришли, оказалось, что на площади отнюдь не все полки – соврал Одоевский. Другие роты, по словам того же Сутгофа, подошли «в большом беспорядке», «спустя полчаса или более» после выхода первой роты. Полковник Стюрлер, швейцарец, бежал за своими бойцами, на ломаном русском уговаривая их воротиться. Так и достиг площади. На свою погибель.

Из показаний Сутгофа:

«В сию минуту услышал я выстрел из пистолета и видел Стюрлера, бежавшего назад, поддерживая свой бок, и преследуемый несколькими людьми во фраках, со шпагами и пистолетами, между коими заметил я Каховского…»

Ранение Стюрлера, как мы знаем, оказалось смертельным.

Александр Николаевич Сутгоф стал единственным из осуждённых по I разряду, кому удалось после лишения чинов вновь подняться по служебной лестнице.

В 1859 году наместник Кавказа князь Александр Иванович Барятинский пригласил своего тёзку-декабриста на должность смотрителя зданий кисловодских углекислых вод. Князь страдал подагрой, лечение на водах приносило ему облегчение. Кавказская война заканчивалась, налаживалась мирная жизнь, и новые курорты в горных долинах Грузии и Абхазии привлекали всё большее количество «чающих движения воды». Как раз в это время стала распространяться слава целебных боржомских вод и не менее чудодейственного воздуха долины Боржоми. Туда князь Барятинский вскоре перевёл Сутгофа – также смотрителем вод, а заодно и воинским начальником, управляющим казённым имением, лесничим и смотрителем строящегося дворца. В 1862 году Барятинского сменил в должности наместника великий князь Михаил Николаевич. Под его руководством Сутгоф продолжал службу в Боржоми. И успешно: в 1870 году был произведён в капитаны.

Всё, что происходило в Гренадерском полку после ухода 1-й роты, было бестолково и бурно, как будто бесы вселились в людей и потащили неизвестно куда. Сначала приказали всем разойтись по казармам, но тут же пришла команда выступать в шинелях, с патронами. В это время к Сенатской площади уже стягивались со всех сторон присягнувшие полки, и Гренадерскому тоже полагалось участвовать. Тут-то и настал час поручика Панова.

Из следственного заключения о поручике Панове:

«…Пришёл во 2-ю гренадерскую роту, а из оной в 4-ю, поселил в нижних чинах подозрение к учинённой присяге, говоря, что их обманули, что настоящий царь наш Константин, что весь Гвардейский корпус не присягает Николаю Павловичу, собравшись на Петровской площади, что им будет худо за то, что приняли легковерно присягу, приказывал скорее людям одеваться в шинели и обещал их вести на Петровскую площадь, если они согласны будут за ним следовать. б…с Когда же оба баталиона, состоявшие из 4-х рот второго и двух первого, были построены вместе… взошёл в средину колонны, первый подал знак к возмущению криком „Ура!“ и повёл роты в совершенном расстройстве…»[73].

Из Гренадерских казарм двинулись полтора батальона, человек девятьсот, по направлению к Неве. Чтобы миновать узкий и ветхий плашкоутный Петербургский мост, решились перебегать цепочками по льду. Колонна развалилась, на набережную вышли толпой. Издали Панову показалось, что в ограде Зимнего дворца мелькают мундиры дружественных московцев и измайловцев.

Из показаний Николая Панова:

«Мы прошли наискось к Мраморному дворцу, зашли во дворец Зимний, думая, что тут московцы, но, найдя на дворе сапёров, вернулись назад вдоль бульвара на площадь».

Из следственного дела:

«Во время смятенного следования поручик Панов был всегда впереди и заходил с правым флангом на двор Зимнего дворца; но, увидав сапёров, стоявших там в карауле, закричал: „Рябята! Это не наши, налево кругом, на Петровскую площадь! Ура!“».

От Зимнего кинулись вдоль Адмиралтейства к Сенату. На пути движения маячила группа всадников в окружении рот Преображенского полка. Кто же это посреди них? Он самый – Николай Павлович, то ли государь, то ли враг. Несколько сотен вооружённых гренадеров могли атаковать – силы примерно равны, – и тем самым, быть может, решить исход дела… Но кругом бушевало людское море, для оценки обстановки у Панова не было времени, да и что он мог видеть за строем шинелей и чернотой толпы? В хаосе звуков и лиц только и было внятно: «Ура Константин!» или «Ура Николай!».

Оставалось одно: прорваться к своим на площади.

Из показаний Николая Панова:

«Встретив кавалерию, нас останавливающую, я выбежал вперёд, закричал людям: „За мною!“ и пробился штыками. Придя на площадь, мы стали возле Московского полка кареем»[74].

Был уже второй час пополудни. К восставшим более никто не присоединился. Вокруг площади постепенно смыкалось вражеское кольцо.

Утром 15 декабря поручик Панов сам явился в Петропавловскую крепость, где и был арестован.

Проводимое в отношении него следствие оказалось осложнено весьма неординарным мотивом – что-то вроде сеанса чёрной магии…

Из донесения полковника Шипова 2-го на имя государя:

«…Поручик Панов 2-й в продолжении уже двух лет носил на руке железное кольцо, вызолоченное внутри, а снаружи имело вид перстня, в средине коего написано золотом: 71-н. Подобное кольцо видели и у переведённого лейб-гвардии из Гренадерского полка в 12-й Егерской полк капитаном Богуславского…»

Поручику Панову от генерал-адъютанта Бенкендорфа опросный пункт:

«Вы и ещё некоторые офицеры носили железные кольцы, имевшие вид перстня, внутри вызолоченные и с означением цифры 71-н. Комитет… требует собственного показания вашего: с каким намерением вы имели означенное кольцо? что означала цифра 71? и кто ещё имел такие же кольца?»

Показание поручика Панова в ответ на вопросный пункт:

«Точно, я имел железное кольцо, внутри выложенное золотом с означением цифры 71 и со следующею внутри надписью, взятой из стихотворения г. Жуковского: „Для дружбы всё что в мире есть“. Цель, с которым сделано было сие кольцо, не что иное как желание иметь знак памяти и дружбы. Я и бывшие мои сослуживцы гг. Сумороков, Богуславский и Порохов, которые выходили из полку, хотели друг другу оставить память и сделали вышеозначенные кольцы. Цифра 71 означает имя Николай, а так как мы все четверо носим это имя, то и поставили его сверху. В доказательство истины слов моих я прилагаю исчисление:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

А. Б. В. Г. Д. Е. Ж. З. И. І. К. Л. М. Н. О.

H – 14

И – 9

K – 11

О – 15

Л – 12

A – 1

Й – 9

Итого 71

…В добавление скажу, что железо означало непоколебимость нашей дружбы, золото её чистоту, а змея, окружавшая цифру 71, её вечность».

Из служебной переписки. Запрос:

«Богуславский переведён из лейб-гвардии Гренадерского в 12-й Егерской капитаном. Справиться: когда переведён, служит ли и где находится? Весьма нужное».

Из служебной переписки. Ответ:

«Лейб-гвардии Гренадерского полка штабс-капитан Богуславский переведён 14 апреля 1824-го в 12-й Егерской полк капитаном, из коего 2 апреля 1825-го уволен от службы за болезнями для определения к статским делам с повышением чина. Столоначальник Иванов».

На сём расследование по делу о таинственном кольце обрывается.

Из воспоминаний Николая Белоголового, относящимся к 1842 году (автор воспоминаний был тогда ребёнком):

«Особенно боялся я декабриста Панова, который… любил потешаться надо мной. Это был небольшого роста плотный блондин, с большими выпуклыми глазами, с румянцем на щеках и с большими светло-русыми усами; за обедом он начинал стрелять в меня шариками хлеба и, должно быть, любуясь моим конфузом, приставал ко мне с вопросами обыкновенно всё в одном и том же роде: „А зачем у тебя мои зубы? когда ты у меня их стащил? давай же мне их тотчас же назад!“ Следующие разы повторялись те же вопросы по поводу носа, глаза; я краснел до ушей, готов был провалиться под стол…»

Да, мы забыли сказать: до ареста у Николая Панова была невеста. Кто она и что с нею сталось – неизвестно.

В Александре Одоевском – конногвардейце, каторжнике, солдате – есть что-то ребячье.

«Я чувствую беспорядок в моих мыслях – иначе не умею истолковать всех моих действий. Я скрылся не знаю зачем; ходил Бог знает где, и наконец сам, по собственному побуждению, возвратился в город и явился к тебе, Государь! Теперь начинаю я опамятоваться и не могу доверить себе: я ли это? Я был в горячке… кровь бросилась в голову, как со мною часто случается; услышал ура, крики толпы и в совершенном беспамятстве присоединился к ней».

Это не нашаливший восьмиклассник кается перед директором школы, это пишет офицер-кавалерист государю императору.

Пишет, конечно, неправду. Но искренне.

С ним от рождения всё не так, как надо.

Князь Рюрикова рода, со связями и совсем не беден (несколько сотен крестьянских душ в Ярославской и Вологодской губерниях), однако в 23 года всего-навсего корнет. Равные по положению сверстники уже давно поручики. Заглянув в формулярный список, обнаруживаем и другие необыкновенные вещи. Начать с того, что канцеляристом в наипервейшую канцелярию империи, в Кабинет его величества, зачислен двенадцатилетним мальчишкой. Едва исполнилось шестнадцать – он уже губернский секретарь, то есть получает сразу чин XII класса, по Табели о рангах равный армейскому поручику. Заметим, что чин этот мог присваиваться лицам, не имеющим прав дворянства. И далее самая интересная запись: «Признан в дворянском достоинстве». Потомок Рюрика и по отцовской линии, и по материнской официально стал дворянином лишь за две недели до своего девятнадцатилетия! Что за странная история? В чём тут дело?

Биографические сведения об Александре Одоевском до его появления в рядах декабристов крайне скудны. Определённо известно, однако, что его мать приходилась его же отцу двоюродной сестрой. Брак в недозволенной степени родства не мог быть официально заключён – вероятно, тайно венчан в нарушение закона[76]. Посему и сын не мог наследовать прав родителей и вместо гвардии был определён на фиктивную службу – не дворянскую и в то же время почти придворную. В 1820 году княгиня скончалась, оставив сыну весьма приличное наследство. Благодаря хлопотам отца Александр был узаконен и зачислен в соответствующий его титулу Конный полк, шеф которого – цесаревич Константин.

Из ответов Александра Одоевского на вопросные пункты Следственного комитета:

«Я воспитывался дома, моею матерью, которая не спускала меня с глаз по самую свою кончину, случившуюся в 1820 году. Её неусыпное попечение о моём воспитании, 18 лет её жизни, совершенно посвящённые на оное, – всё это может подать некоторое понятие о правилах, мне внушённых».

Из «Воспоминаний о Грибоедове» декабриста Дмитрия Завалишина:

«Редко встречаются люди, так легко переходящие от восторженного удивления к самому язвительному порицанию, от дружбы к вражде и обратно, как это случалось с Одоевским».

Маменькин сынок, натура пылкая, импульсивная, противоречивая. Сразу видно – поэт. Впрочем, о его творчестве в юные годы мало что известно – всего несколько десятков стихотворных строк, написанных до декабря 1825 года. Но круг литераторов манит его, и он лёгкой поступью входит в этот круг. Грибоедов именует Одоевского своим питомцем. Александр Бестужев зовёт сотрудничать в «Полярную звезду». Тот же Бестужев и принимает его в начале 1825 года в Северное общество: со стихами можно обождать, а вот свои люди в Конном полку очень нужны заговорщикам.

Но проку от пламенного корнета немного. Им принят в общество корнет Рынкевич, и, кажется, это всё. (Роль оного Рынкевича в дальнейших событиях ничтожна, и ждёт его всего лишь перевод тем же чином на Кавказ, где он и сгинет.)

В декабрьские совещания Одоевский вносит дополнительную порцию энтузиастического сумбура.

Из показаний на следствии барона Владимира Штейнгеля:

«…Все говорили и мало слушали. Князь Одоевский с пылкостью юноши твердил только: „Умрём! Ах, как славно мы умрём!“»

Эти восклицания (если не сочинил их Штейнгель) звучали на сходке у Рылеева 12 декабря. 13 декабря Одоевский назначен в караул в логово врага, в Зимний дворец, где исправно дежурит до утра 14-го, а затем со своей командой отправляется присягать новому императору…

(Не правда ли, странный заговор? Один из его участников идёт с пистолетом на царя, а стреляет в кого попало, другой во главе нескольких сот вооружённых бойцов пробегает мимо того же заговорённого противника, третий дисциплинированно несёт караул в его покоях ночь напролёт, чтобы затем весь день метаться по городу, ища возможности с ним разделаться…)

А 14-го утром корнет, как в омут головой, бухнулся в пучину событий.

Из показаний Александра Одоевского:

«…Пошёл я к Рылееву, который сказал мне дожидаться на площади, доколь придут войска. Я пришёл на площадь, не найдя на оной никого, пошёл домой и у ворот встретил Ренкевича, взял у него сани, поехал чрез Исаакиевский мост в Финляндский полк, дабы узнать, приняли ли присягу, здесь встретил я квартирмейстерского офицера, которого видел у Рылеева и который известил меня, что Гренадерский полк не подымается, и звал меня ехать к оному. Прибыв туда, нашёл некоторых офицеров на галерее, от коих узнал, что полк присягнул… Приехав назад, на Исаакиевскую площадь, нашёл уже толпу Московского полка и некоторых из моих друзей, к коим я пристал. С ними кричал я „ура Константину“. б…с В колонне остался я, доколе оная была расстроена и разогната картечью».

Последний луч света для восставших – прорыв лейб-гренадеров. Но вслед за этим батальон присягнувшего Николаю Павловского полка занял проём Галерной улицы, отрезая путь отступления. Эскадроны конногвардейцев выдвигаются из-за массивного плеча дома Лобанова-Ростовского.

Перед тем как мятежные войска были «разогнаты картечью», имела место странная встреча Александра Одоевского с однополчанами.

Из дневника барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:

«Тут мы увидали остальные четыре эскадрона нашего полка, стоявшие неподалёку от нас, спиною к Адмиралтейскому бульвару и лицом к каре. б…с Они были принуждены сделать несколько атакообразных демонстраций, которые, конечно, были неудачны ввиду гололедицы и столь близкого расстояния. При первой попытке они были встречены ружейным залпом, при последующих в них даже не стреляли, напротив, шутливо посмеивались над ними в каре. б…с Из каре выступил один из наших офицеров, князь Одоевский, и обратился к нам со следующими словами: „Конногвардейцы, неужели вы хотите проливать русскую кровь?“ На это мы крикнули: „Ура, Николай!“ – и, послав по его адресу несколько злобных слов, увидели, как он немедленно отретировался обратно».

Брань, коею однополчане осыпали вдохновенного корнета, была лишь предвестием картечи, хлестнувшей по всем. После третьего залпа, когда строй рассыпался, князь Одоевский, согласно его собственным показаниям, из Галерной улицы пробился «чрез переулок на Неву, перешёл чрез лёд на Васильевский остров». Два дня скрывался, переодевшись в штатское. В итоге 16 декабря «прибыл к дяде своему Д. С. Ланскому, который отвел… к Шульгину».

Заметим, Дмитрий Сергеевич Ланской, действительный тайный советник и сенатор, был женат на родной сестре княгини Прасковьи Одоевской, Варваре. После осуждения Александра Одоевского именно к ней перейдут его имения, унаследованные от матери. Так что у Ланских имелись основания поскорее избавиться от племянника, передав его в руки властей. Что касается обер-полицмейстера Шульгина, то он через месяц будет отставлен от должности: по одной версии – за то, что долго служил под началом цесаревича Константина, по другой – за пьянство. А может быть, за обе вины вместе.

Судьба корнета Одоевского на этом заканчивается. И начинается судьба Одоевского-поэта. Поэта слабого, второразрядного, но тем не менее вошедшего в русскую литературу как малая звёздочка между настоящими светилами – Пушкиным и Лермонтовым.

В январе 1827 года из Москвы в свой дальний (и, как оказалось, смертный) путь на восток отправлялась Александра Муравьёва, жена осуждённого на 15-летнюю каторгу Никиты Муравьёва. В её дорожном секретере среди прочих бумаг лежал листок, исписанный беглым почерком, ныне знакомым всякому школьнику: «Во глубине сибирских руд…» Послание Пушкина было передано ею заключённым Читинского острога в феврале. А в марте туда же прибыл осуждённый по IV разряду Александр Одоевский. Неизвестно, когда был написан стихотворный ответ Пушкину и был ли написан рукой Одоевского или записан кем-то с его слов: Александр не любил предавать бумаге плоды своих вдохновений.

Звуки пушкинской лиры дошли до самого сердца читинского каторжника и отразились двухвековым эхом.

Вот ведь удивительно: одна-единственная строчка «Из искры возгорится пламя» сделала Александра Одоевского поэтом на все времена.

Из заключения Следственной комиссии:

«Накануне 14 декабря в бытность у Рылеева на него возложено стараться, сколь возможно, уговаривать солдат отвергать присягу и следовать на площадь, где ожидать дальнейших приказаний».

На Измайловский полк заговорщики надеялись крепко. Поднять его обещался Якубович. Сигнала к выступлению ждали капитан Богданович, подпоручики Андреев, Кожевников, Лаппа… Не дождались. Полк в полном составе присягнул Николаю. Вечером того же дня капитан Иван Богданович был найден дома мёртвым – по общему мнению, покончил с собой. Остальные арестованы.

Из заключения Следственной комиссии:

«…Склонял солдат не принимать присяги и взять с собою патроны. После присяги во всё время находился при полку и более ничего не сделал…»

Из воспоминаний Александра Гангеблова, привлекавшегося к следствию по делу 14 декабря[78]:

«В этом человеке мне нравились безыскусственность, открытость в обращении и логичность во взглядах. Первые мои к нему поездки развлекались отчасти игрою в шахматы, а иногда и музыкой… б…с Он говорил, что в массе человечества меньшинство, которому одному доступно эстетическое чувство, совершенно ничтожно по своей численности; что громадное большинство, можно сказать, всё человечество, в искусствах не может знать толку, стало быть, в них не нуждается».

23 декабря, после ареста Гангеблова, объявил полковому командиру, что принадлежит к тайному обществу, вследствие чего был арестован.

На следствии упоминал об участии с 1819 года в некоем тайном обществе, руководимом итальянцем-учителем Джильи, но что это за общество – неясно. Если учесть, что Лаппе на момент знакомства с загадочным итальянцем не исполнилось и двадцати лет и он ещё не был офицером, можно полагать, что участие в этой затее серьёзного политического значения не имело. В дни, предшествовавшие новой присяге, вёл мятежные разговоры с товарищами по полку – поручиком Гангебловым и подпоручиком Кожевниковым.

Имеющееся в воспоминаниях Гангеблова указание на умопомешательство Лаппы, якобы имевшее место в последние годы его жизни на почве чрезмерной католической религиозности, не находит никаких подтверждений.

Из показаний Александра Фока:

«…За несколько дней до происшествия был в ресторации „Лондон“, где слышал от двух офицеров, полагаю конногвардейских, что присяги принимать не должно и что Сенат её отринет, и об этом говорил капитану Богдановичу, который ничего утвердительного не сказал, но уверял, что оное тоже слышал».

Из следственного заключения:

«Отклонял людей от присяги, а ещё прежде оной говорил разжалованному унтер-офицеру Болтушкину: „Скоро будет перемена, смотри, не выдавай нас!“ Сверх сего, унтер-офицеру Карпову и многим другим сказал, что присягать не должно и чтобы взяли боевые патроны… В продолжение мятежа находился в полку у своего места и более ничего не делал».

Из рапорта командира лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майора Воропанова 1-го от 15 декабря 1825 года петербургскому коменданту генерал-лейтенанту П. Я. Башуцкому:

«Имею честь препроводить к вашему превосходительству… штабс-капитана Репина, бывшего в дружественном сношении с Рылеевым и Бестужевым… подав прошение об увольнении его в отставку и рапортуясь больным с 26 октября сего года, коль скоро услышал о произошедшем беспорядке, тотчас приехал к полку…»

Из показаний штабс-капитана Репина:

«В день 14-го числа, услыша, что на площади есть шум, я пошёл в шинели на оную, чтоб увидать, в чём оный состоит. Придя, нашёл Московского полка карей, кричащий „ура“. Я подошёл к карею и от оного пошёл в свой полк, интересуясь, что в оном делалось. В полку был я минуту, убоясь быть встреченным генералом по причине моей болезни. Возвратился домой, но час спустя по нетерпению пошёл опять на площадь; не мог более подойти к войску, а стоял с народом на бульваре. Когда же начались выстрелы, я отправился к полку, который стоял у моста. В то время подходил я к поручику Розену, который сказал мне отойтить и просил навестить жену его и успокоить на его счёт. Я пришёл к Розену на квартиру и просидел у него до вечера, а потом пошёл спать домой».

Из показаний Александра Бестужева:

«Он дал большую надежду на Финляндский полк, но потом спустил тон. Говорил очень горячо о том, что не надобно упускать времени и что России нужна перемена. В день 14 декабря он приехал к каре, но Пущин сказал, чтобы он без солдат и не являлся, он уехал, обнадеживая, что это будет, и уже я его не видал».

Под следствием Николай Цебриков содержался вначале в Петропавловской крепости, однако по высочайшему повелению «за упорство в признании и за употребление дерзости в выражениях при допросе Комитета» был закован в ручные кандалы и отправлен в Нарвскую крепость, где в оковах содержался три с половиной месяца.

В тайных обществах не состоял. Вину не признал – единственный из офицеров, преданных суду за участие в восстании 14 декабря 1825 года, и это невзирая на длительное содержание в железах. Приговор, вынесенный «по важности вредного примера, поданного им присутствием его в толпе бунтовщиков в виду его полка», свидетельствует о том, что сами судьи не были уверены в степени его виновности. На площади присутствовал, от присяги уклонился, и в показаниях других бунтовщиков имя его упоминается.

Из показаний Николая Цебрикова:

«Я, рапортуясь больным, жил у брата в Гвардейском экипаже, из которого 14-го числа отправился в десять часов утра в полк[82], дабы узнать, что в нём происходит. В полку никого не застал… и, возвратясь в Гвардейский экипаж, меня в оный более не пустили. Взяв тогда извозчика, поехал я чрез Исаакиевский мост к полку и, увидя на площади толпу, я остановился… из любопытства».

«…Увидя колонну Экипажа, подошёл к ней и унимал, чтобы люди не стреляли. Несколько после отошёл прочь…»

Из показаний Александра Бестужева:

«С ним (Репиным. – А. И.-Г.) приехал Цебриков, которому я назначил место на угол каре к монументу».

Из показаний Александра Беляева:

«У конногвардейского манежа точно встретил нас поручик Цебриков, кричавший: „В каре против кавалерии“».

Из записок Николая Греча:

«Он закричал им: „Куда вас чёрт несет, карбонары!“ Это подслушал какой-то квартальный и донёс, что Цебриков кричал: „В каре против кавалерии!“».

Из показаний Александра Беляева:

«Я был с ним знаком, но ни в каких совещаниях наших он не участвовал… Пылкий молодой человек, который несчастием своим обязан несчастному приходу его утром к Арбузову, который посылал его в полк».

Предоставляем читателю самостоятельно вынести вердикт о степени виновности поручика Цебрикова.

Участие Розена в событиях 14 декабря 1825 года своеобразно. По его команде батальон Финляндского полка застрял посреди Исаакиевского моста, между мятежом и властью – ни на той стороне, ни на этой.

Из записок декабриста В. И. Штейнгеля:

«Командир 1-го взвода Финляндского полка барон Розен скомандовал „стой“, в момент, когда солдаты проходили по Исаакиевскому мосту, чтобы обойти восставшие полки. Полк весь остановился, только часть его, не дошедшая до моста, перешла по льду на Английскую набережную».

Андрей Евгеньевич Розен проживёт долгую жизнь, оставит обширные, тщательно продуманные и искусно написанные воспоминания. В них он предстанет сознательным борцом с неправдой, апологетом своих товарищей по восстанию, образцовым декабристом. Но был ли он таковым в потоке событий, в предрождественском мареве 1825 года?

Многие участники той драмы стали классическими декабристами в Нерчинске, Чите, Петровском заводе, на поселении, в солдатах, в кавказских линейных батальонах, отточив мысли, накопив обиды, наобщавшись с себе подобными, поднабравшись идейной мудрости от основоположников движения. Но тогда, в декабрьские дни, и ещё долго после, в камерах Петропавловки, они мыслили и чувствовали по-другому. Это относится прежде всего к молодым офицерам гвардейских полков, ставшим впоследствии поэтами, мемуаристами или героями чьих-то мемуаров, – к Одоевскому, Гангеблову, Цебрикову, Александру Беляеву, Анненкову, пожалуй, отчасти к Михаилу Бестужеву… И конечно же, к Розену.

Он не увлекался либеральными учениями и действительно не состоял ни в каких тайных обществах – тут сходятся показания всех опрошенных в ходе следствия. И лишь за четыре дня до восстания узнал от штабс-капитана Репина, что что-то затевается. Узнав, бодрым строевым шагом пошёл туда, где затевалось. 11 и 12 декабря он – деятельный, хотя и осмотрительный участник заговорщицких совещаний: среди общего восторженного «авось» его высказывания звучат разумно и отрезвляюще. Вывести войска к Сенату могут только полковой или батальонные командиры, а они не с нами, – говорит он Рылееву и Оболенскому. И на ответное: «Пусть верные офицеры одни явятся на площадь» – пророчески возражает: «Что будет там со стадом без пастыря?» И тем не менее, ясно осознавая недостаточность сил и неясность планов, он – готов действовать.

Почему? Не мог же остзейский барон, ни в чём таком ранее не замеченный, в два-три дня проникнуться до жертвенного пыла идеями конституции и республики, всеобщего равенства и вольности.

Какая идея им двигала?

Мы полагаем, как ни странно, – идея порядка.

Розен – человек порядка. Междуцарствие приподняло завесу, скрывающую тайну российского государственного организма: оказывается, при внешней строевой выправке внутри него всё – хаос и анархия. «Во всём выказывалось колебание, недоумение, всё предоставлено было случаю, – напишет Розен в мемуарах. – Правительственные лица думали о сохранении своих мест и доходов… оставив в стороне отечество и государство». Путаную переприсягу Николаю он воспринял как пролог к грядущей смуте – и решился встать на пути хаоса.

Вот это он и сделал – встал на пути.

В казармах Финляндского полка на Васильевском острове после присяги оставался один батальон: другой был в караулах, третий вовсе зимовал за городом. Около полудня поступил приказ корпусного командира: вывести батальон на оцепление площади.

Из «Записок декабриста» Розена:

«Мы тронулись ротными колоннами; у Морского кадетского корпуса встретил нас генерал-адъютант граф Комаровский[84] верхом, который государем послан был за нашим батальоном. Нас остановили на середине Исаакиевского моста подле будки; там приказали зарядить ружья».

Сейчас последует приказ – стрелять по своим. Сие есть смута, этого допустить он не мог. Но и присоединиться к восстанию не мог тоже, ибо и в том лагере царил хаос.

«…Восстание не имело начальника, следовательно, не могло быть единства в предприятии».

«Не желая напрасно жертвовать людьми, а также не будучи в состоянии оставаться в рядах противной стороны, я решился остановить взвод мой. В ту минуту, когда граф Комаровский и мой бригадный командир скомандовали всему батальону: „Вперёд!“ – взвод мой единогласно и громко повторил: „Стой!“».

Поручик Розен заткнул горлышко бутылки, изо всех сил стараясь не выпустить джинна.

«Дважды возвращался ко мне бригадный командир, чтобы сдвинуть мой взвод, но напрасны были его убеждения и угрозы. Между тем я остановил не один мой стрелковый взвод, за моим взводом стояли еще три роты… С лишком два часа стоял я неподвижно, в самой мучительной внутренней борьбе».

И всё же джинн вырвался – картечью из пушечных стволов…

Далее арест, суд, Сибирь.

Хотя в подавляющем большинстве своём декабристы ко времени ареста носили военные мундиры, были среди них и отставные офицеры, и штатские. 14 декабря на площади, вблизи строя мятежных войск, разгуливали, как сказано в одной из корреспонденций, некие «личности гнусного вида в статском». Одним из таковых был, как мы знаем, Каховский. Двое других – Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер. Четвёртый – опрометчивый юноша Глебов. Кто же ещё? Из числа осуждённых Верховным уголовным судом и жительствовавших тогда в Петербурге военный мундир не полагался князю Валериану Голицыну, барону Владимиру Штейнгелю, сенатскому обер-прокурору Краснокутскому. К ним присоединим подполковника Гавриила Батенькова – он к этому времени уже в отставке. Впрочем, из последних четверых никто на площади замечен не был.

О лицейских друзьях-товарищах Пушкина написано и рассказано столько, что к этому трудно что-либо прибавить. О том, каким было 14 декабря 1825 года в судьбе Вильгельма Кюхельбекера, мы уже начали рассказ в первой части («Кое-что о неудачниках»). Поэтому здесь ограничимся краткими биографическими сведениями о лицеистах, принявших участие в восстании, а также присовокупим нечто в завершение истории их личных отношений.

Пётр Каховский из каземата генерал-лейтенанту Бенкендорфу:

«Вы видели, ваше превосходительство, Кюхельбекера, этот человек… покушался убить великого князя! Я… ссыпал порох с полки и возвратил пистолет Кюхельбекеру. Он опять пошёл стрелять в Воинова, но пороху не было на полке. Он говорил мне: „Какое несчастье, пистолет всё осекается“…»

Из показаний Петра Бестужева:

«В это самое время, когда его высочество Михаил Павлович подъехал к фронту и уговаривал солдат, стоял я за вторым взводом Гвардейского экипажа и внимательно слушал слова его. В сию самую минуту, чрез правое плечо моё, сзади выставился пистолет, направленный прямо в великого князя; я оглянулся, это был Вильгельм Кюхельбекер. Первое моё движение было отвести его руку, сказав: „Кюхельбекер! Подумайте, что вы делаете?“ Он посмотрел на меня, не отвечал ничего, спустил курок, но пистолет осекся. После сего видел я действительно, что Каховский взял пистолет от Кюхельбекера и ссыпал с полки порох; но вскоре Кюхельбекер опять хотел стрелять в генерала Воинова, но пистолет опять осёкся. б…с Прежде не говорил я ничего о сём поступке г. Кюхельбекера потому, что видел в нем не злого человека, но энтузиаста, который в чаду непонятного ослепления мог сделать преступление… Он был добродетельный, чувствительный безумец».

…На четвёртом картечном ударе всё побежало, и отставной коллежский асессор, по его словам, «был увлечён противу воли общим стремлением».

Из записей барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:

«…Успели уже убрать с площади всех убитых и отнести их, положив в один ряд под забором, окружавшим церковь. Так как на площади всё уже успокоилось, то я сейчас же отправился туда со многими другими. Тут лежало, как я сосчитал, 56 тел».

Из Петербурга Вильгельм Кюхельбекер, преодолев посты и заставы, скрылся вместе со своим крепостным слугой Семёном: тот переоделся барином, а барин слугою. Была надежда уйти за границу. Но оба были задержаны при въезде в Прагское предместье Варшавы. Кюхельбекер опознан, допрошен и отправлен в Петербург, в Петропавловскую крепость.

Со всем этим связана одна любопытная история.

Диалог, основанный на материалах следственного дела Кюхельбекера.

Следователь. Участвуя в происшествии 14 декабря, имели ли вы какое при себе оружие? И с каким намерением?

Кюхельбекер. Я имел пистолет с одним зарядом. Когда по неосторожности извозчика опрокинулись сани и я выпал из оных, то пистолет упал в снег и сделался к употреблению неспособным… Потом палаш получил я, не знаю уже от кого, на Сенатской площади… Вооружился я для того, что в подобных случаях без оружия не бывают.

Следователь (с усмешкой). Вы так много суетились и такое деятельнейшее принимали участие в предприятии, что успевали быть в разных полках, сзывать членов общества и действовать на площади. (Листает бумаги.) Однако при первом допросе вы сказали, что будто вызывались ссадить из пистолета его высочество Михаила Павловича и что вы прицеливались.

Кюхельбекер. Ах! Эту цель указал мне Пущин… Когда великий князь подъехал и люди начали слушать его слова, то Пущин спросил по-французски, вызвав меня с другой стороны, где я стоял, хочу ли я его из пистолета ссадить. Тут меня двинули вперед, и я, зная по опыту, что пистолет мой замокши, стрелять не может… И сверх того боясь, чтоб на сие кто другой не решился… Я прицелился.

Следователь. Вы, как вы утверждаете, прицеливались в его высочество по двум причинам: потому что пистолет ваш, будто бы подмокший, не мог стрелять, и потому, чтобы никто другой на это не решился… Сами вы должны согласиться, что слова сии как явная несообразность не заслуживают никакой веры.

Кюхельбекер. Ах, я вовсе не жил в настоящем мире и никогда не помышлял о сетях и опасностях, его окружающих… Всегда увлекался побуждением и никогда не помышлял о пагубных для себя последствиях своих малообдуманных поступков.

Следователь. Это в сторону. Вы показали, что стрелять в великого князя вас вызывал именно Пущин. (Листает бумаги.) Вы не отвергаете этого вашего показания?

Кюхельбекер. Господи! Помози моему неверию! В глубине души моей рождается живое упование на другую лучшую жизнь – и да не вниду в неё обремененный лжесвидетельством…

Следователь. Господин Кюхельбекер! Извольте отвечать по существу.

Кюхельбекер. Сказанное мною в сем случае о Пущине – к несчастию, истинно… Да, да, даже помню точно, он сказал мне вполголоса: «Вуле ву десендр Мишель?»[100]

Следователь (обращаясь к Пущину). Видели ль вы сего господина среди возмутителей на Сенатской площади?

Пущин. Господина Кюхельбекера я видел на Сенатской площади при войске с пистолетом в руках. Но куда он потом девался, мне совершенно неизвестно.

Следователь. Что вы имеете сказать по поводу слышанных вами его собственных слов?

Пущин. Напрасно господин Кюхельбекер показывает на меня сие – я никогда сего и в мыслях не имел.

Следователь (Кюхельбекеру). Что вы имеете ответить на это?

Кюхельбекер (после паузы). Право, я… Хоть в душе я уверен, что он был тем, кто меня вызвал на нанесение удара… Однако же, сомневаясь в сегодняшнем благоустройстве моих умственных сил и способностей, не считаю своего внутреннего убеждения достаточным к его обвинению. Пусть и его спросят по чести и совести; ужели он останется глухим для голоса их? Если он оправдает сам себя, да оправдает его Бог: а я ни слова не произнесу уже в свое защищение! Да будет воля Господня!

Следователь (Пущину). Что вы имеете сказать?

Пущин. Сколько ни испытываю память и совесть свою, не могу сего взять на себя, ибо не имел о том и мысли.

Генерал. Так как же, господин Кюхельбекер?

Кюхельбекер. Я… Право, я… Я совершено уверен…

На очной ставке Пущин решительно отверг своё подстрекательство стрелять в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова. По сути, милый Кюхля, недотёпа, заложил своего лицейского товарища Жаннó Пущина. Или даже, может быть, наклепал на него, чем, конечно, усугубил приговор Следственной комиссии.

Годы спустя, сохраняя дружбу с Вильгельмом, Пущин отплатит ему своеобразной монетой.

Из письма Пущина бывшему лицейскому директору Егору Антоновичу Энгельгардту, 21 марта 1845 года, Ялуторовск:

«Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житие в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством… Зачитал меня стихами донельзя, по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать».

Ирония не без яда чувствуется в этих словах, так и рисуется картинка: долговязый писака, конвоируемый женой, за верёвочку тянет тележку, доверху гружённую исписанной бумагой.

Это про творчество. А вот про спутницу жизни:

«Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав её необыкновенно тяжёл, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки… Баба беснуется на просторе; он же говорит: „Ты видишь, как она раздражительна!“».

Всё-таки это зло сказано. Как-то плохо вяжется с объятиями и «прежним лицейским чувством».

Но вот что интересно. Вскоре после смерти Кюхельбекера Пущин сблизится с его вдовой, Дросидой Ивановной. Несколько лет они проживут вместе. И сын Иван родится у неё в октябре 1849 года в доме одинокого Жаннó. Отец возьмёт его к себе на воспитание, но официально признать не сочтёт возможным: в метрической книге дитя запишут как Ивана Николаевича Васильева, и его усыновит дядя Николай Пущин и даст свою фамилию. А Дросида Ивановна, которой на данный момент всего 34 года, уедет доживать свой век в родной Баргузин. Старшие её дети, от Кюхельбекера, будут отправлены к родственникам в далёкую Европейскую Россию, чтобы там у них было воспитание и положение в обществе.

За дальностью расстояния видеться с детьми ей не приходилось. В 1869 году у вдовы Кюхельбекер возникла краткая переписка с дочерью, которая собирала материалы о своём отце в связи с публикацией его стихов.

Из письма Дросиды Кюхельбекер дочери Юстинии Косовой, 1869 год:

«Любезная моя дочка Тиночка, ты очень порадовала меня приятною вестию, что сочинения твоего покойного отца будут вскоре напечатаны. Правду он говорил мне: вспомнят меня рано или поздно… Прибыл он в Баргузин… в начале тридцатых годов, а в каком именно, не упомню, и по прибытии поселился там на житьё у брата его Михаила Карловича Кюхельбекера… Обладая практическим знанием агронома, он с любовью занимался на собственные средства хлебопашеством и сенокошением… Впоследствии ему как-то наскучила возня с сельским хозяйством… обстановка поселянина для него была тяжким бременем жизни, через что он часто грустил – даже до болезни…

Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал о том, что, несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо…

Отец твой был религиозный, любил помогать бедным, но характера от болезни был раздражительного».

Евгений Якушкин (сын декабриста) в письме жене из Ялуторовска, 1855 год:

«Пущин, несмотря на то что ему теперь 57–58 лет, до такой степени живой и весёлый человек, как будто он только что вышел из Лицея. Он любит посмеяться, любит заметить и подтрунить над чужой слабостью и имеет привычку мигнуть, да такую привычку, что один раз, когда ему не на кого было мигнуть, то он долго осматривался и наконец мигнул на висевший на стене образ… Он готов для всякого сделать всё, что может, он одинаково обращается со всеми, и с губернатором, когда тот бывает в Ялуторовске, и с мужиком, который у него служит, и с чиновниками, которые иногда посещают его».

Из воспоминаний декабриста Николая Басаргина о товарищах по сибирской ссылке:

«Его открытый характер, его готовность оказать услугу и быть полезным всякому, его прямодушие, честность, в высшей степени бескорыстие высоко ставили его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный приятный способ объясняться, уменье кстати безвредно пошутить и хорошее образование увлекательно действовали на всех…»

В конце жизни написал воспоминания о Пушкине.

Из письма Пущина бывшему лицеисту Фёдору Матюшкину, Ялуторовск, 1853 год:

«Когда будешь ко мне писать, перебери весь наш выпуск по алфавитному списку. Я о некоторых ничего не знаю. б…с

Мне бы хотелось иметь в резких чертах полные сведения о всех. Многих уже недосчитываемся.

Пушкина последнее воспоминание ко мне 13 декабря 1826 года: „Мой первый друг“ и пр. – я получил от брата Михайлы в 1843-м году собственной руки Пушкина. Эта ветхая рукопись хранится у меня как святыня. Покойница А. Г. Муравьёва привезла мне в том же году список с этих стихов, но мне хотелось иметь подлинник, и очень рад, что отыскал его».

Николай Греч:

«Иван Иванович Пущин, один из воспитанников Царскосельского лицея, первого блистательного выпуска, благородный, милый, добрый молодой человек, истинный филантроп, покровитель бедных, гонитель неправды. В добродетельных порывах, для благотворения человечеству вступил он на службу, безвозмездно, по выборам, в Уголовную палату, познакомился, на беду свою, с Рылеевым, увлекся его сумасбродством и фанатизмом и сгубил себя. Он выстрадал с лишком тридцать лет в Сибири; был освобождён с прочими, женился и в нынешнем (1859) году умер от болезни в Петербурге. Я не имел случая видеть его по возвращении. Память о его уме, сердце и характере и глубокое сожаление о его несчастии останется навеки в глубине души моей».

Невозможно не изумляться трудолюбию и памятливости государя императора Николая Павловича. С первого дня царствования и до самой смерти он вникал в дела всех участников событий 14 декабря, за судьбой каждого следил, никого не оставлял без внимания. В этом отношении перед ним все равны – и сиятельные князья, и безродные проходимцы, и сенаторы, и канцеляристы, и генералы, и прапорщики. Судьба коллежского секретаря Глебова тому доказательство.

Записка Николая I коменданту Петропавловской крепости:

«Чиновника Глебова посадить под арест, где удобно, он случайно пристал, но содержать строго».

Бедняга Глебов ужасно похож на Евгения из «Медного всадника»: молод, где-то служит, дичится знатных (из фигурантов дела знаком лишь с Кюхельбекером, Каховским да шапочно с Рылеевым) и живёт, возможно, в Коломне… Потомок старинного рода, беднеющего и мельчающего на глазах. И буря застигла его, как Евгения, у Гром-камня, у подножия бронзового Петра.

Вся его вина в том, что давал деньги на вино для солдат. Оставался с мятежным каре, пока не выстроилась конная гвардия. Конечно, шпага тоже.

Он поступил в пансион в 1818 году – значит, латинской и русской словесности учился у Вильгельма Кюхельбекера. Похоже, в бедствиях Михаила Глебова повинен Вильгельм Карлович: это он, учитель подслеповатый, сбил юношу с пути истинного и сделал из него подобного себе неудачника.

Из доклада жандармского полковника Маслова:

«Краснокутский построил себе в Минусинске домик, завёл большой огород, запасся скотом и всем необходимым. Знаком со всеми минусинскими чиновниками, занимается… разведением табачной рассады и вишнёвых деревьев… Получает лучшие огородные семена и снабжает ими жителей…»

Жандармские сведения особенно примечательны, если учесть, что Краснокутский в это время уже полный инвалид и не может передвигаться без посторонней помощи. Его матери было даже разрешено прислать наёмного слугу для ухода за сыном. Правда, это уже в Красноярске, куда Краснокутскому удалось перебраться в 1831 году. Табак и вишню в тех краях до него, насколько известно, никто не выращивал.

Но состояние ссыльного ухудшалось.

О существовании заговорщицких обществ Николай Павлович узнал за два дня до восстания. Способность оных действовать и серьёзность намерений были явлены 14 декабря. Находясь в самой гуще событий, слыша выстрелы, видя яростные лица пробегавших мимо гренадеров, он не мог не вспоминать о своих убиенных отце и деде. Вечером того же дня в Зимнем начались допросы. Выяснилось, что в кругу заговорщиков обсуждались планы истребления всего царствующего семейства. Он вёл допросы всю ночь и весь следующий день в своей великокняжеской приёмной, уже предназначенной к переделке в учебную комнату для семилетнего наследника. Озирая эти стены, царь вздрагивал. Его преследовало неотвязное видение: щербины от пуль, битое стекло, осыпавшаяся штукатурка, жена и дети в кровавых лужах на полу…

С каждым новым допросом расширялась география заговора, открывались всё более опасные планы, звучали новые имена – и какие! Казалось, тайной сетью опутана вся гвардия, вся армия, вся империя. На вторые-третьи сутки адовой работы царь отчётливо понял: как хирург, спасая раненого в полевом лазарете, он должен отсечь повреждённую часть тела вместе со здоровой плотью, иначе не угашенный «антонов огонь» погубит всё, как погубил несчастного Милорадовича.

Надо искать не только тех, кто действительно был при мятежном каре или мог там оказаться, но и тех, кто не мог, не хотел, кто хотел, да раздумал, кто колебался, боялся… Словом, всех тех, кто имел умысел.

Из Петербурга помчались фельдъегери с приказами об аресте: в Москву, Киев, Псков, Могилёв, Тульчин – во все стороны…

«Курьеры, курьеры, курьеры… Тридцать пять тысяч одних курьеров!»

На курьерских скакать от Петербурга до Москвы двое суток. Первые приказы об арестах московской братии были подписаны в ночь с 18 на 19 декабря и поспели к месту назначения поздним вечером 20-го. В них значились фамилии непосредственных участников заговорщицких ячеек в полках гвардии, лишь по случайности оказавшихся в решительный момент вдали от Петербурга. Но круг обречённых стремительно расширялся. Вскоре и те, кто намеренно пытался избежать участия в выступлении, и те, кто давным-давно покинул тайные общества, оказались захвачены карательным водоворотом. И не только на улицах Москвы и губернских городов, но и на просёлочных дорогах, ведущих в затерянные средь лесов и полей помещичьи усадьбы, зазвенели фельдъегерские колокольцы.

Ещё в отрочестве, бродя по залам Русского музея, мы замирали перед портретом смольнянки Глафиры Алымовой кисти Дмитрия Левицкого. Румяная насмешница, перебирая перстами по струнам арфы, парит в кружевах и шелках, в каскадах света.

Это – юная бабушка декабриста Свистунова.

Не диво, что в сию осьмнадцатилетнюю барышню влюбился семидесятилетний вельможа Иван Иванович Бецкой, попечитель всех благородных девиц России, и даже не прочь был на ней жениться. Но она, пожив годик у него во дворце, предпочла всё-таки выйти замуж за другого вельможу – сорокалетнего Алексея Ржевского, поэта и масона. Потом, овдовев, она изберёт себе в мужья француза-учителя моложе её на 20 лет. Внук-заговорщик навестит её в Москве за день до своего ареста.

Дочь Глафиры и Алексея Ржевских Мария тоже не искала простых путей в жизни: её брак с камергером Николаем Свистуновым вызвал немилость императора Павла I, а наступившее через 15 лет вдовство привело её в лоно римско-католической церкви. Поэтому старшего сына своего отдала она в обучение иезуитам.

В характере Петра Свистунова неукротимый бабушкин темперамент стянут корсетом иезуитского воспитания и одет в сюртук масонской таинственности.

Наверное, потому он и вступил в тайное общество – не по политическим мотивам, а по велению натуры.

И на фотографии, сделанной вскоре после возвращения из ссылки, он – в чёрной тройке, при галстуке, с усами и бакенбардами – сгусток нерастраченной энергии, пластичен и бодр в свои 54 года.

Из воспоминаний Марии Владимировны Брызгаловой, внучки Ивана Анненкова, о встрече со Свистуновым в 1885 году:

«…Послышались лёгкие, быстрые шаги, и мы увидели перед собой маленького сухого старика с белой бородой, одетого в чёрный костюм… Меня поразила элегантность: и изящество его манер, и изысканная вежливость».

Скрытая энергия ищет выхода, но, когда находит, разрушает и всё вокруг, и свою оболочку. Конфликт внутреннего пламени и внешнего холода определил противоречивое поведение Свистунова-заговорщика. Более года он деятелен: вовлекает в конспирацию офицеров-однополчан одного за другим, готовит их к решительному бою. Он радикален: единомышленник Пестеля, республиканец, ярый сторонник цареубийства… И вдруг словно теряет интерес к заговору. Вероятно, причиной тому – неприятие северянами Пестеля, окончательно выявившееся к осени 1825 года, и всё же поворот Свистунова слишком резок. Созданная им боевая кавалергардская дружина замирает на всём скаку, причём именно тогда, когда её выступление могло бы стать решающим. В сумятице междуцарствия его как бы нет, а в день восстания нет и в прямом смысле: он намеренно уезжает накануне в Москву, и единственное, в чём соглашается содействовать товарищам по заговору, – вместе с Ипполитом Муравьёвым-Апостолом доставить письмо Трубецкого московскому союзнику Михаилу Орлову.

В Москве его настигает известие о петербургских событиях. Он сжигает письмо Орлову, прощается с Ипполитом, спешащим навстречу судьбе, а сам преспокойно делает визиты (к дяде Ржевскому, бабушке Глафире, госпоже Полине Гёбль с весточкой от Анненкова) и дожидается ареста.

Результат разрушителен: он сам и все, кто был с ним, – в казематах, юный Ипполит – мёртвый на заснеженном поле близ Устимовки: застрелился, не желая сдаваться.

Нет, Свистунов не мямля и не трус. Его взор ясен и рука тверда; его показания на следствии практически не меняются от первого допроса к последнему и подтверждаются показаниями других. Он не запирается, не откровенничает, не маневрирует, не выбирает тактику, не исписывает листы признаний, а всё излагает кратко, ёмко, как есть. Будто бы он спокоен и ему всё равно. Вдруг попытка самоубийства, глотание стекла…

Из рапорта коменданта Сукина от 17 июня 1826 года:

«…Подпоручик Фролов для освежения воздухом арестанта Кавалергардского полка корнета Свистунова вёл по берму[111] вдоль стены от бастиона императрицы Екатерины 1-й к Трубецкого[112]. Свистунов, подходя к тому бастиону, побежал в реку; но как в сем месте на довольное расстояние от берега весьма мелко, то Фролов с фейерверкером Федотовым удобно могли его поймать и отвели в каземат».

Не удалось. И снова ледяное спокойствие. Выслушивает приговор, едет в Сибирь, живёт девять лет в каторжных тюрьмах.

Только через полвека выяснится, каково ему было там, в тюрьме, под непрестанный говор и бряцание цепей.

Из статьи Александра Фролова, написанной при участии Свистунова, «Воспоминания по поводу статей Д. И. Завалишина» (1881 год):

«Первое время пребывания в Читинском остроге помещение наше поистине было ужасно: в небольшой сравнительно комнате с нарами помещалось 16 человек, так что, когда ложились спать, то на каждого не приходилось и аршина. Нельзя было перевернуться с одного бока на другой, не разбудив товарища».

После каторги жизненный путь Свистунова бесхитростен, прям и долог. И не омрачён материальными проблемами. Его семейство не только богатое, но и дружное: сначала мать, а после её смерти брат и сёстры помогают ему насколько возможно, так что уже в 1838 году в Кургане он обзаводится собственным домом за три с лишним тысячи рублей (вспомним: именно этой суммы недоставало Краснокутскому для целебной поездки на кавказские воды). Прочно обустроившись, вступает в брак, весьма удачный и, главное, бесконфликтный, о чём мы можем судить по отсутствию пересудов вокруг женитьбы.

Пожалуй, последняя вспышка сокрытого в этом человеке пламени – полемика, а лучше сказать, смертельная публицистическая дуэль с бывшим соузником по каторжной темнице Дмитрием Завалишиным. Вдаваться в её подробности мы не будем, но не упомянуть не можем по той причине, что отсюда тянется шлейф обвинений Свистунова в разврате и прочих смертных грехах. Это не что иное, как месть одержимого манией величия Завалишина тому, кто гением его не признал. Доверять россказням осьмидесятилетнего старца о девицах и мальчиках, совращённых в незапамятные времена его конкурентом-критиком, не стоит, хотя и опровергнуть невозможно. Не утверждая, что корнет, а затем каторжник Свистунов всегда был морально безупречен, мы лучше приведём другое, более нейтральное свидетельство.

Из письма Евгения Якушкина (сына декабриста) жене, 1855 год:

«Свистунов рассказывал мне, как он обратился. По окончании срока каторжной работы он был сослан на поселение, где должен был жить совершенно один… Жизнь ему стала чрезвычайно тяжела, не с кем было перемолвить слова, читать было нечего, делать тоже нечего. Он делался всё мрачнее и мрачнее; не имея никакой веры в будущее, он завидовал тем, у которых есть религиозная вера, и, как говорил сам, старался даже поверить, наконец поверил, стал молиться, и ему сделалось очень легко.

Он, разумеется, уверяет, что на него сошла благодать Божия».

Записка Николая I коменданту Сукину, 21 декабря:

«Надо держать Ватковского совершенно втайне, но дать ему писать, что хочет, на мое[117] лицо или кому хочет».

Почему же он арестован за три дня до восстания? И почему надо «держать его совершенно втайне»?

Дело в том, что 3 декабря 1825 года, будучи в Курске, Вадковский написал письмо Пестелю. И не нашёл для доставки лучшей оказии, чем с военно-поселенческим унтер-офицером Иваном Шервудом, коего знал уже около года как надёжного человека, сочувствующего планам заговорщиков. В тот же день Шервуд передал письмо казачьему полковнику Николаеву, командированному в Курск с секретной миссией. Тот же, не медля ни минуты, помчался в Таганрог, и утром 8 декабря конверт был уже в руках начальника Главного штаба генерал-адъютанта И. И. Дибича. Содержание письма – на полутора десятках страниц убористым почерком – не оставляло ни малейшего сомнения: и автора, и адресата надобно схватить немедленно. Что и было сделано.

Из письма Вадковского Пестелю (оригинал по-французски):

«Полк, в котором я служил и в котором нас было, как вы помните, только четверо, обладает теперь уже десятью членами. Так же хорошо идёт дело и в других полках. В Измайловском, например, по заявлению Свистунова, он надеется в скором времени принять пятерых или шестерых. б…с Я принял также здесь при их проезде трёх членов, один из них служит в конной гвардии, другой в кирасирах императрицы, третий в корпусе Щербатова, своего собственного дяди. б…с

Я думаю, что смерть Александра есть одно из тех событий, которое должно сколь возможно ускорить наши действия. По моему мнению, если бы можно было её предвидеть, принять соответствующие меры, это был бы подходящий момент для открытого выступления…»

Как видим, раскрыто всё, что можно раскрыть.

И вдобавок о Шервуде:

«Я принял его в общество, и приём этот, хотя и поспешный, всё же самый прекрасный и самый замечательный из всех, которые я когда-либо делал. б…с По складу характера он англичанин, непреклонной воли, проникнутый чувством чести, верный своему слову и устремленный к одной цели».

В этих словах правда только то, что Шервуд англичанин. По меньшей мере с лета того же года, а вероятно, раньше, он осуществлял слежку за участниками Южного общества и регулярно доносил кому следует – не только Дибичу, но даже лично государю императору.

Как Вадковскому удалось попасть до такой степени впросак? Ведь ему всё же не восемнадцать лет, а двадцать пять и он уже года два в заговоре. Неужто столь наивен? Или тут присутствует хитроумный расчёт и некая скрытая от нас цель? Раньше не сомневались в прекраснодушной простоте прапорщика; в наше время, когда в декабристах перестали видеть исключительно рыцарей чести, краснеющих от единого слова неправды, популярностью пользуется предположение о скрытой цели.

Какой же? Видимо, это и хотел узнать Николай I, повелевая держать его в совершенной тайне, но при этом дать писать что хочет.

…На поселении верной подругой Вадковского была скрипка, с которой он не расставался до последних дней жизни. Говорят, прислана она была в Сибирь кем-то из близких, а приобретена в Париже за шесть тысяч франков – это цена большого каменного дома в Иркутске. Перед смертью Вадковский завещал свою певучую подругу собрату-музыканту, ссыльному поляку; дальнейшая судьба её неизвестна.

Сюжет о любви декабриста Василия Ивашева и юной француженки Камиллы Ле-Дантю не менее романтичен, чем Ивана Анненкова и Полины Гёбль. Он почти принц, она почти служанка, между ними вспыхивает любовь, но они не могут и помыслить о браке; но вот его уносит злой рок, она бросается за ним следом, отыскивает в темнице… И так далее. Подобные истории очень нравятся публике. Герцен в «Былом и думах» развернул ее в социально-политическом ключе. В фильме «Звезда пленительного счастья» лирическое напряжение данной сюжетной линии достигает героического пафоса. А вот как передают эту историю очевидцы, товарищи Ивашева по ссылке.

Из очерка Ивана Якушкина «Воспоминания о К. П. Ивашевой»:

«М-mе Ledantu[119] жила гувернанткой при сёстрах Ивашева с своей дочерью Камиллою; молодой кавалергард, бывши в отпуску, от нечего делать за ней ухаживал; жениться же на ней, как он сам после рассказывал, ему не приходило на мысль; она также в то время не помышляла быть его женой… Когда Ивашев был сослан в Сибирь, его родители и сёстры, страстно его любившие, желая облегчить его положение, предложили ему жениться на m-llе Ledantu[120]; он не видал её уже лет семь и осемь, долго колебался и, согласившись на предложение родных, не был уверен, что поступает разумно, соединяя судьбу свою с судьбою молодой особы, которую почти не знал. Какие причины заставили m-llе Ledantu ехать добровольно в ссылку, чтобы быть женой Ивашева, трудно вполне определить, но очень верно только то, что в природе её не было ничего восторженного… Имея очень неблестящее положение в свете, выходя замуж за ссыльно-каторжного государственного преступника, она вместе с тем вступала в знакомую ей семью как невестка генерала Ивашева, богатого помещика…»

(Полагаем всё же, что влюблённость в обаятельного кавалергарда, даже и с некоторой долей восторженности, имела место со стороны Камиллы. Француженкам вообще свойственно совмещать самые искренние чувства с трезвым житейским расчётом – искусство, недоступное большинству русских девушек. Но это так, к слову.)

Продолжает Якушкин:

«Согласившись на предложение ехать в Сибирь и быть женой Ивашева, она написала письмо к императрице, в котором рассказала давнишнюю и непреодолимую любовь свою к изгнаннику и просила одной милости: дозволения соединиться с ним законным браком. Письмо это произвело желанное действие…»

Вспоминает Мария Волконская:

«Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой: не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженой матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали».

Продолжает Якушкин:

«После свадьбы Ивашева перешла к мужу и поместилась с ним в небольшом каземате, довольно тёмном и во всех отношениях для женщины очень неудобном… Всё окружавшее бедную Ивашеву было ей чуждо, и даже с своим мужем она была ещё мало знакома. Все неудобства такого существования первое время явно тяготили её; но это продолжалось недолго. Ивашев… кротким и разумным своим поведением всякий раз успокаивал молодую свою жену, и окончательно умел возбудить в ней чувства, которые она прежде не знала. б…с С этих пор супруги пошли рука об руку и шли, пока смерть не разлучила их, деля и радость жизни, и горе – всё пополам».

Камилла Петровна умерла, родив пятого ребенка (ребенок тоже погиб). Даже и смерть разлучила Ивашевых ненадолго: ровно на год.

Из писем Ивана Пущина Якушкину. 19 января 1840 года:

«Верно, молва прежде меня уже известила вас о несчастии в семействе Ивашева – он лишился доброй и милой Камиллы Петровны. 30 декабря она скончалась, после десятидневной нервической горячки… Ивашев с покорностию переносит тяжёлую потерю; почтенная m-me Ledantu примером своим поддерживает его. Счастие для него и для сирот, что она здесь».

17 января 1841 года:

«Ивашев… распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу… пошёл перекрестить сонных детей, благословил их в кроватках и отправился наверх спать… Пришедши к себе, послал за доктором – и лёг в постель. Через полчаса пришёл Карл. Тронул его пульс – рука холодная… Ивашев уже не существует».

Детям Марии, Петру и Вере после смерти родителей было разрешено вместе с бабушкой, Марией Ле-Дантю, выехать в Симбирск: воспитывались они у тётки – княгини Екатерины Петровны Хованской под фамилией Васильевых. В 1856 году, после амнистии, им были возвращены отцовская фамилия и дворянство.

Из показаний Захара Чернышёва на следствии:

«Я сознаюсь, что точно был принят в тайное общество корнетом Александром Муравьёвым в 1825 году, и он мне открыл, что цель оного была введение конституции».

Захар Чернышёв – добрый малый, немного избалованный богатством. Богатство-то и погубило его. И ещё родственные связи.

Невезение началось с того, что в одном полку с Захаром оказался его двоюродный брат Фёдор Вадковский. Он хоть и моложе, но энергичнее: словно плохой мальчишка, подчинил своему влиянию хорошего. Как потом напишет Захар Чернышёв в камере Петропавловской крепости: «Он в моих глазах порочил правительство и говорил, что он думает, как все благомыслящие люди». «Все благомыслящие» – это, например, Муравьёв-младший, который в конце концов и принял Захара в общество. Правда, в какое и зачем – не очень отчётливо понимали оба.

Из показаний Захара Чернышёва:

«Корнет Муравьёв, принимая меня, спросил у меня: „Хочешь ли ты быть нашим?“ На мой вопрос: „Что значит вашим?“ – он мне отвечал: „Мы составляем общество благомыслящих людей, хотим со временем ввести Конституцию в государство; есть люди, у которых она уже написана; со временем больше узнаешь“. Таким образом, я, дав ему слово, сделался членом».

«В моём же последнем свидании с Вадковским узнал я, что тайное общество разделялось на Северное и на Южное и что я принадлежал к Северному».

Степень вовлечённости Чернышёва в заговор невелика. Во всяком случае, он нисколько не виновнее тех кавалергардов – Васильчикова, Депрерадовича и других, – которые отделались переводом в армию. Тем не менее осуждён в каторгу, то есть лишён прав состояния. Ключевое слово тут – последнее. Именно состояние графов Чернышёвых, коего главным наследником являлся Захар, и стало причиной сурового приговора. Так, во всяком случае, считали современники. И прямо указывали виновника.

Подмосковное владение Чернышёвых Ярополец являлось майоратом, то есть нераздельным и наследуемым старшим в роде по нисходящей мужской линии. Таковым был до судебного приговора Захар. Приговор лишил его имущественных прав. Едва только он отправился на каторгу, в Сенат поступило прошение о признании майоратных прав за… – кем бы вы думали? За Чернышёвым Александром Ивановичем, генерал-адъютантом, следователем и ярым преследователем декабристов, кому молва приписывала повторную казнь сорвавшихся висельников. Современники не сомневались, что он-то и добился для Захара приговора, лишавшего его прав.

Однако в этом деле Чернышёву-генералу не повезло: он не смог доказать своё родство с Чернышёвыми-графами. В 1832 году, после смерти графа Григория Ивановича, Ярополецкий майорат вместе с графским титулом перешёл к Ивану Кругликову, мужу Софьи, старшей из сестёр Захара. В имении зятя (которое могло быть его собственным) Захар Чернышёв провёл несколько лет покойной жизни после тюрьмы, солдатчины и полного тревог служения на Кавказе.

Удалённость от петербургских событий не спасала кавалергардов (да и не только их) от холодной ярости государевой. Свистунов уехал от греха подальше, в Москву; Ивашев и Чернышёв блаженствовали в семейственном кругу, в сотнях вёрст от обеих столиц – и всем им не удалось избежать заточения в казематы. Полковник Поливанов уже год как в отставке, женился, счастлив – но фельдъегерь мчится и за ним.

Поливанов женился по любви и весьма удачно: за невестой, девятнадцатилетней Анной Ивановной Власьевой, солидное приданое – около 900 душ в Московской и Тверской губерниях. Жить бы им в счастье и достатке…

Увы, перед самой отставкой Иван Юрьевич поддался на уговоры Вадковского и Свистунова, и те привели его на встречу с Пестелем. И Поливанов был принят в конспирацию. После чего вскоре уехал в деревню.

На этом его участие в деятельности тайных обществ закончилось.

Из показаний Ивана Поливанова:

«…Скажу теперь, что я подвергаю себя наижесточайшей казни, если кто докажет на меня, что я когда-нибудь после приёма моего находился ли в обществах, составленных из членов, чтобы иметь между собою какие-либо сговоры, или имел с кем по сим делам, с кем бы то ни было, переписку».

В тюремной камере с Поливановым стали приключаться болезненные пароксизмы. Жена его ко времени вынесения приговора была на девятом месяце беременности; тяжёлые переживания доводили её, по словам окружающих, до потери рассудка.

Затем прозвучал приговор.

Из рапорта доктора Элькана от 31 августа 1826 года:

«Содержащийся в здешней крепости в куртине между бастионом Екатерины I и Трубецкого, в № 15, лишённый чинов и дворянского достоинства Поливанов заболел сильными нервическими судорожными припадками при значительном расслаблении всего корпуса».

Сын Ивана и Анны Поливановых родился благополучно. Но отец так и не увидел его. Отправленный вместо каторжной тюрьмы в госпиталь, в три дня он скончался там от неведомой «нервической» болезни.

Назимов был псковским помещиком и подолгу живал в Пскове. Разумеется, навещал своего двоюродного брата Гаврилу Назимова. В доме Гаврилы Петровича пару раз останавливался Пушкин, наезжая из Михайловского. Один из таких приездов имел место летом 1825 года, как раз тогда, когда Михаил Назимов отпросился в отпуск и делил свободное время между имением Горончарово и Псковом. Вполне возможно, что они с Пушкиным пересеклись. А если не встретились тогда, то могли встречаться раньше: Назимов с 1819 года был в дружеских отношениях с Михаилом Пущиным, братом лицейского друга Пушкина.

Как и Михаил Пущин, Назимов был на хорошем счету у государя, и вполне вероятно, что в декабре 1825 года отправился в Петербург, надеясь триумфально вернуться на службу. А может быть, наоборот: спешил присоединиться к восстанию.

Присягнув Николаю I и будучи допрошен им, Назимов был освобождён и месяц служил, бывал в карауле в Зимнем дворце. Но имя его как участника тайного общества назвали на допросах Оболенский и Нарышкин.

Долгое время полностью отрицал вину. Лишь после того, как ему были предъявлены показания Лаппы, Никиты Муравьёва и других, дал признательные показания.

В 1832 году Николаю I было представлено ходатайство о переводе Михаила Назимова рядовым на Кавказ. Резолюция царя: «Он более виноват, чем другие, ибо мне лично во всем заперся, так что, быв освобождён, ходил в караул во внутренний и был на оном даже 6 января 1826 года». (Николай запомнил, какого числа шесть лет назад офицер стоял в дворцовом карауле: в праздник Крещения, в день торжественного Великого водосвятия на Неве, в присутствии императорской семьи. Нести караульную службу во дворце в тот день было особенно почетно.)

Спустя много лет суровая судьбина занесла Назимова на Кавказ. Все пути в действующую армию и обратно вели через Ставрополь. Там в тёплом октябре 1837 года имели возможность встретиться несколько человек с необычными для нижних чинов фамилиями: унтер-офицер Голицын, фейерверкер Кривцов, рядовые Одоевский, Нарышкин, Назимов. Навстречу им шагал, возвращаясь в столицу, опалённый горным солнцем драгунский прапорщик Лермонтов. С последним у Назимова наверняка состоялась не одна беседа: Лермонтова живейшим образом интересовали и декабристы, и люди пушкинского круга.

Прошло ещё десять лет. Назимов наконец вышел в отставку. Главным поводом к такому шагу была женитьба. Весной 1847 года отставной поручик обвенчался с Варварой Подкользиной, свояченицей старинного товарища по эскадрону Михаила Пущина. Круг замкнулся…

…Но не совсем. Сестра Михаила Назимова Анна ещё до ареста брата вышла замуж за подполковника Николая Александровича Набокова, тоже из псковских помещиков. Их сын Дмитрий сделал неплохую карьеру: дорос до министра юстиции и руководил осуществлением либеральной судебной реформы Александра II – можно сказать, претворил в жизнь мечту декабристов. Но революционный пламень, возгоревшийся из той самой декабристской искры, разгулялся столь яростно, что сыну Дмитрия Владимиру пришлось в 1919 году бежать с семьей за границу. Его сын, тоже Владимир, в эмиграции сделался известным писателем, автором «Дара», «Приглашения на казнь», «Лолиты». Таким образом, автор «Приглашения на казнь» приходится декабристу Назимову правнучатым племянником.

Фредерик Дюбуа де Монперрё, франко-швейцарский исследователь, совершивший в 1831–1834 годах путешествие по Крыму и Кавказу, о своём знакомстве в Бамборе (Абхазия) с неким К., очевидно Кривцовым:

«Полковник был так любезен, что попросил г. К., рядового солдата абхазского полка, сопровождать меня и служить мне переводчиком. б…с „Во всём есть своя хорошая сторона, – говорил он мне, – из петиметрa, каким меня знал Петербург, я обратился в философа. Когда я служил в гвардии, я стремился, снедаемый честолюбием, только к почестям; я знал жизнь лишь со стороны интриг, светских развлечений и надменного довольства… б…с Внезапно из человека, всё достоинство которого заключалось в его блестящем мундире, я обратился в человека, ценного только как личность. б…с Вычеркнутый из жизни, обречённый на гражданскую смерть, лишенный чести и всякой надежды, я был осуждён и низвергнут, как когда-то светлый ангел, в бездну мрака, вместе с другими мятежными ангелами, и сослан в места, близкие к полюсу… б…с Государю угодно было вернуть меня из ссылки и отправить в Абхазию; я – рядовой, я то, что представляют собой многие другие достойные люди. Поверьте, что, хотя положение простого солдата тяжелее всего, что могло быть мне предназначено, я принял известие о своём разжаловании со слезами радости, ибо это роднит меня с другими сынами России».

К этому исповеданию веры, в котором швейцарские розы прорастают сквозь сибирские снега, путешественник добавляет:

«Высокий рост, чёрные глаза, открытое выражение лица составляли контраст с его болезненным, страдальческим видом».

Болезненный вид – следствие заразы, подхваченной где-то тут, в гибельном климате Абхазии. Кривцов, в отличие от Одоевского, выжил, но все последующие годы страдал астмой.

Члены Северного общества крепко надеялись на Финляндский полк, и в немалой степени потому, что своим считали офицера этого полка Михаила Митькова. Его можно назвать легендой финляндцев: начал службу ещё в ополченском батальоне, свой первый орден заслужил в 16 лет на поле кровавой битвы с Наполеоном под Фридландом, отличился при Бородине и Малоярославце, Красном и Люцене, дошёл до Парижа; к 23 годам имел три боевых ордена и золотое оружие «За храбрость». С таким командиром солдаты готовы в огонь и в воду.

Из показаний Митькова на следствии (особенности орфографии сохранены):

«Свободной образ мыслей, столь пагубной, и которой меня вовлек в столь ужаснейшее заблуждение, я заимствовал из чтения книг и от сообщества Николая Тургеньева, который наиболее способствовал внушению сих мыслей».

«…Я неоднократно от него слышал, что есть, кроме масонских, другие тайные общества, куда не с тем принимают, чтобы только брать деньги, и не всякого, и рассматривают поведение человека: заслуживает ли он быть принят. Я же почитал Тургеньева за хорошего человека и значащего».

В 1823 году на квартире Митькова состоялось собрание и были приняты «правила» Северного общества. Вскоре после этого он уехал за границу и более в деятельности общества не участвовал.

15 декабря 1825 года московские члены общества получили через титулярного советника Семёнова сообщение от Ивана Пущина о готовящемся выступлении с призывом «содействовать, насколько возможно». Вечером 17 декабря собрались в доме Митькова, обсуждали сложившуюся ситуацию. Через день стало известно о провале восстания и об арестах. Снова собрались там же: Якушкин, Муханов и другие; звали генерала Орлова, он не пришёл. Обсуждалась идея «выручать товарищей», заходил разговор и о цареубийстве. Но возможности что-либо сделать не было. Оставалось ждать…

Фельдъегерь… Арест… Крепость. В мятеже не участвовал. Но ему припомнили былое.

Из материалов следственного дела:

«Подполковник Поджио… показал, что в 1823 году, встретясь у князя Оболенского с полковником Митьковым и камер-юнкером Валерианом Голицыным, говорили об обществе… Митьков спросил его, г. Поджио, какого он мнения? На ответ его, что он принял мнение Южного общества, т. е. введение Республики с истреблением Императорской фамилии, г. Митьков сказал: „Моё мнение – до корня“. С сим согласен был и князь Голицын».

Именно слова об императорской фамилии, сказанные искренне, да не вовремя – «истребить до корня», – превратили героя-полковника в ссыльнокаторжного инвалида.

В Красноярске, на поселении, Митьков обзавёлся домом и огородом, разводил цветы, вёл регулярные метрологические наблюдения – по определению декабриста Александра Беляева, «жил совершенным философом». Но болел. Чем дальше, тем тяжелее. Чахотка свела его в могилу на четырнадцатом году одинокой жизни в Красноярске.

Из воспоминаний Ивана Якушкина о событиях 18 декабря 1825 года в Москве:

«Взошёл человек, высокий, толстый, рыжий, в изношенном адъютантском мундире без аксельбантов и вообще наружности непривлекательной. б…с Митьков принял его вежливо; Муханов почти никого не знал из присутствующих, но через полчаса он уже разглагольствовал, как будто был в кругу самых коротких своих приятелей. Он был знаком с Рылеевым, Пущиным, Оболенским, Ал. Бестужевым и многими другими петербургскими членами, принявшими участие в восстании. Все слушали его со вниманием; всё это он опять заключил предложением ехать в Петербург, чтобы выручить из крепости товарищей и убить царя. Для этого он находил удобным сделать в эфесе шпаги очень маленький пистолет и на выходе, нагнув шпагу, выстрелить в императора. Предложение самого предприятия и способ привести его в исполнение были так безумны, что присутствовавшие слушали Муханова молча и без малейшего возражения».

Из донесения князя Бориса Куракина Бенкендорфу, 1827 год (оригинал по-французски):

«Он был очень нехорош собою… теперь же это положительно чудовище. Представьте себе львиную голову, сидящую на плечах большого, толстого человека… видны только глаза, нос и едва-едва рот; при этом кожа, тот её клочок, который можно разглядеть, – огненно-рыжего цвета».

Как бы ни относиться к декабристам, всё же они симпатичнее, чем их судьи и гонители. Чудище Муханов вызывает у нас куда больше добрых чувств, нежели член Верховного уголовного суда, безликий князь Борис Куракин, отправившийся в 1827 году с ревизией в Западную Сибирь. Благодаря знатности рода и высокому положению отца сделал подобающую придворную карьеру при Александре I; следующее царствование обернулось для него ранней отставкой. Находясь в Томске и осведомляясь о положении государственных преступников, князь возмущён, ибо Муханов «смеётся прямо в лицо и… говорит: „Доволен ли я сопровождающими офицерами? Вполне, ей-богу, да я вообще всем доволен!“».

Тут проявилось одно качество, которое отличает Муханова от большинства декабристов: у него есть чувство юмора и способность к самоиронии. «Да вообще я всем доволен!» Шутник. Вот и 18 декабря у Митькова, видно, неудачно пошутил про пистолет. Не так поняли.

В 1833 году на ходатайстве матери о переводе из Братского острога поближе, в Тобольскую губернию, Бенкендорф, транслируя волю императора, наложил резолюцию: «Отвечать, что этого сделать нельзя, ибо очень дурно себя ведёт и не достоин снисхождения». Дурное поведение заключалось в том, что сестра Елизавета прислала ему письмо, спрятанное в ящике с семенами. Посылку перехватили. Письмо, как выяснилось, имело невинный характер, но нарушение налицо: каторжникам запрещена переписка.

В том же году в его биографии разворачивается любовный сюжет – увы, без счастливого конца. К Муханову в Сибирь отправилась Варвара Шаховская, княжна, из знатной, но обедневшей семьи. Она была сестрой Прасковьи Михайловны Муравьёвой – жены того самого Александра Николаевича Муравьёва, который когда-то завлёк Муханова в тайное общество; а также сестрой князя Валентина Шаховского, женатого на сестре Муханова Елизавете. Возможно, она успела полюбить Муханова ещё до декабристской истории. Или хотела совершить подвиг в свои уже не совсем юные годы. Официально, правда, она поехала не к Муханову, а сопровождать сестру свою Прасковью Муравьёву, вначале в Верхнеудинск, потом в Иркутск, а в 1832 году в Тобольск. В августе 1833 года Муханов обратился к Бенкендорфу с просьбой о разрешении ему вступить в законный брак с княжной Варварой Михайловной Шаховской. И княжна Варвара направила по инстанциям аналогичное прошение. Ответ был отрицательным: «Муханов по правилам греко-российской церкви по причине родства его с княжной Шаховской не может на ней жениться». Брак в данной степени родства не дозволялся законом. Конечно, в иной ситуации на это обстоятельство могли посмотреть сквозь пальцы, но не в случае с государственным преступником, который «дурно себя ведёт». В итоге Варвара воротилась в Европейскую Россию и в 1836 году умерла от чахотки. Вскоре умерла и сестра Муханова Елизавета. Прасковья Муравьёва скончалась ещё раньше, в декабре 1834 года.

А Муханов остался один. После неоднократных ходатайств матери ему разрешено было переехать в село Усть-Куда, поближе к Иркутску. Там он и жил с весны 1842 года. Выстроил дом, огородничал, возился со скотом и птицей, а сверх того, занимался разведением кактусов, причём, за неимением сих растений в Сибири, научился выращивать их из выписываемых из-за границы семян.

Бригген – очень правильный человек. Настоящий немец, хоть по матери и русский. Трудолюбивый, честный, знающий себе цену, готовый, если надо, идти в бой на смертельно опасного врага. Недаром у него шрам от полученной в сражении контузии. Притом он разумен и не стремится к невозможному. Эти качества, однако, не уберегли его от семейной драмы и привели к опасному конфликту с властями.

Поселившись в Пелыме, Александр Фёдорович деловито принялся строить дом в ожидании своего уже немалочисленного семейства. Однако в разрешении на переезд вместе с детьми Софье Михайловне Бригген было высочайше отказано, а оставить четверых малолетних детей на попечение родственников она не могла. Подавались новые прошения, дело тянулось почти десять лет. Сын Михаил тем временем был определён в 1-й Кадетский корпус, дочери – в Смольный институт. Домик в Пелыме так и не услышал детских голосов, не обрёл хозяйки. А потом и хозяин оставил его и перебрался в Курган. С семьёй общение продолжалось лишь в письмах. В 1841 году из письма дочери Марии Александр Фёдорович узнал о намерении супруги посетить его в Кургане и ответил довольно сдержанно, что делать этого не следует. Дело в том, что в 1839 году у ссыльного Бриггена родилась дочь от девицы Александры Томниковой, из крестьян деревни Рябковой Курганского округа. В последующие годы они продолжали жить вместе и прижили детей, из которых две дочери и, вероятно, сын дожили до взрослых лет. Воссоединение с законной семьёй не состоялось.

И новая жизненная стезя не была усыпана розами. В 1850 году разразился судейский скандал, чреватый для Бриггена большими неприятностями. В Курганском окружном суде рассматривалось дело об убийстве некоего крестьянина Власова. Кто-то из местного начальства оказался замешан в этом, и власти решили спустить дело на тормозах, да ещё и подвели под суд какого-то судейского чиновника, доискивавшегося истины. Разумеется, Бригген, будучи заседателем окружного суда, стерпеть этого не мог и добился пересмотра дела в Сенате, но, как и следовало ожидать, навлёк на себя гнев начальства. Ареста, к счастью, удалось избежать, но по приказу сибирского губернатора князя Петра Горчакова «за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» строптивый ссыльный переведён заседателем суда в глухой Туринск, откуда лишь через пять лет ему разрешили вернуться в Курган.

Начиналось новое царствование. В августе 1856 года последовали амнистия и восстановление в правах. И тут перед 64-летним декабристом возникла тяжкая проблема: как быть с семьёй – той, далёкой, почти забытой, и этой, что сложилась в годы ссылки?

Из письма Бриггена Евгению Оболенскому, 22 сентября 1856 года:

«Моя Александра Тихоновна начала выздоравливать от ужасной болезни, которая её постигла с начала этого года. Мысль, что я её оставляю, несмотря на все мои уверения, так сильно на неё подействовала, что она впала в глубокую меланхолию, следствием коей были сильнейшие истерические припадки, так что эта в продолжение 19 лет тихая и кроткая женщина дошла до сумасшествия. В припадках бешенства, на которые было страшно смотреть, рвала она всё на себе, била и бросалась на людей… едва два сильных человека могли, надевши на неё лазаретную рубаху, сажать её под запор».

Развязка семейной драмы неясна. Из Кургана Александр Бригген уехал. Последние два года прожил у своей законной младшей дочери Любови Гербель в Петергофе и Петербурге.

Обсуждая революционные планы на сходках Союза спасения, Михаил Лунин со свойственной ему холодной дерзостью объявил, что для захвата в плен или убийства государя нужно составить боевой отряд из самых отчаянных соратников, готовых осуществить сие намерение ценою собственных жизней. Сегодня их назвали бы группой террористов-смертников; на лунинском же французском они именовались «la cohorte perdue» – дословно «потерянная когорта». А если обойтись без принятых у декабристов древнеримских аналогий и использовать язык кавалерии, получится «обречённый эскадрон». Если также вспомнить введённое Пестелем деление участников общества на три категории – бояр, мужей и братьев, – то участники лунинского проекта должны называться «пропащие бояре».

Идея была высказана Луниным в самом начале того исторического движения, которое для многих его участников завершилось в рудниках Забайкалья. Сам Лунин очень скоро разочаровался в террористических планах, другие участники и даже лидеры тайных обществ могли и вовсе о них не знать. Но кара постигла незнающих с той же неумолимостью, что знающих, и не очень виновные оказались в одной обречённой когорте с заведомо виновными. Тех, кто стоял у истоков движения, потом отошёл от него и всё же попал под карающий удар, действительно можно назвать пропащими боярами.

Николай Тургенев не имел ни малейшего отношения к событиям декабря 1825 года. До самой смерти отрицал и принадлежность к Северному обществу. В этом случае, пожалуй, лукавил, чем вызвал на старости лет суровую отповедь прямолинейного князя Сергея Волконского. Но что верно – то верно: в самую деятельную – «рылеевскую» – пору общества пребывал в тысячах вёрст от Петербурга, в покойной Германии, в благословенной Италии, в прекрасной Франции. Тем не менее осуждён как опаснейший злодей по первому разряду. Показания, сделанные на него разными лицами, целиком и в виде выписок, занимают в следственном деле 30–40 листов, более половины бумажного объёма. Имена свидетелей – полный список лидеров тайных обществ: Пестель, Рылеев, оба Муравьёва-Апостола, Бестужев-Рюмин, князь Трубецкой, князь Оболенский, Никита Муравьёв, Пущин, Юшневский, Якушкин, Фонвизин, Митьков…

Из следственного дела Николая Тургенева.

Павел Пестель:

«Тургенев присутствовал в Коренной думе Союза благоденствия».

Матвей Муравьёв-Апостол:

«Тургенев был в числе тех членов Союза благоденствия, которые после объявленного в 1821 году в Москве уничтожения оного решились не прекращать своих действий».

Князь Сергей Трубецкой:

«Тургенев участвовал в собрании, когда учреждена управа и избраны были членами оной для переговоров с Пестелем: князь Трубецкой, Никита Муравьёв и князь Оболенский».

Князь Евгений Оболенский:

«Участвовал в совещаниях 1823 года и был выбран в члены Думы, но отказался».

Никита Муравьёв:

«При переговорах с Пестелем в 1824 году участвовали члены Думы и некоторые члены общества, в том числе и Тургенев».

Михаил Митьков:

«Читались правила, которые написаны были Тургеневым и всеми одобрены. В них заключалось следующее: стараться изыскивать средства к изменению в правительстве, о чём при принятии новых членов не объявлять».

Михаил Бестужев-Рюмин на вопрос, кто из членов общества наиболее стремился к достижению цели введения республики посредством революции советами, сочинениями и влиянием своим, ответствует:

«Директора общества Николай Тургенев и Никита Муравьёв на севере и Пестель на юге».

Из оправдательной записки Николая Тургенева, приобщённой к делу:

«…Устроенного общества, с определённою целью, с определёнными средствами действовать к достижению известной цели, не было. Всё, что могу сказать, есть то, что в России немощные люди толковали об обществах, пытались составлять общества, сочиняли уставы для обществ, сами никогда не зная, как это сделать, как действовать, к какой цели и какими средствами. б…с Собираясь вместе, сии люди в совещаниях своих говорили, что надобно помогать друг другу, что надобно распространять чтение книг, распространять известные, так называемые либеральные идеи, которые, впрочем, не были распространяемы».

«…Перед тем судьёю, который для меня был всегда самым строгим, – перед моею совестию, я… чувствую себя невинным».

Кто же прав – обвиняемый, свидетели или судьи?

Все правы по-своему.

В декабристском сонмище Николай Тургенев – одна из центральных фигур. При этом он не вдохновенный вития, не военный человек и, строго говоря, не заговорщик. Его зачастую пытаются представить идеологом движения, но это не так: его немногочисленные сочинения на общественные темы, написанные до декабрьских событий, выдержаны в верноподданном тоне и не содержат в себе ничего крамольного. Ни слова о революции, о перемене правительства, о конституции, лишь размышления об отмене крепостного права благодетельным попечением верховной власти.

Он – либеральный барин и просвещённый чиновник, подающий по начальству предложения об улучшении государственного быта, но также любящий потолковать о благодетельных реформах в избранном обществе. Настолько избранном, что именуется оно тайным. Там, в теоретических спорах, в словесных раскладах у него три козырные карты: образование, служебное положение, родство.

Четыре брата Тургеневы – Андрей, Александр, Николай, Сергей – происходят из не особенно знатного рода симбирских помещиков Тургеневых: их родословие прослеживается всего лет на полтораста, до времён царя Михаила Фёдоровича Романова. Дед их, Пётр Андреевич, дослужился лишь до секунд-майора, но смог прикупить несколько деревенек по соседству с родовым имением Тургенево, что на Волге[140], и оставил сыну Ивану приличное наследство. Иван Петрович служил более успешно, в частности побывал в адъютантах у фельдмаршала и богача Захара Григорьевича Чернышёва (чей внучатый племянник и полный тёзка – декабрист Захар Чернышёв). В отставку вышел бригадиром, поселился в Москве и дружески сошёлся с кружком вольномыслящих умов при Московском университете. Заправлял в этом кружке неутомимый просветитель в российско-французском духе, публицист и масон Николай Новиков. Несколько лет спустя новиковский кружок навлёк на себя гнев императрицы Екатерины Великой и был разгромлен. Иван Тургенев отделался ссылкой в деревню, но приобретённые связи впоследствии пригодились: при восшествии на престол императора Павла он был извлечён из ссылки и неожиданно для всех назначен директором Московского университета. К этому времени его старшему сыну Андрею исполнилось уже пятнадцать лет, младшему Сергею – четыре года. Понятно, что сыновья были отданы в Благородный пансион при университете. Затем служба в Коллегии иностранных дел. Все четверо успели послужить там, ни один не пошёл по военной линии – редчайший случай в семье, принадлежащей к высшему дворянству.

Андрей подавал большие надежды, но рано умер, в 1803 году. Рано уйдёт из жизни и Сергей – это случится в 1827 году, вскоре после заочного осуждения брата Николая. Более всех преуспел по службе Александр: в 1805 году он в качестве чиновника Комиссии составления законов сопровождал государя в военном походе в Европу; в 1810 году он уже директор департамента. Он сумел расположить к себе князя Александра Голицына, одного из ближайших доверенных лиц государя. В 1817 году образовано известное нам голицынское «сугубое министерство» духовных дел и народного просвещения. В нём всего два департамента. Александр Тургенев назначен возглавлять Департамент духовных дел. Он – правая рука Голицына, действительный статский советник, а вскоре и камергер Двора его императорского величества. Для брата Николая не может быть лучшей протекции.

(Кстати, и живут братья Тургеневы в доме князя Голицына, на Фонтанке, напротив Михайловского замка, по соседству с Аракчеевым. Сюда к ним то и дело забегает протеже Александра, бойкий юноша Пушкин, только что из Лицея. Очень многообещающий, но слишком непоседливый молодой человек.)

Николай идёт по стопам брата: служит хоть и не в голицынском министерстве, но в комиссии Сперанского, а затем в канцелярии Государственного совета, при обходительнейшем Алексее Оленине, который умудряется сохранять дружеские отношения и со Сперанским, и с Голицыным, и с их антиподом Аракчеевым. Да-с: это именно Оленин 27 ноября 1825 года вынесет из хранилища секретный пакет и зачитает Государственному совету манифест в Бозе почившего государя Александра I о передаче престола Николаю; это именно Сперанский составит текст приговора декабристам, в частности Николаю Тургеневу. А пока что протекция брата возводит Николая по служебным ступеням всё ближе к вершине государственной пирамиды.

Да, и ещё одно обстоятельство. Гёттингенский университет. Кузница политико-юридических кадров для всей Европы. Когда-то там учился Генрих фон Штейн, прусский министр, заклятый враг Наполеона, организатор и вдохновитель антифранцузской коалиции 1813 года, к тому же явный покровитель тайного немецкого общества Тугендбунд. Это общество – образец для российских романтиков-вольнодумцев. Николай Тургенев в их глазах окружён тройным сиянием: он, едва ли не единственный среди будущих декабристов, окончил настоящий европейский университет; он служил при Штейне и дружил с ним; он посвящён в прекрасные тайны Тугендбунда.

У него один недостаток: он никогда не состоял на военной службе, и неизвестно, держал ли когда-нибудь в руках оружие. Поэтому его нет среди участников Союза спасения и среди отцов-основателей Союза благоденствия. Но как только этот последний сложился, оказалось, что без хромого Тургенева не обойтись. С 1819 года он авторитетный участник Союза. Этому способствовал выход в свет годом раньше его книги «Опыт теории налогов». Вполне учёное сочинение, но с публицистическим уклоном: там затрагивается больной вопрос русской жизни – о крепостном праве. Гёттингенский выпускник утверждает, что крепостное право вредно и что его надо упразднить, исключительно сверху, правительственными мерами и, конечно, с соблюдением интересов помещиков. В подтверждение теории совершает практический шаг, казавшийся тогда очень смелым: Николай Тургенев переводит своих крепостных с барщины на денежный оброк. На ту же тему составлена и «Записка о крепостном праве» – она подана государю через петербургского генерал-губернатора Милорадовича и принята весьма благосклонно.

Как видим, до некоторых пор жизнь Николая Тургенева складывалась успешно. Роспуск Союза благоденствия (кстати, на собрании, где об этом было объявлено, председательствовал он, Тургенев) – первый тревожный сигнал: правительству известно, что словопрения участников общества переходят границы дозволенного. Тургенев на распутье: что выбрать – карьеру или заговор? Как уже было сказано выше, дальнейшее своё участие в тайных политических обществах Николай Иванович отрицал, свидетели же единодушно подтверждали. В 1824 году стараниями Аракчеева «сугубое министерство» было упразднено, и звезда князя Голицына закатилась. Для братьев Тургеневых, особенно для Александра, это ставило под сомнение дальнейшие карьерные перспективы. Примерно за два месяца до официального расформирования министерства Голицына Николай Тургенев подал по начальству прошение на имя государя о длительном отпуске. Государь не стал возражать. Произвёл Тургенева в действительные статские советники и даже пожаловал тысячу червонцев на дорогу.

8 апреля 1824 года Николай Тургенев выехал из Петербурга в направлении Риги. Оттуда на корабле в Любек. В Европу!

Его европейское турне затянется – как в сказке – на тридцать лет и три года.

О петербургских событиях декабря 1825 года он, как и брат Александр, узнает в одном из русских светских салонов в Париже.

Из письма Василия Жуковского Александру и Николаю Тургеневым, 16 декабря 1825 года, Петербург:

«Какой день был для нас 14-го числа! В этот день всё было на краю погибели…»

«…Толпа солдат на Исакиевской площади, и все кричат: ура, Константин! и около них бездна народа. Они прислонились спиною к Сенату, выстроились, зарядили ружья и решительно отреклись от присяги. В их толпе офицеры в разных мундирах и множество людей вооруженных во фраках…»

«Милорадович убит… Император повёл сам батальон гвардии (Преобр[аженский]). Послали за другими полками. Послали за артиллериею».

«Пушечные картечи всё решили! С нескольких выстрелов бунтовщики разбежались, и кавалерия их преследует…»

«Заговор точно существовал, волнение не было внезапным действием беспорядка минутного. Имена заговорщиков были известны не только новому, но и прежнему Императору, и убийцы сами все вместе и в одну минуту явились перед отечеством. Всех главных действователей в ту же ночь схватили».

«Имена заговорщиков известны». «Убийцы явились перед отечеством». Кто из братьев Тургеневых числится в списке? Николай-то уж точно.

В начале января Николай и Александр Тургеневы выезжают из Парижа в Лондон. Их отъезд похож на бегство: как известно, из Англии нет выдачи; во Франции же их могут схватить в любую минуту по требованию российских властей. В Лондоне их настигает ещё одна тревожная весть – о мятеже в Черниговском полку. Месяц спустя становится известно: братья Тургеневы привлечены к следствию. К Сергею, в Неаполе, уже приходили, опечатали бумаги; за Николаем отправлен фельдъегерь…

Впечатлительный Сергей от перенесённых волнений захворал; через год его жизнь оборвётся. Александр отправился в Петербург, в пасть льва. Он счастливо избежит ареста и суда, но вынужден будет выйти в отставку. Николай получит от брата подробные сведения о показаниях, данных против него, и раздумает ехать. Его обширная оправдательная записка будет получена в Петербурге, приобщена к делу, но на решение суда не повлияет. Заочный приговор – лишение прав и бессрочная каторга. Для него, вынужденного эмигранта, пункт первый существеннее пункта второго. Но и второй тяжек – как дамоклов меч вечно над головой.

Из письма Николая Тургенева брату Сергею, 20 июля 1826 года, Лондон:

«Что вперёд со мною случиться может – кто это знает? Но я знаю по крайней мере, что пребывание моё в Англии, на свободе, вне власти тех людей, которые меня называют преступником, и я не могу не благодарить судьбу, которая каким-то непонятным образом привела меня сюда в самое то время, как фельдъегери искали меня в Италии и в Париже. б…с Один упрек могу только себе сделать: это некоторая слабость, с которою я написал моё оправдание, слабость или неискусство, – может быть. б…с Я показывал в объяснении, что, будучи в обществе, я имел только одну цель: освобождение крестьян, и что эту цель почитал и почитаю важнейшею для меня в жизни».

Эмиграция стала для Николая Тургенева своего рода ссылкой на запад, несравненно более комфортной, но столь же безнадёжной, как для его сообщников ссылка на восток. Прощения не было, пути назад тоже. Никакого иного дела, кроме как писать – всё о том же. Объёмные сочинения, собранные в три тома и изданные в 1847 году под названием «La Russie et les Russes» («Россия и русские»), – не что иное, как продолжение тех прожектов в учёно-либеральном духе, которыми Тургенев и некоторые его товарищи занимали внимание Александра и Николая Павловичей.

Амнистия 1856 года открыла ему дорогу в Россию. Он приехал, но на родине не прижился. Там уже вовсю закипали страсти по великим реформам, готовилась отмена крепостного права, реальная, а не теоретическая. Идеи Тургенева, выглядевшие безумно смелыми 30–40 лет назад, теперь явно отдавали старорежимным барством. Освобождение крестьян без земли, освобождение с малыми наделами, соблюдение землевладельческих прав помещиков… Всё это звучало архаично, а для молодёжи – ретроградно. Его, конечно, уважали, ему кланялись, но не слушали.

Последние годы жизни он куда лучше чувствовал себя в цветущих окрестностях Парижа, нежели в своём многомятежном отечестве. В живописном Буживале, где вдохновляются на пленэре молодые художники в блузах, похожие на санкюлотов, на вилле Вер-Буа (по-русски – Зелёная Роща), приобретённой, между прочим, на деньги, вырученные когда-то братом Александром от продажи имения и крепостных, Николай Иванович скончался в окружении своего французского семейства в возрасте 82 лет.

Пожалуй, это единственный из осуждённых Верховным уголовным судом, кому действительно была явлена государева милость: вместо каторги – ссылка в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Отчего так? Воистину воля Божья – по молитвам жены, Прасковьи Михайловны.

Молодость Александра Муравьёва – марш от успеха к успеху, и быть бы ему к тридцати годам генералом, но головокружительная карьера оборвалась внезапным и обидным арестом в праздник Крещения в 1818 году. Это был знак государевой немилости. Возможно, император прознал про вольнодумство молодого полковника, ибо тот уже не первый год состоял в масонских обществах с весьма либеральным уклоном. Но возможно, государю стало известно и другое: что Муравьёв – основатель опасных офицерских организаций, из которых неведомо что может вырасти. В 1814 году вместе с братом Николаем и прапорщиком Иваном Бурцевым образовал некую «Священную артель», которая за полтора года увеличилась до десятка человек и в 1816 году слилась с другими подобными кружками; так образовался Союз спасения, в котором Александр Муравьёв играл одну из ведущих ролей. На его квартире в Москве происходило то самое собрание, где во весь голос прозвучал призыв к цареубийству, и, если верить воспоминаниям Якушкина, прозвучал именно из уст полковника Муравьёва. В 1818 году он с энтузиазмом приступил к созданию Союза благоденствия.

Конечно, он был либерал и ненавидел царя, особенно после несправедливой, по его мнению, отставки. Из него – с его-то умом и образованием! – вышел бы неплохой борец против тирании; если не Риего, то Кирога, если не двигатель, то мозг заговора. Но любовь вывела его из среды заговорщиков, а женитьба спасла Александра Муравьёва от каторги, а может быть, и от виселицы.

Шаховские – соседи Муравьёвых по имению. Дата первой встречи с княжной Прасковьей (Полиной) Шаховской – «6 XII 1816» – была выгравирована на внутренней стороне обручального кольца Александра Николаевича. Через год состоялось обручение, 29 сентября 1818 года они обвенчались.

Из письма Александра Муравьёва брату Николаю, 27 октября 1818 года:

«Любезный брат, я счастлив – неописанно счастлив, я женат на княжне Прасковье Михайловне Шаховской – совершенство в виде жены, – что более могу тебе сказать, любезный Николай! Порадуйся со мною. Воистину, друг мой, состояние сие есть конечное предначертание всякого чувствующего и мыслящего человека».

Новобрачные поселились в Белой Колпи, родовом имении князей Шаховских, в 25 верстах от Волоколамска; позднее жили в Ботове того же Волоколамского уезда. После женитьбы связи Александра с собратьями по тайному обществу слабели. В 1819 году он уведомил их о выходе из Союза благоденствия.

Ни о каком его участии в событиях декабря 1825 года не могло быть и речи.

Но имя его прозвучало на допросах из уст самых отъявленных заговорщиков. Всплыла и московская история 1817 года – с разговорами о цареубийстве.

5 января 1826 года из Петербурга в Москву помчался фельдъегерь с приказом об аресте. Проститься с женой не дали.

По VI разряду Александру Муравьёву полагалось шесть лет каторги с лишением прав. Государева рука вычеркнула в приговоре каторгу и сохранила права. В июле 1826 года Муравьёв был отправлен из Петербурга в Якутск, но по пути вышло ещё одно послабление: по ходатайству тёщи, княгини Е. С. Шаховской, местом жительства определён вместо сурового Якутска относительно мягкий Верхнеудинск. Туда ссыльный прибыл в январе 1827 года; ещё раньше, в Иркутске, к нему присоединились родные: жена с дочерью Софьей и свояченица Варенька (невеста декабриста Муханова).

К началу следующего года получено дозволение вступить в статскую службу – городничим в Иркутске. Далее служебная череда с постепенным приближением к Европе: Иркутск – Тобольск – Вятка. Перевод в Вятку, правда, с понижением из-за конфликта с генерал-губернатором Западной Сибири Вельяминовым. Затем благословенная Таврида, должность председателя уголовной палаты в Симферополе. Из-за столкновения с графом Михаилом Воронцовым, генерал-губернатором Новороссии, он вскоре оставит Симферополь и получит назначение гражданским губернатором в Архангельск. Но и там прослужит недолго. В 1839 году в связи с крестьянскими беспорядками в Ижемской волости уволен от должности без прошения.

В Симферополь статский советник Муравьёв прибыл в глубоком трауре. Его милая Полина умерла в феврале 1835 года в Вятке. Из семерых детей остались в живых лишь двое: дочь Сонечка и рождённый в Иркутске сын Иван (только ему суждено пережить отца, и то всего на год).

Перерыв в службе, однако, позволил решить кое-какие семейные вопросы. Детей Муравьёвых после смерти Полины воспитывала её младшая сестра Марфа. В 1841 году Александр Николаевич вступил с ней в законный брак. Жениху было почти пятьдесят лет, невесте – за сорок. Общих детей у них не было.

Меж тем братья Николай и Михаил успешно продвигались по службе, да и многие друзья юности поднимались по карьерной лестнице всё выше и выше. Не без их протекции и он был возвращён в строй: в 1843 году причислен к Министерству внутренних дел, в 1846-м назначен членом Совета министров, ездил по губерниям с ревизиями, был произведён в действительные статские… На пороге шестидесятилетия Александр Николаевич стал проситься на военную стезю. В 1851 году его просьбы были уважены: в чине полковника причислен к Генеральному штабу. С началом Крымской войны состоял при штабе действующей армии. В должности начальника штаба 2-го пехотного корпуса получил известие о кончине государя императора Николая Павловича.

Наступала новая эпоха. Александр Николаевич Муравьёв надел-таки генеральский мундир: одним из первых при новом государе, своём полном тёзке, произведён в генерал-майоры. В 1856–1861 годах в должности нижегородского военного губернатора осуществлял великую реформу – ту самую отмену крепостного права, о которой так пылко и сбивчиво говорили когда-то товарищи его юности. В 1861 году назначен сенатором.

Из письма девицы Sophie Салтыковой[143] подруге Alexandrine от 30 июля 1824 года (оригинал по-французски):

«…Он очарователен, прекрасно воспитан, умён… Все говорят (и я не нахожу в этом преувеличения), что этот молодой человек положительно совершенство; природа не отказала ему даже во внешних выгодах: у него лицо совершенно своеобразное, но очень приятное и полное

ума».

Из воспоминаний декабриста Николая Басаргина об Иване Якушкине:

«Он отличался замечательным прямодушием и был доверчив, как ребёнок».

Прямодушный, бесхитростный, добрый, порывистый. И ранние его портреты, и поздние стариковские фотографии подтверждают: хороший человек. Может быть, поэтому ему никогда не удавалось осуществить задуманное.

Обратим внимание на две даты. Перевод в армию под начало Фонвизина датирован 5 июня 1816 года, – стало быть, прошение подано в марте–апреле. То есть через считаные недели после того, как на собрании у Муравьёвых-Апостолов при участии Якушкина, князя Сергея Трубецкого, Александра Николаевича и Никиты Михайловича Муравьёвых было принято решение о создании Союза спасения. Вторая дата – 1 февраля 1818 года, отставка – почти совпадает с арестом и крахом карьеры Александра Муравьёва. На Якушкина сильно воздействует закон товарищества.

Между этими событиями – ещё одно, сыгравшее в судьбе Якушкина, и не только его, роковую роль: «московский заговор» 1817 года на квартире Александра Муравьёва (об этом мы рассказывали в деле Сергея Трубецкого). Собственно, заговора никакого не было: поверили слухам об ужасных намерениях Александра I и возмутились. Но ненависть к царю прорвалась в высказанной во весь голос мысли о цареубийстве. Ответный удар в виде каторжного приговора получат не только говорившие, но и слушавшие: Михаил Фонвизин, князь Фёдор Шаховской, Никита Муравьёв… Якушкину же воздастся особо.

Из «Записок» Ивана Якушкина:

«Александр Муравьёв перечитал вслух ещё раз письмо Трубецкого, потом начались толки и сокрушения о бедственном положении, в котором находится Россия под управлением императора Александра. Меня проникла дрожь… Наконец Александр Муравьёв сказал, что для отвращения бедствий, угрожающих России, необходимо прекратить царствование императора Александра и что он предлагает бросить между нами жребий, чтобы узнать, кому достанется нанесть удар царю. На это я ему отвечал, что они опоздали, что я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести. Затем наступило опять молчание. Фонвизин подошёл ко мне и просил меня успокоиться…»

Полковник Фонвизин говорил дело: надо было успокоиться. Царь не перенёс столицу в Варшаву и не отдал Русь на растерзание ляхам. Якушкин к тому же, от природы человек пылкий, в то время переживал ещё и личную драму: пламенная влюблённость в сестру друга, князя Ивана Щербатова, Наталью Дмитриевну, была безжалостно отвергнута.

Ах, декабристы, какие же вы всё-таки романтики! История этой несчастной любви похожа на сентиментальный роман. Как и положено герою романа, Якушкин, получив бесповоротный отказ, опасно заболевает; выздоровев же, решается по-другому свести счёты с жизнью: убить царя и самому быть убитым… Всё это напрасно: «Вертер» уже написан. Княжна Наталья Щербатова через два года выйдет замуж за князя Фёдора Шаховского – выбор этот окажется ничуть не лучше (почему? скоро узнаем). Якушкин же, не осуществив своё жестокое намерение, с азартом ринулся претворять в жизнь туманные идеалы только что образованного Союза благоденствия. О главном его деянии в этом направлении – попытке освободить собственных крепостных крестьян – мы вкратце рассказывали в первой части («Знакомые незнакомцы»). Неудача в этом деле закономерна, но самоотверженная доброта Ивана Дмитриевича подкупает, так же как и его крайняя наивность…

Все его начинания терпят неудачу. Подготовленный им проект ультиматума государю от имени Союза благоденствия отвергнут друзьями, да и сам Союз, толком не оформившись, разваливается. Желание участвовать в греческом восстании не успевает осуществиться: движение Ипсиланти разгромлено. На этом безрадостном фоне единственный проблеск истинного счастья – женитьба.

Невесте Якушкина Анастасии Васильевне Шереметевой ко времени свадьбы ещё не исполнилось 16 лет. Вышла замуж она не по большой любви, а по желанию матери. Впрочем, жених ей, конечно же, нравился – Иван Дмитриевич не мог не нравиться. Свадьба состоялась в ноябре 1822 года. Настало время вполне счастливое для обоих супругов. Первенец родился у них, как положено, менее чем через год. Назвали его Вячеслав. К лету 1825 года Анастасия Васильевна вновь была на сносях. По всем расчётам родить ей предстояло в январе.

А в декабре до поместья Якушкиных донеслась весть о междуцарствии. Якушкин примчался из деревни в Москву и принял участие в известных нам собраниях 15–18 декабря у Митькова, да ещё и призывал действовать. Это обстоятельство не явилось главной причиной дальнейших его неприятностей, но усилило наказание разряда на три.

После допроса в Зимнем дворце отправлен в Петропавловскую крепость с собственноручным предписанием государя: «Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать как злодея». Был помещён в Секретном доме Алексеевского равелина. Кандалы повелено снять лишь в апреле.

И всё из-за безрассудно высказанного восемь лет назад намерения.

С женой ему было не суждено более прожить ни дня под одной крышей. И увидятся они только на кратких свиданиях в крепости да один раз при его этапировании в Сибирь, 15 октября 1827 года в Ярославле. Здесь он увидит и младшего сына Евгения, коему выпал жребий родиться через две недели после ареста отца. Намерение Анастасии Якушкиной отправиться в Сибирь не осуществилось.

Ответ генерал-адъютанта Дибича на письмо Василия Жуковского, которым тот сопровождал ходатайство о дозволении жене Якушкина последовать за мужем; 3 февраля 1828 года:

«Государь император отозваться соизволил, что исполнение Якушкиной сего желания на существующих для того правилах ей не возбраняется. Но при этом его величеству благоугодно, дабы ей поставлено было на вид, что в месте пребывания мужа своего не найдёт она никаких способов к воспитанию детей, устройству будущего состояния коих полагает она чрез то немалую преграду, а потому нужно ей предварительно размыслить о всех последствиях своего предприятия, дабы избегнуть позднего и бесполезного раскаяния».

Анастасия Васильевна «размыслила» – и выбрала будущность детей.

Одна из особенностей приговора декабристам заключалась в том, что у него не было срока действия. Одиночное заключение, кандалы, каторга, поселение, солдатчина могли закончиться, но наказание – никогда. Вернее, только тогда, когда государь пожелает. Государь не пожелал. Условия отбывания смягчались, но никому из осуждённых не было позволено вернуться к обычной жизни в царствование Николая Павловича. Этот закон распространялся и на тех, кто последовал за осуждёнными: на жён, сестёр и даже детей – обратного пути для них не было. Тем же, кто не последовал, не только ничто не грозило, но даровались различные милости. Сыновья Ивана Якушкина выросли, получили образование, поступили на службу и, кстати, оба с пользой для общества служили потом в Сибири. Младшему, Евгению, выпало стать одним из первых собирателей и исследователей материалов по истории декабристского движения.

Анастасия Васильевна умерла в 1846 году, не дожив до сорока лет. В память о ней Иван Дмитриевич основал в Ялуторовске школу для девочек. Училище для мальчиков там было официально открыто ещё в 1842 году, – в этом деле Якушкин участвовал вместе с другими ялуторовскими декабристами и протоиереем Стефаном Знаменским[146].

Из воспоминаний Александра Семёнова, почтового служащего в Ялуторовске:

«Якушкин вёл строгий образ жизни, занимаясь больше науками и чтением книг… Летом его можно было видеть каждый день на реке, где он подолгу купался. Купался он почти до заморозков, а с первым льдом купанье переменял на коньки».

Из публикации Капитона Голодникова «Декабристы в Тобольской губернии» (1899):

«…Между мещанами города распространился слух, что Якушкин, занимаясь чёрною магией, устроил у себя машину, которая посредством нечистой силы с визгом и скрипом разгоняет над городом тучи[147], что фармазон Якушкин давно уже продал дьяволу свою душу…»

Из заметок Августы Созонович (воспитанницы М. И. Муравьёва-Апостола) по поводу воспоминаний Голодникова:

«Иван Дмитриевич в самом деле подозревался в чернокнижии за собрание растений (он составлял гербарий растений Тобольской губ.), постоянную письменную работу, за клейку различной величины глобусов из картона, чтение книг, сначала даже и за катанье на коньках в отдаленной от города местности по р. Имбирею, так как он позднею порой при лунном свете неожиданно вылетал стрелой из развалин водяной мельницы и исчезал из вида случайных наблюдателей. При подобной обстановке в высокой, почти остроконечной шапке, в коротенькой шубейке, перетянутой кожаным ремешком, весь в чёрной одежде, при его худобе он должен был казаться народу колдуном, стремительно летевшим на пир или на совет к нечистой силе».

После амнистии, в 1856 году, Якушкин приехал в Москву и поначалу поселился у сына Евгения, инженер-полковника. Однако постоянно жить в столицах ему дозволено не было. Последний год жизни он провёл в имении своего старого друга Николая Толстого, деревне Новинки под Тверью, временами наезжая в Москву.

Роковая любовь многих достойных юношей, княжна Наталья Щербатова, предпочла впечатлительному Якушкину более уравновешенного, практичного князя Фёдора Шаховского, своего дальнего родственника. Прожить в браке им суждено было девять с половиной лет, из них три года и четыре месяца в вынужденной разлуке, а последние недели – в монастыре, в доме умалишённых.

В юности князь Фёдор Шаховской вступил в офицерскую «Священную артель» в Семёновском полку, затем в Союз спасения, успел отметиться также и в Союзе благоденствия, побывал и в масонах. Женившись, отошёл от тайных обществ, а после отставки не имел регулярных контактов с их членами, поскольку жил в деревне. Однако, на свою беду, оказался у Александра Муравьёва на том злосчастном собрании, где Якушкин проявил цареубийственный энтузиазм. А может, и не побывал. Кто-то запомнил его там, кто-то не запомнил. Разумеется, имя Шаховского рано или поздно должно было прозвучать в ходе следствия.

2 марта 1826 года по вызову губернатора он прибыл из деревни в Нижний Новгород, оттуда отправлен в Петербург в сопровождении полицейского чиновника.

На следствии не сознался ни в чём противозаконном. Следует отметить, что из 120 осуждённых Верховным уголовным судом не признали вину и не покаялись перед лицом карающей власти трое: Цебриков, Тургенев, Шаховской. При этом Николай Тургенев находился за границей, он был осуждён заочно и не испытывал давления следствия, которое в первую очередь стремилось добиться именно признания вины.

Да, он был принят в общество, но определённо знал лишь о планах «способствовать правительству к утверждению благосостояния России», а вскоре и вовсе уехал в деревню. О присутствии его на собрании 1817 года утвердительно высказались только двое, причём один из них, Михаил Фонвизин, заявил, что намерение цареубийства было князем Шаховским решительно осуждено и отвергнуто. По сути, единственным свидетельством против князя явились показания Матвея Муравьёва-Апостола, утверждавшего, что на той самой сходке в ответ на призыв к свержению царя Шаховским была высказана идея привлечь к делу Семёновский полк. Сам князь это показание решительно отверг, прочие же свидетели подтвердить отказались.

Но суд над декабристами был не судом права, а судом высочайшей воли. Воля же сия формировалась на основе личного впечатления. Осуждён тот, в ком проницательный глаз государя обнаружил неискоренимую крамолу.

Поначалу у ссыльного Шаховского всё складывалось не так уж плохо. Конечно, Туруханск не Париж, и живут там не парижане, а тунгусы, но всё-таки не рудник и не одиночная камера. С женой переписывались; Наталья Дмитриевна исправно присылала деньги и книги. Ехать в Сибирь с грудным дитятей она, конечно, не решалась, да ей бы и не дозволили. Что ж, надо переждать. Из писем мужа видно, что он в ссылке обустроился, разводит картофель и овощи, много читает, по учёным книгам лечит местных жителей и учит их детей. Составляет описание Туруханского края. Его уважают, ценят. Даже власти, от местного казачьего сотника до енисейского губернатора, настроены к нему благосклонно. В 1827 году потратил часть присланных денег на вспомоществование голодающим от неурожая, и гражданскому губернатору А. П. Степанову было велено перевести поселенца в иное место. Шаховского перевели в Енисейск – это ещё и лучше: больше похоже на город и гораздо южнее.

В мае 1828 года Наталья Дмитриевна получила от мужа странное, больное письмо. В июне губернатор Степанов сообщил Бенкендорфу о явном расстройстве рассудка у ссыльнопоселенца Шаховского.

Из письма вышедшего на поселение Сергея Кривцова к Александре Муравьёвой, жене осуждённого Никиты Муравьёва, 24 июля 1828 года (оригинал по-французски):

«Проезжая через Енисейск, я нашёл бедного Шаховского в жалком положении: худой, тусклые и блуждающие глаза, сотрясается непрестанно конвульсиями… Он говорил мне о своих беседах с Богом, о непрекращающихся искушениях от дьявола, об его Конституции, по которой уже управляют Сибирью, и т. п., и всё это выпаливается с такой скоростью и так перемешано, что можно подумать, будто говорят сразу нескольких человек… Уже много месяцев он не пишет своей жене и не получает никаких известий».

От Александры Муравьёвой Наталья Дмитриевна и узнала о случившемся. На её ходатайство о дозволении перевезти больного в дальнее имение, где она могла бы ухаживать за ним, высочайшего согласия не последовало. Приняв в соображение тяжёлое и непрестанно ухудшающееся состояние осуждённого, государь повелел отправить его в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, где с екатерининских времён существовало «заведение для безумствующих колодников» (в переводе на современный язык тюремная психбольница). Супруге было дозволено проживать рядом с монастырём, дабы иметь попечение о муже. Дозволено было также крепостному человеку ухаживать за ним.

Бывшего князя доставили под конвоем в Спасо-Евфимиев монастырь в феврале 1829 года. Зимняя дорога добавила к душевному недугу телесные повреждения: при осмотре оказались отмороженными «три пальца левой ноги, нос, ухо и два мизинных на руках с лишением на одном из них ногтя». Жена со старшим сыном приехала в Суздаль, но было уже поздно. С 6 мая больной совершенно отказывался принимать пищу и умер от истощения 22 мая.

В тайное общество Михаила Фонвизина вовлек, по-видимому, Якушкин, который был переведён в его полк вскоре после образования Союза спасения. Тогда же или чуть позже Фонвизин вступил в масонскую ложу «Александра Тройственного спасения». Как он сам писал в ответах на вопросы следственной комиссии, «великие события Отечественной войны, оставя в душе глубокие впечатления, произвели во мне какое-то беспокойное желание деятельности».

Это желание привело его в 1817 году на осенние собрания других беспокойных участников тайного общества. О его присутствии при чтении письма Трубецкого и о том, как он успокаивал Якушкина, мы уже знаем. Придёт время, и всем, кто там был, напомнят о «московском заговоре».

Фонвизину напомнят и о Союзе благоденствия, и о Московской управе, в которой он состоял, и о шумном собрании в январе 1821 года, проходившем в его доме. Тогда было принято решение о роспуске Союза, но на самом деле готовились сплотить круг и создать новую конспирацию…

В 1821 году генерал Фонвизин посватался. Согласие последовало не сразу. В сентябре 1822 года Михаил Фонвизин обвенчался с Натальей Дмитриевной Апухтиной, своей дальней родственницей. Новобрачные поселились в подмосковном имении Крюково (сейчас на этом месте микрорайон Зеленограда). Первенец Дмитрий родился у них в 1824 году. Ко времени декабрьской катастрофы Наталья Дмитриевна была на сносях, сын Михаил появится на свет в феврале 1826 года.

Жена последовала за мужем в Сибирь, оставив сыновей на попечение родных. В марте 1828 года прибыла в Читу. В 1830 году состоялся перевод заключённых государственных преступников в специально выстроенную тюрьму Петровского завода.

Из «Записок декабриста» Андрея Розена:

«…Назначено было идти двумя отрядами… б…с Для вещей были наняты подводы; ехать было дозволено только больным и раненым, как то: Фонвизину, Трубецкому, Лунину, Волконскому, Якубовичу, Швейковскому, Митькову, Давыдову и Абрамову. Через каждые два дня перехода имели днёвки; поход наш, слишком в 700 вёрст, продолжался 48 дней».

Из «Записок» Ивана Якушкина:

«Нарышкина, Фонвизина и княгиня Волконская, не имевшие детей, следовали за нами в собственных экипажах и видались с своими мужьями, когда мы останавливались ночевать, а во время днёвок были с нами целые дни вместе».

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«…Наше комическое шествие… открывалось почти всегда Завалишиным в круглой шляпе с величайшими полями и в каком-то платье чёрного цвета своего собственного изобретения, похожем на квакерский кафтан. Будучи маленького роста, он держал в одной руке палку гораздо выше себя, а в другой книгу, которую читал. За ним Якушкин в курточке à l'enfant[152], Волконский в женской кацавейке; некоторые в долгополых пономарских сюртуках, другие в испанских мантиях, иные в блузах; одним словом, такое разнообразие комического, что, если б мы встретили какого-нибудь европейца… то он непременно подумал бы, что тут есть большое заведение для сумасшедших и их вывели гулять».

В Петровском заводе у Фонвизиных родились двое сыновей; оба умерли во младенчестве.

Из воспоминаний Марии Дмитриевны Францевой, воспитанницы Фонвизиных, о жизни на поселении в Енисейске:

«Фонвизины жили… уединенно, хотя в средствах не нуждались. Они занимали прекрасный каменный дом с садом; обстановка у них была очень приличная и комфортабельная. Наталья Дмитриевна Фонвизина была весьма красивая молодая женщина и большая любительница цветов. Небольшой её садик был настоящая оранжерея, наполненная редкими растениями; она по целым дням иногда возилась в нём».

Прошение бывшего генерала об определении рядовым на Кавказ, поданное в 1839 году, оставлено без ответа.

В самом начале 1851 года из Одессы в Тобольск пришло известие о смерти старшего сына Дмитрия от чахотки. Летом того же года скончался и сын Михаил.

В 1853 году по ходатайству главного начальника Третьего отделения князя Алексея Орлова Фонвизину разрешено выехать из Сибири и безвыездно проживать под строжайшим полицейским надзором в подмосковном имении Марьино, где он и умер.

Наталья Дмитриевна через три года выйдет замуж за возвратившегося из Сибири Ивана Ивановича Пущина. О ней, вдове двух декабристов, пережившей четверых своих детей, требуется отдельное повествование. Здесь отметим только, что в январе 1850 года она посещала в тобольской темнице направляемых в каторгу государственных преступников, одного из которых звали Фёдор Достоевский. Однако наибольшее сострадание у Натальи Дмитриевны вызвал другой осуждённый – глава кружка вольнодумцев Михаил Петрашевский. Вряд ли жена декабриста знала, что это сын того доктора, который извлёк пулю из груди смертельно раненного Милорадовича. А может быть, и знала. Круг-то тесен.

Михаил Фонвизин уже две недели дышал сырым воздухом Трубецкого бастиона, когда в его московский дом на Рождественском бульваре нагрянули незваные гости. Среди друзей отставного генерала был подполковник Норов, тоже в отставке. Той зимой он приехал в Москву и поселился у Фонвизина. Вот его-то и искали.

Из «Записок» Александра Кошелева, троюродного брата Василия Норова:

«Сидим мы у Норова и беседуем. Вдруг около полуночи без доклада входит полицеймейстер и спрашивает, кто из нас Вас. Серг. Норов. Когда хозяин встал и спросил, что ему нужно, тогда полицеймейстер объявил, что имеет надобность переговорить с ним наедине. б…с Опечатали все бумаги Норова, позволили ему только в сопровождении полицеймейстера взойти к старухе-матери, чтобы с нею проститься, и повезли его в Петербург».

«Непозволительный поступок против начальства», за который Норов в 1822 году был арестован, – это ни много ни мало вызов на дуэль великого князя Николая Павловича. Того, который в конце 1825 года стал государем.

Если суммировать разные версии, эта история такова. Гвардия возвращалась из западных губерний после несостоявшегося похода в Европу. На одном из смотров шеф полка цесаревич Константин за какой-то непорядок обругал нескольких офицеров и попытался, в свойственной ему манере, ущипнуть подвернувшегося под руку Норова. Тот непочтительно отстранился. Николай Павлович присутствовал при этой сцене. Через несколько дней на разводе, следуя верхом вдоль строя и поравнявшись с Норовым, Николай Павлович дал шпоры коню; конь взбрыкнул, и капитана окатило грязью. В тот же день Норов отправил начальству прошение об отставке, а великому князю вызов на дуэль. Николай Павлович, конечно, вызов не принял – поединки запрещены законом. Тогда ещё несколько офицеров полка подали в отставку. Дело дошло до государя, который, наказав Норова арестом, заставил всё же брата принести капитану извинения.

Из письма великого князя Николая Павловича дивизионному командиру Ивану Паскевичу:

«Вы посудите, сколь я терплю от сего несчастного приключения; одно меня утешает, что я не виноват ни в чем».

У Норова с Николаем Павловичем давняя неприязнь. Ещё в бытность пажом Василий Норов, умный, хорошо воспитанный мальчик, бывал приглашаем ко двору товарищем игр великого князя. Как-то раз у них во время игры в солдатики вышла ссора, чуть ли не до драки. Видно, с тех пор оба затаили друг на друга обиду. «Но с иным накладно вздорить», – эти слова Пушкин напишет много позже; ни в 1822-м, ни в 1826 году Норов принять их во внимание не мог.

Был признан виновным в принадлежности к Союзу благоденствия и в том, что разделял намерения ввести конституционное правление, но главное – знал о планах Южного общества захватить в плен Александра I во время манёвров.

Находясь в заключении, написал «Записки о походах 1812 и 1813 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя», опубликованные анонимно в 1834 году.

Эта книга интересна тем, что она поразительно малоинтересна. Автор её, сорокалетний узник, юным прапорщиком оказался в гуще великих событий, прошёл с боями от подмосковного Тарутина до чешского Лютцена. Сейчас он расскажет нам о событиях, коих был участником, повествование его будет насыщено бесценными деталями и наблюдениями… Ничего подобного! Прежде всего, в «Записках» Норова нет самого Норова. Нет его взвода, роты, батальона, полка. Нет людей, с которыми он делил полевой ночлег и кусок размоченного сухаря у зимнего костра. Нет солдат, унтер-офицеров, обозных, лекарей, раненых; не слышны их голоса, крики, стоны, шутки, ругательства. Вообще никаких «записок» нет – есть изложение событий в историческом масштабе, откуда-то сверху и издали. Главные герои – Наполеон и Кутузов, герои помельче – Милорадович и Дохтуров, Ней и Даву… Всех их автор вряд ли мог видеть даже издали. Однако только великое достойно его внимания и передачи потомкам.

Как это характерно для декабристов, предпочитающих серьёзного поэта Рылеева пустому шалуну Пушкину! Взирать на мир с высоты своего предназначения и не замечать под ногами мелких камушков – даже после того, как грохнулся, об них споткнувшись!

По всему судя, в 1825 году готовилось назначение Михаила Нарышкина командиром Тарутинского полка – нечто вроде свадебного подарка.

В сентябре 1824 года Михаил Нарышкин вступил в брак с графиней Елизаветой Петровной Коновницыной, дочерью военного министра и сестрой известного нам подпоручика графа Петра Коновницына. Венчались в церкви села Кярова Гдовского уезда, в имении Коновницыных. Невеста была скромна, образованна, благочестива и вообще милейшее создание. Новобрачным предстояла, казалось, счастливая жизнь в достатке и взаимной любви.

Однако в 1818 году Михаил Нарышкин имел неосторожность вступить в Союз благоденствия. Дальнейшее его участие в тайных обществах заключалось в чтении Конституции Никиты Муравьёва, да ещё он принял в ряды заговорщиков своего однополчанина, графа Владимира Мусина-Пушкина. Последний, впрочем, вольнодумством увлекался куда меньше, чем карточной игрой, что и спасло его от Сибири.

Тем не менее имя Нарышкина прозвучало на допросах вскоре после 14 декабря 1825 года.

Жена его Елизавета Петровна приехала в Читу летом 1827 года.

Из письма Елизаветы Нарышкиной сёстрам, сентябрь 1830 года (оригинал по-французски):

«Мы приехали сюда 23-го и уже третьего дня я с Михаилом в его тюрьме… Что мне рассказать вам о комнате, которую мы с ним занимаем? Она тёмная, сырая и её никак нельзя проветривать, что делает её не слишком подходящей для моего здоровья. Истинное чудо, что я ещё не совсем расхворалась и что до сих пор у меня только сильный кашель. Но Господь милостив, и я всецело на Него уповаю».

Александр Беляев, из воспоминаний о Петровском заводе:

«…Мы часто наслаждались пением дуэтов Марьи Николаевны Волконской с Елизаветой Петровной Нарышкиной, а иногда и скрипка Вадковского к ним присоединялась».

Из письма Петра Свистунова брату, Петровский завод, 1832 год (оригинал по-французски, писан рукою Екатерины Трубецкой):

«С особенным удовольствием я слушаю пение госпожи Нарышкиной. У неё контральто, напоминающее голос нашей Алины. Полагаю, что и ты испытывал на себе власть музыки, особенно когда музыка пробуждает в нашей душе дорогие нам воспоминания».

В Кургане, куда Нарышкин был определён на поселение, на имя Елизаветы Петровны был куплен дом над берегом Тобола, ставший местом встреч и своего рода клубом курганских ссыльнопоселенцев.

В 1837 году Нарышкин определен рядовым на Кавказ, через семь лет, дослужившись до прапорщика, он выйдет в отставку и будет обязан жить в селе Высокое Тульского уезда, испрашивая разрешение для каждой отлучки.

Всё же выезжать изредка разрешалось. Навестили супруги Нарышкины своих старинных друзей Фонвизиных в подмосковном Марьине. Это было уже незадолго до смерти Фонвизина.

Мария Францева о Михаиле и Елизавете Нарышкиных в 1853 году:

«В его благообразной старческой фигуре (он был в молодости очень красив собой) сияло что-то детское, мягкое. Приветливо-ласковое его обращение привлекало к нему невольно всех. Жена его, Елизавета Петровна, имела самостоятельный характер: она хотя была и некрасива собой, но удивительно умное выражение лица заставляло не замечать этого; ум у неё был в высшей степени острый, игривый и восторженный; она всё подметит и ничего не пропустит без замечания».

В августе 1856-го по амнистии Михаил Нарышкин был освобождён от всех ограничений. В 1859 году ездил в Париж и на Юг Франции.

Жена пережила его на пять лет. Своих детей у супругов не было, но ещё в 1830 году, в Петровском заводе, Елизавета Петровна взяла на воспитание девочку Ульяну Чупятову, незаконно прижитую одной местной обывательницей. Они называли её Улинькой, а она их – бабушкой и дедушкой.

Из письма Михаила Нарышкина Елизавете Нарышкиной, 1837 год, Кавказ:

«Всех вас и Улиньку, моего друга, с Анисьюшкой[157] целую. Христос с вами. Лиза, друг мой, будь здорова и присылай портрет. Твой верный и благодарный друг М. Нарышкин».

Никита Муравьёв – один из ключевых участников декабристской драмы. Он везде: в масонских ложах и вольнодумных союзах, в заговоре с северянами, в дружбе с южанами. Никита и его младший брат, кавалергард Александр, всегда вместе и совершенно не похожи друг на друга. Александр – милый мальчик, маменькин сынок; Никита – непоседа, беспокойная личность. Александр слушает, Никита увлекает за собой, вечно что-то придумывает. Главная придумка, решившая его собственную судьбу и судьбы близких, – Конституция. Как только называют его имя, тут же вспоминают Конституцию. Образ автора теряется, расплывается в её либеральном благолепии.

Особняк в Петербурге на Фонтанке близ Аничкова моста, приобретённый Екатериной Фёдоровной Муравьёвой в 1814 году, – мемориальное место. Имена знаменитостей, живших или регулярно бывавших тут, составляют длинный список. Наездами квартировал племянник покойного Михаила Никитича поэт Константин Батюшков до своего прискорбнейшего сумасшествия, пять лет жил великий Карамзин с семейством. Художники Орест Кипренский и Николай Уткин (сын барина, Михаила Никитича, и крепостной девушки) обитали и работали где-то там, в дальних закоулках дома… Когда повзрослеет Никита, он станет проводить здесь тайные собрания: двоюродный брат Мишель Лунин, Николай Тургенев, Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы, Александр Николаевич Муравьёв – цвет вольнодумной знати. Пройдёт немного времени, оба сына Екатерины Фёдоровны угодят в Сибирь, невестка последует за мужем туда же; дом на Фонтанке опустеет и будет продан, хозяйка уедет в Москву…

До приобретения усадьбы на Фонтанке семья жила в Москве.

В июне 1812 года войско Бонапарта вторглось в пределы России.

Рассказывает Пётр Свистунов, видимо со слов самого Никиты Муравьёва:

«17-летний студент Московского университета неотступно просил у матушки своей Екатерины Фёдоровны позволения вступить в ряды защитников отечества. Нежно его любившая мать не могла решиться на такое пожертвование. Однажды докладывают ей, что сын её, отлучившись из дому на рассвете, не возвращался. Посылают всюду его искать и не находят. б…с Он в лёгком платье, с топографической картой в кармане, отправился пешком по Смоленской дороге в надежде добраться до какого-либо отряда нашего войска. Усталость и голод заставили его зайти в деревню отдохнуть. Он попросил хлеба и молока, за которые по неопытности вздумал расплатиться золотою монетою, что возбудило подозрения крестьян. Найденная у него карта как бы обличала его. Признали его за шпиона, связали ему руки и привезли в Москву. б…с Когда его привезли к графу Растопчину, тот с первых его слов признал в нём восторженного юношу и, радуясь такому порыву любви к отечеству, отослал его в родительский дом…»

И все-таки восторженный юноша настоял на своём: летом следующего года направлен в действующую армию.

В Никите Муравьёве как будто жили два совершенно разных человека. Первый был хорошо известен родным и друзьям: нежнейший сын, бесконечно любящий супруг, образцовый отец, мягкий в общении, добрейшая душа… Словом, сокровищница человеческих добродетелей.

Николай Греч:

«…Благородный, образованный, добрый человек, несколько серьёзный и дикий… Он был мечтателем, фанатиком либерализма».

Другого увидел император Николай I на допросе в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 декабря 1825 года: действительно фанатика, заговорщика с младых ногтей, вовлекшего в омут тайных обществ множество неустойчивых душ.

Мы, глядя на портрет молодого штабного офицера, доверчиво воспринимаем первое его лицо, обращённое к нам вполоборота. Проникновенный, с искрою, взор, цыганский разлёт бровей, нежный овал лица, припухлые губы…

В феврале 1823 года сей чернобровый красавец-умница вступил в брак с Александрой Григорьевной Чернышёвой (сестрой будущего декабриста Захара Чернышёва). Молодая жена – очаровательное создание, тепличный цветок восемнадцати лет от роду. Никитушка нежно любит свою Бабасиньку[161], любовь приносит плод один за другим: весной 1824 года на свет появилась дочь Екатерина (Тото), через год сын Михаил (Коко). В конце 1825 года Александра Григорьевна снова на сносях, ждёт третьего ребёнка. В сентябре Никита берёт четырёхмесячный отпуск и вместе с женой уезжает в имение тестя Тагино, в Орловскую губернию. По дороге разлучается с ней на несколько недель, чтобы заехать по хозяйственным нуждам в нижегородское имение. Разлука, даже кратковременная, невыносима!

Из письма Никиты Муравьёва жене, 2 октября 1825 года:

«…Я сижу один в маленькой комнате за 800 вёрст от козочки-зайчика. Я хожу по комнате, а потом ложусь спать. Как только начинаю засыпать, я ищу мою Бабасиньку и не нахожу её… Я целую тебе, Бабасинька, ручки, ножки, губки, носик, ротик… Мне не терпится соединиться с тобой… Обнимаю детей. Я хочу вам привезти пряники из деревни графа Орлова…»

К семье в Тагино он приехал в начале ноября. Еще месяца полтора длилось счастье…

А 29 декабря он пишет жене, уже из Петербурга (оригинал по-французски):

«Мой добрый друг, помнишь ли ты, как в момент нашего расставания ты говорила мне: „Чего тебе бояться, ведь ты не сделал ничего дурного?“ Этот вопрос пронзил тогда моё сердце, и я не ответил на него. Увы! Да, мой ангел, я виновен – я один из вождей этого только что раскрытого общества. Я виновен перед тобой, так часто просившей меня не иметь от тебя никаких секретов, мне следовало бы быть добродетельным. Сколько раз за время нашего супружества я хотел раскрыть тебе роковую тайну. Данный мною обет молчания, а прежде всего ложный стыд скрыли от моих глаз всю жестокость и беспечность того, что я сделал, связав твою судьбу с судьбой преступника. Я являюсь причиной твоего несчастия и несчастия всей твоей семьи. Мне кажется, что я слышу, как все твои близкие проклинают меня. Мой ангел, припав к твоим ногам, умоляю тебя о прощении».

Это пишет другой Никита: масон с 1817 года, член ложи «Трёх добродетелей», главное же – один из основателей и деятельнейший участник всех антиправительственных обществ, возникших в России за десятилетие после Наполеоновских войн.

В Союзе спасения он если не основатель, то один из первых присоединившихся. И сразу – пропагандист представительного правления, певец конституционной монархии. Его увлекает именно схема власти, другие вопросы на втором плане: отмена крепостного права, верховенство закона, неприкосновенность личности и собственности – это потом, это приложится, а первое и главное – Конституция при образцовом монархе, если же такового не случится – то при республике. Эту идею он проводит и в Союзе благоденствия. Там он опять на первых ролях: участвует в написании устава общества – «Зелёной книги», у него дома собираются наиболее рьяные мечтатели о всеобщем благе. Что уж говорить про Северное общество: он в числе его инициаторов. Он не сомневается в возможности и благотворности военного переворота. Образованная аристократия, гвардейское офицерство не только право имеет, но и обязано взять судьбу России в свои руки.

Он участвует в переговорах с южанами, с Пестелем. Взаимопонимания, правда, не получается. Пестель силён своей таинственной, до конца не разглашаемой «Русской правдой». В противовес ему Никита составляет и редактирует собственное священное писание под названием Конституция.

Конституция Никиты Муравьёва традиционно считается программным документом Северного общества. Отчасти это так: её читали и обсуждали идеологи заговора. Однако она, во-первых, от слова до слова списана с иностранных книг; а во-вторых, неприложима к российской действительности. Соперничая с Пестелем, «беспокойный Никита», пожалуй, перещеголял его если не в политическом радикализме, то в абстрактном схематизме своих либеральных мечтаний. Но, как и южный лидер, сумел заворожить соратников многозначительностью риторики; о его Конституции в кругах, близких к Северному обществу, говорили, таинственно понижая голос…

Сумрачным вечером 20 декабря 1825 года в селе Тагино на дороге, ведущей к барской усадьбе, послышался тревожный звон колокольчика. Тройка подбежала к крыльцу, из саней вышел осанистый офицер…

Не будем описывать последовавшую сцену. Гром грянул. 23 декабря Никита был препровождён в Москву, в дом генерал-губернатора. Оттуда доставлен в Петербург в ночь с 25 на 26 декабря.

«Бабасинька» поехала за мужем в Сибирь. Она стала второй из жен декабристов, после Екатерины Трубецкой, решившихся на этот шаг. Троих детей[162], мал мала меньше, ей пришлось оставить на попечение родственников. Вряд ли, уезжая, она думала, что не увидит их никогда… А может быть, знала – прозорливость приходит в беде. Насколько безоблачной была её жизнь до того мига, когда в декабрьской мгле скрылся фельдъегерский возок, увозивший мужа, настолько мрачным оказалось всё, что последовало далее.

Жёны декабристов, отправившиеся в Сибирь, попали в иную реальность, о существовании которой дотоле даже не подозревали. Проще других было француженкам, Ивашевой и особенно Анненковой: они привыкли самостоятельно прокладывать себе путь в суровом мире, и Сибирь была для них всего лишь дальним углом той же непростой, но пригодной для жизни России. Катерину Трубецкую в Сибири спасало вожделенное материнство, Фонвизиной помогал выживать неукротимый темперамент. Бедная Александрин Муравьёва, хрупкое создание, оказалась один на один со всеми мыслимыми бедами. Забайкальские морозы, отсутствие привычной прислуги, приставания пьяного надзирателя – с этим можно справиться терпением и молитвой. Рождение дочери Софьи (по-домашнему прозванной Нонушкою) в 1829 году – последний луч света в её жизни. Одно за другим доходят из дому чёрные вести: о смерти двухлетнего сына, о смерти отца, о состоянии старшей дочери, у которой всё заметнее признаки умственного расстройства. Родившиеся после Нонушки две девочки похоронены одна за другой. В 1832 году, бегая на октябрьском ветру из дома в тюрьму, от дочери к мужу и обратно, Александрин простудилась, слегла и через неделю скончалась.

Друзья по каторге рассказывали, что Никита, когда это случилось, поседел за одну ночь. Впрочем, декабристы, как нам известно, большие мастера описывать жизнь романными красками.

В 1836 году Никита Михайлович был переведён на поселение и обосновался вместе с Нонушкой, братом Александром и доктором Вольфом в селе Урик близ Иркутска. В деньгах они не нуждались, выстроили неплохой дом, занялись хозяйством.

Из воспоминаний местных жителей:

«Никита Михайлович всегда ходил по полевым работам пешком, с тросточкой. Оба брата были чрезвычайно набожны, церковь посещали неупустительно. На местной церкви вместо деревянной кровли сделали железную… Обсадили церковную ограду тополями… б…с Сад развели большой, в который крестьяне возили всякие сибирские деревья, а тополи из-за Ангары и Иркута за хорошую цену. б…с На Пасхе собирались к ним все деревенские молодые люди качаться на качелях и играть в разные игры…»

Родственники отправили Нонушке из Петербурга гувернантку, Каролину Карловну Кузьмину. Надо сказать, впоследствии Нонушка, Софья Никитична Бибикова, не вспомнит свою мадам добрым словом. Ходили слухи, что Каролина была влюблена в Никиту и мечтала женить его на себе. Это у неё, однако, не получилось; больше повезло её племяннице Жозефине, которая, как мы знаем, вышла-таки замуж за покладистого Александра Михайловича.

Каролине Карловне пришлось покинуть дом Муравьёвых и уехать в Петербург, но она не сложила оружие.

Из письма декабриста Михаила Спиридова Ивану Пущину, 4 апреля 1841 года:

«Муравьёвы, узнав, что mad.[163] Кузьмина приехала с купцом Кузнецовым в Иркутск, дали ей знать, что они не хотят ни под каким предлогом видеть её. Однако Каролина Карловна… приезжает в Урик прямо к дому Муравьёва – входит в комнаты: Александр начинает ругаться самыми неприличными выражениями, а жена его, не взглянув на тётку, уходит в другую комнату, между тем Каролина Карловна следует к Никите, который по обыкновению начинает жаться к стене, Александр продолжает ругаться, приказывает не распрягать лошадей, приказывает выбросить вынутые вещи из повозки, словом, он в полном ходу неистовства! б…с Наконец, Каролина Карловна должна была, обруганная, выгнанная… отправиться обратно… Зачем Кузьмина без приглашения Муравьёва… приехала обратно из Петербурга? Некоторые, зная её знакомство и доступ до двора, подозревают, не имеет ли она шпионских поручений».

Никита Муравьёв умер в Урике 28 апреля 1843 года в том же возрасте, что и Александр I: не дожив до 48 лет. Незадолго до смерти он сжёг свои бумаги, среди которых были, вероятно, черновики воспоминаний и письма милой Бабасиньки. Каролина Карловна куда-то сгинула: по версии из поздних рассказов Нонушки, отравилась; в действительности в 1845 году была назначена начальницей Иркутского института благородных девиц (правда, второе не исключает первое). Тринадцатилетней Нонушке наконец дозволили отправиться к бабушке в столицу; её определили в императорский Екатерининский институт под фамилией Никитина. Ей суждено было прожить не слишком долгую и не особенно счастливую жизнь, похоронить мужа и детей… Но это уже другие времена, другие судьбы.

Post scriptum

Предписание коменданта Нерчинских рудников генерал-лейтенанта Лепарского от 20 июня 1836 года управляющему Петровским заводом горному инженеру штабс-капитану Арсеньеву:

«Государственный преступник Никита Муравьёв при отъезде его отсель объявил мне, что он ставил над гробом покойной жены его образ Христа Спасителя, писанный на кипарисе в сребренной ризе покрытой золотом, ценою в триста рублей; почему дабы оный не мог утеряться, я прошу вашего благородия приказать записать его в церковную опись, и меня о последующем уведомить. Генерал лейтенант Лепарский 1-й».

Никита Муравьёв, возможно, не покинул бы так рано свою горячо любимую дочь, если бы ещё одна печальная история не ускорила его кончину. 27 марта 1841 года в Урике был арестован его двоюродный брат и товарищ по ссылке Михаил Лунин. Из всех осуждённых Верховным уголовным судом он единственный, кто угодил в тюрьму вторично, после выхода на поселение. Там, в Акатуйской тюрьме, Лунин и погибнет, – правда, Никита уже не узнает об этом.

Тут особенно удивляться нечему: не такой Лунин человек, чтобы умереть в своей постели.

Из записок Николая Николаевича Муравьёва (Муравьёва-Карского):

«Лунин умён, но нрава сварливого (bretteur)[164]. В Петербурге не было поединка, в котором бы он не участвовал, и сам несколько раз стрелялся».

Пётр Свистунов о Лунине:

«В нём проявлялась та особенность, что ощущение опасности было для него наслаждением».

«В Сибири… один отправлялся в лес на волков то с ружьём, то с одним кинжалом и с утра до поздней ночи наслаждался ощущением опасности, заключающейся в недоброй встрече или с медведем, или с беглыми каторжниками».

Может быть, раннее сиротство причиной тому, что Мишель вырос настоящим enfant terrible?[167]

Воспитание и образование Лунина – наглядный пример того, как в тогдашней «передовой» дворянской среде «все учились понемногу», а также и того, что учили все понемногу. Учителя Михаила Лунина – англичанин Форстер, три француза (Бюте, Картье и аббат Вовилье), франко-швейцарец Малерб и швед Кирулф – словом, «интернационал». Кто они и по какой части специалисты – неизвестно, известно только, что один из французов – иезуит. Но степень учёности не важна, ведь для дворянского мальчика ученье – ступень на пути к военной карьере.

Лунин принят юнкером в лейб-гвардии Егерский полк, когда ему не исполнилось ещё и шестнадцати. В 1805 году он уже корнет лейб-гвардии Кавалергардского полка. Как раз в это время русская императорская гвардия во главе с самим государем бодро маршировала по дорогам Чехии навстречу аустерлицкой катастрофе. Марш кавалергардов завершился на поле битвы при Аустерлице знаменитой атакой у Раусницкого ручья, прославившей полк, но не спасшей армию и государя от тяжкого поражения. Как именно корнет Лунин участвовал в этой атаке, мы не знаем, во всяком случае, остался в живых, – а вот его брат Никита погиб, не дожив до 17 лет.

Мишель же продолжал странствия по военным дорогам. В кампанию 1805–1807 годов его шпагу украсил крест ордена Святой Анны. В 1812 году он участвует во всех сражениях, где действуют кавалергарды: в Смоленском, Бородинском, Тарутинском, Малоярославецком, Красненском… Но наградами не отмечен. Видимо, слишком непокорен, bretteur, с начальством не ладил. Смелости-то ему было не занимать, как и авантюрного духа.

Николай Муравьёв:

«Он… просил, чтобы его послали парламентёром к Наполеону с тем, чтобы, подавая бумаги императору французов, всадить ему в бок кинжал. Он даже показывал мне кривой кинжал, который у него на этот предмет хранился под изголовьем».

В январе 1813 года произведён в ротмистры. Русская армия уже продвигалась по Европе. С нею дошёл до Парижа. Кавалергардский полк вернулся в Петербург одним из первых, в октябре 1814 года, и Лунин с ним. Но в мирное время служба не клеится: через год, в конце 1815-го уволен в отставку.

Вообще-то, надёжных сведений о жизни и службе Лунина мало. То ли был награждён золотым оружием, то ли не был. То ли по своей воле вышел в отставку, то ли вынужденно, за дуэль. Зато колоритных историй сколько угодно, хоть поэму пиши в байроническом духе.

Вот некоторые из тех, что составляют неподражаемую «Луниниану».

Лунин в Петербурге, на пари, ночью, меняет вывески модных петербургских лавок. Утром почтенный господин заходит к табачнику за сигарой и оказывается в магазине дамского белья, а модница – в овощной лавке.

Лунин с Волконским (тоже кавалергардом) квартируют на окраине Петербурга, на Чёрной речке. Там любит прогуливаться приличная публика. Как не подшутить над ней? Вот они и завели пару медведей, да свору злющих собак, и пугают обывателей (а наипаче обывательниц).

Как раз перед тем был заключён Тильзитский мир. Наполеон из врага и узурпатора превратился в друга-союзника, дворянство возмущено, армия ропщет. Лунин выбирает самого страхолюдного пса из той своры, обучает его по команде «Бонапарт!» кинуться на прохожего и стащить с него шляпу. «Мы этим часто забавлялись, к крайнему неудовольствию прохожих», – напишет потом Волконский в воспоминаниях.

Однажды офицеры целой ватагой залезли на дерево под окнами какой-то красотки и ну вопить при всём честном народе шутовскую серенаду. Один из них, конечно, Лунин.

Похожая сцена – у Каменноостровского дворца, где живёт нелюбимая супругом императрица Елизавета Алексеевна. На сей раз кавалергарды, средь коих заводила Лунин, подплывают к дворцу белой ночью на лодке и поют во всё горло песнь любви императрице. Дворцовая охрана на большом катере пускается за ними в погоню, но смельчаки благополучно удирают по мелководью.

Лунин на балконе третьего этажа беседует с красавицей Валевской (той самой, к которой безуспешно сватался Пестель). Она сетует, что нет нынче рыцарей, никто не бросится в пропасть по велению прекрасной дамы. Лунин тут же перемахивает через перила и прыгает вниз. К счастью, улица была не мощена (дело происходило в Одессе), и Лунин, угодив в грязь, не расшибся.

Лето, жарко. Кавалергарды в лагерях близ Петергофа. Полковой командир запретил офицерам купаться в пруду близ дороги, дабы не смущать проезжающих дам. Тогда Лунин, на глазах у начальства, лезет в воду в полном обмундировании.

Лунин едва-едва не вызывает на дуэль наследника престола цесаревича Константина Павловича после неосторожных слов последнего о готовности дать сатисфакцию любому недовольному им офицеру. «Не могу не воспользоваться такой честью», – говорит Лунин. Наследнику приходится выкручиваться из неловкой ситуации.

Следующую историю рассказал бывший кавалергард Пётр Свистунов, на правдивость которого, как мы знаем, можно положиться:

«Кто-то из молодёжи заметил шуткой Михаилу Сергеевичу, что А. Ф. Орлов ни с кем ещё не дрался на дуэли. Лунин тотчас же предложил Орлову доставить ему случай испытать новое для него ощущение. б…с От вызова, хотя и шутливой формой прикрытого, нельзя было отказаться. Орлов досадовал. Лунин сохранял свою беспечную весёлость и как испытанный в поединках наставлял своего противника и проповедовал ему хладнокровие. А. Ф. Орлов дал промах. М. С. выстрелил на воздух, предлагая А. Ф. попытаться другой раз… Вторая пуля прострелила М. С. шляпу; он опять выстрелил на воздух, продолжая шутить… Тут Михаил Фёдорович, секундант своего брата, уговорил его прекратить неравный бой».

В этой новелле примечательно то, что Михаил Орлов в будущем один из главных участников Южного общества, а Алексей, его брат, также в будущем – начальник Третьего отделения и шеф жандармов.

К сказанному о Лунине Свистунов добавляет две характеристические детали:

«Раз в Петербурге… к нему подошёл человек, прилично одетый, прося у него на бедность. Он тотчас ему отдал свой бумажник».

«Он не выказывал ни печали, ни гнева, ни любви и даже осмеивал заявление нежных чувств, признавая их малодушием или притворством».

Герой романа! Сильвио, Печорин и Ставрогин в одном лице.

Выйдя в отставку, Лунин уехал в Париж. О его жизни за границей тоже слагались легенды.

Якобы он, не получая от отца ни копейки, живёт в крайней бедности, снимает мансарду у молодой, но прижимистой вдовы; его соседи – нищие художники и вечно голодные студенты. Он зарабатывает себе на хлеб, трудясь писарем на рынке, обучая бедняцких детей арифметике и французской грамоте. Ночами сочиняет роман о Лжедмитрии, а в свободное время общается с карбонариями, сводит знакомство с социалистом Сен-Симоном, строит планы отъезда в Южную Америку, в армию Боливара. Вдруг – известие о смерти отца; прямо в мансарду к Лунину является банкир Лафитт и вручает бумаги на наследство в сто тысяч франков. Хозяйка тут же влюбляется в «князя Мишеля», а он, закатив пир на весь мир, щедро одарив хозяйку и соседей, уезжает в Россию.

Что тут правда, что вымысел – разбирайся кто хочет. Но наследником солидного состояния после смерти отца он действительно сделался в 1817 году и тогда же вернулся на родину. Примерно в это время Лунин вступает в тайные общества. Он – масон, член ложи «Трёх добродетелей». Союз спасения и Союз благоденствия не могут обойтись без его участия. И вот, на одной из сходок Лунин высказал идею, которая обеспечила ему каторжный приговор.

Государь часто ездит из Петербурга в Царское Село. Нетрудно, устроив засаду в придорожных кустах, напасть на него и прикончить. Для этого нужны только маски, плащи, кинжалы и отряд отважных – их-то Лунин и назвал «la cohorte perdue», пропащая когорта.

Нелепость? Чепуха? А с точки зрения декабристов – героический план действий. Не то важно, что он не осуществился и не мог осуществиться, как и идея заколоть Наполеона. Важно, что это высказано. «Думы» Рылеева тоже о том, что неосуществимо, чего не бывает в реальности.

Лунин, как и многие декабристы, как будто существует в двух измерениях: презренная низкая реальность, о которой и говорить-то не стоит, и героическое высокое, куда устремлены все его помыслы.

Но высоты достигаются на государевой службе. Цесаревич, сам не чуждый рыцарского бретёрства, помнит отчаянного шутника Мишеля и приглашает в недавно созданный Литовский корпус. В январе 1822 года Лунин зачислен ротмистром в Польский уланский полк, квартирующий близ Слуцка. В 1824 году он уже в Варшаве, назначен состоять при его высочестве Константине Павловиче, в чине подполковника Гродненского гусарского полка.

Декабрьские вихри захватили его не сразу, хотя имя Лунина звучало на допросах. Утверждают, что его аресту долго противился цесаревич Константин Павлович, он даже уговаривал Лунина бежать за границу, пока есть время, но услышал в ответ спокойный отказ. Первые свои показания Лунин дал 24 марта 1826 года в виде ответов на вопросные пункты, присланные в Варшаву. И после этого высокое покровительство сдерживало удар. Лишь 9 апреля по настоятельному требованию из Петербурга подполковник Лунин был арестован и через неделю доставлен в Петропавловскую крепость.

Следственное дело Лунина короткое: всего 27 листов. Ответы на вопросы лапидарны и порой вызывающе решительны. «Я никем не был принят в число членов тайного общества; но сам присоединился к оному»; «Основателей же оного я не могу назвать, ибо это против моей совести и правил». И наконец: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить».

Суровый приговор был неизбежен.

Через десять лет тюрем и каторги обращён на поселение в Урике – там же, где и братья Муравьёвы. В деньгах не нуждался, сестра присылала достаточно. Построил дом. Написал «Письма из Сибири» и ещё ряд сочинений. С «Писем» началась для него вторая волна неприятностей.

«Письма из Сибири» – по форме как бы к сестре, Екатерине Сергеевне Уваровой, а на самом деле это политическая публицистика. К эпистолярному жанру они имеют такое же отношение, как и несколько ранее появившиеся «Философические письма» отставного ротмистра лейб-гвардии Гусарского полка Петра Чаадаева. Там и там речь идёт о России, о её прошлом, настоящем и будущем. Там и там много плодотворных наблюдений и дельных мыслей. Лейб-гусар более возвышен, теоретичен; кавалергард практичнее. Лейб-гусар взирает с западных высот, кавалергард выглядывает с востока, из недр Сибири. Оба выдающихся творения написаны по-французски. Беда в том, что их авторы умели по-русски командовать эскадронами и разговаривать с крепостными, но мыслили по-французски. Не то чтобы они не знали Россию – знали по служебным и хозяйственным делам неплохо. Но правды сказать о ней не могли, потому что русское «ничего» и «давай» не переводится на французский. В отличие от Чаадаева, Лунин сам себя пересказал по-русски. Получилось не совсем плохо, но сразу видно – перевод: «Судьба моя, возмущенная бурями, обратилась в постоянную борьбу с людьми и вещами», «Народное мнение движется быстро, когда его следят, но не управляют им», «Освобождение крестьян не представляет затруднений и опасностей, которые робкие или корыстолюбивые умы усиливаются выставлять», «Единственное оружие моё – мысль, то в ладу, то в несогласии с движением правительственным…». Тяжёлая русская речь тянет ко дну изящную французскую мысль.

Трудно сказать, каким способом предполагал Лунин публиковать свои сочинения. Как государственному преступнику ему была запрещена любого рода публичная деятельность, в том числе выступления в печати. Рассчитывал на распространение в списках? на печатание за границей? Разумеется, очень скоро «Письма» оказались на столе Бенкендорфа. Реакция сверху не заставила себя долго ждать. В октябре 1838-го Лунину запретили вести всякую переписку. Через год, правда, разрешили. Ещё через год генерал-губернатору Восточной Сибири Руперту поступил донос от иркутского чиновника Успенского: к доносу прилагалось сочинение Лунина «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1826 год».

«Власть, на всё дерзавшая, всего страшится. Общее движение её не что иное, как постепенное отступление под прикрытием корпуса жандармов перед духом т[айного] о[бщества], который охватывает её со всех сторон. Отделались от людей, но не от их идей».

Тут Лунин прав, хотя выяснится это не сразу. Отступление власти продолжится ещё лет семьдесят, идеи тайных обществ будут реализованы в череде реформ разной степени либеральности, и всё закончится революционной катастрофой, которая уничтожит потомство декабристов как класс.

Руперт, естественно, доложил по начальству. В ответ высочайше повелено сделать в доме Лунина обыск, всё, им написанное, отправить в Третье отделение, а самого автора – в строгое заключение.

Арестован 27 марта 1841-го в Урике, отвезён в Иркутск, оттуда в Акатуй, в тюрьму при Нерчинских горных заводах. Четыре с половиной года его пребывания в Акатуйской тюрьме покрыты мраком неизвестности. Умер в Акатуе в ночь на 3 декабря 1845 года при невыясненных обстоятельствах.

Пётр Свистунов о Лунине:

«Он был того мнения, что настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили».

Николай Басаргин:

«Он, по своему оригинальному характеру, уму, образованию и некоторой опытности, приобретённой в высшем обществе, был человек очень замечательный и очень приятный… Мы с любопытством слушали его рассказы о закулисных событиях прошедшего царствования…»

Николай Басаргин женился по любви на бесприданнице княжне Марии Мещерской. Дочь Софья родилась у них в июле 1825 года, а через месяц, в августе, от некой скоротечной болезни молодая мать умерла, и Николай Васильевич остался вдовцом.

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«Весь сентябрь я был болен: у меня отнялись ноги. В октябре же взял отпуск… По окончании отпуска, в декабре месяце… на дороге к Москве, в Богородске, остановясь на несколько минут у одного родственника своего, я узнал, совсем неожиданно, о кончине императора Александра».

Известия о декабрьских событиях в Петербурге настигли Басаргина в Могилёве, по дороге в Тульчин.

Из воспоминаний Басаргина:

«Это было в самое Рождество Христово… Старики-генералы ужасались, бранили мятежников, превозносили нового государя. Молодёжь молчала и значительно переглядывалась между собою. Я заметил в некоторых симпатию к побеждённым. Впоследствии оказалось, что между ними было несколько членов нашего общества».

Перед женитьбой Басаргин поведал своей невесте тайну. Уже несколько лет он состоял членом антиправительственных обществ: Союза благоденствия и Южного общества.

Прибыл к Киселёву в Тульчин 28 декабря. В это самое время в 250 верстах к северо-востоку от Тульчина, близ Василькова, разгорался огонь мятежа Черниговского полка. Приказ об аресте Басаргина последовал 30 декабря. 6 января отправлен с жандармским унтер-офицером в Петербург, куда доставлен 14 января.

Из показаний Николая Басаргина, январь–март 1826 года:

«Я никакому тайному обществу не принадлежал, но в 1819 году или 1820 в Москве дал согласие быть в масонской ложе, о коей мне говорил чиновник, живший в Москве, Бруннер. С тех пор я об оной не слыхал и ничего не знал».

Из заключения по делу Басаргина:

«Полковник Пестель показывает: 1) что Басаргин знал о положении Коренной думы в 1820 году ввести в России республиканское правление и не противоречил; 2) что в 1821 году был на совещании в Тульчине при возобновлении общества, причём единодушно подтверждено продолжение вышеозначенной цели; 3) что в то же время одобрен решительный революционный способ действия с упразднением престола и в случае крайности с изведением тех лиц, кои представят в себе непреодолимые препоны; 4) что Басаргин вместе с прочими разделял цель сию и способы достижения оной. Басаргин, не допуская до очной ставки с Пестелем, согласился с вышеприведённым его показанием. Бездействие Басаргина по обществу с 1822 года подтверждают князь Волконский и Ивашев».

Итак, не противоречил республиканским планам, одобрял революцию и «изведение» противников, и хотя в последнее время бездействовал и раскаялся, был осужден по II разряду и приговорен к каторге. Его дочь Софья воспитывалась бабушкой, княгиней Мещерской; в Чите Басаргин получит известие о смерти дочери.

Декабрист Александр Беляев о небольшом происшествии, бывшем во время перехода государственных преступников из Читы в Петровский завод:

«Буряты имеют страсть к шахматной игре, и на днёвках, около юрт, всегда составлялись шахматные партии… Некоторые из зайсанов играли с нами, и играли так хорошо, что один из наших лучших игроков, Николай Васильевич Басаргин, первую партию проиграл. Нужно было видеть общий восторг, когда буряты увидели своего победителем. Впрочем, торжество их продолжалось недолго. Басаргин… когда увидал силу своего противника, то защипал свой ус – это была его привычка – и, конечно, сделал ему мат».

С 1836 года жил на поселении в Туринске. Получил 30 десятин земли – завёл хозяйство, а через три года женился.

Из писем Ивана Пущина Евгению Оболенскому, 23 октября 1839 года:

«Басаргин с августа месяца семьянин: женился на девушке 18 лет – Марье Алексеевне[169] Мавриной, дочери служившего здесь офицера инвалидной команды. б…с Она его любит, уважает, а он надеется сделать счастие молодой своей жены…»

1 декабря 1839 года:

«Басаргин в полном смысле хозяин. Завёлся маленьким домиком и дела ведёт порядком: всё есть и всё как должно».

И вновь счастливый брак омрачён горем: сыновья-погодки, родившиеся в 1840 и 1841 годах, умерли один за другим. В 1842 году Басаргин с супругой перебрался в Курган. Семейная драма получила там продолжение: скорбя о детях, Марья Елисеевна пыталась было уйти в монастырь; правда, вскоре вернулась к мужу, но стала хворать. В 1846 году Басаргин овдовел вторично. В том же году ему было разрешено вступить в гражданскую службу канцелярским служителем в Омске, куда по воле генерал-губернатора князя Петра Горчакова были переведены из Тобольска губернские учреждения.

В Омске, на пороге пятидесятилетия, вновь поманило его семейное счастье. Говорят, несчастливцы притягиваются друг к другу. Басаргин познакомился с тридцатитрёхлетней вдовой Ольгой Ивановной Медведевой, и вскоре они поженились. Читателю небезынтересно узнать, что девичья фамилия Ольги Ивановны – Менделеева: да-да, родная сестра того самого Дмитрия Менделеева. (Басаргин не узнает о грядущей славе своего шурина: тот младше сестры на 20 лет и не скоро ещё станет светилом науки.) Супруги взяли на воспитание дочь недавно умершего декабриста Николая Мозгалевского Полиньку; впоследствии она выйдет замуж за другого брата приёмной матери, Павла Менделеева.

После амнистии, в 1857 году, Басаргин с семейством выехал в Европейскую Россию. На пороге старости посетил дорогие сердцу места.

Из «Журнала» (дневниковых записей) Басаргина, о поездке в Тульчин в 1857 году:

«Хотя на старом кладбище осталось только несколько холмиков и два-три разрушившихся памятника, но я сейчас же отыскал могилу жены и дочери… Памятник её был разрушен, тополи, которые были тогда посажены, не существовали. Скот ходил свободно по обросшему травою лугу… Могилы жены моей и младенца-дочери я на другой же день приказал поправить и уложить дёрном, чтобы защитить, сколько можно, от бродящего скота».

Первое время по возвращении жил в Смоленской губернии у родственника, полковника Андрея Барышникова, потом на родине, во Владимирской губернии, где приобрёл именьице Вареево. Писал статьи и мемуары. Частенько бывал в Москве, где и умер – за две недели до подписания императорского манифеста об освобождении крестьян.

Список декабристов, которые в ходе следствия или после приговора повредились рассудком, прискорбно длинен: Булатов, Пётр Бестужев, Горожанский, князь Шаховской, Николай Бобрищев-Пушкин, Андрей Борисов, Ентальцев, возможно Батеньков, вероятно Враницкий… Но, похоже, среди участников движения был ещё один, чьё безумие начало развиваться задолго до декабрьских событий и кого при этом никто не почитал за сумасшедшего. Просто удивлялись странному его характеру. Между тем чтение многочисленных сочинений Дмитрия Завалишина (преимущественно мемуарного содержания) не оставляет сомнений в том, что он с юных лет страдал манией величия.

Странный вообще человек. Маленького роста, сероглазый, с детским личиком, которое за время каторги дополнилось длинной, как будто приклеенной бородой, и главное – страшно неуживчивый. Трудно назвать того, с кем он не поссорился и кого не обвинил во всех смертных грехах в своих сочинениях.

В эпопее декабристов он занимает особенное место. Кое-кто из товарищей по каторге вовсе не признавал за ним право именоваться декабристом – например, Пётр Свистунов. Трудно сказать, был ли Завалишин участником какого-либо тайного общества и заговора, – вернее всего, он был основателем и единственным членом собственного тайного общества, вождём и единственным участником собственного – всемирного – заговора.

Александр Беляев, из «Воспоминаний»:

«Это был молодой человек с необыкновенными способностями. Он отлично учился в Корпусе, отлично знал математику, а когда приехал в Петербург, он уже знал многие языки, изучив их во время плавания».

Об успешном начале службы говорит и назначение летом 1822 года на фрегат «Крейсер»: судно готовилось к далёкому и весьма ответственному плаванию, и отбор офицеров в команду был строгим. На «Крейсере» Завалишин принял участие в кругосветной экспедиции под командованием капитана 2-го ранга Михаила Лазарева (в этом же предприятии участвовал лейтенант Вишневский, в будущем декабрист), однако плавания не закончил: в мае 1824 года был отозван из Новоархангельска (ныне Ситка, США). Прибыл в Петербург в ноябре того же года. Что было причиной отзыва? Конечно, не обошлось без конфликта с командой, но главное не это. По версии Завалишина, его призвал государь для личной встречи и обсуждения некоего важнейшего проекта. Всё дело в том, что ещё в начале плавания, в Англии, Завалишин составил некую секретную записку и отправил её императору Александру I. Речь в ней шла об учреждении всемирного сообщества под названием «Орден восстановления», цель которого – распространять всё хорошее и противостоять всему плохому.

Из «Записок» Завалишина:

«Свободное обсуждение дел в печати свободной страны (Англии. – А. И.-Г.) открыло мне несомненно, что государь опять склонился в сторону ошибочной политики, поэтому я решился не медлить более… и написать ему на Веронский конгресс, требуя личного свидания и желая объяснить, что он не туда идёт и не туда ведёт Россию, куда следует. Я знал, что этот поступок мог стоить мне потери всей карьеры, может быть, и вечного заточения, если бы меня сочли за сумасшедшего, но в моём убеждении это была последняя минута, когда можно было остановить государя. К сожалению, письмо моё не застало уже государя на конгрессе, и мне пришлось отправиться из Англии в поход далее. Тогда я решился воспользоваться по крайней мере этим случаем, чтобы устроить дело о присоединении Калифорнии».

Цитируемый фрагмент не оставляет сомнений в диагнозе. Восемнадцатилетний мичман, начитавшийся английских газет, точно знает, куда следует вести Россию, и пишет об этом сорокапятилетнему императору, заседающему на международном конгрессе, требуя немедленно призвать его в советники. В ожидании ответа он готов мимоходом разрешить второстепенный вопрос – о присоединении Калифорнии к российской короне. Мы не знаем, что именно подумал Александр I (сам, кстати, в прежние годы не чуждый глобальному прожектёрству), когда ознакомился с посланием, но принятое им решение вполне понятно: отозвать бойкого офицерика из экспедиции, пока не натворил чего, и держать под присмотром в Петербурге, наградив чином за усердие.

По прибытии в Петербург Завалишин около месяца ждал высочайшей аудиенции, но вместо неё получил два известия, одно радостное, другое не очень: он произведён в лейтенанты, но проект «Ордена восстановления» государем расценен как неудобоисполнимый. В январе 1825 года лейтенант Завалишин получил назначение в 8-й флотский экипаж с предписанием «находиться при береге».

Не имея возможности реализовать проект во всемирном масштабе или хотя бы в масштабе Русской Калифорнии, Завалишин принялся искать сподвижников в Петербурге и вербовать их в свою секту. Имея прямое отношение к Русско-американской компании (экспедиция Лазарева финансировалась отчасти ею), беспокойный лейтенант не мог не вступить в контакт с Рылеевым. Последнего, как мы знаем, очень интересовали вольнодумные флотские офицеры. Независимо от того, был Завалишин принят Рылеевым в Северное общество или нет, он оказался дополнительным связующим звеном между заговорщиками и флотом.

Из следственного заключения:

«Показания на него по роду своему разделяются на 4 разряда: 1) действия Завалишина на Беляевых, Арбузова и Дивова и приуготовление их ко введению в России федеративного республиканского правления; 2) убеждение в необходимости истребления императорской фамилии; 3) известность Завалишина о тайных обществах, их главнейших намерениях и предприятиях и времени исполнения оных; 4) Орден восстановления как средство к ниспровержению в России самодержавия…»

Не предвидя от судьбы подвоха, лейтенант испросил отпуск и в конце 1825 года отправился в родовое имение, в Симбирскую губернию. Там находился во время междуцарствия и декабрьских событий. Имя его было названо на допросах Дивовым, а затем и другими моряками.

В дальнейших действиях власти по отношению к Завалишину наблюдаются неуверенность и колебание. 30 декабря подписан приказ о его аресте; фельдъегерь мчится за ним в симбирскую глушь. 18 января он допрошен в Петербурге – и тут же освобождён. Два месяца спокойно служит начальником Модель-каморы – Морского музея, главою которого совсем недавно был Николай Бестужев. 3 марта вызван в Главный штаб и снова арестован. Месяц содержался там же, в Главном штабе, и лишь 4 апреля переведён в Петропавловскую крепость.

Немедленно пишет прошение на высочайшее имя, дабы «лично быть представленным его величеству для открытия всей истины и доказать неприкосновенность свою к какому-либо преступлению». Николай I, как и покойный брат его, уклонился от встречи с настойчивым преобразователем мира. Через председателя Следственного комитета Татищева и коменданта Сукина Завалишину было предписано, «если он действительно невинен… тем более желать, чтобы законным и подробным образом исследованы были все имеющиеся против него показания». От арестанта последовало новое прошение – сослать его в монастырь. В оном также отказано.

Следственное дело Завалишина – одно из самых объёмных среди дел декабристов. За три месяца оно распухло почти до двухсот листов – в семь раз больше, чем дело Лунина. Вопросные пункты, очные ставки, сличение показаний, два письма покойному императору, приобщённые к делу… Возникает впечатление, что сами следователи не могут понять, всерьёз ли это и надобно ли арестанта покарать или же, пожалев, отпустить на поруки доктора. Свидетельства о республиканском правлении и намерении истребить августейшую фамилию, независимо от степени их достоверности, перетянули чашу весов.

Свою роль в судьбе Дмитрия Завалишина сыграл и его младший брат, восемнадцатилетний юнкер Ипполит. Это вообще потрясающая личность – патологический доносчик. Много лет спустя один из его начальников, западно-сибирский генерал-губернатор Густав Гасфорт, подсчитает, что только за семь лет пребывания в Кургане ссыльнопоселенец Ипполит Завалишин подал по инстанциям 183 доноса и кляузы. Интересно, что доносил он не только на врагов, но и на друзей, благодетелей и даже на родных. Вероятно, первой пробой пера стал его донос на брата Дмитрия – развёрнутый опус, который он не затруднился лично вручить Николаю I, когда тот прогуливался в Елагином парке. В бумаге было написано, что брат Дмитрий – государственный изменник и получает огромные деньги от иностранных держав для осуществления переворота в России[175].

В результате Дмитрий Завалишин оказался в Сибири.

С товарищами по каторге отношения у Завалишина по понятным причинам не сложились. Отзывы о нём делятся на две группы: отчуждённо-удивлённые и откровенно неприязненные.

Александр Бестужев, из показаний на следствии:

«Флота лейтенант Завалишин – бойкая особа, но чересчур с заносчивым воображением».

Александр Фролов, Пётр Свистунов, из статьи «Воспоминания по поводу статей Завалишина»:

«Д. И. Завалишин с нами не обедал (пищу его составляли кедровые орехи по преимуществу), а гулял на том же дворе с отпущенной бородой, что было тогда диковинкой, в шляпе с широкими полями и с Библией в руках, чем и обратил на себя внимание горного унтер-офицера, приносившего нам обед, который, передавая о жизни заключённых жене горного чиновника Смольяниновой, сообщил ей, что в числе узников есть святой человек, который не ест никогда скоромного и всегда читает душеспасительные божественные книги. Г-жа Смольянинова, будучи сама женщиной религиозной, познакомилась с Д. И. Завалишиным и тут же предложила ему невесту – свою младшую любимую дочь (свадьба состоялась через 12 лет)».

С 1839 года жил на поселении в Чите. Женился на Аполлинарии Семёновне Смольяниновой, дочери горного чиновника. В 1847 году овдовел. После амнистии 1856 года остался в Чите. Занимался писанием мемуаров, публицистикой и разоблачительной деятельностью, направленной, в частности, против губернатора Восточной Сибири Николая Муравьёва (с 1858 года – графа Муравьёва-Амурского), инициатора присоединения к России Приамурья и Дальневосточного Приморья. Дело кончилось тем, что в 1863 году по высочайшему повелению Завалишин был выслан из Читы под надзор в Казань – редчайший случай высылки из Сибири на запад, в Европу. Вскоре получил разрешение на жительство в Москве. В 1871 году женился вторично на девятнадцатилетней Зинаиде Павловне Сергеевой, дочери титулярного советника. В этом браке родились шестеро детей, из которых до взрослых лет дожили дочери Мария, Вера, Зинаида и Екатерина. В последние десятилетия жизни яростно полемизировал в печати с другими остававшимися в живых декабристами. Пережил их всех, а также и свою вторую жену.

Северное общество, Южное общество – условные наименования. По сути, тайное общество было одно и имело несколько центров – Петербург, Москва, Киев, Тульчин, Каменка, Васильков, – разделяемых расстояниями и разногласиями. У «северян» поместья на юге; «южане» по службе связаны с Петербургом; многие замечены и там, и там. И всё же между северным заговором и южным есть существенное различие. Основа первого – гвардия, второй вызревал в армейских полках и штабах.

Перемещаясь из гвардейского столичного круга в армию, мы попадаем в другой мир. Ни блестящих мундиров, ни парадов, ни дворцовых караулов; проспекты, сияющие особняки и гранитные набережные сменяются немощёными улочками, обрамлёнными обывательскими домишками и утопающими в густой зелени; собор с высокой колокольней и несколько каменных строений вокруг площади, посредине коей красуется вечная миргородская лужа. Куры, гуси, свиньи с поросятами; бабы в платках и понёвах, возы с сеном, управляемые неказистыми личностями в серых зипунах; кое-где долгополый еврейский лапсердак мелькает… В казённом здании – полковой штаб; туда и оттуда то и дело заходят и выходят офицеры в мундирах с аксельбантами и без, унтера с бумагами, обыватели по хозяйственным делам. Вот подкатила коляска, из неё выкарабкивается толстый полковник. Офицеры и унтера вытягиваются во фрунт, обыватели кланяются… Отдав ответный поклон, полковник поднимается на крыльцо. Едва только его фигура скрылась за дверью, вон те два молодых офицера переглянулись и бодро зашагали в направлении хорошенького обывательского домика, приветливо выглядывающего из-за купы деревьев в конце улицы…

Две наиболее боеспособные армии были расквартированы на юго-западе империи. 1-я армия – на обширной территории от Минска до Киева; её Главная квартира – в Могилёве; главнокомандующий – граф Фабиан Вильгельмович Остен-Сакен. 2-я армия, значительно меньшая по численности, располагалась более компактно: в Подолии, Побужье и Бессарабии, с Главной квартирой в Тульчине; командовал ею всеми уважаемый и любимый граф Пётр Христианович Витгенштейн.

Офицеры этих армий составляли два практически не пересекающихся сообщества: коренные служаки и столичные штучки. Первые – абсолютное большинство – мелкопоместные дворяне близлежащих губерний, а то и вовсе не дворянского происхождения, выслужившиеся из нижних чинов. Столичных штучек, однако, было тоже немало, особенно во 2-й армии: это переведённые из гвардии по прошению, переведённые без прошения тем же чином (в наказание) и прикомандированные – адъютанты командующих, а также специалисты с образованием, так называемые офицеры свиты по квартирмейстерской части. Разумеется, столичные толпились в основном около командования – в штабах армий и корпусов, при Главных квартирах; некоторые служили полковыми командирами. В этой среде людей амбициозных, знающих себе цену, неплохо образованных, а бывало, обиженных государевым невниманием или наказанием зародился южный заговор. К нему вскоре присоединилось немало коренных служак, – как оказалось, у простого армейского офицерства оснований для недовольства не меньше, чем у просвещённой столичной аристократии.

Местечко Тульчин в Подолии вряд ли приобрело бы известность, если бы не великолепная усадьба богатых графов Потоцких и не Главная квартира 2-й армии, разместившаяся здесь вскоре после завершения Наполеоновских войн. Главнокомандующий Витгенштейн умел привлекать к себе людей, а главное, умел и любил заботиться о подчинённых. Служить под его началом было почётно и перспективно. Сюда охотно отправлялись молодые амбициозные кавалергарды, лейб-гусары, офицеры свиты по квартирмейстерской части. Вскоре Тульчин сделался чем-то вроде филиала столицы, а концентрация ума и честолюбия здесь – побольше, чем в Петербурге. Тульчинская управа Союза благоденствия оказалась куда радикальнее прочих и пережила его распад. Уже в марте 1821 года было образовано Южное общество. Его лидером был Пестель; участники по-пестелевски делились на три категории: бояре, мужи и братья; управляла обществом Директория (фактически – Пестель). Хотя в начале 1822 года Пестель отбыл к своему полку в Линцы, центром тайного общества оставался Тульчин, где служили Юшневский, князь Барятинский, Бурцев, Ивашев, Басаргин, братья Крюковы, Вольф, куда наезжали по делам службы прочие заговорщики 2-й армии: Павел Аврамов, Лорер, Фохт, Михаил Орлов, князь Волконский.

Из «Записки» государя императора Николая Павловича, 1848 год:

«Сергей Волконский – набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле».

Евгений Якушкин в письме жене, 1855 год:

«Особенного ума у него действительно нет – хоть и вовсе нельзя его назвать глупым человеком или даже простым. А так себе – человек, каких встречаешь много».

Самарский-Быховец, чиновник, о Волконском, по впечатлениям 1824 года:

«Человек доброго сердца и недалёкого ума».

Странно: три независимых друг от друга свидетеля высказываются об уме князя Сергея Григорьевича Волконского отрицательно, но в разных градациях. «Набитый дурак» – «человек недалёкого ума» – «не особенного ума, а среднего». И почему они выдвигают это качество на первое место? И Николай Павлович, припечатывая своего давнего противника клеймом дурака, как будто забывает, что тот стал генералом в двадцать четыре года, а в тридцать четыре заслужил высочайшую похвалу Александра I за образцовое командование бригадой.

Так дурак он или умный?

Из «Записок» Сергея Волконского, о происшествии на смотре 2-й армии в присутствии государя в 1823 году:

«Когда моя бригада прошла мимо царя, я… услыхал следующие слова, им ко мне адресованные: „Я очень доволен вашей бригадой; Азовский полк – из лучших в моей армии; Днепровский немного отстал, но видны и в нём следы ваших трудов. И, по-моему, гораздо для вас выгоднее будет продолжать оные, а не заниматься управлением моей империи, в чём вы, извините меня, и толку не имеете“».

Это, конечно, предупреждение заговорщику, но и оценка, бесспорно, высокая. Заметим, что воспоминания Сергея Волконского, написанные им в старости, – вовсе не дурацкая болтовня, а продуманное, содержательное, правдивое повествование, автор которого наделён прекрасной памятью, точен в формулировках и весьма неплохо владеет словом.

Нет, на дурня и солдафона он не похож. В чём же дело?

Мы полагаем, что дело не в уме, а в убеждениях. Образ мыслей Сергея Волконского не соответствует ни самодержавному фанатизму царя Николая, ни фанатизму либеральному, свойственному продолжателям дела декабристов. Он не самозабвенный слуга престол-отечества и не прозелит вольных учений. У князя на многое собственный взгляд. А это качество не приветствуется и частенько награждается дурацким колпаком.

Кстати, один дальний родственник Сергея Григорьевича, князь Никита Фёдорович Волконский, был официально назначен шутом при дворе императрицы Анны Иоанновны. Тоже, видимо, за самостоятельность взглядов.

О роде князей Волконских следует сказать два слова. Род исключительный по своей знатности. Князь Сергей Григорьевич – единственный из декабристов (кроме скромного князя Валерьяна Голицына), кто мог бы поместничать с Трубецким, ибо до высших служебных чинов поднималась его родня и по отцовской, и по материнской линии. Князья Волконские и Репнины возводят себя к общему предку с Оболенскими и Барятинскими – князю Юрию Тарусскому, а через него к святому благоверному князю Михаилу Черниговскому, потомку Рюрика в десятом поколении, убиенному в Орде в 1246 году. В последующие два столетия родословие Волконских сбивчиво, но со времён московского государя Василия Ивановича они всё время присутствуют на государевой службе. Род разделился на три ветви; к старшей принадлежит вышеупомянутый князь Пётр Михайлович; Сергей Григорьевич – ко второй. Среди его предков по отцовской линии два думных боярина, остальные представители этой ветви выше стольника и генерал-аншефа не поднимались. Более успешной по местническим меркам была материнская линия: князья Репнины, ветвь Оболенских. Здесь будущий декабрист мог похвалиться супротив предков Трубецкого двумя Репниными – боярами при Иване Грозном, тремя – при Романовых, да ещё двумя генерал-фельдмаршалами при Петре Великом и Павле Петровиче. Последний из сих достигших высшего государственного чина – дед будущего декабриста, князь Николай Васильевич Репнин, оказался и последним в роде, его титул был передан старшему внуку Николаю Григорьевичу Репнину-Волконскому, брату Сергея.

Имея такую родословную, князь Сергей Григорьевич при начале карьеры не мог не ожидать самой блестящей будущности. В случае же служебной неудачи в рядах заговорщиков ему тоже было обеспечено одно из первых мест.

Из «Записок» Сергея Волконского:

«Познакомившись с семейством графини Потоцкой-Тульчинской, я был приглашён… посетить Тульчин во время обычного туда съезда на Масленице. Это пребывание в Тульчине ввело меня в круг людей мыслящих и мечтавших о преобразовании внутреннего быта в России… Я вступил в тесную связь с Пестелем и с Юшневским, председательствующими Южной думы этого общества».

В Тульчине состоялось главное событие его жизни – знакомство с Пестелем. Да, пожалуй, так: главнее, чем даже женитьба. Ибо это знакомство определило и его собственную судьбу, и судьбу его будущего семейства на три с лишним десятилетия вперёд.

Из «Записок» Сергея Волконского:

«Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление моё в основанное ещё за несколько лет перед этим тайное общество под названием Союз благоденствия».

Из показаний Николая Басаргина на следствии о Волконском:

«Преданный совершенно полковнику Пестелю, который завладел им преимуществом своих способностей».

Басаргин нашёл точное слово – «преданный». В характере месье Сержа присутствовало это коварное качество – преданность тому, кого признал над собою первенствующим. Именно не идеям, а лицу. В юности он – преданный сын своей матери; во всех коллизиях войны сохранял преданность партизанскому командиру Винцингероде; и вот теперь вновь нашёл того, кто достоин неколебимой верности.

Князь Волконский никогда не стремился быть первым, его роль – надёжный, незаменимый второй. И ещё: он человек не разговоров, а действия. Поэтому в Союзе благоденствия, обществе по преимуществу говорильном, он не мог заметным образом проявить себя. Но в 1821 году оный союз распался, породив в предсмертной конвульсии Южное общество. Звезда Пестеля уверенно восходила тогда над тульчинскими холмами. Как раз в это время генерал-майор князь Волконский получил бригаду в составе 2-й армии.

«Сто прапорщиков хотят переделать Россию» – эту едкую характеристику декабристского заговора приписывают Александру Сергеевичу Грибоедову, и в ней, кроме грибоедовского остроумия, присутствует изрядная доля истины. В Петербурге, в Тульчине, в полках и артиллерийских бригадах 1-й и 2-й армий брожение умов и жажда деятельности захватывали в основном офицерскую молодёжь. В решительный момент в строю мятежных войск на Сенатской площади не окажется ни одного офицера чином выше капитана. Между тем для успеха военного переворота (к коему уже явно склонялись лидеры движения) требовалось как минимум семь-восемь полков в столице и не меньшее количество на Юге, следовательно, необходимо было участие полковых командиров и генералов – командиров бригад и дивизий. Но чем выше поднимались участники тайных обществ по служебной лестнице, тем прохладнее становилось их отношение к заговору. К началу 1822 года в Южном обществе состояли два строевых генерала: дивизионный командир Михаил Орлов и бригадный – Волконский. Но Орлов был слишком отдельная фигура: под началом полковника Пестеля действовать бы не согласился, сам же арию вождя не вытягивал. Племянник екатерининского временщика и в недавнем прошлом любимец царя Александра, он вообще не понимал конспирации и своими вольными действиями привлёк к себе и своему окружению пристальное внимание властей. Результатом стала передряга в его дивизии, о которой мы кратко рассказывали в главе про Пестеля, а затем и отрешение самого Орлова от командования. В это же самое время и Пестель отправился из Тульчина к полку в Линцы. Южный круг заговорщиков раскололся. Князь Волконский – верный человек! – не раздумывал долго: остался в Пестелевой обойме. С лета 1822 года он – главная опора Пестеля в войсках, его полномочный представитель на встречах с соратниками-соперниками в Киеве, Москве, Петербурге. Второй человек в заговоре, незаменимый и очень надёжный.

Выше мы обмолвились, что преданность – качество коварное. Преданный характер идёт по избранному пути без рассуждений, а это иногда плохо для дела. В 1824 году князь Сергей испросил отпуск для поправки расстроенного здоровья и уехал на Кавказские воды. По правде сказать, со здоровьем у него было всё в порядке, но в сердце сидела заноза по имени Марья Николаевна Раевская. Дочь генерала от кавалерии, правнучка Михайлы Ломоносова, приятельница поэта Пушкина, вдохновительница польского поэта Олизара. Влюбчивый месье Серж до этого имел немало сердечных историй, но на сей раз решил твёрдо: жениться или искать погибели на Кавказе. О сватовстве стал хлопотать через давнего приятеля, того самого Михаила Орлова, три года как женатого на старшей сестре Марьи Николаевны, Катерине. В ожидании ответа отбыл на Кавказ и там повстречался с Якубовичем.

Прямолинейный Волконский видел в нём храбреца и дуэлиста – следовательно, человека, не способного ко лжи. Пожалуй, так оно и было, ибо Якубович не лгал, а просто до самозабвения увлекался фантазиями, рождавшимися в его простреленной голове по всякому поводу. Зная отчаянность его натуры, князь предположил в нём единомышленника – и Якубович тут же принялся играть с князем в конспираторы. Князь поинтересовался, существует ли заговор в Кавказском корпусе. Ещё бы! – воскликнул Якубович. – Как не быть?! Половина офицеров давно в тайном обществе, да и сам командующий Ермолов.

Ноздрёв, да и только! Ничего ведь этого не было, или почти ничего. Но Волконский поверил и сообщил Пестелю и прочим.

Из «Записок» Сергея Волконского:

«Это меня ободрило к большей откровенности, и я уже без околичностей открыл Якубовичу о существовании нашего общества и предложил, чтобы Кавказское общество соединилось с Южным… Якубович мне отвечал: „Действуйте, и мы тоже будем действовать, но каждое общество порознь… В случае неудачи вашей мы будем в стороне, и тем будет ещё зерно, могущее возродить новую попытку. У нас на Кавказе и более сил, и во главе человек даровитый…“».

Надежда на поддержку боевого Кавказского корпуса существенным образом подтолкнула южан к разработке плана военной революции.

Меж тем дело князя в семействе Раевских приняло благоприятный оборот. Отчасти тому способствовало сложное имущественное положение Раевских: три дочери на выданье, а имения обременены долгами; за князем же Волконским числилось более тысячи душ в Нижегородской губернии и полтысячи в Ярославской (правда, тоже не без долгов), да ещё десять тысяч десятин земли в губернии Таврической. 11 января 1825 года в Киеве князь Сергей Волконский и девица Мария Раевская обвенчались. Через год, 2 января, у них родится сын Николай. Но князю Сергею не суждено было увидеть своего первенца.

Получив известие об аресте Пестеля, он отвёз жену в Болтышки, киевскую деревню Раевских, а сам вернулся к дивизии. Ни о каком мятежном выступлении в отсутствие Пестеля князь не помышлял, несмотря на сигналы из Василькова. 30 декабря от невских берегов на юг помчался фельдъегерь с приказом о его аресте. Генерал-майор Волконский был вызван в штаб 2-й армии, 5 января арестован и 14 января доставлен в Петербург.

Из всех мест декабристской каторги самым тяжёлым был Благодатский рудник. Восемь осуждённых, первыми отправленные из Петропавловской крепости в Сибирь, – Сергей Трубецкой, Сергей Волконский, Артамон Муравьёв, Василий Давыдов, Евгений Оболенский, Александр Якубович, Александр и Пётр Борисовы. Они были доставлены туда 25 октября 1826-го и пробыли до 20 сентября следующего года. В феврале к ним в Благодатск добрались Екатерина Трубецкая и Мария Волконская.

О мытарствах княгини Волконской, о её тяжёлом расставании с отцом, о разлуке (как оказалось, навечно) с ребёнком, о тяготах пути и проблемах обустройства в каторжном селении хорошо известно. Приведём лишь несколько цитат из писем родным, причём Мария Николаевна старается не слишком пугать и без того убитую горем свекровь и других близких (оригиналы по-французски).

12 февраля 1827 года:

«Я наконец водворена в том селении, где мой обожаемый Сергей… Не могу передать вам, как исхудал и как болезненно выглядит мой бедный муж. Его здоровье меня тревожит…»

12 марта:

«Умоляю вас, милая матушка, пишите ему исправнее; уже один вид вашего почерка – утешение для него…»

4 июня:

«Я привыкла к климату, к образу жизни и даже к людям, окружающим меня. б…с Мне кажется, что до Благодатска я вовсе не жила, потому что только здесь я научилась понимать всю ценность жизни».

18 июня:

«…Его здоровье сильно беспокоит меня, оно всё никак не восстановится б…с зачастую, оставив его как будто здоровым, я через три дня нахожу изменившимся, ослабшим… боль в груди изнуряет его. б…с Вообразите, ведь он выехал из Петербурга, едва оправившись от воспаления в лёгких… Р. Ѕ. Будьте добры, милая матушка, пришлите мне банок и искусственных пиявок… Здесь нет ни того ни другого, а болеют часто».

2 сентября:

«Я по-прежнему вижу Сергея раз в три дня; как ни редки и как ни стеснены эти свидания, они очень облегчают наши страдания. Подле Сергея я счастлива, но, не видя его, чувствую себя невыразимо одинокой; только письма родных дают на несколько минут успокоение».

9 сентября:

«Вчера комендант сообщил, что послезавтра нас отправят в Читинский острог. Я этому очень рада: местность, где мы теперь живём, летом совсем нездорова; сильный зной производит ужасную заразу, а крайняя сырость в рудниках очень вредна для здоровья мужа».

В Чите и Петровском заводе жизнь мало-помалу наладилась. В 1829 году, после смерти Александрин Муравьёвой, последовало милостивое разрешение жёнам проживать совместно с мужьями в пределах тюремной ограды. Можно стало немного хозяйствовать. В 1832 году Волконский по ходатайству матери был избавлен от каторжных работ и с увлечением занялся сооружением на тюремном дворе парников и выращиванием всякого огородного овоща. Видно, уже тогда в нём заговорил рачительный хозяин-земледелец, каковым он сделался на поселении.

Сын Николенька, оставленный на попечение близких, умер, прожив на свете всего два года. В Петровском заводе и на поселении у Волконских родились ещё дети, из них до взрослых лет дожили сын Михаил (Мишель) и дочь Елена (Нелинька): обоим была уготована долгая и нелёгкая жизнь.

В 1835 году бывший князь вышел из тюрьмы и был поселён сначала при Петровском заводе, но вскоре последовало разрешение переехать в Урик, близ Иркутска. С 1837 по 1845 год Волконские жили там, а летом – и на заимке под названием Камчатник, в двух верстах от Урика. Затем получили дозволение поселиться в Иркутске, где обзавелись порядочным домом.

Из письма Марии Юшневской Ивану Пущину, 1847 год:

«Дом у них прелестный, на горе поставленный, вид из окошек богатейший, из каждого окошка другой… Иркутск со всех сторон виден: окрестности города, река Ангара, Иркут, всё вблизи кажется. Просто чудеса, какое место выбрано для дома».

Мария Николаевна насадила у дома цветник с камелиями и розами и сделала их дом центром светской жизни. Сергей же Григорьевич держался несколько в стороне от общества декабристов и иркутского образованного круга. Образ его в глазах современников обрисовывается теперь чертами странноватыми, едва ли не предосудительными.

Николай Белоголовый, из «Воспоминаний сибиряка о декабристах»:

«…Он как-то резко порвал связь с своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче… Водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородних крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства… В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дёгтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенный ароматами скотного двора…»

В 1856 году Волконскому были возвращены права дворянства, а детям дарован княжеский титул. Местом жительства было определено Петровское-Зыково (тогда подмосковное село, теперь почти центр столицы), но жил бывший князь по большей части в самой Москве.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«Я нашёл его хотя белым, как лунь, но бодрым, оживлённым и притом таким нарядным и франтоватым, каким я его никогда не видывал в Иркутске; его длинные серебристые волосы были тщательно причёсаны, его такая же серебристая борода подстрижена и заметно выхолена… Он стал гораздо словоохотливее и тотчас же начал живо рассказывать мне о своих впечатлениях и встречах, особенно за границей; политические вопросы снова его сильно занимали».

В 1863 году скончалась Мария Николаевна. Сергей Григорьевич к тому времени страдал ногами и почти не мог ходить. Овдовев, он перебрался в имение дочери и зятя Воронки Черниговской губернии, где и умер.

Бывают люди, не особенно заметные: нет у них ни импозантной внешности, ни яркого характера, не совершают они отчаянных поступков. Однако дело своё знают, и задним числом выясняется, что на них-то всё дело и держалось. Таким малозаметным, но незаменимым человеком в Южном обществе был Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, говоря современным языком – начальник тыла.

История женитьбы, как и вообще всё, касающееся частной жизни Юшневского, скрыта от посторонних глаз. Между тем Мария Казимировна, набожная католичка, ради Алексея Петровича пошла на разрыв с первым мужем, а затем добилась и развода, что в те времена было невероятно трудно. Второй брак её был счастливым, но, увы, бездетным. Дочь от первого брака Софья выйдет потом замуж за известного художника-портретиста Карла Рейхеля[181] и вместе с мужем и детьми переедет поближе к овдовевшей матери, в Иркутск.

В Тульчине Юшневский вступил в Союз благоденствия, как предполагается, в 1819 году; о его деятельности в этом обществе мало что известно. Но в 1821 году, когда князь Волконский и Бурцев привезли из Москвы весть о роспуске Союза благоденствия, именно Юшневский, по свидетельству Пестеля, «проговорил свою речь, которая… самолюбие каждого подстрекнула», результатом чего стало образование Южного общества. Юшневский был избран одним из его директоров. В 1822–1825 годах он участвует во всех съездах южан, во всех действиях Тульчинской управы. Он – верный друг и поистине правая рука Пестеля, более того, его око в Главной квартире армии после отбытия самого Пестеля в Линцы. Он – единомышленник вятского полковника во всех теоретических вопросах: о республиканском строе, о принципах будущего государственного устройства, о необходимости истребления императорской семьи. Возможно, он даже немного соавтор «Русской правды»: Пестель плохо владел литературным слогом и не раз просил Юшневского, вращавшегося когда-то в Петербурге в кругу дипломатов и литераторов, поправить тяжеловатый текст. Разумеется, он участвовал в разработке плана военного переворота и, как интендант, наверняка готовил для него материальную базу. Но эта часть его деятельности покрыта особенно плотным мраком.

Неудивительно, что роль Юшневского в заговоре стала известна властям ещё до декабрьских событий: его имя названо в донесениях Шервуда и Майбороды.

Арестован и допрошен в Тульчине 13 декабря 1825 года; на допросе всё отрицал, обыск у него на квартире результатов не принёс.

Из показаний Юшневского на первом допросе:

Вопрос. Давно ли вы известны о тайном обществе, к коему принадлежите вы, и какое именно принимаете в оном участие?

Ответ…Имею честь объяснить, что ни о каком тайном обществе не знаю, ниже ни к какому не принадлежал и не принадлежу, следовательно, и участия никакого не принимаю.

Вопрос. Нет ли руки вашей писанных сочинений о преобразовании всего или части государства, или же не поправляли вы какие-либо статьи собственной рукою подобного сочинения и в чем оное состоит?

Ответ…Таковых не сочинял и никаких не поправлял, и потому не знаю ни о каких.

Расположенный к Юшневскому главнокомандующий 2-й армией Витгенштейн пытался вызволить своего генерал-интенданта. Но 24 декабря в Тульчине узнали о «происшествии» в Петербурге. Вскоре прибыл фельдъегерь с предписанием доставить в столицу «под верным присмотром» Пестеля и его присных. Участь Юшневского была решена. Оснований для сурового приговора более чем достаточно.

Мария Казимировна последовала за мужем, но преодолеть правительственные препоны ей удалось не сразу. На ходатайство об отъезде вместе с дочерью, тогда ещё незамужней, дозволения не последовало. Четыре с лишним года в прошениях и ожиданиях; дочь вышла замуж; Марье Казимировне было разрешено ехать одной. После пятилетней разлуки, в августе 1830 года, она встретила своего суженого на дороге из Читы в Петровский завод, куда как раз в это время переводили государственных преступников.

Из письма Марии Юшневской деверю Семёну Юшневскому, 27 сентября 1830 года:

«Я ужаснулась, любезный братец Семён Петрович, увидя моего мужа, так он похудел, одна тень его осталась. Не жалуется, чтобы страдал какою-либо болезнью, но спит очень мало и почти ничего не ест; я боюсь, чтобы не впал в чахотку».

Девять лет они прожили в Петровском заводе. В 1839 году Алексей Петрович был переведён на поселение. После непродолжительной смены мест Юшневские осели в деревне Малая Разводная, в пяти верстах от Иркутска. Дом построили над обрывистым берегом Ангары, в соседстве товарищей по ссылке Артамона Муравьёва и братьев Борисовых. Развели огород, где выращивали тыквы и неведомую в Сибири кукурузу, которую Алексей Петрович ужасно любил варёную. Зарабатывал он в Иркутске уроками фортепиано, а ещё тем, что брал к себе в дом на обучение и воспитание детей состоятельных иркутян. Один из них – в будущем известный врач и мемуарист Николай Андреевич Белоголовый.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«Юшневский как-то сразу покорил наши детские сердца… Это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкате и вечно серьёзными глазами, бороды и усов он не носил и причесывался очень оригинально, зачесывая виски взад и вверх, что ещё более увеличивало его и без того большой лоб. Ровность его характера была изумительная; всегда серьёзный, он даже шутил не улыбаясь…»

Смерть его была неожиданна, как знамение. В начале января 1844 года в Оёке от тяжёлой болезни скончался декабрист Вадковский. На его похороны 10 января съехались декабристы, жившие в Иркутске и поблизости. Приехал и Юшневский. В церкви, при отпевании, во время чтения Евангелия он поклонился в землю и вдруг стал падать. Его подхватили, пытались привести в чувство – понапрасну: он был мёртв. Вскрытие показало обширнейшее кровоизлияние в мозг.

Мария Казимировна, тяжело пережив внезапную утрату, предполагала вернуться на родину, но на её прошение и на ходатайство генерал-губернатора Руперта последовал отказ. Она осталась в Разводной. Близкие люди один за другим уходили из жизни. По счастью, дочь Софья с мужем-художником не убоялись Сибири и переехали на жительство в Иркутск.

В 1855 году, незадолго до амнистии, вдове Марии Юшневской было наконец дозволено выехать в Европейскую Россию. Скончалась она в 1863 году в Киеве.

Замечательна родня Василия Львовича. Его матушка, племянница Григория Потёмкина, знаменитого фаворита Екатерины II (поговаривали, что на самом деле не племянница, а дочь, и едва ли не плод связи с самой императрицей!), была рано выдана замуж за полковника Николая Раевского, родила в первом браке двух сыновей и в двадцать лет овдовела. Сын её Николай стал генералом – тем самым Раевским, героем 1812 года, отцом княгини Марии Волконской. Екатерина Николаевна вышла замуж вторично, за Льва Давыдова, в этом браке родились восемнадцать детей, но лишь четверо дожили до взрослых лет.

К сказанному следует добавить, что у отца, Льва Денисовича, были брат Василий и сестра Марья (в первом браке за генералом Михаилом Каховским; о ней мы упоминали в деле Петра Каховского). Сын первого – Денис Давыдов, гусар, партизан и поэт; сын второй – Алексей Ермолов, генерал, герой 1812 года, а позднее – командующий Кавказским корпусом.

Таким образом, генерал Николай Раевский приходится нашему Давыдову единоутробным братом, а Денис Давыдов и генерал Ермолов – двоюродными.

Для полноты картины укажем, что дядюшка Василия Львовича по матери и опекун детей Давыдовых после смерти отца – Александр Самойлов, граф и бывший генерал-прокурор, был одним из наследников имений всемогущего Потёмкина, а через женитьбу породнился с князьями Трубецкими.

Не лишне заметить, что отец будущего декабриста владел крупными имениями в Подмосковье и в Тамбовской губернии, да ещё домами в Москве. Владения матери были ещё обширнее, принадлежавшее ей имение Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии станет местом жительства всего семейства Давыдовых и одним из центров деятельности тайных обществ.

Из записок Самарского-Быховца (провинциального чиновника), 1824 год:

«Каменка – занятное местечко над самым правым берегом Тясмина. Дом Давыдовых обширный, построенный разными зигзагами, некоторые части были в два этажа, и видно было, что его перестраивали и пристраивали несколько раз. Это было нечто вроде древнего рыцарского замка. Недоставало только подъёмного моста при въезде и звуков рога замковой стражи. Дом был покрыт черепицей тёмного цвета и обвит вьющимися растениями. Сейчас можно было заметить, что господа живут аристократически. Из открытых окон слышались звуки фортепьяно, а на них стояли клетки с попугаями».

В 1819 году служба Василия Давыдова фактически заканчивается: сначала отпуск «до излечения болезни», продление его под разными видами и в начале 1822 года – отставка с производством в полковники. Получив отпуск, Василий Львович поселился в Каменке и зажил большим барином.

Вскоре, как полагают, в 1820 году, он вступил в Союз благоденствия. Не то что вступил – сразу сделался и там большим барином. При таком родстве, да и с полнокровием, присущим давыдовско-самойловской натуре, это было неизбежно.

Из «Записок» князя Сергея Волконского:

«Василий Львович Давыдов – личность замечательная по уму и теплоте чувства к делу; его я назову коноводом по влиянию его бойких обсуждений и ловкого увлекательного разговора, а местожительство его в селе Каменке Чигиринского уезда было ежегодным сборным пунктом для совещаний».

В Каменку съезжались умные и могучие мужи, обсуждались великие вопросы, относящиеся к будущности России. Гостил там и молодой чиновник при наместнике Бессарабии, известный поэт Пушкин; отношение к нему маститых заговорщиков было доброе, но несколько свысока.

И там же резвилось юное существо – дочь покойного чиновника Потапова Сашенька. Ещё до определения Василия на службу в гусары матушка Екатерина Николаевна, как бы взамен многих своих умерших малюток, взяла на воспитание девочку-сиротку. В тот год, когда двадцатисемилетний Бека водворился в семейственном гнезде, Сашеньке исполнилось семнадцать. Он был красив, удачлив, умён, полон жизни; она мила, простодушна и готова к великой любви.

Таковая любовь и случилась между ними. Увы, без дозволения со стороны закона и Церкви. За шесть лет – пятеро детей-погодков: три дочери и два сына. Цветущим маем 1825 года Василий Львович и Александра Ивановна наконец-то обвенчались, утвердив плодотворное сожительство законным церковным браком.

Пышная украинская природа вселила отвагу и беззаботность в сердце Василия Львовича. Мало того что он собирал в своём имении вольнодумцев из Союза благоденствия, он сделался одним из соучредителей Южного общества. Во время выездов в Киев «на контракты» (так назывались закупочные сессии, в основном по военным заказам) он встречается с отъявленными заговорщиками – Пестелем, Юшневским, Волконским, Муравьёвым-Апостолом.

Из показаний Василия Давыдова на следствии:

«…Я увиделся с Пестелем на контрактах (кажется, в 1823 году), был вечером приглашён на квартиру г-на Юшневскаго, куда приехали к[нязь] Волконской, С. Муравьев, о Бестужеве не помню, думаю, что его не было. Мы пили чай вместе, когда полковник Пестель адресовался к нам и предложил свою мысль о республике и преступном средстве для достижения сей цели, говоря, что в Тульчине сие уже одобрено. б…с Предложение Муравьёва было овладение высочайшею особою государя, а не покушение на жизнь его императорского величества… хотели употребить на сие какую-то роту или несколько рот переодетых офицеров в солдат и исполнить ночью преступное предприятие сие. б…с

На контрактах обедали у меня… Пестель, Юшневский и ещё три полковника: Враницкий, Швейковский, с коими я тут и познакомился, и Тизенгаузен… к[нязь] Борятинской, и брат мой был почти всё время тут… После же обеда полковник Пестель взял в сторону Швейковского и рассуждал о возобновлённом предложении Муравьёва действовать. Я раза три подходил к ним и говорил против сего…»

Можно продолжать дальше, но и этого вполне достаточно.

В счастливом и законном браке, в окружении розовощёкого потомства Давыдову суждено было прожить всего лишь полгода. Приказ об аресте отставного полковника Давыдова подписан 30 декабря. Подозреваемый вызван в Киев, где арестован 14 января. Доставлен в Петербург 20 января и утро следующего дня встретил в Петропавловской крепости.

Читатель ни минуты не сомневается, что Александра Ивановна последовала за мужем. И это действительно так. Не будем распространяться о трудностях её решения, о тяготах пути и новой жизни. Пятерых детей ей пришлось оставить на попечение родных. В марте 1828 года она прибыла в Читу. Далее 11 лет жизни при тюрьмах, четверо детей, рождённых до выхода на поселение, и ещё трое на поселении. Уникальное явление: никто из них не умер в детском и юном возрасте.

Записка Александры Давыдовой Василию Давыдову, переданная через коменданта Лепарского, 1830 или 1831 год, Петровский завод:

«Друг мой милай. Я сейчас перешла к себе на квартиру. По здешнему довольно хорошая, у меня одна комната и через сени кухня, в которой ещё живут хозяева, но они перейдут на другую квартиру, тогда просторнее будет мне. Я, слава Богу, здорова, и Васинька тоже, он тебя цалует и ручки твои, когда ты его увидишь, ты его совсем не узнаешь, как он переменился. Сашиньку очень любит и баюкает её сам, целует ручку у ней. Скажи Сергей Петровичу, что Саша очень мила становится. Друг мой, с каким нетерпением я жду того счастливого дня, в который тебя увижу, так грустно, что терпенья недостаёт, с тобой, друг мой, я всё забываю, даже этот ужасный острог, от которого сердце кровью обливается. Я и в нём буду счастлива с тобой. Прощай, бесценный мой Бека. Обнимаю тебя от души и цалую ручки твои».

Это написано, когда жёнам с детьми ещё не разрешалось жить на территории тюрьмы, то есть до смерти Александры Муравьёвой. Васинька, о котором говорится в письме, – сын Давыдовых, родившийся в 1829 году в Чите. Сашинька, Саша – старшая дочь Трубецких Александра. Сергей Петрович – Трубецкой.

В 1839 году, по выходе из тюрьмы, Давыдов был поселён в Красноярске, где прожил шестнадцать лет, до самой смерти. Житьё-бытьё бывшего лейб-гусара, героя Наполеоновских войн, на брегах Енисея нельзя сказать, чтобы яркое: семья, хозяйство, вечное безденежье, дом, дети.

Из письма Евгения Якушкина жене, 1855 год:

«Давыдов меня чрезвычайно поразил. Это был первый из виденных мною сосланных, который опустился совершенно и совершенно одряхлел. Это развалина во всех отношениях, и в физическом, и в духовном».

Насчёт духовного мы, конечно, не уверены. Отец тринадцати бодрых и весёлых детей, из коих старшие уже сами обзаводятся семействами, вряд ли может считаться совсем уж духовно несостоятельным. Возможно, тридцатилетний Евгений Якушкин просто не увидел в нём того, что хотел: несгибаемого борца за народную свободу. Но, пожалуй, Давыдов таковым никогда и не был. А был он гусар и барин с идеалами. И главное – человек, полный жизни. Это качество отразилось многократным эхом в его потомстве.

Через месяц после встречи с Евгением Якушкиным Давыдов скончался.

Старшие дети Давыдова, рождённые до брака, были по ходатайствам влиятельных родственников со временем узаконены; воспитанием их занимался дядюшка Пётр Львович, дочерей Елизавету и Екатерину в 1832 году взяла на воспитание графиня Софья Чернышёва-Кругликова, сестра декабриста Захара Чернышёва; впоследствии они приехали к родителям в Красноярск. Сын Пётр тоже отправился в Сибирь и там женился на дочери Сергея Трубецкого Елизавете. Из семерых рождённых в Сибири двое, Иван и Лев, с высочайшего дозволения были определены в Московский кадетский корпус под фамилией Васильевы. Лев, кстати говоря, впоследствии женился на сестре композитора Чайковского. В 1856 году всем детям были возвращены права дворянства и право именоваться по отцу.

Какими путями Александр Поджио попал в круг заговорщиков и состоял ли в Союзе благоденствия – не вполне ясно.

Из показаний Александра Поджио:

«В 1819 году начался мой ропот, а с 1820 года первоначальное мое вольнодумство. Сношения мои со многими из членов способствовали к сему».

Но от «первоначального вольнодумства» до участия в заговоре далеко.

Как этот безродный иностранец оказался в самой гуще русской дворянской крамолы? И кто он вообще – итальянец по крови, одессит по воспитанию, гвардии офицер по службе, сибиряк по будущему (и основному) месту жительства? Сам себя он всегда будет называть русским, хотя так до самой смерти не избавится от заморского акцента.

Пожалуй, самое точное слово, определяющее его, – вольнодумец. Не хочет он жить по указке, заниматься благонамеренной рутиной, выслуживать чины и награды. Служба ему тесна, северный имперский лёд враждебен жаркому южному сердцу. Вот и портрет его – портрет типичного вольнодумца: чернокудрый итальянский карбонарий с затаённой русской мечтой во взоре.

Но, помимо свойств натуры, в тайное общество привело его столичное гвардейское знакомство. Возможно, имело место влияние Лунина, этого мастера поджигать наполненные горючей смесью сердца: с ним Поджио познакомился в 1821 году, во время похода гвардии к западным границам империи. Возможно, сыграло роль опасное обаяние Никиты Муравьёва. Именно от него, отправляясь в 1823 году из Петербурга в киевское имение матери, Александр получил письмо для передачи Пестелю. С этим пакетом прибыл в Киев, в дом Василия Давыдова, давнего знакомца и соседа по имению. Результат – вхождение в круг самых вдохновенных южных заговорщиков, где верховодят Давыдов, Муравьёв-Апостол, Пестель. Идеи последнего – как раз то, чего требовал темперамент Поджио: ниспровержение постылой имперской повседневности, заговор ради неведомой, но прекрасной свободы.

Из показаний Александра Поджио:

«Пестель мне говорил в Линцах о необходимости составления временного правления, которое должно было сосредоточить все отрасли властей… Пестель мне читал отрывки Русской правды в 1824 году при начале его сочинения. Помню, читал мне статью о разделе земель и вольности мужиков, составление волостей общественных…»

«Пестель мне говорил здесь о всём плане его введения чистого народодержавного правления. Должно было быть учреждено временное Правительство, основательное же составлено должно было быть из трёх членов; Верховная Дума (Senat Conservateur) и Народное Вече из представителей народа. Я во всём с ним соглашался… К сему исполнению мне Пестель сказал: мне нужно теперь двенадцать человек надёжнейших и… кажется упомянул что и Бестужеву дал сие поручение. Сей неоднократно в разговорах наших мне говорил: „Я имею людей для удара…“ Я меры сии одобрял».

Имя Александра Поджио сразу же замелькало в материалах следствия.

Хуже всего то, что явились показания о намерении подполковника в декабрьские дни взбунтовать войска на выручку Пестеля и других арестованных. И даже что-то о готовности самому пойти на цареубийство. Вероятно, это было сказано сгоряча: темперамент…

В 1839 году обращён на поселение в селе Усть-Куда близ Иркутска, вместе с братом Осипом (о котором – следующее дело). Позднее жил в Урике и в Иркутске. Из всех декабристов ближе всех был с семейством Волконских. (Злые языки объясняли этим якобы возникшее охлаждение между Сергеем и Марией Волконскими, но это не более чем сплетни губернского города.) Болел порой очень опасно, по-видимому мочекаменной болезнью; однажды, в 1841 году, вовсе был при смерти, но выжил и вполне поправился. Занимался земледелием, зарабатывал уроками иностранных языков – в частности, был учителем сына Волконских Михаила и сыновей иркутского купца Андрея Белоголового.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«При всей страстности и живости своего южного темперамента, которых из него не могли вытравить ни крепость, ни ссылка, он не был ни раздражителен, ни вспыльчив, и его обращение с нами отличалось большою ровностью и чисто женственною нежностью… кроме того, он всегда был искренен в своих поступках и не допускал ни малейшей фальши».

В 1851 году Александр Поджио женился. Невеста – Лариса Андреевна Смирнова – была вдвое младше мужа и служила классной дамой в Иркутском женском институте. Брак оказался счастливым и принёс Александру Викторовичу утешение его старости – дочь Вареньку.

Сохранилась фотография, сделанная в Женеве в 1865 году. Две девочки, подростки, стоят, приобнявшись; одна черноволосая, в летнем платьице, другая в одежде тёмной, с очень светлым лицом. Варенька и Сонечка. Фамилия черноволосой – Поджио, светлолицей – Перовская. Их родители случайно встретились в благословенной Швейцарии, а до этого имели знакомство в Иркутске. Отец Вари был когда-то приговорён к смертной казни за умысел цареубийства, и вот он жив. Девочке Соне не удастся избежать этой участи: через 16 лет она будет повешена за участие в убийстве царя Александра II и станет первой в России женщиной, казнённой за политическое преступление.

После амнистии Поджио ещё два года прожил в Иркутске. Попытки заняться предпринимательством – модной тогда золотодобычей – успехом не увенчались. В 1859 году уехал из Сибири. Поначалу поселился у племянника Александра Осиповича в псковском имении, но с хозяином не поладил. Служил управляющим имениями своих знакомых (в частности, имением Елены Сергеевны Кочубей – Неллиньки Волконской). Несколько лет жил в Италии и Швейцарии. Но всё-таки вернулся в Россию – чтобы умереть.

Умер в имении Волконских и похоронен рядом с Сергеем и Марией Волконскими.

В круг заговорщиков Осип Поджио был введён младшим братом. В 1824 году Василий Давыдов принял его в Южное общество. Заметного участия в деятельности оного не принимал.

За что же такая горькая участь – восемь лет в одиночных камерах? Никакими тайными знаниями он не обладал и никому ни малейшей угрозы не представлял. Кроме, кажется, одного человека – своего тестя.

В 1825 году Осип Поджио женился вторым браком, как тогда говорили, «по страстной любви», на Марии Андреевне Бороздиной, дочери того самого генерала Андрея Бороздина, таврического губернатора, который был женат на сестре Беки Давыдова. Мария Андреевна приходилась Беке племянницей; стало быть, Осип Поджио оказался в родстве с Давыдовыми. Но счастья это ему не принесло. Сын Лев родился уже после ареста отца.

Именно генерал Бороздин добился для зятя замены каторги крепостью, ибо решительно не желал отпускать свою дочь в Сибирь вслед за мужем. Во всяком случае, такая версия излагается в мемуарах современников.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«Бороздин, как благонамеренный чиновник, хотел во что бы то ни стало, чтобы его дочь порвала всякую связь с своим преступным мужем и смотрела на него как на покойника; для этого он не пускал жену в крепость, но принял все меры, чтобы письма ни от мужа к жене, ни от жены к мужу не доходили по назначению. Однако, как он ни старался очернить зятя в глазах дочери, последняя рвалась к мужу и сильно тосковала, не будучи в состоянии добиться о нем известий, и когда наконец решение суда состоялось и декабристы отправились в сибирскую ссылку, а вслед за ними поехали туда же и их жены, то и г-жа Поджио, несмотря на все уговоры отца, стала собираться в дальний путь… Тогда Бороздин прибегнул к решительному, бесчеловечному средству, чтобы разлучить навсегда дочь с мужем: он стал хлопотать и, при его больших связях, ему удалось добиться приказа – не отправлять его зятя в Сибирь, а оставить его в крепости на неопределенное время».

С 1834 года жил в селе Усть-Куда Иркутского округа. В том же году, устав бороться с судьбою и с отцом, Мария Андреевна вышла замуж за князя Александра Гагарина.

Судьбы детей Осипа Поджио, насколько можно судить по сохранившимся отрывочным сведениям, сложились в общем благополучно.

Он умер в январе 1848 года в Иркутске, в доме Волконских, к которым приехал погостить за два дня до смерти.

Из восьми княжеских родов, представители которых 12 июля 1826 года выслушали приговор Верховного уголовного суда, род Барятинских далеко не самый успешный и знатный. На службе у московских государей только князь Юрий Никитич, победитель Стеньки Разина, достиг чина думного боярина. При императрице Анне Иоанновне князь Иван Фёдорович, внук Юрия Никитича, за год до смерти был пожалован в генерал-аншефы. Его внук Фёдор Сергеевич участвовал в перевороте Екатерины II и был одним из тех, кто причинил «желудочную колику» свергнутому императору Петру III, от коей тот скончался.

Любопытная наследственность: пращур спасает государев престол от мятежной казачьей вольницы, его праправнук повергает ниц законного государя и злодейски лишает его жизни. Чьим примером вдохновлялся князь Александр? Поступком дядюшки-цареубийцы? Или желал спасти российский престол от крепнущей тирании и грядущих мятежей? Или ему просто скучно жилось на свете?

Гусар по всей форме: и покрасоваться, и покутить, и подвиг совершить. Правда, до подвига дело так и не дошло. Покрасоваться же и покутить, судя по найденным при обыске счетам, удалось. К тому же он сочинитель стихов, исключительно по-французски. Стихотворный сборничек под названием «Quelques heures de loisir à Toulchin» («Часы досуга в Тульчине»), куда вошли некоторые из них, напечатан крохотным тиражом в 1824 году в Москве. Сии творения ничем не примечательны, кроме посвящений Ивашеву и Пестелю. Да, и ещё незаконченная поэма, сохранившаяся в следственном деле, в которой что-то слишком уж вольно говорится о Божественном творении и о самом бытии Божием. Впрочем, это всё по-французски, – может быть, и не всерьёз…

А вот участие в тайных обществах – это серьёзно. Был ли князь Александр в Союзе благоденствия – точно не установлено, но о республиканских планах некоторых его участников знал и не противоречил. В Южном же обществе состоял и действовал с истинной страстью. Должность адъютанта главнокомандующего могла бы сделать из него второго Пестеля. Для этого, правда, ему недоставало чина, возраста, авторитета… Но он гусар, а гусар всего хочет добиться лихой атакой.

Из следственного дела князя Александра Барятинского:

Следствие. Подполковник Сергей и Матвей Муравьёвы показывают, что вместе с начальным принятием намерения истребить императорскую фамилию Пестель располагался составить партии из отважных людей, …а подполковник Поджио свидетельствует слышанное (после уже сего) от Пестеля, что он поручил вам избрать 12 человек самых надёжнейших и что вы имели уже готовых несколько.

Барятинский. Несчастная слабость полковника Пестеля была хвастаться даже и тем, чего не бывало… я ему сказывал, что все свицкие офицеры пылают ревностью к цели общества; но сие не означало, чтобы можно было составить из них шайку убийц.

Следствие. Подполковник Фаленберг признаётся, что при принятии его вами в тайное общество… вы взяли с него клятвенное обещание жертвовать всем для пользы общества и даже покуситься на жизнь государя.

Барятинский. Я не могу выйти из удивления, чтобы подполковник Фаленберг мог на меня навлечь такое странное подозрение…

Следствие. 1826 года апреля 13-го дня в присутствии высочайше учрежденного Комитета дана очная ставка квартермейстерской части подполковнику Фаленбергу с адьютантом главнокомандующего 2-ю армиею штабс-ротмистром князем Борятинским в том, что первый из них удостоверительно показывал, что при принятии его, Фаленберга, в тайное общество дал он Борятинскому безрассудное обещание посягнуть на жизнь блаженной памяти государя императора… Князь Борятинский сознался, что показание подполковника Фаленберга справедливо.

Князь Барятинский сознался и в том, что принял в общество многих – того же Фаленберга, двух братьев Крюковых, Бобрищева-Пушкина, Поливанова, Вадковского… И наконец, как сказано в следственном заключении, «за несколько недель до кончины покойного императора Пестель провозгласил Барятинского начальником Тульчинской управы и дал ему наставление стараться поддерживать дух в членах».

Гусарская атака прекрасна и сулит успех при набеге на неподготовленного противника, но она не может изменить ход большого сражения. Участь штабс-ротмистра князя Барятинского была решена.

В Читинском остроге Барятинский стал сильно хворать. После перевода в Петровский завод его сразу же поместили в больницу, где он пробыл до выхода на поселение. Николай Бестужев, мастер на все руки, пытался лечить его магнетизмом (чем-то вроде гипноза) – конечно же, безуспешно. В 1832 году Барятинского уже считали при смерти, но он выжил. Что это была за хвороба? Недоброжелатель бывшего князя и всеобщий злопыхатель Дмитрий Завалишин распустил слух, что сифилис. Но по описанию симптомов в письмах и документах (затруднённое дыхание и глотание, частичная, а иногда полная потеря голоса) и по характеру течения болезни (периодические улучшения и ухудшения на протяжении пятнадцати лет) это скорее всего туберкулёз горла – как тогда говорили, горловая чахотка.

Под влиянием ли болезни или по каким-то другим причинам в нём совершился (или, по крайней мере, наметился) духовный перелом. От богоборчества и игр в атеизм он приходит к чему-то иному… Кто знает, к чему? Возможно, к вере. Или к любви?

Из писем друзей и близких (оригиналы по-французски; ответы Барятинского не сохранились).

Варвара Винкевич-Зуб, сестра Александра Барятинского, брату:

«Как мне любо всё то, что ты говоришь о чувствах, рождённых в тебе… строками, которые я переписала тебе из письма Полины. Всё, о чём ты говоришь, я испытываю вместе с тобой… Это ведь… не рухнувшая надежда, которая примешивает горечь к твоей печали…»

Полина Барыкова, знакомая молодости князя Александра, сестре его Варваре:

«Поверьте мне, Варинька, когда я узнала о несчастье Александра, моим первым чувством было сожаление, что я не могу разделить его судьбу… Я сделала бы это не колеблясь, если бы могла поверить хоть на мгновение, что он сохранял ещё хотя бы малейшее воспоминание о чувстве, которое обнаруживал ко мне в то недолгое время, когда мы виделись».

Варвара – брату:

«Я сказала ей, что при счастливом стечении обстоятельств, если бы мне было дано выбирать сестру для себя и спутницу для моего брата, я непременно предпочла бы её всем женщинам земли».

Полина – Барятинскому:

«В вашем последнем письме вы сказали… что есть несчастья, в которых утешение не может прийти от человека, но только от Высшего Существа».

Варвара – брату:

«Прости, мой друг, что не отправила тебе до сих пор эту книгу (Святцы. – А. И.-Г.), мне не верилось, что ты торопился получить её».

Варвара – брату, июнь 1836 года:

«Как я благодарю тебя, мой друг, что ты приобщился Святых Таин…»

В 1839 году обращён на поселение. По ходатайству родных тяжелобольной Барятинский был определён жить в Тобольске.

Женат не был. Рождённый им вне брака в 1841 году сын Пётр формально был усыновлён ялуторовским купцом Терпуговым; воспитывался в семье декабриста Петра Свистунова. Матерью дитяти, по всей вероятности, была прислуга в доме Барятинского и Бобрищевых-Пушкиных некая Розалия Сонгайло, сосланная в Сибирь за уголовное преступление. По имеющимся сведениям, сын бывшего князя Пётр Терпугов всю взрослую жизнь служил сельским учителем в Тобольской губернии и умер в 1909 году.

Полина Барыкова так и не вышла замуж; скончалась от грудной чахотки в мае 1844 года. Александр Барятинский умер в тобольской больнице 19 августа того же года.

В братском тандеме Крюковых, как и в случаях с Муравьёвыми-Апостолами и Поджио, безусловным лидером по части вольнодумства и бунтарства оказывается младший брат. Он ведёт за собой, а лучше сказать, тащит старшего в исторический водоворот, из которого нет выхода.

К следственному делу младшего Крюкова приобщены два листка с выписками из французского перевода Плутарха и с какими-то набросками по-русски, как указано в описи, «до конституции касающимися».

Из записей в бумагах Николая Крюкова:

«Кто достигнет до количества положенного законами имения и захочет иметь больше, того отрешить от должностей.

Бедных всегда будет больше богатых, след[овательно,] всегда будет достаточное число граждан для исполнения должностей. Исследовать могущее произойти зло.

Позволить переменить конституцию, не иначе как переменив всех депутатов и набрав новых для сего дела. б…с

„Был издан закон, который постановлял, что ни один гражданин не мог иметь более пяти арпанов земли. Этот закон на некоторое время обуздал корыстолюбие богачей. Но впоследствии богатые соседи нашли способ пользоваться арендой этих земель с помощью подставных“. Плут[арх]. Тиберий и Кай Гракхи».

Листки свидетельствуют: квартирмейстерский поручик склонялся к конституционному правлению и имел взгляды, которые вскоре назовут социалистическими. Особенно его волнует земельный вопрос; из сонма героев древности он выбирает не Брута и не Перикла, а вождей аграрных революций, Солона, Агиса, Тиберия и Гая Гракхов. Упоминание последних двух в записке Крюкова особенно знаменательно: два брата, два трибуна-революционера, младший решительнее старшего, но оба погибнут в борьбе за народное дело…

Однако бумага бумагой, а действие действием. Оказавшись в 1820 году в Тульчине, Николай Крюков нашёл плодородную почву для взращиваемых им идей конституционных прав и аграрного равенства.

На следствии он будет упомянут Юшневским, Поджио и другими как участник Южного общества с самого момента его создания. Ещё раньше его имя назовёт в своём доносе Майборода. Он, Крюков 2-й, в начале 1821 года, был принят в общество князем Барятинским. Он в 1822 году присутствовал в Тульчине на совещании, где решено военным путём свергнуть государя. В августе–сентябре 1825 года на манёврах близ Житомира он узнал от Пестеля, что всё готово «к начатию возмутительных действий», причём Пестель вёл с ним речь о заготовке армейских мундиров офицерам квартирмейстерской части для скорого похода. Он в конце ноября 1825 года примчался без позволения начальства в Васильков к Муравьёву-Апостолу с известием о том, что правительство проведало о существовании Южного общества. И главное: именно ему, Николаю Крюкову, Пестель отдал часть бумаг своих, до политических дел относящихся, с тем, чтобы сохранить их, спрятать или при необходимости уничтожить. Из чего видно, до какой степени главный заговорщик 2-й армии доверял оному поручику.

Николая Крюкова ждали неминучие тюрьма и каторга. Арест его, после того как взяли Пестеля, был неизбежен. Арестован 14 или 15 декабря в Тульчине, отправлен в Петербург 28-го, доставлен и помещён в крепость 6 января.

Из показаний Николая Крюкова:

«Пылая любовию к человечеству, но нетвёрдый в христианской религии я… отверг многие богослужебные обряды как нелепые обычаи, питающие лишь суеверие. Потом стал сомневаться в Ипостасной Троице как неудобопостижимой для ума человеческого… Здесь только, в крепости, я образумился… Здесь, наконец, вникнув с должным вниманием в Святое Евангелие и послания святых апостолов, я обратился к христианству».

А что же Александр?

О каких-либо действиях Крюкова 1-го в южном заговоре сведений нет. Но его имя было в доносе Майбороды, и посему 30 декабря пришли и за ним. 8 января Крюков 1-й был доставлен в Петербург, пред светлые очи государя. Поначалу даже эти очи не усмотрели на нём вины, ибо в записке Николая I коменданту Сукину значится: «Посадить, где лучше, и содержать строго, но хорошо, ибо полагать должно, что не виноват».

Но предположение государя не оправдалось.

Виноват он был или нет – но из показаний Волконского, Ивашева и прочих следовало, что состоял и в Союзе благоденствия, и в Южном обществе, а по словам Юшневского, Барятинского и ещё некоторых, выходило, что и взгляды на перемену правления разделял, и в замыслах цареубийства участвовал. Последнее обвинение Александр Крюков категорически и с негодованием отверг, что, впрочем, не помешало внести соответствующий пункт в обоснование приговора.

Декабрьские события застали Крюкова 1-го в самых что ни на есть приятных хлопотах: он собирался жениться. Прекрасная его невеста – Софья Карловна Левенштерн. Брак по любви, но и практическая сторона благоприятна: он – гвардии поручик, обеспеченный и с хорошими служебными перспективами, она – дочь генерала, начальника артиллерии 2-й армии. В январе, после Святок, можно играть свадьбу. И тут арест. Ни жених, ни отец не решаются сообщить невесте правду о происшедшем. «Он отправлен по службе, куда и сколь надолго – секрет». Она безмятежно ждёт, пишет письма; он отвечает, ни словом не обмолвясь о крепостном каземате, в котором находится. Идёт время; тревога понемногу проникает в сердце невесты… Что она почувствовала, когда узнала о суде и приговоре, мы не знаем и фантазировать на эту тему не будем. Последние её письма родителям жениха датированы 1827 годом: она ещё лелеет надежду отправиться за Александром в Сибирь… На этом сюжет обрывается, и тень девицы Софьи Левенштерн теряется во мраке безвестности.

В 1835 году братья Крюковы вышли на поселение. Вначале им было определено жить в селе Онашино Енисейской губернии, через год разрешено перебраться в Минусинск. Там они жили вместе, занимаясь земледелием и разведением скота. Хозяйствовал в основном Николай, Александр более жил светской жизнью в маленьком, но симпатичном минусинском обществе. Ходатайства их собственные и родственников о переводе на Кавказ рядовыми оставлены без удовлетворения.

Из дневника Владимира Философова[194], чиновника для поручений при сенаторе Толстом, побывавшего в Минусинске в 1843 году:

«Видел государственного преступника Крюкова 1-го. Играл с ним в préférence[195]. Сановитая, благородная наружность, высокий рост, с проседью волосы, приятный разговор… Брат его, высокий, худощавый мужчина в усах, с пребольшой лысиной, кажется, совершенно примирился со своим положеньем, торгует хлебом, скотом и составил порядочное состояние».

В 1852 году обоим братьям разрешено вступить в гражданскую службу канцелярскими служителями.

Александр в том же году обвенчался с Анной Николаевной Якубовой, с которой уже лет десять пребывал в сожительстве. По имеющимся данным, происходила она из крестьян Лифляндской губернии и была сослана в Сибирь за уголовное преступление. Судьбы их детей прослеживаются плохо.

Николай тоже женился, и тоже далеко не сразу узаконил брак: дело в том, что государственные преступники, коими все декабристы оставались до амнистии 1856 года, обязаны были испрашивать разрешение высших властей на женитьбу, и это не всегда хорошо кончалось, как мы знаем на примере Муханова. Обвенчался Николай в 1853 году с Марфой Сайлотовой. Она когда-то служила кухаркой у братьев Беляевых, а по происхождению своему была дочерью вольного хакаса и русской крестьянки. Сыновья Николая и Марфы, как рождённые до законного брака, носили фамилию матери. Старший, Пётр, рано умер, а младший, Тимофей Сайлотов, прожил долгую жизнь, служил чиновником в Минусинске и деятельно участвовал в создании Минусинского музея (ныне Минусинский региональный краеведческий музей им. Н. И. Мартьянова, один из лучших музеев Сибири). Возможно, что в библиотеке музея году этак в 1901-м он встречал невысокого рыжеватого политического ссыльного Владимира Ульянова, жительствующего в селе Шушенском, в 60 верстах от Минусинска… Но это уже другая история.

Николай умер в Минусинске в 1854 году. Старший, Александр, после амнистии выехал из Сибири не сразу – окончательно только в 1859 году. Жил в Киеве, а в 1865 году отправился, видимо для лечения, за границу. Умер в Брюсселе в 1866 году.

В делах декабристов часто встречается эта фраза: «Принят в тайное общество тогда-то таким-то». А что это значит – принят? Внесён в секретные списки? Принёс клятву верности? Получил ответственное поручение? Подписал договор собственною кровью?

Нет, никаких списков в этих обществах не было, и учёт не вёлся. Кровью договоры не скреплялись. Что касается клятв и поручений, то они могли быть, а могли и не быть.

Вот Александр Крюков объясняет следователю, как он оказался членом тайного общества: «Князь Барятинский… пришедши ко мне на квартиру однажды летом в 1820 году, после краткого постороннего разговора сказал… „Желаешь ли ты добра России?“ – „Желаю, – отвечал я, – но что это значит?“ – „Есть несколько людей, – продолжал он, – которые… соединились для сей цели между собою и составили общество, в которое я хочу тебя принять“». На свой вопрос «Что это за общество?» Крюков в ответ услышал, что называется оно Союз благоденствия и занимается распространением просвещения. Через несколько дней князь снова заглянул к поручику и продиктовал ему коротенькую расписку. «В нескольких строках, – продолжает Крюков, – я давал в оной обещание никому не открывать о существовании общества».

Вот, собственно, и всё. А каковы последствия!

Большинство угодивших в каземат даже и таких бумажек не подписывали. Павел Аврамов, наставник и воспитатель военной молодёжи, последние десять лет жизни проведёт в тюрьме и в ссылке только из-за того, что когда-то оказался в обществе людей, которые желали блага России и не знали толком, что это значит.

В бытность свою в Тульчине Павел Аврамов находился в близких дружеских отношениях с семейством Юшневских. Тесно общался также с Пестелем, Ивашевым и особенно с капитаном Бурцевым. Этим последним и был в 1819 году принят в Союз благоденствия.

В судьбе Аврамова роковую роль сыграла дружба. Видимо, был склонен поддаваться влиянию приятелей. Да и друзья-то всё люди достойные, начитанные, интересные. В Главной квартире 2-й армии вообще немало ярких личностей, с которыми не соскучишься. Умнейший Пестель, храбрец Бурцев, милый бонвиван Ивашев, вольный гусар Барятинский… Вот Аврамов, человек неброский, и пошёл у них на поводу.

Да, он думал о конституции, да, присутствовал при образовании Южного общества, но, увидев, куда клонит Пестель – к революции! – более ни в чём не участвовал. Так, во всяком случае, он будет объяснять следователю генерал-адъютанту Александру Чернышёву. Будет надеяться на справедливость суда и милость государя. Совершенно напрасно.

Имя Аврамова упомянуто в доносе Майбороды, поэтому решение о привлечении его к следствию было принято уже 19 декабря. Но брать под стражу его не спешили. После допроса в Тульчине приказом главнокомандующего 2-й армии 30 декабря полковник Аврамов был «командирован» в Петербург. По прибытии 11 января арестован и помещён в крепость.

Из заключения по делу Аврамова:

«В 1821 году по случаю определения в Москве уничтожить Союз благоденствия Аврамов доказывал необходимость существования оного… В конце 1821 или начале 1822 года на совещаниях у Пестеля отбирал мнения насчёт Конституционного правления… После возобновления общества Аврамов был в совершенном бездействии по оному».

Из писем Марии Юшневской Семёну Юшневскому.

28 апреля 1833 года:

«Меня очень беспокоит Павел Васильевич. Бог знает, как он живёт. Быть может, родные всё так же мало занимаются его нуждами. Ради Бога, мой друг, брат твой и я просим тебя, не медли выслать ему процентные деньги».

23 марта 1834 года:

«Он доволен своим поселением. Родные часто о нём пишут и заботятся о нём. Он хочет заняться хлебопашеством и старается понемногу разводить своё хозяйство».

Из письма Павла Аврамова Семёну Юшневскому, 1 февраля 1835 года:

«Я, слава Богу, здоров… Один день совершенно как и другой, и все одинаково скучны».

По-настоящему обзавестись хозяйством Павел Аврамов не успел: в ноябре 1836 года он умер. О причинах смерти мы ничего не знаем. Просто взял и умер. Свой дом и всё имущество одинокий акшинский ссыльнопоселенец завещал селенгинскому ссыльнопоселенцу Константину Торсону.

О своём вступлении в Южное общество Фаленберг совершенно по-разному рассказал на следствии и в воспоминаниях, написанных много лет спустя, причём в ходе следствия Фаленберг с азартом возводит на себя ужасные обвинения, в мемуарах же отрекается от них. По-видимому, и тут и там мы имеем дело в значительной степени с фантазиями впечатлительной саксонской натуры. В первом случае автор вдохновлён надеждой поразить воображение следователей своей искренностью и тем добиться государевой милости. Во втором случае, в воспоминаниях, написанных от третьего лица, Фаленберг создаёт нечто вроде романтической повести о самом себе.

Совмещая одно с другим, получаем примерно такую картину.

Пышное украинское лето. По дороге из Тульчина в Клебань едут два офицера: в гусарском доломане князь Барятинский, в тёмно-зелёном штабном мундире подполковник Фаленберг. Едут они к подполковнику Аврамову по делам службы. Разговор меж ними, вероятно, вращается вокруг тех же служебных дел, а может быть, отчасти и штабных сплетен. Внезапно гусар оборачивается к квартирмейстерскому и произносит тоном повышенной серьёзности нечто вроде:

– Желаешь ли ты, Фаленберг, блага России?

И, не дожидаясь ответа, открывает тайну о существовании Южного общества.

– Какая же цель этого общества? – спрашивает Фаленберг.

– Вначале распространение просвещения; затем и введение конституционного правления.

– Это прекрасно! – восклицает Фаленберг. – Будет здорово, если получится!

– Знай же, что я член этого общества и могу принять тебя. Желаешь ли быть нашим собратом?

Фаленберг осторожно интересуется, кто состоит в сем обществе и, услышав в ответ имена Пестеля и Юшневского, соглашается.

– Готов ли ты жертвовать собой ради общего блага? – вопрошает Барятинский.

Фаленберг готов, он даже приходит в восторг от такой возможности.

Вскоре он будет приглашён на собрание членов общества. Там он узнает, что жертвование собой может заключаться в попытке захвата и даже, возможно, убиения государя. Он не возражает вслух, но идея эта не вызывает у него энтузиазма. От участия в деятельности общества он уклоняется и постепенно начинает забывать о случившемся. Тем более что в его жизни появляется иная путеводная нить: он влюблён и собирается жениться. Его избранница – Евдокия Васильевна Раевская, дочь отставного майора и дальняя родственница генерала Раевского. Сватовство успешно, предложение принято, и в начале 1825 года сыграна свадьба.

Счастье новобрачных не продлится и года.

В декабре молодая жена опасно захворала.

В январе, вскоре после Крещения, в Тульчин доставлен приказ о задержании подполковника Фаленберга и препровождении его в Петербург. 15 января он был отправлен и 22-го доставлен на гауптвахту Главного штаба, 31 января переведён в Петропавловскую крепость.

Поначалу виновность Фаленберга выглядела ещё более сомнительно, чем виновность Александра Крюкова: в течение недели его содержали на гауптвахте, что укрепляло надежду на скорое освобождение. 30 января он внезапно просит о личной беседе с генерал-адъютантом Левашовым. На следующий день поступает приказ о переводе его в крепость.

О чём хотел поведать Фаленберг Левашову и состоялась ли их встреча, неизвестно. Но дальнейшие его показания, имеющиеся в следственном деле, представляют собой цепь признаний, одно отчаяннее другого. В заговоре участвовал. Революционные планы разделял. Самое главное: «имел безрассудность дать обещание в покушении на жизнь покойного государя императора».

Что случилось? Почему подполковник признал себя виновным в деяниях, которых, вероятнее всего, не совершал и которые влекли за собой суровое наказание?

Можно строить разные предположения. Доподлинно это неизвестно.

Жена за мужем в Сибирь не последовала, а после его осуждения вышла замуж вторично.

С 1833 года Фаленберг жил на поселении: вначале при Троицком заводе, затем в селе Шушенском Минусинского округа Енисейской губернии (том самом Шушенском, куда в далёком 1897 году будет сослан ещё один борец с самодержавием – Владимир Ульянов). В 1840 году женился на Анне Фёдоровне Соколовой, дочери казачьего урядника. От этого брака дети: Фёдор и Минна. Фёдор станет офицером-артиллеристом, дослужится до чина генерал-лейтенанта и доживёт до революции; судьба его после 1917 года неизвестна.

После амнистии Пётр Фаленберг выехал из Сибири не сразу. В 1859 году поселился в Риге, затем уехал в хорошо знакомую по службе Подольскую губернию, где управлял имениями помещиков Куликовских. Умер в 1873 году в Белгороде.

Странное двойничество наблюдается среди южных вольнодумцев: два брата, дружные, как Кастор и Поллукс, замешаны в заговоре, причём младший деятельнее старшего и ведёт его за собой. Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы, Александр и Осип Поджио, Николай и Александр Крюковы, Пётр и Андрей Борисовы из Общества соединённых славян… И вот ещё Бобрищевы-Пушкины. С младшим Крюковым они, кстати, приятели со школьной скамьи.

Николай и Павел шагали по жизненному пути рука об руку. Оба вначале получили домашнее образование, затем обучались в Московском университетском пансионе; одновременно поступили в Московское учебное заведение для колонновожатых, из коего выпущены в 1819 году прапорщиками в свиту по квартирмейстерской части. Тут чуточку нарушилось братское единство: Павел на год оставлен при училище преподавать математику и полевую фортификацию (кто знает, может быть, он и уроки вёл с братом?). Но в 1820 году равенство восстановлено: оба направлены в Главную квартиру 2-й армии.

Недавно отгремевшая война с Наполеоном обнаружила огромную прореху в военном деле России: отсутствие топографических планов и карт, по которым можно было бы надёжно ориентироваться на местности. Уж на что наполеоновские карты были плохи, но русским штабам приходилось пользоваться ими, если, конечно, удавалось достать. Из-за отсутствия военных карт разрушались диспозиции сражений, колонны заходили не туда, войска промахивались мимо целей, как это было при Тарутине или на Березине. По завершении военных действий недавно устроенный Главный штаб занялся ликвидацией этой прорехи. Чрезвычайно востребованными оказались выпускники Училища колонновожатых: их обучали тому, о чём не слыхивали в обыкновенных школах подпрапорщиков и даже в кадетских корпусах, – военной топографии. Братья Бобрищевы-Пушкины вместе с Николаем Крюковым, однокашником по школе колонновожатых, были командированы проводить топографическую съёмку Подольской губернии. Весело им, наверное, работалось: молодые прапорщики, учёные, полные кипучих сил и жизненных планов. Оттого и служба шла бойко: в 1822 году Николай и Павел произведены в подпоручики и награждены орденом Святой Анны 4-й степени. Николай, как старший, вырвался вперёд: в конце того же года за отличие по службе он уже поручик. Павел догнал брата в чине весной 1825 года.

Подольская губерния близко расположена к границе с Турцией, то есть к вероятному театру военных действий; туда в первую очередь были направлены военные топографы – офицеры квартирмейстерской части. Числясь офицерами свиты, они были прикомандированы к Главной квартире 2-й армии.

Все дороги ведут в Тульчин. Там братья-неразлучники проводят время, свободное от съёмок, там ждут новых назначений по завершении топографических работ.

О тульчинском житье-бытье братьев Бобрищевых-Пушкиных мало что известно. Павел преподавал математику в армейской школе для подпрапорщиков; оба пописывали стихи (почему бы и нет? дело офицерское: вот и князь Барятинский пишет).

Относительно того, когда и кем братья были приняты в тайное общество, ясности нет. На следствии оба сначала во всём запирались, потом Николай признался, что в 1819 году был принят куда-то, а кем принят – не скажет; потом указал на Басаргина, назвал дату – 1820-й или 1821 год. Но очень скоро открылись улики против Павла, и улики убийственные. Выяснилось, что он не только был принят в общество отъявленным злоумышленником князем Барятинским, но и пользовался доверием самого Пестеля и участвовал в сокрытии бумаг последнего. И не один, а с братом.

Приказ об аресте братьев Бобрищевых-Пушкиных датирован 30 декабря. Оба арестованы 8 января в Тульчине, доставлены в Петербург, в Петропавловскую крепость, 16 января.

Из следственного дела Павла Бобрищева-Пушкина:

«1826 года, апреля 5 дня, в присутствии высочайше учреждённого Комитета… дана ему, Пушкину, очная ставка квартирмейстерской же части с подпоручиком Заикиным, который показывал:

а) что поручик Бобрищев-Пушкин 2-й был действительно членом помянутого общества;

б) что по поручению Крюкова 2-го, ездивши в м[естечко] Линцы к полковнику Пестелю с известием о болезни блаженной памяти государя императора, на обратном пути оттуда он, Заикин, в Немирове взял у майора Мартынова бумаги, принадлежащие Пестелю, одни – зашитые в холсте, а две – открытые, кои по приезде в Тульчин показывал Бобрищевым-Пушкиным 1-му и 2-му;

в) что, согласившись с обоими братьями Пушкиными, означенные бумаги все трое увезли в село Кирнасовку, где из оных бывшие в холсте зашили в клеёнку и спрятали в своей квартире под полом, а открытые две он, Заикин, положил у себя особо;

г) что после сего братья Пушкины 1-й и 2-й, желая вернее сберечь бумаги Пестеля, зашитые в клеёнку, ночью зарыли их в землю в поле недалеко от селения…»

Приговор суда разлучил их – кажется, впервые в жизни. Павел, младший, на сей раз взял верх над старшим: осуждён по IV разряду. Николая суд счёл «недеятельным членом общества», осуждён по VIII разряду.

Разлука далась им трудно. С младшим ещё полбеды: в каторжной тюрьме, в обществе своих, он находил чем занять тоскующую душу. В Читинском остроге, а затем и в Петровском заводе у государственных преступников было немало свободного времени, изрядную часть досуга они заполняли взаимным обучением: чтением лекций по разным предметам, изучением языков. Павел Бобрищев-Пушкин и здесь, как когда-то в училище колонновожатых и в школе подпрапорщиков, с увлечением преподавал математику. Писал иногда стихи и читал их собратьям – испытанное средство борьбы с тюремной тоской.

А вот Николай… Вроде и наказание у него было легче – ссылка, не каторжная тюрьма. Но велика Сибирь, и много в ней мест горьких и грозных, способных перевернуть человеческую душу. Не всякий выдержит.

Николай был отправлен в один из самых дальних углов ссыльнопоселенческого мира: на Колыму. Военный топограф – в тот край, которого на картах ещё толком не было. Оттуда пытался бежать – порыв, обречённый на неудачу. Не столько по милости, сколько по трудности надзора его решили перевести поближе, в Туруханск на Енисее. Там он был водворён в апреле 1827 года. А 20 мая того же года датировано донесение восточносибирского генерал-губернатора Лавинского о том, что ссыльный Николай Бобрищев-Пушкин пребывает в помешательстве ума.

Болезнь его, насколько можно судить по отрывочным описаниям, проявлялась в приступах буйной ярости, перемежавшихся периодами упадка и отчаяния. Поначалу он пытался бороться с недугом: по собственному прошению, с дозволения светских и духовных властей поступил в Троицкий монастырь близ Туруханска; в 1828 году переведён в Енисейск, в Спасский монастырь. Но в 1829 году он уже оказался в городской больнице, а в 1831-м отправлен в Красноярск, в дом умалишённых.

(Странное сходство истории болезни двух туруханских ссыльных, Шаховского и Бобрищева-Пушкина, позволяет предположить, что причина их помешательства заключается в каком-то специфическом для тех мест факторе, например инфекции, поражающей центральную нервную систему и способной спровоцировать психическое расстройство. Это, конечно, только предположение.)

В 1833 году в Красноярск приехал Павел и забрал Николая из дома скорби. Братья воссоединились. Не знаем, была ли радостной их встреча, но жизнь предстояла нелёгкая. В 1839 году братьям разрешено переехать в Тобольск, где к этому времени сложилась колония декабристов. Павел и там нашёл себе занятия. Он вообще был на все руки мастер, почти как Николай Бестужев: столярничал, разводил огороды, умел кроить и шить, чертил архитектурные планы, служил чтецом в церкви, писал богословские статьи, переводил «Мысли о религии» Паскаля, а ещё увлёкся входившей в моду гомеопатией и, как мог, лечил недужных, разумеется бесплатно. Светлая была бы жизнь, если бы не лежало на ней тёмным пятном безумие брата.

Мария Францева, воспитанница Фонвизиных:

«…Иногда случалось, что он в припадке бешенства, несмотря на всю любовь свою к брату, при малейшем его противоречии, бросался на него и замахивался тем, что попадалось ему под руку; однажды он пришёл в такое раздражение, что бросился на брата, изломал об него чубук от трубки, которую курил в то время. Свистунов, будучи дружен с П[авлом] Сер[геевичем], предложил ему комнату у себя в доме. Николай же Сергеевич остался в отдельной квартире».

Так и жили они: Павел в семье Свистуновых, Николай отдельно, на попечении брата. В 1846 году истёк срок ссылки Николая. Но он, конечно, никуда не уехал.

В 1856 году Павлу наконец разрешено было вернуться на родину. Братья поселились в имении сестры, в селе Коростино Тульской губернии. Павел время от времени наезжал в Москву, бывал и в подмосковном Марьино у Натальи Дмитриевны Фонвизиной-Пущиной. Говорят, когда-то он был в неё влюблён. В её доме в Москве он и умер 13 февраля 1865 года в результате нежданной и стремительно развившейся грудной и горловой болезни.

Николай пережил брата на шесть лет и скончался в Коростино 13 мая 1871 года.

Доктор в шапочке-ермолке, с длинной трубкой в руках (не медицинской вовсе, а курительной). Нетипичный декабрист: происхождения недворянского, лекарь, сын аптекаря, из московских немцев. Непонятно даже, как и звать-то его по-русски: Крестьян Богданович, Фердинанд Бернгардович, Фёдор Богданович… Самый распространённый вариант – Фердинанд Богданович. Разительно не похож на своих воинственных собратьев по Южному обществу. Между тем в оном обществе – одно из первых лиц. И в тюрьме, и на поселении – человек незаменимейший. Врач милостью Божией.

О Вольфе до декабря 1825 года, помимо послужных данных, известно мало: не гвардеец, не столбовой дворянин, служит себе и служит – что о нём рассказывать? Одно очевидно: доктор он хороший, даже очень. Офицеры Главной квартиры обращаются за медицинской помощью к нему, не к другому лекарю. Фаленберг укажет в своих показаниях, что свою молодую, опасно захворавшую жену поручил попечениям Вольфа. Семейный доктор он и у Юшневских; тут и вовсе свой человек, друг семейства. И сам генерал Киселёв, начальник штаба армии, прибегнет к его помощи, идя на смертельное дело – дуэль с генералом Мордвиновым[206]. Врачебное искусство Вольфа в тот день потребовалось не Киселёву, а Мордвинову и, увы, не помогло: на руках доктора Мордвинов умер от раны, подобной той, что получит потом Милорадович. Но и эта драма показывает: Вольф – незаменимая личность в Тульчине и вокруг.

Тульчин дышал воздухом вольнодумства. Штаб-лекарь присоединился к тайному обществу, едва только оказался там – в 1819 году. После роспуска Союза благоденствия он – один из инициаторов создания Южного общества, а затем убеждённый его деятель.

Из показаний свидетелей по делу Вольфа.

Полковник Пестель:

«Вольф был из первых членов тульчинского общества».

Полковник Бурцев:

«Он, Вольф, присутствовал в собрании тульчинских членов в марте месяце 1821 года, когда было… объявлено о уничтожении сего Союза (благоденствия; и было образовано Южное общество. – А. И.-Г.)».

Ротмистр Ивашев:

«Вольф был в первом и остался в последнем обществе, находясь и при совещании о продолжении оного».

Из воспоминаний Сергея Волконского:

«Человек мыслящий и тёплый к делу и выпадающий из общей рядовой обстановки».

Действительно, Вольф – не рядовой карбонарий, не какой-нибудь там прапорщик, а фигура особая. Как человек позитивной науки, он не обременён верой в «царя милостию Божией»; как безродный немец, он не связан узами дворянской верности русскому престолу. И главное: как доктор, он вхож во многие дома и может вести секретные беседы с кем угодно, не вызывая подозрений.

В чём состоял южный заговор? При всей несогласованности вариантов и непроработанности деталей, в целом он подразумевал три последовательных пункта: 1) привлечь к участию как можно больше офицеров и генералов, пользующихся доверием солдат, и наладить между ними надёжную связь; 2) опираясь на руководимые заговорщиками войска, при удобном случае (императорский смотр, манёвры) пленить Александра I или убить его; 3) захватить Главные квартиры 1-й и 2-й армий и совершить марш-бросок на столицу, дабы при поддержке северных товарищей овладеть верховной властью. Как мы знаем, дальше первого пункта дело двинуться не успело. Вольф, который мог постучаться в любое время в любую дверь (ничего необычного: доктор спешит к пациенту), – на этом этапе ключевой агент.

Коллизии конспиративной деятельности Фердинанда Богдановича скрыты завесой врачебной тайны. И материалы допросов не помогают приподнять завесу. Следователи, генерал-адъютанты, вовсе не ставили перед собой задачу устанавливать истину. Им нужно было лишь обосновать приговоры в отношении конкретных лиц, а для этого в первую очередь требовались личные признания и (или) согласные показания двух-трёх свидетелей. В отношении Вольфа этих показаний было достаточно. Зачем копать глубже? Мало ли какие фигуры могут обнаружиться? Любезные императорскому двору, как Киселёв, или овеянные славой, как Витгенштейн…

Из показаний свидетелей по делу Вольфа.

Штаб-ротмистр князь Барятинский:

«Вольф был… на совещании 1822 [года], где решён вопрос о царствующем лице».

Полковник Пестель:

«Был… одобрен и решительный, революционный способ действия с упразднением престола и в случае крайности с изведением тех лиц, которые представят в себе непреодолимые препоны… Аврамов, Юшневский, Ивашев, Крюковы 1-й и 2-й, Басаргин, князь Барятинский и Вольф единогласно разделяли цель и способы достижения оной».

Поручик Заикин:

«Когда Пестель был арестован, Вольф, по поручению Юшневского, требовал, чтобы бумаги Пестеля были сожжены».

Последнее показание весьма важно: Вольф хорошо знал погибельное содержание «Русской правды», и он был один из немногих, кто пытался действовать после ареста Пестеля. Очень опасен.

Здесь заканчивается история Вольфа-заговорщика и начинается история врача-бессребреника, целителя отверженных. Девять лет в каторжных тюрьмах и 18 лет на поселении.

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«В случае серьёзной болезни к нему обращались не только мы сами, дамы наши, но и комендант, офицеры и все, кто только мог… Слава об искусстве Вольфа так распространилась, что приезжали лечиться к нему из Нерчинска, Кяхты и самого Иркутска».

Из воспоминаний Ивана Якушкина:

«Вызывая к себе Вольфа, коменданту трудно было не позволить ему навещать дам, когда они были нездоровы[207]. Окончательно Вольф получил дозволение выходить в сопровождении часового всякий раз, что его помощь нужна была вне каземата».

Ольга Анненкова (Иванова), дочь Ивана и Прасковьи Анненковых, родившаяся в Петровском заводе:

«При рождении… принял меня доктор Вольф… которого я потом полюбила до обожания… К больным своим он относился с таким вниманием, какого я уже потом не встречала. С необыкновенно тихими, ласковыми и кроткими приёмами, он умел очаровать и подчинить своей воле больных».

Пётр Свистунов:

«Вольф ни от кого не брал денег за лечение».

Мария Юшневская – Семёну Юшневскому, 2 февраля 1833 года:

«Вчерась был у меня Фердинанд Богданович Вольф. Он очень переменился, бедный. Несколько дней кашель его мучит, и всё жалуется на боль в груди. Ты помнишь, что он, бывало, и в Тульчине часто жалуется болью в груди».

В 1836-м поселён в Урике Иркутской губернии; с этого времени жил вместе с Никитой и Александром Муравьёвыми и их семейством. По представлению генерал-губернатора Броневского, ввиду недостатка медиков Вольфу было разрешено заниматься врачебной практикой. Он пользует всех иркутских декабристов и местную публику в Иркутске и окрестностях.

Из письма Вольфа Михаилу и Наталье Фонвизиным, 11 ноября 1836 года:

«При всяком важном случае меня везут в Иркутск, и там я решительно с утра до вечера пишу рецепты и навещаю больных, потом возвращаюсь в Урик, чтоб отдохнуть; иногда, и довольно часто, больные и сюда ко мне приезжают».

Ольга Анненкова (Иванова):

«Вольф не имел никакого состояния и жил только тем, что получал от Екатерины Фёдоровны Муравьёвой, матери двух сосланных Муравьёвых».

Неожиданная смерть Никиты Муравьёва разрушила едва успевшее наладиться житьё-бытьё в Урике. В 1845 году семья Александра Муравьёва и Вольф получили разрешение переехать в Тобольск. Образ жизни доктора после переезда тот же. О нём слагаются легенды.

Из воспоминаний тобольской знакомой Марии Францевой:

«Когда он был в Иркутске, то там прославился, вылечив одного богатого золотоискателя, от которого отказались уже все тамошние знаменитости. По выздоровлении своем золотоискатель… послал ему в пакете пять тысяч ассигнациями с запиской, в которой написал ему, что если он не возьмёт этих денег из дружбы, то он при нём же бросит их в огонь. Денег всё-таки Фердинанд Богданович не взял»[208].

Ольга Анненкова (Иванова):

«Он был красив и необыкновенно приятен, носил всегда всё чёрное, начиная с галстука, и дома носил на голове маленькую бархатную шапочку в виде фески. Жил он в Тобольске совершенным аскетом в маленьком домике в саду, выстроенном нарочно для него Александром Муравьёвым».

Умер Вольф в сочельник, 24 декабря 1854 года, пребывая в должности врача тюремной больницы в Тобольске. Разрешение вступить в эту службу было последней милостью, оказанной ему властью.

Годом раньше скончался Александр Муравьёв, оставив Вольфу в наследство небольшой капитал: три тысячи рублей. Фердинанд Богданович сохранил деньги в неприкосновенности. Перед смертью он успел составить завещание: две тысячи своему помощнику по тюремной медицине Александру Фролову (из «соединённых славян»), остальное плюс кое-какие собственные накопления – малоимущим товарищам по ссылке.

В судьбах изрядного количества южных заговорщиков роковую роль сыграли бумаги Пестеля, а именно его драгоценная «Русская правда». История её сокрытия и обнаружения повлияла на приговоры Бобрищевым-Пушкиным, Крюковым, Юшневскому, Вольфу, не говоря уж о самом Пестеле. Всем им добавилось по гире на чашу судейских весов. Одному только Заикину вроде бы посчастливилось облегчить участь. Однако жизнь его оказалась недолгой: до 32 лет не дожил, и могила его затерялась в холодной земле над Леной.

Как и братья Бобрищевы-Пушкины и Николай Крюков, он из школы колонновожатых, офицер квартирмейстерской части. Вместе с вышепоименованными вёл съёмку в Подолии, поэтому неудивительно, что по возвращении в Тульчин оказался в тайном обществе. Согласно показанию Заикина, принял его туда старший Крюков, кавалергард, при участии ещё одного квартирмейстерского офицера, Ивана Аврамова (о нём – следующее дело). О причинах вступления Заикин скажет потом коротко и ясно: «Намерение общества – дать России Конституцию – побудило меня вступить в оное». Что и говорить: эти молодые топографы – все, как один, убеждённые конституционалисты.

Квартировал вместе с Павлом Бобрищевым-Пушкиным в деревне Кирнасовка, в 12 верстах от Тульчина – это окажется существенно в дальнейшем.

Заикин пробыл в обществе недолго и мало знал о его планах. Но произвёл хорошее впечатление на Пестеля, который любил окружать себя пылкой молодёжью. И поэтому оказался замешан в историю с бумагами вятского полковника. Именно его отправил Барятинский из Тульчина в Линцы с известием о болезни государя и о том, что следствие, ведущееся при императорской Главной квартире, приобретает опасное для Южного общества направление. Ему же Пестель передал (через непосвящённого в тайну майора Мартынова) те самые бумаги, каковые были затем упрятаны, как казалось, в надёжном месте.

Пестель назвал имя подпоручика Заикина на одном из первых допросов в Петербурге.

Как и прочие, на следствии Заикин начал с запирательств, но уже 27 января, после второго допроса, объявил, где «Русская правда» зарыта. Было принято решение послать его «закованного, под присмотром офицера при надежном фельдъегере или жандарме для отыскания упомянутых бумаг». 31 января Заикин был закован в ручные железа и в сопровождении штаб-ротмистра Слепцова отправлен в Тульчин. Оттуда отправились в деревню Кирнасовку.

Из показаний Заикина от 27 января 1826 года:

«Въезжая… в Кирнасовку и достигнув корчмы, находящейся на правой стороне дороги… должно поворотить налево и ехать до второй гребли… проехав оную и поворотя налево, ехать мимо мельникова двора… на расстоянии 30 или 40 сажен от мельникова двора должно поворотить направо и ехать дорогою, восходящею на гору и идущею в лес. От сей дороги, не доезжая сажен 50 или 60 до креста, который будет виден, идёт старая канава… в левую сторону под прямым почти углом. В сей самой канаве, на некотором расстоянии от дороги (кажется, около 180 моих шагов) зарыты бумаги…»

К показанию приложен прекрасный план местности – сразу видно, рисовал топограф.

Прибыли в Кирнасовку. В указанном месте принялись копать – ничего не нашли. Ещё две или три попытки закончились тем же. Тут-то и выяснилось, что Заикин не присутствовал при зарытии бумаг. Поначалу они вдвоём с Павлом Бобрищевым-Пушкиным спрятали бумаги под полом в доме, где жили, но потом решили схоронить понадёжнее, в условленном месте. Эту миссию выполнили братья Бобрищевы-Пушкины под покровом ночи, а помогал им брат Николая Заикина Фёдор, подпрапорщик Пермского полка. Николай вызвал брата запиской: «Не упорствуй, ибо иначе погибну». Фёдор прибыл на братний зов, и Пестелево сокровище было обнаружено.

Братьям зачлась оказанная следствию помощь. Фёдор был освобождён от наказания. Николай осуждён по VIII разряду. Ранняя смерть от неизвестной нам причины перечеркнула государеву милость.

Служебный путь Ивана Аврамова тот же, каким шли Николай Крюков, Бобрищевы-Пушкины, Заикин и другие офицеры квартирмейстерской части.

В тайном обществе оказался тоже известным нам образом – по знакомству. О конспирации и её задачах поведал ему в 1823 году Александр Крюков. Принял ли он своего нового знакомца в общество или не принял – неясно, да, впрочем, и не важно. Аврамов оказался замешан в историю с бумагами Пестеля, и этого для следствия было достаточно.

Из показаний свидетелей по делу Аврамова.

Пестель:

«Аврамов не принимал никакого участия в действиях общества, а только был член, разделяющий образ мыслей и желающий конституционного правления».

Николай Заикин:

«Поручик Аврамов принят в общество прежде меня и был даже свидетелем, как меня принимал в общество Кавалергардского полка поручик Крюков. б…с Когда розыск о тайном обществе увеличился… свитский поручик Аврамов приезжал из м[естечка] Тульчина в с[ело] Кирнасовку меня навестить, и мы, рассуждая об опасности, советовались, сжечь ли нам бумаги или нет».

Ивану Аврамову вроде бы повезло: он не сошёл с ума и даже, по некоторым данным, на поселении обзавёлся семейством (имя его спутницы неизвестно, как и судьбы детей). И всё же Туруханск подтвердил свою зловещую репутацию. В 1831 году Аврамову вместе с осуждённым по тому же разряду Николаем Лисовским высочайше дозволено заниматься торговлей в пределах Туруханского края и по торговым надобностям выезжать в Енисейск. В сентябре 1840 года Аврамов отправился в Енисейск на барже с грузом рыбы. 17 сентября вблизи села Анциферово он был обнаружен мёртвым. Причина смерти осталась невыясненной.

Останься Загорецкий в Могилёве – может быть, беды и не случилось бы. И опять Тульчин! Опять господа офицеры квартирмейстерской части!

В Южном обществе Загорецкий оказался незадолго до декабрьской развязки. Змей-искуситель – Крюков, на сей раз Николай.

Из показаний Загорецкого:

«Я узнал о тайном обществе 1825 года от Крюкова 2-го. Побудительных же причин, кроме любопытства, никаких во мне не было».

Из показаний других подследственных о Загорецком:

Павел Пестель:

«Загорецкий есть член общества».

Князь Александр Барятинский:

«Загорецкого посылал к Пестелю с известием о кончине государя».

Николай Заикин:

«…Послан был поручик Загорецкий из Тульчина в Немирово с известием о смерти покойного государя к господину полковнику Леману, дабы сей последний передал сие господину Пестелю».

Отрывочные упоминания о Загорецком встречаются в документах и мемуарах о военных действиях на Кавказе. Например, он участвует в десантной операции 7 июля 1839 года в устье реки Псезуапсе вместе с декабристами Лорером, Одоевским и Нарышкиным. Одоевский, кстати, умрёт там же через месяц с небольшим от малярии на руках Загорецкого. Отметим также, что операцией руководят генерал Раевский, брат Марии Николаевны Волконской, и адмирал Лазарев, под командой которого когда-то служили Вишневский и Завалишин.

Николай Лорер о бое 7 июля 1839 года в устье Псезуапсе:

«На правом нашем фланге трещала ещё страшная пальба… Я пошёл по направлению выстрелов и дорогой встречал многих раненых… Попавшийся мне знакомый офицер указал мне, где отыскать Нарышкина, которого я и нашел наконец с Загорецким у дерева. Последний заряжал ружьё Нарышкину, а у Михаила Михайловича, сделавшего более 70 выстрелов, усы и всё лицо были черны от пороху и дыму…»

Из донесения от 7 июля 1839 года:

«3-й батальон Тенгинского полка в полном порядке быстро взошёл на высоту и расположился на ней. Прежде всех взбежала пара стрелков, состоявшая из государственных преступников, рядовых Одоевского и Загорецкого. Они вдвоём бросились в кучу деревьев, где засело десяток черкес, сии последние, сделав на них залп, убежали…»

Ратные подвиги – лишь для того, чтобы выслужить офицерский чин и с ним права дворянства. Получив вожделенную звёдочку на эполеты, Загорецкий выходит в отставку. Вскоре, однако, вновь поступает на службу, теперь гражданскую, по Министерству государственных имуществ. Министр – тот самый Павел Дмитриевич Киселёв, который когда-то, в незапамятные времена, был начальником штаба 2-й армии и курировал работу военных топографов. Теперь он генерал от инфантерии, генерал-адъютант и всех российских орденов кавалер. А Загорецкий из поручиков свиты, через Сибирь и Кавказ, едва дотянул до прапорщика… В ведомстве своего бывшего шефа Николаю Александровичу предстоит прослужить около 20 лет, до 1867 года, в неприметной должности уполномоченного от казны по полюбовному размежеванию земель в Одоевском уезде Тульской губернии.

Откуда у потомка тульского помещика нехарактерный для русского дворянства баронский титул? Прадед Алексея Ивановича, незнатный уроженец Малороссии Иван Антонович Черкасов, при Петре Великом выслужился из подьячих в кабинет-секретари царя, а при Елизавете Петровне сделался управляющим делами императрицы. За труды получил обширные имения и был пожалован в бароны. (Этот титул изредка жаловали российские самодержцы и самодержицы тому, кто по причине происхождения «из неблагородного звания» недотягивал до «сиятельства» – графа.) Небезынтересно, что предок декабриста причастен к созданию русского фарфора: именно ему Елизавета Петровна поручила курировать сложнейшее дело – создание Порцелиновой мануфактуры, более известной как Императорский фарфоровый завод. И ещё знаменательный факт: должность, которую исправлял Иван Черкасов при Петре Великом во время Персидского похода, называлась «квартирмейстер».

Быть может, правнук решил пойти по стопам прадеда, ибо поступил в Московское учебное заведении для колонновожатых, готовившее, как мы знаем, офицеров-квартирмейстеров. В Подольской губернии, занимаясь топографической съемкой, встретился с известной нам компанией. В ходе этих работ, по-видимому в 1823 году, побывал в Линцах, в штабе Вятского полка, где познакомился с полковником Пестелем.

Поименован как член Южного общества в доносе Майбороды, в показаниях князя Барятинского, Ивашева, Заикина и других. Сам признал, что в 1824 году был принят в общество капитаном Филиповичем (сей последний выбыл из строя умершим в марте 1825 года, посему в списках привлечённых по делу не значится).

Из следственного заключения по делу барона Черкасова:

«…Принят членом в Тульчине в 1824 в тайное общество имевшее целью ввести конституционное правление, и слышал весьма темно о намерениях покуситься против государя: а) в 1825 в Таганроге через выбравшихся от Южного общества 15 человек и б) при предполагаемом в мае 1826 смотре 3-го корпуса».

В 1854 году женился на Елизавете Котц, дочери барона Венцеслава Котца[218]. Их единственная дочь Мария родилась через четыре месяца после внезапной смерти отца, последовавшей в апреле 1855 года.

В отличие от своих коллег по квартирмейстерской части, Лихарев оказался замешан в дело тайного общества не через тульчинские знакомства, а по дружбе с братьями Давыдовыми – Александром Львовичем и полковником Василием Львовичем. Между прочим, сестра Лихарева, Варвара Николаевна, впоследствии выйдет замуж за вдового Петра Львовича, третьего из братьев Давыдовых. Что касается Владимира, то, едва выслужив чин подпоручика, он влюбился в дочь генерала Бороздина Екатерину, родственницу Давыдовых и родную сестру жены Осипа Поджио.

Воистину, Лихарев всю жизнь стремится оправдать свою фамилию. Пылкий, безудержный человек. Страстный игрок, он никогда не научится считать презренные деньги и даже на поселении в Сибири умудрится наделать многотысячные долги. Пока что он со всей страстью натуры добивается руки своей избранницы. Соперник его – кто бы вы думали? Подпоручик Полтавского полка Мишель Бестужев-Рюмин. Сватовство Бестужева отвергнуто, но результат соперничества – единственная в своём роде дуэль двух карбонариев, имевшая место 8 ноября 1824 года. Выстрелом Лихарева сорван эполет с плеча Мишеля; ответным выстрелом Владимир ранен в правое бедро. Пуля не задела кость, и по совету доктора извлекать её не стали; в 1832 году ссыльнопоселенец Лихарев получит разрешение отправиться в Тобольск для извлечения этой самой пули, находящейся в правом бедре. Покамест, исцелившись, он делает официальное предложение Екатерине Андреевне. Оно принято. В августе 1825 года влюблённые обвенчались в имении родителей невесты.

Снова, в который раз, мы видим эту картину: полное счастье и радужные перспективы накануне катастрофы.

Для вождей Южного общества привлечение Лихарева к заговору имело особое значение. По службе он был связан с Украинской уланской дивизией. Дивизия эта, сформированная из украинских казаков, была военно-поселенческой. Военные поселения – очаги яростного недовольства властью; пример тому – Чугуевский бунт военных поселенцев Слободской Украины в 1819 году, для подавления которого потребовалось четыре пехотных полка и две артиллерийские роты. Заговорщики весьма рассчитывали в случае мятежа на содействие поселенных войск. И вот Лихарев находит ключ не к кому-нибудь, а к самому графу Ивану Витту, командующему всеми военными поселениями Юга России.

Из показаний Лихарева на следствии:

«У родственника жены моей, генерала Высоцкого, в м[естечке] Златополе, узнал я отставного чиновника коллегии иностранных дел Бошняка. Он человек суровой наружности и в речах весьма осторожный. Около двух лет продолжалось моё с ним знакомство и наконец сделалось довольно тесно. Он знал, что я в дружбе с Давыдовым, и мнения мои, которые я нисколько не скрывал. В июне месяце протекшего года, в один вечер, разговаривая со мною о различных предметах, он со слезами открыл мне, что желает быть участником людей, которые думают и желают свободы… Беседа наша сделалась откровеннее, и я тут же объяснил ему мою связь с Давыдовым и род моих занятий: тогда он объявил мне, что если в предприятиях наших нужны войска, он именем графа Витта предлагает содействие всех поселений, а уже гораздо после прибавил, что граф Витт второстепенным лицом быть не хочет и требует, чтобы всё ему было открыто».

Нужно ли объяснять читателю, что Бошняк был провокатором; Витт же, чьё задание выполнял Бошняк, только высчитывал, что выгоднее: предать царя заговорщикам или заговорщиков царю? Более надёжным оказался второй вариант. 18 октября 1825 года в Таганроге генерал Витт лично доложил Александру I о заговоре в армии. Одним из первых им был назван Лихарев. 18 декабря был подписан приказ о его аресте.

Сын Лихарева родился в мае 1826 года. Екатерина Андреевна не последовала в Сибирь за мужем. Вероятно, она оказалась более послушной отцовской воле, чем её сестра, а может быть, и больше заботилась об участи мужа; во всяком случае, Лихарева не пришлось прятать в сырых казематах государевых крепостей, как Осипа Поджио. Вторично замуж она выйдет через десять лет.

В 1838 году рядовой Лихарев был переведён из Куринского пехотного полка в Тенгинский пехотный полк – в отряд Н. Н. Раевского. В июле 1840 года был заготовлен приказ о его производстве в унтер-офицеры. Но…

В том самом июле он был убит. Точные обстоятельства гибели неизвестны. Считается, что пал в бою на речке Валерик – в бою, о котором стихами расскажет поручик Тенгинского полка Лермонтов и тем самым положит начало батальному реализму в русской литературе. Но Тенгинский полк в этом походе не участвовал. Лермонтов был прикомандирован к отряду как офицер для поручений; каким образом там мог оказаться рядовой Лихарев – непонятно. Возможно, это легенда, призванная подтвердить его верность своей фамилии: лихой был боец и погиб в лихом деле. Так или иначе, пуля горца оказалась точнее, чем пуля собрата по заговору.

В начале 1825 года поручик Булгари получил отпуск и приехал к отцу в Белгород. Там, по его собственным словам, «узнал от прапорщика Вадковского о существовании тайного общества и был им в оное принят». Разумеется, Вадковского интересовал не столько двадцатилетний лейб-кирасир, сколько его отец, член греческой Этерии и приятель Александра Ипсиланти.

В первой четверти XIX века мода на тайные общества охватила Европу и выплеснулась в Россию, подобно тому как в наше время прокатываются волны увлечений ролевыми играми. Декабристы, как истинно русские европейцы, вдохновенно играли в масонов, Тугендбунд, карбонариев. Но ближе всего русскому сердцу была Филики Этерия – греческое братство, имевшее целью борьбу с «тиранией Османов» и создание независимого греческого государства. Изрядно преувеличивая масштабы и значение Этерии, русские прапорщики вроде Вадковского надеялись через греков соединиться с итальянскими карбонариями и прочими агентами светлого будущего. В их мечтах рисовался некий либеральный интернационал, который уничтожит всех тиранов на свете и зажжёт зарю всемирной свободы.

Бедняга Николай Булгари пострадал за то, что был грек. А так как был принят в общество Вадковским, то, разумеется, мгновенно попал в донос Шервуда. Да ещё всплыли подозрительные связи отца… Посему молодой Булгари оказался в списке подлежащих аресту одним из первых.

Из следственного дела графа Булгари:

«Вопрос. Что побудило вас вступить в сие общество?

Ответ. Во-первых, опасное красноречие того человека, который навечно соделал меня несчастным; он ясно доказывал мне, что благосостояние России требует какой-нибудь перемены в законах. Во-вторых, несчастие, преследующее меня от самого дня моего рождения. И наконец, самая лучшая причина есть средство, по которому он вовлёк меня в оное. Он прежде, нежели объявить мне что-либо о тайном сем обществе, дал мне честное слово, что ничего дурного в нём не заключается».

У штабс-капитана Фохта в литературе есть тёзка – гоголевский Иван Фёдорович Шпонька. И хотя Фохт происходит не из полтавских помещиков, а из курляндских дворян, но гораздо ближе ему, чем столичным гвардейским офицерам. Он тянет служебную лямку как честный немец и, в отличие от Шпоньки, застрявшего в подпоручиках, к тридцати годам всё-таки дорастает до армейского штабс-капитана. (Сравните: князь Волконский в 26 лет генерал, Пестель в 28 лет полковник.) Можно не сомневаться, что живёт наш Иван Фёдорович исключительно на жалованье. Ему бы послужить беспорочно ещё года три-четыре, получить эполеты майора, жениться…

Но в его судьбу вмешивается злой рок. И что-то ещё: им движет то ли забота о благе России, то ли неудовлетворённое самолюбие курляндского дворянина.

Из показаний Фохта на следствии:

«…Я познакомился с полковником Пестелем в 1821 году по окончании данного мне господином начальником Главного штаба 2-й армии поручения, которое состояло в передании полкам 2-й армии правил, вновь высочайше утверждённых, а с майором Лорером – прошедшего года на манёврах. б…с Помещиков Давыдовых… видел вместе у помещика Поджио, живущего в 15-ти верстах от них, к которому я ездил для получения расписки, данной ему господином генерал-майором князем Волконским в 10 000 рублей ассигнациями».

Как видим, выполнение служебных обязанностей влекло Фохта в среду заговорщиков. Вскоре он и сам член общества: принят Александром Поджио в 1824 году. Из показаний свидетелей явствует, что отправлял Фохт человека с письмами в Васильков, к подполковнику Муравьёву и подпоручику Бестужеву. Неудивительно, что имя Фохта попало в донос Майбороды.

То ли он ещё до ареста занемог, то ли в пути с ним что-то приключилось, но, отправляя штабс-капитана в крепость, государь собственноручно начертал указание Сукину: «Присылаемого Фохта посадить, где получше, и так как он болен, послать ему лекаря и, буде точно болен, отправить в гошпиталь». Фохт оказался «точно болен» и даже «одержим лихорадкою», ибо в марте его пришлось поместить в Военно-сухопутный госпиталь. Оттуда вернулся он в крепостной каземат только в августе, после вынесения приговора.

Из материалов следствия по делу Александра Поджио.

Вопрос следователя. В сию бытность вашу у Пестеля [штабс–] капитан Фохт, рассуждая о средствах приготовления нижних чинов к цели общества, предлагал ли в каждой роте разделять их на гласных, т. е. отличных, и на безгласных, т. е. порочных, и, привлекая исподволь первых, делать им осторожные внушения, а когда гласные будут готовы, то безгласные пойдут за ними беспрекословно. Сие мнение Фохта одобрил ли тогда же Пестель?

Ответ Александра Поджио. Фохт точно предложил сие средство – Пестель его одобрил. Но возымело ли оно свое действие, не знаю.

Из заключения по делу Фохта:

«…Принят [в общество] подполковником Поджио, который объявил ему цель – введение конституционного правления… В сентябре 1824 года… Пестель говорил ему с Майбородою, что „когда надобно будет арестовать Главную квартиру, вам должно действовать потому, что вы ближе всех стоите“. На ответ Фохта, что солдаты не пойдут против начальников, Пестель возразил: „Вам лучше знать, как привязать к себе солдат; вы имеете способности“».

Болезнь, мучившая Фохта во всё время следствия и задержавшая его отправку на поселение, – очевидно, туберкулёз. С этой медленной и изнурительной хворобой Иван Фёдорович боролся всё время ссылки – 14 лет. За неимением врачей научился лечить себя, а заодно и других. Из донесения берёзовских властей в III Отделение видно, что ссыльный Фохт зарабатывал на жизнь токарной работой, а также тем, что помогал местному лекарю. Жил он вообще бедно, получая от казны солдатское довольствие и простую одежду.

В 1829 году ввиду болезненного состояния получил разрешение переехать в Курган, куда добрался лишь весной 1830-го. Поднаторев в медицине, лечил бедных, а также завёл аптеку, приносившую ему кое-какой доход. Денежное положение его улучшилось, когда стала поступать помощь из общей кассы декабристов, а затем и небольшое пособие от казны. Но болезнь – чахотка и костоед в терминологии того времени – развивалась неостановимо. В 1837 году последовало высочайшее разрешение идти солдатом на Кавказ, но Фохт уже был одноногим инвалидом. Пришлось довольствоваться переводом для лечения в Тобольск. Здесь, ко всему прочему, он умудрился угодить под уголовное следствие.

Из письма Михаила Фонвизина Ивану Пущину, 22 декабря 1839 года:

«После пожара гостиного двора купцы вздумали подозревать Фохта в зажигательстве, потому что он со своей оригинальной фигурой и в своём странном меховом сертуке в сумерки ходил за чем-то в гостиный двор. По доносу следственная комиссия потребовала арестования Фохта, и его посадили в полицию. Я бросился к губернатору, и его освободили, но Фохт рассердился на губернатора за это – и они более не видятся».

Весной 1841 года неожиданно пришла денежная помощь: пятьсот рублей прислал не кто-нибудь, а Лев Витгенштейн, сын бывшего главнокомандующего 2-й армией. Когда-то он сам был деятельным членом Южного общества, но высочайшая воля освободила его от преследования. На проценты от этих нежданно-негаданно полученных денег Фохт арендовал домик – маленький, но почти что свой. Жизнь могла бы наладиться, если бы не болезнь. Лечение уже не помогало.

Всё своё имущество и дом Иван Фёдорович Фохт завещал находившейся у него в услужении солдатской жене Рыбиной «в награду долговременных у него, при частной жизни услуг, за которые он по небогатому состоянию не мог выплатить следующего ей жалованья».

Участие Ентальцева в Союзе благоденствия и в Южном обществе – под большим вопросом. Вроде бы Павел Аврамов, тогда ещё майор, знакомил Ентальцева с целями и задачами первого из сих обществ, но когда и где – не упомнит. Василий Давыдов как будто припоминает Ентальцева среди посвящённых, но точно ли был он принят и кем – не знает. С Пестелем был знаком и о чём-то с ним вёл беседы, но, опять-таки, степень крамольности неизвестна. Впоследствии сам Ентальцев будет считать себя безвинно пострадавшим. Скорее всего, так оно и есть. Как велось следствие? Вначале хватали под горячую руку всех, на кого падала тень подозрения; потом государь стал торопить, и оказалось, что с таким количеством подозреваемых к сроку не управиться. Значит, надо дожать тех, кто уже фигурирует в деле, а прочих оставить в покое. Имя Ентальцева упоминалось в связи с какими-то письмами и переговорами, имевшими место в декабре 1825 года между князем Волконским, Сергеем Муравьёвым-Апостолом, Александром Поджио. Значит, уже в чём-то замешан. И не донёс. Чего ещё искать?

Из показаний свидетелей по делу Ентальцева.

Василий Давыдов:

«Янтальцев – член общества, весьма мало принадлежавший и холодно говоривший об оном».

Осип Поджио:

«Янтальцев знал о содержании письма брата его (Поджио), которое доставил к Волконскому».

Александр Поджио:

«Янтальцев говорил Давыдову на слова его, чтобы в случае начатия действий он присоединился к Пестелю, сказал: „Я знаю сам, что делать, и пойду туда, куда я хочу“».

Самое ценное – показание господина Бошняка:

«Лихарев сказывал, что Янтальцев усердно сберегает порох, ядра и картечь на случай».

Показания, как видим, довольно неопределённые, косвенные. Особенно про порох «на случай». Но следствие надо закончить поскорее и приговор успеть вынести до коронации, намеченной на июнь[225]. Поторопимся, господа, не время раздумывать!

После читинской каторги жил на поселении с женой сначала в Берёзове Тобольской губернии, затем в Ялуторовске. Подобно Фохту, Ентальцев увлёкся медициной и за неимением в городе врача лечил, как мог, местных обывателей.

Из заметок Августы (Гутеньки) Созонович:

«Андрей Васильевич и характером больше соответствовал обязанностям врача, нежели воина: всегда ровный, со всеми одинаково приветливый, он… был и смиреннейший человек в мире».

Но жизнь в Ялуторовске выдалась неспокойная. Ентальцев тосковал по военной службе. Как вспоминает Гутенька, «не переставал толковать о своей конной батарее и утраченном положении». Между тем в переводе рядовым на Кавказ ему было отказано. Явились и неприятности – в виде доносов. Один из них имел последствия весьма печальные. В 1838 году через Ялуторовск проезжал наследник престола Александр Николаевич. В отношении государственных преступников были приняты в связи с этим всяческие строгие меры. Обывательские умы пришли в возбуждение.

Из заметок Созонович:

«…Желающим выслужиться вздумалось донести на Ентальцева, будто бы он хотел убить наследника из пушки (вот на какой случай порох сберегал! – А. И.-Г.). Поводом к обвинению послужило подозрение, что Андрей Васильевич перед приездом великого князя будто бы недаром заказал деревянные шары для украшения своего забора и одновременно купил старые екатерининские лафеты Ширванского полка… Предписано было нарядить следствие. У Ентальцевых исковеркали в доме полы, пересмотрели помадные банки Александры Васильевны, отыскивая порох, которого, разумеется, не нашли».

По этой ли причине или по другой у Ентальцева стал развиваться душевный недуг. Поначалу помешательство было малозаметным, тихим, но в 1842 году последовали буйные припадки. Александра Васильевна возила мужа к докторам в Тобольск, но лечение мало помогло. По словам Августы Созонович, «Андрей Васильевич совершенно ослаб, впал в детство и несколько лет пролежал в постели». Умер он 27 января 1845 года.

Безобидный был человек. И опять эта странная эпидемия сумасшествий среди декабристов. Может быть, и в самом деле виновата какая-то сибирская зараза?

Александре Васильевне после смерти мужа не было дозволено выехать в Европейскую Россию. 12 лет она прожила в Ялуторовске вдовой, получая из казны скромное содержание. Ближайшим её другом в эти годы стал Иван Пущин. Сколь далеко зашли их дружеские отношения, мы не знаем, но в письмах Александры Васильевны, адресованных Ивану Ивановичу в последние годы жизни, сквозят истинная любовь и душевная близость. После амнистии 1856 года она жила в Москве, в тесной дружбе с Волконскими. (Интереснейшие сведения о непростой послесибирской жизни Сергея Григорьевича, Марии Николаевны и Неллиньки содержатся в письмах Ентальцевой к Пущину.) Умерла в 1858 году.

Толстые и Долгоруковы – это широкие родственные связи в высшем обществе. В самом деле: дядюшка по матушке, князь Михаил Петрович Долгоруков, убитый в шведскую кампанию, – друг юности самого Александра I. Покойная тётушка Марья Васильевна, старшая сестра отца, была замужем за Павлом Фонвизиным, дядюшкой декабриста Фонвизина. Другая тётушка по отцу замужем за генералом Иваном Дмитриевым-Мамоновым из влиятельного и богатого рода, её сын Александр – адъютант генерала Никиты Волконского, старшего брата князя-декабриста. Третья тётушка, замужем за князем Хованским, оставит племяннику в наследство имение, в котором тот упокоит свою старость.

Но это будет не скоро.

Каким образом восемнадцатилетний юнец оказался замешан в дела тайных обществ? Может быть, и вовсе не был замешан. Во всех неприятностях виноваты знакомства. Поездка в Курск на ярмарку «для ремонту»[228] и встреча там с удалыми кавалергардами – Анненковым и прочими. Для армейского подпрапорщика они – кумиры. Через них встреча с Вадковским и князем Барятинским.

Имя Толстого в самом начале следствия назовут старшие друзья-кавалергарды: Чернышёв, Анненков, Свистунов. Упомянет о нём и Вадковский. Сам же Владимир чистосердечно укажет на первом же допросе, что в Южное общество вовлёк его князь Барятинский в бытность свою в Москве в 1824 году.

Он отправился воевать на Кавказ рядовым, а вышел в отставку в чине есаула[229]; затем ещё семь лет находился на гражданской службе. Однако с сослуживцами отношения имел, по-видимому, недружественные, упоминания о нём в мемуарах современников полны нелестных характеристик, а иные прямо называют его шпионом графа Воронцова. Вероятно, причиной неуживчивости Толстого были уязвлённое самолюбие и разрушенные надежды молодости. Тем не менее им написан ряд весьма интересных очерков о кавказских делах, из которых большая часть опубликована в «Русском архиве» в 1870–1880-х годах.

В 1856 году, после снятия всех ограничений с бывших государственных преступников, вышел в отставку, поселился в имении Бараново Подольского уезда Московской губернии, полученном в наследство от тётушки, княгини Елены Васильевны Хованской, где прожил более 30 лет.

Бывают такие люди: со всеми в родстве или знакомстве; через них осуществляются неожиданные связи, и разрозненное становится целым. Таков Лорер – француз и отчасти немец по отцу, грузин по матери, малоросс по рождению, получивший протестантское гернгутерское и русское дворянское воспитание. По словам Михаила Бестужева, он «говорил на четырёх языках (французском, английском, немецком и итальянском), а ежели включить сюда польский и природный русский, то на всех этих шести языках он через два слова в третье делал ошибку». Соратник Пестеля, приятель Льва Сергеевича Пушкина, собеседник Лермонтова. Весёлый сочинитель, обаятельный рассказчик не без фантазии, артистичный человек.

Родственные связи Николая Лорера весьма интересны. Цициановы – грузинский княжеский род, в родстве с царями Картли. Одна из представительниц этого рода, царица Мариам, жена последнего грузинского царя Георгия, прославилась тем, что в 1803 году заколола кинжалом русского генерала Лазарева. Дядюшка Николая Лорера – князь Дмитрий Цицианов, московский барин, старшина Английского клуба, весельчак и фантазёр в духе Мюнхгаузена. Брат Дмитрий женат на одной из представительниц рода Волконских. Другой брат, Александр, – почти сосед Пушкина: имение, полученное им в приданое за женой, село Гораи на Псковщине, расположено в 30 верстах от Михайловского. Сестра Надежда первым браком была замужем за французским аристократом на русской службе Осипом де Россетом; дочь от этого брака Александра Осиповна, в замужестве Смирнова, станет избранной собеседницей великого князя Николая Павловича, будущего императора, а ещё позже – близкой приятельницей и конфиденткой Пушкина, Жуковского, Лермонтова, Гоголя – словом, чуть ли не всей русской литературы; она рано осиротела и воспитывалась в семействе Лореров.

Что же касается Николая, то он тоже был отдан на воспитание – в семью богатого полтавского помещика Петра Васильевича Капниста. Брат этого Капниста Василий – известный поэт и свояк Державина, а племянник Семён Васильевич – близкий друг Сергея Муравьёва-Апостола. Наставником детей в семье Петра Капниста был немец по фамилии Нидерштеттер, адепт гуситской церкви Моравских братьев (гернгутеров). Если к сказанному добавить, что супруга Петра Капниста и, стало быть, воспитательница Николая Лорера была англичанка, то мозаика формирующейся личности Лорера сложится окончательно.

Лорер имел все шансы оказаться 14 декабря на Сенатской площади – выйти с лейб-гвардии Московским полком, в котором служил. Но в 1824 году он попросился в армию: столичная жизнь обходится слишком дорого, а от семейного имения ни копейки доходу. Переведён майором в Вятский пехотный полк – к господину полковнику Пестелю.

Ещё до перевода в армию Лорер оказался в Северном обществе – благодаря дружбе. Адъютантом 2-й гвардейской дивизии, в которую входил Московский полк, был в 1824 году князь Евгений Оболенский. Милейший молодой князь и бодрый южанин подружились. И Оболенский принял Лорера в общество. Тогда это казалось делом безобидным. Он же исхлопотал для своего приятеля прекрасное назначение: в Вятский полк. За таким полковником, каков Пестель, майору будет служить не в тягость, а в радость, и в Южном обществе пополнение.

Из воспоминаний Николая Лорера:

«…Оболенский… стал ходить по комнате в задумчивости, и я спросил, о чём это он думает. Остановившись и пристально взглянув на меня, он отвечал:

– Знаешь ли, любезный друг, что многие из наших общих знакомых давно желают иметь тебя товарищем в одном важном и великом деле и упрекают себя в том, что ты до сих пор не наш. Скажу же тебе я, что в России давно уже существует тайное общество, стремящееся ко благу её. Покуда тебе довольно знать… Желаешь ли вступить в число нас?

Хотя я был поражён внезапностью известия, но чувствовал тогда же, что не могу отказать человеку, которого уважал и любил без меры».

Хотя Лорер – сочинитель и выдумщик и мемуары его – художественное произведение, здесь мы поверим ему. Названный мотив – «не могу отказать человеку, которого уважаю и люблю» – многих привёл в тайные общества, а потом на каторгу, в Сибирь и в кавказские линейные батальоны. Всё-таки движение декабристов – это в первую очередь содружество родных и близких.

Через несколько дней тот же Оболенский представил Лорера Пестелю, находившемуся тогда в Петербурге. Дело было в феврале или в начале марта 1824 года. В мае Лорер прибыл в Линцы. Там его радушно встретили новые знакомые, гости Пестеля: Василий Давыдов, Лихарев, Бестужев-Рюмин… И в последующие месяцы Лорер становится своим человеком в доме Пестеля, его доверенным собеседником, исполнителем секретных поручений. Собственно говоря, в заговоре Тульчинской управы к 1825 году состояли всего пять человек: полковник Пестель, генерал-майор князь Волконский, генерал-интендант Юшневский, штаб-ротмистр князь Барятинский и майор Лорер. Такой видится ситуация в лореровских воспоминаниях.

Но, кроме этих пяти, в обществе были и другие члены. Один из них – капитан Майборода.

Разумеется, имя Лорера содержалось в доносе Майбороды рядом с именем Пестеля. 13 декабря, как мы знаем, Пестель был арестован в Тульчине. 14-го генералы Чернышёв и Киселёв нагрянули в Линцы, обыскивать квартиру полковника. Разумеется, и Лорера вызывали на допрос. Здесь, в тихом подольском местечке, никто не знал и предполагать не мог, что творилось в этот день в Петербурге. Обвинения в причастности к злоумышленному обществу майор с негодованием отверг и… был отпущен восвояси. Видно, в тот момент всё внимание генералов-следователей было сосредоточено на поиске улик против Пестеля, прежде всего его бумаг. На сей раз пришлось им уехать ни с чем. Однако через неделю Майборода дал новые показания. Теперь он прямо называл Лорера ближайшим приспешником Пестеля; заявил даже, что майор следил за ним, Майбородою, подозревая в предательстве. Лорер был вызван в Тульчин и 23-го арестован в Главной квартире армии. До Тульчина уже долетели сведения о событиях на берегах Невы. 3 января майора доставили в Петербург.

Из следственного заключения по делу Лорера:

«Знал умыслы об установлении республики. Принял в общество полковника Канчиялова[233], возил письмо от Пестеля к Юшневскому о желании графа Витта вступить в общество и послан был от него же к Муравьёву для привезения известий. Он знал о намерении общества покуситься на жизнь покойного государя императора».

Из воспоминаний Лорера:

«Читинский острог… состоял из двух половин, в которых мы все и помещались. Помню, что было очень тесно и мы лежали один возле другого… Обед приносился к нам на носилках, очень грязных, на которых, вероятно, навоз выносили когда-то, и состоял обыкновенно из щей, каши и куска говядины. Посуду свою, или, лучше сказать, деревянные чашки, мы должны были мыть сами, а также ставить наши самовары…»

«Петровский завод с казармами… огромное, длинное строение с красной крышей и многими белыми трубами. Здание походило на конюшню для жеребцов».

«…[Острог] был построен четырехугольником… и внутри был разделён на четыре отдела высоким частоколом с воротами, так что мы могли внутри сообщаться. Одно из сих отделений предназначалось для женатых, но жены, однако ж, как я сказал, не жили в остроге, имея свои дома, но приходили на целые дни, чтоб проводить их с мужьями».

С 1833 года Лорер жил на поселении, вначале в селе Мёртвый Култук в южной части Байкала (сейчас – посёлок Култук близ Слюдянки), вскоре переведён в Курган. В бытность в Кургане особенно подружился с Нарышкиными и Бриггеном. Не обошлось и без любовной истории: у жительницы Кургана некой Елены Михайловны Королетиной родился в 1834 году сын Дмитрий, впоследствии отданный на воспитание в семью брата декабриста, Дмитрия Лорера.

По высочайшему повелению в 1837 году Николай Лорер вместе с Алексеем Черкасовым определён рядовым в Кавказский корпус, в Тенгинский полк. В это время в Тенгинский полк прибыл переведённый из Петербурга за дуэль поручик Лермонтов.

Из воспоминаний Лорера:

«С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. б…с Он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще».

Тем не менее у Лорера с Лермонтовым сложились вполне приятельские отношения. В тех же краях служил и Лев Пушкин.

Из воспоминаний Лорера:

«Лев Пушкин приехал в Пятигорск в больших эполетах. Он произведён в майоры, а всё тот же! Прибежит на минуту впопыхах, вечно чем-то озабочен».

В «Записках» Лорера много интересных рассказов о кавказской жизни, о Льве Пушкине, о гибели Лихарева, о дуэли Лермонтова, о декабристах, врачах, генералах… Трудно определить, что в них истина, а что плод художественного вымысла.

Выйдя в 1842 году в отставку, жил в Херсоне и в имении брата Дмитрия Водяном близ Херсона (после смерти брата Дмитрия имение перейдёт в собственность Николая). В 1843 году женился на Надежде Васильевне Изотовой; в браке имел троих детей, в 1849 году овдовел. Умер в 1873 году в Полтаве.

К началу 1824 года бунтарское напряжение в Тульчине не то чтобы стало спадать – скорее, застыло близ точки кипения. Отъезд Пестеля в Линцы, отстранение Михаила Орлова от командования дивизией, бездействие во время смотров летом 1823 года, когда, по мнению горячих голов, упущен был момент для захвата государя, наконец, неудача Пестеля в переговорах с северными вождями в Петербурге – всё это породило неуверенность в сердцах тульчинцев. Центр южного заговора стал постепенно смещаться в 1-ю армию, к юго-восточному флангу, в Васильков, вокруг которого был расквартирован Черниговский полк. Васильков удачно расположен: отсюда рукой подать и до гостеприимной давыдовской Каменки, и до Киева, куда ежегодно съезжаются офицеры из разных полков «на контракты»; и там и там можно собираться на совещания, не вызывая подозрений. К тому же в Киеве расположен штаб 4-го корпуса, которым с недавних пор командует князь Алексей Щербатов, а в штаб назначен князь Сергей Трубецкой из Петербурга. И конечно, васильковский лидер, Сергей Муравьёв-Апостол, решительно готов совершить «бросок Риеги» – на Москву, на Петербург, к сияющим вершинам…

Всё это, как мы знаем, закончилось мятежом Черниговского полка и трагическим провалом.

Большинство офицеров и все нижние чины, причастные к восстанию в Черниговском полку, были судимы военным судом 1-й армии в Могилёве. Их судьбы столь же ярки и драматичны, как и прочих участников тех событий. Но мы ограничимся историями декабристов, осуждённых Верховным уголовным судом. Поэтому истории Сухинова, Мозолевского, Башмакова, Соловьёва, Грохольского и других черниговцев останутся за рамками этой книги.

Матвей Муравьёв-Апостол до самой смерти брата Сергея находился в его тени. Помните, в письме их матери, Анны Семёновны: «Матвей не имеет способностей своего брата». Многие считали его младшим, хотя он был старше Сергея на два с половиной года. Казнь брата, как огненная вспышка, бросила отсвет на всю оставшуюся жизнь Матвея, и в этом отражённом свете он постепенно сделается одним из центральных персонажей декабристской ссылки, хранителем памяти, патриархом и почти что символом исторического явления, называемого «декабристы». Этому способствовало долголетие, которое ему было даровано, как будто в восполнение короткой жизни братьев. Матвей прожил на свете полных 92 года – почти вдвое больше, чем Сергей и Ипполит, вместе взятые.

При всём том особенно яркими чертами его личность не наделена. И биография вполне обычна для старшего поколения декабристов.

Вместе с братом Сергеем Матвей был одним из основателей Союза спасения, затем членом Союза благоденствия. В Южном обществе также участвовал вместе с братом и, главным образом, выполнял его поручения. По выходе в отставку осуществлял связь между Васильковской управой Южного общества и Северным обществом, участвовал в попытках объединения, а после и в создании петербургского отделения Южного общества. В Василькове хоть и не находился постоянно, но был необходимым человеком. Однако с Бестужевым-Рюминым был в контрах: оба старались занять исключительное положение рядом с вождём – Сергеем Муравьёвым-Апостолом; при этом Мишель был соратник-соперник и, можно сказать, соавтор заговора, тогда как Матвей скорее слуга и отчасти нянька. В планах южан Матвею отводилась, по-видимому, роль координатора: с началом военного мятежа на юге он должен был добиться аналогичных действий в столице, а при необходимости возглавить их. В мае 1825 года вёл в Киеве переговоры с новоназначенным дежурным штаб-офицером штаба 4-го корпуса князем Трубецким о распространении заговора в войсках корпуса.

Но планам не суждено было осуществиться. В те дни, когда последовавшие за смертью Александра I события развивались с неумолимой быстротой лавины, Матвей находился в родительской деревне. 24 декабря он приехал к брату в Васильков.

Из показаний Матвея Муравьёва-Апостола на следствии:

«24 декабря брат получил позволение ехать в Житомир – после обеда мы отправились. 25 декабря поутру мы были в Житомире… Генерал Рот[235] пригласил брата обедать к себе, и за столом брат в первый раз услышал о происшествии, случившемся в С. Петербурге. 26-го мы отправились рано по утру в Троянов к Александру Муравьёву…[236] 27-го числа декабря мы приехали в Любар к Артамону Муравьёву… когда Бестужев-Рюмин является и говорит нам, что в ночь 25-го на 26-е число подполковник Гебель с жандармским офицером приходил на квартиру брата, что они забрали все книги и бумаги и тот же час поехали в Житомир. Брат решился сей час ехать, послал за лошадьми, и мы все трое, Бестужев-Рюмин, брат и я, отправились в Бердичев. В Бердичеве мы наняли лошадей до местечка Павловичи и деревню Трилесов, где стояла 5-я рота Черниговского полка».

То, что произошло дальше, известно под названием «восстание в Черниговском полку». Или «мятеж» – кому как больше нравится.

Доставлен в Петропавловскую крепость. В камере помышлял о самоубийстве.

Из «Алфавита» секретаря Следственного комитета Боровкова:

«В показаниях своих он был весьма чистосердечен… мучимый угрызениями совести, впал в отчаяние и хотел уморить себя голодом, но успокоился…»

Осенью 1827 года вместе с Александром Бестужевым отправлен в Вилюйск Якутской области; на деньги, полученные от отца, купил там юрту, в которой жил[237]. В 1829 году по прошению сестры, Екатерины Бибиковой, переведён в Бухтарминскую крепость Омской области.

В 1832 году женился на Марии Константиновне, дочери священника; их единственный сын умер во младенчестве.

В 1836 году переведён в Ялуторовск, где жил до амнистии 1856 года. Преподавал французский язык в местной школе, организованной собратьями-декабристами и протоиереем Стефаном Знаменским. Мария Константиновна там же обучала девочек рукоделию. Муравьёвы-Апостолы взяли на воспитание и впоследствии удочерили двух девочек, Гутеньку и Аннушку: Августу Созонович, дочь ссыльного офицера, и Анну Бородинскую, впоследствии получившую фамилию по имени приёмного отца – Матвеева.

Из воспоминаний Александра Семёнова, чиновника в Ялуторовске:

«Замкнутее всех жил М. И. Муравьёв-Апостол. Его редко можно было видеть на улицах города. Жил он с женой в собственном, хорошо обставленном доме. При доме был небольшой садик, в котором часто Матвей Иванович сиживал с женой и пил чай».

После амнистии поселился сначала под Москвой, в деревне Зыковой, затем, в 1857 году, переехал в Тверь. С 1860 года, после разрешения жить в столицах, обосновался в Москве. А в 1883 году в связи с коронацией Александра III ему было возвращено право носить военную медаль 1812 года и кресты – Кульмский и солдатский Георгиевский.

Его рассказы о прошлом записаны Августой Созонович и декабристом Александром Беляевым. Как во всяких воспоминаниях о событиях полувековой давности, в них трудно отделить истину от искажений.

Артамон Муравьёв – добродушный, весёлый гуляка, храбрец и толстяк. Хоть в кавалергардском мундире, а настоящий гусар.

Аркадий Кочубей, сослуживец Артамона по оккупационному корпусу:

«Муравьёв… был ужаснейший фанфарон и легкомысленный человек; везде занимал деньги, где было только возможно, и никогда не имел привычки платить свои долги… В Париже мы прожили несколько дней. Сначала ещё у Артамона были деньги, и он их тратил без расчёта, но вскоре мне пришлось расплачиваться за него повсюду, потому что он стал играть в карты и проиграл все деньги, которые при нем были».

Забегая вперёд, укажем, что после осуждения по делу о тайных обществах, летом 1826 года Артамон попал под другое обвинение: якобы в должности командира полка он растратил более 80 тысяч рублей казённых денег. Расследование этого дела, впрочем, закончилось оправданием.

Два тайных общества существовали в 1-й армии и более двух лет не знали друг о друге. В одном корпусе – 3-м пехотном – и даже, бывало, в одном полку служили их участники. Разъезжали по одним и тем же дорогам, встречались в лагерях, штабах, да, пожалуй, и в трактирах. Но как будто существовали в разных мирах.

Познакомились случайно. В августе–сентябре 1825 года, как мы уже знаем, почти весь 3-й корпус был собран в полевых лагерях у местечка Лещин близ Житомира. И там однажды некто капитан Тютчев повстречал давнего приятеля, подпоручика Бестужева-Рюмина. Оба служили когда-то в Семёновском полку. После известной «семёновской истории» Бестужев оказался в Полтавском полку, Тютчев в Пензенском. Обоих томила провинциальная армейская скука. Обрадовались встрече, завернули, наверное, в шинок, разговорились. Тютчев, человек бесхитростный, открыл Бестужеву: есть такое Общество соединённых славян, весьма тайное, и он, Тютчев, к сему обществу с клятвою принадлежит. Бестужев выслушал и огорошил Тютчева: в 1-й армии давно уже существует Великое тайное общество, и не только в 1-й армии, но и во 2-й, и на Кавказе, и в Киеве, и в Петербурге, везде, и готовит решительную перемену правления. Тютчев ответствовал, что у «славян» та же идея, и пообещал представить Бестужеву своих товарищей по конспирации. Засим последовало несколько встреч в палатках у надёжных друзей-офицеров и объединение двух обществ.

Лещинская встреча окрылила всех. Южное общество обрело свежую кровь и новое дыхание. Бестужев, а затем и Сергей Муравьёв вдохновенно изображали перед потрясёнными «славянами» вождей всероссийского заговора. «Славяне» наперебой старались показать свою решительность и неустрашимость. И немудрено: для них, бедных и безвестных армейских офицеров, васильковские вожди были выходцами из иного мира, небожителями, сошедшими с сияющих высот на скучную житомирскую землю.

Надо пояснить, кто такие «соединённые славяне». Это отважные мечтатели, Прометеи в младших офицерских чинах, худородные и почти нищие, провинциалы без надежд на столичную карьеру и при этом наделённые темпераментом переустроителей мира. По крайней мере, таковы инициаторы и активные участники общества. Сколько всего было участников, сказать трудно. Осуждены Верховным уголовным судом 23 члена Общества соединённых славян (об одном из них – Фурмане – речь шла выше). Предполагается, что в обществе состояло до полусотни человек.

По большей части они были люди без образования, до всего доходили своим умом. Поэтому в их идеях и планах было много странного и наивного, иногда – трогательно наивного, детского.

Самое же главное, что это иная социальная среда, нежели петербургские, московские, тульчинские и васильковские заговорщики.

Читателю, который не сегодня и не вчера держал в руках томик Гоголя, напомним. Иван Фёдорович Шпонька – герой или, лучше сказать, персонаж (ибо какой он герой?) седьмой, и предпоследней, повести «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Он – мелкопоместный дворянин, земляк Гоголя, владелец крохотного имения (18 душ) где-то между Гадячем, Сорочинцами и Миргородом, неподалёку от тех мест, где жили или бывали многие участники южного заговора. Человек он тихий и неприметный. Гоголь приводит исключительно точные сведения о его биографии, которые позволят нам сделать некоторые интересные умозаключения.

Да, вначале следует указать, что цензурное разрешение на печатание повести получено в январе 1832 года, при этом стилистически и композиционно она примыкает к более поздним повестям того же автора из сборника «Миргород». Поэтому резонно предположить, что написана она была позже остальных повестей «Вечеров на хуторе…», то есть в середине – второй половине 1831 года. Рассказ в ней ведётся о событиях недавних, стало быть, действие происходит, вероятнее всего, в 1830 году. Что это за действие, для нас сейчас не важно. А важно, что Иван Фёдорович к этому времени уже четыре года как не служит и живёт в деревне. Значит, вышел он в отставку примерно в 1826 году. Далее Гоголь сообщает, что учился Шпонька в поветовом, то есть уездном, училище (то же самое заявляют о себе многие из «соединённых славян»); затем, на семнадцатом году, определился на службу в П*** пехотный полк. Юных дворян, не имеющих военного образования, принимали в пехоту подпрапорщиками, и им следовало пройти обучение, как правило, в течение двух лет, прежде чем стать офицерами; по-видимому, так было и со Шпонькой. Затем он был произведён в прапорщики и в этом младшем офицерском чине прослужил 11 лет. Тут Гоголь, конечно, сгустил краски: редко кому приходилось более пяти лет дожидаться следующего чина. Но – на то он и Шпонька. К тому же у Гоголя, возможно, был ещё один мотив продлить прапорщичью стезю своего персонажа, к чему мы ещё вернёмся.

Далее мы узнаём, что наш персонаж получил наконец горжет подпоручика[245] и в этом чине прослужил ещё четыре года, после чего вышел в отставку по домашним обстоятельствам с производством в поручики. Если сложить годы: 16 + 2 + 11 + 4 и добавить четыре года жизни в деревне после отставки, получаем, что в 1830 году Ивану Фёдоровичу было что-то около 37 лет. Стало быть, родился он, вероятнее всего, в 1793 году (ровесник Пестеля), в полк поступил в 1809-м, офицером стал в 1811 году. (Попутно выясняется, что, при всей своей неказистости, Шпонька участвовал в Отечественной войне 1812 года и в Заграничных походах.) Оформив отставку, он отправился домой, для чего нанял извозчика от Могилёва до Гадяча. Мы знаем, что в Могилёве находился штаб 1-й армии. Значит, полк, в котором прошла вся его служба, входил в состав 1-й армии. Из пехотных полков этой армии нам известны два, названия которых начинаются на «П»: Полтавский и Пензенский[246]. Оба участвовали в войне с Наполеоном. (Командир Пензенского полка Александр Воейков, между прочим, умер от ран, полученных в сражениях Заграничного похода.) Однако для нас сейчас важнее другое: оба полка после войны сделались очагами декабристского заговора. В Полтавском Шпонька непременно повстречался бы с подпоручиком Бестужевым-Рюминым и увидал бы издали подполковника Муравьёва-Апостола. Но тот и другой прошли бы мимо скромного офицера-малоросса, не заметив его. А вот ежели он служил в Пензенском…

А там к 1825 году образовалось настоящее гнездо Общества соединённых славян. Из тех, что будут осуждены Верховным уголовным судом, в Пензенском полку служили шестеро: майор Спиридов, капитан Тютчев, поручики Громницкий и Лисовский, подпоручики Фролов и Мазган. Причём последние четверо и по чинам, и по происхождению – ровня Шпоньке. К этой же категории относятся «славяне» из других полков и бригад: прапорщики, подпоручики, поручики, мелкопоместные или вовсе безземельные дворяне, и, кстати, многие из них – малороссы.

Правда, все они значительно моложе Шпоньки. И вот Гоголь до некоторой степени устраняет это различие, продержав своего персонажа в прапорщиках лишних шесть-семь лет. По нашему расчёту, он был произведён в подпоручики в 1822 году. Если не по возрасту, то по чину он – ровня «соединённым славянам».

Шпонька мог быть не только знаком с участниками сего общества, но и сам быть принят в него. В обычных офицерских развлечениях, как то: игра в карты, питьё выморозков и танцевание мазурки – он не участвовал. Участники Общества соединенных славян тоже не играли в карты и не пили выморозков. Шпоньке непременно следовало оказаться в их компании. Ни состав общества, ни численность доподлинно не известны. Вполне возможно, что среди мечтающих о вольной славянской федерации оказался и этот тихий подпоручик.

В планах военного мятежа и тем паче цареубийства он, по кротости своего характера, конечно же, не участвовал. Но вышел в отставку ранней весной 1826 года, сразу после ареста многих своих сослуживцев.

Общество соединённых славян было образовано в 1823 году в Новограде-Волынском прапорщиками 8-й артиллерийской бригады Петром и Андреем Борисовыми и неслужащим Юлианом Люблинским. Поначалу оно выглядело довольно безобидно. Псевдонимы себе выбирали из греческой и римской истории (Борисов-младший – Протагор, Иванов – Катон, Горбачевский – Сципион и так далее), даты в письмах указывали по французскому революционному календарю (23 мессидора, 24 прериаля) – словом, играли. Цель весьма туманна: создание некой славянской конфедерации, возведение посередь неё Города Справедливости, победа всего хорошего над всем плохим… Они не очень ясно представляли себе, кто такие славяне: в перечне объединяемых наций присутствуют венгры и румыны и отсутствуют, например, болгары. Игра, однако, увлекла многих сослуживцев, идея справедливого переустройства мира, уничтожения империй и утверждения на их руинах народодержавия овладела умами, выплеснулась за пределы Новограда и пошла гулять по полкам 3-го пехотного корпуса.

В этой идее был заложен взрывной потенциал. Неудовлетворённость своим положением и неприятие царящей вокруг несправедливости (а где она не царит?) обрели практический выход: низвержение имперской власти. Но Общество соединённых славян было слишком ничтожной величиной: редкий из его участников командовал хотя бы ротой. Оставалось только мечтать и готовить себя для великого будущего.

Случай изменил всё – «соединённым славянам» явились архангел Михаил и апостол Сергей.

Из показаний Михаила Бестужева-Рюмина:

«В Южном обществе хотели привести намерение в исполнение в 1825 году во время сбора 3-го корпуса близ местечка Лещина, куда надеялись что прибудет государь. Когда же узнали, что его величество не изволит быть, то решились послать несколько членов в Таганрог для истребления государя и потом целым корпусом идти на Москву… Решение сие взявши, мы адресовались к славянскому обществу, коего члены стояли в лагере в 8-й Дивизии и артиллерии как конной, так и пешей. Всё общество сие на предложение наше согласилось, и когда вызывали членов оного на истребление государя, то предложились: майор Спиридов, капитан Тютчев (оба пензенск. пехот.), Горбачевский, Бесчасной, Борисов и брат его отставной (8-й арти. бригады), адъютант генерала Богуславского Пестов».

Бестужев-Рюмин предъявил «славянам» некий Государственный Завет – выписку из «Русской правды» Пестеля, – уверяя, что сия конституция одобрена сподвижниками – мудрыми англичанами и пылкими французами. Он же наговорил с три короба о силе и могуществе тайного общества. «Славяне» радостно отозвались на сказки вдохновенного Мишеля. На одном из собраний даже решили на иконе поклясться в верности общему делу.

Так как добраться до государя в Таганроге оказалось всё-таки затруднительно, Мишель и Серж объявили новобранцам новый план действий, якобы согласованный с друзьями во всех армиях и в Петербурге: в мае следующего года император обещал прибыть на смотр в Белую Церковь; тогда истребить его с лица земли и двинуться в поход на Киев, Москву и Петербург.

Чудесные это люди, два брата-неразлучника Борисовы – честные, работящие, тонко чувствующие, любознательные. Такой типаж впоследствии получит название «русский интеллигент». И даже: «лучший представитель русской интеллигенции». Как истинные русские интеллигенты, они дадут себя увлечь идеей счастья разных народов, которую им озвучит недоучившийся польский студент Люблинский (тоже очень хороший человек). Беда этих прекрасных людей в том, что они жаждали истины страстно, а учились на медные деньги. Поэтому многого не знали и верили пустякам.

Братья Борисовы привыкли зарабатывать себе на жизнь. Оба – любознательные естествоиспытатели, Пётр одарён несомненным талантом художника. Он к тому же книгочей и философ, самостоятельно выучил французский язык, чтобы читать Вольтера и Гельвеция.

В этой связке, как почти во всех братских тандемах декабристов, лидирует младший. Ещё будучи юнкером, по-видимому в 1818 году, он (при поддержке старшего) организовал в своей бригаде объединение со странноватым названием, как будто взятым из современной нам фэнтези-повести: «Общество первого согласия», вскоре переделанное в «Общество друзей природы» – нечто среднее между пифагорейской сектой и кружком юных натуралистов. В 1822 или 1823 году они повстречали средь немногочисленного новоград-волынского образованного общества молодого господина Юлиана Люблинского, недоучившегося студента без определённых занятий, но с репутацией опасного вольнодумца.

Юлиан Люблинский в показаниях о Петре Борисове[250]:

«Борисов младший довольно имеет сведений в Ботанике и Натуральной Истории, от того мы часто прохоживались по лесу и разбирали Цветы, животные и прочее – Читали книги – Montesquieu под заглавием L'esprit de loi[251] и Волтера Encyclopedie philosophique ou Dictionnaire»[252].

Из наблюдений природы, чтения Монтескьё и Вольтера выросло тройственное согласие, к которому вскоре присоединились сослуживцы по 8-й артиллерийской бригаде: Горбачевский, Бечаснов, Киреев, Андреевич. Назвали себя Обществом соединённых славян. Славянская идея, несомненно, принадлежала Люблинскому. В 17 пунктах, условно называемых «Правилами общества», или «Катехизисом», славянская тема появляется внезапно, на волнах римско-библейской патетики, под словесные фейерверки монтескьё-вольтеровского производства.

Из «Правил» общества (ради сохранения торжественности стиля приводим, как в оригинале, без буквы «ё»):

«Не желай иметь раба, когда сам рабом быть не хочешь. б…с

Будешь терпеть все вероисповедания и обычаи других народов; пользоваться же только истинно хорошими обязан. б…с

Будешь стараться разрушать все предрассудки, а наиболее до разности состояний касающиеся, и в то время станешь человеком, когда станешь узнавать в другом человека. б…с

Ты еси славянин и на земле твоей при берегах морей, ее окружающих, построишь четыре флота: Черный, Белый, Далмацкий и Ледовитый, а в средине оных воздвигнешь город и в нем богиню просвещения и своим могуществом на троне посадишь… В портах твоих, славянин, будут цвести торговля и морская сила, а в городе посреди земли твоей справедливость для тебя обитать станет».

Не очень понятно, что такое «Белый флот» и чем он отличается от «Ледовитого». И вообще не очень всё это понятно. Трудно сказать, в какой мере это серьёзно, в какой – мечтание. Но круг участников расширялся, и с каждым новым адептом общество становилось всё более похожим на революционную секту. Для торжества на брегах четырёх морей, для воздвижения в славянском Городе Солнца богини просвещения – словом, для цветения силы в портах славянина – нужно сначала разбить оковы самодержавия, уничтожить монархию, истребить чуждую династию. Сделать это можно лишь с оружием в руках – путём революции.

Но и это всё было на словах – до сентября 1825 года. Встреча с Васильковской управой изменила статус заговора: из теоретического он превратился в практический. Худородные «славяне» нашли союзников в высших сферах, куда ранее вход им был заказан. Васильковские вожди обрели поддержку: их тайная армия выросла вдвое и, что важно, теперь располагали артиллерией, ибо к этому времени к Обществу соединённых славян принадлежало уже несколько десятков офицеров Пензенского, Саратовского, Черниговского пехотных полков, 8-й и 9-й артиллерийских бригад.

С такими силами можно и нужно действовать.

На нескольких совещаниях в палатке подпоручика Андреевича и на квартире подпоручика Пестова было решено готовить революцию к весне и, главное, постановлено цареубийство. Самые отчаянные были представлены самому Апостолу Сергею. В списке участников заговора Бестужев-Рюмин крестиками отметил готовых пойти на это смертельное дело. Список будет уничтожен. Но, согласно большинству показаний на следствии, Борисовы, оба брата, удостоились бестужевского креста. Андрей, отставник, при этом не присутствовал. Но с братом он всегда в одной связке.

Интересно, как добрейший человек, наивный мечтатель в одночасье превращается в свирепого убийцу. Вот Оболенский – мухи не обидит и вдруг хватает штык и колет им генерала. И чудесные Борисовы вызываются участвовать в убийстве царя и, если нужно будет (а ведь наверняка будет!), его жены, братьев, племянников…

24 декабря в штабе корпуса в Житомире был получен приказ об аресте Сергея Муравьёва-Апостола. Об этом узнали служившие при штабе члены Общества соединённых славян Киреев и Иванов. Наскоро собрали на совещание всех, кто находился поблизости; решили действовать. Сообщили Андреевичу в Киев (это ближе всего к Василькову), чтобы предупредил Муравьёва. Андрея Борисова отправили с тревожной вестью в Новоград-Волынск, в 8-ю артиллерийскую бригаду; оттуда он помчался в Староконстантинов, в Пензенский полк. Но майора Спиридова, старшего среди полковых заговорщиков, не застал; пока соратники искали его, время шло. Без пехоты артиллерия не могла выступить. 7 января 1826 года в Волыни узнали о разгроме Черниговского полка.

«Лучше умереть с оружием в руках, чем гнить в оковах!» – примерно такое высказывание будут приписывать потом Петру Борисову (или Андрею). Но умереть с оружием не случилось, а оковы – вот они.

Борисовы были отправлены закованными в Сибирь с первой партией осуждённых – с Трубецким, Оболенским, Давыдовым, Волконским, Якубовичем и Артамоном Муравьёвым. Плебеи в обществе патрициев.

Из донесения жандармского капитана Миллера:

«Кандалы сквозь тонкие голенища протёрли им ноги, отчего несколько раз дорогою их снимали, а протёртые до крови места тонкими тряпками обвязывали и потом опять кандалы накладывали».

После каторги в 1839 году обращены на поселение в Подлопатках Верхнеудинского округа Иркутской губернии. В 1841 году, после двух лет всяческих бедствий, переведены в село Малая Разводная, где уже обосновался Артамон Муравьёв. Малоимущие братья поселились на его участке в маленьком домике.

Жили братья своим трудом. Андрей мастерски переплетал книги – в те времена это был хоть и небольшой, но верный заработок. Пётр великолепно рисовал растения и всякую мелкую живность, получал иногда солидные заказы для книг и атласов о сибирской природе. Известно более 600 образцово выполненных им акварельных рисунков цветов, трав, деревьев, насекомых, птиц, зверюшек – труд тем более замечательный, что к сорока годам он почти ослеп на один глаз. Пётр вообще увлечённый натуралист и настоящий энтузиаст познания фауны и флоры. Словом, их жизнь могла бы наладиться, если бы не одно печальное обстоятельство: брат Андрей сошёл с ума.

Не то чтобы он совсем лишился рассудка. Его терзало нечто вроде мании преследования в сочетании с патологической мизантропией. С некоторых пор он не мог выносить близкого присутствия посторонних людей. Единственный человек, оставшийся для него окном в человеческий мир, – брат Пётр. На Петра, естественно, выплёскивались вся тоска, любовь и озлобленность этой больной души.

Мария Юшневская – Ивану Пущину.

Июнь 1840 года:

«Вы бы не узнали Петра Борис[ова]. Так его измучил брат. Я думаю, что бедный Пётр Ив[анович] скоро умрёт или с ума сойдёт сам».

Октябрь 1841 года:

«Это ангел безжелчный, кротости и терпения неслыханного… Брат его иногда блажит, глядя по погоде».

О невесте Петра, той новоград-волынской Мальвине из шляхетского, как уверяют, семейства Бродович, чьи инициалы были вытатуированы у него на левой руке, более ничего не известно: ни кто она, ни что с ней стало. Пётр, судя по наколке, сильно был в неё влюблён. Однако, как сказывают, уже в бытность в Малой Разводной он захотел жениться – на молодой вдове тюремного доктора Ильинского (восторженная поклонница философии Борисова и Гельвеция была согласна). Но брат Андрей не мог перенести появления третьего лица в их бедной лачужке – и Пётр, погоревав, отказался от своего намерения… Правда, другие утверждают, что родственники отговорили невесту от брака с братом сумасшедшего. Есть ещё версия, что она в ожидании решения вопроса о браке позволила себя соблазнить некоему иркутскому ловеласу… Разное рассказывают мемуаристы. Так или иначе, Борисовы остались вдвоём, и третий с ними – умный сибирский кот по имени Грушин. Этот последний умел одинаково ладить с обоими братьями.

Так они прожили довольно долго – 13 лет.

О смерти Борисовых, из письма Марии Юшневской Ивану Пущину 4 октября 1854 года:

«30 сентября в начале 5-го часа дают мне знать, что у Борисо[вых] дом горит. Все мои люди убежали туды на помощь, деревня собралась также, кто мог, действуют на крыше, чтобы ломать её и заливать огонь. б…с Когда выломали дверь и вбежали в комнаты… П[етра] Ив[ановича] находят на постели мёртвым, но ещё тёплым. Вынося одного брата на воздух, чтобы дать ему помощь, наткнулись на другого, повесившегося на лестнице. б…с Оказалось, наконец, что П[ётр] Ив[анович] пил чай и в это время сделался с ним удар, бедный Анд[рей] Ив[анович] приводил в чувство брата, лил на него ром и одеколон, но, видно, ничто не помогло. В отчаянии Анд[рей] Ив[анович] схватил бритвы и в двух местах прорезал горло. Наконец, на вышке зажег бумажные обрезки, в печь набросал бумаг, тряпок и всякой всячины, зажёг и, наконец, когда услышал ходящих по крыше, повесился. В комнате у Пет[ра] Ив[ановича] нашли всё в большом порядке, даже полчашки чаю, еще не допитой. У Анд[рея] Ив[ановича] всё разбросано, видно, что человек потерянный… Он бы никогда не пережил брата. Вы знаете, как он давно помешан и без брата не ел ничего. Увидя его мёртвого, не мог себе представить, чтобы можно жить без него…»

Почти всё, что мы знаем об этом загадочном молодом человеке, Юлиане Люблинском, до ареста, и многое из того, что было после, известно с его слов или со слов поздних мемуаристов. Поэтому достоверность приводимых сведений под вопросом.

Считается, что возвращение Юлиана Люблинского в Новоград-Волынский, в родительский дом, было связано с его участием в польских антиправительственных организациях либерально-патриотического толка: он был выслан из Варшавы. В мемуарах декабриста Горбачевского появляются различные детали: принадлежность к польскому тайному обществу (какому – неизвестно), арест, тюрьма, отправка в кандалах в ссылку под родительский надзор… Однако всё это могло быть известно мемуаристу лишь со слов самого Люблинского, если и не вовсе домыслено. Не исключено, что Юлиан просто вернулся под родной кров, не обретя ясных жизненных перспектив.

Тут и состоялась его встреча с братьями Борисовыми. Она не могла не состояться: в провинциальном городке офицеры-естествоиспытатели и недоучившийся студент устремились друг к другу, как пчёлы из одного улья.

Отметим сразу: в подготовке военного мятежа Мотошнович-Люблинский, как человек сугубо штатский, не участвовал. Но странноватая идеология Общества соединённых славян, несомненно, выпестована им – не окончившим курса студентом, никак не армейскими офицерами.

Из «Правил» общества (без буквы «ё»):

«Каждый почтет тебя великим, когда гордости и избытку искать не будешь.

Простота, трезвость и скромность – сии блюстительницы – сохранят твое спокойствие.

Не желай более того, что имеешь, и будешь независимым.

Богиня просвещения пусть будет пенатом твоим, и удовольствия с любовию водворятся в доме твоем.

Почитай науки, художества и ремесла. Возвысь даже к ним любовь до энтузиазма, и будешь иметь истинное уважение от друзей твоих.

Невежество с детьми своими – гордостию, суетностью и фанатизмом – да будет твоим злым духом Вельзевулом.

Будешь добродетельным, и добродетель целой жизни соплетет венец спокойствия для твоей совести…

Желаешь иметь сие? соединись с твоими братьями, от которых невежество твоих предков отдалило тебя».

Невинные речи. Но в их тумане возникает опасная для власти фигура, которую через тридцать лет два германских вольнодумца назовут призраком коммунизма.

Приказ об аресте Люблинского последовал сразу же, как только в Зимнем дворце оценили масштабы славянского заговора: 15 февраля. 26 февраля доставлен в Петербург. Неделю содержался на гауптвахте Главного штаба, затем отправлен в Петропавловскую крепость. Чести быть допрошенным государем не удостоился, как и почти все прочие «славяне».

В 1829 году определён на поселение в Тункинской крепости Иркутской губернии. Там женился на крестьянской дочери (по другим сведениям, на казачке) Агафье Тюменцевой; у них родились два сына, Зенон и Михаил, и три дочери с непривычными для сибирского уха именами: Эфразия, Изабелла, Христина. С августа 1844 года проживал с семейством в селе Жилкино той же губернии.

В 1856-м восстановлен в правах. В 1857 году вернулся на родную Волынь. Поселился в деревне Пузырки, близ Славуты, на участке земли, предоставленном ему старинным приятелем, побывавшим в Сибири за польское дело, князем Романом Сангушко. Сыновья были приняты в 1-й Кадетский корпус (Михаил доживёт до 1907 года, до времён декабристской славы). В 1872 году с семьей переехал зачем-то в Петербург, где и умер, по-видимому в бедности, 26 августа 1873 года.

Вдова и дочери возвратились в Иркутск.

Да, были вроде написаны Люблинским какие-то записки о прошлой жизни. Вроде бы их собирался публиковать Герцен. Но не опубликовал. Куда они подевались, да и были ли – неизвестно.

Увлекался живописью. Играл на флейте: инструмент значится в реестре вещей, изъятых на квартире Андреевича после ареста.

В Общество соединённых славян был принят, если верить его показаниям, в августе–сентябре 1825 года прапорщиком Бечасновым. Деятельно участвовал в лещинских совещаниях: в его палатке в лагере у деревни Млинищи «славяне» дважды встречались с Мишелем Бестужевым-Рюминым. Выражал готовность содействовать «нанесению удара на царствующее лицо».

Из рапорта командира Киевского арсенала генерала князя Абамелика от 6 января 1826 года:

«Подпоручик Андреевич без ведома моего отлучался из Киева в Васильков 26-го числа прошлого декабря месяца и останавливался там на квартире Черниговского пехотного полка у подполковника Муравьёва-Апостола (который был в отсутствии)… В сей отлучке находился три дни».

Из рапорта начальника штаба 1-й армии генерал-адъютанта барона Толя от 8 февраля 1826 года:

«…Где же провёл и что делал остальные три дни своей отлучки из квартиры, в том не сознаётся, отзываясь упрямо, что был в сие время в Киеве, у какого-то отставного майора, коего ни имени, ни фамилии ниже место жительства не знает, и даже его самого узнать не может, если б оного ему и показали».

Из отношения начальника штаба 4-го пехотного корпуса генерала Красовского начальнику штаба 3-го пехотного корпуса генералу князю Горчакову:

«Нужным считаю предварить ваше сиятельство, что Андреевич должен быть самого буйственного характера, судя по дерзким его ответам, которые он мне осмеливался делать».

Из объяснения подполковника Шварценберга, служащего при Арсенале:

«Касательно же мнения моего насчёт его поведения и мыслей… объявить ничего не могу, а слыхал только… от арсенального доктора коллежского советника Серафимовича и 9-й артиллерийской бригады порутчика Киселёва, что он говорил раз свободно, будучи в нетрезвом виде…»

Из письма Якову Андреевичу брата Гордея (подпоручика Андреевича 1-го):

«А когда ты будешь так, то еще скажу, что совсем будешь дурак, потому что не хочешь быть дома… не сердись на меня, это брат твой тебе говорит – а не кто другой, и еще скажу, что ты попугай».

За это братское увещание брат Гордей поплатился арестом и отправкой под следствие, ибо в сих словах заподозрили заговорщицкую тайнопись. Через некоторое время, правда, был отпущен.

Но где же, в самом деле, обретался младший Андреевич в святочные дни с 26 по 29 декабря? Конечно, он не резался в карты с неизвестным майором: он спешил с грозными вестями к заговорщикам – в Радомысль к полковнику Швейковскому, в Любар к Артамону Муравьёву: «За Сергеем Муравьёвым-Апостолом гонятся жандармы! Надобно, не теряя ни минуты, поднимать полки…»

Полковники выслушали его. Но полки не двинулись.

Из показаний Якова Андреевича. Исповедание сердца. Особенности орфографии сохранены:

«Находясь всегда под кровом угрюмова рока; редко наслаждаясь веселостями; в мрачные часы жизни Своей; посещая уединенные места, где предаваясь совершенно одним только размышлениям о жизни человека; представляя Своему воображению все бедствия оного; напрягая рассудок к исследованию причин Гнетущих его: Нераз я восклицал к небу, что вольность Сей Священный дар неба! Одно благо наземли для человека… Бывая не раз в таковых размышлениях – мечтая наедине о вольности и раздражив чувства Свои, я избирал разные роды для Себя, коими бы мог сделаться полезным своему отечеству. Я начинал изискивать Средства: витти из бедного и незначащего Своего положения и наконец по примеру римлян и Афинян древних; Кои любовию к своему отечеству, возлагали на себя венцы Славы – Принеся отечеству Своему пользу, имя Свое сделать незабвенным…»

В любом коллективе, даже если он преимущественно состоит из неудачников, обязательно должен быть один такой особенный, над которым потешаются собратья и о котором рассказывают байки. Среди декабристов это Владимир Бечаснов, или Бечастный. И фамилия у него подходящая, и росточка он крохотного, и служба не ладится, и вечно-то с ним творятся смешные и досадные происшествия.

Самое досадное и не очень смешное случилось однажды на Святки.

Записка Николая I коменданту Сукину:

«Присылаемого Бесчасного (именно так. – А. И.-Г.) посадить по усмотрению и содержать строго».

Николай Белоголовый:

«…Маленький, добродушный и необыкновенно юркий толстяк; особенно крупным умом он не отличался и не выдавался своим образованием над общим уровнем провинциального общества… Он вечно куда-то торопился и не ходил, а бегал по улицам, быстро семеня своими короткими ножками; в разговорах никогда не усиживал на одном месте, беспрестанно вскакивал, пересаживался, страшно жестикулировал руками, то и дело нюхая табак и размахивая клетчатым фуляром…»

Низенького роста, порывистый, суетливый. А с годами ещё и располневший, округлившийся. Колобок. К тому же бедный.

Это портрет в поздние годы. Но и в прапорщиках он был такой же, только худощавее. Пять лет в прапорщиках – это ещё не Шпонька, но уже признак неудачника. Главное же – любопытный непоседа, всюду сующий свой посредственный нос.

Так и в тайное общество он попал – от неуёмного любопытства. По его показаниям, был принят в декабре 1823 года братьями Борисовыми.

Из показаний Бечаснова:

«Признаюсь чистосердечно, что побудило вступить меня в Общество соединённых славян желание проникнуть в таинственный вид Борисовых, который они показывали, – узнать двусмысленности, которые они иногда при мне произносили».

Вступив, засуетился с присущей ему живостью. Присутствовал на совещаниях в Лещинском лагере: можно вообразить, как он, беспрестанно вскакивая и, яростно жестикулируя, вставляет одобрительные реплики в убедительную речь Мишеля Бестужева-Рюмина об истреблении государя.

На третий день после Рождества (братья Муравьёвы-Апостолы едут в Трилесы) он испрашивает разрешение отбыть от роты в Бердичев якобы за необходимыми покупками. Отбывает. Поздним вечером 30 декабря он в Любаре, пытается разыскать Артамона Муравьёва. Дома ли полковник? Никак нет, полковника нет дома. А где он? Срочно вызван в Бердичев, в штаб дивизии. Какая неудача! (Артамона там арестуют. А в это время Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы собирают мятежные черниговские роты в Василькове.)

Нигде не успев и ничего не добившись, Бечастный возвращается в Новоград-Волынский 3 января. Кровь Сергея и Ипполита Муравьёвых-Апостолов уже затоптана на заснеженной ниве близ Устимовки.

Денег при аресте у Бечасного отобрано ровно один рубль, каковой полгода спустя возвращён под расписку законной наследнице осуждённого, его матери, вдове Надежде Бечасной.

О несчастьях Бечасного.

Со слов очевидцев:

Решили раз декабристы в Петровском заводе в честь любимого всеми коменданта тюрьмы генерала Лепарского устроить обед – из тех блюд, которые Бог послал заключённым и их жёнам. Всё идёт неплохо, пока на авансцену не выскакивает Бечаснов с банкой каких-то необыкновенных, особенным образом замаринованных грибов. «Вот, отведайте это чудо искусства», – восклицает он, водружая банку на стол, и тут же порывисто бросается за следующим блюдом. Банка волшебным образом летит за ним, падает и разбивается вдребезги, рыжики и грузди разлетаются по полу. Все изумлены. Оказывается, распаковывая драгоценную банку, Бечаснов нечаянно намотал верёвочку, которой была подвязана крышка, на пуговицу сюртука.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«Однажды Бечаснов, посидев у нас, собрался уходить и, уже надев шубу в передней, стал рассказывать провожавшему его отцу какую-то длинную историю; во время разговора он полез в карман и быстро вытащил свой носовой платок, и в это время стоявшая на окне в соседней комнате ведерная бутыль с настаивавшейся на ягодах наливкой с треском лопнула, и наливка наводнила комнату; виновником этого загадочного явления оказался медный пятак, который Бечаснов вытащил с платком из кармана и, как из пращи, угодил им в бутыль».

Из письма самого Бечаснова Николаю и Михаилу Бестужевым:

«Рассказать ли вам медвежью мою проделку с часами? Пружина лопнула, цепочка соскочила, и я, боясь, чтоб при закрытии не оборвать её краем футляра, куда она выползла, пальцем начал подсовывать её во внутренность, и так ловко подсунул, что – шестерня пополам! Теперь проклятый еврей часовой мастер просит с своею новою пружиною и шестернёю, за поправку 35 р.».

Согласитесь, незаурядный талант неудачника.

Однако далее всё оказывается не так уж плохо. Видно, вычерпал Бечаснов свою меру бед. На поселении он довольно скоро обустроился. Завёл маслобойню (деньги на обзаведение дал старший Белоголовый). В 1846 году женился, и весьма удачно. Крестьянская дочь Анна Пахомовна Кичигина из села Кузьмихи родила семерых детей: Анну, Ольгу, Надежду, Зинаиду, Вадима, Вячеслава и Михаила.

Из письма Марии Юшневской Ивану Пущину, 1847 год:

«Бечасный не нахвалится своим счастьем, живёт спокойно со своим семейством, всё такой же неловкий, много пополнел, заботы приучили его ещё более к нюханию табака. Одним словом, всё тот же Бечасный, только толстяк постарел».

В 8-й артиллерийской бригаде, в Новоград-Волынске, Иван Горбачевский подружился с братьями Борисовыми, особенно с Петром. В его компании штудировал Вольтера и Гельвеция. В Общество соединённых славян вступил одним из первых в 1823 году.

Горбачевский – суровый человек. Серьёзен, неулыбчив. Не развлекается офицерскими забавами. Время даром не тратит. На досуге мечтает о славе и о пользе человечества.

Из показаний Горбачевского:

«Занимался артиллерией, иногда чертил и всегда занимался алгеброй, также моё любимейшее занятие было читать Плутарха о жизни великих мужей, прославивших себя подвигами военными».

На лещинских совещаниях у Андреевича и Пестова он решительный сторонник военной революции в ближайшее время. Избран представителем 8-й артиллерийской бригады для связи с Васильковской управой. Представлен в этом качестве Апостолу Сергею. По всей вероятности, отмечен крестом в бестужевском «списке цареубийц».

Из показаний о Горбачевском.

Павел Мазган:

«Горбачевский на совещании у Андреевича подтвердил слова Бестужева, что смерть тому и изгладится тот с лица земли, кто захочет отречься от Общества».

Пётр Громницкий:

«…Был на совещании у Андреевича, где положено начать действие в 1826 году уничтожением царствующего лица и всех, кто воспротивится».

Пётр Борисов:

«…Принял [в Общество] Усовского, графа Магавли, Громницкого, Тютчева, бар[она] Соловьёва и Лисовского».

Алексей Веденяпин:

«Я нечаянно зашёл в деревне Млинищах к Горбачевскому, где нашёл большое собрание…Горбачевский объявил мне, что я должен поклясться взойти в их тайное общество или быть стёрту с лица земли».

После каторги оставался на поселении при Петровском заводе. Прожил там 30 лет без малого. Устроил мельницу. Обучал грамоте местных ребятишек. Дружил с горнозаводским начальством. Женат не был. (По слухам, за достоверность которых не ручаемся, пребывал в сожительстве с вдовой Ириной Матвеевной Луцкиной, от которой имел сына.) В вере сомневался. В 1846 году иркутским архиепископом Нилом возбуждено дело о непосещении ссыльным Горбачевским церкви, небывании на исповеди и о богохульных словесах, заключающих в себе безбожие.

Горбачевский сильно не любил Пушкина. Прослеживается закономерность: жизнелюбивые декабристы склонны к вере, суровые и мрачные – к неверию; то же и в оценке Пушкина. Пушкин полон жизни, а жизнь полна Бога. Горбачевский же не то что не любит жизнь, а страстно хочет ее переделать, подвести под готовую схему. В старости он писал, что народным поэтом Пушкина называют одни лишь «аристократы и подлипалы» (каковыми оказываются Гоголь, Белинский, Тургенев, Аполлон Григорьев, Достоевский и прочие). И утверждал, что «славянам» «от Верховной Думы было даже запрещено знакомиться» с негодяем Пушкиным.

Горбачевский в письме Михаилу Бестужеву о Пушкине, 1861 год[262]:

«…Он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни, сделает донос тотчас правительству о существовании тайного общества… Прочти со вниманием об их воспитании в Лицее; разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы, патриоты?»

Горбачевский, решительный поборник истины, в данном случае явно её искажает. Никакая Верховная дума не могла запретить ему знакомиться с Пушкиным, так как в Южном обществе узнали о существовании «соединённых славян» только в сентябре 1825 года, когда Пушкин пребывал вдали от заговорщиков, в ссылке, в Михайловском. В его ненависти к «солнцу русской поэзии», помимо общей мрачности характера, улавливается революционная зависть плебея к аристократу.

Из того же письма:

«Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели?»

Та же упрямая пристрастность ощущается и в «Записках» Горбачевского – одного из основных мемуарных источников декабристского круга. (Впрочем, его ли это записки – вопрос спорный. В последнее время высказано предположение об их коллективном авторстве.)

Очень уж непримиримый человек. В его образе угадываются черты грядущих красных комиссаров или начальников белой контрразведки… А может быть, у него просто к старости испортился характер от многолетнего одиночества.

После амнистии Горбачевский не уехал из Петровского завода. В 1863 году по ходатайству родственников получил разрешение жить под надзором в столицах, но им не воспользовался. В последние годы служил мировым посредником Петровского горного округа, то есть участвовал в ликвидации крепостного права, в осуществлении крестьянской реформы. Реформу эту он, кстати сказать, тоже сильно ругал.

Умер в селе при Петровском заводе (ныне Петровск-Забайкальский).

Иван Киреев был принят Петром Борисовым в Общество соединённых славян в 1825 году, по-видимому в Лещинском лагере. Сразу после лагерей, в октябре, прикомандирован к артиллерийской школе в Житомире.

Ясный ум и твёрдый характер. Мало кто так внятно и безбоязненно обосновал своё вступление в общество заговорщиков, как двадцатитрехлетний прапорщик Киреев. Его письменные показания на следствии – образец логики, стиля и грамотности (последнее – редкое качество для «соединённых славян»).

Из ответов Киреева на вопросы следствия:

«…Причины, побудившие меня ко вступлению… были не что иное, как собственное моё желание к перемене образа правления, теперь существующего, на республиканский. Ропот людей разного состояния на тягость податей, жалкое положение поселян, угнетённых непрестанною работою, и невозможность (в которой видел их) облегчить свою участь, наконец, негодование между военными на строгость дисциплины и дурные примеры, слышанные мною, с людьми, известными по своим заслугам и достоинству, были первыми побуждениями к мысли о перемене существующего образа правления».

На собраниях в палатке Андреевича присутствовал, но заметной роли не играл: молод, да и не привык высовываться. Но откомандирование в Житомир, в школу при корпусе, поставило его в эпицентр внезапно обрушившейся лавины событий.

24 декабря в Главной квартире корпуса был получен приказ об аресте братьев Муравьёвых-Апостолов. Как известно, все секретные новости первыми узнают чиновники канцелярий. Одним из таковых был бухгалтер Илья Иванов – въяве коллежский секретарь, а втайне секретарь Общества соединённых славян. С горячей новостью он устремился к собрату по обществу – Кирееву. Вдвоём поспешили к братьям Веденяпиным, с недавних пор квартирующим в Житомире. Приняли общее решение: заговор, видно, раскрыт, надо немедля действовать. Послали весть Андреевичу в Киев, чтобы он предупредил Муравьёвых. Разыскали Андрея Борисова, тот помчался в Новоград, к 8-й артбригаде…

Через месяц прапорщик Киреев был арестован.

Расписка

1826 года августа 13 дня я, нижеподписавшаяся, получила деньги и вещи бывшего прапорщика Киреева от г-на комиссионера 9 класса и кавалера Равич-Шасткевича, именно: денег ассигнациями двадцать пять рублей и серебром пять рублей шестьдесят пять копеек, бумажник, две шёлковые книжки и голубой бисерный шнурок, и расписку плац-адъютанта Трусова, по коей им приняты вещи в крепости: чемодан, крытый тулуп, кожаная подушка, одеяло тёплое, одеяло шёлковое зелёное, рейтузы, простыня, полусапожки, табак курительный, рубах – две, носков – две пары, полотенце, салфетка, кенги[266], сюртук, портупея, получила по приказанию г[осподи]на военного министра, в чём и подписуюсь.

родная мать его получила, гвардии прапорщица

Катерина Фёдорова дочь Киреева

Ассигнациями 25 руб. Серебром 5 руб. 65 коп.

В 1836 году был определён на поселение в Минусинск. Своё хозяйство у Киреева не пошло; со временем он устроился на частную службу: заведовал складами компании винных откупов Енисейской губернии. Приобрёл домик (его копия, домик-правнук, и сейчас стоит на Подсинской улице в Минусинске). Дружбу водил с Крюковыми и особенно с Мозгалевским. На пятнадцатом году ссыльнопоселенческой жизни женился. Тут не можем не отметить: у худородных «сослуживцев Шпоньки» было преимущество перед декабристами «онегинского» круга: они, без оглядки на сословные различия, женились на простых. Избранница Киреева – 22-летняя Фёкла Ивановна Соловьёва, крестьянская дочь, и к тому же неграмотная. Брак был, по-видимому, счастливым: родились трое детей – Алексей, Таисия и Екатерина.

Младшая, Катя родилась уже в Европе. После амнистии Киреевы долго оставались в Минусинске; Иван Васильевич служил в окружном управлении. Только в 1861 году выехали – сначала в Калугу к Батенькову, а осенью того же года обустроились в Туле. Так как денег на обзаведение у Киреева не было, ему собрали кое-какую сумму тульские дворяне – хватило на домишко, почти такой же, как в Минусинске. В этом доме Иван Киреев и умер.

Чин коллежского секретаря, выслуженный к двадцати четырём годам, – это уже X класс по Табели о рангах: служба, как говорится, пошла. Расти бы ему в чинах класса эдак до седьмого и выйти в отставку коллежским советником с пенсионом. Казалось бы – предел мечтаний для сына житомирского почтальона с сомнительным дворянством. Но под обличием бухгалтера скрывался опасный вольнодумец и поклонник пламенной поэзии.

Диалог со следствием. Фрагмент из дела Иванова:

Следствие – Иванову. В бумагах, взятых при арестовании вашем, найдены стихи, рукою вашею написанные на лоскутке и по содержанию своему означающие дерзостнейшее вольномыслие. Отвечайте с полным чистосердечием: вашего ли сочинения стихи сии?

Иванов. Взятые при арестовании моём стихи вовсе не моего сочинения.

Следствие. От кого и когда получили вы оные и кто именно был сочинитель их?

Иванов. Означенные стихи взяты мною только для прочтения и без всякого намерения на квартире Пензенского пехотного полка поручика Громницкого. Кто же их сочинял, мне неизвестно, ибо я не спрашивал.

Следствие – поручику Громницкому. Вашего ли сочинения стихи сии и что вас побудило к излиянию на бумаге таких богопротивных и в трепет приводящих мыслей?

Громницкий. Они сочинения не моего, но кто был их автором, мне неизвестно. Получены же они мной от Бестужева… В лагере же при Лещине Бестужев, случившись у Спиридова, в разговорах своих выхвалял сочинения Александра Пушкина и прочитал наизусть одно, приписывая оное ему. Вот оно.

Далее в деле – несколько строф стихотворения Пушкина «Кинжал» (1821). Они густо-густо зачёркнуты; рядом написано: «С Высочайшего соизволения помарал военный министр Татищев».

Осуждён Иванов всё-таки был не за стихи, а за то, что с весны 1825 года являлся секретарём «соединённых славян» – хранил бумаги и кассу Общества. Участвовал в совещаниях. И за то ещё, что как разведчик разузнал и сообщил собратьям весть о грядущем аресте Муравьёвых-Апостолов.

Арестован в Житомире 14 февраля 1826 года. Доставлен в Петербург 27-го и пять дней содержался на главной гауптвахте. Из сего видим, что с ним не спешили: видимо, не верили, что какой-то счетовод из почтальонских детей может представлять угрозу самодержавной власти. В избранном обществе – в крепости – он оказался только 3 марта.

С 1833 года жил на поселении. Помогал нелегально распространять боевитые сочинения Михаила Лунина. В 1835 году женился на крестьянке Домне Мигалкиной. Вскоре у них родилась дочь Ольга. Умер скоропостижно 26 декабря 1838 года. После амнистии 1856 года вдове и дочери были предоставлены дворянские права.

В Общество соединённых славян вступил не в первых рядах, но и не в последних: в 1824 году. Вовлёк туда же Аполлона Веденяпина. В ходе лещинских переговоров был избран представителем от 9-й артиллерийской бригады для связи с Васильковской управой. Одно из заговорщицких совещаний с участием Бестужева происходило у него на квартире. По всей вероятности, и на жизнь государя он был готов посягнуть, хотя на следствии пытался отвратить от себя это смертельно опасное обвинение.

В разгар зимних событий, в конце декабря, отпросился из бригады в деревню – помогать родителям уладить денежные тяжбы. Там и арестован.

Реестр вещам подпоручика Пестова,

изъятым на его квартире после ареста:

Бумажник, в котором ассигнациями 40 рублей.

Кошельков 2, в которых серебром на ассигнации 9 рублей 40 копеек.

Бумаги, запечатанные в конверте.

Чемодан, в котором вещи следующие: мундиров 2, один артиллерийский, другой адъютантский; рейтузы 1; белые панталоны 1; эксельбант[269] 1; эполетов 2 пары; сапогов теплых 1 пара и полусапожки 1 пара; кружка медная 1; платков больших шейных 2; подушка 1; ковёр 1; рубашек 5; простынь 4; носков 7 пар; наволочек подушных 3; носовых платков 4; полотенцев 4.

Штабс-капитан Игнатьев

Оные вещи действительно ветхие.

Плац-адъютант Журавский

Расписка

1827 года июля 9-го присланные в Александрийский нижний земский суд для отдаче мне сына моего, бывшего поручика Пестова сорок один рубль[270] деньги я из оного суда получила.

Мария Пестова

Из воспоминаний Николая Басаргина:

«У соседа моего Пестова сделался на спине простой веред, который его несколько беспокоил… На другой день, сидя со мной за чаем в коридоре, он очень жаловался на боль и сожалел, что нельзя будет идти в Рождество вместе со мной к Ивашевым. Утром, в день праздника, я зашёл к нему в комнату узнать об его здоровье. Он лежал ещё в постели и сказал, что чувствует небольшой озноб… К обеду ему стало хуже, и он пригласил Вольфа. б…с Мы ещё сидели за обедом, как я получил записку Вольфа, который извещал меня, что Пестов при смерти, что у него карбункул и начался уже антонов огонь в спинной кости. Я побежал домой и застал больного в совершенной памяти, но ужасно слабым. б…с Вечером, часу в двенадцатом, он скончался в полном сознании, разговаривая с окружающими его товарищами и не подозревая приближающейся смерти».

Ответ Аполлона Веденяпина на вопрос Следственного комитета о долгах и тяжбах:

«Имение, оставшееся нам после покойного родителя, состоит Тамбовской губернии в Темниковском уезде и находится под опекой. Подпоручик Веденяпин 1-й».

Оба брата в 1825 году оказались членами тайного общества. Аполлон введён туда Пестовым, вероятно весной 1825 года; Алексея погубили Лещинские лагеря. Старший брат бывал и у Горбачевского, участвовал по крайней мере в одном из совещаний у Андреевича, именно в последнем, и притащил туда младшего. Оба слышали речи Бестужева, – стало быть, о цареубийстве знали. Собственно, участие братьев в заговоре этим исчерпывается.

Да, ещё было в Житомире у них на квартире то тревожное рождественское собрание, на котором было принято отчаянное решение – действовать.

Однако не кто иной, как подпоручик Веденяпин 1-й, во исполнение приказа корпусного командира генерала Рота произвёл 9 января в Барановке арест Петра Борисова. Не кто иной, как Пётр Борисов, назовёт имя Аполлона Веденяпина на допросе, вследствие чего последний будет арестован 2 февраля. Это уже в Петербурге, куда Веденяпин 1-й прибыл, сопровождая другого арестанта – поручика Врангеля. Этому Фаддею Врангелю повезло: следствие постановило, что он членом тайных обществ не был, хотя и знал об их существовании; в результате его отпустили, продержав в крепости четыре месяца.

А через три дня после ареста Аполлона Веденяпина был подписан приказ об аресте его младшего брата. Арестован Алексей 10 февраля в Житомире и 16 февраля, как и Аполлон, заключён в Петропавловской крепости.

Далее пути их расходятся навсегда.

Жизненный путь младшего брата оказался короче. В составе 42-го егерского полка он участвовал в войнах с Ираном и Турцией, в 1828 году за отличие в сражениях произведён в унтер-офицеры (в штурме моста через Аракс в голове роты шли семеро осужденных декабристов, он в их числе); ранен при взятии Карса.

Из донесения генерал-майора Гилленшмидта, об Алексее Веденяпине:

«27 июля при селении Хорт, несмотря на болезнь, находился добровольно в фронте… и меткими выстрелами… уничтожал неприятельский оружейный огонь, обращённый на переднюю линию нашу».

По окончании турецкой кампании в октябре 1829 года переведён в Тенгинский пехотный полк и в 1833 году «в уважение отличного усердия к службе и совершенно расстроенного на оной от военных трудов здоровья» уволен от службы с чином XIV класса, с воспрещением въезда в столицы и учреждением секретного надзора. В 1837–1839 годах управлял имениями состоятельных помещиков. В 1839-м получил разрешение вступить в гражданскую службу; служил в Тамбове в Комиссии народного продовольствия. Вскоре, однако, вновь поступил управляющим – к Дмитрию Васильевичу Дашкову, крупному вельможе и литератору, некогда знакомцу Пушкина по обществу «Арзамас». Был женат, имел пятерых детей, из коих двое умерли во младенчестве. Жена тоже рано умерла. Скончался Алексей Веденяпин, как значится в ответе тамбовского вице-губернатора на запрос III Отделения, 13 марта 1847 года в имении Дашковых Царёвом Кургане, близ Самары. Трое его детей-сирот воспитывались в семье Дашковых.

Отношение от 14 апреля 1827 года:

«Г[осподину] командиру Кавказского отдельного корпуса. В следственной о злоумышленном обществе Комиссии остались принадлежащие бывшему прапорщику, по приговору Верховного уголовного суда разжалованному в рядовые Веденяпину 2-му деньги серебром 50 коп., часы серебряные с бисерным шнурком и бумаги. Как означенный Веденяпин по высочайшему указу 22 августа 1826 года переведён рядовым в полевые полки Кавказского корпуса, то я честь имею препроводить при сем к вашему высокопревосходительству означенные деньги, часы и в особой связке бумаги, покорнейше прося о получении оных почтить меня уведомлением.

Подписал военный министр граф Татищев».

Из ответного письма узнаём, что часы, бумаги и 50 коп. денег получены в Главной квартире корпуса. Не сомневаемся, что они были благополучно возвращены законному владельцу.