Губы Рафаэля, влажные и мягкие, путешествуют по моему лицу, съедают часть помады, сползают по шее и тот момент, когда добираются до кружевной кромки лифчика, кто-то выдергивает меня из объятий парня самым наглым образом.

Сначала в лицо ударяет яркий солнечный свет, а затем в сонное сознание врезается громоподобный голос отца:

— Василий!.. Подъем!

— Не-е-ет... — хнычу, отказываясь просыпаться и пытаясь спрятаться под одеяло с головой.

Однако, когда на моей лодыжке смыкаются его пальцы, я пробуждаюсь окончательно.

Василий?! Срань Господня!.. Это очень и очень плохо. Так меня папа называет только в крайних случаях — когда я крупно косячу.

— Что с моей машиной?!

— М?.. — невинно хлопаю глазами, — А что с твоей машиной?

— Я тебя убью!.. Коза! — взрывается он, багровея, — Встала, быстро!

— Ты же в командировке... — лепечу я, скользя по атласной простыни вслед за движением его руки и приземляясь задницей на груду сваленной у кровати моей одежды.

— Ты разбила Майбах!.. Кончила свою машину и решила взяться за мою?! Я же сказал, чтобы ты не приближалась к ней!

— Это вышло случайно! Я наехала на столбик, который был установлен в неположенном месте!.. — тараторю быстро хриплым ото сна голосом, — И я собираюсь писать жалобу, ясно!..

— Ой, заткнись! — рявкает отец и, развернувшись ко мне спиной, раздвигает дверцы огромного встроенного шкафа и выдергивает с нижней полки три розовых чемодана, — Собери шмотки. Ты уезжаешь!

— Уезжаю?! — соскакиваю на ноги, — Куда?.. Ты купил мне путевку на Бали?! Правда?!..

Я подписана на канал «Гармония сознания. Лучшая версия тебя» и уже два месяца мечтаю поехать на Бали — открывать свои женские чакры.

— Бали... ага... чтобы через полчаса была готова.

— Я не могу за полчаса! Папуль, я не могу за полчаса! — начинаю паниковать, — Мне нужно в салон... и прикупить кое-что в дорогу... Я должна продумать образ!

Пятна на его каменном лице становятся ярче, крылья носа раздуваются так, словно за эту путевку он отдал последние деньги.

— Образ?! Ты можешь думать о чем-то, кроме тряпок?..

— Могу! Клянусь!.. — заявляю с жаром, — Я постоянно думаю о душе и смысле жизни.

Папа морщится, словно лимонной кислоты глотнул и, раскрыв один из чемоданов, одним движением руки смахивает в него содержимое полки. А там и джинсы, и свитшоты, и кашемировая юбка в пол, которую я почему-то не повесила на плечики. В ужасе прижимаю ладонь ко рту.

В кашемировой юбке на Бали?!

— Папа!.. Что ты делаешь? — бросаюсь к нему, но он отодвигает меня рукой.

— Помогаю тебе собраться... на Бали...

— Пожалуйста, я сама!

— Иди умой морду и прикрой чем-нибудь жопу.

— Папуль, что происходит?!.. — вскрикиваю, пытаясь выдрать эту юбку из его рук.

— Оделась! Быстро!.. — гаркает так, что у меня закладывает уши.

Таким злым я его не видела уже очень давно — с прошлого года, когда они с мамой улетели в Европу, а я пригласила домой друзей, которые опустошили его бар и выкурили сигару стоимостью с тот Майбах, что я разбила вчера.

Метнувшись в ванную, тщательно чищу зубы и залезаю в душ. После вчерашнего в голове туман, но в одном я уверена точно — папулик не причинит мне вреда, потому что я его единственная, самая любимая, самая драгоценная дочурка. Василинчик, Василек, Васенька.

Даже после прошлогоднего перфоманса с его сигарой он наказал меня двумя неделями домашнего ареста с изъятием банковских карт на те же две недели. Было очень сложно, но я справилась.

Если сейчас папа решил наказать меня Бали, то я пройду это испытание в достоинством.

Когда выхожу из ванной, ни отца, ни моих чемоданов в комнате уже нет. Зияющий пустотой шкаф пугает, но не настолько, чтобы впасть в отчаяние — зато куплю себе на Бали новый гардероб для отдыха.

Отыскав в выдвижном ящике под названием «прошлый сезон» короткую юбку и топ, быстро одеваюсь, хватаю телефон вместе с зарядкой и выскакиваю за дверь.

— Ты куда? — спрашивает мама, встретив меня на пороге своей комнаты.

На ее голове тюрбан из полотенца, под глазами патчи.

— На Бали! — шепчу громко, — Вернусь к сентябрю!..

— Первый раз слышу, — посылает мне в спину, когда я проношусь мимо.

— Сюрприз от папы!..

Скатываюсь с лестницы и вижу, что дверь на улицу открыта настежь.

— Вась, позавтракай! — кричит из кухни Галя, наша повариха.

Выпив залпом чашку кофе, надкусываю тост и, решив, что позавтракаю нормально в аэропорту, выбегаю на улицу.

— Папа! — восклицаю возмущенно, увидев перед крыльцом его внедорожник на огромных колесах, — У тебя же, кроме Майбаха есть приличные машины! Ты же не повезешь меня в аэропорт на... этой?!

— Садись, — цедит он, хмуро глядя на меня через опущенное стекло.

Я надуваю губы, лезу на заднее сидение и обиженно забиваюсь в угол.

— Ты взял мои документы?

— Взял.

Машина трогается с места, а я скромно отвожу взгляд, когда мы проезжаем мимо разбитого Майбаха.

Пфф... Откуда там вообще взялся этот злосчастный столбик?!

Неприятная ситуация, но не рассказывать же отцу, что это все Мия, моя подруга. Я вообще тут не при чем и планировала провести вечер дома, но она позвонила и выпалила в трубку, что моего Рафаэля видели на закрытой вечеринке у Махоркиной.

Я плохо помню, что было дальше, как прыгнула в машину отца и полетела по указанному адресу. Потому что, черт возьми, Рафа там быть не должно! Он уже два дня в соседнем городе у кровати болеющей бабушки.

В итоге до места назначения я так и не добралась. Объезжая перебегавшего дорогу котенка, впечаталась в неизвестно откуда взявшийся там, будь он трижды проклят, столб! Вот так сострадание и любовь к животным довели до беды.

К тому же я так и не смогла подтвердить или опровергнуть слова Мии и узнать достоверно, был ли мой Рафаэль на вечеринке плоскозадой Махоркиной или же в это время держал за руку свою бабулю.

Плавая в печальных мыслях, я, кажется, ненадолго проваливаюсь в сон, в котором несусь в той самом Майбахе по ухабам, на каждом из которых меня подбрасывает так, что я врезаюсь макушкой в потолок машины. На очередном вираже я ударяюсь особо сильно и распахиваю глаза.

— Па-а-ап...

Что это?.. Мне снится кошмар?.. Потому что дорога по которой мы едем, сильно не похожа на ту, что ведет к международному аэропорту. Хотя бы тем, что на ней нет асфальта!

— Пап!.. Что происходит?! Куда мы едем?

Вокруг поля, вдалеке виднеется речка, на берегу которой гуляют... коровы! Я бросаюсь вперед и хватаю отца за плечо.

— Выспалась?

— Бодуны?! — вскрикиваю я, заметив впереди синюю табличку на криво установленном столбе, — Какие Бодуны, папа?! Я хотела на Бали!

— Бодуны... Бали, какая разница?

— Поворачивай назад!

В этот момент внедорожник подпрыгивает на кочке, и меня откидывает назад.

— Поживешь здесь чуток, — усмехается криво, — Свои засранные мозги проветришь...

— Я не могу тут жить, — ною, пытаясь подняться, — Верни меня в город, у меня там любо-о-овь!..

— Хуевь. Возвращение домой нужно заработать.

— Заработать возвращение домой? — переспрашиваю потрясенно, ловя взгляд отца в отражении зеркала, — За что ты так со мной?!

— Не пытайся давить на жалость, Васька! — выговаривает зло, — Мое терпение закончилось!

— Да что я такого сделала?! Почему ты так жесток со мной? Из-за царапины на машине?

Глаза отца превращаются в две злобные щелки.

Ладно, не царапины. Скорее всего, там придется менять задний бампер. И, возможно, заднюю дверь тоже. И одно крыло. И боковую дверь.

Нашел, из чего делать трагедию!

— Папа... — решаю сменить тактику и, глубоко вздохнув, мягко улыбаюсь, — Я виновата. Я все осознала, честное слово!..

Машина сворачивает и едет мимо маленьких деревянных домиков, которые до этого я видела только в книжках со сказками. Сердце проваливается в желудок, а когда наперерез нам дорогу перебегает огромная грязная свинья, и вовсе уходит в пятки.

— Даже не пытайся...

— Это очень милое место... мне здесь заранее все нравится, но я домашняя девочка, папа... Поехали домой, а!.. Я по маме соскучилась.

Доехав до конца улицы, отец поворачивает налево, потом еще несколько раз в обе стороны, пока не тормозит у распахнутых деревянных ворот, из-за которых с прохладным безразличием выглядывает лохматый пес.

— Выходи, — говорит отец, выходя из машины.

— Я тебя здесь подожду, — пищу, отползая в противоположную сторону.

Однако сегодня он явно не в духе. Распахнув дверь, снова ловит мою лодыжку и безжалостно тащит наружу. Я хватаюсь за спинку сидения, лягаюсь, сцепив зубы, но силы не равны. Мой жестокий отец выдергивает меня из внедорожника, а следом выбрасывает из него три моих чемодана.

— Папа, остановись! — выкрикиваю я, но осекаюсь, когда замечаю, как со стороны огромного одноэтажного строения к нам направляется бородатый мужик в клетчатой рубахе.

— Вот, Антоныч, принимай... — вздыхает отец, — Привез на перевоспитание.

— Папа!..

Что он творит?! Какое еще перевоспитание?! Я прекрасно воспитана! Зачем он так позорит меня?!

Мужик, которого папа назвал Антонычем, почесывая густую бороду, осматривает меня так, будто корову покупает. Я вздергиваю подбородок и, тряхнув волосами, устремляюсь обратно в машину.

— Стоять! — рыкает отец.

— Я здесь не останусь! Вези меня домой! Быстро!..

— Слушай, Антоныч, ты ее не жалей... — говорит он, ловя меня за руку, — Голова у нее рабочая, руки-ноги тоже на месте. Эксплуатируй по полной.

— Папа шутит! — смеюсь кивающему Антонычу.

— И что я тут с ней делать буду? — спрашивает тот с сомнением, — Мух от нее отгонять?

— Найдешь ей работу. Пусть вкалывает.

Вручив мое запястье этому мужику, отец посылает мне предостерегающий взгляд, разворачивается и садится в машину.

Застыв на месте, я ошарашенно за ним наблюдаю.

Ну, нет!.. Не может быть! Не верю!

Мотаю головой, когда внедорожник сдает назад, а затем резко стартует с места.

Я смотрю вслед, пока в воздухе не растворяется поднятое им облако пыли.

— Он сейчас вернется, — сообщаю Антонычу, — Это тактика такая. Запугивание.

Он отпускает мою руку и тянется к чемоданам.

— Нет-нет, — улыбаюсь я, — Оставьте. Папа сейчас вернется. Он не поступит так со мной.

— Как знаешь, — пожимает плечами мужик и, развернувшись, не спеша, шагает к дому.

Сцена выгрузки меня из отцовского джипа, увы, не прошла без свидетелей. Кроме старого пса и Антоныча мой позор видели еще несколько человек — пара особей мужского пола, разглядывать которых я ни за что не стану, и откровенно ухахатывающаяся надо мной женщина необъятных размеров.

Стрельнув в нее взглядом, я демонстративно отворачиваюсь. Давай, смейся. Только я через пару часов буду дома, а ты так и останешься толстой.

Подхватив один из чемоданов, я качу его к дороге. Гипнотизирую глазами поворот, ожидая, что вот — вот из-за него покажется машина отца.

Однако минуты идут, а папа все не возвращается. Я злюсь. Мне жарко, обидно и неприятно пахнет. Такой выходки я отцу не прощу. Он не имеет права со мной так поступать!

Подождав еще пять минут, я достаю телефон и набираю его.

В трубке длинные гудки, а затем голос отца, копируя механическую дикцию автоответчика, издевательски сообщает:

— Данный абонент вне зоны действия сети.

— Что?! — ахаю я, — Папа!..

Однако он сбрасывает вызов, и на следующие попытки мой телефон отвечает гробовым молчанием.

Внес меня в черный список?! Родной отец?! Родную единственную дочь?!..

Ну, держись, папуля! Не я начала эту войну!.. Я приеду домой и тебе мало не покажется!

Жму на иконку приложения такси и вдруг понимаю, что со связью здесь беда. Оно не загружается, что бы я ни делала.

— Что за черт!.. — ругаюсь я, подпрыгивая на месте с задранной вверх рукой, — Давай, открывайся!.. Мне срочно нужно свалить отсюда!

Мои попытки не увенчиваются успехом, и это злит еще больше. Я выберусь отсюда, чего бы мне это не стоило!

Запихав Афоню в кармашик чемодана и собрав растрепавшиеся волосы в хвост, решительно направляюсь в сторону того самого поворота.

Меня не окликают и не догоняют. Это значит, все заранее знали, что я здесь не останусь.

Иду по обочине, заранее прощаясь со своими Джимми чу. Такого отношения к себе они точно не переживут. Хочется оплакивать их и те оставшиеся два чемодана, но я держусь из последних сил. Я этого так не оставлю. Дорогой папулик компенсирует все в тройном размере.

Вскоре дохожу до перекрестка и останавливаюсь. И?.. Куда дальше?

Я была в таком состоянии, что совершенно не помню, с какой стороны отец вез меня сюда.

— Простите! — кричу, заметив около одного из домов старушку, — Вы не подскажете, где выезд из вашей деревни?

Она поправляет косынку на голове и уточняет:

— А те куда надо?

— В город.

— В райцентр, что ли?

— Эмм... Наверное, да.

— А!.. Ну это... — подозрительно крутит головой по сторонам и указывает кивком вправо, — Туда иди.

— Спасибо, — бормочу я и направляюсь в указанном ею направлении.

Через почти час ходьбы я понимаю, что натирать ступни могут даже Джимми чу. Останавливаюсь на обочине, чтобы оценить ущерб и вдруг слышу приближающуюся ко мне сзади машину.

Тоже джип, но не отцовский. Особо не задумываясь, я вскидываю руку, и внедорожник начинает тормозить.

Боже!.. Счастье-то какое! Неужели сейчас меня увезут отсюда?!

За рулем парень. Поравнявшись со мной, он опускает стекло с пассажирской стороны и вопросительно смотрит на меня.

— Добрый день! — улыбаюсь как можно шире, — Вы случайно не едете в город? Я заплачу!

— Садись, — соглашается сразу.

Я едва не взвизгиваю от радости и даже не обижаюсь, что он не выходит, чтобы помочь мне погрузить в машину мой чемодан. Откуда местным знать правила этикета, если у них здесь даже интернета нет?

Его внедорожник с кузовком, который завален каким-то инструментом, поэтому я пристраиваю багаж на заднее сидение, а затем сама залезаю на переднее пассажирское и скромно натягиваю юбку на колени.

— Привет, — я буду милой и вежливой. Все ради того, чтобы он увез меня отсюда, — Как дела?

Парень не отвечает, но я не сдаюсь.

— Меня Василина зовут. Вот, приезжала в гости к бабушке, а теперь пора домой. Так не хочется уезжать!

— Так оставайся.

От его предложения мороз по коже идет. Ни за что в жизни.

— Увы, меня ждут дела, — вздыхаю с грустью, искоса поглядывая на него.

Устроить скандал отцу, выяснить, был ли Рафаэль на вечеринке Махоркиной и купить новый гардероб.

— А тебя как зовут?

— Антон.

Снова украдкой смотрю на него. Симпатичный. Даже несмотря на черное масляное пятно на голубых протертых до дыр джинсах и шерстяную нитку на запястье.

— Странно, что я не видела тебя здесь раньше.

Бровь парня как-то странно дергается.

— Как говоришь, твою бабушку зовут?

— Анна Васильевна, — проговариваю без запинки первое пришедшее в голову имя.

— Баба Нюра, что ли?

— Да!.. — активно киваю, — Ее все так тут называют.

— Интересно, — чешет пальцем кончик носа, — Она ж вроде еще в прошлом году померла.

Я вздрагиваю, пойманная на лжи, и чувствую, как лицо заливает краской. Терпеть не могу врать. Я очень — очень честная.

— Ой, да ну!.. — машу на него рукой со смехом, — Что ты меня пугаешь? Это, наверное, другая баба Нюра. Моя жива — здорова, до сих пор сама свиней выгуливает.

— Наверное...

Мое сердце дрожит как чихуа-хуашечка Мии. Если этот Антон разоблачит меня сейчас, кто знает, не выбросит ли из машины на полдороги.

— Так, значит, любишь нашу деревню?

— Я обожаю деревню!.. Обожаю! — заливаю с жаром, мечтая поскорее выбраться из этой дыры, — Свежий воздух! Пение птичек! А полевые цветы?!..

Парень скашивает на меня взгляд, а я, всплеснув руками, продолжаю вешать лапшу на уши.

— Я без ума от запаха ромашек, зеленой травы и...

— Силоса, — добавляет он.

— Да-а-а!.. Я обожаю, как пахнет силос! — восклицаю в душе не ведая, что это такое, — Его аромат не сравнится ни с одними духами!

— Серьезно?

— Да!.. И знаешь, что?.. Я мечтаю сбежать из загазованного шумного города и жить в месте, похожем на это!

В этот момент машина делает еще один крутой поворот и неожиданно въезжает во двор, из которого я сбежала час назад.

Мои два чемодана, опираясь друг на друга, все так же сиротливо стоят в самом центре.

В ужасе застываю.

— Эй, парень!.. Парень, куда ты меня привез?! А ну, вези обратно!

— Твоя мечта сбылась, Вася, — усмехается он, — Выпрыгивай!

Обеими руками хватаюсь за поручень на передней панели и цежу сквозь зубы:

— Вези меня обратно!.. Быстро! Или я засужу тебя за похищение людей!

Посмеиваясь, он сам выходит из машины и хлопает дверью.

Из небольшого деревянного строения неподалеку выходят Антоныч, а с ним мужичок, до того кривой и страшный, что без слез не взглянешь.

— Нагулялась? — спрашивает Антоныч, пожимая руку парня, — Привет, сын. Долго искал?

— Сама на меня вышла, — отвечает негромко.

Что?.. Сын?! Да, они в сговоре!

Клокочущая внутри ярость смывает волной и мое прекрасное воспитание и благоразумие. Я выпрыгиваю из машины и упираю руки в бока.

— Как вы смеете удерживать меня тут силой? Я требую свободы! — обращаюсь к старшему, — Велите вашему сыну отвезти меня домой, потому что я не намерена оставаться здесь ни на минуту!

Антон обходит внедорожник и достает мой чемодан, а затем, как ни в чем не бывало, принимается разгружать кузов.

Антоныч, выбив сигарету из пачки, зажимает ее губами и прикуривает от спрятанной с ладони зажигалки.

— Никита вроде неплохой мужик, — бормочет под нос, имея в виду моего отца, — Ему бы сыновей.

— Да — да... — поддакивает мужичок, которого я мысленно окрестила Сморчком за его карликовый рост и нескладную фигуру.

— Вы меня слышите или нет?! — восклицаю возмущенно, — Я не останусь тут ни на секунду!

— Людмила, — оборачивается к той, которой срочно нужно на диету, — Посели ее куда-нибудь.

— Куда? — хмыкает она, приближаясь.

Огромные ручищи и груди, как две моих головы, не на шутку пугают. Я пячусь, пока не упираюсь спиной в открытую дверь машины.

— Куда-нибудь, — говорит Антоныч безразлично, — В пристройку.

В какую еще пристройку? О чем они?..

— Там еще не убирали после Мишки.

— Вот пусть она, — кивок в мою сторону, — и уберет.

Я не знаю, как выгляжу со стороны, но наверняка мои глаза лезут из орбит.

Я?!.. Я должна буду убирать за каким-то Мишкой, чтобы мне разрешили спать в... пристройке?!..

Шока, подобного пержитому сегодня, я не испытывала никогда в жизни.

— Идем, — зовет меня Людмила.

— Я никуда с вами не пойду...

— Ну, как знаешь. Значит, будешь ночевать под открытым небом.

— Я поеду домой.

— Не сегодня, — отзывается она, разворачиваясь в сторону дома.

Черт!..

Стою как вкопанная до тех пор, пока не остаюсь во дворе наедине с лохматым псом. Лениво гавкнув на шмыгнувшего мимо кота, он кладет голову на лапы и блаженно закрывает глаза.

Никому тут нет до меня дела. Всем плевать и на мои стертые ноги, и на то, что я, вообще то, голодная.

Глубоко вздыхаю и берусь за ручку чемодана.

Ладно. Во всем нужно видеть плюсы — чем дольше папа не едет за мной, тем страшнее для него будут штрафные санкции.

Иду в направлении, в котором недавно скрылась Людмила и озираюсь.

Двор перед домом большой, но о ландшафтном дизайне здесь явно не слыхали — ни цветов, ни декоративных кустарников. Вместо них деревянные ящики, сложенные в стопку доски и еще куча всего, назначения чему я не знаю.

Сам дом тоже внушительных размеров, но в один этаж. Из распахнутых окон пахнет едой. Я тяжело сглатываю.

— Что, передумала? — ухмыляется неизвестно откуда взявшийся Сморчок, демонстрируя отсутствие пары передних зубов.

— Папа вечером все равно меня заберет.

Тот лишь пожимает плечами и чешет макушку.

— Идем, покажу, где будешь жить.

Да, не собираюсь я здесь жить! Но что толку спорить, они сама скоро поймут это.

Он ведет меня вдоль дома по дощатой тропинке, затем поворачивает налево и вскоре останавливается у пристройки к дому с отдельным входом. В открытом дверном проеме красуется белая занавеска.

— Вот... — указывает торжественным жестом, — Заходи.

Я подхватываю чемодан и ступаю внутрь.

Ну, уж нет! Я не буду ночевать в этом... помещении. Грязном, пыльном, в котором из мебели только стул без спинки, сколоченное из досок сооружение, очевидно, выполняющее роль стола, и железная кровать со сваленной на нее кучей непонятных тряпок.

— Как вас зовут? — оборачиваюсь к Сморчку.

— Георгий, — гордо вскидывает подбородок, — Георгий Долгорукий.

Я едва не поперхиваюсь, но, сдержавшись в последний момент, уважительно киваю.

— Послушайте, Георгий, я уверена, вы что-то напутали. Нет ли здесь, — круг руками, — какой-нибудь другой пристройки? С санузлом, кондиционером, нормальной кроватью и шкафом для моей одежды?

Сложившись поплам от хохота, он хватается за живот.

— Во дает!.. — захлебывается смехом, — Кор — кордиционер!..

Помещение и правда ужасное. Осматривая его, я не знаю, впасть в истерику от ужаса или смеха, что рвется из горла хриплыми звуками.

Это шок, я знаю. Стадия отрицания, накладывающаяся на стадию гнева. Я все еще не верю, что что это происходит со мной наяву.

Выудив из кармашка телефон, пытаюсь набрать отца еще раз — результат тот же. Папа бросил меня на верную погибель.

— Ну, что? — неожиданно раздается за спиной голос большой Людмилы, — Чего встала как вкопанная? Не можешь поверить своему счастью?

— Есть какие-нибудь другие пристройки?

— А как же!.. Есть. Там, — машет рукой куда-то позади меня, — За сараем. Только сначала оттуда нужно лопаты и ведра вынести.

— И все?

— Еще одна за крольчатником. Мы там сено свежее храним. Будешь на сене спать?

— Нет! — выпаливаю я, — А внутри дома? Неужели нет свободных комнат?

— Нету... все хозяевами заняты.

— Боже!.. — не сдерживаю эмоций и еще раз озираюсь.

У меня нет выбора, верно? Максимум одна ночь, а завтра утром меня разбудит голос отца.

— Мне нужно чистое постельное белье, — говорю Людмиле, — И принесите сюда, пожалуста, два моих чемодана.

— Конечно! — восклицает она, положив ладони на свой необъятный бюст, — Что-то еще? Кофе?.. Шампанское с клубникой?

— Кофе... — мямлю, чуя подвох, и не ошибаюсь.

— А пиздячку по лбу не хочешь? — уточняет вкрадчиво, — Встала и притащила свои котомки сама! Потом придешь в дом с заднего входа. Я выдам тебе белье, подушку и веник с тряпкой.

— Я не буду здесь ничего делать!

— Твои проблемы, — пожимает она плечами, — Живи в грязи, если нравится.

— Я не собираюсь здесь жить!.. — сиплю в ответ, но она меня, кажется, уже не слышит.

Отодвинув занавеску, выходит из пристройки, в вместо нее заявляется кот. Облезлый и почему-то с разными ушами.

Не обращая на меня совершенно никакого внимания, запрыгивает на кровать и удобно устраивается в куче тряпок.

Клево. Мне придется делить этот вип-номер с котом.

Стою посреди пристройки, пока не затекают ноги. Никто ко мне не подходит, телефон тоже объявил бойкот. Даже Мия не звонит узнать, как мои дела после вчерашнего. Подруга, называется.

Тихонько шмыгнув носом от жалости к себе, в сотый раз осматриваю выделенное мне помещение.

Мне не нравится жить в грязи. Дома мои две комнаты убирают дважды в день. Раз в два дня меняют цветы в вазе и ежедневно — постельное белье и полотенца. Я очень — очень чистоплотная.

Поставив чемодан у стены, выхожу на улицу и направляюсь за оставшимися двумя.

— Георгий! — окликаю Сморчка, заметив его во дворе дома.

— Чего тебе? — отзывается недружелюбно.

— Вы не могли бы отнести мои чемоданы в пристройку?

— Делать мне больше нечего. Сама тащи.

М-да... ни культурой поведения, ни эмоциональным интеллектом от местных даже не пахнет.

Ладно. Я буду выше этого.

«Примитивные люди всегда путают откровенность с грубостью» — вспоминается чья-то цитата, и мне становится чуточку легче. Как хорошо, что я не такая!

Перетащив чемоданы в пристройку, я снова из нее выхожу и шагаю на задний двор, туда, где должен быть еще один вход в дом. Дохожу до угла и останавливаюсь, пораженная масштабами участка.

Он громадный. Сразу за протянувшейся вдоль дома террассой начинается огород, на котором прямо сейчас работают несколько человек, а за ним — целый комплекс каких-то построек.

Надеюсь, мне не придется узнать, что в них. Вот вообще не интересно.

Поднявшись по крыльцу на террассу, направляюсь к распахнутой настежь двери с занавеской на ней, идентичной той, что висит в пристройке.

Что это? Village stile? Country fashion? Не похоже, чтобы местные следили за модой.

Отодвигаю ее и едва не врезаюсь лбом в Антона. Приходится приложить максимум усилий для того, чтобы посмотреть сквозь него и пройти как мимо пустого места.

Предатель! Подлый, коварный и вероломный.

Ненавижу!

Внутри дом почти такой же, как и снаружи. Деревянные стены, полы и такая же мебель. Пахнет едой и еще чем-то незнакомым. Во рту собирается слюна.

— Пошли, — говорит Людмила, встретив меня на пороге кухни со стаканом молока в руке.

Мы идем по широкому коридору и останавливаемся у небольшой двери. Открыв ее, женщина отходит в сторону.

— Вот швабра, тряпка в ведре.

— Вы мне постельное белье обещали, — напоминаю я.

— Вон, — кивает в сторону, — Возьми на полке... белье и подушку.

Мое сознание в шоке. Все происходящее не может быть правдой. Такое не могло случиться с Антоновой Василиной.

— А матрас?

— Там есть матрас.

— Ортопедический?

— А как же!.. — цедит, чуть подкатив глаза.

Я забираю стопку белья и подушку и выхожу из кладовки. Инвентарь для уборки игнорирую — не позволю меня эксплуатировать.

— Как там тебя?.. — окликает Людмила вдогонку.

— Василина.

— У нас, Вася, правило — кто не работает, тот не ест.

— Перебьюсь — роняю я, не оглядываясь.

А это даже идея, верно?.. Объявить голодовку, о которой непременно сообщат моему отцу. Вот тут-то его сердце и не выдержит — вышлет за мной вертолет МЧС.

Возвращаюсь в свою пристройку и останавливаюсь около кровати, на которой спит кот.

— Эй!.. Вставай!

Ноль реакции.

— Котик! Котик, просыпайся и уходи!.. Это моя кровать!

Открыв один глаз, он смеривает меня пренебрежительным взглядом и нагло продолжает дрыхнуть.

— Ладно...

Пристраиваю то, что мне выдали, на чемоданах и, используя тряпки, на которых спит животное, осторожно поднимаю его и опускаю на пол.

— Иди!.. — машу рукой, глядя на его недовольную морду, — Иди! Тут теперь мое место!

Потянувшись, он усаживается посреди комнаты, задирает заднюю лапу и принимается мыться.

Я же скидываю с кровати все, оставив только то, что, видимо, и является матрасом. Немного подумав, снимаю и его тоже, вытаскиваю на улицу и пытаюсь выбить пыль.

Сморчок и мужик, которого я прежде не видела, с интересом за мной наблюдают.

Давайте, смотрите. Зато, когда сегодня вечером или завтра утром я уеду, вам еще целый год будет, что вспоминать. Вряд ли в вашей дыре когда-нибудь происходило что-то более интересное.

Вернув матрас на кровать, подношу белье к носу. Вроде, чистое. Пахнет приятно какими-то цветами. Расстилаю его и, усевшись на самый краешек, устало вытягиваю ноги. Окрашенные в розовый цвет мои ноготки покрыты слоем пыли. Джимми чу и вовсе не узнать.

Делаю несколько фото в качестве вещественных доказательств и решаю набрать маме.

Мама отвечает не с первого раза, а когда все же принимает вызов, я громко всхлипываю в трубку:

— Мамочка!.. Привет.

— Привет, — отвечает, что-то жуя.

— Мама, папа уже дома?

— М... дома, — недолгая пауза и доносящиеся из динамика ее шаги, — Вон, у бассейна с пивом лежит.

Бессердечный!..

— Он тебе рассказал, куда увез меня?

— Рассказал, ага, — слышу, как делает глоток чего-то, — Мне утром показалось, ты про Бали говорила. А оказывается, про Бодуны.

— Про Бали! — восклицаю трагичным голосом, — Я говорила про Бали, мама! Это папа меня обманул!

— Обманул? Он обещал тебе Бали? — уточняет она, а у меня от ее ровного тона мороз по коже идет и волосы на голове шевелятся.

Как она может говорить об этом так равнодушно?! Они что, совсем не любят свою единственную дочь? Может, давно мечтали от меня избавиться?..

— Мама, да услышь ты меня! Какая разница, обещал или нет! Он обманом увез меня в какую-то дыру и отдал в рабство!

В динамике раздается сильно похожий на сдержанный смешок звук.

Мое сердце разрывается на части.

— Твой отец сказал, что увез тебя к Ивану.

— Антонычу?..

— Ну, да, — подтверждает она, — К Баженову.

— И кто такой этот Баженов? — понижаю голос, потому что кот уже как-то подозрительно поглядывает на меня, — Эксплуататор? Рабовладелец?

— Его друг, Вась. Ну, помнишь, с которым он всегда на охоту и рыбалку ездит...

— Не помню!.. — пытаюсь рыдать, — Мама, скажи ему, чтобы сейчас же забрал меня отсюда! Мне здесь плохо!.. Тут жарко, дурно пахнет и насекомые!.. А еще я голодная!

— Эмм... ладно, я передам ему твои слова.

— Скажи ему, что я умира-а-аю!..

— Скажу, ага, — говорит она и, бросив невнятное «пока», отключается.

Тяжело вздохнув, я ложусь на кровать и едва не вскрикиваю от страха, когда она проваливается вниз и окутывает меня как кокон.

Что это, мать вашу? Новые технологии?!

Безумно хочется реветь, но я держу себя в руках. Складываю руки на груди и закрываю глаза. Может, и правда умру? От горя и от голода. Вот тогда посмотрим, что скажут родители, когда придут на мою могилу.

Мие решаю пока не звонить. Я ведь понятия не имею, что сказать ей. Точно не то, что отец отправил меня в ссылку. На завтра об этом будут знать все наши друзья.

О том, как провел вчерашний вечер мой парень, тоже остается только догадываться. Соцсети в этой забытой богом деревне недоступны.

Время идет, а я потихоньку угасаю. В желудке сосущий вакуум, тело слабеет. А снаружи кипит жизнь — до слуха то и дело доносятся голоса и чей-то смех. Все время кричат не то петухи, не то гуси, и гудит какая-то техника.

Вот так. Рядом умирает человек, а им весело. Людское равнодушие бич современного общества.

И я даже рукой не пошевелила бы, правда, но вдруг понимаю, что очень хочу в туалет. Перевернувшись на бок и подтянув колени к груди, терплю еще полчаса, а затем мне приходится встать и выйти из пристройки.

В этот момент мимо нее быстрым шагом идет девчонка примерно моего возраста. В бейсболке на голове и резиновых сапогах на ногах.

— Эмм... не подскажешь, где здесь санузел?

— Кто?.. — тормозит, хмурясь.

Быстро всю меня осматривает и хмурится еще сильнее.

— Туалет.

— Нужник?

— Туалет, — поправляю негромко.

— Нужник там, — показывает рукой за дом.

Ладно, пусть будет нужник.

— Покажешь?.. — прошу я.

— Пошли.

Я шагаю позади нее, отмечая, что синее трико с лампасами совершенно не сочетается с футболкой цвета мокрого песка. Если бы мы были подругами, я обязательно дала бы ей совет, как правильно сочетать цвета в одежде. Но ей не повезло — мы не подруги.

— Во-о-он... — указывает пальцем в сторону построек за огородом, — Видишь, справа от тропинки.

Вижу какой-то домик и неопределенно киваю головой.

— Это туалет? А руки там можно будет вымыть?

— Руки?.. — озадаченно на меня глядит, — Руки в бочке вымой.

— Где?..

— Пф-ф... Ты какая-то странная. Глуховата, что ли?..

На языке так и вертится колкость, но я ее придерживаю. Я ведь еще и очень вежливая.

Обняв плечи руками, шагаю по дощатой тропинке в указанном девчонкой направлении. Дохожу до деревянного сооружения и останавливаюсь.

Это туалет? Отодвигаю защелку, открываю дверь и заглядываю внутрь. А там...

Там... дыра в полу!

— Ну, чего встала? — раздается позади мужской голос, — Идешь или нет?

— Иду, — сиплю, чувствуя, что мой мочевой уже трещит по швам.

Глубоко вдохнув и задержав дыхание, захожу внутрь и максимально быстро делаю все свои дела, и пофиг на журчание, что должно быть слышит вся округа. Завтра утром меня здесь уже не будет.

Выскочив наружу, хватаю воздух ртом и несусь, сломя голову, в свою пристройку. Забегаю, падаю на кровать и сворачиваюсь клубочком.

Постепенно сердце успокаивается, горящее лицо остывает, и я снова начинаю чувствовать голод. Да такой сильный, что мои внутренности в узел завязываются.

Кручусь с боку на бок. Переворачиваюсь на живот в надежде, что так неприятные ощущения будут меньше. Замираю.

Когда за окном начинет темнеть, занавеска отодвигается, и в пристройку заглядывает Людмила. Обведя комнату взглядом, усмехается:

— Лежишь?

Насупившись, я молчу. Делаю вид, что сплю.

— Ну, лежи — лежи...

Она уходит, а я закусываю кулак зубами.

Сволочи!.. Живодеры! Палачи!

Если не умру, я выберусь отсюда и напишу на них заявление во все инстанции! До Гаагского суда дойду! Всю общественность на ноги подниму.

Хоть бы кусок хлеба дали, изверги!

Через час становится совсем темно. Мой желудок сжимается до размеров изюма и опоясывает болезненными спазмами. Терпеть голод больше нет сил.

Поднявшись с кровати, я пихаю ноги в мои несчастные Джимми чу и неслышно приближаюсь к двери. Остановившись у занавески, прислушиваюсь в течение нескольких минут, а затем выскальзываю из пристройки, сворачиваю за угол дома и прижимаюсь спиной к его стене. Пульс долбит в ушах. Ноги и руки трясутся от страха или слабости — не разобрать.

Застыв на месте, снова прислушиваюсь. Тихо, не считая лая собак и жужжания насекомых.

Набравшись смелости, пролетаю дорожку вдоль дома и торможу у заднего входа. Дверь как и прежде открыта, рядом никого. Отодвинув занавеску, заглядываю внутрь, скидываю босоножки и на носочках прокрадываюсь в дом.

Дышу через раз. Вздрагиваю от скрипа половицы и тенью мелькаю в кухню.

Кусочек хлеба. Маленький, крохотный сухарик. Клянусь, больше мне ничего не нужно!

Быстро осмотревшись, замечаю миску на столе. Приглядываюсь — ломтик сыра, надкусанное яблоко и половина пирожка.

С капустой! М-м-м, матерь божья, как вкусно!..

Закусываю сыром, закатив глаза и вдруг слышу:

— Свиней наших объедаешь? Не стыдно?..

От ужаса подпрыгнув на месте, я оборачиваюсь. Кусочек пирожка застревает в горле.

Подперев косяк плечом, в дверном проеме стоит Антон. На нем черные трусы и снисходительная мерзопакостная улыбка.

Застигнутая врасплох, вспыхиваю, но тут же собравшись, хватаю из миски яблоко и бросаюсь к выходу. Отталкиваю его плечом, пролетаю по коридору и выскакиваю из дома.

Несусь до пристройки и, забежав внутрь, плотно закрываю дверь. Сердце стучит прямо в горле, прямо в пирожок с капустой. Кончики ужей горят от стыда.

Черт бы его побрал, этого Баженова младшего! Чего ему не спится?!

Уже второй раз я выгляжу в его глазах идиоткой!

Боже мой!.. Какой кошмар!

Встаю у окна, отодвигаю шторку и выглядываю на улицу. Убедившись, что за мной никто не следит, разжимаю ладони. В одной кусочек сыра, в другой мелкое зеленое яблоко. Такое кислое и жесткое, что сводит скулы.

Но разве у меня есть выбор? Правильно, нет. Мне нужно как-то дожить до утра.

Доедаю трофейные продукты до последней крошки и, растянувшись на кровати, укрываюсь одеялом и почти сразу отключаюсь.

— Васька, скотина!.. — врезается в уши и моментально осыпает ледяными мурашками, — Ну, погоди!.. Я тебе сейчас устрою!

Я подскакиваю и хватаюсь руками за грудь. Обнаружили пропажу яблока?! Сердце бешено стучит в ладони, живот сводит от страха.

— А, ну, стоять, паршивец!.. — верещит Людмила прямо под окном пристройки, — Кто рыбу со стола стащил, а?!

Болезненный вдох и прокатившаяся по телу волна облегчения. Возвращаю голову на подушку и уставляюсь в потолок — деревянные рейки и одиноко висящую по центру лампочку.

Просто блеск. Мы с облезлым котом тезки — это минус. То, что он лазит по столам — плюс.

Хотя...

Подробности ночного инцидента на кухне всплывают в памяти до отвращения яркими картинками. Я перекатываюсь на живот и со стоном зарываюсь лицом в подушку.

Если Антон растрепет о моем тайном визите в дом, я, клянусь, убью его. Еще не знаю, как, но точно убью!

Уже утро. Кричат какие-то птицы, наверное, курицы. Снова тарахтит техника.

Замираю и навостряю уши, пытаясь услышать среди этого гама встревоженный голос отца. Он уже должен приехать за мной.

Но время идет, а в мою пристройку никто не заходит.

Я лежу еще час, а затем решаю снова позвонить маме.

— Мамочка, доброе утро, — проговариваю слабо, еле ворочая языком, — Папа уже выехал за мной?

— Доброе, — отвечает она сонно, — Нет, спит еще...

— Так разбуди его!

— Зачем?

— Затем, что я жду его, вообще-то!

— Вась, отец сегодня в обед... эмм... в командировку улетает на неделю.

— Нет! — восклицаю я.

— Да, — вроде бы печально вздыхает мама, — Ты там отдыхай, свежим воздухом дыши, натуральные продукты кушай!..

— Не хочу! Домой хочу!..

— Эти вопросы тебе лучше обсудить с папой...

— Дай ему трубку!

В динамике раздается какое-то шебуршание, а потом связь прерывается.

— Мама!.. Мама! — кричу в трубку, но ее уже там нет.

Уронив руку с зажатым в ней телефоном вдоль тела, всхлипываю теперь уже по-настоящему. Никто меня отсюда забирать не собирается. Бросили на верную погибель.

Ладно. Не буду больше им навязываться — пусть кайфуют без меня. Только, когда опомнятся, возможно, будет поздно.

Сглотнув горькую обиду и заглушив в себе боль от предательства, я поднимаюсь с кровати и открываю чемоданы. Провожу инспекцию своего гардероба и ужасаюсь. Почти ничего подходящего.

Пару джинсов, одни шорты и несколько футболок и маек. Из нижнего белья одни трусишки, оказавшиеся в шкафу лишь по счастливой случайности. Остальное-то у меня в комоде хранится.

Но самое страшное не это. Папа не догадался положить в чемодан хотя бы одну пару обуви. С собой у меня только пережившие смертельное унижение Джимми чу.

Тихо чертыхаясь, я быстро переодеваюсь и, дождавшись, когда снаружи станет тише, приоткрываю дверь и выглядываю.

— Барыня проснулись! — беззубо лыбится, завидев меня, Сморчок.

Я выхожу из пристройки полностью и, встряхнув волосами, гордо проплываю мимо него. Кот Василий сидит на заборе и сыто облизывается.

Дохожу до угла и ускоряюсь до бега, торопясь нырнуть в туалет незамеченной. Мне не по себе заходить туда на виду у всех.

А потом подхожу к входу в дом и осторожно заглядываю внутрь.

— Вылежалась? — спрашивает Людмила недовольно, — Девять уже.

На ней сегодня голубой в мелкий горох сарафан, в котором она выглядит еще больше.

— Я за шваброй. В вашей пристройке очень грязно.

— Да, ладно?

— Да. Еще мне нужны полотенца и средства гигиены: зубная щетка, зубная паста, мыло для рук, пенка для умывания, лосьон для нормальной кожи, шампунь, кондиционер для волос, фен, расчестка, зеркало большое и маленькое... — чем дольше я перечисляю, тем выше поднимаются брови Людмилы.

— Это все, — перебивает грубовато, — Придется заработать. А учитывая твое отношение к труду, будешь мыть голову березовой золой.

Я осекаюсь. В смысле, заработать?..

— Вы мне здесь деньги платить будете?

Закатив глаза так, что на мгновение становится не видно радужки, Людмила поджимает губы.

— Иди за шваброй!

— А завтрак?!

— Потом завтрак!

Забрав инвентарь, я прихватываю еще и метелку.

— Где воды набрать?

— В бочке.

— Окей, — бормочу, решая не задавать раздражающих ее вопросов.

Следующий час у меня уходит на уборку в пристройке. Я открываю окошко настежь, сметаю пыль со всех поверхностей и грязь с пола.

— Куда?!.. — вскрикиваю, когда кот, сиганув мимо меня, запрыгивает на кровать и сворачивается там клубочком, — Нельзя!

Мазнув по мне равнодушным взглядом, Васька широко зевает и закрывает глаза.

Еще полчаса тратится на то, чтобы разобраться, как пользоваться этой самой шваброй. Как собирать воду тряпкой и чем отжимать ее в ведро.

Психую и нервничаю, пачкая руки и вспоминая родителей «добрым» словом.

— Ничего — ничего, бог на небе все видит!

Вытащив ведро с черной водой наружу, распрямляю спину и вдруг вижу Антона. Расположившись на сложенных в стопку досках, он говорит с кем-то по телефону.

Другого места не нашел?.. Подлый злодей!

Первый порыв — забежать в пристройку и закрыться изнутри, но силой воли я себя останавливаю. Смотреть страхам в лицо — черта сильного человека. А я очень сильная.

Берусь за метелку, прометаю тропинку у входа, совершенно не глядя на него и не прислушиваясь к тому, о чем он говорит — о запланированной на четыре часа доставке кирпича на какой-то участок и выгрузке его под навесом.

Потом он отключается и начинает на меня открыто пялиться.

Я заношу в пристройку один свой чемодан и возвращаюсь за вторым. На третьем не выдерживаю:

— Чего уставился?

Поставив пятку на доски и опираясь на локоть позади себя, Баженов улыбается.

— Вот смотрю, как ты на бабу Нюру покойную похожа.

— Заткнись, ясно!..

Он ржет, закинув голову, а я захожу в пристройку и оглушающе хлопаю дверью.

На завтрак мне выдают два вареных яйца, кусок хлеба с маслом и стакан молока. Почему-то теплого.

— А кофе?

— Не выделывайся, — бросает Людмила через плечо.

— И тостов нет?

— За лОся!.. Чтобы хотлося и моглОся! — выговаривает громко и уточняет, — пойдет?

Я, если честно, шутки не поняла, но виду не подаю. С аппетитом жую белый хлеб с хрустящей корочкой и запиваю его молоком. Очень вкусно в сравнении с ворованным яблоком, кражу которого, я надеюсь, повесили на кота.

Доев все до последней крошки, встаю из-за стола.

— Спасибо, — пячусь к выходу и даю деру, но не успеваю добежать даже до выхода из дома, как меня догоняет разгневанный голос Людмилы:

— А ну, стоять!

Едва не врезавшись лбом в дверной косяк, останавливаюсь.

— Что такое? Посуду за собой помыть?..

Схватив за локоть, она выводит меня из дома и принимается шарить взглядом по окрестности.

— Гоша! — гаркает так, что с дерева срывается стая птиц, — Подойди-ка!

Прихрамывая, он спешит к нам. Я, предчувствуя беду, начинаю трепыхаться.

— Дай ей работу, — наконец отпускает мою руку, — И проследи, чтобы не отлынивала!..

— А как же!.. — хмыкает Сморчок довольно, — Дадим и проследим.

Потирая предплечье, я смотрю на его ухмыляющуюся физиономию. До чего же противный!

— Пошли, — зовет за собой.

Мы проходим через огород мимо деревянного санузла во двор, сплошь застроенный какими-то домиками. И от запаха, что витает в воздухе, мои глаза начинают слезиться.

— Вот тебе... — прихватывает находу металлическое корыто с ручками на одном единственном колесе, — тележка.

— Зачем?

— Нужно будет тропку расчистить.

— Какую тропку?

— Ты больше слушай и меньше спрашивай! — рявкает сердито.

Я закрываю рот.

Выходим за пределы участка и останавливаемся.

— Видишь, тропинка?

— Вижу.

— Она к ручью ведет, куда коровы на водопой ходят.

Мне становится нехорошо. Где коровы, и где я?..

Голова кружится, в глазах темнеет, но только до тех пор, пока в мою руку не всовывают тяжеленную лопату.

— Надо собрать сухие лепешки.

— Что?..

— Лешешки!.. — повторяет громче, словно я глухая, — Но только сухие!

Я смотрю под ноги и действительно вижу похожее на блины коричневое нечто.

— Что это? — спрашиваю с опаской.

— Боже, — вздыхает Сморчок и тихо бубнит под нос, — Уберите от меня эту недалекую.

Я начинаю закипать. Во-первых, я не хочу собирать никакие лепешки, во-вторых, этот сушеный мухомор меня дико раздражает.

— Это удобрение, ясно!

— Ясно! — тявкаю в ответ.

Качая головой, он достает из кармана пачку с сигаретами, закуривает и оглядывается.

— Соберешь сухие и сложишь их... — машет правой рукой, то влево, то вправо, словно никак не может определиться, куда именно их нужно сложить, — Вот сюда.

Я ни черта не понимаю, но решаю больше не спрашивать, опасаясь, что запутаюсь еще больше.

— Как складывать? В стопки?..

— Аккуратно, — поднимает вверх указательный палец, — Красиво. Чтобы глаз радовался. Приступай.

Я надуваю губы и пытаюсь поддеть лопатой одну из них, но это оказывается не так-то просто.

— Присохли к траве, — комментирует Сморчок, — Срезай лопатой.

— Чего?..

— Дай, покажу! — выхватывает лопату и ловко отдирает одну из лепешек от земли.

Откидывает ее в сторону, возвращает мне инструмент, и, пыхтя сигаретой, важно удаляется.

Ладно. Берусь за дело.

Отковыриваю от земли это удобрение и складываю в ровные стопки по размеру. Работа не такая уж и сложная, но огромное количество мух надо мной настораживает и сильно отвлекает. Что им от меня нужно?!

— Кхм... — слышу в какой-то момент и от неожиданности едва не роняю лопату.

Подскочив на месте, оборачиваюсь и вижу мальчишку лет четырнадцати — пятнадцати. Белобрысого, с всклокоченными волосами и ярко — голубыми глазами. На застиранной футболке надпись — «Главный на районе».

Осматривая ровные стопочки, он озадаченно чешет макушку.

— А че это ты тут делаешь?

— Твое какое дело? — вскидываюсь, злая от усталости, — Иди, куда шел!

Он сует руки в карманы шорт и обходит по кругу одну из них.

— Фоточки будешь делать и на страницу свою выкладывать? — выдвигает предположение, — Мода такая, да?

— Чего?..

— Я могу тебя пофоткать, — кивает на стопку лепешек, — Рядом с ними.

— Не надо меня фоткать!

Присев на корточки, он срывает травинку и сует ее в рот.

— Значит, это ты та самая новенькая? Которую сюда из города на перевоспитание привезли.

— Кто сказал?

— Все говорят. Вся деревня.

Во, дела. Даже суток не прошло, как я здесь, а уже вся деревня в курсе.

— Врут, — отмахиваюсь от мухи, — Я здесь ради социального эксперимента. Пишу исследование...

— Про навоз?

— Какой еще навоз? — подхватываю лопатой очередную лепешку и кладу ее в самую высокую стопку. Почти с меня ростом, — Пишу кандидатсткую о жизни людей в сельской местности.

— Фигасе!.. — хлопает глазами, — Это ты профессорша, значит?

— Ну, может, и не профессорша... пока...

— Меня Колькой зовут, — перебивает главный на районе, — А тебя, говорят, как блохастого кота Антоныча? Васькой?

Я поджимаю губы и оставляю мнение относительно его невоспитанности при себе. Я, в отличие от местных, очень тактичная.

— Это че такое?! — вдруг раздается позади голос Ивана Антоновича.

Я разворачиваюсь и вижу его ошарашенное лицо.

— Бля-а-а-а... — выглядывает из-за него Сморчок.

Демонстрируя результаты своей работы, я отхожу в сторону и с тяжелым вздохом растираю лоб ладошкой.

— Я все сделала!

— Нахрена?! — спрашивает Баженов, страшно пуча глаза.

— Ой-ё!.. — начинает причитать карлик, — Заставь дурака богу молиться!..

— Это ты ее заставил? — догадывается Антоныч.

Во взгляде Кольки вспыхивает азарт.

— Да, Георгий велел сложить лепешки в стопки, — отвечаю за него.

— Ты чо?! — нависает над Сморчком, отчего он сжимается и становится в два раза меньше.

— А чо! Нормально же?.. Красиво, аккуратно! Смотришь, и глаз радуется!

— Модно. Современно, — поддакивает Колька.

— Убрать! — рявкает Баженов, выдирая из моих рук лопату и пихая ее Сморчку, — А ты, Василина, иди душ прими!

— Хорошо, — пищу я и срываюсь с места.

Долетаю до дома за полминуты и врываюсь внутрь.

— Где у вас здесь душ?

— Фу-у-у... — морщится Людмила, — Иди-ка отсюда!

— Где душ?

— На улице. Идем, покажу.

По пути она выдает мне полотенце и приводит к сильно похожему на туалет деревянному домику, вместо крыши на котором установлена бочка.

— Это что?

— Душ! Не видишь, что ли? Вымойся, как следует, а то воняешь!

Еще раз осмотрев деревянное сооружение, я открываю дверь и захожу внутрь. Ладно, после нужника меня уже ничем не испугать. На прибитой в углу полочке бутылка шампуня с названием «Волшебный шлем. Магический эликсир для красоты ваших волос» и кусок мыла.

Ни кондиционера, ни скраба для моих уставших пяточек, ни молочка для тела.

Окей! Окей-окей-окей!..

Я хочу видеть лица моим родителей, когда они будут забирать меня отсюда полуживую, с посеревшей грубой кожей и в волшебном шлеме вместо волос.

Быстро скинув шорты, футболку и трусишки, задираю голову вверх и пытаюсь разобраться, как тут работает смеситель. Ни одного, черт возьми, указания, как настаивать температуру воды и как регулировать режимы.

Решив, что разберусь по ходу дела, поднимаю руку и поворачиваю вентиль.

— А-а-а-а-а!!! — вырывается из горла, когда на меня обрушивается ледяной поток, — А-а-а-а!..

Колючие струи, как острые иглы, шокируют мои рецепторы. Отскакиваю в сторону и, вслепую шаря рукой по потолку, перекрываю воду.

— Ты чего там? — доносится женский голос снаружи.

— По-мо-ги-те!!! — хриплю, стуча зубами, — По-жа-луй-ста-а-а!..

— Чего случилось-то?

Вижу, как с той стороны к щели между досками приближается чей-то глаз. Закрываю грудь и лобок ладонями.

— В-включите горячую воду!

Глаз моргает пару раз, а затем принимается вращаться, словно пытается увидеть как можно больше. Я узнаю ее — это та девчонка, что знакомила меня с туалетом.

— Какую воду включить?..

— Горячую! — прошу слезно.

— Да где я ее возьму? Душ только залили.

— В смысле?

— Чего ты поперлась раньше всех? Вода ж еще не нагрелась, — говорит, усмехаясь.

— И?.. И что мне теперь делать? Как мыться?

— Так и мыться. Закаляться надо.

Это еще одна капля в чашу вины моего отца. Все припомню. Ничего не забуду.

— Отойди, — буркаю, поворачиваясь к ней спиной.

Я все равно вымоюсь. Даже если посинею от холода.

Осторожно повернув вентиль, я сцепляю зубы и намыливаю голову и все тело со скоростью света. Смывая жидкую пену, отчаянно хватаю воздух ртом.

Через две минуты я уже выхожу из душа. Останавливаюсь на солнце, блаженно прикрывая глаза.

— Как водичка? — доносится справа.

— Отлично. Как тебя зовут?

На вид ей столько же, сколько и мне, но невооруженным взглядом видно, что об уходовой косметике она и не слыхала. Не говоря уже про салон красоты.

— Нина.

— А я Василина.

— Я знаю, — отвечает ехидненько.

Все знают. Выходит, я тут кто-то вроде местной знаменитости. Скоро автографы просить начнут.

— Живешь тут? — киваю на дом.

— Работаю, — выставляет обутую в резиновый сапог ногу вперед и складывает руки на груди, — На огороде.

— Кем?

Нина сощуривает глаза. Смотрит на меня, как на иностранку. Я что, на английском спросила?

— Кем работаешь на огороде? — уточняю вопрос.

— Пропольщицей. Рыхлильщицей и копальщицей. А ты кем у нас работать будешь?..

— Я?.. — поправляю тюрбан из полотенца на голове, — Я сюда не работать приехала, Нина. Я не нуждаюсь в деньгах.

— Богатая, что ли?.. — глядит на мои заляпанные грязью Джимми чу.

— Эмм... Да, мой отец не простой человек. У него большой бизнес.

Шагаю по направлению к дому, Нина тенью следует за мной.

— Что, наверное и скотину держит?

— Ну... можно и так сказать, — отвечаю, имея в виду скотину Вадика, нашего водителя, который наверняка донес на меня папе, когда я вернулась домой на разбитом Майбахе.

— И зачем тогда ты в говне полдня ковырялась?

— Ты про удобрение? — оборачиваюсь я, — Я же говорила... Пишу научную работу.

— Ого! Надо же!..

В доверчивых глазах Нины загорается огонек уважения. Я вздергиваю подбородок. Пусть, и не научную работу, да, но вклад в развитие сельского хозяйства я сегодня внесла не малый.

Вместе мы доходим до дома, Нина возвращается к грядкам, а я скидываю обувь и захожу внутрь.

— Обедать еще рано, — говорит Людмила строго, заметив меня.

Пахнет так аппетитно, что у меня слюна во рту собирается.

— Я хотела спросить, — демонстрирую правую ступню в убитой в хлам босоножке, — Я уже заработала на кроссовки или еще нет?

— На кроссовки? — взлетают ее тонкие брови, — Мы тут месяц работаем, чтобы на кроссовки заработать. А ты пару часов с говном поигралась, и кроссовки тебе подавай?

— Но мне ходить не в чем!.. У меня нет с собой другой обуви!

— А я тут при чем?

— Вы моя наставница, если я правильно поняла, — проговариваю негромко, — Решите эту проблему.

— Надзиратель, — поправляет, подавшись ко мне, еще тише.

Я инстинктивно отшатываюсь, но тут же вспыхиваю от негодования. Если Людмила продолжит вести себя со мной в таком духе, я никогда не расскажу ей о раздельном питании.

— Мне нужна обувь!

— Кроссовок нет, но... — идет к входной двери и открывает стоящий около нее шкаф, — Есть это...

И достает из него резиновые тапки оттенка розового фламинго, который совершенно не подходит к тону моей кожи.

— Другого ничего нет? — ужасаюсь, представив, как я буду в них выглядеть.

— Есть. Калоши, — бросает раздраженно, — Бери и не выделывайся.

Я бы повыделывалась, но выбора у меня, похоже, нет. Я не хочу знать, что такое калоши.

Сую в них ступни и подхватываю мои Джимми чу. Грязные и очень неприятно пахнущие.

Бросив их на улице у входа в пристройку, захожу внутрь и устало падаю на кровать.

Я сегодня славно поработала, верно?.. Даже Сморчок сказал, что это красиво. А как же? Чувство стиля у меня с рождения. Я очень — очень стильная.

Снимаю полотенце с головы и, повесив его на спинку кровати, пытаюсь расчесать влажные пряди пальцами. Но они тоже устали от работы и поэтому путаются в волосах, неприятно дерут их до тех пор, пока меня незаметно не стягивает в сон.

Просыпаюсь внезапно, от несильного толчка в бедро. Распахиваю глаза и вижу лежащего на кровати рядом со мной кота.

— Эй!.. Пошел — пошел... — машу на него ладонью, — Нельзя!.. Плохо!

Но Васька, зевнув, вытягивает лапы перед собой и закрывает глаза.

— Тебя там на обед зовут, — вдруг раздается со стороны двери.

— Боже!.. — вздрагиваю от неожиданности, заметив в дверном проеме выглядывающее из-за занавески лицо Кольки, — Стучаться надо!

— Так открыто же...

Ладно, займусь воспитанием этого подростка чуть позже. А сейчас ОБЕД!!!

Я занимаю место около окна и двигаю к себе высокую тарелку. В ней мясо, тушеное с ломтиками картофеля и овощами.

Принюхиваюсь.

Пахнет вкусно — аромат молодой телятины и трав с нотками розмарина.

За стол так же садятся девчонки — пропольщицы в количестве трех штук, женщина, которую я раньше не видела, и сама Людмила.

Взяв с корзинки большой кусок белого пышного хлеба, макает его в бульон жаркого.

Калькулятор в моей голове быстро высчитывает калории и переводит их в килограммы на боках Люды.

— Ее Вася зовут, — говорит Нина остальным девчонкам.

— Настя, — представляется одна из них.

Румяная, круглолицая, с большой грудью.

— Она младшая сестренка Люды, — поясняет Нина.

— Виталина, — тихо буркает вторая.

Смуглолицая, с черными волосами и такими тонкими губами, что их почти не видно.

— Красивое имя, — улыбаюсь я, стараясь выглядеть дружелюбной.

— Меня назвали в честь героини известного сериала, — отвечает она гордо.

А меня в честь деда Василия, но я решаю об этом промолчать. Вот если бы мое имя было Василиса, можно было бы направо и налево сочинять о том, что меня назвали в честь Василисы Прекрасной.

Но родители и здесь подложили мне свинью.

Беру ложку и, зачерпнув кусочек мяса, отправляю его в рот.

— М-м-м... Бёф бургиньон?..

Людмила склоняет голову набок и недобро сощуривает глаза.

— Чего?..

— Блюдо французской кухни с...

— Жри, давай, — перебивает грубо, — Хорош выебываться.

Хрюкнув, Виталина едва не ныряет лицом в тарелку, а я обиженно отворачиваюсь к окну.

Деревенщины.

Не стану опускаться до их уровня. Я очень — очень воспитанная.

Дальше обед проходит молча. Девчонки съедают свои порции, а Людмила еще и миску заправленного майонезом салата.

Я незаметно злорадно ухмыляюсь.

— Сходи в курятник за яйцами, — велит она, когда, поблагодарив, после обеда я поднимаюсь из-за стола и бочком двигаюсь к выходу.

— Куда?

— Нинка, покажи ей, — говорит Люда, всовывая в мои руки пластиковую корзинку.

Та закатывает глаза, дескать, делать мне больше нечего, и ведет меня на улицу.

— Курятник, это где курицы живут? — спрашиваю, поспевая за ней по деревянной тропинке мимо грядок.

— Да. Курицы и петух.

— О, господи!.. — обгоняю ее на повороте и заглядываю в глаза, — Может, ты сама к ним зайдешь?

— Ага, щаз!..

— С тобой они уже знакомы. А меня увидят в первый раз. Вдруг испугаются?..

— Не испугаются.

Подведя меня к ограждению из металлической сетки, она останавливается.

— Вот... зайдешь в курятник и заберешь яйца из гнезд.

— Какие такие гнезда?! — паникую я, — Вам разве не доставка из супермакета яйца привозит?

Нина открывает дверцу и заталкивает меня внутрь. В страхе попятившись, я впечатываюсь в нее спиной.

Их сотни! Нет, тысячи!.. Десятки тысяч куриц, что в одно мгновение уставляются на меня своими круглыми глазами.

— Ма-моч-ка... — шепчу, когда несколько начинают ко мне приближаться.

— Иди! — смеется жестокая Нина позади.

— Они съедят меня!..

— Нужна ты им!.. Цаца Хородская!

Ладно. Я сильная, я справлюсь! Они еще узнают, на что мы, городские, способны!

Зажмурившись, делаю шаг, второй. Ускоряюсь.

Задержав дыхание, заскакиваю в курятник.

Пахнет так, что запах проникает через поры и обволакивает собой мою нежную душу.

— Где яйца?!

Царящий внутри сумрак не сразу позволяет сориентироваться в пространстве. Но, поборов страх и отвращение к этому ужасному месту, я нахожу взглядом широкие полки во всю стену с установленными на них ящиками и догадываюсь, что это очевидно и есть те самые гнезда.

В некоторых из них сидят птицы. Сидят и смотрят на меня так, словно яйца, за которыми я пришла, из чистого золота.

— Приве-е-е-ет... — тяну, приправляя голос сиропом, — Я Василина. Пришла за вашими яичками.

Вытянув шею, коричневая курица начинает издавать пугающие звуки. Я застываю, но вижу яйца в соседних ящиках.

— Я же могу забрать их?..

Курятник быстро наполняется птицами, которые до этого гуляли на улице. Мне становится нехорошо.

Сделав шажок вперед, я протягиваю руку и забираю из гнезда одно яйцо. Потом второе и третье. Складываю их в корзинку трясущимися руками, продолжая улыбаться курочкам.

— Я сама их не ем, — приговариваю тихо, — Не понимаю, как можно кушать ваших неродившихся деток. Меня заставили.

Собираю все, до чего дотягивается рука и разворачиваюсь к выходу. А там... прямо в проходе стоит черный петух! Тот самый, о котором говорила Нина.

— Одойди, — прошу мягко, — Дай мне пройти, пожалуйста!

Но чем ближе я к нему подхожу, тем агрессивнее он себя ведет — кричит и машет крыльями.

Мое бедное сердце бьется в груди маленькой напуганной канарейкой.

В какой-то момент он вытягивается вверх так, что все его перья становятся дыбом, и вдруг бросается на меня. Взвизгнув, я отскакиваю в сторону и вылетаю из курятника пулей. В ушах звон, легкие горят огнем.

Я несусь к дверце и бросаюсь на нее грудью:

— Помогите!!!

Дверь распахивается сама, и я едва не вываливаюсь наружу.

— Что случилось? — спрашивает Нина флегматично, забирая корзинку с яйцами из моих рук.

— Меня чуть не убили!..

— Кто?

— Они! — оборачиваюсь и показываю пальцем на куриц.

— Ржака, — хихикает она, направляясь в сторону дома.

Я, каким-то чудом, сохраняя разум, плетусь за ней на ватных ногах. Но перед входом в дом все же забираю у нее свою добычу.

— Вот, — захожу на кухню и ставлю корзину на стол.

Людмила молча забирает ее и поворачивается ко мне широкой спиной. Ни благодарности, ни сочувствия, ни восхищения тем, с каким достоинством я прошла это испытание.

— Мне нужна расчестка, — говорю, помня о том, что волосы после Волшебного шлема я так и не расчесала.

— У тебя что, своего вообще ничего нет?

— У меня все есть! И даже больше!.. Но дома!

Людмила набирает воздух, чтобы ответить мне, но будто передумывает.

— Иди, возьми расчестку на комоде!.. Там, у главного входа!

Шлепая босыми ногами, я миную коридор и пересекаю небольшой холл, в который выходят двери сразу нескольких комнат.

Не удержавшись у приоткрытой, заглядываю в одну из них. Из-за плотно зашторенных окон почти ничего не видно. Только переброшенные через спинку стула джинсы и небрежно заправленная кровать.

Ясно. Логово Антона.

Такое же неприятное, как и он сам.

Иуда.

— Васька, падла!.. — вдруг доносится до меня крик Людмилы.

Я подпрыгиваю на месте, вжимаю голову в плечи и бросаюсь прочь от комнаты.

— Стоять, зараза блохастая!

Коротать длинный вечер в компании блохастого Василия в моей пристройке до скрежета зубов скучно. Снаружи голоса, смех. Где-то вдалеке звучит песня о солнце в Монако. А я грущу о своей поломанной жизни.

Как жаль, что здесь нет интернета. Грустить с интернетом гораздо легче.

Тяжело вздохнув, переворачиваюсь на бок, а через несколько минут не выдерживаю — поднимаюсь с кровати и, сунув ноги в розовые тапки, выхожу на улицу.

Приятный теплый ветерок ласково обдувает лицо. Прогуляться, что ли?

Пойдя по знакомому маршруту, дохожу до угла дома и, выглянув из-за него, быстро осматриваю огород. На нем почти никого — только Виталина шумно моет в бочке лицо. Зато за ним, там где находятся курятник и другие постройки, очень оживленно. Наверное, кормят животных ужином.

Дойдя до входной двери, иду мимо, намереваясь обойти дом с другой стороны. Та часть огромного участка застроена гаражами, забитыми самой разной техникой — тракторами, квадроциклами, грузовиками и всякой всячиной, которую я вижу впервые.

— А ну, кыш!.. — шикает какой-то мужик, заметив мое любопытство.

Подкатив глаза, как это часто делает Людмила, я шествую мимо и вскоре оказываюсь перед фасадом дома. Сидящий на ступени широкого крыльца Василий, бросив на меня незаинтересованный взгляд, тщательно вылизывает лапу.

Не увидев ничего занимательного, я шагаю к распахнутым воротам, осторожно прохожу мимо спящего пса и оказываюсь за пределами участка.

На улице, кроме двух разговаривающих через дорогу женщин никого. Заметив справа деревянную скамью, я усаживаюсь на нагретые солнцем за день доски и вытягиваю ноги.

— Коричневая с хохолком — это моя!.. — доносится до меня от тех женщин.

— Не было у тебя с хохолком...

— Была!

— Галя!.. — повышает голос, одна из них, в повязанном на голове цветастом платке и синей юбке в пол, — Что ты брешешь?! Я всех твоих кур в лицо знаю! С хохолком это моя!..

— Мне брат ее на прошлой неделе привез!.. Крест даю! — не уступает вторая, в трико с лампасами, заправленными в высокие вязанные носки.

Припав спиной к забору, я внимательно за ними наблюдаю. Хоть какое-то развлечение!

— Да, не приезжал к тебе брат на прошлой неделе! Ты меня за дуру держишь?! Отдавай мою хохлатку!

— Во! — сует Галина фигу под нос собеседницы, — Хрен тебе, а не хохлатка, Кристина Ивановна!

— Ах, ты падла!.. — вскрикивает она, бросаясь на Галину с кулаками, — Блядское отродье!

Та, отбивась, тараторит:

— Ты же, сучка, молчала, что все прошлое лето одна моя курица нести яйца к тебе ходила!..

Шокированная стычкой, я невольно сжимаюсь в комок, словно эти тетки могут обвинить меня в краже своих куриц.

— Откуда мне было знать?!

— Ты же моих всех в лицо знаешь!

Та, что Галина, толкает Кристину Ивановну в грудь и молниеносно скрывается за выкрашенный в зеленый цвет калиткой. Подтянув резинку юбки под грудь, Кристина Ивановна выкрикивает вдогонку:

— Курва старая!.. Воровка!

Идет к своему дому и вскоре исчезает за забором.

Мое сердце гулко стучит в груди. Интеллигентка внутри меня упала в обморок еще на «падле».

Едва отдышавшись и придя в себя от пережитого потрясения, вижу вдруг, как в конце улицы появляется красный трактор. Подпрыгивая на кочках, он бодро ко мне приближается. Не успеваю сообразить и решить, что мне делать, как он останавливается всего в трех метрах и обдает меня густым облаком едких выхлопных газов.

Я отскакиваю в сторону и, оказавшись на другом конце скамьи, машу ладонью перед своим лицом.

Дверца трактора отлетает в сторону, и из него выпрыгивает мужчина лет тридцати пяти на вид. В кепке набок и с травинкой между зубов. Сунув руки в карманы пыльных серых брюк, он склоняет голову.

— Чьих будем, курочка?

Курочка?!.. Меня сегодня преследует куриное проклятие!

— Кхм... Простите, я не понимаю местного наречия. По-русски можно?

Озадаченно нахмурившись, мужик подходит ближе и ставит ногу, обутую в резиновый черный сапог, на край скамьи.

— Ты чья такая... — красноречивый взгляд на мои голые коленки, — дерзкая, красавица? Я тебя здесь раньше не видел.

— Я вас тоже.

— Новенькая, что ли?

— Я приехала сюда изучать нравы и обычаи сельских жителей, — повторяю свою легенду, уверенная, что, чем чаще ее проговаривать вслух, тем ближе к истине она будет.

— Серьезно?.. — еще один тщательный осмотр моих прелестей, — Давай знакомиться. Я Анатолий.

— Василина, — отвечаю, судорожно соображая, как этого Анатолия можно будет использовать в собственных целях в будущем.

— Ну... — широко улыбается, — Рассказывай, чего ты там изучаешь? Я тебе столько местных обычаев расскажу, что ты по ним Нобелевскую премию получишь.

— Правда?! — восклицаю с восторгом, — Анатолий, вы просто находка для меня!

— Обращайся!.. — скалится довольно.

В этот момент я замечаю боковым зрением объемную фигуру слева и, повернувшись, вижу Людмилу. Расстреляв нас с трактористом гневным взглядом, она выходит на дорогу и удаляется по ней стремительным шагом. Так, словно опаздывает на вечерний чай с булками.

— Людка!.. — испуганно вскрикивает Анатолий, — Людк, стой!.. Ничего не было!

Мгновенно забыв и о моей красоте, и о Нобелевской премии, кидается сначала за ней, но внезапно о чем-то вспомнив, возвращается к трактору, с разбега запрыгивает на колесо и достает из кабины сильно поникший букетик полевых цветов.

— Людка!.. Смотри, я тебе цветы привез! — с этими словами он догоняет ее на дороге и пытается взять за руку.

Однако разъяренная Людмила, даже не оглянувшись, пихает его мощной рукой, и Анатолий, отлетев на добрых пару метров, приземляется задницей на дорогу.

— Людка!.. Ну, ты чего?.. Ну!..

— Пшел вон! — слышу я.

Мужик поднимается на ноги и бежит за ней, прихрамывая.

— Людка-а-а!.. Ну, ты сама глянь на нее! Ни сиськи, ни письки, и жопа, как у киськи.

Они оба скрываются за углом, а я так и сижу с открытым ртом.

Что?! Это у меня ни сиськи, ни письки?!

Накрываю грудь ладошками и проверяю ее наполненность. С моими двоечками все в порядке! И с попой, и с тем, что рядом, тоже!

Я очень — очень красивая!

А этот Анатолий, неотесанная деревенщина, просто не знает толк в красоте!

Однако вспышка злости проходит бесследно, когда я понимаю, что по нелепой случайности вляпалась в крупные неприятности. Очень крупные! Теперь ревнивая Людмила превратит и без того мою несладкую жизнь в ад. Она не простит мне моих молодости и красоты.

Ох, черт!.. Мои женские чары сыграли со мной злую шутку.

— Ты меня преследуешь? — спрашиваю у усевшегося на заборе кота.

Пес, гавкнув на него для порядка, выходит со двора и разваливается у колеса трактора.

Я, решив, что хватит с меня сегодня впечатлений, собираюсь пойти в свою пристройку, но вдруг замечаю на дороге приближающегося ко мне на велосипеде Кольку. Лихо затормозив, он поднимает облако пыли и, резко развернув свой ржавый двухколесный транспорт, пристраивает его к трактору. Надпись на его сегодняшней футболке гласит: «Мне понадобилось 40 лет, чтобы стать таким красивым».

— О!.. Толян уже здесь? Давно приехал?

— Недавно, — отвечаю я и киваю в сторону того поворота, за которым они скрылись с Людмилой несколько минут назад, — Побежал цветы даме своего сердца дарить.

— Ах-ха!.. Людке, что ли?

Падает рядом со мной на скамью и закидывает ногу на ногу.

— Они встречаются? — спрашиваю не из любопытства, а только ради того, чтобы поддержать разговор.

— Уже нет. Год, как разбежались.

Я вся подбираюсь и двигаюсь чуть ближе.

— Правда? А что случилось?

— Ну дак... — хмыкает Колька, — Ясно, что...

— Что?!

Я ненавижу сплетни и яростно осуждаю тех, кто их разносит, но Анатолий и Людмила не чужие ведь мне люди.

— Толян прошлым летом к училке из Борисовки ездил, — понизив голос, крутит перед собой руками, — Шуры-муры, любовь-морковь... Ромашки ей дарил.

— Вот козлина!.. — ахаю я, — Изменил нашей Людке?!

— Ага!.. Она ему руку сломала, — кивает Колька серьезно, — Два месяца в гипсе ходил.

— И правильно! Я бы вообще убила!..

— Шибко Людка злая была. Той училке волосы повыдергивала.

Я бы Махоркиной, если, не дай бог у нее что-то с моим Рафаэлем было, не только волосы выдрала. Поэтому в этой ситуации я неистово Людмилу поддерживаю.

— И что было потом? — спрашиваю шепотом, — Анатолий разлюбил лысую училку?

— Да, Людка узнала, и он ее сразу разлюбил.

— Какой кошмар! — сетую, качая головой, — Она его до сих пор простить не может, да?

— Говорю же, злая... Он к ней и так, и сяк... А она ни в какую.

— Я ее понимаю! Простить измену не легко.

Колька смотрит на меня, склонив голову. Я чисто интуитивно делаю так же.

— Толян ей даже шоколадные конфеты дарил, — рассказывает таким тоном, словно это были не конфеты, а его последняя почка, — А Людка уперлась и не прощает. Нельзя же так!..

— Ну, знаешь, — пожимаю плечами, — Не нам судить.

— И то верно, — соглашается пацан, — А ты чего здесь сидишь?

— Скучно стало... Чем вы тут вообще занимаетесь?

— Как чем? Работы хватает. Огороды, хозяйство, сенокосы опять же...

— Это понятно, а из развлечений?

Пацан, задумавшись, опускает голову, а я решаю ему помочь:

— Клубы, бары...

Отрицательно мотая головой, он хмурится, а я продолжаю:

— Выставки, театры.

— Какие еще театры?

— Ну, блин... телевизоры-то у вас здесь хотя бы есть?

Подняв взгляд к моему лицу, он мрачно молчит.

— Коля!.. Те-ле-ви-де-ние, — произношу по слогам, — Разные шоу, мультфильмы, сериалы...

— Есть, — отвечает он наконец, — Только один канал. Моя бабушка кино смотрит.

— Один?! — восклицаю шокированно, — Как же вы здесь живете, бедняжки?! Ни теливизора, ни интернета!..

— Интернет у нас есть! — заявляет Колька, гордо вздернув подбородок.

— Есть?!

— Конечно!.. — добавляет с обидой, — Не такие уж мы отсталые.

— Да-а-а?!

Спрятанное за моими двоечками сердце, радостно подскочив на месте, начинает биться в ускоренном темпе. Счастье-то какое!

— А то!..

— Как к нему подключиться? Это вайфай? Скажешь код?

— Только он ловит не везде, — разом обламывает Колька, — видишь вон ту сопку?

Я прослеживаю направление, указанное его рукой, и вижу вдалеке гору.

— И?..

— Вот там на самой макушке ловит.

— Твою мать!.. — вырывается у меня, — Так далеко?

— Только кажется, что далеко. На прямки через речку километра три и в горку километр.

Глядя с тоской на эту сопку, я прикидываю, стоит оно того или нет? Тащиться за тридевять земель, чтобы узнать, как проводят остаток лета мои друзья.

Но с другой стороны...

Я ведь так и не выяснила, где провел тот вечер Рафа.

— Если хочешь, можем сходить, — предлагает Колька.

— Я подумаю.

Поддев носком кеда камушек, пуляет его в колесо трактора. В этот момент из-за угла появляется его хозяин. По перекошенной мине и хмурому недовольному взгляду я понимаю, что Людмила ему не поверила и на роскошный букет не повелась.

— Больше ко мне не подходи, ясно? — бросает мне грубо, здороваясь за руку с Колькой.

— Я?!.. — переспрашиваю, мгновенно задохнувшись от возмущения.

— Еще раз попробуешь строить мне глазки, Людка их выдавит. Поняла?..

— Т-тебе?!..

Запрыгнув в трактор, Анатолий гневно хлопает дверцей, заводит его с третьей попытки и уносится на нем в закат.

А мне становится до слез обидно за свои незаслуженно оскорбленные сиси и писю и безумно страшно за глаза.

— Тебе чего, наш Толян понравился? — проникает в ухо заговорщический голос Кольки.

— С ума сошел?! — взрываюсь я, — Ты его видел?! А меня?

— Ну... если тебя откормить как следует...

— Что?!.. Меня?!

Я идеальная, черт возьми! Но, конечно, оставляю этот факт при себе, потому что помимо этого, я еще и очень-очень скромная.

— Не советую воевать с Людкой, — говорит Колька на полном серьезе, — Она от тебя мокрого места не оставит.

Меня так трясет от злости, что я не замечаю, как к воротам подкатывает и останавливается внедорожник Антона.

Если бы увидела его чуть раньше, непременно сбежала в свою пристройку. Хватит с меня на сегодня прогулок на свежем воздухе.

Опустив глаза, вытягиваю перед собой ногу в розовой тапке и шевелю пальчиками. Всем своим видом демонстрирую, что смотреть на них куда приятнее, чем на него.

— Тоха!.. — восхищенно восклицает Колька, рванув к нему для пожатия руки.

— Здорово, — слышу негромкий Иудов голос.

— Когда на рыбалку поедем?

— Давай, в субботу сгоняем.

— Давай!

Вместо того, чтобы загнать машину во двор, Антон подходит ближе и обращается ко мне:

— Мне сказали, тебя завтра за покупками свозить нужно.

— Правда?!

Мое плохое настроение меняется на прекрасное как по щелчку пальцев.

— Будь готова к десяти часам.

— Мы поедем в торговый центр?!

— В торговый центр, ага... — дергает бровью Антон, — Не проспи.

С этими словами он скрывается за воротами, а мне от радости хочется расцеловать Кольку.

— У вас здесь есть торговый центр?! — едва не визжу.

— Ну... — хмыкает пацан немного обескураженно, — Если Тоха говорит, что есть, значит, есть.

Мое настроение прекрасно. Несмотря на предательство самых близких людей, жужжащего над ухом комара и наглого Василия, который все-таки пристроился на кровати в моих ногах, едва я уснула.

А снился мне огромный торговый центр, в каком я была в Дубае. Забитые модной одеждой магазины и витающие в воздухе дорогие ароматы.

А еще кофе. Уютная кофейня с видом на залив и чашечка, мать его, вкуснейшего капучино. Это первое, что я куплю, когда окажусь в торговом центре.

Конечно, я не наивная дура. Примерно представляю уровень местного лакшери, но... сегодня я еду шопиться!!!

Перекатившись на спину, раскидываю руки и блаженно улыбаюсь. А затем выдергиваю зарядку из телефона и принимаюсь составлять список того, что мне необходимо будет купить. Он весьма скромный, потому что я не люблю сорить чужими деньгами. Только папиными.

Помимо одежды, приходится записать несколько пар обуви, уходовую косметику, средства гигиены, набор полотенец, два комплекта постельного белья, несколько игрушек — антистресс и, если получится уговорить Антона, новую кровать и нормальный ортопедический матрас.

А эту оставить коту.

Дождавшись восьми часов, я соскакиваю, переодеваюсь в постиранные с вечера в бочке и высушенные на спинке кровати трусишки. Достаю из чемодана белые джинсы трубы, такого же цвета топ и сую ноги в изрядно потрепанные, но тщательно отмытые Джимми чу.

С волосами сложнее. У меня так и не получилось разодрать этот, будь он трижды проклят, волшебный шлем. Поэтому расчесываю их, насколько это возможно, выданным мне Людмилой простым пластиковым гребешком и собираю в гульку на затылке.

Умываюсь на улице под краном, прыгая в стороны от разлетающихся брызг и дрожа от ледяной воды.

Однако ничто сегодня не способно испортить моего настроения. Повторюсь — оно прекрасно!

— Эй!.. — раздается вдруг хрипловатый голос Сморчка, — Ты куда так вырядилась? У меня для тебя работенка нашлась.

Я оборачиваюсь и горестно вздыхаю.

— Да?.. Как же так? Я бы с удовольствием помогла вам, Георгий, но мы с Антоном скоро уезжаем.

— Куда?

— Дела.

— Дела, — морщится пренебрежительно, — Деловая. Дармоедка.

Нет — нет, Сморчку не испортить моего настроения, поэтому, улыбнувшись как можно шире, я проплываю мимо него к входу в дом. Разуваюсь у порога и шлепаю босыми ногами в кухню.

Предостережения Анатолия обрушиваются на мою голову пугающими воспоминаниями, едва я вижу лицо Людмилы.

— Д-доброе утро...

Шмыгнув вдоль стенки, занимаю уже привычное мне место у окна.

— Чего уселась, как в ресторане?.. — рявкает Люда, — Вон каша, вон чай.

От страха под коленками растекается слабость и отчего-то начинают болеть глаза. Я не сразу решаюсь встать и подойти к ней ближе.

Достаю чашку из шкафа и наполняю ее рисовой молочной кашей. Затем беру ложку и наливаю чай.

Вздрагиваю всякий раз, когда, гремя посудой, Людмила ненароком задевает меня.

— Масло есть?

— Обойдешься!

— Хорошо, — бормочу, возвращаясь на свое место.

Стараясь даже не дышать, торопливо жую и незаметно на нее поглядываю. Перед мысленным взором рука Анатолия в гипсе.

Надеюсь, она не решила, что я имею на него виды? Я очень не хочу оказаться на его месте.

— Анатолий очень любит вас, — решаю выкинуть белый флаг.

Люда не отвечает, но движения ее становятся более резкими. Я вжимаюсь в спинку стула.

— Он так много хорошего о вас рассказывал... — продолжаю, вдруг понимая, что, кажется, перегибаю палку.

Развернувшись, она подходит к столу и упирается в него мощными кулаками. Мои внутренности завязываются в узел.

— Вы очень красивая пара, — пищу, втягивая голову в плечи.

— Слушай, ты... сикявка, — приближает ко мне бордовое от гнева лицо, — Не лезь не в свое дело, ясно?!

— Ясно.

— И к мужикам чужим не лезь, — понижает голос до зловещего шипения, — У меня рука тяжелая.

Мамочки!.. Страшно-то как!

С трудом проглотив кашу, я киваю несколько раз подряд.

— Да-да, конечно, — проговариваю для пущей убедительности, — У меня парень есть. В городе.

Людмила прокатывается по мне взглядом и негромко бросает:

— Бедолага.

Я или мой парень в городе — решаю не уточнять. Я согласна быть бедолагой и тем, кем она захочет, лишь бы не трогала мои глаза.

Схрумкав половинку песочного печенья и запив его чаем, сматываюсь из кухни от греха подальше и обещаю себе, что в сторону тракториста больше даже не посмотрю.

— Доброе утро!.. — машу уставившейся на меня Нине.

Застыв над грядкой в полусогнутом положении, она смотрит на меня, не моргая.

Я провожу ладонью по белым джинсам и одергиваю топ.

— Уже уезжаешь? Все, написала... исследование?

Ступив на деревянную тропинку, подхожу ближе и упираю руки в бока.

— Нет!.. Сегодня по плану изучение спроса и предложения в сфере торговли.

— Чего?..

— Едем с Антоном в торговый центр!

Сведя брови к переносице, Нина принимает озадаченный вид. А мне становится смешно — ну до чего они забавные! Дальше своих грядок в жизни ничего не видят.

— Привезти капкейки?

Виталина, до этого делавшая вид, что меня не замечает, тихо ворчит под нос:

— Мозги себе привези.

— С моими мозгами все в порядке, — отзываюсь с улыбкой, — Нужно быть добрее, Виталина.

Вот я, например, очень — очень добрая.

— Привезу капкейки только Нине, — подмигиваю ей и развернувшись, иду на передний двор дома.

Забегаю в пристройку за телефоном, уверенная в том, что в торговом центре точно будет вайфай, а затем снова выхожу на улицу.

— Антон! — восклицаю радостно, увидев Баженова около его машины.

Никогда прежде я не испытывала столько удовольствия видеть его.

Свежий, бодрый, в по моде потертых джинсах и футболке цвета хаки. Такой красивый, аж дух захватывает!

— Привет!.. — останавливаюсь рядом, сунув руки в задние карманы.

От него сегодня и пахнет приятно — хорошим гелем для душа с нотками хвойной иглы и прогулки по утреннему лесу. Очень мне нравится!

— Вижу, готова?.. — усмехается, намекая на мой безупречный внешний вид.

— Да!

— Прыгай, — указывает подбородком на машину.

Было бы предложено. Оббегаю машину сзади и, смахнув пыль с переднего пассажирского сидения, усаживаюсь и пристегиваюсь ремнем безопасности.

— За чей счет шоппинг? — спрашиваю сразу, едва он занимает место за рулем, — У меня денег нет.

— За счет спонсора, — отвечает загадочно.

— Воу!.. — смеюсь счастливо, — Какой щедрый у меня спонсор!

— Даже не представляешь, насколько, Вася.

Внедорожник Антона выезжает со двора и поворачивает в сторону, противоположную той, откуда он меня привез в прошлый раз самым вероломным образом.

Но ведь он наверняка сделал это не по собственной воле. Его заставил Антоныч, а того — мой отец. Вот кто корень зла и главный предатель.

Ну, ничего...

Деньги Антону для меня перевел, значит, совесть просыпаться начала. Ждем слезных раскаяний и новую машину.

Счастливо вздохнув, я кошусь на Баженова.

А он и правда симпатичный. Если отбросить мои первоначальные неприязнь и обиду — даже красивый.

Не такой, как Рафаэль, конечно, но...

Что-то есть в его широких, сильных запястьях и покрытых мелкими волосками предплечьях.

Усмешка и взгляд нагловатых зелено-голубых глаз цепляют в груди чувствительную струнку и заставляют тело трепетать. Не будь он деревещиной, я, пожалуй, обратила бы на него внимание.

Хотя, нет... Я же Рафу люблю.

— Далеко ехать? — спрашиваю, наблюдая за тем, как Антон пытается настроить радиоволну.

— В соседнее село.

— О-о-о... — выдыхаю с восхищением, втайне надеясь, что то село называется Москва или хотя бы Мытищи.

— Час езды примерно.

— Ты здесь, наверное, все — все знаешь?.. — решаю разболтать парня и, если получится, расположить его к себе.

— Все.

— Давно здесь живешь?

Антон молча кивает, притормаживая, когда наперерез машине через дорогу бросается черный кот. Я, держась рукой за поручень над дверью, не перестаю на него смотреть. Губы у него тоже красивые. Удивительно, как красит человека доброта и желание помочь несчастной девушке.

— А в городе часто бываешь? — спрашиваю, нащупывая точки соприкосновения.

— Бывал... — короткий взгляд на мое лицо, — Пару раз.

— Пару раз?! Всего?!

От шока и неверия задыхаюсь. Теперь понятен его одичалый мрачный характер — он ведь и жизни не видел! Бедняжка!.. Так жалко парня!

— Но почему? Это ведь не так далеко!

— Да, господь с тобою, — взмахивает рукой, — В этих городах, говорят, мужики губы красят и на каблуках ходят!

— Нет!..

— И бабы ни к чему не приспособленные — ни козу подоить, ни роды у коровы принять.

— Нет же!.. — восклицаю я, поворачиваясь к нему на сидении всем корпусом.

— Врут?

— Ну... — такой кавардак в голове от его слов, что я не сразу соображаю, что говорить, — Это не совсем правда!

— Как это? — глядя на меня, заламывает бровь.

Божечки, Антон действительно такой дремучий?! В виски бьет адреналин, когда представляю, сколько восторга и восхищения я увижу в его глазах в ближайшие полчаса.

— Город... это совсем другой уровень, понимаешь?.. Другой образ жизни, другой менталитет.

— Не понимаю. Что там, солнце ярче?

Я смеюсь и, протянув руку, легко касаюсь его плеча.

— Нет, Антош. Город ценится за другое.

— За что?

— За чистоту, красоту, цивилизацию... За культуру.

— Цивилизацию?.. — переспрашивает озадаченно, словно впервые слышит это слово.

— Ну, да... — устраиваюсь в кресле поудобнее, — Так просто и не расскажешь...

— Ну, попробуй. Расскажи, как ты живешь.

— Окей. Ну, смотри, моя семья живет в большом двухэтажном доме. В каждой спальне у нас есть санузел.

— Чего?..

— Санузел — это туалет и ванная, — говорю медленно, чтобы он смог усвоить информацию.

— Туалет в доме? — округляет глаза.

— Да, Антош, — улыбаюсь я, — Ванная и душ тоже в доме. Настраиваешь комфортную для себя температуру воды и с удовольствием моешься.

— Хера се!.. — выдает, неверяще качая головой, — И куда ж все стекает? Под пол?

— Нет. В канализацию. Это, — поднимаю указательный палец вверх, — централизованная система сбора и отвода сточных вод.

— Охренеть!..

В голове мелькает мысль — а может, мне заняться просвещением местного населения? Может, это мое призвание?.. Нести свет в царство мрака и невежества. Я ведь очень образованная!

— Да... В цивилизованном современном обществе есть масса вещей и технологий, делающих жизнь приятной и комфортной. Вот например... в городе морковь и картофель привозят доставкой из магазина. Нам нет необходимости выращивать их самим.

— Картошку и морковку продают в магазинах?! — переспрашивает Антон.

— Да-а-а!.. И яйца тоже!

— А как же они в магазин попадают?

— Не знаю! — пожимаю плечами, — Наверное, привозят откуда-то. Или вот...

Лезу в карман джинсов за телефоном и, активировав его экран, демонстрирую Баженову.

— Знаешь, что это?

— Телефон, — догадывается умничка.

— Правильно, — хвалю парня, — Но не просто телефон, по которому можно звонить.

— Не понял...

Я сдержанно, очень тактично вздыхаю. Машина в этот момент подпрыгивает на кочке, и мой Афоня едва не выскакивает из рук.

— Это телефон, прекрасная видео и фотокамера, таймер, диктофон, будильник, записная книжка, калькулятор, — перечисляю я, уверенная, что в телефоне, по которому я видела, как он звонил кому-то в прошлый раз, ничего подобного нет.

— Фантастика! — выдыхает Антон пораженно.

— В нем установлена масса всевозможных приложений. Я могу заказать такси всего двумя кликами, — заикаюсь, поняв, что и половины слов, которые я произношу, Баженов может не знать, — двумя нажатиями. Заказать доставку еды. И через соцсети узнать, как дела у моих друзей. Я могу запостить свое фото, и через секунду его увидят все, кто на меня подписан.

— У меня сейчас башка взорвется.

Я тихонько смеюсь. Не представляю себя на его месте, но догадываюсь примерно, что он чувствует сейчас. Я же новую вселенную для него открыла.

— Ты можешь как-нибудь приехать к нам в гости, — предлагаю с улыбкой, — Мои родители не будут против. Сходим в кино...

— Кино к нам в райцентр привозят...

— О-о-о... — склоняю голову набок, — Я думаю, тебя удивят городские кинотеатры.

Прикидывая в голове список мероприятий по просвещению Антона, я не сразу замечаю, как мы въезжаем в другое село.

— Это здесь? — спрашиваю, озираясь.

— Ага...

— Борисовка? — замечаю указатель, — Здесь есть торговый центр?

— Райцентр! — произносит Антон с гордостью.

Я начинаю ерзать. Нехорошее предчувствие забирается под кожу противным зудом.

Машина поворачивает несколько раз, пересекает что-то, отдаленно напоминающее небольшую площадь и, наконец, останавливается у одноэтажного деревянного здания с вывеской «У ГАЛИНЫ. Мясо, запчасти, хозтовары».

— Что это?.. — спрашиваю неживым голосом, надеясь, что мы заскочили сюда на пять минуточек по делам Антона.

— Торговый центр. Идем на шоппинг, Вася.

— Подожди, Антош, ты, наверное, что-то напутал, — бормочу, улыбаясь, — Это не торговый центр.

Мое сознание сопротивляется. Оно в шоке, мать вашу, и до последнего держится за призрачную надежду, что Баженов, впечатленный мои рассказом, просто забыл, куда вез меня. Ну, или на крайний случай, шутит.

— Это самый, — делает ударение на втором слове, — крупный торговый центр в нашем районе, Василина. Думаю, ты найдешь здесь все, что хотела.

— Нет!.. — восклицаю с отчаянием.

Мечты, что я лелела почти сутки, идут трещинами и рушатся прямо на моих глазах. Это жестоко!.. Я не заслужила шоппинга в торговом центре с названием «У Галины»!

Однако Антон, не ведая, какая драма разворачивается в моей душе, бодро выпрыгивает из машины и хлопает дверью. Я, закрыв лицо руками, принимаюсь раскачиваться на месте и через случайную щель между пальцами вижу, как он отодвигает такую же, как в моей пристройке, занавеску и заходит внутрь.

Мое сердце плачет и рыдает от разочарования, но выбора у меня нет. Я не вынесу еще одного мыться волос «Волшебным шлемом».

Заставляю себя вылезти из внедорожника и плетусь за Баженовым.

Внутри темно, шумно работает вентилятор и звучит тоскливая песня. Пахнет лапшой быстрого приготовления, а не свежесваренным кофе, как я надеялась.

Из посетителей только я, Антон и бабуля, решающая, какой навесной замок купить для своего сарая.

Продавец — консультант за прилавком, невысокая полная женщина с такими длинными нарощенными ресницами, что в распахнутом виде они полностью закрывают брови, пристально следит за каждым моим движением. Словно я приехала сюда с намерением украсть пластиковую поливалку или сложенные пирамидкой коробки со спичками.

— Где у вас здесь отдел уходовой косметики?

— Какой косметики?.. — переспрашивает она.

Изучающий сваленные в кучу на полке какие-то железяки Антон поднимает голову и смотрит на меня.

— Шампуни, кремы, кондиционеры, — поясняю со вздохом.

Уже ничто не сможет улучшить моего настроения, но я должна взять из этой поездки максимум из возможного.

— Там, — показывает рукой влево.

Деревянный дощатый пол скрипит под моими ногами, когда я иду в указанном ею направлении. Мои натянутые как струны нервы — тоже. Интуиция подсказывает, что я не увижу на полках знакомые бренды, и она оказывается права.

Шумту, Винея и Клисс Гур гордо демонстрируют криво наклеенные этикетки. Мои от природы здоровые густые волосы встают дыбом.

— Что это?!.. — шепчу еле слышно, остановившись взглядом на линейке шампуней в желтых флаконах.

— Где? — раздается за спиной голос Иуды.

— Вот... Яичный, Крапива, Береза... Что это, Антон?

— Из какой дыры ты ее привез? — хмыкает продавец, наклонившись вперед и придавив грудью прилавок, — Она не местная, что ли?.. Впервые в приличном магазине?

— Она в восторге. Да, Вася?

В диком. Настолько бешеном, что забыла, как буквы в слова складываются.

Опускаю глаза на полку ниже и вижу уже знакомый мне Волшебный шлем, а также Зефирное облако, Ауру сияния и Шелковую корону.

— Дайте мне самый лучший шампунь из имеющихся, — прошу дрожащим от потрясения голосом.

— Денег-то хватит? — язвит женщина, ставя на прилавок передо мной литровую бутылку Пентина.

— Если у меня от него вывалятся волосы...

— Тю-ю-ю... Ты мне угрожаешь? — перебивает, хлопая черными густыми ресницами.

— Нет, просто...

— Короста, — перебивает она и спрашивает, — Еще что-нибудь брать будете?

Будь моя воля, я летела бы из этого торгового центра так, что ветер в ушах свистел бы, но в происходящем моей воли нет. Поэтому мне приходится выбрать крем на основе козьей сыворотки, расческу и бритвенный станок.

Но если я думала, что меня больше ничем не удивить, то очень сильно ошибалась. Настоящая истерика едва не случается, когда продавец вываливает передо мной целый ворох нижнего белья.

— Нормального нет?.. — шепчу тихо.

— Нормальные трусы, — оскорбляется она, — Хоть в цветочек, хоть в горох.

— Отвернись, — шиплю открыто потешающемуся надо мной Баженову.

Он уходит в отдел, на полках которого расставлены кастрюли и стеклянные банки, а я потерянно смотрю на разложенное передо мной великолепие.

Становится смешно и страшно одновременно, когда я представляю себя в этом.

Перебирая трусы, наконец останавливаю свой выбор на двух из них. Одних в мелкий розовый цветочек, вторых — с мультяшным попугаем на передней части.

— Это детские, — комментирует женщина.

— Я влезу.

Кроме белья покупаю упаковку прокладок, размером больше напоминающих подгузники для новорожденных, и, о чудо, тампоны, которые она достает из-под прилавка с видом, словно это контрабанда.

Добавляю к набору зубную щетку и пасту «Белый клык», а также два разных по размеру полотенца с подсолнухами.

— Обувь? — спрашиваю, особо ни на что не надеясь.

Важно проплывая за прилавками мимо Антона, она ведет меня в противоположный конец своего торгового центра.

— Сапоги резиновые, кирзовые, калоши, тапки и... вот — показывая рукой, делает акцент голосом, — Модные туфли. Лаковые и с каблуком. Хоть в кино, хоть на вечернюю прогулку с кавалером... Примеришь?

Из горла рвется истеричный смех, когда я смотрю на явно не новые туфли на высоком квадратном каблуке и с широким ремешком.

— Кроссовки?.. Кеды?

— На кой они тебе? — поджимает губы, — Спортсменка, что ли?

— Антон! — зову Баженова, — Оплати счет.

Он подходит, вытаскивает из заднего кармана джинсов наличку, а я, забрав покупки, выхожу на улицу.

От шока или от отсутствия в желудке обещанного ему капучино кружится голова.

Я бросаю пакет на заднее сидение и залезаю в машину.

— Все купила? — спрашивает Антон, садясь за руль.

— Ты издеваешься?

— Нет. Если хочешь, могу завезти на местный рынок.

— Не надо, умоляю! — складываю ладони в молитвенном жесте, — Мне впечатлений от торгового центра «У Галины» на всю оставшуюся жизнь хватит.

— Ну, да... — чешет подбородок, — Вряд ли в твоем списке есть грибы и свиные потроха.

По телу проходит волна дрожи.

— Поехали домой, пожалуйста, — шепчу неживым голосом, прикрывая глаза.

— Здесь неподалеку есть чебуречная...

— Нет!

— Таких вкусных чебуреков ты не попробуешь никогда, — продолжает он.

— Я не ем чебуреки, Антон! Это ужасно!..

— Из свежего мяса. Такие сочные, что язык проглотишь...

Мой желудок требовательно сжимается. Я закрываю глаза ладонью.

— С золотистой хрустящей корочкой...

— Ладно! — выкрикиваю, заглушая урчание в животе, — Вези в свою чебуречную.

Демонстрируя обиду и разочарование, я отворачиваюсь к окну и очень громко молчу. Вздыхаю тихонько, но так, чтобы Баженов слышал. Рисую пальцем решетки на стекле, как символ моего состояния, и делаю это так, чтобы он видел. Пусть знает, до чего меня довел.

— Так, что на счет кино? — спрашивает спустя две минуты гробовой тишины, — Сводишь меня в городской кинотеатр?

— К вам в райцентр привозят.

Настрой дружить с ним угас пропорционально моему удовольствию от шоппинга. Он мог хотя бы подготовить меня к нему морально. Но нет — едва не довел до инсульта!

И сейчас сидит и посмеивается.

Зловредный тип.

— Ладно, не дуйся, — говорит, наконец, — Обещаю что-нибудь придумать на счет твоих кроссовок.

— Что?! — вскидываюсь я, — Сделаешь сам из обрезанных резиновых сапог?

— Я что-нибудь придумаю, — повторяет он ровно.

Фыркаю и вдруг вижу ту самую чебуречную с названием «Чебуреки для утехи. Чай, пиво, водка».

Значит, и тут кофе нет.

Внешнее и внутреннее убранство очень похоже на торговый центр Галины. Та же занавеска на входе и скрипучие деревянные полы. Пахнет сплошным холестерином, но до того аппетитно, что мой рот наполняется слюной.

Я прощу себе этот чебурек, да. Я получила психологическую травму и имею право на маленькое преступление против фигуры.

Антон усаживает меня за застеленный клеенкой стол у окна и уходит заказать для нас два чебурека. Сложив руки на коленях, я вздыхаю. Интересно, чем я занималась бы сейчас на Бали?.. Медитировала бы или купалась в море?

Вынув телефон из заднего кармана джинсов, я вдруг понимаю, что здесь есть интернет!

Мамочки!.. Ударивший в голову адреналин отдает дрожью в руки.

В личке завал, который разгребать ни один день! Все спрашивают, куда я делась.

Господи!.. Что им ответить-то?!

Захожу в нашу с Мией переписку, а там дублирующийся десяток раз один и тот же вопрос:

«Лапуля, ты где?»

Подруга тут же засекает меня, и уже через секунду прилетает еще одно сообщение:

«Ты куда уехала?»

Вот черт! Спалилась!.. Нервно закусив губы, пишу ей ответ:

«Я разве не говорила? Я на Бали, кисунь. Слушаю тишину и мое сознание. Пью кокосовую воду, очищаю разум от скверны и открываю чакры»

«Я тебя наберу?» — спрашивает Мия.

Нет! Ради бога, только не это!..

Обернувшись, встречаюсь взглядом с Антоном. Он идет в мою сторону.

Блин!.. Паника хватает за горло.

Нажимаю кнопку и быстро записываю голосовое:

— Кисуня, позже, плиз. Я на медитации...

И именно в этот момент над ухом раздается голос Баженова:

— Тебе чебурек с говядиной или со свининой?

Я вздрагиваю, подскочив на месте, и, отпустив палец, отправляю голосовое Мие.

— Антон!!! — взвизгиваю так, что закладывает уши, — Что... Что ты наделал?!

Меня бьет крупная дрожь, и истерично тыкающий в экран палец все время попадает не туда.

— Нет!.. Нет!!! Пожалуйста, нет, Мия, не слушай это!!!

Две галочки под голосовым окрашиваются в синий, и вслед за этим от подруги прилетают одно за другим несколько сообщений:

«Чебурек?!?!»

«Лапуля, с тобой все в порядке?! Твой отец знает, где ты находишься?!

Господи боже мой! Что я наделала?! Что теперь будет?!

— Я тебя убью, Баженов, — шиплю, судорожно придумывая, что ответить Мие.

— С говядиной или со свининой? — повторяет вопрос, посмеиваясь.

— С говядиной, конечно! — рявкаю я.

«Тебя похитили?!» — пишет снова.

«Нет» — отправляю дюжину смеющихся смайлов, — «Это Марсель так шутит»

«Марсель? Какой Марсель?!»

«Тренер по медитации»

«Оу!!! Симпатичный? У вас роман?! Был секс?!»

Фух!.. Кажется, выкрутилась.

Стираю ладошкой испарину со лба и даже улыбаюсь. Нет, все-таки я очень — очень находчивая!

«Мы просто друзья, кисунь» — печатаю, приправляя сообщение подмигивающим эмодзи.

Коротко прощаюсь, выхожу из нашей переписки и переворачиваю телефон экраном вниз. А затем, смахнув усевшуюся на салфетницу муху, оборачиваюсь и вижу, как «Марсель» несет две тарелки.

— Налетай, — говорит он, опуская одну из них передо мной.

Моя челюсть падает вниз, потому что я не знала до этого момента, что чебуреки бывают размером с ту лопату, которой я собирала лепешки.

— Это... это точно чебурек? — показываю на него пальцем.

— Ешь, пока не остыл, — говорит Баженов, усаживаясь напротив.

— Ладно, — вздыхаю тоскливо, — Только ради того, чтобы ты не обиделся.

Девчонка в розовых лосинах и длинной зеленой футболке ставит на стол две громадные кружки с ароматным чаем.

Я подцепляю пальцами уголок чебурека и откусываю кусочек.

— Смотри, чтобы сок не вытек, — напутствует Антон.

— Сок?..

— Бульон, — поясняет он, — Обхвати губами место укуса и всасывай его в себя.

Я наклоняюсь над тарелкой, делаю, как он велит, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не закатить глаза от удовольствия.

Срань господня, это самое вкусное, что я пробовала в жизни! В десять раз вкуснее красной икры, которую я просто обожаю, и в сотню раз вкуснее сопливых устриц.

— Нравится? — проникает в ухо тихий голос Баженова.

Я вскидываю взгляд и замираю. Блеск его глаз и застывшая на лице полуулыбка пробирают до дрожи. Бедра самопроизвольно сжимаются.

Эй... это что такое?..

Очевидно, растерянность на моем лице заставляет его улыбнуться шире.

— Вкусно?

— Сойдет, — буркаю, откусив кусочек побольше.

Мои щеки пылают, а Иуда продолжает пялиться на меня, и в итоге я не выдерживаю.

— Что?..

— Ты смешная.

— Обхохочешься, ага... — тянусь к кружке и делаю большой глоток чая со вкусом каких-то ягод.

— У тебя в городе, наверное, и жених имеется?

— Конечно, Антош, — облизываю губы, заправляя прядь волос за ухо, — И жених, и целая армия поклонников.

— Такая популярная? — заламывает бровь.

— Очень популярная. Это в ваших Бодунах красоту не ценят...

Баженов молча кусает чебурек и сосредоточенно его жует. Естественно, это гораздо важнее и приятнее, чем подтвердить то, что я действительно красивая.

— И где же твоя армия сейчас? Почему не ищут свою королеву? — усмехается он, — Нашлись дела поважнее?

— Ну, почему же?.. — распрямляю плечи, — Рафаэль, мой жених, сейчас заграницей. Как только вернется, примчится за мной на белом Мерседесе.

— М-м-м... — Антон протягивает руку и подушечкой большого пальца касается моего подбородка, — Сок побежал.

Пыхнувший в лицо жар, стекает вниз, обжигая шею и грудь. Я едва не давлюсь чебуреком.

Этот Иуда — сексуальный гад.

Я не знаю, как это работает, но после чебурека меняются даже мои впечатления от шоппинга.

Нормальный магазин — по местным меркам. Да и с кроссовками Антон обещал помочь. Нет повода расстраиваться.

Сидя с ногами на переднем пассажирском его внедорожника, я улыбаюсь. Салон пропах чебуреками, потому что я заставила его купить еще шесть штук взамен капкейков, которые от меня, наверняка, ждут. Конечно. Я ведь очень заботливая.

— Антон, у тебя есть девушка? — решаюсь спросить только в рамках взаимообмена информацией.

— Конечно, — роняет негромко, коснувшись взглядом моих губ.

Если это правда, то мне жаль бедняжку, потому что, кажется, Баженов на меня запал.

Элегантным жестом убираю волосы от лица и опускаю ладонь на коленку. Антон, косясь, следит за каждым моим движением. Не все с ним так печально — у деревенщины прекрасный вкус.

— И где она?

— В соседнем селе, — отвечает неопределенно таким тоном, словно не хочет говорить о ней.

Я тактично замолкаю, но меня хватает всего на несколько секунд.

— А... она знает, что ты других девушек по чебуречным водишь?

— Не знает, — дергает бровью Антон.

— Ай-яй-яй, Антош...

— А твоя армия в курсе, что ты лопаешь чебуреки с левым мужиком?

Я откидываюсь на спинку сидения и прикладываю руку к щеке. Она горячая.

Ох, черт... Это очень плохо, что близость Иуды так сильно будоражит? Что сказал бы Рафаэль, узнай он о том самом чебуреке?

— Но... мы же ничего такого не делали, верно? — спрашиваю, перехватив его взгляд, — Нам нечего стыдиться?

Мое лицо продолжает пылать, а участок кожи на подбородке, которого коснулся его палец, пульсирует и горит особенно сильно.

— Ничего такого, — подтверждает Антон и добавляет спустя паузу, — пока...

— Что?! — вспыхиваю я, — Ты о чем вообще?!

Засранец весело хохочет, а я подвисаю на его ровных белоснежных зубах и острых клыках.

Как у вампира.

Пф-ф-ф...

Зажмурившись, сглатываю. В чебуреках, случайно, ничего галлюциногенного не было?

— Кстати, — говорит он, — Если хочешь, можем заскочить на кладбище.

— За-зачем?..

— Проведать покойную бабу Нюру.

Закусив обе зубы, чтобы не рассмеяться, я смотрю в лобовое стекло.

— Ты мне теперь всю жизнь ее вспоминать будешь?

— Ладно, не кипятись. Не будем больше о покойниках.

Возвращаемся в Бодуны уже сильно после обеда. Это не может не радовать, потому что я очень надеюсь, что меня, уставшую и обессиленную изматывающим шоппингом, уже не загрузят сегодня работой.

— Антош, возьми, пожалуйста, мои покупки, — прошу, забирая бережно накрытые сверху газетой чебуреки.

Лощеное лицо кандидата в депутаты Картошкина Петра Ивановича на ней приняло на себя весь чебуречный удар и потонуло в огромном жирном пятне.

— Кто любит чебуреки? — громко спрашиваю я, остановившись у входа в огород.

Моющая ноги около бочки Виталина, подкатив глаза, морщится. Настя, оглянувшись, голодно облизывается. Не даром, что сестра Людмилы.

— А где эти... как их?.. — щелкает пальцами в воздухе Нина, — Канкейки твои?

— Капкейки? — поправляю я, — Капкейкошная сегодня была закрыта, поэтому вот... чебуреки!.. Будете?

— Да, — звучит нестройное, вызывая у меня довольную улыбку.

— Тогда я ставлю чайник.

Захожу в дом и, скинув обувь, быстро шлепаю в кухню. Там, слава богу, никого. Оставив угощения на столе, беру электрический чайник и в руку и осматриваюсь в поисках резервуара с водой.

— Не поняла, — вдруг раздается позади.

Вздрогнув от страха, едва не роняю его на пол. В дверях, уперев руки в широкие бока, стоит Людмила.

— Я... я чайник хотела согреть.

— А ты чего здесь хозяйничаешь?

— Чайник, — поднимаю его на уровень глаз, — Девочек чаем напоить.

Люда склоняет голову набок и делает ко мне два шага. Я вжимаюсь бедрами в край столешницы.

— Не много ли ты на себя берешь, сикявка? — спрашивает низким вибрирующим голосом, от которого по моей спине расползается липкий ужас, — Перед чужим мужиком хвостом крутишь, теперь вот... на кухню чужую залезла.

— Я не крутила... — вышептываю с огромным трудом.

— Знаешь, что с такими, как ты, здесь делают?..

Мой язык намертво прилипает к небу, и картинка перед глазами начинает терять контуры.

— Лучше тебе не знать, Вася.

Людмила продолжает напирать, а я наклоняться назад. Вскоре моей щеки касается ее разъяренное дыхание с ароматом жареного лука.

— Я... я не претендую на вашего прекрасного Анатолия, — лепечу, прежде, чем полностью лечь на стол, — Мне вообще Антон нравится.

Людмила замирает, а у меня получается выдохнуть.

— Антон? — уточняет с усмешкой, — Думаешь, он посмотрит на тебя? На твоих два прыща вместо сисек?

Так обидно становится за мои сиси, но я решаю проанализировать это позже.

— А вы чебуреки любите? — достаю козырь из рукава.

Зрачки Люды расширяются и поглощают собой всю радужку. Ноздри начинают трепетать.

Да!.. Да-да-да!!!

— Я привезла... специально для вас.

Наконец, она выпрямляется и переводит взгляд заплывшее жиром лицо Картошкина. Сглатывает.

— Совсем свежие, — проговариваю вкрадчиво, — Сочные, с золотистой хрустящей корочкой.

Боже мой!.. Как же я раньше не догадалась, что путь к сердцу Людмилы лежит через желудок?..

— Из Борисовки? — хмурится для порядка.

— Да-да! — восклицаю, кивая, — Из нее, родимой!

— Ладно... — смотрит на меня сверху вниз, — Я сама чайник включу!

Выдергивает его из моих рук, но тут же утыкается в мою грудь мясистым пальцем и тихо добавляет:

— Смотри у меня!

Отвечать мне не приходится. В кухню гуськом заходят девчонки, а следом за ними — Сморчок. Деловито потирая руки, первым садится за стол.

Чебуреки улетают со свистом, причем Людмиле, как хозяйке кухни, достается два. Но если бы я знала, что это ключик к ее доброму расположению, то заставила Антона купить ей три или четыре.

После чая у меня получается улизнуть в пристройку, где я делаю распаковку моих покупок. Расставляю немногочисленные флаконы на полочке этикетками к стенке и стираю в тазу новые трусишки.

Ничего. Все, что нас не убивает — делает сильнее. Эти трусы я пронесу через посланное мне судьбой испытание, как знамя победы.

Шмыгая носом от восхищения собственной силой духа, я развешиваю их на спинке кровати и выхожу на вечернюю прогулку.

— Манда старая!.. — доносится до меня, едва я оказываюсь за воротами.

— Сука дряблая, верни хохлатку!..

Ох ты!.. Этот сериал, оказывается, каждый день показывают.

Усевшись на скамью и вытянув ноги, я вся обращаюсь во внимание.

— В глаза не видала я твою хохолатку! — выдает Галина, крутя фигой перед лицом Кристины Ивановны.

— Закрыла в сарае?! — ахает она, — Я на тебя заявление напишу!

— Пиши! А я расскажу, что ты у меня смородину воруешь через забор!

— Чего?! Смородину? Твою?! — хохочет соседка чересчур громко, — Да она ж у тебя кислая и мелкая! А ты у меня, гнида, всю малину обобрала!..

Галина театрально хватается за впалую грудь и в ужасе качает головой.

— Да то ж твои куры всю малину и сожрали, потому что ты их не кормишь ни черта!

— Верни хохлатку! — кричит Кристина Ивановна, — Не то...

— Что?..

— Прокляну! — проговаривает она страшным замогильным голосом, от которого волоски на моих руках встают дыбом.

— Ведьма!.. — восклицает Галина, крестясь.

Я борюсь с собой. Узнать, чем закончится сегодняшняя стычка хочется так же сильно, как и спрятаться от леденящих кровь проклятий за забор.

Однако в момент развязки в экране появляется Колька. Вальяжно вкатывается в кадр на своем велосипеде и закрывает мне весь обзор.

— Здорово, — говорит, пристраивая велик у забора и ставя одну ногу на край скамьи, как это вчера делал Анатолий.

— Привет, — отзываюсь, нехотя отрываясь от зрелища.

Волосы Кольки выглядят так, словно он только что вырвался из эпицентра урагана, и большая дыра на колене трико это только подтверждает.

— Че делаешь?

— Отдыхаю, — вздыхаю я.

— Устала, что ли?

— Очень.

— Яблоко хочешь? — вдруг спрашивает пацан, вытаскивая его из кармана.

— Не-а, — отказываюсь, помня мой жесткий трофей, — Они же у вас кислые.

— Кислые, да не кислые, — усмехается Колька хитро, — У Антоныча яблоки кислючие, а вот...

Воровато озирается по сторонам и понижает голос:

— А вот... у деда Игната сочные и сладкие! Будешь?

— Буду! — соглашаюсь сразу.

Я же не дура отказываться от сочных сладких яблок!

Потерев его о черную футболку с надписью «Серега — настоящий мужик», Колька протягивает его мне.

— М-м-м... — закатываю глаза, хрустя кусочком яблока.

Не соврал. Действительно, сладкое!

— Дед Игнат занимается выращиванием яблок?

— Тш-ш... — приставляет палец ко рту, оглядываясь, — У него самые вкусные яблоки в Бодунах, но он такой жмот, что приходится...

Пацан переходит на столь тихий шепот, что я, чтобы слышать его, едва не сползаю со скамьи.

— Что?..

— Что приходиться иногда его... грабить.

Шокированно ахнув, откусываю еще один кусок. Я не одобряю воровства, порицаю его всеми своими помыслами и люто осуждаю тех, кто этим промышляет. Я ведь очень порядочная.

— Это не хорошо, — цокаю, доедая угощение.

— От него не убудет. Они у него осенью все равно все сгнивают, — отмахивается Колька, — Если хочешь, я могу тебя в следующий раз с собой взять.

Из свидетелей нашего разговора только сидящий на столбике забора кот, да развалившийся слева от скамьи старый пес. Демонстрировать свою порядочность особо некому, поэтому я задумываюсь.

— А что будет, если он нас поймает?

— Ну, как, поймает?.. — чешет пацан затылок, — Шмальнет пару раз из воздушки и все.

Едва не потеряв дар речи, я смотрю на него во все глаза.

— Воздушка — это ведь ружье?

Я знаю. У моего отца такое есть. Он порой стреляет на заднем дворе по мишеням и даже разок мне дал. Правда, попала я не по мишени, а по панорамному стеклу в нашей беседке. Звон был оглушающий. Крики моих родителей — тоже. Это был первый и последний раз, когда я держала в руках оружие.

— Да он в воздух палит, — смеется беспечно Колька, — Ну, обложит еще трехэтажным матом и все.

— Ох, не знаю...

Мне нужно время, чтобы обдумать и принять решение, соглашаться ли на столь опасную вылазку или лучше грызть кислые яблоки Антоныча.

Лежащий у моих ног пес, широко зевает и кладет большую голову прямиком на мою ступню. Я испуганно замираю.

— Не бойся, — замечает Колька, — Он добрый.

— Точно?

— Ага, Антоныч его с собой на охоту на зайцев брал, но говорит, что он бестолковый.

— Как его зовут?

— Герцог, — отвечает пацан с некой долей гордости в голосе.

Я еще раз осматриваю собаку. Какой-то потрепанный, линялый, с ленью в безразличном взгляде.

— Почему Герцог, а не Граф или... например, Барон?

— Графья и Бароны вон в каждом дворе сидят, — указывает рукой в сторону, — А Герцог только у Антоныча. А что?..

— Ничего, — мотаю головой, — Очень подходящая кличка. Я как его увидела, сразу подумала — вылитый Герцог.

— Да?..

— Ага, а вы его за зайцами... Не герцогское это дело — за зайцами бегать.

— Ну, да, — серьезно кивает Колька, глядя на храпящего пса.

Уже знакомое, доносящееся с начала улицы, тарахтение трактора заставляет меня напрячься. Обняв плечи руками, я заранее цепляю на лицо хмурую маску. Чтобы у Людмилы, если она сейчас вздумает выйти за ворота, даже мысли не появилось заподозрить меня в интересе к ее мужчине.

Трактор останавливается значительно дальше от скамьи, чем вчера. Дверца распахивается, и из него выпрыгивает Анатолий с букетиком ромашек в руке. Настолько пожухлым, что я не удивлюсь, что это тот самый, который вчера не оценила Люда.

— Здорово! — басовито приветствует его Колька.

Тот, пожимая руку пацана, бросает на меня недобрый предостерегающий взгляд, словно я собиралась запрыгнуть на него с разбегу.

Фыркнув, я отворачиваюсь и слышу:

— Держись от меня подальше. Найди себе кого-нибудь попроще.

— Что?! — взрываюсь я, но в этот момент некрасивое лицо Толика расплывается в улыбке.

— Людка!.. Людка, я тебе цветы привез! — бросается во двор, а у меня, наконец, получается спокойно выдохнуть.

Дурачок. Не цветы нашей Людке возить нужно, а чебуреки.

— Ну, что? Идем завтра за яблоками?

— Слу-у-ушай, — оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Ромео с Джульеттой на достаточном от нас расстоянии, — Ты говорил, что можешь проводить меня на ту сопку.

— Где интернет ловит?

— Да. Сходим завтра вечером?

Колька смотрит на ту гору, а потом с сомнением на меня.

— А ты дойдешь?

— Конечно!

Ох. Не дает мне покоя отсутствие звонков от Рафаэля. Неужели с его бабушкой совсем плохо? Хочу убедиться, что плоскозадая Махоркина не имеет к этому никакого отношения.

— Ладно, — соглашается пацан и негромко добавляет, — Надеюсь, Антоныч меня не убьет.

— Стоять! — гаркает Людмила так, что я едва не впечатываюсь лбом в дверной косяк, когда собираюсь после завтрака сбежать в свою пристройку.

— Я?.. — оборачиваюсь через плечо.

Упираясь одной рукой в стол, а второй — в свои складки на боку, она смотрит на меня, сощурив глаза.

Божечки...

Да, что снова случилось? Не посягала я на ее Аполлона!

— Куда намылилась?

Пожимаю плечами. Врать не хочу и правду сказать страшно. Планировала отсидеться в пристройке с Василием, потому что заметила, что кот плохо переносит одиночество. А оно в свою очередь грозит депрессией и проблемами со здоровьем. Разве кто-то хочет, чтобы Васенька заболел?

— У нас здесь лаботрясов не любят.

— Я тоже не люблю, — шепчу задушенно, потому что от тона, каким говорит со мной Людмила сводит живот, — Презираю всей душой.

— Будешь сегодня мне по кухне помогать.

— Я?..

— Тебе в рифму ответить? — подкатывает глаза, — Чего заладила, «я», да «я»? Умеешь что-нибудь по кухне делать?

— Конечно.

— Что?

Я обвожу эту самую кухню взглядом. В доме моих родителей она куда больше и безусловно современнее, но даже здесь я кое-что смогу.

— Бутерброды. Умею чайник включать и пользоваться микроволновкой.

Люда, слушая меня, лишь качает головой.

— Бедолага... Бог не дал ни ума, ни красоты. Так еще и руки из жопы растут.

— Нормальные руки!.. — вякаю я.

— Кто ж тебя, такую замуж-то возьмет?

Я могла бы начать спорить, доказывая, что в современном обществе подобные навыки уже не актуальны. Что для счастливых отношений гораздо более важны умения слышать и понимать партнера, уважение личных границ и доверие, но разве она поймет?

К тому же умение Люды вести хозяйство не спасли их отношения с Анатолием. Но я лучше откушу и съем свой язык, чем произнесу это вслух.

— Что нужно делать?

— Картошку чистить умеешь?

— Я видела, как это делается.

— Приступай, — кивает она на стоящее у ее ног ведро с картофелем.

— Эмм... Хорошо, — делаю шажок вперед, чтобы оценить свои будущие трудозатраты, — Мне понадобятся перчатки, проточная вода, электическая картофелечистка и контейнер для сбора отходов.

На электрической картофелечистке мой голос надтреснуто сипнет. Что-то подсказывает мне, что Людмила в глаза ее никогда не видела.

Озадаченно почесав макушку, она устало прикрывает глаза:

— Ты откуда к нам такая шибанутая приехала?

— Нет, картофеличистки, да? — вздыхаю горько, — Как жаль! Я так хотела помочь!..

Двинув ногой ведро в мою сторону, Люда достает большую пластиковую миску из шкафа и протягивает мне нож.

— Воду наберешь из-под крана, помойное ведро найдешь в сарае у входа в огород.

— А... а перчатки?

— Зачем? Боишься ручки свои замарать? Так они у тебе все равно из жопы растут.

— Нормальные у меня руки! — восклицаю с обидой.

— Вот и докажи.

Справившись с миской, я выхожу на улицу и озираюсь в поисках вышеупомянутого сарая. Найдя глазами невысокую неказистую постройку, иду к ней и, отворив створку, заглядываю внутрь.

Там темно, очень пыльно и неприятно пахнет.

— Эмм... Григорий, — обращаюсь к проходящему мимо Сморчку, — Не подскажете, где здесь найти... эээ... помойное ведро?

— Зачем тебе? — спрашивает с подозрением, словно я у него пароль от госуслуг выведать пытаюсь.

— Картофель чистить.

— Кто?.. Ты? Ты картошку от морковки-то сумеешь отличить?

— Сумею! — рявкаю, не выдержав, — А ну, живо давай сюда помойное ведро!

Ну, до чего противный мужичок! Вот так и вози ему чебуреки!.. Неблагодарный негодяй!

— Доброе утро, — вдруг раздается позади голос Антона.

Меня как кипятком ошпаривает. Залившись жаром с головы до пят, я прижимаю ладонь ко лбу.

— Привет, — лепечу, наблюдая, как он обходит меня и здоровается за руку со Сморчком, хотя тот этого явно не достоин!

— Чего не поделили? — интересуется, курсируя взглядом между нами двумя.

— Помойное ведро требует! — обличительным тоном заявляет Георгий.

— Я решила помочь Людмиле по кухне, и оно мне нужно для чистки картофеля, — проговариваю с улыбкой.

Внимательные, чуть насмешливые глаза Баженова останавливаются на моем лице. Мои щеки горят огнем. Стыдно за нелепость ситуации, но в то же время до неприличия приятно видеть его. Выглядит он сегодня сногсшибательно, разумеется по Бодуновским меркам — в бежевых шортах, белой футболке и надвинутой на глаза такого же цвета бейсболке.

— Помощница, — отвечает, отзеркаливая мою улыбку.

— Да, — соглашаюсь скромно.

Сморчок, брезгливо поморщившись, достает то самое ведро и сует мне в руку.

— Антон, — окликаю, когда он разворачивается, собираясь уйти.

— М?..

— Ты не забыл про мои кроссовки? — хлопаю ресницами, мило улыбаясь.

— Не забыл.

— Привезешь мне черевички?

— Постараюсь.

Охватывает взглядом всю меня и тоже улыбается.

Дружеский флирт. Ничего более. Его девушка в соседнем селе может доить своих коров спокойно. Или чем она там занимается?..

— Антон, — вновь посылаю в спину за мгновение до того, как он скроется за углом дома.

— М?..

— Приходи на обед. Мы с Людой приготовим кое-что вкусное!

— Хозяюшка, — подмигивает Баженов и уходит.

Зардевшись от удовольствия, я провожаю его взглядом и возвращаюсь на кухню с помойным ведром.

— Тебя как за смертью посылать, — ворчит Люда, что-то мешая в большом тазу.

— Смор... ой, Георгий не хотел мне ведро отдавать, — жалуюсь я, — Вцепился в него зубами, пришлось силой забирать.

— Давай, принимайся за дело. А то оставишь людей без обеда.

— Хорошо, — бормочу, взяв в руку одну картофелину.

Просто снять с нее кожурку и положить в миску с водой. Верно?..

Обхватив пальцами рукоять ножа, я не очень аккуратно срезаю один бок картофелины, а затем второй. Уверенная, что отлично справляюсь, дочищаю ее и принимаюсь за вторую.

Пф-ф-ф... велика наука. Вообще ничего сложного.

— Что готовить будем? — спрашиваю у Людмилы, которая, стоя ко мне спиной, продолжает бренчать ложкой в тазу.

— Картофель по-деревенски.

— Правда?.. — восклицаю, лишь отдаленно представляя, что это такое, — Сто лет его не ела. Это очень вкусно!

— Угу, — буркает она.

— А у нас дома делали картофельные оладушки, но очень редко, потому что они вредные, — продолжаю болтать, планируя во что бы то не стало наладить с Людмилой добрые отношения.

А как же?.. Я ведь очень — очень коммуникабельная.

— Драники, что ли? — хмыкает громко, — Чего ж в них вредного, если картошка своя, с огорода?

— А, да?.. Они не вредные?

— Полезные, — заявляет Людмила и оборачивается.

Бросает взгляд на ведро, затем на миску. Застывает, как громом поверженная. Ноздри и полоски кожи на тонкими бровями делаются белыми, а на пухлых щеках расцветают алые пятна. Глаза наполняются слезами.

— Что?!.. — шепчу, обмерев от ужаса.

— Не шевелись! — вскрикивает Люда не своим голосом.

Я замираю. Руки и ноги наливаются свинцом.

— Положи нож на стол и отойди на два шага!

— Зачем?

— Делай, как говорю!

Я выполняю ее требование, наблюдая за тем, как она подходит к помойному ведру, в которое я бросала отходы, и достает из него картофельную кожурку. Поднимает на уровень глаз и тяжело сглатывает.

— Ты что творишь, Вася?!

— Что?!

— По миру нас решила пустить?! Разорить?..

— Я?.. В смысле?! Нет!

— Диверсантка! Безбожница!

Я вздрагиваю от каждого слова.

— Нынче картошка не уродилась! А ты что делаешь?! Кто тебя так чистить научил?!

— Я не умею!

Резко выдохнув, Людмила опирается кулаком в стол и принимается обмахиваться второй рукой.

— Убила бы...

— Ну, простите! — восклицаю я, — Надо было показать, как это делается!..

— Все, — убито прикрывает глаза, — Шуруй отсюда. Толку с тебя, как с козла молока.

Ой, мамочки!.. Только не это! Я же Антона на обед позвала! Я не могу разочаровать его!

— Нет, пожалуйста! — хнычу по-настоящему, — Дайте мне что-нибудь сделать!

— Что, например?! — смотрит на меня с опаской, — Довести меня до инфаркта?

— Я могу помочь с чем-нибудь еще!..

— За что мне это, Господь милосердный? — бормочет она, качая головой.

— Я могу вымыть посуду и порезать хлеб!

— Тесто месить будешь! Просто всыпать муку и размешивать. Поняла? Булки стряпать будем.

— Поняла! — киваю радостно, — Поняла, Людмилочка!.. Сто лет не ела булок! Они ведь тоже полезные, да?!

— Просто всыпь эту муку и аккуратно замеси тесто, — проговаривает Людмила по слогам, словно я умственно отсталая.

— Я поняла.

— Не всю сразу, а частями.

— Хорошо.

Вручив мне большую деревянную ложку, она упирает руки в бока и, сощурив глаза, следит за тем, что я делаю.

А я стараюсь! Из миски поменьше, в которую насыпана мука, пересыпаю ее в миску побольше, где уже замешана основа для теста.

— Не бултыхай так! Как хуем Тимошки в пизде у Матрешки.

— Я не бултыхаю!

Размешиваю аккуратно, не просыпав не единой граммулечки. Откуда мне знать — вдруг мука у них тоже нынче не уродилась?

Постояв над душой еще несколько минут, Людмила принимается за чистку картофеля. Ворчит еще про то, что я чуть по миру их не пустила, а потом успокаивается.

Я всыпаю всю муку и взбиваю тесто до тех пор, пока мои руки не начинают отниматься.

— Готово, — объявляю, демонстрируя Людмиле свою работу.

— Смети со стола и надень передник, — кивает на висящий на крючке зеленый в подсолнухах фартук.

Пока я делаю то, что она велит, сама Люда заканчивает с картофелем и отправляет его в духовой шкаф.

— Булки лепить умеешь? — спрашивает, но тут же, фыркнув, машет на меня рукой, — Ни хрена ты не умеешь. Будешь делать, как я. Поняла?

— Поняла, — киваю с готовностью.

А потом она начинает вытворять такое, что иначе, как фокусами, не назовешь. Тонким ножом отрезает кусочек теста, парой ловкий движений превращает его в колбаску, из которой плетет причудливые по форме булочки. Косички и бантики.

Я даже рот открываю, наблюдая за этим волшебством.

— Сможешь так? — интересуется с ноткой превосходства в голосе.

— Смогу!

— Давай.

Минут десять у меня уходит только на то, чтобы научиться скатывать тесто в жгут, на то, чтобы сотворить из него хотя бы что-то напоминающее то, что делает Людмила, моего вдохновения уже не хватает.

— Что? — замечает мою заминку.

— Ничего страшного же, если мои булочки не будут точной копией ваших? Пусть будет разнообразие.

— Пусть, — хмыкает Люда, — А ты чего это мне выкаешь?

— Эм-м... — пожимаю плечами, катая по столу тесто, — Из уважения.

— Из уважения, — передразнивает она, — Мне тридцать всего. Я еще молодая!

— Тридцать?! — не сдерживаю возгласа, потому что думала, что ей как минимум на пять лет больше.

— Да, а что?..

— Я думала, двадцать три... Ну, максимум двадцать пять.

Людмила заламывает бровь и, пытаясь втянуть щеки, смотрит на свое отражение в окне.

— Тридцать один в октябре будет.

— Ну, надо же! А так и не скажешь!..

— Ладно, давай булки лепи.

Включив свою фантазию, я принимаюсь за дело. Раскатав несколько таких жгутов, делаю колечки с одного края, а вторым их обматываю. Затем, скатав несколько шариков, надрезами ножом сверху пытаюсь придать подобие розочек.

— Что это? — спрашивает Людмила негромко.

— Розы! — заявляю гордо.

Да!.. Черт возьми, да! Выкусите!.. Талант он или есть, или его нет! А я очень — очень талантливая!

Вхожу в азарт, и еще через полчаса из под руки мастера выходят несколько симпатичных лодочек, пирамидок и спиралек.

— Красиво, да? — хвастаю я.

— М-м-м... угу...

Наверное, онемела от восторга наша Люда. То — то же! То — то же, мать вашу!

Пока булочки поднимаются перед запеканием, она отправляет меня в огород за огурцами и помидорами для салата. Взяв небольшую миску, выбегаю из дома и шагаю по дощатой тропинке в сторону парников мимо работающих на огороде девчонок.

— Подскажите, где здесь огурцы растут?

— Там, — показывает рукой Настя.

— Спасибо!

— Что-то не похоже, что ты профессорша, — вдруг усмехается Нина.

— Это почему еще? — сразу останавливаюсь.

— Не похоже и все!..

Виталина, растянув свои тонкие губы в ниточки, ехидненько смеется.

— Видишь ли, Нина, для того, чтобы написать качественную исследовательскую работу, одного знания теории мало. Нужно практиковаться, чем я у вас здесь и занимаюсь.

— Да ну...

— Например, сегодня я изучаю технологию приготовления традиционных деревенских блюд.

— Про жареную картошку писать будешь? — хмыкает уже с меньшим энтузиазмом.

— Картофель по — деревенски, — поправляю, мягко улыбаясь, — И похожая на произведения искусства выпечка. Надеюсь, вы оцените.

Нахожу парничок с огурцами и, царапая кожу рук, набираю их в миску. Затем в другом парничке срываю несколько красных помидоров и возвращаюсь на кухню.

Противень с моими булочками уже в духовом шкафу, а я, не сидя без дела, обмываю принесенные овощи и тщательно подметаю пол.

От предвкушения восторга в глазах Антона сердце в груди отплясывает румбу, и все время жарко.

Однако, когда Людмила достает мои зарумянившиеся шедевры из печи, настроение с треском рвется на лоскуты.

— Что это? — вышептываю, глядя на булки.

— Что налепила, то и получилось, — отвечает она невозмутимо.

— Я это не лепила!

Вся красота расплылась и превратилась в бесформенные кучки не понятно чего. Ни лодочек, ни розочек!

— Выброси их! — восклицаю в страхе, что это увидят другие.

— Здрасте!.. Умная какая! Все выбрасывала бы!..

— Но... — показываю на одну из булок, — Тут даже не видно, что это изящная спиралька!

— Какая разница?! — отпихивает меня от противня, — На вкус все равно все одинаковые!

— Но они некрасивые!

— Главное, чтобы вкусные были.

Мне хочется плакать. От обиды и бессилия. Но чуть позже, когда аккуратные косички Люды оказываются рядом с моими булочками на столе, я перемешиваю их и горкой выкладываю на блюдо.

Есть надежда, что так их не заметят.

— М-м-м... — закатывает глаза Виталина, — Откусывая булку Людмилы. Во рту прям тает!

Я, скромно сидя в углу у окна, беру ту, что должна была быть розочкой и тоже кусаю. Глотаю слезы досады вместе с пышным тестом.

— Что это? — вдруг спрашивает Нина, подхватывая пальцами мою неудавшуюся лодочку.

Вертит ею в разные стороны, и я с ужасом понимаю, на что она сильно похожа. На женский половой орган в самом его бесстыжем виде.

— Лодочка... — мямлю так тихо, что меня наверняка никто не слышит.

— Я не буду это есть, — заявляет она, морщась.

— А ну, дай сюда, — требует Сморчок, забирая у нее булку.

Сощурив один глаз, с видом знатока рассматривает ее с расстояния вытянутой руки.

Виталина прыскает в кулак. Я не дышу. Стоящая за его спиной Людмила прикрывает рот ладонью.

— Хорошая, — наконец, выносит вердикт Георгий, — Я съем.

Люда, больше не сдерживаясь, хохочет на всю кухню. Я тоже не сдерживаю смеха и едва не поперхиваюсь чаем.

— Интересно, о чем ты думала, когда лепила их? — вставляет Нина, веселясь со всеми.

— Это... это инсталляция! — рассказываю я, — Одно из направлений искусства.

— Чего? — бурчит Сморчок с набитым ртом.

— Ну... — развожу руками, думая, как объяснить, — Инсталляция на тему «Бодуны». Это то, как я вижу вашу деревню...

— Да? — спрашивает Виталина, вытаскивая из горы булочек ту, что должна была стать пирамидкой, но теперь сильно напоминает кучку экскрементов, — Это вот так ты видишь наши Бодуны?

— Это пирамида добра! — восклицаю я, а Людмила сгибается пополам и едва не ударяется лбом о стол.

Общий смех прерывает появившийся на пороге Антон. Встав в дверном проеме, с любопытством смотрит на наши раскрасневшиеся лица. Мое так и вовсе пылает.

Стянув с блюда самую некрасивую булку, я протискиваюсь мимо сидящих девчонок, юркаю мимо него мышкой и вылетаю из кухни.

— А лопату ты мне так и не вернула, Галя! — проговаривает Кристина Ивановна обвинительным тоном.

— Какую такую лопату? С коротким черенком?

— Да!

— Я ее в глаза не видала!.. — восклицает Галина, — Ты на меня грехов-то не вешай!

— Как не видала?! Я же тебе ее в мае давала!..

— Ничего ты мне давала, — упирается соседка.

— Ах, ты холера!.. Воровка!

— Маразматичка старая! Не было у тебя никакой лопаты!..

— Да, что б тебя... что б тебя черти утащили!

Сидя на скамье, я с удовольствием смотрю очередную серию ток-шоу и поглядываю на дорогу в ожидании Кольки. Мы с ним договорились идти сегодня на сопку.

Я подготовилась — надела серые джинсы и лонгслив на случай нашествия насекомых. Волосы собрала на макушке в хвост, а вот ноги пришлось обуть все в те же розовые тапки. Мои Джимми чу, униженные и оскорбленные, не вынесут нового испытания.

— Не дождешься! — сует Галина фигу под нос Кристины Ивановны, — Посмотрим, кто из нас первый помрет.

Колька появляется через минуту после того, как дружные соседки исчезают каждая за своим забором.

Останавливается около меня на велосипеде и убирает отросшую челку с лица.

— Идем или передумала?

— Не передумала, — заявляю решительно, поднимаясь со скамьи.

Наверное, было бы разумнее дождаться обещанных Антоном кроссовок, а только затем отправиться на сопку, но я уже не могу мучиться неизвестностью. Мне нужно знать, что происходит в наших с Рафаэлем отношениях уже сейчас, потому что, когда я набрала его пару часов назад, он не взял трубку и не перезвонил.

— Тебя не потеряют? — заглядывая во двор, спрашивает Колька.

Я пожимаю плечами, потому что не подумала, что нужно у кого-то отпрашиваться. Да и зачем? Мы же ненадолго. Сопка — вот, рукой подать. Пятнадцать минут туда, пятнадцать — обратно.

— Идем, — говорю, выходя на дорогу.

Колька катится на велосипеде рядом. На нем все те же драные трико, кеды и футболка с надписью «Ваше Превосходительство».

Доходим так до угла улицы и, повернув направо, в узкий проход между двумя рядом стоящими деревянными заборами, сталкиваемся с женщиной. Невысокой полноватой старушкой с большой клетчатой сумкой в руке.

— Здрасте, — роняет Колька и, вжав голову в плечи, быстро юркает мимо нее.

— Здравствуй, Коленька, — улыбается она, провожая его взглядом.

— Добрый вечер, — тоже здороваюсь.

— Добрый — добрый, — отвечает женщина негромко.

Доходим с ним до конца забора и оказываемся на поляне, на другом конце которой бежит мелкая речушка.

— Знаешь, кто это? — оглядываясь, шепотом спрашивает Колька.

— Нет. Кто?

— Колдунья!

Я не сдерживаю смеха. Как объяснить пацану, что никаких колдуний и ведьм не существует? Что все эти мистические утверждения идут от невежества.

— Ты, наверное, и в Деда Мороза веришь?

— При чем здесь Дед Мороз?! Наша бабка Валентина самая настоящая ведьма!

— Коль, ты наговариваешь на бедную старушку.

Я ее совсем не знаю, но на первый взгляд она показалась мне приятной и очень доброй.

— Она оборотень! — сделав страшные глаза, шепчет он, — Видишь, в косынке ходит?

— Ну?..

Катя велосипед по тропке через полянку, Колька говорит все тише и тише.

— Пару лет назад по Бодунам ночами стала бегать огромная черная свинья.

— У Антоныча сбежала?

— Блин, Васька, не перебивай, а! — нервничает пацан, заметив мою скептичную улыбку.

— Прости.

— Так вот... — снова озирается, — Та свинья по чужим хозяйствам бегала и пила кровь молодых животных.

— Жуть какая! — ахаю, невольно поежившись, — А зачем?

— Откуда мне знать?!

— Что было дальше?

— Мужики стали на нее охотиться...

— Антоныч?..

— Не перебивай! — цедит Колька сквозь зубы, — Охотились целый месяц, пока не поймали ее в сети.

— Мать честная!

— Да! Хотели зарезать ее, но она, падла, сильная и ловкая оказалась!

— Бабка Валентина? — прижимаю ладонь ко рту.

— Да, заткнешься ты или нет?..

— Молчу...

— Говорят, семеро ее держали, но она все равно вырвалась. Один мужик успел только ухо ее отрезать.

— Господи!..

— Да-а-а!.. Рассказывают, она человеческим голосом орала. А на следующее утро нашу бабку Валентину с повязкой на голове увидали, — заканчивает Колька, — Вот так!

— Какие страсти! Коль, а почему ее из ружья не застрелили? Антоныч же охотник.

— Откуда мне знать? — застыв, снова оглядывается, словно та самая одноухая свинья за нами следом бежит, — Как думаешь, что она в сумке несла?

— Не знаю. Может, ромашек нарвала?..

— А может, — подается ко мне и шепчет на ухо, — Черепа с кладбища?

От зловещих ноток в голосе Кольки мои волосы встают дыбом. По телу проходит нерная дрожь.

— Тут где-то кладбище рядом?

— Да, вон там, — показывает рукой, — Под сопкой.

Господь милосердный — причитаю мысленно словами Людмилы. Что-то так домой захотелось!.. Василий, наверное, уже потерял меня.

— Ну, вот, — говорит его Превосходительство, останавливаясь на берегу речки, через которую переброшен хлипкий деревянный мостик.

Настолько ненадежный на вид, что я боюсь его так же сильно, как бабку — оборотня и ее сумку с черепами.

— Он выдержит? — спрашиваю, толкая ногой старую дощечку.

— Я по нему по двадцать раз каждый день на велике езжу. Выдерживает.

Врет, конечно, но я настроена решительно. В моих правилах доводить задуманное до конца, с какими бы трудностями и страхами не пришлось столкнуться. Я очень — очень смелая.

— Иди вперед, — подталкиваю Кольку на мостик без парапета.

Он бросает велосипед в высокую траву и, ловко балансируя на переходе шириной в три доски, быстро перебегает на другой берег.

— Давай, теперь ты! — кричит оттуда, махая рукой.

Я ступаю на мосток, делаю два шага и замираю.

— Иди, Вась, не смотри под ноги! — наставляет он.

— Он шатается!

— И? Речка по колено, — хохочет он, — Можешь ее вброд перейти!

Его слова успокаивают. Резко выдохнув два раза, я бросаюсь вперед, и уже через секунду оказываюсь на противоположном берегу.

Отдышавшись, иду за Колькой, прыгая с кочки на кочку к подножию сопки. Ноги устают задолго до того, как мы до нее добираемся. Дыхание сбивается.

— Нам сейчас, главное, деда Игната тут не встретить, — оглядывается на меня пацан.

— Тот, у кого яблоки вкусные?

— Ага...

— Он тоже сюда за интеренетом ходит? — спрашиваю, начиная подниматься в горку.

— Кто?.. Михалыч?.. — усмехается он, — У него, поди, даже телефона нет, — Поговаривают он ходит сюда, чтобы смотреть на Бублино, которая как раз за этой сопкой. Это его родная деревня.

— Почему он там не живет?

— Живет. Он туда на зиму перебирается. А в Бодунах только летом, потому что здесь у него яблоки вкуснее.

— А-а-а...

Останавливаюсь и скидываю тапку с правой ступни, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

— Черт!.. — выругиваюсь под нос.

С внутренней стороны у основания большого пальца алеет болезненное пятно.

— Натерла?

— Ага...

Смотрю вверх, а затем назад. Осталось всего чуть — чуть. Мое душевное спокойствие стоит этой мозоли, верно?..

— Сможешь идти? — хмурится Колька, склоняясь над моей ступней, — Вроде небольшая мозоль.

Я присаживаюсь на плоский камень и издаю мучительный стон. Мне сложно переносить боль. Я очень чувствительная, но сила духа и жажда знать правду все равно перевешивают. Я поднимусь на эту сопку, чего бы мне это не стоило.

— Я дойду, — смотрю наверх, — Я справлюсь.

— Может, подорожник приложить?

— Не надо, — отказываюсь сразу.

Я протягиваю руку, и Колька помогает мне подняться. Затем осторожно сую ногу в тапку и шагаю дальше.

— Подорожник, он от всех ран помогает.

— Мне нужны антисептик и пластырь, Коля, — проговариваю тихо, — Вряд ли подорожник сможет их заменить.

— Ну... как знаешь, — ведет плечом, — Твоя нога.

Продвижение вперед, в виду болезненности каждого шага, значительно замедляется. Я устала, мое дыхание сбито, кожа покрыта испариной.

— Главное, чтобы заражения крови не произошло, — продолжает он рассуждать, — Там и до гангрены недалеко.

— Замолчи!.. — прошу я.

Он идет вверх, не зная усталости. Размышляя вслух, размахивает руками.

— Хотя сейчас такие протезы делают, что...

— Коля!

Мозоль на моей ступне болит сильнее, и каждый шаг дается все тяжелее и тяжелее.

— Далеко еще? — спрашиваю спустя несколько минут.

— Почти пришли.

Я собираю всю свою волю в кулак и, страшно хромая, добираюсь таки до вершины. Падаю в траву и раскидываю руки.

Я это сделала!.. Я дошла! Я покорила свой Эверест! Все-таки я очень — очень целеустремленная!

От гордости за себя на глазах выступают слезы.

Колька, приложив ладонь ко лбу в виде козырька, смотрит вокруг. Я, немного отдышавшись, тоже поднимаюсь и едва не немею от видов, что открываются мне.

— Как красиво!

— Да!..

Бескрайние зеленые луга и перерезающие их многочисленные речки и ручьи. Рощицы и густой темно-зеленый лес вдали.

Бодуны с высоты птичьего полета кажутся россыпью пары десятков игрушечных домиков.

— В том озере купаются? — показываю пальцем на синюю, переливающуюся в лучах закатного солнца, водную гладь.

— Да! Можем сходить! И в Поганке купаются, но там вода холоднее и течение быстрое.

— Где? — кажется, что ослышалась.

— Поганка, — смеется Колька, — Это местные так реку называют.

— Почему Поганка? У нее что, нет официального названия?

— Есть. Херота.

— А-а-а... Ну, Поганка, так Поганка. Нормальное название.

Найдя камень побольше, я достаю телефон из кармана и присаживаюсь. Нагретый солнцем за день, он кажется удобнее любого, самого мягкого, кресла.

— Ну, что?.. Ловит? — спрашивает Колька, пытаясь заглянуть в экран моего Афони.

— Ловит, ага.

Неполная шкала, но, думаю, этого будет достаточно, чтобы выйти в интернет и узнать, как живут без меня мои друзья.

Первым делом захожу на страницу Рафаэля и проваливаюсь в водоворот развлечений, тусовок и вписок. Рафа у бассейна с пивом на крыше небоскреба, на вечеринке в загородном отеле в окружении парней и девиц, из которых я знаю только половину, в клубе с Мией и еще несколькими нашими друзьями. И ни одного совместного фото с горячо любимой бабушкой.

Не похоже, чтобы он скучал по мне. Сильно не похоже. В нашей переписке ни одного нового сообщения.

Почувствовав внезапно выросший в горле ком, растираю шею ладонью.

— Все нормально? — интересуется Колька, присев справа от меня на корточки.

— Пока ничего не ясно.

С этими словами я отправляюсь на странички наших с ним общих друзей. У братьев Соловьевых почти идентичные в ним фото, у Шпачека подробности того, как они гоняли ночью на своих спортивках, а вот на станице моей подруги Мии...

То, что я вижу в ее ленте, едва не заставляет меня заскулить от обиды. Танец в клубе, который никак нельзя назвать дружеским. Руки Мии обвивают шею Рафаэля, а его — ее необъятные булки. Лучше бы это была плоскозадая Махоркина!

Комментарии под фото меня и вовсе добивают.

«Рафа, жги»

«Кисуня, вы такая красивая пара!»

«А-а-а-а... Уи-и-и-и... Ми-ми-ми»

Последнее от Костюшкиной, у которой словарный запас, как у попугая из Тиктока.

Двойное предательство, как удар ножом в спину. Громко всхлипнув, я прячу лицо в ладонях.

— Что?! — раздается тут же озабоченный голос Кольки, — Горе какое?..

— Горе! — восклицаю я, — Беда, Коль!..

Слезы струятся по щекам, крупными каплями капая на колени.

— Что случилось-то? Помер кто-то?

— Хуже-е-е-е!.. Меня парень преда-а-ал!

— Да ладно?! — выдыхает, округлив глаза? — Потому что ты тощая?

— Я не тощая! — выкрикиваю хрипло, — Я нормальная! Красивая, ясно!..

— Ясно...

— И подруга предала! Они оба предатели!..

Пережидая мою истерику, Колька замолкает. Я реву навзрыд, не стесняясь и не скрываясь. Уже плевать. Потом, когда слезы иссякают, долго икаю, глядя на то, как солнце скрывается за горизонтом.

— Идти надо, Вась, — тихо проговаривает пацан, — Скоро стемнеет.

— Сейчас...

Активирую экран телефона и пишу Мие:

«Ну, и сука же ты!»

Она читает сразу, но долго решает, что мне ответить. Пишет и стирает, порой пропадает из сети, пока, наконец, не приходит сообщение:

«Ты первая Рафаэлю изменила с каким-то Марселем. Рафа в шоке от твоего предательства»

Что?! Вот, значит, как?! Сама же наплела про меня Рафаэлю и сама же его пожалела?! Какая сердобольная!

«Да, пошли вы оба!»

Сворачиваю переписку и поднимаюсь на ноги. Бывшему парню даже писать не буду. Противно.

— Идем, Коль...

Однако, сказать гораздо легче, чем сделать. Оказалось, что подниматься намного проще, чем спускаться. Сделав всего два шага, поскальзываюсь и падаю на колени прямиком на острый край камня.

Боль ослепляет.

Застонав, вытягиваю ногу и вижу, как джинсовая ткань пропитывается кровью.

— Ешки — матрешки! — пугается Колька, — Больно, да?

Сцепив зубы, я принимаю его руку и поднимаюсь на ноги. Молчу, боясь снова разреветься.

Между тем, становится совсем темно. Бодуны освещают редкие огни и зажигающиеся на небе звезды.

Спускаться становится очень сложно. Ступни то и дело норовят выскользнуть из тапок, терпеть боль от мозоли и разбитого колена почти не выносимо.

— Все... не могу... — падаю на задницу и руками выпрямляю ногу.

— Эй!.. Надо! Надо идти, Вася! — начинает тараторить Колька.

— Не могу. Брось меня. Иди один.

— Я не такой! Ты чего?! Мне за тебя Антоныч голову оторвет!

Внутри такая пустота, что становится все равно, даже если я умру на этой сопке в одиночестве раненая, с разбитым сердцем, брошенная и преданная всеми, кто был дорог.

Колька не уходит. Отвернувшись от меня, достает телефон и кого-то набирает.

— Тоха!.. Тоха, привет!

— Коля! — шиплю тихо.

Я не хочу, чтобы Антон видел меня в такой состоянии.

— Тоха, тут такое дело... Васька поранилась, идти не может.

Слышу напряженный голос Антона и невнятное виноватое бормотание Кольки, объясняющее, где нас искать.

— Я тебя убью, — ною, когда пацан сбрасывает вызов.

— Почему? Толику надо было позвонить? Тогда Людка тебе вторую ногу сломала бы.

Не надо Толика. Пусть Антон за мной приедет, да.

Лежа спиной на прохладной траве и закрыв глаза сгибом локтя, я пытаюсь вспомнить момент, с которого началось сближение Рафаэля и Мии. С того, когда мы вместе с ней облизывали его фото или, когда она заявила, что отдаст одну свою сиську за возможность помять его упругий зад?

Я, наивная и доверчивая дура, воспринимала все как шутку, а она действительно с самого начала имела на него виды?..

А Рафа?.. Что ему изначально мешало выбрать ее, а не меня? Для чего были все эти «Василина, твои грация и обаяние не знают границ», «Васенька, ты луч света в темном царстве моей души»?!

Фу!.. Лицемерный говнюк!

Да, чтобы у него отсохло все, что можно! И у Мии тоже! И сиськи, и задница и ее лживый язык!

— Вась!.. — раздается рядом обеспокоенный голос его Превосходительства, — Васька, ты только не умирай, ладно?.. Дождись Антона, он скоро приедет.

Я убираю руку, открываю глаза и вижу склонившегося надо мной пацана. Упираясь руками в полусогнутые колени, он внимательно смотрит в мое лицо.

— От разбитых коленок не умирают, Коля.

— А от разбитых сердец?

Садится рядом и взмахом руки откидывает назад отросшую челку.

— От разбитых сердец тоже, — вздыхаю тяжело.

В моей груди глубокая рана, и душа истекает кровью. Мои преданные светлые чувства превратились в тысячи серых осколков. Но иногда стоит разбить сердце, чтобы освободить место новой любви.

Хм... Отличная идея для статуса в соцсетях. Красиво, тонко, мудро.

Все-таки я очень — очень умная.

— Долго вы были вместе? — спрашивает Колька тихо.

— Да... Две недели, — всхлипываю я, все еще не веря, что Рафа мог так поступить со мной.

— А с подружкой?

— Два года.

— Змея, — цедит он, отпинывая носком кеда камушек.

— Подколодная, — подтверждаю я.

— Да, Васька, невезучая ты в любви. Сначала твой парень, потом Толик...

— Блин, Коля! — пихаю его кулаком в бок, — Не нужен мне ваш Толик! Он мне вообще не нравится!.

— Правильно — правильно, — кивает пацан, — Ты, главное, при Людке это почаще говори.

В этот момент на поляну выезжает машина и простреливает густую темноту ярким светом фар.

— Тоха!.. — восклицает Колька, подскакивая на месте, — Тоха едет!

Толчок в груди и окатившая с головы до ног жаркая волна на время притупляет невыносимую сердечную боль.

Включив фонарик на телефоне, Коля начинает прыгать на месте. Баженов, мигнув фарами, дает понять, что видит нас.

Я сажусь, отряхиваю одежду и поправляю растрепавшиеся волосы.

— Тоха, мы здесь! — кричит пацан, сложив руки рупором.

— О, Боже!.. — ахаю я, когда, чуть скинув скорость, Антон перезжает реку прямо на внедорожнике.

— У него знаешь, какая крутая тачка! Зверь!.. — тараторит Колька, — По любому бездорожью ползет!..

— Круто...

Еще минута, и джип Баженова останавливается у подножия сопки. Слышится глухой стук двери и голос Антона:

— Вы, блядь, какого хрена там забыли?

— За интернетом ходили! — отвечает Колька, — Васе очень надо было.

— Коля!.. — шиплю, дергая его за штанину.

— Что?..

— Ничего! Помоги мне!.. — прошу, протягивая руку.

Обхватив мое запястье, он помогает мне подняться на ноги. Та, что покалечена, болит почти так же сильно, как моя разорванная в клочья душа. Балансирую, стараясь на нее не опираться.

Антон добирается до нас всего через несколько минут. Чуть запыхавшийся, немного взъерошенный, злой и красивы-ы-ый!

От радости видеть его в горле почему-то начинает свербить. Закусываю губы.

— Она мозоль натерла и коленку расшибла, — докладывает Колька тут же, — Я говорил, что это плохая идея.

— Ничего ты не говорил! — выдыхаю возмущенно.

— Ее парень бросил, — рассказывает дальше, — Изменил с лучшей подругой.

— Ясно, — говорит Антон, наклонившись и поддев мою ногу под коленом, — Показывай.

Я, стреляя в его Превосходительство гневными взглядами, скидываю тапку и демонстрирую Баженову свою рану.

Он касается ступни пальцами, я вздрагиваю, как от удара током.

— С коленом что? — спрашивает, пытаясь потрогать его.

— Разбила, — отвечает за меня Коля, — Там кровь на джинсах.

Тихо выругавшись, он выпрямляется и, обвив мою талию, подхватывает меня на руки. Пискнув от приятной, чего греха таить, неожиданности, обнимаю его шею.

— Крепче держись, — предупреждает Антон, начиная спускаться.

— Ага...

Мои разбитые тело и душа мгновенно согреваются. Прижавшись к нему, вдыхаю аромат его кожи и любуюсь мужественными линиями его лица.

— Прости, — шепчу так, чтобы плетущейся за нами следом Колька не смог услышать.

— Угу...

Злится. Возможно, он собирался провести время со своей девушкой в соседнем селе, помочь ей с ее коровами, а тут я со своими бедами и несчастьями.

— Я не специально, — продолжаю к нему подлизываться.

— Это тот?.. На белом Мерседесе?.. — спрашивает вдруг, глядя в мои глаза.

— Не хочу о нем говорить, — вздыхаю тихонько, — Пусть катится к черту.

Уголки его губ дергаются, а, может, мне только так кажется в темноте.

Довольно быстро мы оказываемся внизу. Меня усаживают на переднее сидение, Колька запрыгивает на заднее.

— О каждом шаге из дома ты должна предупреждать, — строго выговаривает Баженов, устраиваясь за рулем и сдавая назад.

— Я же не думала, что так выйдет!..

Посмотрев в зеркало заднего вида, он припечатывает Кольку тяжелым взглядом. Тот понуро молчит.

— Она могла скатиться кубарем и свернуть себе шею.

— Коля не виноват, это я попросила отвести меня на сопку.

— Останови за речкой, Тох, — просит пацан виноватым голосом, — Я там велик бросил.

Антон переезжает реку, и Колька, бросив нам тихое «пока», выходит. Мы с Баженовым остаемся наедине.

— Все так плохо? — спрашивает он, выезжая с поляны на дорогу.

— Меня предали самым подлым образом, — всхлипываю, не сдержавшись.

— Я про колено.

Машинально касаюсь его рукой. Больно.

— Не знаю.

Он перехватывает мой взгляд и заламывает бровь, что я расцениваю как предложение продолжить плакать в его жилетку.

— Антон, можно вопрос? — говоря с надрывом, тут же пользуюсь разрешением.

— Валяй.

— Я красивая?

Если он засмеется сейчас, я, клянусь, умру на месте! Но он не смеется — вполне серьезно осматривает мои лицо, грудь и ноги в заляпанных джинсах.

— Нет, я понимаю, что до твоей девушки мне наверняка далеко, но...

— Красивая, — перебивает негромко.

Мне снова становится жарко и нечем дышать. Под раскуроченной коленкой разливается слабость.

— Врешь, чтобы успокоить меня? — подначиваю, желая его комплиментов еще и еще.

— Красивая, — повторяет Антон, — Очень.

Сглатываю, вспыхнув так, что начинают гореть кончики ушей.

— Правда?

— Да.

— Почему же тогда Рафа...

— Долбоеб твой Рафа.

Ох, мамочки! Как мне нравится!.. Все — все нравится!.. Немного пугает то, что я чувствую, но нравится так, что голова кружится!

— Докажи, — требую еле слышно.

— Целоваться со мной хочешь? — спрашивает Баженов так же шепотом.

— Хочу.

Сбросив газ, его внедорожник съезжает с дороги на обочину и останавливается.

Я судорожно вздыхаю. Чувствительная точка в верхней части живота между пупком и местом, где сходятся ребра, нагревается и посылает по телу трепет. Рот наполняется слюной.

Я ведь не поторопилась, верно?.. Не пускаюсь во все тяжкие в состоянии аффекта?

Мое желание целоваться с Баженовым совершенно осознанное. Я давно этого хочу.

Антон меняет положение рычага коробки передач и, развернувшись ко мне всем телом, кладет руку на руль, а вторую располагает на спинке пассажирского сидения. Я чувствую кожей шеи исходящее от нее тепло.

Улыбаюсь, желая казаться смелой и опытной.

Антон, напротив, смотрит на меня очень серьезно. В глаза, на губы, которые тут же начинает жечь.

— Уверена?..

— Эмм... конечно, — отвечаю со смехом, — Это ведь всего лишь поцелуй!..

Я умею целоваться. Две недели нашего романа мы с Рафаэлем только этим и занимались. Теперь он занимается этим с Мией, но меня не должно это волновать. Пусть будут счастливы — сосутся до гангрены языков и умрут в один день.

Я очень великодушная.

— Не пожалеешь завтра? — спрашивает тихо, приближая свое лицо.

Я дышу микродозами кислорода и, осмелившись, опускаю ладонь на его плечо. Оно твердое. Горячее.

Дыхание Антона колышит волосы у виска.

— Не пожалею, Антош... И никому не скажу ни слова, — обещаю шепотом, — Твоя девушка ничего не узнает.

Ресницы Баженова вздрагивают, и взгляд сползает к моему рту.

Короткий выдох, и я чувствую его губы. Мягкие и осторожные только в первое мгновение, а уже во второе — жадные и нетерпеливые настолько, что я, чуть напуганная напором, глухо вскрикиваю.

О, боже!.. Вот это да!..

Вспышка в области сердца и гораздо более сильная — в самом низу живота.

Язык Антона толкается в мой рот и оккупирует его самым бесстыжим образом.

Мать вашу, да я ни черта не умею целоваться!

— Еще? — спрашивает, отстраняясь.

— Да!!!

Да — да — да!!!.. Хочу! Хочу еще!

Горячий упругий язык Баженова скользит вдоль моего, облизывая и лаская его так, что пальчики поджимаются даже на моей практически парализованной ранами ноге.

Мелкая дрожь и волны нестерпимого жара творят с моим телом немыслимые вещи. Оно плавится, как воск, и изгибается, когда ладонь Антона перемещается со спинки сидения на мой затылок.

— М-м-м...

Тянусь к нему и зарываюсь пальцами в его короткие густые волосы.

Нравится!.. Нравится! Сдохнуть можно, как нравится!

— Лучше?.. — спрашивает с улыбкой.

Его губы мокрые, чуть припухшие от поцелуев. Вкусные до спазмов между ног. Такого не было даже с Рафаэлем, а он утверждал, что у него кубок по поцелуям.

— Да-а-а...

— Поедем? — проговаривает тихо, — Нам еще твои ссадины обработать надо.

— Ты поможешь? — вспыхиваю с новой силой.

— Помогу.

Внутри меня бурлит коктейль из самых разных чувств и эмоций. Волнение, предвкушение и сильное возбуждение. Но подспудно грызет чувство вины — не слишком ли быстро я разлюбила Рафу? Ведь еще вчера я думала, что он моя судьба, фантазировала о нашей свадьбе, детях и примеряла на себя его фамилию.

Василина Кроликова — я почти срослась с нею!..

А теперь бах, и я целуюсь с другим!

— Ой, Антон, — обращаюсь к нему, когда машина трогается с места, — Знаешь, мне кажется, моя нога стала болеть гораздо меньше!

— Серьезно?.. — посмеивается он, все время бросая взгляды на мои губы.

— Правда!.. Неужели твои поцелуи обладают чудодейственной силой?! Ты волшебник?

— Хм... вполне возможно...

— Нужно проверить, — продолжаю тараторить, — Вдруг ты обладаешь супеспособностью залечивать мозоли!

— Проверим, — кивает со смехом.

Когда мы приезжаем домой, во дворе никого нет. Герцог, похрапывая, спит у будки. На углу террасы висит одинокий фонарь.

— Идем на кухню, — зовет Антон, — Там есть аптечка.

Прихрамывая, я иду за ним вдоль торца дома. Моя ладонь в его руке и, кажется, я влюбилась. В обычного деревенского парня, который не знает, что такое канализация и торговый центр, но при этом целуется как бог поцелуев, и собирается обработать мои раны антисептиком.

— Нормально? — интересуется шепотом, заводя меня в дом.

— Да.

Не уверена, что мое колено не раздроблено, но веду себя храбро и, надеюсь, очень достойно. Я хочу, чтобы Антон гордился мной.

Скинув пыльные тапки у порога, я ковыляю за ним через заднюю в прихожую в его комнату.

Сердце в груди заходится.

— Антон?..

— Колено обработаю...

— А если кто-нибудь увидит?.. — шепчу в панике.

— Отца нет. Никто не увидит.

Стало ли мне легче от его слов?.. И да, и нет. Я никогда еще не была наедине с парнем в его комнате.

Он заходит первым, втягивает меня за руку и зажигает светильник. Мягкий теплый свет тут же окутывает пространство, и я... ошеломленно застываю.

В прошлый раз, когда я заглядывала сюда через щель в двери, в спальне было очень темно из-за закрытых штор, и мне удалось увидеть только ворох нераправленного постельного белья.

А сейчас я кручу головой по сторонам и не знаю, что сказать на то, что вижу.

Интерьер спальни Антона совершенно не сочетается с его образом в моей голове. Современные оттенки в отделке стен и пола и стильное наполнение пространства заставляют меня ошеломленно хлопать глазами.

— Садись на кровать, — говорит он, подталкивая меня к ней.

Я приземляюсь на краешек и вытягиваю больную ногу.

— Аптечку принесу...

Продолжая озираться, подмечаю детали.

Наручные часы престижной марки на комоде, зарядник, как у моего Афони на тумбе, мужской дезодорант. как у моего отца.

Да ну, не может быть!..

Растираю лицо руками и растягиваю губы в улыбке, когда Баженов возвращается в комнату с контейнером из прозрачного пластика.

— Джинсы придется снять, — показывает на них взглядом.

— Нет.

— Надо, Вася. Иначе колено не обработать.

— Ты хочешь, чтобы я разделась до трусов?! — восклицаю возмущенно.

— Если хочешь, я тоже могу раздеться до трусов.

— Не надо!.. — издаю нервный смешок.

Или надо?..

И без того неровное биение сердца ускоряется до бешеного темпа. Меня морозит и сжигает заживо. Все во мне трепещет и вибрирует, когда он смотрит на меня так, как сейчас.

— Окей, — отвечает тихо, — Я снимаю футболку, ты — джинсы. Обещаю тебя не смущать.

— Обещаешь? — лепечу еле слышно.

— Обещаю, Вася.

Подцепив низ футболки, Антон тянет ее вверх, и я испытываю еще одно потрясение.

Такой торс, как у Баженова, я видела только в экране телефона. Грудные мышцы и кубики на прессе, которые можно потрогать, если я протяну руку, провоцируют сладкий спазм между ног.

Очуметь просто!..

Пф-ф-ф...

Судорожно выдохнув, я растираю ладонью шею и вдруг прилипаю взглядом к выглядывающей из-под пояса его джинсов белой резинке трусов. Даже глаза протираю, уверенная, что мне привидилось. Что вместо названия известного бренда на резинке написано что-то вроде Calvni Kelin, но нет, похоже на оригинал!

Вот же засранец!..

— Антон!..

— Снимай джинсы, Василий!..

От шока, возмущения и возбуждения во мне пульсирует абсолютно все!

— Отвернись!

Расстегнув пуговицу и молнию, я острожно спускаю их с бедер и, усевшись на уголок кровати, натягиваю лонгслив так, чтобы он не видел цветочки на самом интересном месте.

— Давай, помогу, — предлагает он, присаживаясь и стягивая джинсы по моим ногам.

Меня прошивает током всякий раз, когда он касается меня пальцами.

— Промою антисептиком, — предупреждает, глядя на разбитую коленку.

А мне настолько жарко, что я почти не чувствую боли. Вздрагиваю немного, когда прохладная марлевая повязка касается раны.

— Жжет?

— Угу...

Чуть выше того места, что он обрабатывает, но очень жжет.

Обхватив мою ногу, Антон склоняется и легонько дует.

— Боже мой... — бормочу, начиная трястись всем телом.

— Поцеловать? — шепчет тихо, глянув на меня снизу вверх.

Я молча киваю и чувствую, как его теплые губы касаются моей кожи.

— Легче?..

— Да.

Короткий рывок, и его руки на моих бедрах. Жадные губы ползут выше, целуя и втягивая нежную кожу.

Я, задыхаясь, стону.

— Блядь!.. — вдруг выругивается грубовато и отстраняется.

— Что?..

— Твой отец не за этим тебя сюда отправил.

Чудо в перьях.

Непоседливое, смешное и порой душное. Настолько наивное и непосредственное, что порой волосы дыбом поднимаются. Но в то же время манящее и заводящее чистой сексуальной энергией, от которой поднимается все остальное.

Дочурка Антонова, друга моего отца, на которой меня грозились женить с тех пор, как я пошел в первый класс, собственной, мать его, чокнутой персоной.

— Давай, мозоль обработаю, — пытаюсь сместить фокус своего внимания с трусов в синий цветочек на то, зачем мы действительно сюда пришли.

— Ай!.. — вскрикивает тихо, когда я обхватываю пальцами узкую ступню.

— Больно?

— Немножко, — шепчет Вася, пялясь на меня большими горящими глазами.

Прокатившаяся вдоль позвоночника волна возбуждения снова ударяет в пах. Я завалил бы ее уже сегодня, не будь она той, кем является. За секс без обязательств с ней Антонов мне яйца прострелит. А отец сделает вид, что так и было.

— Кроссовки сложно было дождаться?

— Я не могла ждать.

— Не могла, — ворчу как дед.

Если ссадина на колене затянется уже завтра, то мозоль она натерла серьезную.

Загребая руками покрывало, она шипит, когда я принимаюсь ее обрабатывать. Напрягается всем телом, но ни разу дергается. Храбрится.

— Терпи, — бормочу, стирая земляную пыль вокруг раны.

— Терплю.

— Придется пару дней поберечь ногу, — предупреждаю, вынимая упаковку пластырей из аптечки.

— Вот черт!..

— Что?! Собралась каждый день на гору за интернетом бегать?

— Нет! Хотела завтра на огороде помочь...

— Серьезно? — усмехаюсь я.

— Ага... И Григорий говорил, что в крольчатнике работа есть.

— Не представляю, как они без тебя справятся, Вася, — качаю головой и цокаю, — Вся работа теперь встанет.

Девчонка, закрыв рот ладошкой, хихикает, а я чувствую себя извращенцем от того, настолько меня эта дурочка возбуждает.

— Ты пробовал сегодня булочки? — спрашивает, просмеявшись.

— Пробовал.

— Понравились?

— Да.

— Те, которые красивые косички, видел? Я старалась.

— Мне больше загогулины понравились.

— Загогулины? — прыскает Васька, — Это, наверное, розы Людмилы были.

— Розы? — заклеиваю обе ранки пластырем, — Я решил, это фиги.

— И они тебе понравились, Антон? — склоняет голову, пытаясь поймать взгляд, — Больше, чем косички?

— Ага...

Скидываю все в контейнер и несу его на кухню, а когда возвращаюсь в комнату, Васька стоит у кровати, переминаясь с ноги на ногу. Я залипаю на ее коленках, одна из которых крест на крест заклеена бежевым пластырем. Сглатываю.

— Антош...

— М?..

— Можно я здесь останусь?

Вроде, недвусмысленное предложение, но не в Васькином случае. Не заметил я в ней развязности.

— Здесь?

— Кровать же широкая! — показывает на нее рукой, — А я маленькая. Лягу с краю — ты меня даже не заметишь.

Я туплю. Лапаю ее глазами и вообще не соображаю, что происходит.

— Просто сегодня столько всего случилось, — продолжает трещать, натягивая кофту на бедра, — Я боюсь оставаться одна.

— Почему?

— Боюсь, что буду плакать или... что ко мне прибежит черная одноухая свинья.

— Кто?..

— Можно я останусь? Я буду вести себя тихо — тихо!.. Обещаю!

Василий и «тихо — тихо» как-то не вяжутся в моей голове, но я все равно киваю.

— Спасибо, Антош!.. — восклицает с жаром и, я глазом моргнуть не успеваю, как она оказывается лежащей под одеялом.

Пиздец.

Мне как уснуть теперь?..

— Моей ноге гораздо лучше, — шепчет тихо, когда я гашу свет и ложусь рядом.

Штормит немного от ее близости, будто я ни разу с девкой на одной койке не лежал.

— Ты обещала вести себя тихо, — напоминаю сразу.

— Прости.

И действительно замолкает. На целых тридцать секунд.

— Почему ты не привозишь сюда свою девушку?

— Спи.

— Все, сплю.

Вздыхает громко, начинает крутиться. Скидывает одеяло, сгибает ногу, осторожно ощупывая колено, а затем, выпрямив, поднимает ее вверх.

Изо всех сил пытаюсь уснуть, но она пахнет сексом.

— Я надеюсь, ты не собираешься сделать меня таблеткой от душевных ран? — не выдерживаю все же.

Васька поворачивает ко мне голову и замирает.

— У меня уже ничего не болит почти. Ни нога, ни сердце.

— Как давно вы с твоим женихом вместе?

— Две недели, а что?

— Сколько? — переспрашиваю, решив, что ослышался.

— Он говорил, что у него от меня бабочки в животе.

— Это не от тебя, Вася, а от сырой рыбы в суши.

— И что влюбился в меня с первого взгляда, — продолжает шепотом.

— А со второго в твою подружку?

Судорожно вздохнув, она переворачивается на бок лицом ко мне и кладет ладошку под щеку. В комнате темно, но я каким-то чудом вижу ее веснушки и загнутые вверх ресниц. А перед мысленным взором синие цветочки, от которых ноет в паху.

Ох, блядь, Вася...

— Антош, а ты можешь поцеловать еще раз?..

— Нет.

— Один разочек, чтобы окончательно забыть о предательстве!.. — лепечет, придвигаясь все ближе.

— Не надо...

— Без языка!

Вдыхаю ее запах и сминаю пухлые губы. Без языка не получается. Наваливаюсь сверху, имея ее рот по-взрослому. Васька даже стонать не может — хватается за меня руками, не то отталкивая, не то обнимая.

— В доме никого, Василий... — шепчу, нависая, — Ты и я в одной комнате, на одной кровати...

— Ой, мамочки...

— Ты хочешь целоваться, я — трахаться. Чуешь, чем все может закончится?

Пугается по-настоящему. Смотрит на меня громадными блестящими глазами, беззвучно шевеля мокрыми губами.

— Ты уверена, что готова к этому? — давлю сильнее.

— Я?.. Н-не-е-ет... Мы даже с Рафаэлем...

— Что?.. — раздражаюсь тут же, — Не успел запихать в тебя свой пистон?

— Пистон?.. — хлопает ресницами, — Он ничего в меня не пихал. Я очень — очень приличная!

Нравится. Очень нравится то, что я слышу. Потому что нехер пихать в Василия всякую дрянь.

— Девочка?

— Да.

— Девственница?.. — уточняю, чтобы знать наверняка.

— Да.

Член в трусах стоит колом, и плевать ему на Антонова и его дробовик. Ему хочется так, что в моих ушах свистит.

В этот момент в окно ударяет свет фар. Батя из лесу вернулся.

— Антон! — вскрикивает Васька, соскакивая.

— Тш-ш... не суетись...

— Он нас увидит!

Может увидеть, да. Есть у него привычка заваливаться ко мне среди ночи, чтобы похвастать добычей.

— Провожу в пристройку так, что не заметит, — говорю, поднимаясь.

Васька, заметив мой стояк, зажмуривается.

— Не будешь одна плакать? — пытаюсь отвлечь от зрелища, быстро залезая в штаны.

— Не буду! Там, наверное, кот с ума без меня сходит.

— Продолжим наш разговор чуть позже, окей?..

— Ага, — кивает натягивая джинсы, — Антон, только про кроссовки мои не забудь, ладно?

— Завтра будут тебе кроссовки.

— И купальник!

— Зачем?

— Мы с Колькой на озеро купаться пойдем!

— Ладно, — обещаю, наблюдая за тем, как исчезает в джинсах украшенная голубыми цветочками ее задница.

Всего за сутки моя жизнь сделала сальто несколько раз. Еще вчера я была в отношениях, но при этом совсем несведущей в интимных делах, а уже сегодня я как ласточка в свободном полете, но при этом очень — очень опытная.

Щеки пылают, когда я думаю об этом, и жаром обдает, когда я вспоминаю поцелуи и руки Антона.

С Рафаэлем мы не занимались ничем подобным, и я подумать не могла, что со мной может случиться подобное с парнем, который мне вовсе не парень.

Никогда прежде я не испытывала подобных ощущений, и обещание Антона продолжить наш «разговор» чуть позже заставляет трепетать и стискивать бедра, между которыми теперь все время влажно.

Откинув одеяло в сторону, я вытягиваю и осматриваю мою несчастную ногу. Изувеченную и травмированную настолько, что даже моим глазам больно на нее смотреть.

Я сделала несколько фото специально для родителей, на случай, если они вспомнят о моем существовании. Пусть видят, как едва не довели единственную дочь до инвалидности.

Осторожно коснувшись коленки кончиками пальцев, вздыхаю и поднимаюсь с кровати. Васька, будто только этого и ждал, спрыгивает со стула и занимает мое место. Он сидел на крылечке у двери, когда ночью я вернулась от Антона. Смотрел на меня полным осуждения и обиды взглядом, словно я клялась спать только с ним.

— Куда?.. — шикаю на него, но кот, зевнув, сворачивается клубочком и закрывает глаза.

Махнув на него рукой, я открываю свои чемоданы и упираю руки в бока. Почти все из привезенного я уже надевала, но сегодня к моему наряду особые требования.

Мне просто необходимо выглядеть нетрудоспособной, но при этом нежной и свежей.

Выудив из сложенной в стопку моей одежды джинсовые шорты и розовый топ, я одеваюсь, расчесываю волосы и, сплетя их в косу, выхожу из пристройки.

— Доброе утро, — здороваюсь с бодро шагающим мимо Сморчком.

Заметив меня, он тормозит и сощуривает маленькие недобрые глазки.

— Сегодня в кроличьих клетках почистить надобно.

— Я бы с радостью, но... — болезненно сморщившись, ставлю ногу на брусовую перекладину, — Травмы колена и ступни не позволяют. Врач велит щадить ногу до полного заживления.

Глянув на наклееный на коленке пластырь, он спускается взглядом к любезно выставленной мной на обозрение ступне.

— Лишь бы не работать. Тунеядка, — сплевывает в сторону, — И какой врач тебе это советовал?

— Какой надо! — отвечаю дерзко, — Можете у Антона спросить.

— Нет в Бодунах никаких врачей!

— Я в этом не виновата! — нападаю в ответ, — Мне не помешал бы осмотр грамотного травматолога!

— Тебе не помешал бы хороший психотерапет! — язвит Георгий.

— Психотерапевт? — поправляю с улыбкой, на что он только машет рукой и вскоре исчезает за домом.

Чудесно!.. Освобождение от работы на скотном дворе получено. Осталось разжалобить Людмилу.

— Доброе утро, — лепечу, останавливаясь на пороге кухни.

Люда оборачивается и сразу замечает мое колено.

— К деду Игнату за яблоками с Колькой ходила?

— Я?! — восклицаю, оскорбленная до глубины души, — Я не воровка!.. Я лучше с голоду умру, но чужого не возьму!

— Что тогда? За трактором Толика бежала?

От несправедливого обвинения и продирающего до костей подозрения в глазах Люды перехватывает горло.

— Не нужен мне твой Толик! Я вчера с Антоном была!..

— И зачем ты ему сдалась? У него вроде в городе невеста есть.

Я вздрагиваю, как от удара.

— Как в городе?.. Разве не в соседнем селе?

Куда ей в город со своими коровами? Я не хочу ему городскую!..

— В городе, — подтверждает Людмила собственные слова, — Прошлым летом привозил сюда.

Держась за стенку, я хромаю до стола и тяжело опускаюсь на стул. Дважды разбитое сердце ноет в груди, ногу парализует, и даже аппетит почти пропадает.

— Ты ее видела?

— А как же! — хмыкает Люда, достав глубокую тарелку из шкафа, — Высокая и худая, как жердь. С белыми волосами.

— Страшненькая, да?

— Ну... — оборачивается и прокатывается по мне оценивающим взглядом.

Я втягиваю живот и выдвигаю вперед мои двоечки.

— Ты чуть поприятнее будешь...

— Правда?! — восклицаю счастливо, — Может, они уже расстались? Иначе, почему он ее сюда больше не привозит?

— Спроси у него.

Ставит передо мной тарелку с рисовой кашей и нарезанные ломтиками свежие огурцы. Аппетит тут же возвращается.

Нет у него серьезных отношений. Не верю, что Антон такой же предатель, как Кроликов. Не похож он на бабника.

— Моя помощь сегодня требуется? — спрашиваю, поднимаясь со стула и невольно вскрикивая от боли в колене, — Ай!..

— Иди отсюдова! — бросает Люда, — Не беси!..

— Как только станет легче, я приду помочь! — обещаю с трудом выползая из кухни, — Если смогу.

Выхожу на террасу и потягиваюсь. Погода прекрасна, с настроением, несмотря ни на что, тоже порядок. Пожалуй, займусь сегодня стиркой своих вещей и уборкой в пристройке.

Не люблю сидеть без дела.

— Привет, — присаживается рядом Колька, когда я, сидя на крылечке, полощу в тазу свою одежду.

— Привет.

Судя по надписи на футболке, он сегодня снова Серега и выглядит так, словно проснулся пару минут назад.

— Как нога?

— Вот, — вытягиваю ее вперед, — Болит.

— Тоха сильно ругался?

— Эмм... — чувствую, как пунцовеют щеки, потому что Колька слишком мал еще, чтобы знать, как «ругался» Тоха, — Не очень.

— Ну, а сердце как? — спрашивает тише, — Тоже болит?

Я отжимаю белый топ и кладу его в таз поменьше. Сочувствующий взгляд Кольки не отлипает от моего лица.

— Поболит, да перестанет. Пусть катятся оба к черту!

— И правильно!.. Чтоб их дристун разобрал!

— Кто?..

— Слу-у-ушай... — вдруг шепчет пацан, придвигаясь на корточках ближе, — А может, на них порчу сделать?

— Порчу? Ты умеешь?..

— Я — нет. Бабка Валентина умеет.

— Да иди, ты!.. — восклицаю, решив, что он шутит.

— Я серьезно, Вась! Она все-все умеет. И порчу и сглаз, и отворот — приворот.

— Нет! Я в это не верю!..

— И погадает тебе на кого хочешь!.. — как змей — искуситель продолжает увещевать Колька, — На картах, и на бобах и даже на курином помете!

Боже, какой бред! Какое невежество!.. Как можно верить в подобные вещи в двадцать первом веке?!

Однако искушение наслать на Мию косоглазие и прыщи, а на Рафаэля — импотенцию и зеленые сопли так велико, что, борясь с собой, я кусаю губы.

— А если она при мне в черную свинью обратиться? — выдвигаю контаргумент.

— Да ну!.. Не средь бела дня же! Она у нас верующая!..

— Кто?..

— Бабка Валентина! Каждое воскресенье в церковь ходит.

Меня слегка укачивает от фактов, что напихал в мою голову Колька, но я держусь. Продолжая полоскать одежду в тазу, взвешиваю все «за» и «против», а потом спрашиваю:

— Ты знаешь, где она живет?

— Знаю, — скалится Колька, — Только сразу предупреждаю — пойдешь одна.

Воспользовавшись тем, что во дворе никого нет, мы с Колькой незаметно выскальзываем за ворота и быстро идем до поворота в узкий проулок, заросший высокой густой крапивой. Я запомнила, как называется эта злая трава, когда по незнанию схватилась за нее рукой.

— Я покажу тебе, где она живет, и подожду за поленницей.

Не передать словами, насколько сложно мне дается каждый шаг. Я чувствую себя Русалочкой, шагающей по острым лезвиям. Но сила духа, дарованная мне свыше от рождения, заставляет преодолевать препятствия, какими бы сложными они не были.

— Что мне сказать ей, когда я приду?

— Эмм… — чешет он затылок.

— Ну, как к ней обратиться? Знаешь ее отчество?

— Не знаю. Но бабка Валентина любит уважительное отношение.

— И?.. — заглядываю в его глаза, — Как к ней местные обращаются?

— Если не ошибаюсь — Добрая фея.

— Добрая фея?! — сбиваюсь с шага, спотыкаюсь и едва не ломаю вторую ногу, — Коль, ты серьезно?

— Да! — уверенно кивает он, — Добрая фея или добрая бабушка.

— Коля!.. — придаю голосу строгости, — Я не буду ее так называть!..

— Как знаешь, — отмахивается пацан, — Но я на твоем месте с ней не шутил бы.

Идиотизм какой-то. Совсем за дурочку меня держит?!

Вскоре мы доходим до следующей улицы, поворачиваем налево и останавливаемся.

— Видишь, во-о-он дом с зеленой крышей?..

— Вижу.

— Зайдешь, поздороваешься и скажешь о своей проблеме.

Еще одна задачка — как сказать, что я пришла наслать проклятия на бывших парня и подружку?

Ладно. Разберусь на месте. Я ведь очень — очень сообразительная.

Пройдя со мной еще пару десятком метров, он остается за сложенными друг на друга поленьями и садится на корточки.

— Все. Дальше сама.

— Только никуда не уходи, — прошу, взволнованно вздыхая, — Если увидишь или услышишь что-то странное, зови на помощь.

— Иди! — цедит Колька, приваливаясь спиной к забору и вставляя травинку в зубы.

Я делаю судорожный вдох и смело иду к домику Доброй феи. Он совсем небольшой, но такой ухоженный и аккуратный, что напоминает рождественский пряник.

А когда я вижу невысокий, покрашеный в белый, забор и цветы в горшках, и вовсе решаю, что Колька надул меня со россказнями о одноухой свинье и подло оклеветал бедную старушенцию.

С тихим скрипом отворяю калитку и захожу во двор. Везде чистенько и ухожено, только от сидящего на крыльце черного кота по коже неожиданно тянет сквозняком.

— Привет, котик, — здороваюсь я и стучу по обналичке, потому что дверь в дом открыта, но вход, как и в моей пристройке завешен тюлем.

— Открыто! — раздается тут же голос бабки Валентины.

Отчего-то становится не по себе. Я отодвигаю занавеску, переступаю порог и сразу оказываюсь в светлой чистой комнате с иконой в углу.

— Здравствуй, Васенька, — говорит бабка, стоя у стола, заставленного плошками с сухими травками.

От их пряного запаха кружится голова и вмиг забывается все, за чем я пришла. Взгляд ее полупрозрачных глаз промораживает насквозь. Мои бравада и храбрость испаряются как мицеллярная вода на коже. Становится так страшно, что хочется зажмуриться и нестись отсюда на одной ноге так, чтобы в ушах ветер свистел.

— Зд-здравствуйте... добрая фея... — еле ворочаю языком.

— Я добрая, конечно, — смеется старушка, — но совсем не фея. Проходи...

Делаю шаг вперед и останавливаюсь, не в силах справиться со своей скованностью.

Матерь божья, откуда она знает мое имя?

— Рассказывай, зачем пришла...

— Живот болит, — ляпаю первое, что приходит в голову.

— Живот? — подходит ближе и кладет на него ладонь.

Она теплая и совершенно не страшная, но я все равно не дышу и не шевелюсь.

— Так больно? — нажимает пальцем на пупок.

Я киваю, хотя не чувствую никакой боли. Дура, лучше на ногу пожаловалась бы.

— М-да... — возвращается к столу и, взяв маленький тканевый мешочек, наполняет его какой-то измельченной травой, — Держи.

— Что это?

— Муравица... травка такая, — отвечает негромко, — От живота.

— Сп-спасибо...

— Заваривать по пол чайной ложки на стакан воды и пить два раза в день после еды.

— Хорошо.

Становится еще ближе и, понизив голос, продолжает объяснять:

— Если будет запор — это хорошо. Значит, крепкий живот у тебя. Если понос — тоже хорошо, значит, всякая хворь из тебя выходит.

— Понятно...

— А если сыпью покроешься — значит, любовь большая тебя ждет.

— Правда?.. — ахаю, потрясенная до глубины души.

— Правда, — сощурив глаза, склоняет голову набок, — Вижу, еще что-то спросить у меня хочешь.

— Хочу, да! — смелею я, — Хочу узнать, почему меня парень бросил.

— Тш-ш... — прикладывает палец к губам и зовет меня в другую комнату.

Мы заходим внутрь небольшого помещения, и я чувствую, как под кожу пробирается мороз. Не соврал Колька. Добрая фея, кажется и правда, промышляет колдовством.

Бревенчатые стены все сплошь увешаны пучками трав и чьими-то шкурками и хвостами. Единственное окно завешано плотной алой занавеской, а на установленном в центре комнаты столе самый настоящий, как в телевизионных шоу, хрустальный шар.

Мне становится дурно.

— Садись, — указывает на стул, — Сейчас посмотрим, чего этому козленку не хватало.

— Вы... вы правда умеете?..

Бабка Валентина добродушно улыбается, а у меня от ее улыбки волосы дыбом встают.

— Боженька дал мне дар помогать людям. Кто я такая, чтобы спорить с ним?

А опускаюсь на краешек стула, а бабка садится за стол напротив и берет колоду черных карт.

— Ну-с... посмотрим... — с этими словами, она велит мне сдвинуть карты и по одной начинает раскладывать их на столе.

Картинки на них одна страшнее другой: черный лес, гробы, черепа и звериные оскалы.

— Вот он, — показывает пальцем на изображение белого кролика.

— Он! — выдыхаю еле слышно.

Положив эту карту в центр, она начинает раскидывать вокруг нее остальные.

— А вот змеюка, которая окрутила его, — демонстрирует карту с изображением лица молодой девушки.

— Мия!.. Это моя подруга!

— Глянь-ка, — переворачивает картинку вверх ногами, и она вдруг превращается в физиономию отвратительной старухи.

— Она тоже ведьма?! — вскрикиваю я.

— Нет, просто зловредная мандовошка.

— Они меня предали!.. Оба! — не сдерживаю эмоции.

— Тю-ю-ю... Расстроилась? Да, зачем он тебе? — берет в руку карту с изображением кролика и брезгливо морщится, — Малохольный.

— Какой?

— Недоделанный. Да, твоя подружка потом тебя умолять будет, чтобы ты его обратно забрала.

— Ни за что!

— И правильно, — соглашается бабка, — Не он твоя судьба.

— А кто? — припадаю грудью к столу.

— Твоя судьба к тебе через твоего отца придет. Выходи замуж за кого он скажет.

— Ну уж нет! — смеюсь я, поднимаясь на ноги, — Спасибо, добрая бабушка, но я сама себе мужа выберу.

В замешательстве и полном раздрае выхожу я из дома бабки Валентины. Не совсем осторожно хлопаю калиткой и шагаю по пыльной обочине к поленнице, за которой меня должен ждать Колька.

Вижу его выжженную солнцем макушку, а затем два горящих любопытством глаза. Округлив их до размера небольших блюдец, пацан наблюдает за тем, как я приближаюсь.

— Нога уже не болит? — спрашивает первым делом, когда я останавливаюсь около него.

Блин, забыла! Наклонившись, касаюсь поврежденного коленного сустава и шиплю сквозь стиснутые зубы:

— Терплю...

— Бедная, — цокает Колька, поднимаясь на ноги и поглядывая из-за поленницы в сторону дома доброй феи.

— Идем?

Он выплевывает травинку и, подавшись ко мне, шепотом спрашивает:

— Ну?.. Как все прошло?

— Никак. Еще больше запутала меня твоя добрая бабушка.

— Совсем никак? — заметно расстраивается Колька, — Что, даже на Толика тебе не погадала?

— Кстати, — вспоминаю вдруг и достаю из заднего кармана шорт мешочек с травой, — У тебя случайно живот не болит?

— Не-е-ет, — смотрит на него с опаской, — Почему он должен болеть? Ты на меня порчу сделала?

— Не додумалась, — язвлю в ответ и убираю «лекарство» от Валентины обратно, — Идем?..

Я шагаю впереди, Колька плетется следом. Хромаю и пытаюсь вспомнить сыночков всех друзей моего отца. На ум приходят только двое, те, с которыми меня специально знакомили. Оба настолько невзрачны, что я лучше в Шаолиньский монастырь уйду, чем вообще выйду замуж.

— Хочешь яблоко? — вдруг спрашивает Коля, догнав меня на повороте в проулок.

— Хочу, — соглашаюсь сразу, понимая, однако, что для этого нужно что-то сделать.

— Дойдем до дома деда Игната?

— Пф-ф-ф... — упираюсь руками в бока, — Под статью меня подвести хочешь?

— Какая статья, Вась?.. Ты чего? — смеется пацан, — Пройдем мимо, если деда не увидим, возьмем пару яблочек и все!

Как мне все это не нравится!.. Боже! Мои честь и достоинство противятся всеми силами, но... черт возьми, витамин А, который содержится в яблоке, мне сейчас жизненно необходим. Без его заживляющего действия мои травмы могут иметь ужасающие последствия.

Останусь хромой или, что еще хуже, одноногой, и тогда мне точно придется выходить замуж за того, на кого укажет отец.

— Ладно, — вздыхаю я, — Давай прогуляемся.

— Вон, — показывает Колька рукой в конец улицы, — Крайний дом.

Добираемся, несмотря на мои ранения, довольно быстро. Проходим мимо по противоположной стороне дороги до съезда к озеру и поворачиваем назад.

— Вроде нет его, — шепчет мой подельник, — Спит, наверное.

Мы выжидаем еще пару минут, в течение которых Колька делает вид, что разговаривает с кем-то по телефону, а я поправляю волосы и отряхиваю шорты от налипших на них невидимых былинок и травинок.

Потом, стрельнув друг в друга глазами, переходим дорогу и снова останавливаемся. За некрашеным покосившимся забором глухо лает пес. Как жуткий стражник, охраняющий молодильные яблоки деда Игната.

— Сюда, — тихо шипит Колька, прыгнув через небольшую канаву к пышным деревьям за забором.

Я прыгаю следом и бегу за ним. Оказавшись у яблоней, ныряем в тень веток и припадает спинами к забору. Замираем, прислушиваясь.

Пес продолжает лаять, но без воодушевления — лениво и нехотя.

— Все нормально, — успокаивает меня пацан, подмигивая, — Сейчас, не дергаясь, поворачиваешься и отыскиваешь глазами спелое яблоко. Смотри, чтобы висело не слишком высоко и не слишком далеко за забором.

— Хорошо, — беззвучно шевелю губами и киваю.

А затем мы вместе поворачиваем головы и начинаем высматривать свою добычу. Я замечаю свое яблочко, спелое, идеально ровное, с аппетитным розовым бочком, почти сразу. Оно висит всего в двух метрах от меня. Я легко достану его, если чуть подтянусь на заборе и максимально вытяну руку.

— Нашла? — спрашивает Колька.

— Ага...

— Давай.

Я выпрямляюсь, поднимаюсь на носочки и, упираясь одной ладонью в край забора, пытаюсь перенести на него свой вес. Яблоко все ближе — еще каких-нибудь десять сантиметров, и оно мое. Во рту собирается слюна, а колено ноет в ожидании живительного витамина А.

Однако когда кончики моих пальцев касаются яблока, я вдруг вижу, направленное в мое лицо дуло двустволки.

Ледяной ужас хватает за горло и за миллисекунду перед глазами проносится вся моя жизнь — школьная линейка в первом классе, море в Турции, коробка с новым Афоней на новый год, Сморчок и лопата Кристины Ивановны.

— Руки вверх! — раздается голос деда из-за забора, — Поганцы!..

— Ма-ма...

— Бежим!.. — орет Колька в ухо.

Оттолкнувшись здоровым коленом от забора, я падаю на задницу и кубарем скатываюсь к канаве. Колька кувыркается рядом, а потом соскакивает на ноги, за руку дергает меня вверх, и мы вдвоем несемся по улице под свист деда Игната вдогонку, пока не юркаем в узкий проулок в заросли крапивы.

— Ты как? — спрашивает пацан, запыхавшись.

Я бегу по инерции еще несколько метров, торможу на повороте на параллельную улицу и оборачиваюсь.

— Вот, — показываю яблоко в моей руке.

Все-таки, я очень-очень ловкая.

— И у меня!.. — хохочет Колька, демонстрируя украденное.

— Расскажешь кому, — предупреждаю, когда он подходит ближе, — Я пойду к бабке Валентине и сделаю на тебя порчу.

— Ты чо?!.. Я могила!.. Мы ж теперь с тобой на всю жизнь повязаны.

С этими словами он вытирает яблоко о штанину трико и со смачным хрустом кусает.

Я делаю то же самое и блаженно закатываю глаза.

— М-м-м... — это самое вкусное после чебурека, что я ела в своей жизни.

— Потом еще раз сходим, да?..

— Ну, уж нет. Ты меня чуть на тот свет не отправил.

— Да, ладно, — хохочет Колька, поворачивая на улицу в сторону дома Антоныча.

Я, наслаждаясь сладостью яблочной мякоти, неспешно шагаю рядом и вдруг слышу тарахтение трактора позади.

— Толик едет, — оборачивается пацан.

Мы останавливаемся и отходим с дороги. Проезжающий мимо Анатолий бросает на меня высокомерный взгляд свысока и отворачивается с таким видом, словно едет не на тракторе, а как минимум на носилках, которые несут рабы. А мы с Колькой, глотая пыль, должны пасть ниц как подданные перед фараоном.

— Надо было, чтобы тебе бабка Валентина на него погадала. Вдруг он твоя судьба?

— Не-а, — откусываю яблоко, провожая Толика взглядом, — Она сказала, что моя судьба тот, на кого мой отец укажет.

— Серьезно?! — восклицает он, — Как его имя?

— Я не знаю. Она не сказала.

— Вася, ну ты квашня! Надо было спросить имя. Бабка Валентина все-все знает.

— Я не подумала... — бормочу, огорчившись.

— Значит, завтра снова пойдешь.

— Дерьмо! — выругиваюсь я, чувствуя как моя правая тапка к чему-то прилипает.

— Ага, собачье, — кивает Колька, наблюдая мою очередную трагедию.

— Черт!.. Нет! Только не это! — хнычу, оглядываясь по сторонам.

Отыскав глазами островок зеленой густой травы, прыгаю до него на одной ноге и принимаюсь очищать подошву от гадости.

— К деньгам, — заключает пацан, доедая ворованное яблоко, — Счастливая ты, Васька!..

Я еложу тапкой по траве и едва не плачу. Ну, как так?! За что мне все это?

— Желаю тебе такого же счастья, Коленька! — цежу сквозь зубы.

— А что? Рабочая примета! Я в прошлом году в кучу наступил, и Тоха мне телефон подарил.

— Антон?

— Ага... на днюху.

Приложив еще немного усилий, добиваюсь максимального результата из возможных и возвращаюсь к Кольке.

— Давно ты его знаешь?

Пацан бросает огрызок яблока в канаву и вытирает руки о штаны.

— Сто лет. Я ж сюда на каждое лето в бабушке приезжаю.

— Ты не местный? — удивляюсь я.

— Не-а... Из Парфеновки, — показывает неопределенно рукой, — Там, за Покровским.

— А... за Покровским?.. Понятно.

Ни Парфеновки, ни Покровского я, разумеется, не знаю, но вот то, что Колька вовсе не местный, оказывается откровением. Он же здесь всех и вся знает.

— Антон, наверное, тоже не местный? — спрашиваю как бы между прочим, шагая рядом в сторону дома Баженовых.

— Не, он из города вообще, а вот Толик местный. С рождения в Бодунах.

— Блин, — пихаю его плечом, — Коль, при чем тут Толик? Я уже давно смирилась, что он любит только Людку. Ты мне лучше про Антона расскажи.

Внутри зудит узнать про него побольше. А еще щеки горят, и ноги слабеют, когда я думаю о нем. Уж очень мне понравилось с ним целоваться!..

— Что рассказывать-то? — таращится на меня круглыми глазами.

Возмущенная, я даже останавливаюсь.

— Хочешь сказать, что ты знаешь, что бабка Валентина по ночам свиньей оборачивается, и распорядок дня деда Игната, но при этом ничего не знаешь про Антона?

— Ну... — озадаченно чешет макушку, — Он тоже сюда только на лето приезжает. Живет в городе. Работа у него там крутая какая-то...

— А девушка?.. Коль, девушка у него есть?

— Была вроде. А что?

— Ничего, — выдавливаю, чувствуя, как ухает в пропасть мое настроение, — Ты ее видел?

— Ну, видел...

Стиснув зубы от простреливающей колено боли, я обгоняю его на шаг и заглядываю в глаза.

— И?.. Как она тебе? Говорят, без слез не взглянешь.

— Да ну... не понравилась.

Колька останавливается, поднимается на носочки, поджимает руки к бокам, совсем как Мия, когда держит подмышкой сумочку или пытается похвастать новым маникюром, и сильно надувает губы. А затем, взмахнув отросшей челкой, идет, изображая походку на каблуках и вихляя бедрами.

Это настолько уморительно, что я складываюсь пополам. Ох, как нравится мне, что девушка Антона, надеюсь, что уже бывшая, не пришлась местным по душе.

В отличие от меня.

Нет — нет, она ему не пара. Ему нужна веселая, нежная и хозяйственная. Чтобы и в курятник зайти смогла, и булочки испечь.

— Он ее, наверное, уже бросил? — догоняю мальчишку.

— Не знаю, — отвечает он, — Думаю, что да.

Так мы доходим до дома Антоныча и стоящего у распахнутых ворот трактора Анатолия. Упав на лавку в тень забора, вытягиваем уставшие ноги.

— Считай, зря к бабке Валентине сходили, — вздыхает Колька, — Я думал, она на твоего Рафу порчу сделает.

— Ничего не зря, — вспоминаю про лечебную траву, — Зато можно не бояться, что живот заболит.

— Слушай, — вдруг весь подбирается и двигается ближе, — Можно ведь и самим...

— Что?..

— Сделать восковые фигурки твоих предателей, например, и тыкать в них иголками.

— Завязывай, Коль!.. — смеюсь я.

— А что? Говорят, помогает!

— Мы не будем этого делать!

— Есть еще один верный способ... — шепчет в ухо, — У тебя есть их фотографии?

— Только в телефоне.

— Говорят, если положить фотокарточку врага в гроб к покойнику, он его с собой на тот свет заберет.

— Коля!.. — восклицаю в ужасе.

— Что?..

— Где мы с тобой покойника возьмем?

— А-а-а... ну, с этим могут быть проблемы, — соглашается он, — Хотя у Петровых вон бабка совсем старая.

— Нет, — качаю головой, — Я, конечно, обижена на них, но с бабкой Петровых Рафаэля и Мию на тот свет отправлять не хочется. Пусть еще поживут немножко. Я очень — очень милосердная.

И к тому же жду момента, когда Кроликов за мной со слезами на глазах на коленках ползать будет.

Пока Колька придумывает новый коварный план мести, я наблюдаю за тем, как открывается калитка Галины из дома напротив и из-за нее выходят сама Галина и Кристина Ивановна.

— Не надо на меня наговаривать, Галя, — выдает последняя с усмешкой, — Я к простолюдинам нормально отношусь.

— Ой, глянь-ка на нее!.. — хохочет вторая, демонстративно очерчивая фигуру соседки рукой в воздухе, — Аристократка!.. В рейтузах!

— Может, и не аристократка, но... — вздергивает подбородок Кристина Ивановна, — Уездная дворянка. В пятом поколении.

— Хуянка, — отвечают ей в рифму, — Твоя мать всю жизнь в колхозе дояркой проработала, а твой отец...

— А мой отец потомок знатного рода, который прятался в деревне от революции!

— Это Ванька алкаш потомок, что ли?.. — заливисто смеется Галина.

Кристина Ивановна, как и подобает настоящей дворянке, бросает на соседку снисходительный взгляд и исчезает за своими воротами.

— Ого, Коль!.. У вас здесь настоящие аристократы живут?

— Ага, аристократы и интеллигенты, — подтверждает, катая камушек подошвой кеда.

— Ты про Баженовых?

— Не, у нас есть интеллигент Эрнест Рудольфович. Философ вроде.

Чудеса, да и только. Обычная с виду деревня оказывается средоточием мистики, аристократии и интеллигенции. Кто бы подумал!

— Тоха едет!.. — вдруг восклицает Колька, подпрыгивая на месте.

И действительно, в начале улицы появляется пикап Антона. Меня всю с головы до пят обваривает кипятком. Стиснув бедра, я закусываю обе губы, а сердце в груди пляшет хип-хоп.

Пф-ф-ф...

— Здорово, Тоха, — протягивает руку Колька, едва Баженов выходит из машины.

— Привет, — лепечу, скромно потупив взгляд.

Антон здоровается с пацаном, но смотрит при этом на меня. Наверное, со своей дылдой никчемной сравнивает.

— Я тебе кроссовки привез, Вася.

— Ура!.. — вскрикивает вместо меня Колька, — В них убегать будет удобнее.

— От кого?

— От печального прошлого навстречу светлому будущему, — улыбаюсь я, — Спасибо, Антош.

— Я помогу! — срывается с места Колька и бежит во двор, куда Антон загоняет машину.

Я тоже поднимаюсь на ноги и хромаю в сторону дома, ломая голову, как намекнуть Баженову, что действие его поцелуев закончилось, и моей переломанной коленке срочно требуется новая доза.

— Фигасе!.. — выдает мой подельник, открывая заднюю дверь внедорожника.

Я, подволакивая ногу, немного ускоряюсь и вижу то, что приводит меня в неописуемый восторг — целых три чемодана из дома моих бывших родителей.

— Антон!..

— Привез обувь на любой случай, — говорит он, вытаскивая багаж.

Колька тоже берет один из чемоданов и выволакивает его наружу.

— Я же говорил, что примета рабочая! А ты: «дерьмо», «дерьмо»!.. — шепчет, подмигивая, — Смотри, сколько всего привез!

— Она что, к нам навсегда переезжает? — вдруг раздается позади недовольный голос Сморчка.

— Да, — шиплю так, чтобы Антон не слышал, — Меня здесь директором сделали!..

— Директором... — кривится, передразнивая, — Когда в крольчатник пойдешь, директор?

— Ай!.. — вскрикиваю, ступив на травмированную ногу, — Отойдите, Георгий! Мое колено реагирует на вас стреляющей болью!.. Ай!

— Тьфу!.. Симулятка! — сплевывает на землю.

— Симулянтка, — поправляю с улыбкой, — Идите, Георгий, займитесь делом.

Между тем мои три чемодана оказываются в пристройке. Колька, выйдя из нее, останавливается около меня и шепчет в ухо:

— Не забудь, что завтра мы идем узнавать имя твоего жениха.

— А когда на озеро?

— Так... эмм... — смотрит вниз на мое колено, — Когда нога перестанет болеть.

— Ладно, — киваю, решив, что стоит поторопиться с выздоровлением.

Жуть, как купаться хочется.

Пацан убегает, а я, помогая себе рукой, осторожно ставлю ногу на ступеньку и с трудом поднимаюсь на крыльцо.

Антон, стоя у кровати, разглядывает развешенные на изголовье мои немногочисленные трусишки.

Действуя на инстинктах, я бросаюсь вперед, сгребаю белье одним движением руки и под смех Баженова прячу его под подушкой. После чего падаю на кровать и шумно выдыхаю.

— Антош, ты что, к моим родителям ездил?

— Ага, заезжал.

Он выглядит немного уставшим, но от этого для меня еще более притягательным. Так хочется зарыться пальцами в его взъерошенных волосах и почувствовать его губы и... язык, что под коленками разливает слабость.

— И?.. — подаюсь вперед и подкатываю к себе один чемодан, мамин, купленный в Милане, — Как они?

— Нормально.

— Нормально?

Расстегиваю его, открываю и вижу аккуратно сложенные купальники, шляпки и парео. Лосьоны и кремушки для загара, увлажняющее молочко для тела и целый набор солнечных очков.

Класс!.. Озеро и речка Поганка, ждите, Вася скоро будет!

— Как они выглядят? — спрашиваю, разбирая вещи, — Папа сильно похудел? Седые волосы прибавились?

Усмехаясь, Антон садится на единственный стул и не сводит с меня глаз. Я краснею и даже задыхаюсь немного — так мне нравится огонь в его взгляде.

— Я не заметил.

— А мама? Это она собирала чемоданы?

— Она, — подтверждает кивком.

— И что?.. Даже не плакала?

— Не плакала, Вася.

— Хм... Избавились от ребенка и рады, — не сдерживаю эмоций.

Может, и правда, насовсем меня сюда выселили? Вон даже шерстяную шапку с помпоном отправили.

Тихонько шмыгнув носом, открываю остальные чемоданы. Там всевозможная обувь, включая ботинки и сапоги — трубы. Все это мне не нужно, а вот две пары кроссовок в самый раз.

— Как твоя нога сегодня? — спрашивает Антон, садясь передо мной на корточки.

Вспышка в больной коленке ударяет жаром в низ живота. А когда он трогает ее, мне и вовсе приходится закусить губы, чтобы сдержать позорный стон.

Кожа бедер в местах, где он вчера касался губами начинает гореть.

— Немножко лучше... — лепечу почти неслышно, — Но нужно... еще подлечить.

— Подлечить? — уточняет негромко.

Снаружи донося мужские голоса, Сморчка в том числе, но я клянусь всем, что у меня есть, что придушу его собственными руками, если он посмеет помешать нам.

— Да... — улыбаюсь слабо, — После вчерашнего... эмм... лечения стало гораздо лучше.

Губы Антона, дрогнув, немного приоткрываются. У меня во рту скапливается обильная слюна.

До безумия нравится. Все нравится. Губы, глаза, его теплые сильные руки, запах и вкус. Весь целиком нравится, включая потертые джинсы и взлохмаченные волосы.

— Поцеловать еще раз?.. — уточняет, глядя на меня снизу вверх.

— Угу...

— Ты доиграешься, Вася, — предупреждает прежде, чем прижаться губами к моему колену.

Будоражащая дрожь разлетается по телу острыми стрелами. Забирается под шорты и пробивает тонкую ткань белья. Я вздрагиваю.

— Еще?

— Д-да...

Он целует двигаясь губами выше и, поднявшись на ноги, нависает надо мной. Сплетясь взглядами, мы оба замираем.

Посторонние шумы раздражают — прямо под окном Сморчок ругается с кем-то из-за гнилой картошки, которую давно пора достать из подвала.

Антон кружит глазами по моему лицу.

— Знаешь, до чего доводят игры со взрослыми дядями?

— До чего? — спрашиваю беззвучно.

— До секса, — шепчет в ухо, касаясь его губами.

Меня трясет. Мне хочется и страшно одинаково сильно. Я достаточно взрослая, чтобы заниматься подобными вещами, но... хорошо бы знать, что будет после.

— Подумай хорошенько, — говорит он выпрямляясь и не стесняясь поправляя в джинсах внушительный бугор.

— Я подумаю, — отвечаю скорее сама себе.

Отвернувшись к окну, Антон какое-то время смотрит в него, а потом вдруг вспоминает:

— Я тебе еще кое-что привез.

— Что?

Он выходит из пристройки и вскоре возвращается с тремя коробками с логотипом моей любимой кондитерской.

— Кофе не довез бы, а...

— Капкейки?! — взвизгиваю, соскочив с кровати.

— Да. Ты же их вроде в Борисовке искала?

— Да! — восклицаю, забирая у него угощения, — Спасибо, Антош!

— Благодари, — требует он, указывая пальцем на свою щеку.

Ура!.. Ура!

Примета действительно работает. Я не в какашки наступила, а, считай, сорвала джекпот!

— Спасибо! — обвиваю руками его шею и прижимаюсь губами к щеке, — Спасибо!.. Спасибо! Спасибо!

Целую до тех пор, пока наши губы не соприкасаются. Губы, затем языки. Общее сорванное дыхание, мои тихие стоны и голос Анатолия под окном:

— Людка!.. Твоя жопа всем жопам жопа!..

— Отвали!..

— Я только о ней и думаю! Клянусь!.. Больше ничьих жоп не вижу!

— Училке своей жопу мни, — заявляет Людмила.

— Ты чо такое говоришь-то? Хочешь, чтобы меня стошнило?..

Голоса удаляются и скоро вовсе стихают, мы с Антоном возвращаемся к тому, на чем нас прервали.

— Хорош, Василий... — отстраняется сам, когда я начинаю тереться об него всем телом, — Завалю.

— И?.. Что это? — спрашивает Сморчок, склоняясь над открытой коробкой с капкейками.

— Капкейки, — сообщаю с гордостью, потому что Антон не поскупился на лучшие пирожные в городе, — Угощайтесь.

Сморщив рыхлый нос, мужичок с досадой выдыхает и падает на стул.

— Они хоть с мясом? Эти твои копейки? — берет угощение двумя пальцами, целиком пихает в рот и невнятно бормочет, — Люфкины буфки и то фкуфнее. Да, Люфка?..

Люфка, может быть, и ответила, если бы ее рот тоже не был занят капкейком с черничным кремом. Стоя у стола, она увлеченно жует его, запивая чаем из поллитровой кружки.

— Вкусно? — интересуюсь с улыбкой, — Это мне Антон привез из города.

— Сойдет, — бросает она, беря еще один.

— Обычные кексы, — фыркает Виталина и вытягивает и без того длинную шею, чтобы заглянуть в коробку, — Ничего особенного.

— А мне нравятся, — заявляет Нина, — Ничего вкуснее не ела!.. Тоже теперь хочу в городе жить!

— Угу... — поддакивает ей Настя, младшая сестра Люды.

— Ешьте — ешьте, — приговариваю с улыбкой.

Антон привез целых три коробки, и я очень — очень щедрая. Оставила пару штук Кольке. Думаю, он будет в восторге.

— Ты это... — обращается ко мне Сморчок, — Про крольчатник не забывай. Кролики сами у себя не почистят.

Мое колено простреливает болью. Да такой сильной, что от невыносимых ощущений темнеет в глазах.

— Давай, не привторяйся...

— Притворяйся?.. — уточняю вмиг ослабшим голосом, — Я не притворяюсь.

— Иначе скажу Антонычу, что ты отлыниваешь от работы.

В тут же голове проясняется, и колено волшебным образом болеть перестает. Мне не хотелось бы, чтобы отец Антона считал меня лентяйкой. Я не такая.

— Хорошо, — вздыхаю смиренно, проведя ладонью по лбу, — Я постараюсь. Что нужно делать?

— Щас, — довольно кивает Сморчок, — Еще одну копейку съем и пойдем.

Не дожидаясь его, я выволакиваю свою переломанную ногу на крыльцо и мысленно пытаюсь настроиться на чистку крольчатника. Знаю только, что это как-то связано с кроликами, а как там все устроено и что именно мне придется чистить, я имею лишь самое отдаленное представление.

— Идем, — говорит он, смахивая рукой крошки от капкейка с губ.

Неблагодарный.

Боже мой!.. Людские жестокость и черствость не имеют границ! Ни грамма милосердия или сочувствия!..

— Вот, — говорит Сморчок, заводя меня в странное строение с низким потолком, — Это крольчатник.

В нем мрачно и неприятно пахнет.

— Что нужно делать?

Он выдает мне скребок с длинной ручкой и ведро.

— Нужно почистить каждую клетку.

— Там зайчики?

— Не зайчики, а кролики!.. — усмехается он, — Деревня!..

— Как чистить? — пропускаю очередное оскорбление.

— Собираешь всю подстилку в ведро и выносишь ее за крольчатник. Ничего сложного.

— Ладно...

— Все поняла? — обходит меня и заглядывает в глаза.

— Да!..

— То то же! Работай, давай!.. Нас копейками не купишь!

Да и пошел ты! — посылаю в спину мысленно и принимаюсь за дело.

Приближаюсь к одной из клеток и пытаюсь разглядеть в ней кроликов.

— Эй!.. Зайчики, привет! Разрешите мне почистить у вас? Я быстро!

Непрестанно шевелящиеся носы и большие влажные глаза, с любопытством рассматривающие меня, вселяют уверенности. Они такие милые!

— Васька?.. — вдруг слышу позади приглушенный голос Кольки, — Ты здесь?

— Ага! — отзываюсь я, — Заходи, поможешь...

— Работать заставили? — спрашивает, остановившись рядом.

— Жизнь несправедлива, — шепчу с грустной улыбкой и повторяю поговорку, которую недавно услышала от кого-то из местных, — Бог терпел, и нам велел.

Открыв первую клетку, пихаю внутрь скребок и пытаюсь подцепить им подстилку из сухой травы и еще чего-то, о чем я знать не хочу. Едкий запах ударяет в нос, и к горлу подкатывает тошнота.

— Буэээ...

Господь милосердный, спаси и сохрани!.. Помоги мне с честью пройти очередное испытание!

Кое-как справившись, я вместе с ведром вылетаю на улицу и хватаю ртом свежий воздух. Вывалив содержимое в кучу, возвращаюсь.

— Вась!.. Вась, смотри!.. — восторженно восклицает Колька, — Тут крольчата!

— Где?!

— Вон!..

И действительно, в самой большой клетке целая россыпь маленьких зайчиков. Пушистых милых комочков, глядящих на нас глазками — пуговками.

— Божечки, какие они сладуси!.. Коля, у тебя телефон с собой?

— Да!

— Сфотографируй меня с ними!

— Окей, — кивает он.

Я же открываю дверцу и пытаюсь поймать одного из них. Целюсь на белого, но он такой шустрый, что схватить его почти невозможно. И тогда я встаю на коленки и пихаю руку в самый угол клетки.

— Осторожно, Вась, — проговаривает пацан с опаской в момент, когда меня ослепляет сильнейшей болью.

Дернувшись, я ударяюсь плечом о дверцу и падаю на задницу.

— Ма — ма!..

Мой средний палец в крови. Стекая крупными каплями, она вскоре заливает всю ладонь.

— Укусил?! — вскрикивает Колька, — Черт! Васька, тебе хана!

— Хана?!

— Кроличье бешенство, — шепчет он, бледнея, — Паралич, кома, смерть...

— Не-е-е-ет!.. Я не хочу умирать!!!..

Округлив глаза, он в ужасе смотрит на мой окровавленный палец.

— Что делать, Коля-а-а-а?! — рыдаю я.

— Нужно бежать к бабке Валентине!.. Она все может! Все умеет!..

— Бежим!

Мы вылетаем из крольчатника, несемся через огород мимо ошалевших девчонок, пересекаем двор и выскакиваем за ворота.

— Как ты? — спрашивает пацан, седлая велосипед, — В глазах еще не темнеет?

— Темнеет!!! Я умираю, Коля!

Так страшно мне не было еще никогда. Еще никогда я не хотела жить так сильно!

— Говорят, бабку Валентину когда-то так же свинья укусила!.. — бормочет он, заикаясь, — После этого она оборотнем стала.

Я бегу к ней, обгоняя велосипед Кольки. Умирающее сердце стучит прямо в горле.

Я не хочу быть оборотнем!.. Не хочу превращаться по ночам в белого крольчонка!

— Ну?.. Судорог еще не чувствуешь? — беспокоится друг, когда мы поворачиваем на соседнюю улицу.

— Чувствую!.. Ноги вот — вот отнимутся!

— Давай быстрее, Васька!.. Тебе жить минуту!

Ускоряюсь. Несусь быстрее, чем от двустволки деда Игната. Влетаю во двор бабки Валентины ветром, забегаю в дом, минуя первую комнату, сразу во вторую.

— Добрая бабушка, — шепчу на последнем издыхании, — Помоги, я умираю!..

От принесенного мной сквозняка гаснут большинство заженных в комнате свечей. Их дымок поднимается к потолку плотным облаком.

— Тьфу, поганцы!.. — сплевывает бабка, — Дух Марлона Брандо спугнули!

— Марлон Брандо вернется!.. — плачу я, — А мне жить минуту осталось! По-мо-ги-те!..

Бабка Валентина подходит ближе и, обхватив рукой мое запястье, осматривает обгрызанный палец. Боль в нем заставляет задыхаться.

— Собака цапнула?

— Кро-кролик!..

— Кролик? А ты зачем к нему полезла?

— Бабушка! — перебиваю, рыдая, — Время идет. Я умираю...

— Умирает она. Умирала бы себе спокойно у Антоныча, — цыкает бабка, — Иди сюда.

Тащит меня в первую, богопослушную, комнату и садит на табурет.

В моих глазах уже мушки летают, и я почти не чувствую ног. Прощаясь с жизнью, почти не вижу, что она делает с моим пальцем. Чувствую, как обмывает его чем-то прохладным, обрабатывает жгучим раствором и бинтует.

— Это все? — фокусирую зрение на стоящем вертикально вверх среднем пальце.

— А ты чего хотела?

— А как же зелье?.. Или заговор какой?

— У лисички заболи, у волка заболи, а у Васи заживи, — шепчет торопливо и три раза плюет на мой палец, — Тьфу — тьфу — тьфу!

— Это все? — спрашиваю снова, — Я не умру и не превращусь в оборотня?

— Нам тут и без вас оборотней хватает, — бормочет, убирая со стола целебные принадлежности, — Иди!

От облегчения кожа покрывается испариной. К ногам возвращается чувствительность, и в голове проясняется. Я вспоминаю, что хотела кое-что спросить у нее.

— Бабушка?..

— Ну?

— Вы можете сказать мне имя моего суженого?

— Имя? — оборачивается она.

— Говорят, вы все — все можете! Все умеете! — говорю с жаром, испугавшись, что она откажет, — Что лучше вас никого в округе не сыскать!

Морщинка между бровей бабки Валентины разглаживается. Вздохнув с деланой досадой, она зовет меня за собой в комнату, из которой недавно упорхнул дух Марлона Брандо.

— Что верно, то верно, — соглашается она, чиркая зажигалкой, чтобы зажечь потухшие свечки, — Ко мне ведь со всей округи едут. И из Борисовки, и из Копенгагена.

— Ого!.. Это божий дар! — вышептываю благоговейно.

— Так и есть, — кивает бабка, — Так и есть.

Убрав портрет актера в выдвижной ящик, она ладошкой смахивает пыль со стола и уставляется в стоящий в центре хрустальный шар.

Я, затаив дыхание, замираю. Мой замотанный в бинт палец смотрит в потолок.

Бабка Валентина становится страшной. Взгляд застывает, глаза делаются стеклянными. Взмахнув обеими руками, она принимается водить ими по окружности шара, не касаясь его.

Я вытягиваю шею, боясь пропустить что-нибудь важное.

— Сурита — сучита!.. — вдруг начинает бормотать низким вибрирующим голосом, от которого у меня волосы дыбом встают, — Куруба — брамилле!.. Шаргида жиргалат!

Меня начинает трясти от ужаса.

— Брундо!.. Брундо! Бруминдалле!!! — выкрикивает каждое слово и замирает.

— Брундо? — спрашиваю тихо, — Это имя моего жениха?

— Цыц!.. Заткнись! — цедит ведьма, не размыкая губ.

Я затыкаюсь. Скукоживаюсь от страха и жду, что она скажет.

— А! — выдает, наконец.

— А? Что это значит?

— Имя твоего суженого на букву «А», — сообщает бабка Валентина, — Пока больше ничего не вижу. Дух Навуходоносора на заклинание пришел. Мешает смотреть.

— Жаль... А если я завтра приду, вы сможете вторую букву увидеть?

— Тюю!.. Завтра? Тебе здесь что, проходной двор? Или справочное бюро?

— Нет, — тушуюсь я, вдруг догадавшись, что, должно быть, услуги ведьмы не бесплатные, — Но... я могу вам помогать, если захотите.

— Чем помогать?

— Не знаю, жму плечами, — По дому. Или по вашим ведьмовским делам. Могу быть вашим секретарем... духам встречи назначать...

— Ой!.. — машет на меня рукой со смехом, — Гляньте-ка на нее! Секретарша!

— Могу булочек испечь, или в огороде помочь. Я очень — очень работящая!

— Ладно! — соглашается бабка, — Когда пойдешь ко мне в следующий раз, принеси кроличьего помету.

— Хорошо!

— Он мне для приворотного зелья нужен.

— Да — да, я поняла!

Обязательно принесу. Столько, сколько найду! Осталось только понять, что это такое.

Горячо поблагодарив бабушку за мою спасенную жизнь и за первую букву имени суженого я выхожу из ее дома.

— Живая! — восклицает Колька, выглядывая из-за забора.

— Еле успела, — говорю, демонстрируя ему свой средний палец.

Хлопая выгоревшими ресницами, он ждет, когда выйду со двора, и садится на свой велосипед. Смотрит на меня большими глазами, как на вернувшуюся с того света.

— Ну?.. Что она делала? Кровь заставляла пить?

— Нет. Прочитала заговор и все.

— Я тут чуть с ума не сошел, пока ждал тебя. Боялся, что ты в обличие кролика из дома выскочишь.

Мне становится смешно. Ну какой же он наивный!

— Коль, я не верю в оборотней.

— Да ну?.. — с опаской оглядывается назад, — А ты бабки Валентины ухо видала?

— Нет. Она в косынке была.

— Вот тебе и доказательство! — шепчет тихо.

— Кстати! — вспоминаю про главное, — Она мне сказала, на какую букву начинается имя моего суженого!

— На какую?

— На «А»!

Забыв, как крутить педали, Колька едва не падает с велосипеда. Остановившись, прикрывает рот ладонью.

— Толик! Анатолий!.. Я так и знал!

— Нет! — мотаю головой.

— Васька, Людка тебя убьет! Никакой заговор бабки Валентины не поможет.

— Да, нет же! Ну, какой Толик, Коль?..

На самом деле, у тех двоих, с которыми знакомил меня папа, имена тоже начинаются на «А» — Аркашка, унылая какашка, как я мысленно его называю, и Санек, который официально Александр.

Ни за одного из них я замуж точно не пойду! Я лучше в Бодунах навсегда останусь и буду целоваться с Антоном в пристройке.

Неся перед собой смотрящий вертикально вверх мой несчастный палец, я прокручиваю в голове имена всех известных мне парней и вдруг запинаюсь.

— Что?.. — тут же реагирует Колька, — Плохо?

— Коля... Буква «А»...

— Ну?..

— А...

—...натолий, — договаривает он.

— Антон!!! Коля, Антон!!!.. — взвизгиваю, подпрыгнув на месте, — Антон мой суженый! Ура-а-а-а!..

— Антон? — чешет затылок, — Наш Тоха, что ли?

— Да!!!

— Он тебе нравится?

— Нравится, Коля! — верещу, готовая танцевать, — Очень нравится!

— А как же Толик? Разлюбила?

Крича от счастья что есть мочи, я стаскиваю пацана с велосипеда, хватаю за обе руки и заставляю прыгать вместе со мной.

— Во, какая молодец! — раздается противный голос Сморчка, — Выпустила кроликов из клетки и скачет, как коза. Диверсанка!

Шагая по обочине в удобных кедах, держу в левой руке цветастую тканевую сумку. Сумки — шоппер сейчас в моде, но эта на трендовую явно не тянет. Очень сильно смущает изображение огурцов и помидоров на ней.

Правая рука с разогнутым средним пальцем в бинте бережно прижата к груди.

— Вон туда иди, — показывает Колька рукой вправо, — Через три дома магазин «Гранд Плаза».

— Тоже торговый центр? — смотрю в указанном им направлении и, естественно, никакого стеклянного высотного здания не вижу.

— Обычный магазин, — говорит он, — Сахар там... спички, мука.

— Понятно.

Ввиду моей временной нетрудоспособности Людмила решила использовать меня в качестве доставщика продуктов и отправила в магазин за растительным маслом, хлебом и дрожжами. Выданная мне купюра аккуратно сложена в заднем кармане джинсов.

— Ладно, давай, — говорит Колька, седлая велосипед, — Я ба помогу и вечером подъеду.

— Может, к бабке Валентине сходим?

После вчерашнего я хорошо подумала и решила, что возможно на мне сглаз какой или порча. Потому что не может быть, чтобы на воспитанного человека, чистого помыслами и поступками, несчастья сыпались как из рога изобилия. Я ведь не заслужила этих травм.

— Не, ты чо?.. Сегодня же воскресенье, — машет на меня рукой, — В воскресенье нельзя.

— Почему?

— Потому что по воскресеньям в нашу церковь батюшка приезжает, — проговаривает таким тоном, словно вынужден объяснять мне очевидные вещи, — Бабка Валентина на исповедь и причастие ходит. Она очень набожная.

— Вот оно что!.. — киваю я, — Значит, пойдем завтра.

— Ага...

Попрощавшись, мы разъединяемся. Мой друг уезжает влево, туда, где находится дом его бабушки, а я иду в магазин.

— Здрасьте, — отодвигаю занавеску и захожу в небольшую деревянную избушку с надписью через трафарет «Гранд Плаза». Нарисованная рукой небольшая корона между двумя словами, естественно, придает солидности заведению.

— Мне растительное масло, хлеб и дрожжи.

Девушка, на вид чуть старше меня, захлопывает журнал «Playboy», которому очевидно столько же лет, как и ей самой, и встает со стула.

— Хлеба сколько?

— Три булки.

Она выставляет на прилавок все, что я просила, и на калькуляторе считает сумму.

— Масло рафинированное или нет? — спрашиваю, вглядываясь в этикетку.

Люда ничего не сказала мне о своих предпочтениях, но, наверное, ей нужно нерафинированное. Я слышала, оно полезнее.

— Откуда мне знать? — хмурится продавец.

— Рафинированное, — нахожу информацию на желтой наклейке, — А нерафинированного нет?

— Никакого больше нет! Брать будете?

В этот момент снаружи доносится звук тарахтящего трактора. Транспорт останавливается около магазина, а через пару секунд на лице девчонки за прилавком расцветает улыбка от уха до уха.

— Толик!.. Привет!

Он заходит в «Плазу» и останавливается позади меня. Протянув ей купюру, я принимаюсь складывать покупки в сумку.

— Как дела? — продолжает строить ему глазки.

Поглядывая на нее, я закипаю от возмущения. Такая обида за Людку берет, что хочется вцепиться в космы этой мымре!

— Сигареты и шоколадку с изюмом, — прочищает горло Анатолий и добавляет, — Для моей девушки.

Хмыкнув, продавщица бросает мне сдачу и достает то, что требует Толик.

Я поднимаю тяжеленную сумку и, стрельнув в кобеля предостерегающим взглядом, выхожу на улицу. Ноша оказывается такой неподъемной, что, наверняка до дома Антоныча я дойду с вылетевшей из сустава рукой, искривленным позвоночником и пупочной грыжей.

Слышу позади хлопок двери трактора и его неспешное приближение. Прокатившись вперед на десять метров, он вдруг останавливается.

— Слышь?.. Как там тебя? — смотрит на меня сверху вниз, — Эта дура влюблена в меня. Я тут не при чем.

— Да-да... я так и подумала.

Сощурив небольшие глаза, он, очевидно, раздумывает, как относится к моим словам. Я же, оскорбленно вздернув подбородок, вешаю тяжелую сумку на сгиб локтя.

— Ко мне постоянно кто-то клеится, — продолжает оправдываться, — Я же не виноват, что такой... охуенный.

— Нет-нет, конечно... не виноват.

Толик нервничает. Все время поправляет кепку на голове и чешет переносицу.

— Давай, довезу, — предлагает неожиданно.

— Меня? — переспрашиваю ошеломленно, — А если Людка увидит?

— Я тебя заранее высажу.

Плечо и мышцы руки ноют невыносимо. Да и на тракторе я еще ни разу не каталась.

— Ладно. Но если нас спалят, я молчать не буду. Скажу, что ты меня силой посадил.

— Ну — ну!.. Я никогда никого не заставляю. Все сами ноги разд... — запинается, мгновенно покрываясь пятнами, — Сами соглашаются покататься... кхм... на моем тракторе...

— Фу, Толя, — морщу нос, подавая ему сумку.

Он забирает ее и хватает мое запястье, помогая забраться в кабину.

— Сиди тихо и меня не трогай, поняла?..

— Поняла.

— Нельзя нам с тобой. Смирись.

— Хорошо, — отвечаю тихо, пряча улыбку.

Так мы доезжаем до поворота и оказываемся на улице, в конце которой стоит дом Антоныча.

— Я могу передать шоколадку. Она же для нашей Людочки?

— Я сам! — бросив на меня недобрый взгляд, рявкает Толя.

— Как скажешь, — вздыхаю я, — Что, не прощает?

— А ты откуда знаешь?

— Вся деревня знает, что ты нашей Людмиле с училкой из Борисовки изменял.

— Ой, брось! — отмахивает он, — Там было-то всего один раз. Может, два. Я уже не помню.

— Ц — ц — ц, — качаю головой, — Толя — Толя... Что ж ты натворил?!

Анатолий замолкает на несколько секунд, а потом с надрывом выдает:

— Я уже не знаю, на какой козе к ней подъехать! Цветы вон каждый день охапками дарю! Шоколадки с получки таскаю!..

Я вспоминаю эти «охапки» из трех пожухлых ромашек и мысленно подкатываю глаза.

— Цветы это, конечно, очень хорошо, но женщины любят ушами, — и желудком в случае с Людмилой, — Ты говоришь ей комплименты?

— Постоянно!

— Про жопу не считается, Толя, — смееюсь я.

— Это почему же? Знаешь, какая у нее жопа?! На ней можно тесто раскатывать!

— Я видела, да! Но комплимент, Толя, должен быть тонким и изящным.

— Это как? — оборачивается он.

— Должно быть красиво! Например, ты можешь сравнить ее глаза со звездами, что светят ночью и лишают сна. Или сказать ей, что тебе воздуха мало без нее.

— Воздуха?..

— Да! Едешь в Борисовку, покупаешь три... нет, четыре чебурека и рассказываешь, как всю ночь думал о ее прекрасных глазах, аппетитной фигуре и теплых, нежных руках.

— Думаешь, чебуреки купить ей?.. — задумывается серьезно.

— Ну, конечно! Людочка будет в восторге.

— Ладно, я подумаю, — обещает он и останавливается, не доехав до дома Антоныча метров сто, — Если что, поможешь мне с этими... как их...

— Комплиментами?

— Ну... Не умею я говорить про эти ваши... звезды и воздухи.

— А как же?.. — улыбаюсь мягко, — Конечно, помогу.

— Нахлебница! — бросает выглянувший из-за ворот Сморчок.

Вздрогнув от неожиданности, я тут же выставляю перед собой перебинтованный палец. Глянув на него, он сплевывает на землю и исчезает.

Разбежавшиеся вчера крольчата были пойманы все до единого. Возвращены в клетку и сытно накормлены. А мне потерю крови никто не возместит.

— Во, коровы домой возвращаются, — говорит Колька, глянув влево.

Я поворачиваю голову и вижу, как по улице со стороны речки идет стадо животных.

— Почему они здесь идут? — спрашиваю пацана, — Тоже на исповедь и причастие ходили?

— Не, там, на задах, — машет рукой за свою спину, — через неделю покос будет.

— Понятно.

Не понятно ни черта, но, наверное, так нужно.

Покачивая раздутыми боками, коровы медленно приближаются к нам. Я вжимаюсь поясницей в забор. Становится страшно, что покалечат — порчу-то я с себя еще не сняла!

Однако, не обращая на нас с Колькой никакого внимания, они как большие корабли проплывают мимо нас. В какой-то момент одна из коров, не снижая скорости своего движения, поднимает хвост и испражняется прямо на наших глазах!

Потрясение, которое я испытываю, переворачивает мое сознание. Прижав ладонь ко рту, зажмуриваюсь. Как это, мать вашу, развидеть?

— Ты чо? — толкает плечом Колька.

— Ужас!.. Уму не постижимо!

— Почему? — спрашивает недоуменно.

Открываю глаза, и мой взгляд, как огромная кружащая над недавним содержимым кишечника рыжей коровы муха, прилипает к тому, что она оставила.

— Это отвратительно, Коля!.. — восклицаю срывающимся голосом.

— Да, почему?..

Я замолкаю, а в моей голове проносятся кадры, от которых волосы встают дыбом.

Лепешки.

Почему, черт возьми, лепешки, которые я складывала на заднем дворе в изящные стильные пирамиды так сильно походят на эту жижу?!

— Обычная коровья лепешка, — говорит он, продолжая теряться в догадках.

Мой мир разрывает на куски. Все светлое и доброе, во что я верила, идет трещинами и осыпается осколками, погребая под собой мое израненное тело. Мою разодранную душу. Мое захлебывающееся кровью сердце.

— У...

— Что? — переспрашивает обеспокоенно Колька.

— У-удобрение... Вы сказали, что это удобрение...

— Ну... удобрение и есть.

— Как вы могли так поступить со мной? За что, Коля-а-а?!

— Ты, чо, Вась? Не знала, что коровьи какашки это удобрение?

— Не-е-ет!!! — рыдаю я, — Меня не учили этому в школе!

— Не знала, что на нем огурцы выращивают?

— Что?.. — замираю в ужасе.

— Кабачки, тыкву...

— Замолчи.

— Картошку удобряют... — прыскает в кулак, не выдержав драмы.

— Молчи!.. Молю!

— А знаешь, что такое коровяк?

— Коля, не надо! Пощади!..

Меня трясет. Колотит так, что зуб на зуб не попадает.

Моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Колька хихикает, но ровно до того момента, когда со двора, окончив рабочий день, выходят девчонки — пропольщицы.

— Пока, — прощаюсь с ними тихо.

Нина и Настя машут руками, а Виталина делает вид, что я пустое место.

— До завтра, — проговаривает вдруг густо покрасневший Колька.

Прижав собранную в кулак руку к гулко колотящемуся сердцу, я наблюдаю за тем, как он провожает девчонок взглядом.

— Кто из них? — интересуюсь слабым голосом.

— А?.. — отмирает он.

— Нина?

Бегающие глаза и часто хлопающие белесые ресницы выдают парня с головой. Меня не обманешь. Вася очень — очень проницательная.

— Может, за яблоками сгоняем? — безуспешно пытается перевести тему.

— Коля, колись... Виталина?

— Нет! — морщится он, — Она беспонтовая.

— Какая?

— Стремная, говорю...

— Значит, все-таки Нина?

— Да, ну, Вась!.. Какая Нина?!

— Настя?! — ахаю ошеломленно.

Колька снова заливается краской, и я понимаю, что угадала. Откинув со лба отросшую челку, он насупленно молчит.

— Коля, тебе Настя нравится?!

— «Настя нравится?!» — кривляясь, копирует мой шокированный тон, — А что тебя удивляет? Она из них самая красивая.

— Эмм... ничего...

О вкусах, конечно, не спорят, но самая красивая из них — я!

— Она вон какая! — вздыхает прерывисто, делая большой круг руками перед собой.

— Какая?.. — прикусываю нижнюю губу, — Круглая? Большая?..

— Сама ты круглая! — обижается пацан, — А Настя красивая! Видала, какая у нее... эта... как ее...

— Жопа?..

— Да! И руки вон какие крепкие!

— Она на нашу Людку похожа, верно?

— Верно, — соглашается кивком, — Только добрая.

Уперевшись затылком в доску забора, я пытаюсь представить их вместе. Картинка вырисовывается настолько уморительная, что я с трудом сдерживаю смех.

— Коль, она же тебя старше.

— Всего на три года, — бросает он.

— И... крупнее в два раза, — замечаю тише.

— Я скоро вырасту и догоню ее в размерах.

Ох, вряд ли. Анатолий-то до сих пор Людмилу догнать не может.

Но кто я такая, чтобы спорить с Колькиным сердцем?.. Ему ведь не прикажешь.

— Коль, а Коль... А Настя знает о твоих чувствах?

— Откуда?

— Ты ей не признавался?

— Ты чо?.. Я чо, дурак, что ли?

— Почему дурак? Я считаю, ты должен поговорить с ней и признаться.

— А если она меня ударит? — заглядывает в мои глаза, — Или руку сломает?..

— Да ну...

— Вот тебе и «ну», — отвечает он, снова вздыхая.

— Коля, — пристаю спустя минуту, — А давай попросим бабку Валентину на нее погадать!

— Я боюсь...

— Чего?

Пацан отворачивается, а потом машет на меня рукой.

— Все, Васька, отстань... Сам решу.

— Ладно. Сам, так сам.

Соседки Галина и Кристина Ивановна сегодня дружные. Сидя на одной лавочке, хихикают, перемывая кости какой-то Таньке — засранке, у которой весь огород сорняками зарос. Наверное, не ругаются по воскресеньям, потому что тоже в церковь ходят.

— Здравствуйте, Эрнест Рудольфович, — вдруг уважительно проговаривает Колька.

Соседки через дорогу тоже кивают в унисон, а я поворачиваю голову и вижу идущего по обочине долговязого мужичка неопределенного возраста. В разорванных местами по швам брюках и заляпанном огромными пятнами пиджаке на голове тело. На одной его ноге сапог, на второй — синяя резиновая тапка.

Сильно шатаясь и запинаясь, он медленно приближается.

— Кто это, Коль?.. — спрашиваю на ухо.

— Эрнест Рудольфович Рютте, — уважительно вышептывает пацан.

— Он пьян?

— У него депрессия.

— От чего?

Плетясь мимо нас, мужик наступает в коровью лепешку, останавливается и заплетающимся языком проговаривает:

— Только падая, можно понять, умеешь ли ты летать!..

— Так и есть, — кивает Колька, — Так и есть.

А когда мужик отходит на достаточное расстояние, двигается ко мне ближе и рассказывает:

— От него жена ушла двадцать лет назад. После этого он стал философом и впал в депрессию.

— Так долго?..

— Любовь!.. — поднимает указательный палец вверх.

Дорога до Бодунов занимает почти час с учетом того, что добираться приходится практически по бездорожью и ночью. Конечно, логичнее было бы снова остаться ночевать на стройке, но вот — дернуло домой.

Тянет к Василию.

Такой бред, но факт. Кто бы мог подумать, что взбалмошная дочурка Антонова, при мысли о которой раньше неизменно появлялась изжога, вдруг вырастет в то, на что теперь неизменно встает.

Вроде как не в моем вкусе, к тому же вертлява и болтлива не в меру, но... нравится. Веснушки, смешливый рот, живые глаза и даже, блядь, неуемная фантазия.

Мысли о вкусе рта и запахе кожи пытаюсь блокировать, иначе рулить до дома будет младший Антошка.

В итоге до дома добираюсь около полуночи. Даже пес не поднимается, чтобы встретить меня. Лениво махнув хвостом и зевнув, закрывает глаза. Дескать, я рад, но не настолько, чтобы напрягаться.

Загоняю пикап во двор, втайне надеясь разбудить Ваську, если она уже спит. Однако когда я гашу фары и выхожу из машины, слышу скрип двери пристройки и замечаю в темноте мелькнувшую за занавеской тонкую фигурку.

Предвкушение прокатывается по телу горячим катком и сильно поднимает настроение. В паху становится тесно.

Стянув олимпийку, забрасываю ее прямо в кузов и направляюсь к Василию. Два дня ее не видел.

— Привет, — выдыхает она, шагая прямиком в мои руки.

— Здорово…

Обнимаю ее, подталкивая назад в пристройку. Ахнув, она хватается за мою шею и едва не спотыкается.

— Где ты был?

— Начнешь с допросов?

Я представляю, как пахнет от меня после трудового дня, но Василий брезгливости не выказывает. Ведя кончиком носа по моей колючей щеке, глубоко затягивается воздухом.

— Мне было скучно без тебя, — шепчет, коснувшись губами уголка моего рта.

Зря она так — с огнем играет.

— Серьезно?.. Почему мне не верится?

— Это правда! — с улыбкой восклицает тихо, — Я тосковала и считала минуты до твоего возвращения, Антош.

— Сейчас проверим...

Развернув нас обоих, падаю на кровать, утягивая Ваську за собой. Сетка провисает едва ли не до пола. Антонова хохочет. Антошка реагирует обильным слюноотделением.

— Целуй, если соскучилась.

Вижу в кромешной тьме только блеск ее глаз, белые зубки и...

— Что на этот раз? — обхватив тонкое запястье, поднимаю ладонь на уровень наших лиц. Замотанный в бинт средний палец размером с кукурузный початок.

— Ай!.. — бросает, пытаясь вырвать руку, — Ерунда. Кролик палец погрыз.

— Чего?!

— Да, ничего особенного, — цокает языком, — Я как обычно чистила крольчатник...

— Как обычно?.. — не скрываю удивления.

— Ну, да... чистила крольчатник, хотела погладить милого белого крольчонка, а его злая мамаша покусала меня.

— Кролики очень больно кусаются, Вася...

— Я уже поняла, — вдыхает тяжело, — Надеюсь, на пальце не останется шрамов, иначе придется делать пластику.

— Сделаем, — киваю, вспомнив, что все, что она рассказывает нужно сразу делить как минимум на два.

Отпускаю ее запястье и осторожно обнимаю за талию. Двигаю к себе. Чувствую тепло кожи ее бедер даже через ткань джинсов.

Васька тоже все чувствует. Испуганно замирает и затаивает дыхание.

— Целовать собираешься или нет? — пытаюсь разрядить обстановку.

— Собираюсь... только...

— Что?..

— Где ты был два дня, Антон?

— Делами занимался, — отвечаю, решив, что в подробности этих дел посвящу ее чуть позже.

— Какими делами? — продолжает вредничать.

Адаптировавшись в темноте, я пялюсь на ее рот. Заткнуть его языком проще простого, но хочу, чтобы сама целовала.

— Тебя что-то конкретное интересует?

— Да, — перестает юлить и спрашивает в лоб, — С кем ты был? Со своей девушкой?

— С кем?..

— Антон!.. — толкает ладошками в плечи, ненароком вжимаясь промежностью в мой пах.

Разряд тока на некоторое время вышибает пробки. Повернулся я на ней, что ли?

— С какой девушкой?

— С твоей, Антон! Ты с ней был?

— Да с чего?.. — смеюсь я, — Кто тебе такое сказал?

— Ты! — подпрыгивает на моих коленях, не подозревая, чего мне стоит оставаться в ясном уме и твердой памяти, — Ты сам сказал, что у тебя есть девушка в соседнем селе.

— Я?..

Блядь... Припоминаю что-то такое. Ляпнул в ответ на армию ее поклонников во главе с Рафаэлкой на белом мерседесе.

— Ты!

— Нет у меня никакой девушки, Вась. Давно уже. Почти год, как расстались.

— Правда?.. — спрашивает, пытаясь что-то разглядеть в моих глазах.

— Чистая, — подтверждаю серьезным кивком.

— Вы расстались?.. Правда — правда?

— Правда — правда.

— Почему? Ты ее разлюбил?..

Что за вопросы, мать вашу? Разлюбил?.. Слов «полюбил», разлюбил» и всех однокоренных с ними в моем лексиконе никогда не было.

— Разонравилась, — отвечаю уклончиво.

— Почему?..

— Хорош, Василий, — впечатываюсь пальцами в ее поясницу, — Давай целоваться.

— Я поцелую, если ответишь на вопрос.

— Пф-ф-ф...

— Она высокомерная?.. Надменная? — начинает накидывать, — Белоручка и брюзга?

И откуда только знает?

— Примерно так, да. Угадала. Целуй.

— Ты привозил ее сюда?

— Да, Вася. Было однажды, — нетерпеливо прикусываю ее маленький подбородок, — Она приехала и охренела от местной аутентичности.

— О, Боже!.. — восклицает Антонова, — Ей здесь не понравилось?!

— Не-а... мотаю головой, — Не понравилось.

— Она тебе не пара, Антош!..

— Ага...

— Я совсем другая, да?.. — бормочет тихо, наконец, расслабляясь.

— Да — да... целуй.

— Я очень — очень хорошая.

— Лучше не сыщешь, — подтверждаю, потянувшись к ее губам, — Целуй, говорю!

Целует. Потеревшись об меня губами, прихватывает мою нижнюю. Засасывает в рот, прикусив зубами.

Я едва не вою. В штанах и голове дымится от того, как хочется ее. Отец закопает, Антонов кастрирует, но сейчас мне похрен на это.

— С языком, Вась, — шепчу в губы.

— М-м-м... — стонет она, подчиняясь.

Лижемся, как сумасшедшие. Я, пользуясь моментом, залезаю руками под маечку. Жадно тиская и лапая, добираюсь таки до упругих грудок. Щипаю соски, мну плоть, пока Василий не начинает извиваться в моих руках.

Да!.. Да, черт возьми!..

Горячая девчонка. Чувственная, отзывчивая.

Думал уж, таких теперь не делают.

— Антон... Антон, подожди...

— Зачем ждать?

— Я не могу так. На нас кот смотрит, — проговаривает, не отрывая своих губ от моего рта, — И мне кажется, он в шоке.

— Где?..

— Вот же, — показывает глазами влево.

И действительно, лежа на подушке, кошак взирает на нас полным отвращения взглядом.

— А ну, брысь!..

— Не ругай его, Антош... Что, если мы нанесли ему психологическую травму?

— Переживет.

Хихикнув, Васька снова тянется за поцелуем, а я всерьез задумываюсь над тем, где и когда окроплю кровью свою катану.

Мне снится сон. От того, что я понимаю это, он не становится менее реалистичным. Запахи, шорохи, шепот Антона и вылетающие из меня стоны возбуждения создают эффект три-дэ картинки. Я чувствую его каждым рецептором — скольжение шершавых ладоней по моей груди, ласкающие губы, щекочущие мое лицо его мягкие волосы.

В моем сне мы занимаемся любовью. Мои ноги обвивают его сильные стройные бедра. Я двигаюсь в такт его размеренным упругим толчкам, что-то бормочу в полубреду и трусь щекой о его волосы.

Когда напряжение в низу живота становится терпеть невозможно, я поворачиваю голову в поисках его губ. Хочу, чтобы он целовал меня в этот момент.

— А-ан-то-о-он... — выстанываю хрипло, кажется, наяву и вдруг понимаю, что сон начинает рассеиваться.

Солнечный луч, прожигая веко, стреляет в глаз. Морщусь, готовая захныкать, и зарываюсь лицом в подушку. Не хочу просыпаться, не хочу!.. Антон, не уходи!.. Я еще не кончила!

Остатки сна оседают в животе томительной тяжестью и касаются кожи щеки мягкими... стоп...

— Мр-р-р... мр-р-р... — проникает в ухо, в которое еще мгновение назад Баженов шептал нежные пошлости, — Мр-р-р-р...

Я переворачиваюсь на спину, открываю глаза и вижу перед собой Ваську, который держит во рту... мышь! Ее тонкий длинный хвостик щекочет мой подбородок.

Схвативший за горло ледяной ужас лишает голоса. Открыв рот, я сипло мычу, а кот, решивший было, что я готова принять и сразу употребить его подарок, опускает мышку на мою шею.

Прорезавшийся наконец голос оглушает. Заорав во всю силу, я пулей вылетаю из постели. Колотя по себе руками, пытаясь сбросить ее, я прыгаю на месте и верещу на всю округу.

Мышь падает на пол, а я вылетаю на улицу и продолжаю визжать уже там. Скачу и кричу, пока не закашливаюсь от хрипоты.

— Ты че вопишь, полоумная? — откуда ни возьмись как черт из табакерки появляется Сморчок, — Куры из-за тебя нестись перестанут.

Меня бьет крупная дрожь. Прижав обе ладони к гулко колотящемуся сердцу, я пытаюсь отдышаться.

— Че случилось, я спрашиваю? — продолжает пытать, — Приснилось, что ноготь сломался?

— Там... — показываю пальцем на висящую на входе занавеску, — Там... мышь!..

— И?.. — хмыкает он, — Мышку испугалась?

— Васька принес... в кровать, пока я спала, — договариваю срывающимся голосом.

По корявом лицу Сморчка проносится тень. Усмешка исчезает без следа.

— Вот гондон блохастый!.. — бормочет, отводя взгляд и со злостью пиная деревянную балку, — Мне ни разу не принес...

— Что?.. — спрашиваю, ничего не понимая.

— Я ему, значит, и рыбку, и молочка... а он...

— Что, он?

— Да, идите вы, оба! — машет на меня рукой и, шмыгнув носом, уходит за дом.

Я остаюсь стоять на крылечке в одиночестве. Машины Антона во дворе уже нет, а это значит, он снова уехал, и неизвестно, когда вернется.

Хочется плакать и жаловаться на судьбу. За что мне это?.. Кто мне проклял? Мия, Сморчок или Людмила?

Немного успокоившись, я возвращаюсь в пристройку. Мышь лежит на столе. Васька, сидя на сбитом в кучу одеяле, на меня даже не смотрит. Наверное, обиделся.

— Ты напугать меня хотел? — спрашиваю, снимая со спинки стула футболку, — У тебя получилось. Зачем ты принес ее?

Кот, глядя в одну точку на стене, продолжает делать вид, что меня нет. Я застегиваю лифчик и одеваюсь. Лежащая на столе мышь не дает расслабиться.

— Если это подарок, то не совсем удачный, Васенька, — продолжаю объяснять, пытаясь не обидеть его еще больше, — Девушки, которые люди, не едят мышей. Они их боятся. И я не исключение, хоть и считаю себя очень — очень храброй.

Оскорбленный кот так и не удостаивает меня вниманием, а я бегу на кухню, чтобы выпить стакан молока с домашним печеньем и иду за ворота ждать Кольку. Мне жизненно необходимо попасть сегодня к бабке Валентине. Я, можно сказать, каждый день по острию хожу. Нужно срочно снимать порчу.

Его велосипед появляется на горизонте уже через несколько минут. Остановившись у скамьи, пацан упирается в нее подошвой немало повидавшего на своем веку кеда и взмахом руки откидывает назад челку.

— Здорово, меня ждешь?

На нем сегодня черная майка — алкоголичка с оранжевой надписью «Party — БОГ» и трикотажные шорты.

— Привет, да, — сглатываю, вспоминая пережитый ужас, — Коля, мне нужна твоя помощь.

— Что нужно делать? — интересуется с готовностью.

— Помоги мне найти кроличий помет и похоронить мышь.

— Ого!.. Звучит, как задания из квеста. На что ты подписалась?

Спешившись, он ставит велосипед к забору и садится рядом.

— Ни на что. Бабка Валентина просила принести помет.

— А мышь?

— Кот притащил мне ее в кровать сегодня утром.

— Да, ладно?! — начинает хохотать, — Серьезно?

Мне вот вообще не до шуток. Я до сих пор чувствую подбородком фантомные прикосновения ее прохладного лысого хвоста.

— Это символ высшей кошачьей признательности. Знала?..

— Мне не выразить всю силу своей благодарности, — заверяю с жаром, — но... ты мне поможешь?

— Не вопрос, — кивает, продолжая смеяться, — Моя жизнь была унылой без тебя, Васька.

Приняв признание за комплимент, я посылаю ему благосклонную улыбку и веду в пристройку.

Пользуясь тем, что кот дрыхнет на моей подушке, действуем быстро, но тихо. Колька поднимает жертву Василия за хвост и выносит на улицу. А затем, вооружившись лопатой, делает небольшую ямку на заднем дворе и закапывает ее.

— Покойся с миром, — шепчу, сложив ладони в молитвенном жесте, — Пусть земля тебе будет пухом.

— Что дальше?

— Кроличий помет...

— Так это ж...

— Нет, Коля!.. Нет! — обрываю его на полуслове, закрывая уши и мотая головой, — Я не хочу знать, что это такое. Просто достань мне это!

— Ладно, — растягивает губы в широкой улыбке, — Тогда я в крольчатник, а ты на шухер.

— Куда?

— Посторожи, чтобы никто не увидел.

— Хорошо, — соглашаюсь сразу.

Мы быстро идем через пустой огород, Колька находу прихватывает висящую вверх дном на столбике пластиковую миску и, воровато оглянувшись, ныряет в крольчатник.

Кусая губы, я нервно переступаю с ноги на ногу. К счастью, хищения кроличьего помета никто не замечает. Всего через минуту Колька появляется с миской доверху наполненной коричневыми шариками.

— Дело сделано, — шепчет, спешным шагом направляясь к выходу со двора.

— Боже... — бормочу, устремляясь за ним на достаточном расстоянии для того, чтобы не шокировать мои рецепторы распространяемым пометом амбре.

— Бабка Валентина будет в восторге, — оглядывается пацан, — Самого свежего собрал. Еще тепленького.

— Держи, — говорит Колька всовывая миску с пометом в мои руки.

Я стараюсь не смотреть на него и даже не дышать. Растущие в моей душе цветы вянут от его убойного запаха. Но разве я могу капризничать, если от содержимого этой миски зависит моя жизнь?..

Сначала бешеный кролик, сегодня дохлая мышь, а завтра что?.. Коровы затопчут?

Нет-нет, я не позволю злым чарам погубить меня!

— Я тебя тут подожду, — шипит пацан, прячась за забором бабки Валентины, — Будь осторожна.

— Хорошо, — киваю я и направляюсь к ее домику с подношением в вытянутых перед собой руках.

Прохожу мимо черного толстого кота с желтыми глазами и тихонько ступаю через порог.

— Бабушка!.. — зову негромко, боясь снова спугнуть чей-нибудь дух, — Бабушка, здравствуйте!

— Ни стыда, ни совести, — раздается справа, — Ты бы еще в пять утра пришла.

— Простите, пожалуйста, — шепчу взволнованно, — Я по делу. Важному.

Она сидит в кресле у окна, выходящего на задний двор, в розовом халате в пол и, оттопырив мизинец, держит в руке чашку с кофе. На голове все тот же цветастый платок.

— Что на этот раз?

— Вот, — демонстрирую с гордой улыбкой, — Кроличий помет.

Подкатив глаза, она тяжело вздыхает и с неуклюжестью, характерной для людей ее возраста, поднимается с кресла.

— А чего не тележку привезла?

— Мало? — пугаюсь я, — Могу и тележку набрать!

— Давай сюда!.. — забирает миску, ставит ее на стол и еле слышно под нос бормочет, — Господь милосердный, спаси и сохрани!.. Огради от сирых умом и ущербных.

— Бабушка!.. — зову ее, — Вы не могли бы посмотреть, есть на мне порча или нет?

— С чего решила?

— Есть такие подозрения...

Не оборачиваясь, она идет в гадательную комнату, я, неслышно переставляя ноги — за ней.

— На меня несчастья сыплются, как из рога изобилия. На мне проклятие.

— Кому же ты так насолила?.. — останавливается посреди комнаты, — М?..

— Ума не приложу.

Вдруг, резко взмахнув руками, бабка Валентина выкрикивает:

— Астадор!.. Асор! Камесо! Валиеритуф! — а потом оборачивается и гораздо спокойнее обращается ко мне, — Присаживайся, чего встала?

От страха уменьшившись в размере в два раза, я опускаюсь на табурет напротив нее.

— Вы сказали какое-то заклятие?

— Покойников разогнала, — бросает она, доставая из выдвижного ящичка холщовый мешочек, — Шастают сюда с кладбища как к себе домой.

Волосы на затылке встают дыбом. Вжав голову в плечи и обняв себя руками, я боюсь пошевелиться. Мурашки размером с коричневые кругляшки, что я принесла, усеивают тело с макушки до пят.

— А зачем?.. Зачем они сюда ходят?

— Мало ли у кого какие дела, — рассказывает таким тоном, словно это в порядке вещей, — Чаще приходят с просьбой родственникам привет передать. Петрович вон уже сорок лет таскается ко мне за долгом. Я у него в семьдесят девятом червонец занимала, а он помер. Тьфу, каким был жмотом при жизни, таким и остался.

Обмирая, я впитываю каждое слово, а бабка тем временем развязывает мешочек и протягивает его мне:

— Вытащи один камушек.

Я пихаю руку внутрь и вытаскиваю первый попавшийся.

— Клади его в центр стола, — говорит бабка.

Я делаю, как она велит, и складываю руки на коленях.

Перемешав содержимое мешка, она вынимает из него сразу горсть камней и бросает их на столешницу.

Сощурив глаза, долго смотрит на то, что получилось.

— Порчи я не вижу, — сообщает, наконец, — И даже сглаза нет.

— Как же нет?! — восклицаю возмущенно, — Бабушка, посмотрите внимательнее!

— Видишь?.. — показывает на камушек продолговатой формы и заостренный с одного конца.

— Что это?.. Нож? Кинжал? Кто-то хочет моей смерти?!..

— Это шило в твоей заднице.

— Какое шило? — издаю хриплый смешок, — Я очень — очень спокойная и уравновешенная.

— Но кое-кто тебе завидует, — продолжает колдунья, — Видишь этот черный камушек?

— Да!..

— Это девица, и она тебя не любит.

— Кто это? Как ее имя?

— Откуда мне знать? — раздражается бабка.

— И что мне делать?

— Ничего особенного... В следующий раз, когда заметишь, что на тебя кто-то косо смотрит, читай заговор три раза: «Бычьи яйца тебе на глаза, бычьи яйца тебе на глаза, бычьи яйца тебе на глаза!». Поняла?

— Да! — киваю несколько раз и повторяю за ней, — Бычьи яйца тебе на глаза...

— Запиши.

— Я запомню, — обещаю клятвенно.

— Ну тогда, все. Прием окончен.

Я благодарю и поднимаюсь со стула. Выходим вместе с ней в первую комнату, и тут я вспоминаю.

— Бабушка, бинт с пальца уже можно снять?

— Давно уже.

— Правда? А заговор?.. Или поплевать?..

— Иди! — подталкивает меня в спину, выпроваживая из дома.

Я спускаюсь с крыльца и идушагаю по тропинке в калитке.

— На чай-то забегай! — неожиданно догоняет меня, — Придешь?

— Конечно! — обещаю с радостью.

— Я блинов напеку. Клубничное варенье откроем.

— Хорошо! Клубничное мое самое любимое!..

Так в прекрасном настроении я выхожу за ворота и вижу сидящего на корточках Кольку.

— Ну, как? Сняла порчу?

— Бабка Валентина научила меня одному заговору, — шепчу таинсственным голосом, — Теперь я тоже ведьма, Коля!

— Да, ладно?! — округлив глаза, выдыхает он.

— Идем.

— Вась, а Вась!.. Может тогда прогуляемся до Михалыча?

— До деда Игната? Нет, — отказываюсь решительно, — Мне прошлого раза хватило.

— Да, ну... — толкает в бок, — Ты же теперь колдунья. Нашлем на него паралич, если снова спалит нас.

Яблок так хочется!.. Аж скулы сводит.

— Нехорошо это, Коля, — отвечаю, проглотив обильную слюну, — Мне совесть не позволит...

— Какая совесть, Васька?! — смотрит на меня, как на недалекую, — За тобой теперь сама бабка Валентина стоит.

Так, препираясь и споря, мы каким-то чудом оказываемся около дома деда Игната.

— Он обычно в это время на сопку уходит, — понижает голос Колька.

— В прошлый раз ты тоже самое говорил.

Пригнувшись, я быстро бегу вдоль забора. Пацан за мной. Добравшись до яблони, мы садимся на траву. Вроде тихо.

Дав себе время на восстановление дыхания, я смотрю в щель в заборе и в тишине вдруг слышу тихое бормотание.

— Я тебя убью, — беззвучно шевелю губами.

Колька приставляет палец ко рту и тоже принимается подглядывать.

— Смотри, — пихает в плечо.

И правда. По ту сторону в нескольких метрах от яблони стоит стол, заваленный всевозможными овощами, за которым сидит дед Игнат. А перед столом штатив с закрепленным на нем телефоном.

Похоже, он снимает какое-то видео.

— Коля...

— Тш-ш...

Не шевелясь, мы прислушиваемся, и наконец, я начинаю понимать, что он говорит:

—... на этом все. В следующем своем видео я расскажу, как правильно подвязывать томаты. Подписывайтесь на мой канал «Михалыч и его помидоры», пишите комментарии и ставьте лайки. Всем пока.

Онемев от шока, я перевожу взгляд на Кольку.

— Сенсация, — проговаривает он еле слышно, — Наш дед Игнат блогер.

— Вот, значит, зачем он на сопку каждый день ходит?

Жуя ворованное яблоко, Колька чешет затылок. Таким шокированным я не видела его даже тогда, когда он понял, наконец, что я не влюблена в Толика.

— Ага... Свои ролики заливать.

Хрустя сочной мякотью, я медленно шагаю рядом с ним по обочине. Навстречу нам по противоположной стороне дороги идет незнакомая мне женщина с огромной сумкой наперевес. Видимо с покупками из «Гранд Плазы».

— Здравствуй, Коля, — говорит она, бросив на меня взгляд с прищуром.

«Бычьи яйца тебе на глаза» — мысленно посылаю ей три раза. Никому больше спуску не дам. Никому пощады не будет! Хватит — натерпелась!

— Слушай, — вдруг останавливается он, очевидно осененный какой-то мыслью, — А давай, на сопку сходим и посмотрим, что у него там за канал!

— Давай!..

Я хоть и не люблю совать нос не в свои дела, но любопытство уже пробралось зудом под кожу и вряд ли успокоиться, пока я его не удовлетворю.

— Ты дойдешь? — спрашивает с сомнением, — Или снова Тоху вызывать будем?

— Дойду. Я и в прошлый раз дошла бы, если бы не обувь. Я очень — очень выносливая, Коля!

— Ладно.

Покончив со вторым яблоком, я бросаю в канавку огрызок и решительно снимаю бинт с пальца.

— Ну, что там? — спрашивает Колька, заглядывая.

— Вроде, нормально.

Два прокуса по обеим сторонам подушечки уже затянулись. Кажется, ничего ампутировать и делать пластику не придется. Волшебные плевки бабки Валентины помогли.

Дойдя до дома Антоныча, мы опускаемся на лавку и достаем по третьему яблоку. Несказанно сладкие они у деда Игната.

У ворот припаркован трактор Анатолия, а это значит, он снова приехал добиваться расположения Людмилы.

— Ну что?.. Вечером на сопку? — говорит Колька со смехом, — Подпишемся на его канал. Во, он обрадуется!

— Давай!..

— А завтра можно по грибы сходить. Пойдешь со мной?

— Пойду! — соглашаюсь сразу, — Только я в них не разбираюсь.

— Пф-ф-ф... А что там разбираться-то? С юбочкой — значит съедобные. Без юбочки — ядовитые. Я тебя научу!

Слабо себе представляя, что он имеет в виду под этими «юбочками», я все же киваю. Умение разбираться в грибах никому не помешает, особенно мне, если я планирую замуж за Баженова. А я, между прочим, планирую.

Проводив Кольку, я собираюсь было пойти в свою пристройку, но вдруг вижу как навстречу мне идет Толик. Проходит через калитку, делая вид, что не замечает меня. И даже ставит ногу на подножку, чтобы запрыгнуть на своего стального коня, но вдруг передумывает. Оборачивается и, окатив меня снисхождением в головы до пят, спрашивает:

— Что ты там про комплименты говорила?

— Здравствуй, Анатолий, — улыбаюсь, возвращаясь на скамью.

Вытягиваю ноги и, скрестив их на уровне лодыжек, заправляю прядь волос за ухо. Я знала, что этот час настанет.

— Привет.

Быстро посмотрев по сторонам, он присаживается на эту самую подножку и, опершись ладонями в расставленные колени, подается вперед.

— Какие комплименты? — невинно хлопаю ресницами.

— Ну ты, это... давай, не прикидывайся...

— Просто ко мне многие обращаются за советом...

— Ты говорила, что Людке комплименты нужно говорить, — проговаривает, понизив голос до шепотота, — Звезды там какие-то...

— Ты уже пробовал?

— Нет. Я забыл, как надо, — дергает травинку у ног и пихает ее в рот, — Давай, еще раз скажи.

— Если Людмила нас сейчас увидит...

— Нету ее. В Борисовку уехала с Антонычем.

Фух... По правде говоря, у меня от страха внутренности в узел завязались, когда я представила, что она может выйти сейчас из-за ворот.

— Женщины любят ушами, Толя, — начинаю я, — Попробуй сравнить ее с солнцем или луной...

— Как это?

— Скажи, что тебе тепло рядом с ней, как с солнышком. Все любят солнце.

— Ну...

— Скажи, что без нее в твоем сердце всегда пасмурно, и идет дождь.

— Блядь, — сплевывает на землю, — Запомнить бы.

— Что она прекрасна как роза, — продолжаю учить, сама поражаясь своему таланту, — Что ее глаза как васильки в утреннем поле. Что у тебя от нее бабочки в животе...

— Чего?!..

— Это очень — очень красиво, Толя! — восклицаю воодушевленно, — Назови ее маленькой прекрасной птичкой. Скажи, что ты не чувствуешь вкуса радости, что без нее все пресно и уныло.

— Я так не смогу...

— Сможешь, Толенька, сможешь! Главное, говорить уверенно!

— Это пиздец какой-то!.. — роняет голову, — Она у меня в печенках сидит.

— Не нужно было изменять, — роняю с обидой за Людку, — Я такого предательства вообще никогда не простила бы.

— Ну, бес попутал! — вскрикивает Толик, — Училка эта еще!.. «Ах, Анатолий, берите меня! Берите!.. Я вся ваша!»

— И ты не смог отказать?

Меня разбирает смех, но я стойко держусь. У человека такое горе!

А проржаться я и в пристройке смогу.

— Тьфу!.. Там и брать-то нечего было! Суповой набор!..

— Вот видишь, что бывает, когда думаешь не головой, а...

— Да, миллион раз уже пожалел! — перебивает меня громко, — А как теперь все исправить, не знаю.

— Терпением и лаской, терпением и лаской, Толя.

— Ладно, попробую про птички сказать, — вздыхает он, поднимаясь на ноги.

Я тоже встаю.

— Еще один убойный комплимент, — посылаю вдогонку, — Ты мой личный сорт героина. Запомни.

— Ты мой личный сорт героина, — повторяет Анатолий шепотом, залезая в трактор.

Проводив взглядом ученика, я довольная, с чувством выполненного долга, возвращаюсь в свою пристройку.

Падаю на кровать рядом с дрыхнущим Василием, достаю свой телефон из-под подушки и вдруг вижу в нем пропущенные от мамы. Целых три штуки.

Ой, а что случилось?.. Материнский инстинкт проснулся или она случайно закинула в мой чемодан один из своих кремушков?

Не успеваю сунуть телефон обратно, как он начинает звонить снова.

Приняв вызов, я прижимаю его к уху.

— Ну, наконец-то!.. — раздается в нем голос мамы, — Где ты ходишь?

— Эмм... простите, с кем я разговариваю?

Секундное замешательство заканчивается ее коротким смешком.

— Ладно, Василина. Обиделась, что ли?

— Алло!.. Плохо слышно, говорите громче!..

— Вась, я соскучилась, — сообщает мама таким тоном, словно ожидает от меня счастливого визга в ответ, — Хочешь, поговорю с отцом, чтобы он вернул тебя домой? Он тоже тоскует, хоть и молчит.

— Не хочу.

Сажусь в кровати, растерянно озираясь вокруг. Я не хочу домой! Рано мне отсюда уезжать.

У меня здесь еще столько нерешенных дел!.. Блог деда Игната, десяток новых заговоров, которым я собираюсь обучиться у бабки Валентины, грибы опять же!..

У меня вон Людка с Толиком все еще в ссоре! И это не говоря про Антона!

Нет, нет и еще раз нет!..

— В городе новый ресторан открылся, — продолжает увещевать мама, — В «Клио» осеннюю коллекцию завезли.

— Нет, мама!.. Я никуда отсюда не поеду! Я еще не перевоспиталась!

— Мы не будем задерживаться, да? — уточняю в который раз, поспевая за Колькой по обочине вдоль дороги.

На мне черные джинсы и серая вололазка, на голове надвинутая на глаза бейсболка, на ногах крайне удобные кроссовки. Я чувствую себя агентом на спецзадании, и мне неожиданно нравится это ощущение.

— Максимум час, — отзывается пацан, — Ну, может, три.

Я не могу таскаться по сопкам до ночи, потому что очень надеюсь на встречу с Антоном. Хочу целоваться с ним и обниматься до трясучки.

Мы поворачиваем вправо, в узкий проулок, и ровно так же, как и в прошлый раз, сталкиваемся там с бабкой Валентиной.

— Здрасти, — бросает Коля бесцветным от страха голосом.

— Здравствуй, Коленька, — отвечает она по-доброму.

— На кладбище ходили? — интересуюсь с улыбкой.

Бабка Валентина не отвечает, но посылает мне многозначительный взгляд — дескать, Вась, не при детях же. Я понимающе подмигиваю, и мы расходимся в противоположных направлениях. Расскажет потом, когда я приду к ней на чай с клубничным вареньем.

— Почему ты не хочешь сходить к ней тоже? — спрашиваю пацана, когда мы по очереди перебегаем по хлипкому мосту через речушку.

— Я?.. Зачем?

— Погадать на... — играю бровями, — Настю.

— А чего на нее гадать? — краснеет он, — Я и так все знаю. Она меня не любит.

— Можно ведь приворожить, — подкидываю идею.

Обернувшись ко мне через плечо, Колька строит гримасу:

— Вот бабка Валентина научит тебя, ты и приворожишь, окей?

— Договорились, — соглашаюсь со смехом, — Можно приворотное зелье Насте в молоко подлить, тем более, что один ингредиент мы уже знаем.

В этот раз подъем на сопку проходит гораздо легче, чем в прошлый. С короткими привалами с перекусами яблоками мы добираемся до вершины всего за полчаса. Падаем на траву и раскидываем руки.

Кайф!.. Почему отец не привозил меня сюда в детстве?

— Ну, что, посмотрим контент деда Игната? — говорит Колька, придвигаясь ко мне ближе.

— Ага, давай... — достаю телефон из кармана.

Даже здесь связь оставляет желать лучшего, но спустя несколько попыток мы таки находим канал с названием «Михалыч и его помидоры».

— Семнадцать подписчиков, — смеется пацан, — Блин, я думал, у него миллионная аудитория.

— Помидорами миллионную аудиторию не собрать, Коля, — проговариваю я поучительным тоном, — Вот если бы он в лосинах на камеру танцевал...

Колька переворачивается на бок и сворачивается в креветку от смеха.

— Тш-ш... давай посмотрим, — зову его.

— Что там? — прижимаемся плечами.

Ничего интересного, если честно. Около сотни видео про овощи, особенности их выращивания и заготовки на зиму.

«Пора рубить капусту»

«Баклажан Михалыча просится в дело»

«Настойка из свекольного сока при запоре»

«Моченые яблоки с вяленой морковкой Михалыча»

— М-да, — вздыхаю я, — Невесело.

— Смотри, — тычет пальцем в экран, — «Маринованные грибочки от Михалыча к веселому застолью». Мы же с тобой завтра за грибами идем. Давай, посмотрим рецепт!

— Давай.

Я нажимаю на кнопку воспроизведения видео, и в течение почти двадцати минут пытаюсь не уснуть под его нудный голос.

— Так дед Игнат последних подписчиков растеряет, — говорю я, когда ролик заканчивается.

Листнув чуть ниже, читаю комментарии вслух:

— Приготовил по вашему рецепту. Вкусно, но к вечеру в гости прилетел Карлсон. Это нормально?

— Что?! — прыскает Колька, — Карлсон?!

— Подожди, тут еще... — давлю смешок, — Дорогая редакция, огромное спасибо за рецепт. Теща уже неделю в реанимации, мы с женой похудели на три килограмма. Низкий поклон.

— Я щас сдохну! — покатывается пацан.

— Да, подожди ты... — спускаюсь к следующему комментрарию, — А мне не понравилось. На прошлой неделе муж попробовал грибы по вашему рецепту и куда-то ушел. С тех пор его никто не видел.

Мы с Колькой смеемся до слез и икоты. Потом, отдышавшись, перечитываем все еще раз, и снова хохочем.

— Подпишись на него, — толкается пацан, — Он будет рад.

— Ага... — нажимаю на соответствующую кнопку, — Жаль, что у него так мало подписчиков. Я смогла бы помочь ему расширить аудиторию.

— Да ты чо!.. Он же поймет, что мы подглядывали за ним!

Кивнув, я поднимаюсь на ноги, а мысленно уже расписываю план развития этого канала. Интересный, приправленный долькой юмора, контент, больше антуража в кадре и обязательно кросс-промоушен.

Я могла бы стать продюсером канала о сельской жизни. Я ведь очень — очень креативная!

Эх, жаль, что дед Игнат меня пристрелить из двустволки хочет.

— Идем?

Не спеша и без устали болтая и смеясь, мы с Колькой спускаемся с сопки. Солнце уже скатилось за горизонт, оставив после себя лишь алое зарево в небе. Становится прохладно, и то и дело кусают комары.

— Завтра за грибами, — напоминает друг, — Говорят, грузди пошли.

— Оу, уже? — изображаю удивление, — Не рано?

— В самый раз. Как наберем с тобой по ведру!..

— Ага...

По очереди перебираемся через мостик и идем по поляне.

— Коль, ты обещал меня на озеро сводить, — напоминаю я.

— А как же. Пойдем. Послезавтра, — приговаривает он, шагая рядом.

Быстро пробегаем по темному узкому проулку и поворачиваем на нужную улицу. Навстречу бежит бездомный пес. Бросив на нас незаинтересованный взгляд, ныряет в подворотню.

«Бычьи яйца тебе на глаза» — посылаю ему. Откуда мне знать, может, это тоже оборотень!

Когда до дома Антоныча остается всего ничего, в конце улицы вспыхивают фары приближающейся машины.

— Тоха! — восклицает Колька, — Чуть-чуть не успели!..

Сердце в моей груди подпрыгивает на месте. Ударяется в горло и рикошетом летит в желудок, опаляя искрами низ живота.

Суженый мой едет...

Пацан, получивший от Антона на пряники в прошлый раз, заметно нервничает.

— Меня там бабуля поди потеряла...

В моих интересах, чтобы он исчез как можно скорее, поэтому я согласно киваю.

— Старенькая, наверное. Нервничать нельзя.

— Так и есть, так и есть, — цокает он.

К дому Антоныча мы и внедорожник Антона прибываем одновременно.

Нарочно ослепив нас дальним светом, Баженов гасит фары и выходит из машины.

— Оййй... ща ругаться будет, — тихо сетует мой подельник.

— Откуда путь держим? — спрашивает Антон строго, расставив ноги и уперев руки в бока.

— Перед сном прогуляться ходили, — здоровается за руку Колька, — Да, Вася?

Мать честная, как мне нравится, когда он злится!..

Облизав губы и проглотив скопившуюся во рту слюну, я молча киваю.

Крутанувшись около джипа, пацан растворяется в воздухе, а мы с Баженовым остаемся наедине.

— А ты где был весь день, м?.. — спрашиваю, склонив голову набок.

Антон, качнувшись на пятках, упирается рукой в борт кузова пикапа. Смотрит на меня исподлобья, но с усмешкой.

— Точно не бегал на сопку, чтобы поймать интернет.

— Конечно, — хмыкаю, неожиданно заводясь, — Там, куда ты ездишь, наверняка и скоростной интернет, и клубы, и красивые девочки.

— Иди-ка сюда, — говорит он вдруг, резко хватая за руку и дергая меня на себя.

Потеряв равновесие и бейсболку, я лечу на него, успевая в последний момент схватиться за широкие плечи.

Широкие, горячие, очень мускулистые.

Врезаюсь в твердое тело и тут же затихаю. Антон разворачивает меня, меняя нас местами, и прижимает спиной к кабине внедорожника. Нависает, опустив обе ладони на мои бедра. В низу моего живота мгновенно тяжелеет.

— Скучаешь по своей Рафаэлке, Вася?

Дурак. Я целыми днями только и делаю, что тоскую о нем. Каждую резиновую секунду думаю о том, как он вернется вечером и снова будет меня целовать.

— О ком?..

— О Рафаэле, — поясняет низким вибрирующим голосом, от которого поджимаются пальчики в кроссовках.

— Знакомое имя, — мурлычу на ухо, — Не могу вспомнить, где слышала.

— Василий... — рычит, напирая, — Не играй со мной!..

— Разве я играю? — окончательно включаюсь в игру, — Я не такая, Антош... Я очень — очень серьезная.

— Ты очень — очень хитрожопая...

Мои руки гладят его непрестанно, мои изголодавшиеся губы ощупывают колючие подбородок и щеки. Внутренняя сила, запах его кожи и усталости, желания, что красноречиво впечатывается в мой живот — все находит во мне отклик. Рассыпается исками по коже и вызывает непреодолимое стремление вцепиться в Баженова и не отпускать ни при каких условиях.

— Общаешься с ним? — не унимается он.

Я целую уголок его губ, зарываюсь пальцами в короткий ежик на затылке. Трепещу всем телом, чувствуя, как увеличивается в размерах его пах.

Я подразнила бы его еще немного, но женская интуиция шепчет, что не время. Что лучше потратить отведенные нам минуты на нечто гораздо более приятное.

— Не общаюсь.

— М?..

— Только с тобой, Антош... Клянусь!..

Прихватив мои губы, он немного оттягивает их, а затем целует по настоящему — глубоко и влажно, с языком.

Божечки, ради этого стоило пережить все свалившиеся на мою голову несчастья. Ради этого я готова переехать в Бодуны навсегда. Научиться мариновать морковку, щипать куриц и делать настойки из помета.

— Маленькая ведьма, — шипит Баженов, перебираясь на мою шею.

Мое тело звенит, ноги слабеют, а женская сущность ликует. Да, я такая!.. Не великолепный цветок с божественным ароматом, как называл меня Рафа, а ведьма!..

Как мне нравится!..

— Ох, Анто-о-он!.. — задыхаюсь, когда его ладонь сжимает мою ягодицу.

— Потрогай меня... — просит охрипшим от возбуждения голосом.

— Потрогать?

В следующее мгновение его пальцы смыкаются на моем запястье и, пропихнув руку между нами, прижимают ее к скрытому джинсовой тканью вздыбленному члену.

Шокированная каменной текстурой и впечатляющим размером, я едва не вскрикиваю.

Однажды мне довелось потрогать у Рафаэля то же самое, но на ощупь его член напомнил скорее грецкой орешек, а не рукоять топора, за которую я сейчас держусь.

— Погладь...

Мягкими, не очень уверенными движениями, я принимаюсь ласкать его. Язык Антона у меня во рту, и между бедер потоп.

— Кхе... кхе... — вдруг раздается отчетливое, совершенно не деликатное покашливание.

— Блядь!.. — выдыхает Баженов.

Замерев, я прячу лицо в основании его шеи. Зажатая между нашими телами моя рука остается на месте.

— Здравствуй, Антон!.. — доносится до нас звонкий не по годам голос Кристины Ивановны.

— Здрасте, — отвечает, прочистив горло.

Слышу в тишине ее шаркающие шаги и мысленно проклинаю ее.

«Бычьи яйца тебе на глаза!» — посылаю с десяток раз. Чего не спится, а?!

— Антош, ты случайно мою хохлатку не видал?

— Кого? — хмурится он, не отлипая от меня.

— Хохлатку. Курочка рябая с хохолком. Ряба зовут.

— Не видал, Кристина Ивановна.

— Ц, — цокает бабка, — Как же так?.. Куда ж она могла запропаститься?

В голове мелькает мысль сказать, что я буквально пять минут назад ее на сопке видела, пусть смотается. Но плотно прижатая к телу и члену Баженова, скромно молчу.

— Понятия не имею.

— Завистники окаянные сперли!.. — качает головой, разворачиваясь, — Как пить дать!

Глухо гавкнув, словно что-то знает, Герцог отворачивается и закрывает глаза.

— Тш-ш... — шепчет мне Антон, — Уходит.

— Антон! — неожиданно снова восклицает ее мерзопакостный голос, — А вы лопату мою не брали?

— Не брали, Кристина Ивановна, — шипит Баженов, — Зуб даю.

— Ну, ладно... ладно, — бормочет она, наконец, исчезая за своими воротами.

В гулкой тишине раздается хлопок двери ее дома, после чего мы снова друг на друга набрасываемся. Целуемся с языками и без, лапаем друг друга, трогаем, забыв о стеснении. Антон толкается бедрами в мою ладонь, я откровенно стону, когда он просовывает руку между моих ног.

— А че это вы здесь делаете? — как ушат ледяной воды на голову раздается совсем рядом голос самого Антоныча.

— Разговариваем. Разве не видно? — находится Антон с ответом.

Я скукоживаюсь и стыдливо зажмуриваюсь.

Врубив фонарь, Антоныч ударяет лучом света в наши лица. Антон закрывает меня собой.

— Отец, завязывай...

— Разговариваете, значит?.. — усмехается друг папы, — Ну, смотри, Антошка, Василину обидишь, я тебе зубы пересчитаю.

— Не обидит!.. — лепечу тихо.

— Не обижу, — подтверждает Баженов.

Еще раз ослепив нас, Антоныч молча удаляется. Антон тяжело вздыхает и нехотя отстраняется.

— Я дом в соседнем селе у леса строю, — говорит, убрав от моего лица прядь волос.

— Оу!.. Правда?!

— Хочешь посмотреть?

Я понимаю, что он имеет в виду, что подразумевает его вопрос и что именно он предлагает посмотреть.

— Хочу, — отвечаю без заминки.

— Я завтра там кое-что приготовлю, а послезавтра утром поедем, окей?..

— Окей!.. — киваю, отчаянно краснея и кусая губы.

— С ночевой, — договаривает Антон.

— Хорошо...

Зависаем, пялясь друг на друга. Баженов смотрит очень серьезно, я наверняка глупо улыбаюсь.

— Уверена, Вася?..

— Уверена.

— Плакать потом не будешь? — спрашивает негромко.

— Если это не на один раз, то не буду, — отвечаю честно.

— Не на один. Серьезно все.

В моей груди становится жарко и тесно. Поднявшись на носочки, я обнимаю его шею.

— Антон... мне кажется, я влюбилась!

Несмотря на мой весьма юный возраст, я интересуюсь не только пятисекундными роликами в интернете и модными шмотками. Есть несколько очень уважаемых психологов, на которых я подписана. Ведь я очень — очень разносторонняя.

Так вот, одна из них пишет, что, к сожалению у человеческой психики есть одно кране неприятное свойство — вычленять из окружающего негативное и не замечать при этом хорошего.

Только сейчас я понимаю, насколько эта умная женщина оказалась права. Как важно, проживая каждый день, где бы он не проходил, концентрироваться только на позитиве.

Мы кудесники собственного счастья!..

Остановившись во дворе, я раскидываю руки и зажмуриваюсь, подставляя лицо легкому ветерку.

Солнце — чистый ультрафиолет.

Кристальный воздух, релакс и натуральные продукты без гмо.

Разве это хуже, чем Бали?.. Разве здесь я не очищаю разум и душу от скверны и не открываю свои женские чакры?!..

Нет — нет, роптать и злиться на судьбу бессмысленно. Нельзя спорить с провидением! Нельзя бороться с участью, что предначертана нам свыше!..

Жизнь прекрасна, и я не собираюсь с ней об этом спорить!

— Ну!.. — вдруг раздается позади голос Сморчка, — Чего раскорячилася, как ссущая корова?..

Я оборачиваюсь и отскакиваю в сторону, потому что он едва не сносит меня наполненной пометом тележкой.

— Ни пройти — ни проехать, — бормочет, толкая ее мимо меня, — Оглоедка!..

Я жду, когда, согнувшийся и взъерошенный, как старый мокрый петух, Сморчок исчезнет за углом и, улыбнувшись, снова раскидываю руки.

Мать честная!.. Хорошо-то как!

Время до обеда уходит на помощь Людмиле по кухне. Она доверяет мне выдрать пару морковин из грядки, помыть их и нашинковать на терке, а также бросить лавровый лист в кастрюлю с супом.

А как же?.. Мой профессионализм в кулинарных делах больше ни у кого не вызывает сомнений.

После обеда мне приходится заняться Василием — провести с ним сеанс психотерапии, потому что, кажется, после вчерашнего он сам не свой. Целый день только ест и спит — на лицо посттравматический синдром.

Колька на велосипеде с огромным ведром наперевес приезжает ближе к четырем часам. В олимпийке с надписью «Женская сборная по гребле. Владивосток'1997», красной бейсболке и застиранных до белесых пятен синих трико.

— Готова? — спрашивает, чуть запыхавшись, — Ведро взяла? А нож?..

— Сейчас, — ударяю себя по лбу.

Метнувшись во двор, незаметно пробираюсь на кухню, беру первый попавшийся нож со стола, на выходе подхватываю черное пластиковое ведро и бегу за ворота.

— Ты предупредила?

— Блин!.. — выругиваюсь тихо.

Залезаю на скамью и, глядя поверх забора, отыскиваю глазами плоскую кепку Георгия.

— Я с Колей на пять минуточек отойду! — кричу ему, на что он только раздраженно машет рукой.

— Идем? — зовет пацан, заглянув в мое ведро, — Васька, куда такой тесак? Мы же не свиней резать идем.

— Других ножей не было.

Дойдя до конца улицы, мы сворачиваем в уже известный нам узкий проход и оказываемся на полянке.

— Куда идти?

— Перейдем мостик, а потом вокруг сопки.

— Ты хорошо знаешь эти места? — спрашиваю, прыгая с кочки на кочку.

— Пф-ф-ф... как свои пять пальцев. Я с трех лет за грибами хожу.

— Ого!.. Опытный грибник, стало быть? — подначиваю с усмешкой.

— Так и есть, — кивает он, — Так и есть.

До леса за сопкой добираемся не быстро, хотя изначально казалось, вот он, рукой подать.

— Надо вглубь идти, — говорит он, — Здесь с краю уже все грибы собрали.

— Пошли.

Воздух чистый, ароматный. Под ногами хрустит прошлогодняя хвоя, встревоженные нашим присутствие птички с тонким чириканием срываются с веток.

— Во, гриб!.. — восклицает Колька, падая на колени.

Большой, на кривой ножке и потрескавшийся по краям шляпки.

— Подберезовик, — срезает и бросает его в ведро.

— Как догадался?

— Под березой растет, — показывает пальцем на белый ствол.

Идем дальше. Он находит еще три гриба, у меня — пусто.

— Какое-то не грибное место, Коля. Нету грибов.

— Есть, ты просто их не видишь.

Мы бродим еще примерно час, пока я, наконец, не нахожу маленьких коричневый грибочек.

Солнце катится к закату, и я устало падаю задницей на траву.

— Сейчас отдохнем, и в обратный путь тронемся, да? — говорит друг, протягивая мне бутылку с водой.

Я делаю несколько глотков и возвращаю ему.

— Еще часа два назад идти. К ночи вернемся.

— Угу...

Тяжело вздохнув, я прислоняюсь спиной к шершавому стволу дерева и вдруг слышу хруст сухих веток.

— Что это? — вздрагиваю от страха.

— Где?..

Коля оборачивается и, сузив глаза, внимательно осматривается. Я сделать то же самое не осмеливаюсь.

Звук повторяется. Я втягиваю голову в плечи.

— Вот... Кто там?..

— Так это... — проговаривает Колька шепотом, — Это, наверное, Сонечка.

— Кто?..

— Сонечка, — повторяет, наклонившись ко мне, — Девочка, которая умерла двадцать лет назад.

— Ты что несешь?! — толкаю его, пытаясь перевести все в шутку, — Какая еще девочка?.. Думаешь, я поверю?

Мы снова слышим хруст, только теперь чуть левее, словно Сонечка решила обойти нас по кругу.

— Это медведь? — спрашиваю с надеждой, — Коля, умоляю, скажи, что это медведь.

— Нет у нас медведей!.. Откуда? — шипит, вытягивая шею и продолжая что-то высматривать, — С тех пор, как тут Сонечка поселилась, вся живность за Борисовку ушла.

— Бред!.. — снова толкаюсь, злая на него за то, что с каждой секундой мне все больше не по себе, — Я не верю!..

— Это девочка, которая гуляла в этом лесу и бесследно пропала, — проговаривает он шепотом, — Ба рассказывала, что ее всем селом искали, но нашли только бант с платья.

— И?..

— А спустя какое-то время здесь стали встречать ее дух... Полупрозрачный силуэт маленькой девочки. Говорят, она все еще ищет свой бант!..

— Ну, нафиг!.. — выдыхаю я, отталкиваясь от дерева и соскакивая на ноги, — К черту грибы!..

Хватаю свое ведро и бросаюсь вперед, куда глаза глядят. Несусь сломя голову, не касаясь земли ногами. Мне еще мертвых девочек на хватало здесь повстречать.

— Васька!.. — кричит Колька, догоняя, — Стой, не в ту сторону бежим!..

Я разворачиваюсь и наугад лечу в другом направлении. Становится темно, жутко и, кажется, что Сонечка преследует нас.

— Вася!.. Вась!.. Сейчас гроза начнется!

Мое воспаленное воображение рисует мертвенно — бледное лицо девочки и ее жуткий оскал. Липкий, леденящий кровь, ужас пробирает под кожу и заставляет трястись всем телом.

Темное небо рассекает молния, а следом нас оглушает раскат грома, и мне слышится в нем злорадный смех Сонечки.

— Ма-ма!!! — ору во все горло.

— Васька!.. — кричит Колька, — Стой, говорю!..

Доводящая до ужаса сверкающая в небе молния и грохочущий гром сводят с ума. В исступлении я кричу во все горло, но даже сквозь мои собственные вопли слышу замогильный голос Сонечки:

— Отдавай!.. Отдавай, мой бант!..

Он проникает в сознание холодными липкими щупальцами и доводит до истерики.

Вылетев из леса на поляну, я продолжаю нестись быстрее ветра. Не знаю, куда и как долго я бегу, но в какой-то момент сзади на меня налетает чье-то тело. На скорости сбивает с ног и валит лицом в мокрую траву.

— А-а-а-а!.. А-а-а-а!! Спасите! — ору хрипло, пытаясь выползти из-под этого кого-то.

— Васька!.. — вдруг сквозь толщу моей паники проникает в ухо голос Кольки, — Васька!.. Это я!.. Я! Коля Каблуков!

— А?..

Затихаю и, немного придя в себя, открываю глаза.

Тело с моей спины исчезает. Я переворачиваюсь и действительно вижу Кольку. На его перекошенном лице застывшая кривая ухмылка. Не понять — от веселья или страха.

Косой дождь лупит по нашим лицам, а мы в шоке продолжаем пялиться друг на друга. От пережитого я трясусь как руки Эрнеста Рудольфовича.

— Где она? — выдавливаю, заикаясь.

— Кто?

— С-сонечка... Где она, Коля?

— Отстала, — кивает в сторону черного леса. Очередная молния освещает его широкую улыбку, — Маленькая же... быстро бегать не умеет.

— А если догонит? — спрашиваю, почувствовав новую вспышку паники.

— Не догонит. Она из лесу никогда не выходит, — упокаивает, смахивая в лица потоки воды, — Идем?..

Поднимается на ноги и, подав руку, помогает встать мне. Мои коленки как желе. Я отыскиваю укатившееся в сторону мое ведро и озираюсь.

— Где мы?

— Туда надо, — показывает пальцем влево, — Там Бодуны. Пойдем вдоль леса и выйдем к сопке.

Я напрягаю глаза и действительно с очередным разрядом молнии вижу макушку сопки за лесом.

— Далеко идти?

— Километра три, — прикидывает Колька.

— Ой, мамочки!..

Стараясь не смотреть в сторону лесной чащи, я шагаю след в след за Колькой. Гроза, покружив над нами еще немного, уходит в сторону Бодунов и громыхает уже над ними.

Хорошо, что я не ее не боюсь. Я всегда была очень — очень бесстрашной.

Однако спустя полчаса наложившаяся на потрясение усталость делает свое дело. Я выбиваюсь из сил — физических и моральных. Идти по мокрым, поросшим травой кочкам та еще задачка. К тому же, промокшая до нитки, я промерзаю до костей.

Становится до слез жаль себя.

— Ты как? — спрашиваю у Кольки, заметив, что он тоже время от времени сильно вздрагивает, — Замерз?

— Не-а... — стучит зубами, — Я пятьсот раз под дождь попадал. Ваще фигня!..

— М-м-м... Коля, а почему Каблуков?.. — спрашиваю затем, чтобы не молчать.

За болтовней время всегда быстрее бежит.

— Фамилия такая. По отцу.

— Красивая, — вру я.

— Ага... У нас целая династия — Каблуковых.

— Прикольно...

Спустя какое-то время, обойдя лес по дуге, мы выходим к родной сопке. Увидев ее так близко, я едва сдерживаю слезы радости.

— Дошли!.. Вы это сделали, Коля! — всхлипываю, прижав ладонь ко рту, — Мы выжили!

Гроза уже уползла в Борисовку. Стало тише, и дождь прекратился.

— Ага!.. Я же говорил, что знаю эти места, как свои пять пальцев!

В момент, когда мы поворачиваем вправо, к реке, кромешную тьму пробивает свет фар.

— Ой!.. — выдыхает Колька, сбиваясь с шагу.

— Антон? — догадываюсь сразу.

Пацан останавливается и выуживает откуда-то свой старенький мобильник.

— Пропущенные... — сетует тихо, — Не слышал из-за грозы.

— От Антона?

— От него и от ба! — издает нервный хохоток, словно только сейчас задумавшись о последствиях нашей вылазки за грибами, — Ох, ешкин — матрешкин!.. Чо будет?..

Тихонько всхлипнув, я готовлюсь к встрече с Антошей. Не верю, что он станет добивать меня после всего, что я пережила.

— Тоха!.. — говорит в трубку Колька, — Здорово!..

Даже сквозь шуршание травы под ногами и эха отдаляющегося грозового громыхания, я слышу доносящиеся из динамика крики Баженова. На всякий случай начинаю прихрамывать. После безумного бега и долгого перехода снова стреляет колено.

— Так это... ну... ага... — пытается вставить хоть одно слово, — Гроза же... грибы... опять же...

— Сердится? — спрашиваю осторожно, когда пацан отключается.

— Не, — мотает головой, — Нормально все. Закопаю, говорит...

Свет фар, полосуя темноту, приходит в движение, и я понимаю, что через пару минут Баженов будет здесь.

Последние силы покидают меня. Кусая губы, я начинаю плакать.

— Эй, ты чего?.. — пугается Колька.

— Ничего, все в порядке, — шмыгаю носом, — Устала и замерзла.

— Блин...

Антон доезжает даже быстрее, чем я думала. Тормозит в паре метров от нас и, не глуша двигатель, выходит из пикапа и грохает дверью так, что я подпрыгиваю на месте.

— Анто-о-о-он!.. — бросаюсь к нему на шею.

Он хватает меня налету и отрывает от земли.

— Ведро!.. — шипит, когда я ударяю его им по спине.

Выдергивает его из моей руки и неаккуратно бросает в кузов.

— Там грибочек, Антон!..

— Чего?.. — морщится, словно отказываясь верить в то, что слышит.

— Грибоче-е-ек!.. — плачу я, — Я для тебя собирала!..

— Сука!.. — выругивается, игнорируя присутствие несовершеннолетнего, — Быстро в машину! Оба!..

Колька тоже бросает свое ведро в кузов и без лишних слов юркает на заднее сидение.

Меня Антон трамбует на переднее.

— Мы... мы за грибами ходили, — начинаю рассказ, как только внедорожник трогается с места, — Но их было мало...

— Здесь отродясь грибов не водилось, — зло роняет Баженов.

Опытный грибник Колька насупленно молчит.

— И вот... — продолжаю сбивчиво и часто всхлипывая, — Мы так хотели собрать побольше, что шли и шли по лесу, пока не наткнулись на привидение.

Повернув ко мне голову, Антон сводит брови к переносице и будто подталкивет взглядом к тому, чтобы я не останавливалась. А я и не собиралась.

— Маленькая мертвая девочка, Антон!.. — проговариваю страшным шепотом, — Сонечка! Она бежала за нами и требовала свой бант! У меня чуть разрыв аорты не случился!..

Ничего не говоря и медленно моргнув, Баженов оборачивается к Кольке.

— Гыыы... анекдот, — вдруг доносится оттуда смешок, — Анекдот Васе рассказал... Да, Вася?..

— Анекдот?! — вспыхиваю, подскакивая на кресле, — Я видела ее!..

— Так то белка бегала, — трогает мое плечо Колька, — Маленькая белочка! Рыженькая такая...

Какая еще белочка?! Я отказываюсь в это верить!

Да я, может, уже на Битву экстрасенсов собралась?!

Колю приходится довезти до дома. У дороги со скалкой в руке его ждет бабушка. Везет ему — наверняка к его возвращению пироги пекла.

— Пока, — проговаривает полушепотом, выскальзывая из машины.

Забирает ведро с тремя грибами из кузова и, втянув голову в плечи, юркает мимо ба во двор.

Я машу ей рукой через стекло. Очень приятная, совсем еще не старая женщина в черных в белый горох лосинах и длинной футболке с изображением Кети Перри.

— Ща получит на орехи, — усмехается Антон, сдавая назад и разворачиваясь.

— За что?! — восклицаю я, вспомнив, что мне вообще-то тоже угрожает расправа, — Мы так испугались! Если бы ты знал, Антош, как мы испугались! Я в жизни ничего так не боялась, как вашего черного леса!

— Леса?

— Мы заблудились! Я вообще думала, мы где-нибудь под Тверью выйдем!

— Это сосновый бор с белками, Вася!.. Нельзя заблудиться в трех соснах!

— Бор? Ха-ха!.. — мотаю головой, как болванчик, — Мы бродили по нему три часа!

— А нечего было ходить по нему по кругу!

Задохнувшись от возмущения и горькой обиды за то, что он не понимает, что всего несколько минут, он чуть было не потерял меня навсегда, я надуваю губы и отворачиваюсь к окну.

Пусть думает над своим поведением!

— Пф-ф-ф... Василий! — выдыхает наконец, а у меня тот час в душе цветы распускаются, — Это пиздец...

— Что, Антош?.. — подбадриваю улыбкой и нежным прикосновением в удерживающей руль кисти.

— У меня слов нет... Не знаю, как сказать...

— Что сказать? — льну к его плечу, готовая наставить и направить.

— Ты как...

— Как кто? — смеюсь тихонько, — Как причина твоей бессоницы?.. Как бокал шампанского?.. Тонкого изящного вкуса, от которого кружится голова?

— Как прыщ на жопе, — вдруг выдает он.

— Что?! — ахаю, мгновенно задохнувшись, — Прыщ?!

— Ни минуты покоя... — продолжает он, качая головой, — Что ни день, то новые приключения.

— Прыщ?! Я?!..

Поддаваться моему настроению и скандалить Антон, похоже, не настроен. И я даже не успеваю как следует смертельно разобидеться, потому что его машина сворачивает с дороги и въезжает во двор дома Антоныча.

Первое что я вижу там — сверкнувшие в свете фар глаза Герцога и помятого с перекошенным лицом Сморчка. Сильно щурясь и кутаясь в свитер, он пытается разглядеть, кто в салоне.

— Выходи... — говорит Баженов.

Я толкаю дверь и оказываюсь на улице. Даже несмотря на то, что после грозы значительно потеплело, в промокшей насквозь одежде я трясусь от холода.

— Явилася — не запылилася!.. — выкрикивает Георгий, едва завидев меня, — А что, пять минуточек уже прошли?

Я молчу только из уважения к возрасту. Собираю мокрые волосы и сплетаю их в жгут.

— Антон!.. — не унимается он, — Надо было оставить ее там, где нашел! Зачем она нам?.. Охламонка!..

— Иди спать, — бросает ему Антон и подталкивает меня в спину, — Топай в дом.

— В пристройку?

— В дом, Вася!.. — повторяет нетерпеливо.

— Твой отец? — спрашиваю шепотом, глянув на Баженова снизу вверх.

— Нет его.

Он уставший и злой, но полыхнувший на мгновение огонь в его глазах опаляет меня жаром. Обняв руками свои продрогшие плечи, я семеню к дому.

— Голодная? — спрашивает он, когда мы разуваемся у порога.

— Эмм... пока не понятно...

— Прими горячий душ, а я пока пару бетербродов сделаю.

— А... душ?..

Мысли в моей голове мечутся как стая встревоженных воробьев. Я мало что соображаю, но ведра с бантами и Сонечка с грибами уже кажутся чем-то далеким и несущественным.

Антон проводит меня в душевую со стеклянными дверями и светло-бежевыми полотенцами.

— А как же канализация? — бормочу я.

— Завязывай, Вася, — заталкивает меня внутрь, — Сейчас футболку принесу.

Мое сердце как маленький молоточек — стучит в ребра, создавая шум в ушах и разгоняя кровь по венам.

Я дожидаюсь, когда он приносит свою белую футболку и закрываюсь изнутри.

Быстро стягиваю мокрую одежду и бросаю ее на пол, а затем с наслаждением залезаю под горячие струи. Мужским, но при этом очень приличным, шампунем промываю волосы и намыливаю тело. Затем смываю пену и, тщательно растерев кожу полотенцем, надеваю футболку Антона, которая прикрывает меня до середины бедра и вполне может сойти за скромное платье, и выхожу из душевой.

В доме тихо, где-то вдалеке слышится собачий перелай. Быстро переставляя ноги, я на цыпочках бегу на кухню и вижу там сидящего на стуле Антона.

Отложив телефон, в экран которого смотрел до этого, он прогуливается взглядом по моему телу, начиная с ног, заканчивая лицом, и обратно.

На мне нет белья. Бедра судорожно сжимаются.

Одернув подол футболки, делаю несколько маленьких шажочков.

— Согрелась? — спрашивает Баженов, ловя мою руку и дергая на себя, — Трахательница мозгов.

Издав испуганный смешок, в мгновение ока я оказываюсь на его коленях сидящей лицом к нему. Между нашими лицами несколько стремительно заполняющихся нашим дыханием сантиметров и крошечные электрические заряды, жалящие током кожу и собирающиеся колючим напряжением в моих сосках. Между ног, в месте, где я соприкасаюсь с жестким швом ширинки его джинсов разгорается пламя.

— Согрелась... — лепечу, машинально облизав губы.

Таращусь на его рот, потому что ни о чем, кроме поцелуев с ним пока думать не могу.

Антон, разместив обе свои ладони на моих бедрах, будто медлит. Вместе с тем взгляд его тяжелеет и наполняется густотой, которую я видела в нем всякий раз, когда мы оставались наедине. Дыхание сбивается.

— Бутерброды... — напоминает словно нехотя, — Я бутерброды сделал.

Я голодна, но не настолько, чтобы разрушить образовавшееся между нами взаимное притяжение. Не думает же он, что я променяю близость с ним на бутерброд с колбасой?

— Потом... — веду руками по его плечам, — Ты поцелуй меня, а потом бутерброды.

Ладони Баженова, словно дождавшиеся разрешения, впечатываются в мои бедра и ползут вверх, под подол футболки. Туда, где на мне ничего нет.

Я целую его губы. Самые вкусные, самые красивые мужские губы, что я видела в своей жизни. Пробегаюсь по ним кончиком языка и ловлю изумленное «бля-я-я», когда Антон обнаруживает, что под футболкой обнаруживать нечего.

Огладив ягодицы нетерпеливым движением, впивается в них пальцами и толкает меня на себя.

Наши языки сплетаются в горячем порочном танце. Я шалею от своей смелости, прижимаясь к нему промежностью.

Антон издает глухой стон, заставляя меня вложить в наш поцелуй улыбку.

А как же?.. Иначе и быть не может, потому что я очень-очень сексуальная.

— Ну все... — шипит в губы, — Тебе хана, Василий.

Мне страшно волнительно и страшно хорошо одновременно. Кровь кипит в самых интимных частях тела.

Мы целуемся, добираясь до спальни Антона. Он шипит и выругивается, ударяясь пальцем ноги о дверной косяк, но ни на секунду не выпускает меня из рук.

— Мне смотаться в душ? — спрашивает, жадно шаря руками по спрятанному в его футболку телу.

— Черт... нет...

Я извращенно хочу больше его запаха, от которого идет кругом голова. И дико не хочу расставаться с ним хотя бы на мгновение.

Это ведь Баженов, а не Рафаэль, которого перед поцелуями я заставляла съесть мятный леденец.

— Окей... — толкает меня спиной на кровать, матрас которой отпружинивает мое тело навстречу падающему сверху Антону.

Я хватаю воздух ртом и замираю, как перед погружением в воду. Мы сейчас сексом будем заниматься, да? Самым настоящим взрослым сексом?

— Что? — спрашивает Антон тихо, — Страшно?

— Н-нет, — лукавлю немного, — Что в этом страшного?

Уголки его губ, на которые я так часто залипаю, дергаются. Сверкнув в темноте белоснежными зубами, он склоняется и целует меня.

Нежно. Мучительно сладко. Мы тремся языками и обнимаемся.

— Снимем? — спрашиваю шепотом про его футболку.

Она влажная, пахнет грозой и им самим. Холодит кожу, создавая между нами раздражающую преграду. Поддев края, Антон стягивает ее с себя одним слитным движением и бросает на пол. Мои ладони тут же прилипают к его плечам. Ползут по покрытой мурашками коже, которые тут же перескакивают на мои предплечья и разбегаются по всему телу.

— Это тоже? — подцепляет пальцем надетую на меня футболку.

— Тоже?.. — шепчу испугано, вмиг представив, какая Антону откроется картина.

И нет, я не комплексую по поводу своей внешности — на это нет причин. Просто от мысли, что до этого обнаженной меня видел только отец, и тот во времена, когда менял подгузник, бросает в дрожь.

— Давай, Василий, — ведет губами по щеке и одновременно прижимается к моему бедру каменным пахом, — Не терпится увидеть тебя голенькой.

Кроме нервного отрывистого смешка ничего больше выдать не удается. Неловким скованным движением приподнимаю подол, а затем подключается Антон — помогает мне избавиться от одежды и, чуть отпрянув, принимается меня разглядывать.

Я стискиваю бедра и тянусь к нему руками. Баженов пялится, меняясь в лице. Прежние веселость и легкость куда-то исчезают. Его потемневший взгляд наполняется жадностью и безрассудством.

Первыми под натиск попадают мои двоечки. Сминаются ладонями, а затем и вовсе встречаются с его языком.

— Господи помилуй... — вышептываю я, ошеломленная ощущениями.

Горячая дрожь лучами разлетается по телу. Ударяет в низ живота и рассыпается во множество ритмичных толчков изнутри.

Втягивая в рот, Антон облизывает соски и в это же время рукой оглаживает талию и бедра.

Быстрый взгляд глаза в глаза, и меня снова прошивает электричеством. Я зарываюсь пальцами в его волосы и, выгнувшись, подставляюсь его поцелуям.

— У меня не было девственниц до тебя, — вдруг говорит он, — Но я буду осторожен.

— Правда?..

— Я в этом деле тоже целка, Василий, — хмыкает Антон, — Но... пиздец, как хочу сорвать твой цветочек.

Его искренняя растерянность на миг перекрывает дыхание, и в горле вырастает ком.

Боже, я влюбилась в него до ужаса!.. Как малолетняя дура!

А я ведь давно уже очень — очень взрослая и рассудительная.

— Максимально расслабься, поняла?..

— Да, — киваю с готовностью, стараясь делать так, как он велит.

Он целует глубоко и влажно и трогает меня в месте, где бедра плотно прижаты друг к другу. Гладит лобок, касаясь кончиками пальцев расщелины.

Меня натурально трясет, и это неконтролируемо. Настойчивость его руки борется с моей врожденной скромностью еще какое-то время, а затем я сдаюсь — расслабляю ноги и открываюсь.

Баженов бормочет что-то удовлетворенно, но я не понимаю ни слова. Я оглушена и ослеплена — мой мир переворачивается с ног на голову.

Я женщиной становлюсь!

Он ласков и нежен, как и обещал. Гладит меня там мягко, но умело. Касается самых чувствительных местечек, буквально доводя до исступления.

Я то цепенею, то трясусь. То не дышу, то хватаю кислород огромными глотками. Нарастающее напряжение разрывает связь с реальность. Я уверена, что умру, если он остановится.

— Тш-ш... — проникает в сознание как издалека, — Мы никуда не торопимся, да?

— Ан-тон!!! — вкладываю в его имя все, что чувствую.

Нет сил больше терпеть! Я хочу!.. Хочу всего!..

Добираюсь рукой до пояса его джинсов и дергаю за шлевок. Пусть снимает их, черт возьми!

— Блядь... Василий...

Чувствую, как проникает в меня пальцем и застываю. Палец бездействует только первое мгновение, а затем начинает двигаться.

Закусив губу, едва не пищу. Хочется плакать от того, насколько это приятно.

Сквозь плотное яркое покрывало собственных ощущений слышу звук расстегиваемых ремня и молнии. Шелест одежды, который длится всего пару секунд, а затем чувствую обнаженную кожу бедер Антона и... мой мир никогда не будет прежним, твердый, заметно подрагивающий от нетерпения, член!

Плавно скользя вверх и вниз, он касается моей промежности, и осознание этого, а так же, картинка, которую живо рисует мое воображение, потрясает до глубины души и неожиданно приводит к разрывающему меня кусочки взрыву.

Внезапному и сокрушающему. Я кричу в прикушенное плечо Баженова на пике и потом долго прихожу в себя.

— Вась...

— М?..

— Это еще не все, Вася, — скользят по лицу его губы.

Я знаю, да. Кивая, улыбаюсь, но пока даже слова вымолвить не могу. Тело как желе, и в голове розовый кисель.

Я готова. На все, что он захочет.

— Расслабься, хорошо? — слышу наставления.

— Угу...

Страха нет, волнение тоже смыло оргазмом. Я хочу, чтобы он побыстрее сделал это.

Антон не медлит. Устроившись между моих берер, начинает осторожно в меня проталкиваться.

Я чувствую давление на входе, усиливающееся распирание и, наконец, прострелившую промежность резкую боль.

— Ай!.. — вскрикиваю громко.

— Еба-а-ать... Тш-ш... Василий, это пиздец, как приятно... — хрипит Антон в ухо.

Тяжело сглотнув, я обнимаю его за шею и прижимаюсь всем телом. Мне пальцем было приятнее, но для первого раза это нормально, да?

Мия рассказывала про свои ощущения во время первого секса — будто ее как шашлык на шампур насадили. У Антона далеко не шампур, и значит я еще и очень — очень мужественная.

Второй толчок уже не такой болезненный. Упругий, влажный, на всю длину.

— Ты как? Больно?

На его висках бисеринки пота. Кожа влажная и вся в мурашках.

— Я люблю тебя, Антон, — шепчу со слезами на глазах.

— Мозгоебка... Охуенная, сладкая... Любимая моя мозгоебка.

Я всхлипываю от счастья. Целую его губы, встречая новые толчки.

Любимый мой!.. Суженый! Бабкой Валентиной предсказанный!..

Содрогнувшись несколько раз подряд, Антон выскакивает и изливается на мой живот. А затем, падает на меня как подкошенный.

— Антош, — шепчу тихонько, когда его дыхание выравнивается, — Может, подождем со свадьбой до зимы? Всегда мечтала выйти замуж на Рождество.

Свершилось!..

Мое девичье сердце, мои юная душа и чистый помыслами разум все еще в шоке и наотрез отказываются верить в то, что их хозяйка, Василина Антонова, больше не девственница.

Не сдержав судорожного, полного счастливого восхищения, вздоха, я прячу лицо в подушку.

Антон умиротворенно спит, и я готова спорить, что проснется не менее счастливым, чем я!

Одна его рука заброшена за голову, вторая покоится на животе. Грудь свободно вздымается и опадает — я считаю его вдохи и выдохи.

На расслабленном, бесконечно красивом лице блуждает полуулыбка. Меня во сне видит.

Осторожно, чтобы не дай бог, не спугнуть его сон, я двигаюсь ближе и кладу голову так, чтобы чувствовать кожей исходящее от его тела тепло. Любуюсь и улыбаяюсь, представляя, на кого будут походить наши детки.

Двое. Или трое?.. Два мальчика и девочка, которую мы назовем Василисой. Прекрасной конечно же. И будет у Антона две Васи, две любимые мозгоебки. А сыновей можно назвать в честь наших отцов. Они в какой-то мере сделали наше счастье и, думаю, будут рады, если внуков будут звать их именами.

Снова судорожно вздохнув, я тихонько касаюсь плеча Антона губами.

За окном уже светло, кричат петухи, и где-то вдалеке тарахтит трактор. Идиллию портит голос Сморчка под окном:

— Курей кормили?.. Курям давали, я спрашиваю?!

Вот же!..

Антон морщится, какое-то время пытается спрятаться от мерзкого звука, но потом, растерев лицо рукой, с трудом открывает глаза. Первым делом смотрит в сторону окна, откуда все еще доносятся злобные выкрики:

— Корову я доить должен?! Корова недоена!

А затем, моргнув несколько раз, переводит взгляд на меня.

— Доброе утро, — лепечу шепотом и, подтянувшись, оставляю поцелуй на колючей щеке.

Антон выглядит ошарашенным только первое мгновение, что, конечно, не удивительно. Только что видел меня во сне, проснулся — и вот она я, рядышком. Затем его губы, дрогнув, улыбаются, а левая рука ныряет под одеяло и накрывает мою грудь.

— Привет... — говорит он хрипло, — Давно не спишь?

— Эмм... не знаю. Не помню.

Мои мысли и раньше путались, когда Антон говорил со мной, а теперь, после того, чем мы занимались прошлой ночью, и подавно. Все, на что я способна — глазет на него и глупо улыбаться.

— Как ты? — следует вопрос, — Ничего не болит?

Отрицательно мотнув головой, чувствую, как краска заливает лицо.

Повернувшись на бок, Баженов, очевидно, решает проверить лично. Орудуя руками под одеялом, ощупывает мое тело — грудь, ребра и живот и протискивается ладонью между сведенных бедер.

— Не болит? Точно? — спрашивает тихим шепотом.

Саднит чуть — чуть, но я ни за что ему в этом не признаюсь. Вдруг он не захочет взять меня сегодня в свой новый дом?

— Точно.

Ребро его ладони прижимается к моей плоти, а отделившийся от нее палец утопает в промежности. Не привыкшая к таким острым ощущениям, я сильно затягиваюсь воздухом.

В этот момент под окном слышится какой-то грохот, а затем до нас доносится скрип единственного колеса тележки Георгия.

— Вставать пора, — говорит Антон, глянув в сторону занавешенного окна, — по чашке кофе, и поедем.

— Ага!..

Он встает первым и, абсолютно не стесняясь собственной наготы, а так же совершенно неприличной эрекции, подходит к шкафу и вынимает из него чистое белье. Меня, словно это я сверкаю перед ним голой задницей, снова смывает волной смущения.

Стараясь не пялится на него, я сползаю с кровати и нащупываю на полу брошенную вчера футболку. Однако один мой глаз все же скашивается туда, где он стоит. Прокатывается по его обнаженному мускулистому телу, быстренько подмечая детали в виде выпуклых спинных мышц, крепких, как два ореха, ягодиц и пары умопомрачительных ямочек над ними.

Мать честная!.. Как же мне повезло! Пусть наши два сына унаследуют его гены. Пожалуйста!..

— Пойдешь в душ? — оборачивается ко мне, ловя на подглядывании.

Я киваю.

— Иди!.. — говорит чуть насмешливо.

Снова кивнув, я выскальзываю из комнаты и, шмыгнув в ванную, закрываюсь изнутри.

Азарт и предвкушение начала качественно нового этапа моей жизни щекочут кожу и наполняют мышцы энергией. Торопливо приняв душ, я снова надеваю футболку Антона, залезаю во вчерашние джинсы и выхожу.

— Мне переодеться надо, — показываю Баженову скомканную в руках одежду.

— Давай, бегом, и сразу возвращайся, — ловит мое запястье, притягивает к себе и чмокает в лоб.

Я пищу мысленно. Незамысловатый мимолетный жест, но настолько милый и пронзительный, что на глаза слезы наворачиваются.

Шмыгнув носом, выхожу из дома и конечно же, кто бы мог сомневаться, сталкиваюсь носом к носу с хмурым Сморчком.

Шеркая огромными растоптанными сапогами мимо дома, он, завидев меня, останавливается. Клинок лопаты, что он держит в руке, втыкается в деревянный настил тропинки.

— Матушка Государыня проснулися, — отвешивает издевательский поклон, — Кофию прикажете?

— И вам доброе утро, Георгий! — отвечаю с улыбкой.

— Доброе утро?! — уточняет с сарказмом в голосе, — Да какое же оно доброе, коли корова недоеная стоит!.. И помогать никто не собирается, потому, как вокруг одни прохвосты и дармоеды!

— Как же так?.. — сочувствующе качаю головой, спускаясь с крылечка.

Сморчок сощуривает глазки и смачно сплевывает под ноги.

— Ты погляди на нее!.. Она еще издевается!

— Даже не думала...

— У меня там... — взмах рукой в сторону заднего двора, на котором я лепешки собирала, — жалюзи дерьма, а ей и дела нет!

— Залежи?.. — догадываюсь не сразу.

— Скачет, как коза!.. — отворачивается от меня, — Ни корову подоить, ни дерьмо за ней убрать! Дурында!..

А впрочем он забавный, этот Сморчок — думается мне, когда я провожаю взглядом его сутулые плечи и надетую набекрень кепку. Его ругань давно перестала задевать меня. Примерно на второй день моего здесь пребывания. К тому же, он, похоже, искренне волновался вчера, когда мы с Колькой бегали по лесу от Сонечки.

Добрый старичок.

— Мя-а-а-а... — встречает меня, едва я вхожу в пристройку.

Еще один.

Сидя на моей подушке и глядя на меня полным претензии взглядом, Васька, как умеет, высказывает мне свое недовольство.

— Хорошо... — отвечаю на его ворчание, каким-то чудом понимая кошачий язык, — В следующий раз буду предупреждать.

— Мя-а-а-а!

— Потому что я спала в спальне Антона, — понижаю голос, — У нас отношения, ясно?..

— Мя-а-а-а...

— Нет, Вася!.. Это не значит, что я тебя разлюбила! — говорю, быстро переодеваясь в сарафан и легкие туфли, — Люблю, как и прежде!.. Даже еще больше!

Глянув на меня с обидой, он поднимает заднюю лапу и принимается приводить в порядок свои кокушки.

— Ой! — восклицаю, забежав на кухню и неожиданно столкнувшись там с Людмилой, — Доброе утро.

Расположив батон на деревянной разделочной доске, она разрезает его на ровные ломтики. Так же замечаю на столе сливочное масло, ветчину, сыр и листья зелени. Рот неумолимо наполняется слюной.

Женщины знают, как много энергии забирают занятия сексом. А я, между прочим, женщина.

Повернувшись ко мне, Люда проезжается по мне оценивающим взглядом, таким, каким обычно смотрят на соперниц, и чуть заметно морщится.

Я приосаниваюсь и выставлю свои двоечки вперед. Выдвигаю согнутую в колене ножку. Мягко улыбаюсь, в душе мало надеясь на комплимент.

— Чо это?.. — показывает на меня двойным подбородком, — Как проститутка вырядилась?

Что в переводе с языка местных означает, что я сегодня крайне сексуальна и притягательна. Угадала с образом — Антону явно понравится.

— Это сарафан, — расправляю подол руками.

— Я думала — ночнушка. Самое то, чтобы гараж проветрить.

— Что?..

Не понимаю, что она имеет в виду, и поразмышлять над этим времени нет, потому что она гаркает так, что я подпрыгиваю на месте.

— Ну?! Чо встала? Давай, помоги бутерброды настрогать! Антон попросил.

— Антон? — расцветаю сразу, — Это нам для поездки в его новый дом!

— Нам? — стреляет в меня глазами, — С ним поедешь что ли?

— Конечно, — отвечаю так, словно глупее вопроса в жизни не слыхала, — У нас отношения. Это нормально, что он хочет показать мне наш будущий дом.

Людмила колупает меня въедливым взглядом еще какое-то время, а потом, качнув головой, усмехается.

— Добилась-таки своего? Охомутала Антошку?

— Я? — смеюсь, нарезая огурец художественными кружочками, — Это взаимно. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Так бывает, да.

— Прям с первого?

— Ну, максимум, со второго. Это судьба, — заключаю я.

Мнение относительно божественного провидения Люда оставляет при себе. Вытирает руки о передник и принимается укладывать готовые бутерброды в плетеную корзинку, туда же убирает бутылки с морсом и контейнер с овощами.

Я помогаю, как могу — кладу в корзинку салфетки и маленькое вафельное полотенце.

— Далеко ехать? — спрашиваю Антона, когда на внедорожнике мы выезжаем со двора.

— Устала уже?

— Нет, — смеюсь я.

Предвкушение прекрасного дня и... ночи булькает в груди нетерпением и утяжеляет низ живота. Сидеть на месте спокойно нет сил.

— Километров двадцать по бездорожью, — прикидывает Баженов, — Через полчаса точно будем на месте.

— Круто.

Скинув туфли, я устраиваюсь на сидении с ногами. Разумеется, делаю это изящно — отведя колени чуть в сторону и скрестив тонкие лодыжки. Баженов, удерживая руль одной рукой, бросает на меня короткие заинтересованные взгляды.

Я, накручивая локон на пальчик, тактично их не замечаю.

Женской манкости нельзя научиться, она, как талант, или есть, или нет. А я от природы очень — очень женственная.

У Антона изначально не было шансов.

Скосив на него глаза, глубоко вздыхаю и, потупив взгляд, смотрю на сцепленные в замок руки.

— Что такое? — сразу замечает он.

— Волнуюсь немного.

— Из-за чего?

Я поворачиваю к нему голову и закусываю нижнюю губу. Потребность обсудить с ним все, что с нами происходит, растет внутри с каждой минутой. Не собираясь давить на него или, не дай бог, принуждать к чему-то, я полна решимости узнать, статус наших отношений.

— Понятия не имею, как отреагируют мои родители, когда узнают про нас с тобой.

— Нормально отреагируют.

— Думаешь?..

— Уверен.

— Папа всегда говорил, что одобрит парня только с серьезными намерениями.

Бровь Антона и уголок его губ синхронно дергаются, а я, следя за его реакцией, продолжаю накидывать:

— Ага... представляешь, заявил, что кастрирует любого, кто посмеет обидеть меня.

— Бедная Рафаэлка, — цокает Баженов, — Пиздец бедолаге.

Отвернувшись к окну, я глотаю рвущиеся из горла смешки. Подавляю хохот и с серьезным лицом вновь смотрю на него.

— Кстати... я не рассказывала, что при рождении один из самых известных астрологов составил мне натальную карту?

— Не рассказывала.

— Рассказать? — предлагаю тут же, разворачиваясь к нему всем телом.

— Валяй.

— Натальная карта — это персональный гороскоп, составленный на основе точного времени и места рождения человека, — вспоминаю то, что узнала на одном из популярных каналов.

— Я в курсе, — кивает Антон, — И чего тебе там напророчили?

— Эмм... там, конечно, много о моих личностных качествах, — выставляю перед собой ладонь и принимаюсь загибать пальцы, — Талант, способности к разным наукам, обаяние, честность, коммуникабельность и так далее...

— Ого!..

— Ага... так вот, — смеюсь тихонько, ненадолго прижимаясь лбом к его плечу, — Но знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Там написано, что я должна выйти замуж в начале следующего года.

— Серьезно?

— Представляешь?! — продолжаю хихикать, — Такая ерунда, правда?

— Даже не знаю.

— А мама верит! Нет, ну ты подумай только! Говорит, что ее собственная натальная карта правда от первого до последнего слова. Тот астролог, дескать, никогда — преникогда не ошибается.

— Что, прям никогда? — спрашивает Антон, сворачивая с пыльной полевой дороги на гравийную.

— Конечно. Это же астролог самого президента! — говорю, еле сдерживая смех.

— Его нельзя компрометировать, да?

— Не-а...

Мы въезжаем в деревню с названием Кукушкино — чем-то похожую на наши Бодуны, но гораздо меньших размеров. Всего две улочки, с одной стороны упирающиеся в лес.

— Это?.. — выпрямляю спину и вытягиваю шею, завидев огороженный участок и одноэтажный дом из свежего дерева.

— Это.

Машина проезжает еще пару сотен метров и останавливается у въезда на участок.

— Погоди немного, — говорит Антон прежде, чем выйти.

Я, сгорая от нетерпения, не шевелюсь и дышу через раз.

Мой будущий дом, да?.. Мое имение, где я буду рожать и растить наших троих детей?

Отворив распашные ворота, он загоняет внедорожник во двор и смотрит на меня.

— Приехали, Вася.

Я выхожу из машины и озираюсь.

Инспектируя глазами местность, пытаюсь не пропустить ни одной детали. Большой квадратной формы ровный участок, аккуратно сложенные строительные материалы и, собственно, сам дом.

Одноэтажный, под пологой крышей графитового цвета и с террасой по периметру.

Сердце срывается с места и пускается вскачь, потому что мне нравится!..

Все, что вижу, нравится.

И панорамные тонированные окна, и широкое крыльцо и детская площадка перед домом, которой еще нет, но обязательно будет!

— Сойдет? — спрашивает остановившийся рядом Баженов.

— Я тебе говорила, как обожаю деревню? — восклицаю придушенным от восторга голосом, — Говорила?!

— Конечно. В самый первый день.

— Я ее обожаю, Антош! И синее чистое небо!.. И свежий воздух! И полевые цветы!

— И силос, — добавляет со смехом.

— И силос! — разворачиваюсь и висну на его шее.

— То есть, ты проводишь здесь каждое лето? — спрашиваю, восседая по-турецки на лежащем прямо на полу матрасе.

Внутри дома чисто и светло. Приятно пахнет свежим деревом и краской, а наши голоса отдаются эхом в пустующем пока еще пространстве.

— Стремлюсь к этому, — говорит Антон, лежа на матрасе на боку и подпирая рукой голову.

Смотрит на меня с улыбкой и, наверняка, до сих пор не может поверить собственному счастью. Я тоже. Стремительный кувырок, который совершила моя жизнь прошлой ночью, все еще кружит голову, как то вино, что плещется в моем бокале.

Я не знаю, как бутылка игристого оказалась в машине Баженого, потому что в корзине я ее не видела. Очевидно приготовил вчера, как и новый широкий матрас, кресло-кокон на террасе и низкий столик, на котором разложен наш обед.

— Стараюсь закончить все проекты в городе до начала лета, — рассказывает, закидывая в рот кусочек огурца.

Он без футболки и теперь проникающие через окна солнечные лучи любовно оглаживают его загорелую кожу и бессовестно лапают перекатывающиеся под ней проработанные мышцы.

Я почти ревную. И ерзаю на месте, ощущая зуд в кончиках пальцев — так хочется трогать его руками и... губами.

— М-м-м... — облизываю губы, втайне надеясь, чтобы этот жест выглядел как можно более естественно, — Я слышала, ты и в городе занимаешься строительством?

— Занимаюсь, — отвечает Антон, следя за движением кончика моего языка.

— У тебя свой бизнес?

— Ага...

Я делаю глоток вина и раскатываю во рту его терпкий сладковатый вкус. Немного нервничаю и волнуюсь, несмотря на то, что видимых причин на это нет. Мы ведь не просто пообедать сюда приехали. И матрас тут явно не просто так.

— Странно, что мой отец не познакомил нас раньше, правда?

Губы Антона, дрогнув, расплываются в улыбке. Я, как и каждый раз до этого, залипаю на этом зрелище. У меня тоже красивая улыбка, но, пожалуй, пусть его унаследуют все трое наших детей. Да, я мечтаю, чтобы они улыбались, как он!

— Я бывал в вашем доме раньше, Вася.

— Ты?! — восклицаю шокировано, — Я тебя ни разу там не видела!

— Я тебя тоже, — смеется он, протягивая руку и надавливая подушечкой указательного пальца на бедро чуть выше колена.

Словно кнопку нажимает. Тотчас от места, к которому он прикасается, по коже разлетаются горячие импульсы. Мышцы малого таза самопроизвольно сокращаются.

— Странно... — бормочу под нос, наблюдая за его пальцем.

— Ты то спала, то тусила где-то с подружкой, то была на ноготочках.

— Если бы меня предупредили... — дробно вздыхаю, потому что, начертив окружность, его палец медленно направляется выше, — Если бы я знала, что ты приедешь, то сидела и ждала бы тебя у окна.

Однако в голове тут же всплывают неудобные воспоминая о том, как я нарочно пряталась или сбегала из дому, когда папа в очередной раз говорил, что к нему заедет друг с сыном — очень хорошим мальчиком, с которым мне стоило бы познакомиться.

Получается, это Антон тот самый хороший мальчик?..

Почему так вышло?.. Почему жизнь так долго разводила нас, если мы предназначены друг другу самой судьбой?..

Потом, когда Антон придвигается ближе и прижимается к моей коленке губами, приходит осознание, что так было нужно.

Да — да... все в нашей жизни не случайно. Теперь я уверена в существовании высших сил, провидения и бога.

Иначе кто подложил Мию под Кроликова и освободил меня для новой любви?

Распластанная ладонь Антона, сильная, большая, шершавая от ежедневного труда доползает до кромки моих трусов и проникает пальцами под тонкую ткань. Моя кожа вся в мурашках, горит и искрится от его прикосновений.

Сделав последний глоток вина, я отставляю бокал на столик и откидываюсь на подушку.

Антон тут же ложится сверху и, заведя обе мои руки за голову, целует — сладко, глубоко, настолько порочно и откровенно, что все мои чакры открываются для него сами собой.

Тело как воск, плавится под ним как тающая свеча.

Мы целуемся до тех пор, пока оба не начинаем задыхаться, а затем его губы сдвигаются ниже — к шее, где Баженов без труда находит не одну, а целый пучок эрогенных зон, от прикосновения языка к которым поджимаются пальцы на ногах и намокает белье. К ключицам, плечам, которые он зацеловывает все до последнего миллиметра. И, наконец, подцепив и стянув лямки сарафана вниз, к обнаженной груди и ноющим тугим соскам.

— Василий...

— М-м-м?..

— Как снег на голову... — бормочет, делясь своими мыслями, — Что с тобой делать прикажешь, а?..

— Любить... — шепчу, выгибаясь в дугу, когда он погружает в рот добрую половину моей двоечки, — Любить, Антош... Не отпускать. Целовать. Баловать...

— Баловать?.. Куда больше?

— Замуж брать... — накидываю еще, пользуясь моментом моей абсолютной над ним власти.

Ты обречен на счастье, любимый. Ты обречен на меня, потому что для тебя я самая обворожительная и очень — очень сногсшибательная!

Мы целуемся и трогаем друг друга. Ласки становятся откровеннее, стоны громче.

Руки Баженова под подолом сарафана вытворяют вещи, от которых пунцовеют мои щеки. Раскрывают, гладят, нажимают и проникают внутрь.

Его эрекция, освобожденная от белья, подрагивает прижатая к моему бедру.

— Скажи, если больно или неприятно, — просит Антон, осторожно растягивая меня пальцами изнутри.

— Ох... Ох, мамочки... — извиваюсь, хватаясь за его предплечье, — Не больно... приятно-о-о-о!..

Перед глазами все плывет, потому что, кажется, я на грани. Хочется просить, нет — требовать, чтобы не смел останавливаться!.. Чтобы сейчас же довел дело до конца!

Однако рука его исчезает, а потом я слышу шелест фольги и треск латекса. В следующее мгновение Антон проталкивается в меня. Сначала лишь на половину, а затем, через наш обоюдный вздох — на всю, мать его, шикарную длину.

— Как?..

Слова вымолвить не могу.

Тесно. Жарко. Упруго.

Невыносимо хорошо.

— Как, Вася? — повторяет вопрос, в ответ на который я сипло мычу:

— Хо-ро-шо... Хо-ро-шо-о-о...

Он глухо ругается. Жестко целует, до боли оттягивая нижнюю губу и, отстранившись, толкается до упора.

Я вскрикиваю, а Баженов толкается снова и снова. Быстрее, сильнее, резче.

Я кончаю примерно на полпути к его финишу. Содрогаясь всем телом, теряю ритм и утопаю в сладких ощущениях. Антон догоняет лишь через пару минут и, рухнув как подкошенный, погребает меня под собой.

Дышит тяжело и влажно. Скользит губами по моему виску.

— Могу вырубиться, — предупреждает тихо.

— Спи... спи, конечно, — шеччу, обнимая.

Мне не до сна. Дел непочатый край.

Отдохну немного и займусь дизайном дома.

Открываю глаза и еще долго смотрю на отделанный в дерево потолок спальни Антона. Проведя в его, почти нашем, доме два полных дня и ночь, мы вернулись в Бодуны поздно вечером уставшие, но счастливые, приняли совместный горячий душ и после жаркого секса вырубились в обнимку.

Помню, как утром перед уходом он целовал меня за ушком и шептал, что у него дела в городе. А потом я снова уснула и проснулась только сейчас, и, судя по доносящимся с улицы звукам, уже давно не раннее утро.

Отбросив одеяло в сторону, я вытягиваю вверх правую ногу и, жмурясь от счастья, перебираю пальчиками. Слова Антона о том, что я могу переехать в его комнату, я тоже помню.

Вот и все. Страдания и лишения мои окончены, все посланные мне судьбой лютые испытания я прошла достойно и справедливо заслужила свое счастье.

И искалеченная коленка, и палец, которого я едва не лишилась — все это лишь жертвоприношения на алтарь нашей с Антошей любви.

Тихо напевая под нос, я влезаю в шорты и свободного кроя футболку и босая выхожу из комнаты.

— Глянь-ка, — вдруг совсем близко раздается голос Людмилы, — Чо, прижилась, да?

Едва не шарахнувшись в сторону от неожиданности, я хватаюсь за сердце. Она стоит у двери, словно только и делала, что ждала, когда я из нее выйду.

— Доброе утро, — выдыхаю шумно, — Фух... напугала...

— Я в комнате убрать хотела, но вижу, там и без меня есть, кому порядок навести.

— Конечно, — подхожу к ванной и берусь за дверную ручку, — Я сама все сделаю.

— Ну-ну...

Нунукает еще. Посмотрим, что скажет, когда увидит результат моего труда.

Воодушевленная и до неприличия счастливая, я принимаю душ и бегу на кухню завтракать.

— Оу... — торможу на пороге, заметив, что почти все места за столом заняты, — Доброе утро.

Девочки, Нина, Настя и Виталина пьют чай с печеньем. Сморчок швыркает кофе в прикуску с бутербродом.

— Утво... — шепелявит набитым ртом, — Двыхнет до обеда... Павазитка.

— Чай? — спрашивает Люда, оглянувшись через плечо.

— Угу...

Улыбаюсь, выдвигая для себя стул. Соскучилась по ним за два дня — сил нет.

— Вся деревня на сенокосе упахивается, — продолжает, проглотив еду, — Она шляется, неизвестно где.

Сажусь за стол и принимаю от Людмилы огромную поллитровую кружку. Из того, что представлено на столе, сама себе собираю бутерброд и украшаю его сверху веточкой петрушки.

На ворчание Сморчка никто внимания не обращает. Никто, кроме Виталины. Сгорбившись словно для того, чтобы казаться незаметнее остальных, она с сарказмом ухмыляется.

«Бычьи яйца тебе на глаза» — быстро произношу мысленно трижды, утвердившись в догадке на ее счет. Про нее бабка Валентина говорила, как пить дать, про нее.

Уж не знаю, за что меня не любит эта несчастная некрасивая девочка, но с удовлетворением замечаю, как вдруг она начинает тереть свои оба глаза.

То — то же. Не надо на Висилину смотреть косо. С Василиной шутки плохи.

После позднего завтрака, я бегу в свою пристройку, чтобы навестить кота, который, должно быть, места себе не находил, пока меня не было.

Однако внутри его нет — ни на подоконнике, ни на моей подушке.

— Кыс — кыс... — зову, выйдя на крылечко, — Кыс — кыс, котик, я дома!..

В ответ тишина. Ни на заборе, ни на поленнице Василия нет. Спине становится зябко. Куда он делся?.. Неужели, не выдержав разлуки, ушел в лес умирать?! Я слышала, иногда коты так делают.

— Вы не видели кота? — пристаю к проходящему мимо мужчине, который появляется тут порой для помощи по хозяйству.

— Кого?.. — хмурится он.

— Кота. Василия.

— Не видал, — бросает он, шагая дальше.

С сжавшимся от тревоги сердцем я возвращаюсь в дом и, размышляя, что конкретно предпринять для поисков кота, направляюсь в нашу с Антоном спальню.

Открываю дверь, переступаю порог и вдруг вижу его лежащим по середине кровати.

— Вася!.. — восклицаю радостно, — Вася, ты как здесь оказался?!

Открыв один глаз, кот смеряет меня недолгим, полным претензии, взглядом и, широко зевнув, переворачивается на другой бок и сворачивается в клубок.

— Я сама хотела предложить тебе перехать сюда, — шепчу тихо, — Пол деревни оббежала, пока искала твою кошачью морду.

Нервно дернув кончиком хвоста, дескать, давай заливай, он закрывает глаза и засыпает.

Наверное, придется забрать его в наш новый дом. Пропадет он тут без меня, а я не смогу себе этого простить, потому что очень — очень ответственная.

Распахнув только одну шторину, я принимаюсь за дело. Полностью освобождаю шкаф и навожу в нем безупречный порядок. Каллиграфическими стопочками складываю трусы Антона в порядке от светлых к более темным, то же самое проделываю с майками, футболками и шортами и развешиваю на плечиках немногочисленные худи и олимпийки.

Когда заканчиваю, две полки оказываются свободными, и я прикидываю, что их как раз хватит для моих вещей. А так же представляю выражение лица моего почти мужа, когда он увидит мои аккуратно сложенные трусишки рядом с его.

А как же. Я рождена, чтобы делать его счастливым!

Управляюсь только к четырем, после того, как стираю пыль, пылесошу и мою полы. После чего вымотанная до предела, с трясущимися от усталости ногами и руками выхожу за ворота посидеть на лавке да узнать последние новости.

Словно почуяв мое появление, спустя несколько минут в конце улицы появляется велосипед Кольки. Вихляя и петляя, он не спеша подкатывается ко мне и останавливается, подняв облако пыли.

— Привет, — говорит пацан, поправляя бейсболку, из-под которой в разные стороны торчат выжженные на солнце волосы, — Потеряла?.. Меня ба наказала.

— Привет, сильно влетело?..

— Не, не сильно. Сказала за грибами больше не ходить.

Помимо красной бейсболки на нем сегодня темно-зеленая футболка с надписью «Охочусь там, где волки срать боятся» и джинсовые шорты, которые раньше, очевидно, были просто джинсами.

— Как дела? — спрашивает, присаживаясь рядом.

— Хорошо, — лепечу смущенно.

Не поделиться же с пацаном тем, что со мной произошло за эти два дня. Не рассказать, что я теперь взрослая женщина — серьезная и рассудительная. Что прошло время, когда я с ним яблоки воровать бегала и по сопкам, как коза скакала.

— Слушай... — говорит он, задрав голову к небу, — Жара такая. Может, айда на озеро купаться?

— Купаться?.. — спрашиваю тихо, тут же представляя, как мое измученное трудом тело окутывает прохлада чистой воды, — Подождешь пару минут? Я в купальник переоденусь.

Сегодня действительно жарко. Солнце палит, словно забыло, что уже конец лета и пора бы уступить место туманам и дождям.

Хотя о чем это я?.. Тьфу три раза. Не надо нам холода — такого прекрасного лета у меня не было еще ни разу в жизни.

— Ты бабушку предупредил? — спрашиваю строго, внезапно обзаведясь материнским инстинктом.

Не ровен час, как я сама стану мамой, и мне сильно не хотелось бы, чтобы мои дети убегали из дому без разрешения.

— Да чо спрашивать-то?.. — отмахивается Колька, — Я в этом озере триста раз уже купался. Оно не глубокое.

— И плавать ты умеешь?

— И плавать, и нырять, — подкатывает глаза, — И делать сальто.

— Ладно.

— Пару месяцев назад со дна сапог достал.

— Круто!

Я сама прекрасно плаваю. Ведь, как известно, талантливый человек талантлив во всем. А я очень — очень одаренная. Когда-нибудь мы с Антоном полетим на море, и я заставлю его гордиться молодой изящной женой.

Шагая по обочине, мы шарахаемся в сторону, когда мимо нас, весело подпрыгивая на кочках и громыхая как пустое ведро, проносится трактор Толика. Сам он, глянув на нас важным, с ноткой снисхождения, взглядом, даже не здоровается.

— К Людке мчится, — говорит Колька с улыбкой, — Така любовь, така любовь!

— Ага... — провожаю ловеласа взглядом, — Прям Скарлет О'Хара и Ретт Батлер.

— Это кто?..

— Да, забей, — говорю, сворачивая в узкий проулочек между двумя улицами.

Колька на велосипеде за мной. Однако, увидев бабку Валентину прямо перед собой, чуть было не валится с него в заросли крапивы.

— Здравствуйте, бабушка, — здороваюсь тепло, — Как ваши дела?

Колдунья, остановившись, улыбается. Переводит взгляд с меня на Кольку и обратно.

— Здравствуйте — здравствуйте, — отвечает нараспев, — Гуляете?

— Гуляем. Да, Коля?..

— Угу... — доносится сиплое из-за моей спины.

Бабка Валентина в длинной черной косынке и того же цвета юбке в пол. Цветастая блузка образ не спасает, и создает впечатление весьма мрачное. Оно и понятно — сегодня же не воскресенье.

Тычок в поясницу от Николая, и я вдруг замечаю большую клетчатую сумку в ее руке. На вид наполненную чем-то тяжелым. Не до конца застегнутая молния являет нашим взорам торчащую из нее скрюченную куриную лапку.

Я, как максимально тактичный воспитанный человек, притворяюсь, что ничего не заметила, а сама чувствую скользнувший по коже неприятный озноб.

— Чего ж, Васенька, в гости не прибегаешь? — спрашивает бабка, склоняя голову, — На чай обещалась.

— Я приду! — восклицаю с жаром, — Обязательно приду, бабушка!

— Завтра?

— Завтра!

— Ну, приходи, — хитро сощуривает глаза, — Я блинов напеку.

— Приду, — обещаю я.

Потом мы расходимся по разным сторонам. Колька, напуганный и немного растерянный, молчит, пока не выкатывает свой велосипед из проулка на дорогу.

— Тебе не страшно? — спрашивает он, опасливо оглядываясь.

— Нет. Бабушка Валентина добрая, — улыбаюсь ободряюще, — Мы с ней подружились. Видишь, на чай зовет.

— Ох, не к добру это... Зачем, думаешь, она курицу тащит?

— Не знаю. Может, для обряда какого. Или зелье приворотное из нее сварит.

— Зелье из куриных лап? Странно.

— Да, ну, Коль... Поболтаю с ней, может, новым заклинаниям научусь. Узнаю, как Настю приворожить.

— Не надо, — буркает он.

— Почему? Она же тебе нравится.

Пацан замолкает и задумывается. То ли о целесообразности привораживать Настю, то ли о силе своих к ней чувств.

— Я вот, что думаю, — произносит наконец, — Если Людка простит Толика, и пустит к себе жить, то и Настя, глядючи на них, тоже любви захочет. И тогда я свой шанс не упущу.

— Железная логика, — киваю я.

Мужская такая. Стало быть, счастье Кольки зависит от Толика. Ловко он придумал.

Проходя мимо дома деда Игната, мы перебегаем дорогу и быстро, так, что даже его пес гавкнуть не успевает, дергаем с веток по два яблока и несемся вдоль заборов до конца улицы.

И это не жажда чужого. Конечно, нет. По нелепой случайности мы с Колей не взяли с собой ничего на перекус. И если я, как взрослый человек, справилась бы, то мой приятель — точно нет. Его растущему организму постоянно нужна еда.

— Коль... Коля, — обращаюсь к нему, отдышавшись, — А ты, что ж, помимо того, что грибник, еще и охотник?

Он сначала хмурится, не понимая, что я имею в виду, но вскоре догадывается, что я про надпись на футболке.

— Конечно, — ведет плечом с видом бывалого человека, — И охотник, и рыбак тоже.

— Ого!..

— Да, меня Антоныч с собой в лес брал капканы на соболя ставить. Говорит, у меня легкая рука.

— Серьезно?!

— Ага... На медведя в прошлом году ходили, — продолжает он, — Хороший такой, матерый...

— И как?.. — спрашиваю, немного обходя, чтобы заглянуть в его лицо.

— Со второго выстрела.

Мы оба знаем, что он сочиняет, и глотаем рвущийся наружу смех, чтобы не захохотать в голос.

— Коля!.. Ты герой!

— Щука в 12 килограммов, — продолжает невозмутимо, — Чуть удочка не сломалась.

— Я в шоке!

Пройдя через большую поляну в противоположную от сопки сторону метров пятьсот, мы оказываемся на берегу небольшого идеально круглого озера. Бросив на каменистый, поросший редкой травой берег захваченное с собой покрывало, начинаем развеваться.

Сняв шорты и топ, я оказываюсь в спортивном купальнике. Передвигаясь осторожно на носочках, первая иду в воду. Колька возится дольше и окликает меня, когда я захожу в воду по щиколотку.

— Как водичка?..

— Теплая!

На самом деле не такая уж и теплая, но я не хочу портить ему настроение.

Захожу по колено, путаясь пальцами ног в водорослях. А затем, задержав дыхание, делаю два быстрых шага вперед и падаю в воду. В первое мгновение прохлада протыкает кожу тысячью ледяных игл, а потом становится хорошо. Сделав несколько взмахов руками, я встаю на скользкое илистое дно.

— Иди сюда, Коль! — зову громко.

— Иду — иду!.. — отвечает он, заходя в воду миллиметровыми шажочками, — Как там?.. Спокойно все?

— Шикарно! — разворачиваюсь и проплываю еще пару метров дальше от берега.

— Далеко не плавай, Вась! — догоняет меня, — Подводные течения!..

— Не смеши, Коль! — прыгаю на цыпочках, отталкиваясь от дна, когда вода доходит уже до подбородка, — Плыви ко мне! Нет тут никаких течений!

— Дед Никодим так же говорил, — кричит Колька, ежась, — А потом взял и утоп!

— Кто утоп?.. — оборачиваюсь к нему.

— Дед Никодим прошлым летом! Его так и не нашли!.. Только один сапог!

Когда мое сознание принимает и тут же принимается анализировать все, что я услышала, мое тело сковывает ужасом. Оттолкнувшись одной ногой от дна, в панике принимаюсь тарабанить руками по воде.

Колька что-то истошно кричит, но я не понимаю ни слова. Барахтаюсь на поверхности, уже представляя ко со дна за мной тянутся холодные синие руки деда Никодима.

Я несусь к берегу, затрачивая все свои силы, а кажется, что как в страшном сне бултыхаюсь, на месте. Ступни скользят по илистому дну, а мне чудится, что это живот и грудь деда Никодима. Что он жутко хохочет, наблюдая за моими тщетными попытками спастись и только и ждет момента, когда я выдохнусь, чтобы схватить меня за ногу и утащить в царство мертвых.

— Васька!.. Васька! — кричит Колька, бросаясь мне навстречу, — Вставай, ты чего?.. Приплыла уже.

Он стоит надо мной, и вода доходит ему до колена. Онемевшая от ужаса, я вонзаюсь пальцами в дно, хватаюсь ими за водоросли и, наконец, чувствую опору коленями.

Стоя на четвереньках в мелководье, жадно хватаю воздух губами. Легкие горят огнем, меня всю крупно трясет и кажется, если оглянусь, увижу, как Никодим тянет ко мне руки и ласково зовет покупаться.

— По-помоги... — хриплю первое, едва возвращаю себе способность говорить, — Помоги мне...

Тяну ему руку и вцепляюсь в худое предплечье. Кряхтя, Коля помогает мне встать на ноги и ведет на берег.

— Вась... Вась, ты чего? Испугалась, что ли?

— Н-нет.

Нет, мать твою, Коленька, совсем не испугалась. Купаться с покойниками мое любимое занятие.

— Он же не здесь утоп, — приговаривает, волоча меня к расстеленному покрывалу, — На другом берегу. К этому только сапог прибило.

— Ты ненормальный.

Падаю на задницу, потом сразу на спину и закрываю глаза сгибом локтя. Сердце бешено колотится в горле. Слышу, как пацан садится рядом. Переживательно громко вздыхает.

— Почему?

— Потому что это не нормально, Коля, купаться в месте, где утонул человек!

— Это ж давно было, прошлым летом... — оправдывается он.

— А я с детства утопленников боюсь, ясно!..

— Его уж рыбы съели...

Является ли одной из них щука в двенадцать килограммов, я уточнять не решаюсь. Не хочу поломать свою психику. Мне еще детей воспитывать.

— И мертвых девочек тоже! — восклицаю, не отнимая руки от лица, — Зачем ты все время водишь меня в такие места?

— Ну, прости... правда, — шепчет он спустя какое-то время, — Хотел тебе Бодуновскую экзотику показать.

— Экзотику, — передразниваю его, — В следующий раз на кладбище поведешь?

— Не... — хмыкает боязливо, — На кладбище я сам боюсь. Говорят, там есть могила, которая каждую ночь...

— Заткнись, умоляю! — выкрикиваю с надрывом, — Хватит!

— Молчу — молчу...

Он действительно замолкает. Возится рядом, очевидно укладываясь на покрывало, часто вздыхает. Я, подставив тело солнцу, просто пытаюсь согреться и избавиться от страшных видений.

— А ты чего не купаешься? — поворачиваю голову и открываю один глаз.

— Вода холодная, — отвечает с деланным сожалением в голосе, — Боюсь ангиной заболеть. Ба убьет.

— Вот же жук! — ударяю его рукой по узловатой худой коленке.

— Яблочко будешь?

— Давай.

Мы хрустим яблоками, а потом я переворачиваюсь на живот и, устроив голову на согнутых в локтях руках, блаженно прикрываю глаза. Колька следует моему примеру.

Хорошо-то как! Теплое солнце и свежий ветерок с озера ласкает кожу и наверняка покрывает ее изумительным загаром.

Чуток разморенная и расслабленная прекрасными ощущениями, я едва не засыпаю. Вижу в полусне Антона и себя в свадебном платье, огромную толпу гостей на нашей свадьбе, улыбки друзей и зависть в глазах Мии, что наблюдает за праздником из-за сугроба. Вижу заплаканного Кроликова на коленях с большим букетом роз и слышу бесконечные поздравления и пожелания.

Нас с Антоном обнимают и целуют. Мое сердце трепещет от счастья. Однако к какой-то момент погружение в сладкий сон прекращается. Я вновь чувствую дуновение легкого ветра и жар солнечных лучей на коже. А так же слышу... странный звук, чем-то напоминающий только что пережитые многочисленные поздравительные поцелуи на нашей с Антоном свадьбе.

Замерев, прислушиваюсь, а затем, услышав громкое фырканье, открываю глаза и подскакиваю на месте.

Корова!

Огромная пузатая рыжая корова всего в метре от нас.

— Коля!!! — визжу так, что животное шарахается в сторону, — Коля, она жрет мои шорты!

— А?.. — вскрикивает Колька, подпрыгивая на ноги заспанный и взъерошенный, — Что?.. Где?

Пятясь, корова сдает назад и, не переставая жевать мою одежду, разворачивается и отправляется восвояси.

— Коля! — босая несусь было за ней, размахивая руками, — Коля, что делать?!

Прожорливая воровка, почуяв погоню, бросается наутек. Мы вдвоем за ней, но разве убежишь далеко босиком по острым камням?..

— Мои шорты!..

— Уж не догнать, — говорит Колька, запыхавшись.

Представив, как пойду домой в купальнике и топике, чуть было не начинаю рыдать в голос. Почему?! Ну, почему мне всегда так «везет»?! За что эти тридцать три несчастья на мою бедную голову?!

— Да, ладно, Вась... Не расстраивайся.

Ойкнув от внезапно впившегося в ступню острого камня, я, прихрамывая, ковыляю обратно. От обиды громко шмыгаю носом.

Блеск!.. Чудесный денек! Сначала с Никодимом в озере наплескалась, потом с коровой модными шмотками поделилась.

— Так-то хорошая примета, — говорит Колька негромко, принимаясь за второе яблоко.

— Чего?.. Какая еще примета?

— Когда корова что-то у тебя ворует, говорят, к деньгам. Богатая будешь, Вась!

И ведь чувствую, что сочиняет, что примету эту только что сам придумал. Но на душе отчего-то тепло становится — богатство, оно разве лишним бывает?..

Ладно, черт с ними, с этими шортами. Теперь бы добраться до дома без происшествий.

Сунув топик, который мне теперь без надобности, в рюкзак, я отряхиваю покрывало от налипших травинок и набрасываю его на плечи.

— Идем?..

Молча пробираемся с Колькой через поляну, проходим проулок и оказываемся на нашей улице.

— Это... Вась... — начинает Колька, когда до дома Антоныча остается каких-нибудь двести метров, — Ты Тохе про деда Никодима не рассказывай, ага?..

— Почему?

— Ну, он тоже покойников не любит. Особенно утопленников всяких...

— Правда? — усмехаюсь открыто, сразу догадавшись, что пацан боится получить от Антона очередной нагоняй.

— Зачем его расстраивать, правда?..

У распахнутых ворот все еще стоит трактор Толика. Я немного нервничаю, представив реакцию на мой внешний вид Людмилиного ухажера или Сморчка. Не хотелось бы попасться им на глаза.

Однако сегодня удача явно не моей стороне — Толик подходит к трактору одновременно с нами. Останавливается, упирается ногой в колесо и, ковыряясь травинкой в зубах, внимательно меня осматривает.

— Замерзла, что ли?..

— Д-да, — клацаю зубами для правдоподобности.

— У Васьки трусы корова сожрала.

— Чо?! — взгляд Анатолия тут же устремляется в область моих бедер.

Запахиваю покрывало на мне плотнее.

— Не трусы, а шорты! — поправляю пацаны.

— А, ну да, шорты, — кивает он.

— А ты чо, трусы под шорты не надеваешь? — тут же спрашивает Толик, все еще глядя на меня ниже пояса.

— Она сегодня без трусов, — отвечает за меня Колька, — Мы же купаться ходили.

— Не понял, — еще больше хмурится тракторист, — Ты без трусов купаешься?!

— В купальнике! — выпаливаю я, распахивая покрывало.

— И я не поняла, — вдруг раздается из-за забора голос Людмилы, — Это чо за стриптиз?

Ужас вперемешку со стыдом ударяют обухом по затылку и опрокидываю в чан с кипящей лавой. От страха даже слова вымолвить не могу. Зато Колька тут же находится:

— Просто Толик думал, что Вася без трусов, а она в купальнике!..

— Что?! — выдыхает Люда, багровея, — Что Толик думал?!..

Анатолий, вытаращив глаза, весь съеживается и приседает, отчего делается в два раза меньше ростом.

Я же, пользуясь заминкой Люды, запахиваю покрывало и стремглав лечу мимо нее через двор к своей пристройке.

Несусь так, словно за мной гонится Сонечка и бежит Никодим в одном сапоге — ветер в ушах свестит.

Врываюсь в пристройку, захлопываю дверь и припадаю к ней спиной. Сердце тарабанит сразу везде, и этот грохот оглушает.

Толик!.. Толик, миленький, придумай что-нибудь правдоподобное!.. Сделай так, чтобы она не убила ни тебя, ни меня!

А главное!.. Главное, чтобы не доложила Антону про мои «безтрусовые» прогулки!.. Я не хочу, чтобы она выставила меня в его глазах в проститутошном свете! Я ведь очень — очень верная!

Только обретя способность видеть и слышать, я понимаю, что по привычке прибежала и спряталась в пристройке, а не в нашей с Антоном комнате. Здесь я в куда более невыгодном положении, чем если бы была внутри дома.

Черт!..

Убедившись, что снаружи никто не ломится, я отталкиваюсь от двери и подхожу к чемоданам, которые не успела перенести в спальню Антона. Снаружи крики и ругань, и от резких выкриков я вздрагиваю каждый раз.

Потом все стихает. Я сижу на корточках у раскрытого чемодана и боюсь пошевелиться.

Однако постепенно мой пульс приходит в норму, и дыхание выравнивается. В поисках подходящей одежды, я быстро перебираю вещи. Нахожу трусишки в голубой цветочек, купленные в торговом центре «У Галины», джинсовые шорты и свободного кроя белую футболку.

Торопливо переодеваюсь в сухое, и вешаю купальник на спинку стула.

В момент, когда я решаюсь выйти из укрытия, вдруг неподалеку раздаются голоса Толика и Людмилы. Злые отрывистые фразы с ее стороны и умоляющий подобострастный тон — с его.

Я тихонько выдыхаю и затаиваюсь у приоткрытого окна. Надеюсь, они не идут выяснять отношения ко мне. Я не собираюсь быть крайней. И оправдываться перед Людмилой за ее недалекого кавалера — тоже.

— Людка!.. Людк!.. Да, подожди!

— Ползи отсюда, Толя, — бросает она со злостью, — Ползи, чтобы глаза мои тебя не видали!

— Да я же только о твоих трусах-то думать могу! Снятся мне ночами!..

Я не шевелюсь. Они так близко, что слышны даже их шаги и Людмилина одышка.

— Отстань, юродивый!.. — отмахивается она, но как будто уже не с той категоричностью, что до этого.

Толик издает корявый смешок и, очевидно, решает идти в наступление.

— Людка... Людка ты как цветы!.. Как ромашка, поняла!..

— Чо?!

— И глаза твои как одуванчики!

Прикрыв рот ладошкой, я впитываю каждое слово — комплименты в ход пошли.

— Одуванчики?.. Желтые что ли?

— Пушистые, Людка!.. — лепечет Толя, захлебываясь, — Ты круглая, как Луна! Ты большая, как солнце, Людка!..

— Ты чо несешь, дурак?!

От жгучего стыда за своего ученика я прикрываю глаза. Идиот ты, Толя!.. Двоечник!

— Эээ... Как солнце, Людка!.. — судорожно подбирает эпитеты, — Как солнце из-за горы каждое утро выкатываешься, и все радые!..

— Закрой хлебальник, Толь!.. — смеется Люда густым голосом, — У меня уже голова кружится!..

— А-а-ах... голова, да?.. Людочка, — шипит, дробно выдыхая, — У меня это... диарея от тебя...

— Чо?!..

— Говорю, бабочки в животе шевелятся... Людка, от любви к тебе!..

Припав ухом к стене, слышу какие-то шорохи и вздохи, а потом, как хрипит Людмила:

— Лапищи-то убери свои!.. Куда лезешь?..

— Птичка моя!.. Курочка... бройлерная...

Мать честная!.. Что он мелет?! Она же ему вторую руку сломает и ноги узлом завяжет!

— Завязывай, ну... — сопротивляется Люда, двинувшись мимо моей пристройки.

— Ты моя конопля, Людка! Я из-за тебя наркоманом стал!.. — доносится до меня удаляющийся голос Толика, а потом все стихает.

Я стою на полусогнутых ногах еще какое-то время, а потом выпрямляюсь и осторожно выглядываю в окно. Никого.

Мозг в черепной коробке горит и судорожно ищет выходы из сложившейся ситуации. Если Толик догадается рассказать своей бройлерной курочке, кто его научил говорить столь изысканные комплименты, мне мало не покажется.

Так и не придумав ничего стоящего, я закрываю чемодан и подкатываю его к двери. Выглянув наружу через щелочку, тихонько выхожу на крыльцо и вижу Кольку. Он, словно только и делал, что ждал, когда я выйду, тут же бросается ко мне.

— Вроде пронесло, да?.. — смеется он, озираясь, — Толик там Людке такие красивые слова говорит. Она вся красная как помидор!

— Серьезно? — удивляюсь искренне, — Ей нравится?

— А то!.. Кажись, простит его сегодня! — проговаривает Колька, сложив руки в молитвенной жесте, — Толя скачет перед ней, как кузнечик, трясется весь от радости!..

— Надо же, — бормочу, спуская чемодан с крыльца.

— А ты куда?! Уезжаешь что ли? — вдруг пугается он, — Из-за Никодима?

— Нет, — улыбаюсь я, — В дом переезжаю. К Антону.

— А-а-а... — понимаеюще кивает, — Тоже любовь, да?..

— Отношения, да, — подтверждаю я.

Мы идем вместе вдоль дома, доходим до угла, поворачиваем к террасе и сталкиваемся там с Настей и Виталиной.

— Привет, — говорит первая.

— Здорово, — кряхтит пацан, вмиг покрываясь бордовыми пятнами. Втягивает голову в плечи чуть набок и опускает глаза. Переминаясь с ноги на ногу, смешно жует нижнюю губу.

Виталина, подкатив маленькие черные глазки, брезгливо фыркает.

«Бычья яйца тебе на глаза» — повторяю мысленно три раза и качу чемодан мимо нее.

— Чо... эта... — слышу обращенное к Насте бормотание Кольки, — Как дела, короче?..

— Нормально, — усмехается она, — А у тебя?

— Пучком все. Проблемы решаются. Дела делаются.

Тихонько перехихикиваясь, девчонки идут дальше, а мы с Колькой подходим к широкому крыльцу террасы. Поставив чемодан на верхнюю ступеньку, я смотрю в его залитое краской лицо.

— Коля, ты должен научиться говорить с девушками.

— Я умею!

— Я слышала.

Он откидывает назад длинную челку и оглядывается туда, где только что исчезла его зазноба.

— Видела, какая она? — шепчет благоговейно.

— Какая?

— Круглая, мягкая... Ноги крепкие.

Я еле сдерживаю смех, а Колька, словно позабыв обо мне продолжает:

— И волосы... Желтые такие, как свежая солома. И пахнет от нее всегда вкусно — хлебом и майонезом.

Вечер пролетает незаметно. Колька после звонка бабушки смывается, а я трачу время на то, чтобы перенести свои вещи в комнату Антона в доме. С Людмилой сталкиваемся несколько раз, но каждый она ведет себя так, словно не замечает меня. Проносится мимо, пихая округлыми боками, с розовыми щеками и неестественно блестящими глазами.

Я испытываю невольную гордость за свои интуицию и врожденные способности психолога. Шутка ли — свела пару после кризиса длиною в целый год?! Без меня Толик до пенсии ходил бы за ней с пожухлыми ромашками.

— Все тунеядничаешь? — доносится до меня неприязненный голос Сморчка, когда я несу в дом две пары моих кроссовок, — Тунеядка.

— Почему тунеядничаю? — оборачиваюсь с улыбкой и демонстрирую ему свою обувь, — Вот, делом занята.

— Делом, — корчит гримасу, отчего становится похожим на сморщенную коровью лепешку, — Курям солому в гнездах поменять нужно, а она палец о палец не ударит.

— Георгий, кто же лучше вас это сделает?! У вас же руки золотые!..

— Ага — ага... Хитрожопая какая! Меня копликентами не пронять!.. Я тебе не дурачок!

— Конечно, нет, — бросаю, скрываясь в доме.

Когда становится совсем темно, Людмила уходит домой с волочащимся за ней на полусогнутых Толиком, и во дворе стихают голоса, я принимаю душ, ложусь в нашу с Антоном кровать и принимаюсь о нем думать.

Твердо намеренная дождаться его приезда, я кручусь с боку на бок целых полчаса, а потом как-то незаметно проваливаюсь в сон. Душный, жаркий, терпкий, как сладкое вино. Когда в вязкий дурман проникают руки Антона, я понимаю, что уже не сплю.

Они чуть прохладные после улицы. Сильные, наглые и бесстыжие. Оглаживают ягодицы, ныряют в развилку ног сзади и, отодвинув полоску трусиков в сторону, трогают чувствительную плоть.

Мое уткнувшееся в подушку лицо горит, дыхание рвется на короткие резкие выдохи, кожа пылает.

Губы Антона, кусая мочку уха, шепчут пошлости.

Мокрая, возбужденная, я раздвигаю бедра и послушно приподнимаю таз, когда Баженов толкается в меня сзади. Сначала осторожно и неспешно, но с каждым последующим толчком увеличивая темп.

Волна омывающего тело нестерпимого жара сводит с ума. Между ног пульсирует и жалобно ноет. Я забываю, где я, и как меня зовут. Превратившись в сгусток чистой сексуальной энергии, концентрируюсь только на одном.

Антон, как часть меня в этом момент, все чувствует и понимает. Стискивает рукой грудь, оттягивая сосок, а затем направляет ее туда, где соединяются наши тела.

Раскрывает складочки, ласкает, ритмично ударяя пальцем по клитору.

Я трясусь, хныча в прикушенную подушку. Замираю, выгнувшись в предоргазменной судороге и, наконец, взрываюсь и взмываю кометой в космос.

Толчки Баженова сзади ощущаются глухими далекими ударами, а потом я чувствую тяжесть его тела на себе. Горячее дыхание за ухом и ленивые влажные поцелуи в шею.

— Скучала? — спрашивает шепотом, откатывась в сторону.

Я тоже сразу переворачиваюсь и пристраиваю голову на его плече. Жмусь к нему, жмурясь от удовольстивия.

— Очень!

— Чем занималась весь день?

— Скучала... — признаюсь честно, потому что так и есть.

Все время между купанием с Никодимом и Толиком с Людмилой я скучала по Антону и мечтала о нашем счастливейшем будущем.

Целую его в колючую щеку и тихонько рассказываю про поход на озеро, естественно не вдаваясь в подробности, и о том, что, кажется, наши влюбленные, наконец, помирились.

Антон слушает, прикрыв глаза и слабо улыбаясь.

— А этот что здесь делает? — спрашивает, когда я замолкаю.

— Кто?..

— Кот.

— Где?!

— Вон, в кресле.

Поднявшись на локте, я оборачиваюсь и вижу в кресле Ваську. Сидя в самом центре, он смотрит на нас полным презрения взглядом.

— Он... он что, все это время был здесь?.. — шепчу, ужаснувшись, — Он... все видел?

Антон, сонно глянув на кота, усмехается и снова закрывает глаза.

— Ага...

Василий продолжает буравить меня взглядом, проникающим в самую душу и поднимающего волну жгучего стыда.

— Это не то, о чем ты подумал, — говорю, обращаясь к нему, — Мы просто обнимались... Да, Антош?..

— Угу... — бормочет он, засыпая.

Я же потом долго не могу уснуть. Два блестящих кошачьих глаза, как две фары, слепят меня. Засыпаю поздно, уткнувшись лицом в подмышку Антона, а когда просыпаюсь утром, ни его, ни Васьки в комнате уже нет.

— Антон сказал, что вернется сегодня пораньше, — сообщает Люда, когда я прихожу на кухню завтракать.

Сама она светится от счастья. На глазах зеленые тени с блестками, на голове мелкие, собранные под пластиковый ободок кудри, под фартуком — цветастое платье с кружевными рюшами по подолу.

На миг онемев от такой красоты, молча прохожу к столу и занимаю место у стены.

— Кашу рисовую будешь? — спрашивает ласково, — С маслом.

— Буду, — отвечаю, прочистив горло.

Крутанувшись на месте так, что широкий подол платья являет взору пухлые коленки, Люда ловко наполняет тарелку кашей, бросает в нее большой кусок масла и подает мне.

— Спасибо.

— На столе батон и ветчина. Ешь.

— Угу... Спасибо...

— Булочки?.. Печенье? — спрашивает, подняв тонкие полумесяцы бровей, — Шоколадку хочешь?..

Я едва дар речи не теряю. Что же такого Толик с ней делал всю ночь, если она проснулась новым человеком.

Потом мое богатое воображение начинает подкидывать картинки того, что он мог с ней делать, и мне становится дурно. Лучше не думать об этом.

— Нет, спасибо, Люда, — отказываюсь вежливо, — Меня сегодня на чай пригласили.

— Ну, как хочешь, — роняет она, отворачиваясь и даже не уточняя, к кому именно я собралась в гости.

А я и рада. Не всем следует знать, что я дружу с бабкой Валентиной. Не хочу, чтобы люди меня боятся стали.

После завтрака убираем вместе с Людой со стола, а потом я одеваюсь джинсы и топ и отправляюсь на чаепитие с блинами и клубничным вареньем.

Нужно идти, раз обещала. Я ведь очень — очень обязательная.

Калитка в ее двор открыта настежь, черный кот встречает на крыльце.

— Доброе утро! — здороваюсь громко, переступая порог.

Из дальней комнаты доносятся негромкие голоса. Блинами почему-то не пахнет.

— Здравствуйте! — повторяю громче, двигаясь через первую, богопослушную, комнату.

— Вася, ты?.. — вдруг слышу голос бабки Валентины.

Я подхожу ближе и заглядываю во вторую, мистическую, комнату.

— Я...

— Проходи, — говорит она с улыбкой и обращается к сидящей напротив нее девушке, — Помощница моя. Ученица.

Та, вцепившись двумя руками в стоящую на ее коленях сумочку, смотрит на меня со священным ужасом в глазах, а потом возвращает взгляд к колдунье и спрашивает:

— Вы сможете приворожить его?

— Сейчас посмотрим, — вздыхает бабка, кидая на стол горсть сухих бобов, — Как его имя?

— Алексей.

Нависнув над столом, бабка Валентина застывает. Сощурившись, внимательно осматривает комбинацию бобов.

Девушка, вытянувшись в струну и вытаращив глаза, тоже смотрит на стол.

Я, названная ученицей колдуньи, краснею от удовольствия. Значит, есть во мне задатки, значит, способная и достойная, раз она так сказала.

Господи...

То есть — к кому правильнее обращаться в этой комнате?

Я так и знала, что очень — очень способная. Потомственная ведьма!

— Ну?.. Что скажете, бабушка? — шепчет брюнетка, — Вы сможете сделать привязку?

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Альбина.

— Это будет тебе недешево стоить, Альбина, — вздыхает бабка Валентина, поднимая на нее взгляд.

— Сколько?! — спрашивает девица с готовностью.

— Видишь ли, душа моя, — продолжает, игнорируя ее вопрос, — Привязка того, кто тебя не любит — богопротивное дело. И мне, как доброй прихожанке...

— Сколько?! — перебивает ее Альбина, — Я отдам все, что у меня есть!

Бросив на меня предостерегающий взгляд, колдунья поднимается со стула, тянется через стол и называет сумму девушке на ухо.

Мне не интересно, поэтому я, как ни старалась, все равно ничего не услышала.

— Так дорого?! — ахает она.

— Мне придется пожертвовать чистотой своей души, потому что... — смотрит вновь на рассыпанные бобы, — Потому что парень явно не твой.

— Как же не мой?! Как же не мой?.. Я его больше трех лет люблю! Я ради него на все готова!

— А он что? — спрашивает бабушка, беря стоящую на углу чашку с кофе и отпивая глоток, — Не оценил?..

— Не оценил, — качает головой, — На проститутку променял!

— И зачем он тебе такой кобелюка нужен?

— Нужен, бабушка, очень нужен! — всхлипывает Альбина, бросив на меня неожиданно острый взгляд, — Где же я такого, как он, еще найду?..

— Ну...

Бабка Валентина проводит раскрытой ладонью на бобами, словно считывая с них одну ей ведомую информацию. Закрывает глаза, бормоча тихо что-то на латыни. Потом подхватывает кончиками пальцев горящую свечу и капает воском на бобы.

Стараясь не привлекать ничьего внимания, я отслеживаю каждое ее движение.

Я прилежная ученица.

— Данил кто?.. — вдруг спрашивает бабушка.

— Кто?.. — пугается Альбина.

— Данил, — показывает на один из бобов.

— Эээ... — начинает крутиться на стуле, как уж на сковородке, — Данил?.. Знакомый один.

— Чем же он тебе не угодил?

— Дурак.

— А вот, — замечает колдунья другой боб, — Константин.

— Этот вообще придурок. Я с ним на прошлой неделе в клубе познакомилась.

— Для чего ты за этого Алексея держишься, если других кавалеров навалом?

— Потому что он принадлежит мне! Потому что я его люблю!.. — восклицает она раздраженно, — Приворожите его ко мне, бабушка! Он должен быть моим!

— Как скажешь, — усмехается ведьма чуть заметно, — Приворожить, значит, приворожить.

Одним движением собрав все бобы со стола, расставляет по кругу черные свечи, зажигает их и, водя руками над ними, торопливо шепчет:

— Курва дора, шалавелла, сучивелла!.. Дуривелла, ебанелла!..

Альбина, прижав обе руки к груди, наблюдает за действиями бабки Валентины, выкатив глаза из орбит.

Шептания продолжаются минут десять, после чего колдунья падает на стул и стирает пот со лба.

— Сопротивлялся, кобелюка...

— Это заклинание точно поможет? — спрашивает девица благоговейным шепотом.

— Самое!.. — выдыхает бабушка, — Самое сильное заклинание... для тебя!..

— Правда?! Спасибо! Он теперь точно меня полюбит и бросит ту... козу?

— Заклинание почти безотказное, но я сейчас тебе одно зелье для усиления эффекта сделаю.

Моя кожа в громадных мурашках. Когда бабка Валентина, повелительница судеб, оборачивается ко мне и просит подать волшебные шарики, что я принесла ей от Антоныча, я не сразу понимаю, о чем речь.

— А?..

— Шарики, Вася, — дергает бровью и указывает подбородком в сторону первой комнаты, — Там, на дощечке у окна.

— А-а-а... поняла, — киваю, метнувшись к выходу.

Кроличьи шарики, уже подсушенные и почти не пахнущие, находятся именно там, где и сказала бабушка. Я нахожу блюдечко с ложкой в шкафу, осторожно, чтобы не дай боже, не коснуться их руками, выбираю несколько самых красивых и несу колдунье.

— Это шоколадные? — спрашивает девица, вытянув шею, чтобы увидеть, что я несу.

— Почти. Из чудодейственных трав, которые сделают тебя еще более манкой в глазах твоего Алексея.

— Манкой?.. — вспыхивают ее глаза, — Да — да, это мне надо!.. Это в самый раз!

Вытащив откуда-то стеклянный бутылек, бабушка наполняет его жидкостью из бутылки и бросает три шарика.

Я, застыв в шоке, молчу. Неужели этим «зельем» придется поить того несчастного?..

— Поставишь в темное место на три дня, а потом будешь пить по семь капель перед каждым приемом пищи.

— Хорошо!.. Хорошо, — мотает головой так, что волосы разлетаются во все стороны, — И стану еще красивее?..

— Неотразимой... — заверяет бабка и добавляет, — Для него.

— Боже мой!.. Боже мой! Я не знаю, как мне благодарить вас, бабушка! Вы буквально спасли меня!

— Наличкой, если не сложно, — говорит колдунья с улыбкой.

Провожаем светящуюся счастьем Альбину вместе, а затем, когда возвращаемся в дом, я спрашиваю:

— Зелье из кроличьего помета? Разве его можно пить?

— А почему нет? — отмахивается бабка Валентина, — Это даже полезно будет.

— Оно ей поможет?

— Может, поможет, а может, и нет...

— Но...

— Не ее это мужик, и никогда ее не был. Дура она!

Потушив свечи, она распахивает шторы на единственном окне, и ее лицо вдруг делается очень добрым и приветливым.

— Ну, что, будем печь блины?

— Конечно!..

— У меня такой рецепт есть! Пальчики оближешь!.. — говорит бабушка, закатывая глаза от предстоящего наслаждения.

— Я могу помочь, — предлагаю тут же, — Я все по кухне умею.

— Слушай... — вдруг всплескивает руками, — А давай, пока я тесто завожу, да блины пеку, ты поможешь картошку из подвала вытащить!

— Картошку?.. Зачем?

— Ну как зачем? — улыбается она мягко, — Скоро новый урожай спускать, а у меня там еще прошлогодняя лежит.

Заметив мое замешательство, бабушка подходит ближе и опускает ладони на мои плечи.

— Ты какое варенье больше любишь? Клубничное или малиновое?

— Клу... клубничное... — бормочу сипло.

В итоге через пять минут я оказываюсь в подвале, пол которого весь засыпан картофелем.

— Так много? — кричу вверх.

— Ага, совсем чуток осталось... — доносится оттуда, — Ведер сорок.

Пот с лица бежит градом, даже несмотря на то, что в подвале бабки Валентины достаточно прохладно и сыро. Мои мышцы забиты усталостью, руки и ноги трясутся. Привыкшие к темноте оценивают объем оставшейся работы.

Пять ведер осталось. Итого сорок четыре!.. Сорок четыре ведра картофеля! Мне хочется реветь от жалости к своему натруженному телу и смеяться от радости, что скоро все закончится.

— Ну, какая молодец!.. — приговаривает колдунья, — Ну, какая умница! Такую помощницу мне бог послал!

— Держите, — подаю ей одно из последних ведер.

— Что бы я без тебя делала?.. Ох, повезло Баженовым с девчонкой! Ох, повезло!

Последние картофелины даются особенно тяжело. Я складываю их в ведро, а они, кажется, не заканчиваются. Размножаются клеточным делением со скоростью света и со смехом разбегаются по разным уголкам подвала.

— Все?.. — спрашивает бабка Валентина, когда я подаю ей наполненное лишь на половину ведро.

— Все.

— Умочка!.. Умница, разумница, и такая трудолюбивая, и такая способная! Красивая, кроткая, добрая, — перечисляет, подав мне руку и помогая выбраться из подземелья.

Развесив уши, я впитываю каждое слово, но на то, чтобы поблагодарить или хотя бы покраснеть от удовольствия, не остается ни малейших сил.

— Иди, умойся и к столу.

Кивнув, плетусь к раковине, установленной в углу первой комнаты, снимаю выданные мне бабушкой перчатки и тщательно умываю руки и лицо.

— Садись, садись, Васенька, — тараторит она, наполняя чашку ароматным чаем, — Вот и блинчики поспели...

Будь моя воля, я бы упала на кровать ничком и не шевелилась до следующего утра. Но нужно отведать угощения, иначе бабка обидится.

— Вкусно? — спрашивает, заглядывая в глаза, — Блинчики мягкие, ажурные...

— Угу... — соглашаюсь, бормоча набитым ртом.

Действительно, вкусно, но усталость сильнее. Невыносимо хочется домой, под горячий душ и на нашу с Антоном кровать.

— Тебе бы сегодня в баньке попариться. Завтра как огурчик будешь.

— В баньке?.. — задумываюсь я, вдруг понимая, что в бане не была ни разу в жизни.

В хаммаме была и в сауне, а в настоящей русской бане — никогда. А ведь говорят, что она творит чудеса.

— У Антоныча знатная банька, — произносит бабка Валентина, словно прочитав мои мысли, — А если веничком пройтись...

Решено. Попрошу кого-нибудь сегодня натопить баню, а вечером, когда Антон вернется, пойдем туда вдвоем.

Дорога обратно кажется бесконечной. Ни ветерка. Солнце, словно измываясь надо мной, палит нещадно. С потом, что течет по лицу, спине и в ложбинке грудей выходят мои последние силы. Не знаю, каким чудом добираюсь до дома Антоныча, но зайдя во двор, валюсь на кипу досок и вытягиваю ноги.

— Нарисовалася!.. — тут же выскакивает из-за угла Сморчок.

Бодрый и до отвращения деятельный, катит перед собой тележку с травой и останавливается всего в метре от меня.

— Шляется, не пойми где, а тут работа стоит. Кто курям солому менять будет?

— Георгий, а затопите сегодня баню! Пожалуйста!.. — складываю руки в молитвенном жесте.

— Тю-ю-ю!.. Ты посмотри на нее!.. Баню ей захотелось!.. — разводит руками и выкатывает глаза от возмущения, — Кто не работает, тот в бане не моется!..

— А я работала! Весь день вкалывала, как ломовая лошадь! — вскрикиваю с обидой, демонстрируя натертые докрасна ладони.

— Ты?.. — со смехом потирает нос, — И где же ты работала?..

— У бабушки Валентины!

— У этой... — оглядывается и значительно понижает голос, — У этой шалавы, чтоб ее черти сожрали?.. Молодец, нечего сказать!..

— Почему же она... — тоже озираюсь и перехожу на шепот, — шалава?.. Приличная женщина, вроде.

— Приличная!.. — сплевывает под ноги, — Дура она набитая!.. Которая добра не помнит и в мужиках не разбирается!..

О, понятно!.. Разбила нашему Сморчку сердце злая колдунья.

— Я думаю, если бы она знала вас так же хорошо, как я, то... — отвечаю на его настороженный внимательный взгляд, — то такого видного мужчину, точно не упустила бы!

— Ой, — снимает кепку и проходится пальцами по всклокоченным волосам, — Херню какую-то говоришь!..

— Нет — нет!.. Я правда так думаю!

На его сморщенных, словно жеваных, щеках появляется румянец. Глаза смущенно глядят в сторону.

— Нальешь воды в баню, а я сам затоплю. А то спалишь ее к ебени-фени.

— Налить воды? Я не умею.

— Ц!.. Карахтер у тебя говно, конечно! — превращается в самого себя, — Вон кран, вон на заборе шланг! Прицепишь его к крану и протянешь в баню! Нальешь воды в бак и полную кадушку! Поняла?..

— Поняла, — мямлю, надеясь разобраться на месте.

Сморчок уходит, а я поднимаюсь на ноги и плетусь к крану, представляющему собой вертикально закрепленную трубу с насадкой на конце. Снимаю шланг с забора, присоединяю один его конец к насадке на трубе, а второй тащу по тропинке к бане.

В ней темно и сыро, но пахнет на удивление приятно — пряными травами и деревом. Она поделена на несколько разделенных перегородками помещений. Я с шлангом захожу во второе, почти сразу нахожу вмонтированный в стену металлический бак и овальную кадку в углу.

Я уже говорила, что очень — очень сообразительная?.. Да, я такая.

Креплю шланг к баку и собираюсь было пойти, что открыть кран на улице, как слышу неясный шум, чьи-то шаги и грохот у входа в баню.

Застыв в темноте, прижимаю руки к груди. Сердце уходит в пятки.

— Людка!.. Людк... Не могу... дымится!..

— Паршивец, Толик! — отвечает ему ее задушенный шепот, — Увидят же!..

— Никто не увидит!.. Мамой клянусь!.. Никого нету!..

А я?! Я же есть!..

Мать честная!.. Что происходит?! Они не же не собираются... заниматься любовью прямо в бане?! Они же не собираются нанести мне непоправимую психологическую травму?!..

Моя тонкая душевная организация этого не выдержит!

— Людка!.. Давай, Людка!.. — слышу шелест одежды и их обоюдное шумное дыхание, — Раскорячься посильнее, а то я не достану!

— Как?! — шипит она со злостью, — Как еще мне раскорячится?!

— Трусы снимай!.. Щас что-нибудь придумаем!..

Я залезаю на лавку с ногами и забиваюсь в угол. Зажмурившись, затыкаю уши руками, но Людмилина одышка и кряхтение Толика все равно проникают в сознание, нанося ему непоправимый вред.

— Вот так, Людка!.. Ноги шире ставь!.. Коленки согни...

Слышится какая-то возня, а потом восхищенный возглас Толика:

— Вот это жопа!.. Людка!.. Руками не объять!..

Я впечатываюсь затылком в стену и начинаю молиться.

Господи помилуй!.. Спаси и сохрани!

Пытка длится вечность. Обливаясь потом, я слушаю мерный глухой стук. Почему-то мне представляется, что это стучит о стену Людмилина голова. Толик сопит и кряхтит, сама Люда утробно мычит.

— Людка... ниже, еще ниже...

— Коленки трясутся...

— Шире ноги, — сипит он тихо.

— Погладь меня, — вдруг просит Людка, и от вспыхнувших в моем богатейшем воображении картинок, я закусываю ладонь.

— Чо?..

— Лапай меня, Толя!.. — цедит она, — Услади меня!..

— А-а-а... — тянет он понятливо, — Щас, Людка, щас...

Я задерживаю дыхание и таращусь в стену немигающим взглядом. За перегородкой снова какая-то возня и непонятные хрипы.

— Рукожоп... — хнычет Люда, — Не там... выше...

Божееее... Я не хочу этого слышать, я не желаю знать, что у нее там выше и зачем ей надо, чтобы он это потрогал.

— Тут? — спрашивает Толик спустя какое-то время.

— Не тут, Толя!.. Дурак! Разучился за год?..

— Не, Людк... Это ты потолстела за год. У меня рука не достает!

— Заткнись, ясно!.. — ругается Людмила, — А то пойдешь к своей училке!.. Вокруг нее небось твои руки несколько раз оборачиваются!..

— Не начинай, Людка, — сразу понижает тон до пресмыкающегося, — На напоминай, а то у меня упадет.

— Убери руки!.. — рявкает она, — Я сама!..

— Ага!.. Вот это правильно! Вот это хорошо.

В следующую секунду удары головой о стену возобновляются и все небольшое пространство бани заполняется громкими, раздирающими мою нежную невинную душу в клочья, шлепками.

Голова кружится, кажется, что вибрация идет по полу и стенам. Перед глазами пляшут тазики с ковшами и в воздухе пахнет их прелюбодеянием.

К горлу подкатывает тошнота.

— Ой, Людка!.. — выдает Толик дробно, — Ой, Людка. Сколько мяса, сколько сала!.. Меня щас на хрен разорвет!..

— Не болтай... работай давай... — шепчет задушенно Людмила.

— Ты скоро?

— Закрой рот, Толя!..

— Тереби сильнее, Людка!.. Я... уже... сейчас...

— Только попробуй! Я еще не готова!..

— Давай, Людка!.. Давай! — выдавливает Толя натужно, — Еще!.. Еще!

Удары о стену учащаются, звонкие пошлые шлепки в такт им — тоже.

Я, спрятав лицо за руками, мысленно повторяю за Анатолием: «Давай, Людка!.. Давай! Тереби сильнее! Пусть это все поскорее закончится!»

— А-а-а-а-а-а... — раздается наконец ее густой низкий голос, — А-а-а-а!! Прохиндей малахольный! Да-а-а-а!!!

— У-у-у-у... Людка-а-а-а... Сука-а-а-а-а... — вторит Толик тоненьким голоском.

Я, всхлипнув, едва не начинаю плакать от радости.

Ура!.. Господи, спасибо!.. Кончили! Мы кончили! Все самое страшное позади!

За перегородкой снова возня, наверное, Людмила трусы надевает. Тихое невнятное бормотание и звуки поцелуев. Я вжимаюсь спиной в деревянную обшивку стены, в ужасе ожидая, что кому-нибудь из них придет в голову заглянуть сюда.

— Шланг кто-то бросил, — замечает Людка, а в следующий миг его конец, отскочив от бака и едва не ударив по мне, со свистом улетает прочь.

С таким же свистом из меня выходит воздух, когда полюбовники выходят из бани, оставив меня одну.

Я сижу окаменевшей статуей еще долгих десять минут, а затем осторожно встаю и подхожу к крохотному маленькому окошку. Снаружи тихо и никого. Бесшумно ступая и не глядя на лавку, на которой очевидно все и происходило, я пересекаю оскверненное ими помещение и выхожу на улицу.

Руки и ноги трясутся, голова идет кругом и полное ощущение, что меня поимели. Морально и психологически.

На автомате снова иду за шлангом и протягиваю его до бани. Потом возвращаюсь, чтобы включить воду. Со стороны террасы доносится смех Людмилы — заливистый, счастливый, полный удовлетворения.

Провожу дрожащей ладонью по лбу.

Натеребила себе и довольная хохочет. А мне как жить теперь? Ночами как спать? Сексом с Антоном заниматься?..

— Вот ты где? — вдруг выглядывает из-за угла дома, — Идем, на кухне поможешь. Хочу пирог с брусникой постряпать.

— Я... я пока немного занята.

— Чем же?

— Георгий попросил вот... — показываю на кран, — воду в баню набрать.

Ее сощурившийся взгляд быстро прослеживает за убегающим внутрь бани шлангом и возвращается ко мне.

— Это ты его там бросила, что ли?

— Набрать хотела... — мямлю тихо переломанным стрессом голосом.

Ее круглые розовые щеки делаются пунцовыми. Зубы прикусывают нижнюю губу.

— И где ты была сейчас?

— В крольчатнике, — вру без запинки, — Кроликов ходила смотреть. А что?..

— Ничего, — отвечает она и исчезает за домом.

Фух... Вроде пронесло.

Иначе я не знаю, как она поступила бы с нежелательным свидетелем.

Пока набирается вода, я пытаюсь беседовать сама с собой. Заставляю радоваться и успокаиваю себя тем, что не видела разврата собственными глазами. Пройдет время, ужасы забудутся и, возможно, я смогу залатать душевную рану.

— Все, — докладываю Сморчку, — Набрала воды.

— Кран закрыла? — ворчит привычно.

— Да.

— Шланг убрала?

— Конечно.

Не придумав, к чему еще прицепиться, он молча кивает и катит мимо меня свою тележку.

Я же, вздохнув полной грудью, плетусь за ворота. Поворачиваю за калитку к лавке и натыкаюсь на сидящего на ней Толика. Закинув ногу на ногу, он попыхивает сигареткой. Спящий у его ног Герцог лениво помахивает хвостом.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я собираюсь было сбежать, но Толик, заметив меня, тут же окликает.

— Это... Как тебя?..

— Никак.

— Вася, — вспоминает тут же.

Я оборачиваюсь. Склонив голову, отчего его склонные к кудрям волосы падают набок, смотрит на меня альфа-самцовым взглядом.

— Помирились мы с Людкой, — сообщает важно, — Свадьбу весной сыграем.

— Рада за вас.

— Спасибо тебе, что ли... — усмехается кривовато, — Полюбились ей твои комплименты. Птицы там, цветы всякие...

Знал бы Толя, насколько я в курсе их с Людмилой личной жизни, очень удивился бы.

— О, круто.

Наклонившись и запихав руку под штанину снизу, чешет лодыжку и, сам себе улыбаясь, смотрит застывшим взглядом на колесо трактора.

— То-ля!!! — внезапно разрезает умиротворение громкоголосая Людмила, — Ты куда запропастился?!

— Ух ты... — вздрагивает он, бросая недокуренную сигаретку под ноги, — Людка потеряла...

Соскакивает с лавки и на полусогнутых кидается к калитке.

— Я здесь, моя курочка!.. Покурить выходил.

— Будь на виду! — требует она, — Не то...

— Понял!

Снова раздается смачный шлепок, и хохот Людки. Тихое бормотание Толика и снова ее смех.

Я падаю на лавку и опускаю веки. Всю кровь свернули со своей любовью. А когда открываю глаза, вижу машину Антона в конце улицы.

С лавки меня просто сдувает. Я соскакиваю на ноги и, оббежав трактор, выскакиваю на дорогу. А затем, подняв руки над головой, принимаюсь прыгать на месте.

Мамочки, мне кажется, еще никогда я не была так рада Антону. Только его возвращение может гарантировать со стопроцентной вероятностью, что мои злоключения на сегодня окончены.

Впереди только сладость поцелуев и надежное тепло его тела.

Фары приближающегося пикапа приветственно подмигивают, и я принимаюсь посылать ему воздушные поцелуи.

Люблю — люблю — люблю!!!

Только любовь залатает душевные раны!

— Антоша! — не удерживаюсь и выкрикиваю, когда внедорожник тормозит перед трактором Толика.

Однако когда застилающая глаза розовая пелена рассеивается, я вижу за рулем мужчину в широкополой ковбойской шляпе и с бородой, которая точно не могла отрасти у моего Антона за сутки.

В следующую секунду дверь распахивается и из машины выходит Антоныч. Подбоченившись, молодцевато выставляет ногу вперед и снимает шляпу.

— Вижу, скучала, — говорит с улыбкой, — Здравствуй, Василина.

— Ой... а где...

Вторая дверь тоже открывается, и теперь из пикапа выпрыгивает посмеивающийся Антон. Сразу идет ко мне и, обняв за талию, привлекает к себе.

— Я же говорил, что у нас все серьезно, — говорит он отцу и обращается ко мне, — Привет.

— Привет, — отвечаю шепотом, пряча у него на груди пылающее лицо.

Боже мой, сегодняшний день закончится или нет?

— Вижу — вижу, — доносится до меня довольный голос Ивана Антоновича, — Рад. Никита тоже.

— Я не знаю, — отвечаю тихо, подглядывая за мужчиной одним глазом, — Я папе еще не рассказывала.

— Он рад, — заявляет отец Антона уверенно и, обходя трактор, скрывается во дворе.

Я прожаю его глазами и поднимаю взгляд к Антону.

— Так сильно соскучилась? — спрашивает он, кружа глазами по моему лицу.

— Очень! Соскучилась и устала!.. У меня сегодня был очень сложный день!..

— Так, — хмурится сразу, — С этого места прошу поподробнее. Колька приезжал?

— Нет, — мотаю головой, нервно, — Не приезжал... Я... я сама...

— Что сама? — заглядывает в лицо, чуть отстранившись, — Не пугай меня!

Я рассказываю про мою помощь бабке Валентине, а вот про аудио — порно пока не решаюсь. Жутко стыдно.

— Вот и до тебя очередь дошла, — смеется Антон, дослушав мою историю про сорок четыре ведра картошки.

— Очередь?

— Прошлые пару лет наш Жора ей помогал.

— Георгий?..

— Ну, да. На взаимность ее надеялся, а она им только пользовалась.

— Заставляла работать?

Антон как-то неопределенно пожимает плечами, и я в друг понимаю, что совершенно не хочу знать, как именно бабка Валентина пользовалась Сморчком.

Фу... Фу-фу-фу!!! Фантазия, остановись!

— Баня топится? — присвистывает он, когда мы в обнимку идем через двор, — Сходим вместе?

— Да, так в баню захотелось...

— Твоя идея, что ли?..

Я улыбаюсь и льну к нему всем телом.

— Подумала, что нам обоим сегодня не помешает расслабиться.

Ко времени, когда мы вместе заходим на кухню, пирог с брусникой уже запекается в духовом шкафу, а Людмила порхает между столами как бабочка. Большая такая, яркая, бройлерная.

Напевая что-то под нос, одаривает нас улыбкой и накрывает на стол. Баженов, уплетая мясное жаркое за обе щеки, наблюдает за ней с затаенной усмешкой. Если бы он слышал то, что слышала я, уверена, ему было бы не до смеха. У меня до сих пор внутри все переворачивается.

После ужина, предварительно выпроводив кота, мы целуемся в нашей комнате, а затем вместе идем в баню.

Я бы отказалась, честное слово. Обошлась бы душем, но если Антон хочет — сцеплю зубы и перетерплю.

Там очень жарко, шумит вода в бачке и пахнет терпкими травами. Окошко задернуто занавеской.

— Пф-ф-ф... — выдыхаю, когда стянув с меня топ, Баженов тут же накрывает ладонями мои двоечки.

Притягивает к своей груди и целует в тут же покрывшуюся испариной шею. Однако, ловко выкрутившись, я заскакиваю в помещение, предназначенное для купания, и едва не сгораю заживо.

— Мать честная!.. — вылетаю обратно, — Там еще жарче!

— Идем... — хохочет Антон, двигаясь на меня с внушительной эрекцией наперевес, — Отжарю тебя как следует.

Я и понять не успеваю, как снова оказываюсь внутри сидящей на лавке в том самом углу, в котором пережила весь ужас.

Баженов наполняет тазы горячей водой, а потом, намылив мочалку, принимается меня мыть.

— Поставь руки позади себя и обопрись на них, — велит он, проводя ею по моим плечам.

Мне становится еще жарче. То ли температура в бане повысилась, то действия Антона на меня там действуют. Сердце работает навылет.

Мягко массируя грудь, цепляет шершавой мочалкой напряженные до боли соски. Затем спускает к животу, а от него — к бедрам.

Его стоящий колом член не отпускает моего внимания. Во рту пустыня Сахара.

— Шире ноги... Колени согни...

Бам!!!

«Вот так, Людка!.. Ноги шире ставь!.. Коленки согни» — вспыхивает в мозгу отвратительно яркое воспоминание, и желание смывает ковшом холодной воды.

— Антош... — упираюсь ладошкой в его грудь, — Антош, давай потом... в спальне на кровати... Пожалуйста.

— Почему?.. — хмурится он, все же нырнув рукой между моих сведенных ног.

Там горячо и мокро, я знаю, но... стоны Людмилы и Толика снова звучат в моих ушах.

— У меня травма.

— Чего?.. Какая травма?

— Психологическая, Антон, — поясняю с грустной улыбкой, — Связанная с баней.

— Серьезно?.. И давно она у тебя?

— Уже полтора часа.

Закусив губы изнутри, Баженов пытается не рассмеяться. Мне и самой становится смешно, но заниматься любовью я все равно здесь не хочу.

— Я так понимаю, травма связана именно с этой баней?

Я киваю и прижимаю руку к груди. Душевная рана еще кровоточит.

— Рассказывай, — говорит он, отложив мочалку и усаживаясь рядом со мной на лавку, — Что тут с тобой приключилось полтора часа назад?

Я судорожно вздыхаю и, стараясь не пялиться открыто на его не желающую опадать эрекцию, отвечаю:

— Людмила и Толик со мной приключились.

Антон молчит несколько секунд, а затем, перехватив мой взгляд, проваривает:

— Не понял.

— Я слышала, как они здесь занимались...

— Чем? — уточняет, очевидно уже догадавшись.

— Этим самым! — восклицаю я, — Соитием!

— Соитием? Хочешь сказать, Толян драл здесь нашу Людку?

— Боже, да!..

Закинув голову, Баженов начинает ржать. Я пихаю его в бок, но тоже тихонько хихикаю.

— А ты?.. — обнимает меня одной рукой, — Как вышло, что ты стала невольным свидетелем.

— Я набирала воду в баню!.. Они ввалились, и начали сношаться как животные! Я даже писнуть не успела!

— Бедняжка, — смеется Антон, прижимаясь губами к моему лбу, — Ополоснись и беги домой. Доктор Антон Иванович сейчас подойдет.

Халата я с собой не взяла — не догадалась. А запихивать мокрое тело, когда зашкаливает пульс, и трясутся руки и ноги, в джинсы не первой свежести, не представляется возможным.

Другого выхода, как завернуться в полотенце — нет. Быстро обмотавшись им, я приоткрываю тяжелую деревянную дверь и в образовавшуюся щель выглядываю на улицу.

Никого.

Возмущенный голос Сморчка, критикующий чью-то работу, далеко. И девчонок в огороде уже не видно. Наверное, ушли домой.

Выскользнув наружу и придерживая полотенце на груди, я быстро перебираю ногами по направлению к дому. Взбегаю на террасу и неожиданно в дверях сталкиваюсь с Людмилой.

Дернув бровями и цокнув языком, она словно нехотя отходит в сторону.

— Совсем стыд потеряла, — проговаривает негромко и с укоризной.

— Кто?.. Я?.. — теряю дар речи.

— Баня общественное место, и в нее мыться ходят, — качает головой.

— Что?!

И тут моя челюсть с грохотом падает на пол. С разинутым ртом я хлопаю глазами.

Ты посмотри на нее!.. На воре и шапка горит, верно говорят?.. Обвиняет других в том, в чем грешна сама!

— Скромнее надо быть, — усмехается она перед тем, как взмахнуть яркой юбкой и выйти из дома.

Оцепенев от такой наглости, я стою на месте еще пару минут. До тех пор, пока накапавшая с волос вода не образует лужу на полу.

Уму непостижимо.

Просто в голове не укладывается!..

Очнувшись, я разворачиваюсь на пятках и бегу в нашу с Антоном комнату. Задергиваю шторы и зажигаю свет, несмотря на то, что на улице еще только смеркается, и вдруг замечаю сидящего на подлокотнике кресла Василия.

— Привет, — улыбаюсь, присев на корточки, — Эмм... как прошел день?

Его умудренные непростым жизненным опытом желтые глаза полны высокомерного сарказма. Он словно говорит: «Не заговаривай мне зубы и не строй из себя святошу, Вася. Я все видел, и до сих пор в шоке».

Я протягиваю руку и глажу его по голове. Взгляд не смягчается — не может простить.

— Знал бы ты, чему свидетелем сегодня стала я... — шепчу доверительно, — Сначала меня выпотрошили морально, а потом несправедливо обвинили.

Васька, зевнув, прикрывает глаза. Дескать, продолжай, а я сделаю вид, что верю.

— Жизнь прекрасная штука, Васенька, но порой она не готовит нас к испытаниям...

Раздраженно махнув хвостов, дает понять, что устал от моих откровений. Я больше не пристаю. Поднимаюсь на ноги и открываю шкаф с намерением переодеться в сорочку, но не успеваю — слышу негромкие шаги, а потом деверь открывается, и в спальню входит Антон.

Мокрый распаренный, в низко сидящем на бедрах полотенце. Ловит мой взгляд и, ухмыльнувшись, гасит свет. Комната погружается в сумрак. Я издаю нервный смешок и закрываю шкаф — кажется сорочка уже не понадобится.

— Подойдите ко мне, больная, — зовет он, протягивая руку.

Я делаю пару шагов и оказываюсь в его объятиях. Крепких, горячих, еще парящих влагой. Скользя ладонями по крепким плечам, подставляю губы для поцелуя.

Антон целует, не торопясь. Влажно и глубоко. Дразня и выманивая мой язычок наружу, мгновенно заводит.

— Знакома с методом эмоционального замещения? — спрашивает тихо.

— Нет.

— Это метод замещения отрицательных эмоций положительными, — рассказывает он, сохраняя серьезное выражение лица, хотя я уверена, он этот метод придумал только что, — Яркими, острыми... сладкими...

— Полагаюсь на вас, доктор, — лепечу, потупив взор.

— Я про минет, Вася, — шепчет на ухо, — Возьмешь в рот?

Меня с головы до пят обдает кипятком. И хочется, и колется. От одной только мысли и страшно, и жарко.

— Твой отец в доме.

— Он принял на грудь и уже не проснется до утра.

— Людмила!..

— Укатила с Толяном на тракторе в закат.

— Пф-ф-ф... — прикрываю глаза, — Я не умею.

— Научим...

— Ладно, — соглашаюсь я.

— Я буду щедрым на благодарность, Вася, — проговаривает Антон, обхватив руками мое лицо.

Остается догадываться, что именно он имеет в виду, но низ живота тут же наливается тяжестью. Интуиция подсказывает, что мне понравится. Я ведь очень — очень проницательная.

Усевшись на край кровати, Баженов указывает глазами на место у его ног. Я нервно облизываю губы и опускаюсь на колени.

— Сними с себя полотенце.

Его взгляд темнеет, и на лице не остается ни намека на веселье.

Я избавляюсь от полотенца, кладу руки на его покрытые волосками колени, и упираюсь взглядом в огромный бугор в его паху, который сосредотачивает на себе все мое внимание.

Однако в момент, когда я решаюсь обнажить эрекцию Антона, за спиной раздается глухой звук и громкое протяжное «Мяяяяя». Это кот спрыгнул с кресла и требует, чтобы его выпустили из комнаты.

— Боже!.. — выдыхаю, прикрыв рот ладонью, — Я про него забыла.

— Не думал, что возьму тебя с прицепом, — говорит Антон, не отводя глаз от моего обнаженного тела.

Подавив смешок, я соскакиваю на ноги и бегу к двери.

— Это не то, о чем ты думаешь, — шепотом заверяю Ваську.

— Да, — подтверждает Баженов, — Меня укусила змея, и Вася хотела отсосать яд.

— Антон, — шикаю я, закрывая за котом дверь.

Он хохочет ровно до того момента, пока я не возвращаюсь туда, откуда ушла. Тяжело сглатывает и замирает. Теперь уже точно обоим становится не до смеха.

О волнения и неизвестности меня слегка потряхивает. Антона тоже, но кажется, от нестерпимого желания, чтобы я поскорее приступила к делу.

Сглотнув, я тяну за край полотенца и развожу его в стороны. Налитый кровью член дергается и заваливается набок под собственной тяжестью.

Я снова сглатываю. Никогда не видела мужской орган вживую так близко и уж тем более не пробовала его на вкус.

Рафаэль просил и не раз. Уговаривал, умасливая поцелуями. Обещал, что это вовсе не страшно, и что он будет настолько осторожным и нежным, что я даже не почувствую его у себя во рту. Но я, словно чувствуя себя на пороге настоящей любви, так и не решилась. И правильно сделала!

— Обхвати его ладонью, — негромко просит Антон.

Он горячий и такой твердый, что сводит мышцы между ног.

— Не торопись. Если хочешь, лизни и понюхай, — продолжает меня инструктировать, — Познакомься с ним поближе.

— Приве-е-ет, — тяну тихонько, приближая к нему свое лицо, — Как поживаешь?

— Вася! Еб твою мать!..

— Ты очень милый, — продолжаю с целью разрядить обстановку, потому что жутко нервничаю.

— Поцелуй его! Давай!.. — цедит Антон, опуская руку на мою голову.

Зажмурившись, я послушно прижимаюсь губами к головке, целую несколько раз и, не ощутив ничего неприятного, погружаю ее в рот.

Он большой! Твердый, горячий и бесстыжий!.. Проталкивается в мой рот и упирается в стенку глотки. Я закашливаюсь.

— Блядь... — выдыхает Антон, — Глубоко?.. Прости, Василий, не рассчитал...

— Я же говорила, что не умею, — проговариваю, проглотив обильную слюну, — Я очень — очень целомудренна!

— Я буду осторожнее, — обещает он, вновь опуская руку на мою макушку.

Обхватив ствол пальцами, я контролирую глубину погружения. Стараюсь, как могу, делаю все ровно так, в порно-роликах, которые я иногда просматривала с целью повышения уровня образованности и расширения собственного кругозора. Вот, пригодилось.

В видео-инструкциях говорили, что девушки не получают удовольствия от подобного вида ласк, но со мной происходит нечто странное. Член Баженова во рту как кипятильник нагревает меня изнутри. Сначала тепло разливается под кожей, потом проникает в кровоток и разгоняет сердце, а затем несет доведенную до кипения кровь в самый низ живота. Между ног становится очень мокро.

Мне нравится делать Антону приятно. А судя по опущенным векам, рваному дыханию и подрагивающему животу, ему тоже очень нравится. Откинув голову назад, он перебирает пальцами мои волосы, время от времени направляя мои действия.

— Стоп, — говорит неожидано, опустив на меня плывущий мутный взгляд, — Хватит...

— Что?.. Почему?.. Не так?

— Все так, Вася. Даже слишком. Моя очередь...

— А?..

Мои ноги затекли, и я едва не заваливаюсь назад, но Антон вовремя хватает руку чуть ниже локтя, поднимает и как-то ловко укладывает меня на кровать на спину. Я тяну к нему руки, ожидая, что он ляжет сверху и издаю испуганный смешок, когда вместо этого он разводит мои бедра и устраивается между них гораздо ниже.

— Эй!.. Антош, ты что задумал?

— Обещал ведь, — ухмыляется лукаво.

— Боже...

Мне неловко, но не до паники — там, куда он уставился, все в порядке. Мы с моей девочкой обе красивые. К тому же видео-курс на эту тему я тоже изучала. В нем советовали лечь, расслабиться и полностью довериться партнеру, думая не о том, как выглядишь со стороны, а о собственном удовольствии.

А Антон Баженов, кажется, очень — очень хороший партнер. То, что он вытворяет, сносит крышу. Лижет и целуется с ней, как если бы он это делал с моими губами. Быстрыми точными ударами по горошине доводит до сумасшествия. Я начинаю дрожать.

— Расслабься... — велит он, — Не торопись...

— Я... я не могу... Я хочу сейчас.

— М-м-м... сейчас?..

— Да, Антош, умоляю!..

Обстановка вокруг раскачивается, и меня закручивает в узкую воронку. Вцепившись пальцами в волосы на его голове, я стонами требую развязки.

И тем не менее она случается неожиданно. Вспыхивает алым пламенем, оглушая до беспамятства и заставляя тело выгибаться. Уносит в небо, а потом возвращает на грешную Землю хлопьями розовой ваты.

Антон, накрыв меня собой, уже внутри. Первый толчок жесткий, нетерпеливый. Второй чуть мягче, но чувствую, это не надолго. Мышцы нависающего надо мной Баженова звенят напряжением.

Я понемногу прихожу в себя. Все еще часто дыша, отвечаю на поцелуи и вдруг слышу странный скрежет. Он продолжается всего мгновение, затихает, но снова повторяется чуть позже.

— Что это?..

Антон отстраняется и поворачивается в сторону окна. Звук доносится именно оттуда. Словно кто-то, стоя снаружи, тихонько скребет по стеклу ногтем.

— Тоха... — вдруг раздается приглушенный голос Сморчка, — Антон, спишь?..

— Блядь!.. — выругивается он тихо.

— Тоха!..

— Чего тебе? — отзывается Баженов.

Замерев, я задерживаю дыхание. Как хорошо, что я догадалась задернуть шторы!

— Ты не видел гаечный ключ на шестнадцать?

— Сука... — бормочет Антон, упираясь лбом в мой.

— Я все обыскал...

— В ящике... — отвечает он, — В кузове пикапа.

— А-а-а!.. Там-то я не посмотрел!

Наступает тишина. Сморчок, судя по всему, пошел к пикапу. Мы с Антоном смотрим друг другу в глаза.

— Это пиздец какой-то.

— Что, если он слышал меня?.. — спрашиваю, до смерти перепуганная тем, что завтра, возможно, весь двор будет судачить о моих стонах.

— Похер.

Боже, какой кошмар!

Антон, кажется, так не думает. Заводит мои руки вверх и, обхватив запястья, удерживает их над головой. Глубоко, чувственно целует и возобновляет толчки.

Финиширует, с продолжительным хриплым стоном и содрогаясь всем своим крепким телом.

— Нужно о защите подумать, — шепчет в ухо, упав сверху, — А то дотрахаемся.

— Да, мне еще вуз заканчивать...

Мысли об учебе, а значит и о возвращении в город, залетают в мою голову все чаще. Тревожат и немного портят настроение. Я ведь понятия не имею, что ждет нас с Антоном, когда это случится. Мы ни разу не обсуждали это.

В то, что у нас все серьезно, я верю безоговорочно, но наверное, стоит проговорить это вслух.

Решив непременно сделать это в ближайшее время, я вслед за Баженовым крепко засыпаю. Снится именно то, о чем я думала перед сном — наши встречи у моего вуза, походы в кино и рестораны. А также наша общая квартира — просторная, уютная и светлая. Повсюду наши вещи, милые безделушки и свечи в виде влюбленной пары.

А потом я просыпаюсь. За окном уже светло, но судя по крику петухов, еще очень рано. Антон, стоя у шкафа, одевается в серую футболку и голубые джинсы.

— Снова уезжаешь?

— Сегодня до города смотаться надо, — отвечает он тихо, — По делам фирмы.

— М-м-м...

Я перекатываюсь на бок и зажимаю одеяло между ног.

— Не скучай, — говорит он, склоняясь, чтобы поцеловать.

— Скоро осень.

— Ага, — отзывается он, снимая телефон с зарядки, — Видела, какой туман?

— Через неделю мне возвращаться...

— Соскучилась по родителям?

— Соскучилась, — вздыхаю, пряча вспыхнувшее в груди раздражение, — Антон, нам нужно кое-что обсудить.

— Обсудим, Вась, обсудим, — подмигивает он, открывая дверь.

В образовавшуюся щель тут же юркает Васька. Запрыгивает на кровать и, устроившись в мох ногах, принимается мыться.

— Доброе утро, — бормочу, заваливась на подушку.

Закрываю глаза и чувствую, как снова проваливаюсь в сон. Улыбаюсь, запрещая себе грустные мысли. Он сказал, что обсудим. Значит, обсудим и решим, где мы вместе будем жить в городе. Я верю Антону, он не причинит мне вреда. Иначе наши отцы его кастрируют.

Когда просыпаюсь, на часах в моем телефоне почти полдень, а на дисплее уведомление о трех пропущенных от мамы.

Больно закусив нижнюю губу, я ей перезваниваю.

Пока идут длинные гудки, скромно, словно мама может увидеть меня через экран, закрываю обнаженную грудь одеялом. Я ведь очень — очень стыдлива.

— Привет, чего трубку не берешь? С родителями говорить не хочешь? — с места в карьер начинает мама.

— Привет... Я спала, — признаюсь честно, — Эмм... А что случилось?

— Спала? А твой отец утверждает, что перевоспитание идет полным ходом, и ты от зари до заката трудишься аки пчела.

— Так и есть... Так и есть, — отвечаю Колькиными словами, — Вчера поздно легла.

Я предельно честна, потому что ноги, руки и плечи после сорока четырех ведер картошки ощутимо ноют. Уголки рта тоже, но это уже совсем другая история.

— Устала? — спрашивает мама тише спустя недолгую паузу.

— Я?.. Нет! Все хорошо!

— Твой папа сказал, что на следующей неделе приедет за тобой. Потерпи немного, совсем чуть-чуть осталось.

— На следующей неделе? — пугаюсь я, — Уже?

— Конечно!.. — смеется мама, — Тебе ведь еще к учебе подготовиться надо. Обновить гардероб и... после деревни привести себя в порядок.

— Я в порядке! — восклицаю эмоционально, — Со мной все хорошо!

В трубке снова слышится мамин мягкий смех.

— Говорят, ты там любовь с сыном Баженова крутишь?

— Кто говорит? — интересуюсь я, хотя знаю, что это наверняка сам Антоныч отцу проболтался.

— Так что, врут?

— Не врут! Мы с Антоном вместе.

— А как же твой ненаглядный, самый лучший, самый красивый и умный Кроликов? — спрашивает мама, перечисляя эпитеты, которыми я сама когда-то наградила Рафаэля.

— Мам...

— Что, мам?.. Прозрела, наконец?..

— Прозрела.

— Так-то...

Мы болтаем еще какое-то время, вернее, это она рассказывает, что интересного произошло у них за то время, пока меня не было дома. А я слушаю, и понимаю, что ничего интересного я не пропустила. По крайней мере, падение чистильщика бассейна в бассейн и случайно забежавшая во двор соседская собака совершенно точно не интереснее нашего с Колькой похода на озеро и разгоревшихся между Толиком и Людмилой страстей.

Если бы мама узнала хотя бы о части моих приключений, боюсь, с ней случился бы удар.

— Ладно, жди, — говорит она перед тем, как отключиться, — Скоро папа за тобой приедет. А то, наверное, совсем заскучала там.

Загрустив о том, что, пожалуй, лучшее в моей жизни лето подходит к концу, я одеваюсь в голубой сарафан, привожу себя в порядок и вместе с Василием направляюсь на кухню. Там никого. На столе накрытый салфеткой пластиковый тазик, из которого лезет тесто. Одна его сторона, свисая, вот-вот достанет до столешницы. Схватив деревянную ложку, я подбиваю его, возвращая в таз, и снова аккуратно накрываю хлопчатобумажной салфеткой.

Интересно, где Люда?.. Что, теперь вся кухня на мне?!

— Держи, — протягиваю коту кусочек сыра, стянутый с тарелки.

А затем, глянув в окно, замечаю обжимающихся у сарая Людмилу и Толика. Он лапает ее пышные бока, а она хохочет, закрывая рот ладонью и тряся перед его ошалевшим лицом своим объемным бюстом.

Я зажмуриваюсь. Это мое проклятие. Злой рок, преследующий мою чистую невинную душу.

Обратная сторона медали по имени Счастье.

Налив чаю и сделав бутерброд, я быстро закидываю в себя поздний завтрак и, прихватив яблоко, направляюсь за ворота. Обхожу оставленный прямо у въезда во двор трактор Анатолия и опускаюсь на лавку.

Шмыгнувший вслед за мной Васька прыгает на забор и усаживается на столбе.

— Да, суп я из твой хохлатки сварила! — вдруг доносится до меня голос одной из соседок, — Лапшу!

Калитка Галины распахивается, и со двора вылетает разъяренная Кристина Ивановна.

— Воровка! Убийца!.. Террористка! — кричит она на Галину, которая выходит на улицу вслед за ней.

— Меньше выебываться надо было, поняла!.. — корчит лицо, пародируя соседку, — Голладская порода!.. Элитная!

— Так ты от зависти! — задыхается Кристина Ивановна от возмущения, — Люди добрые!.. Вы посмотрите, что делается!.. Кур воруют среди бела дня!

— То ночью было, — вставляет Галина.

— Я на тебя в суд подам!.. Участкового натравлю! Порчу наведу, чтобы тебя ночная жаба задавила!

— А ты моего пса отравила! — выдвигает соседка встречное обвинение.

— Да кому он нужен?! — ахает вторая, — Он же у тебя от голоду подох!

— На моих харчах?.. От голоду?! — взрывается Галина.

Кристина Ивановна, показав ей неприличный жест, скрывается за своим забором, а ее подруга, уперев руки в бока, вдруг переводит взгляд на меня.

Я, вонзив зубы в жесткую плоть яблока, замираю. Только этого мне не хватало!

— А вы? — обращается ко мне, сузив глаза, — Вы когда кота своего кастрируете? У меня кошка снова брюхатая.

Позади меня раздается скрип, а когда я оборачиваюсь, Васьки на столбе уже нет.

— Мы?.. — едва не поперхиваюсь яблоком.

— Я еще прежних котят раздать не успела!.. — выкрикивает она, заходя во двор и хлопая калиткой, — Яйца бы ему оборвать!..

Уму непостижимо!

То есть, ее кошка не виновата?.. Это не она крутит хвостом перед нашим Василием? Не она строит ему глазки? Не она раздвигает перед ним лапы?!

Какая несправедливость!

Откусываю еще один кусочек яблока и, поморщивщись от его кислого вкуса, неожиданно вижу велосипед Кольки и Кольку на нем в начале улицы. Выписывая восьмерки, он неторопливо ко мне приближается.

Тормозит упираясь ногой в лавку, на которой я сижу, и спрыгивает со своего стального коня.

— Привет!.. — сдувает упавшую на лицо челку, — Ты где вчера была? Я тебя искал.

На нем сегодня трико, короткие и с вытянувшимися коленками, и футболка с надписью «С новым годом, братва!»

— Привет, у бабки Валентины.

— Да ладно! — ахает он, падая рядом со мной, — Зачем ходила?

Улыбнувшись, я неопределенно пожимаю плечами. Не охота рассказывать, что пара блинов с вареньем мне стоили сорока четырех поднятых из подвала ведер картошки. И врать тоже не хочется.

— Наверное, новым заклинаниям научила, да? — шепчет пацан.

— Так, немного, — отвечаю негромко.

— Вау!.. Ты почти что настоящая ведьма теперь, да, Васька?

— Ну...

— Это ж мы теперь сможем незамеченными к деду Игнату за яблоками ходить!.. Ты же сможешь сделать нас невидимыми?

— Коля! — смеюсь я, — Это у меня еще пока плохо получается!

Он смотрит на мое недоеденное жесткое кислое яблоко и закусывает нижнюю губу.

— Слу-у-ушай... Говорят, он в Борисовку на пару дней уехал. Прогуляемся до его яблони?

От яблока Антоныча сводит челюсти. В нем очень мало фруктозы, а ее недостаток, как известно, опасен нарушением обмена веществ и снижением остроты зрения.

Вряд ли Антон будет рад слепой жене.

Или разговор с мамой так на меня повлиял, или действительно в воздухе запахло осенью. Сегодня не так жарко, как обычно, и солнце уже не такое яркое.

Надо... надо успевать набираться витаминов.

— Скоро школа, — говорю беззаботно катящемуся на велосипеде Кольке.

— А?.. — переспрашивает, словно услышал иностранную речь.

— Школа, Коля!.. Лето заканчивается!..

— А сколько осталось?

— Не больше недели, — смеюсь я, — Ты готов?

— К чему?

На какой-то момент меня ужасает мысль, что здесь, в Бодунах, и про школу не слыхали, но потом я вспоминаю, что Колька сюда только на лето приезжает.

— К школе. Ты в какой класс идешь?

— В восьмой, — отвечает он беспечно, но тут же исправляется, — Ой!.. Или в девятый?..

— Я не знаю, — смеюсь весело, поглядывая на его озадаченное лицо.

— Первого сентября узнаю.

Осторожно, чтобы не ужалиться заполонившей все вокруг высокой крапивой, проходим по узкому проулку и останавливаемся на повороте на соседнюю улицу.

— Я здесь велосипед оставлю, — говорит Колька, слезая с него, и закатывая в заросли травы.

— Зачем?

— Чтобы работать слаженнее, — отвечает он со знанием дела.

— Ты же сказал, что деда Игната дома нет.

— Ну?.. Его и нет. А если соседи увидят?

Я хватаю его за руку.

— Коля, я не пойду!.. Если увидят соседи и расскажут Баженовым, что я яблоки...

— Да не увидят! — отмахивается пацан, — Там же напротив только бабка Аграфена живет. Она слепая, как крот!

— Точно?..

— Сто пудов!

Еще раз осмотрев пустую улицу, мы выходим из проулка и спокойным прогулочным шагом, таким, как если бы мы просто решили подышать свежим воздухом и насладиться теплом уходящего лета, идем по обочине в сторону дома деда Игната.

Даже когда до него остается добрых сто метров, я вижу, как под тяжестью спелых плодов склонила ветки к земле его яблоня. Рот моментально наполняется слюной.

— Сюда, — толкает Колька на другую сторону улицы.

Оглянувшись мы быстро перебегаем дорогу, перепрыгиваем негрубокую канаву и припадаем спинами к забору деда-блогера.

Сердце тарабанит о ребра, и от волнения слабеют колени, но проникающий в нос сладковатый аромат глушит неприятные ощущения и наполняет живот трепетом предвкушения.

— Вот это яблочки!.. — тянет восхищенно Колька, — Хоть на выставку!..

— Ага...

Передвигаясь гуськом друг за другом, мы медленно приближаемся к дереву. Уставшая от обильного материнства яблоня уже начала скидывать пожелтевшие листья.

— Бедняжка... — шепчу, устраиваясь под ее ветвями, — Все соки из тебя высосали!.. Разве так можно?!

И чего дед Игнат жалеет яблок?.. Бедное дерево истощено до невозможности! Оно же заболеет и в следующем году вообще откажется давать урожай!..

Выставив ладонь в мою сторону с требованием не открывать рот и припав одним глазом к щели в заборе, Колька с видом профессионала разведует обстановку. Затем тихо перемещается на два метра правее и снова осматривает огород деда.

— Ну?..

— Смотри... — подзывает меня пальцем.

Я подползаю на коленках и смотрю в соседнюю щелку.

Перед домом установлен стол, на котором разложены различные овощи: морковь, картофель, томаты, огурцы и большая ярко-оранжевая тыква. Посередине стоит бутыль с мутным содержимым.

— Ты же говорил, его нет дома! — шиплю в ухо Кольки.

— Его и нет!.. — заверяет пацан, выпучив глаза, — Просто приготовил все для записи нового видео.

Я почти не дышу и внимательно осматриваю весь двор деда Игната. Кроме спящего на завалинке облезшего кота — никого. Оборачиваюсь и гляжу на дом, в котором по словам Кольки живет слепая бабка. Там тоже тихо.

Получается выдохнуть и немного успокоиться. Усаживаюсь прямо на траву и, протянув руку, срываю с ветки идеальное на мой взгляд яблоко — желтое с красным бочком и безумно ароматное.

— М-м-м... — вгрызаюсь в него зубами и закатываю глаза от удовольствия, — Как вкушно!..

— Да-а-а... — вторит мне пацан, откусывая сразу половину.

— Почему у других яблоки не такие вкусные?

— А у деда Игната яблоня заколдованная.

— Чего?.. — смеюсь я, — Что значит, заколдованная?

Колька тщательно прожевывает мякоть, проглатывает, а затем, придвинувшись ко мне, шепчет в самое ухо.

— Говорят, это бабка Валентина ему подарок наколдовала...

— Подарок?.. За что?

— Ну, — он оглядывается, словно опасаясь, что нас могут подслушать, — За это...

— За что? — не понимаю я.

— Ну... любовь у них когда-то была...

— Да ты что?! — восклицаю, не удержавшись.

— Тихо ты! — шикает Колька и продолжает, — Любовь... Даже жили вместе здесь.

— В этом доме?

— А то!..

— И что случилось? Почему они сейчас не вместе?

— Никодим случился, — рассказывает он, — Бабка Валентина бросила деда Игната и ушла жить к деду Никодиму.

— К тому, который в озере утонул?! — ахаю, в ужасе откусывая яблоко.

— Да!

— Да, ты что?! Почему ушла?!

— Полюбила, наверное, — пожимает он плечами, — А когда уходила, говорят, пописяла под этой яблоней, и с тех пор яблоки на ней стали урождаться сладкие и сочные. Всем в округе на зависть.

Я шокировано застываю. А спустя мгновение, когда до меня доходит смысл сказанных Колькой слов, закашливаюсь и быстро выплевываю недожеванное яблоко в траву.

— Пописяла?!..

— Да, — кивает он, недоуменно наблюдая за моей тихой истерикой, — С тех пор дед Игнат и стал такой злой и жадный до яблок.

— Боже!.. Боже, какой кошмар! — вытираю язык подолом футболки, — Почему ты мне раньше не рассказал?!

Колька, хрюкнув, заходится в хохоте, но в этом момент в фокус моего зрения попадает дуло двустволки деда Игната.

Вскрикнув, я бросаюсь было в сторону, но сильная рука хватает меня зашиворот и дергает, как щенка.

— Попались, оглоеды!!! — раздается рык над нашими головами.

Я немею от страха. Готовая тут же сдаться, поднимаю обе руки над головой. Колька, оцепенев с ворованым яблоком во рту, таращится на грозного деда во все глаза.

— Яблоки мои воровать!!! Бандиты!.. Уголовники!!!

— Мы...

— Жулики!..

— Мы... — лепечу дрожащим голосом, — Мы не воровать... Мы к вам в гости пришли...

— Какие еще, на хрен, гости?! Я никого не звал!..

Я, понимая, что в моих руках сейчас не только моя жизнь, жизнь наших с Антоном будущих детей и его счастье, но еще и жизнь пятнадцатилетнего мальчишки, собираю волю в кулак и действую.

— Мы хотели помочь вам с вашим... каналом...

— Чего?! — теряется дед.

— С вашим каналом, — уточняю, выдавив улыбку, — «Михалыч и его помидоры»... Мы с Колей знаем, как его раскрутить.

В который раз за последние пару недель жизнь проносится перед глазами. Несмотря на моя браваду, по венам течет страх. Съеденное яблоко камнем лежит в желудке, отравляя изнутри чудодейственным нектаром бабки Валентины. К горлу подкатывает тошнота.

— Ну, пошли, — прикладом ружья подталкивает в спину дед Игнат.

Я как Жанна Д'Арк, сцепив зубы и запрещая себе плакать, иду на костер. Колька, повесив голову, бледный и трясущийся, плетется рядом.

Заведя нас во двор Михалыч с треском захлопывает калитку. Пес, рванувшийся с цепи, злобно скалит зубы.

— Фу, Барон!.. — гаркает на него дед, — Захлопни пасть!

Барон тут же замолкает и возвращается спать в будку.

— Давайте, рассказывайте. Откуда про мой канал узнали?

Колькина глаза делаются квадратными. Бросив на меня полный паники взгляд, он бледнеет до синевы.

— Это я... — выговариваю тихо, — Это мне в рекомендуемом попалось...

— Где? — хмурится дед Игнат, словно вообще не в курсе, как работают алгоритмы платформы, на которой он зарегистрирован.

— В рекомендуемом, — повторяю, стараясь, чтобы ни мой вид, ни мое поведение даже не натолкнули его на мысль сомневаться в моих словах, — Я очень люблю каналы про... помидоры и огурцы...

— Да?..

— Да. И вот ваш канал мне попался на глаза...

— Подписалась? — сразу сощуривает глаза.

— Как раз собиралась, но пропал интернет...

— А я подписался! — говорит Коля, — И три лайка поставил.

И тут, словно забыв о нашем присутствии, дед Игнат, бросает двустволку в траву и, ссутулив плечи, идет мимо небольшого приземистого дома в сторону огорода.

Мы могли бы сбежать. Юркнуть вдоль забора к выходу и лететь отсюда, сверкая пятками, однако почему-то не делаем этого — не сговариваясь плетемся вслед за ним.

— Никому дела нет ни до помидоров, ни до баклажанов! — вдруг восклицает, взмахнув обеими руками.

Мы молчим, а он продолжает возмущаться:

— Им бы перед камерами кривляться, да жопами крутить!..

— Да... — подает голос Колька.

— То собачек снимают, то то кошечек!.. А много ли них проку?..

— Нету проку, — поддакивает пацан.

— Хороших-то каналов по пальцам пересчитать можно! А они на говно всякое подписываются!.. — разоряется дед.

— Так и есть... Так и есть...

— Я им такие рецепты рассказываю, а они нос воротят!.. Лайк жмутся поставить! Что за люди!.. Пропащее поколение!

— Ц-ц-ц... — цокает Колька, — Слов нет.

Мы проходим мимо кустов малины, я незаметно стягиваю ягодку и сую ее в рот. Надеюсь, бабка Валентина с ней не феячила.

А затем, когда за домом показывается стол, за которым дед сидит во время трансляции, изображаю удивление, словно я вижу его впервые.

— Сколько всего!.. — восклицаю, остановившись перед ним, — Хороший урожай!

— А!.. — машет рукой дед Игнат, — Толку-то!

Колька встает по центру перед столом и, сощурив глаза, с видом профессионального видеооператора, смотрит через сложенные в прямоугольник пальцы.

— Фон надо поменять.

Тут он прав. Старое деревянное окно на заднем плане сильно снижает градус доверия и уважения аудитории.

— Может, на фоне малины? — предлагаю я, незаметно проглотив ягодку.

Дед Игнат переводит хмурый взгляд на кусты и задумывается.

— Красные ягоды будут очень красиво смотреться в кадре.

— Ладно... надо стол перетащить, — соглашает все же, — Хоть какая-то польза этой малины будет. Вся червивая нынче.

Пока они вдвоем освобождают заваленный овощами стол, я, повернувшись к ним спиной и изо всех сил борясь с позывами к рвоте, выплевываю все, что могло остаться во рту.

Упаси Боже хоть что-нибудь еще здесь попробовать!

— Вася, ты чего? — окликает друг.

— Соринка!.. — отзываюсь сипло, — Соринка в рот попала.

— Давай его сюда, — командует дед Игнат, когда они вдвоем поднимают стол.

— Правее, — говорит Колька, — Чтобы тень от дома не падала.

— А-а-а... и то верно...

Выставив стол в идеальную горизонталь, они начинают раскладывать на нем томаты и огурцы.

— Слишком много всего, — вступаю в разговор, — Будет отвлекать внимание.

Дед, подперев бок рукой, второй почесывает седую бороду.

— Про что вы будете снимать ролик?

— Про самогон хотел.

— Значит, оставляем самогон и... — внимательно рассматриваю ассортимент, — и огурцы...

— И все? — удивляется блогер, — А все остальное куда ж?..

— Во всем хороша мера, — замечаю я, — не будем устраивать винегрет в кадре.

Густые белесые брови на сморщенном лице деда Игната приходят в движение. Сначала подпрыгивает одна, потом вторая, а затем сразу обе. Не споря с профи, он позволяет нам с Колькой создать экспозицию на столе.

— Есть что-нибудь цветущее?

— А?.. Цветущее?.. Все уж отцвело давно. Вон даже огурцы уже не завязываются.

— Цветы, — уточняю я.

— Астры...

Мой коллега, тут сообразивший, что от него требуется, находит глазами цветной островок посреди теряющей свою яркость зелени огорода и бросается к клумбе.

— А ваза?.. — спрашиваю я.

— Откуда? Банка трехлитровая пойдет?

В итоге Коля находит в сарае глиняный старый кувшин с отколотым краем. Но так даже колоритнее.

— Садитесь, — приглашаю деда Игната за стол.

Он усаживается на раскладной стул и от смущения немного краснеет.

Я прикидываю кадр, который увидят его подписчики и от досады прикусываю губу. Слишком блекло, даже несмотря на живописный букет слева от него. Не хватает какой-то фишки.

— Вот если бы ваши волосы были ярко-рыжего цвета...

— Или синие, — подхватывает Колька.

— Чего?! — морщится дед брезгливо, — Вы меня за кого принимаете?!

— Просто зацепить внимание подписчиков не так легко... — пытаюсь объяснить с мягкой улыбкой, — Нужен какой-то акцент...

— Животное в кадре, — подсказывает коллега.

— Да!.. — восклицаю я, — У вас же есть кот?

— На хрена он тут нужен?

Я оборачиваюсь и смотрю на спящего на завалинке облезлого кота. Вообще не вариант, ему до нашего харизматичного Василия как до Милана пешком.

— А пес? — спрашиваю у деда.

— Барон? Этот дурак здесь все перевернет.

— Жаль, выдыхает Колька печально, — А то такой контент бы запилили...

— У меня попугай есть, — вдруг осеняет деда Игната, — Принести?

— Конечно! — едва не подпрыгиваю от радости, — Попугай еще лучше! Попугаи сейчас в тренде!..

Потирая руки, пока блогер не принес своего питомца, мы с Колькой нарезаем круги по студии. То микрофон поправим, то — тянущийся в траве к столу удлинитель.

Наконец дед выходит из дома с внушительной клеткой в руках. Покачиваясь на перекладине и и диковато озираясь, в ней сидит большой зеленый попугай.

— Ого!.. — вскрикивает Коля, — Ого, какой!

— Ну-ну, осторожнее, — ворчит дед Игнат, устанавливая клетку на столе.

— Огонь!.. — потираю руки, — Это стопроцентное попадание!

Не успеваю подойти чуть ближе, чтобы полюбоваться птицей, как она, раззинув клюв, вдруг начинает орать на весь огород:

— Игнат!.. Сымай трусы! Сымай!.. Сымай, сымай трусы!!!

Метнувшийся к столу дед Игнат, заносит было руку над клеткой, но попугай, очевидно, не пуганый. Подпрыгивая на жердочке, горланит во все свое птичье горло:

— Сымай!.. Сымай, трусы!.. Я уже готовая!

— А ну, заткнись, холера пернатая! — рычит блогер.

— Готовая! Готовая!.. Игнат, сымай трусы!

— Захлопни клюв, я сказал!.. Сиська тараканья!..

— Сиськи! Сиськи! — тут же подхватывает попугай, — Валя, дай сисю!

Колька, густо покраснев, пинает кедом заросли сорняков и изо всех сил делает вид, что ничего не слышит.

— От телевизора научился? — издаю смешок, — Они все схватывают налету.

Дед Игнат тоже красный, как рак, но не понять от чего — от стыда или от злости на своего питомца. Смотрит на меня бешено сверкающими глазами и несколько раз яростно кивает.

— От телевизора! Откуда ж еще?.. Грязь всякую показывают, а эти, — взмах рукой в сторону клетки, — всему учатся.

Гордая, что спасла казалось бы безвыходную ситуацию, я, улыбаясь, рассматриваю попугая. Нет, все-таки я очень — очень сообразительная.

Тот, вращая круглыми, как бусины, глазенками, тоже меня разглядывает.

— Ты погляди, какая соска! — выдает вдруг.

— Оганез, хватит! — снова рявкает дед Игнат, — Как с цепи сорвался!

Меня разбирает смех, а перед мысленным взором почему-то сидящий в кресле перед телевизором дед. И концерт по федеральному каналу, участниц которого он награждает похожими на этот эпитетами.

Птица, помахав крыльями, наконец, успокаивается и принимается чистить перышки.

— Уже можно начинать? — скромно спрашивает стоящий в стороне Колька.

Дед Игнат, вытащив из нагрудного кармана клетчатой рубашки гребень, зачесывает седые волосы назад и поправляет усы и бороду. Затем немного нервным жестом облизывает губы и садится за стол.

Коля становится у штатива с закрепленной на ней камерой. Я ободряюще улыбаюсь, но с опаской поглядываю на Оганеза. Не известно, сколько дублей нам придется делать.

Колька, махнув рукой, включает запись, и дед Игнат начинает говорить.

— Добрый день, уважаемые подписчики, с вами снова Михалыч и его помидоры.

Я поднимаю большой палец вверх, хотя, если бы никто не видел, скорее всего, подкатила глаза. Название канала, конечно, кринжовое.

Он рассказывает о том, какая в Бодунах сегодня погода и, наконец, переходит к теме сегодняшнего выпуска.

— Поговорим сегодня о... — обхватывает рукой горлышко бутыли и ставит ее в центр стола, — о напитке Богов — самогоне.

Колька, чтобы не рассмеяться, прикусывает губы.

— Вы спросите, как... как я добился такого идеального жемчужного оттенка, и я вам расскажу. Приготовьте блокноты и ручки, чтобы записать рецепт.

Чуть отодвинув бутылку, он складывает руки на столе и только собирается поделиться секретом, как попугай в клетке, подпрыгнув на своей жердочке, вдруг снова начинает голосить:

— Снова пьешь?! Игнат?! Сколько можно? Сколько можно?!

Глаза деда Игната, сделавшись идеально круглыми, лезут из орбит, и Колька сразу останавливает запись.

— Да ты заткнешься или нет?! — рычит дед, — Мочалка зеленая!

— Сколько можно, Игнат?! — продолжает верещать птица, — У тебя не встанет!

— Нет, это невозможно, — вздыхает блогер, поднимаясь на ноги, и обращается к Оганезу, — Я тебя, падла, в сарае на неделю закрою! Будешь с крысами разговаривать.

— Нет — нет, — машу обеими ладонями, — Оставьте его!

— Суп сварю...

— Это же тот самый акцент, который мы искали! — восклицаю я и вижу, как Колька в подтверждение кивает головой, — Это будет бомба!

— Да он меня на всю страну опозорит! — недоумевает дед Игнат.

— Только вдумайтесь — на всю страну!.. Ваш канал станет известным на всю страну!

— Надо мной будут ржать...

— Вы станете знаменитостью! — подает голос Коля, — Подписчики пойдут косяком.

— Да!.. Просто, когда Оганез в следующий раз что-то скажет, оберните все в шутку.

Дед, тяжело вздыхая и недобро поглядывая на попугая, обходит стол два раза и садится на стул.

— Мы оставим то, что сказал попугайчик, а вы сейчас попробуйте пошутить...

Ненадолго задумавшись, дед Игнат, наконец кивает. Оператор делает знак рукой и, запись возобновляется.

— Такой самогон, Оганез, грех не попробовать, — поправляет ус и продолжает, отвечая на выкрики птицы, — Потому что рецепт его просто ошеломляет!.. Чистейшая родниковая вода, экологически чистая пшеница и сахар!

— Ох, хорош наш самогон! — хрипит Оганез, подражая голосу деда Игната.

— Да — да! — трясет узловатым указательным пальцем, — Ни грамма дрожжей! Вы не ослышались!

— Ох, Валька, держись! — продолжает попугай.

Сдерживать смех все сложнее. Я отворачиваюсь якобы для того, чтобы полюбоваться насаждениями в огороде деда, и позволяю себе проржаться.

Через полчаса мы заканчиваем. Еще тридцать минут у нас с Николаем уходит на то, чтобы смонтировать видео. А потом мы прощаемся с блогером у ворот.

— Яблок хотите? — спрашивает он, шикнув на зарычавшего на нас Барона.

— Да! — восклицает Колька.

Я, улыбаясь, скромно молчу. Передоз фруктозы тоже чреват проблемами со здоровьем, поскольку фруктоза это тот же сахар. Нужна ли Антону жена с сахарным диабетом? Правильный ответ — нет.

Уже ничего не боясь и не стесняясь, Коля набирает полный подол футболки яблок и тащит их, с трудом удерживая одной рукой.

— Выходит, бабка Валентина вдова? — спрашиваю, шагая рядом с ним по пыльной обочине.

— Выходит, так...

— Бедняжка, — вздыхаю я.

— Почему это?.. Ей дом деда Никодима достался.

— Это его дом?

— Конечно! — смеется Коля, — Она, говорят, и от деда Игната потому ушла, что он не захотел на нее свою недвижимость переписать. А Никодим переписал!

— Боже... — проговариваю тихо под нос, — Переписал и сразу в озере утонул?

— Не сразу. Только через два месяца.

— Странно...

— Чего странно-то? Рассказывают, бабка Валентина послала его ночью на озеро за кувшинками для зелья. Ну, он пошел и утоп.

— Ужас!..

— Ага! Горе-то какое! — сетует Коля, однако по тону не скажешь, что ему в самом деле жаль, — Так и осталась и без Никодима и без кувшинок.

— Смотри, — замечаю вдруг у дома бабки Валентины белый седан, — У нее гости?

— Клиентка поди. Из города.

Мы доходим до проулка и останавливаемся. Колька, поглядывая на меня, грызет уже второе яблоко. Я смотрю на белый автомобиль.

— Ты чего, Вася?

— Вот думаю, что, если бабушке моя помощь требуется?..

— Думаешь?

— Я же, как — никак, ее ученица.

— Это да, — кивает согласно, — хочешь пойти?

— Надо.

— Я не пойду, — сразу предупреждает пацан, — Я ее боюсь.

Мы прощаемся на перекрестке, и я направляюсь к дому колдуньи.

Не очень аккуратно припаркованная у ворот бабки Валентины машина перекрывает почти весь проезд. Обойдя ее по дуге, я останавливаюсь у входа во двор.

Хорошая машина. Дорогая. Почти как моя.

Игрушечный белый пушистый шпиц, установленный на передней панели, игриво показывает мне язычок.

— Здорово, — по-свойски приветствую спящего на крыльце кота.

Посмотрев на меня безразличными желтыми глазами, он зевает и отворачивается.

Я захожу внутрь и тут же едва не начинаю кашлять от коптящих ароматический свечей. Сизый дымок от них весит в доме под потолком, источая удушающе — приторный запах.

— Здравствуйте, — здороваюсь вежливо, заглянув в колдовательную комнату.

Бабка Валентина, склонившись над столом капает воском на белый, исчерченный какими-то цифрами, лист бумаги.

Глянув на меня, машет рукой, дескать, постой в уголке, только тихо, и возвращается к своему занятию. Сидящая на деревянном стуле напротив нее девушка на меня вообще внимания не обращает. Вытянувшись в струну, наблюдает за действиями ведьмы, словно боится, что если отвернется, та наколдует ей толстопузого пьяницу и семеро детей.

— Что там? — спрашивает требовательно, сощурив глаза.

— Работать надо... Другая баба у него.

— Я знаю!.. — восклицает девица глухо, — Привязала его ребенком. Я уверена, тут без магии не обошлось!..

Бабка Валентина отставляет свечу и придвигает к себе лист бумаги. А затем берет просто карандаш и начинает делать на нем какие-то пометки. Ее клиентка, будто что-то понимает, не отрывает глаз от зрелища.

— Он как одурманенный, — продолжает говорить воодушевленно, — Глаза стеклянные. Говорит, люблю — не могу!.. И ее и этого ее ребенка! А раньше ведь и глядеть на нее не мог!

— И на что он тебе? — спрашивает бабушка, — Еще и с дитем.

— Что значит, на что? — повышает голос девушка, — Вы знаете, кто он?! Знаете, чей он сын?!

— Знаю, конечно... — усмехается колдунья, — Папаша-то его вон какая шишка...

— Мэр города! Мэр!.. — трясет девица наманикюренным пальцем, — Думаете, я отдам его какой-то там... убогой?!

— А тебе за него замуж нужно?..

— Конечно! Это мой парень, мой!.. Я в него и в наши отношения столько сил вложила!

Бабка Валетнина что-то чертит на бумаге, потом окропляет ее какой-то водой, посыпает сверху песком и при этом что-то тихо бормочет под нос.

— Если вы мне не поможете, — шепчет девица, — Я про вас всем расскажу... Скажу, что вы шарлатанка.

По поджавшимся губам бабушки вижу, что ей не нравится угрозы клиентки, однако, улыбнувшись самой теплой из всех, что я видела у нее, улыбок, она мягко проговаривает:

— Помогу, конечно. Отчего не помочь хорошему человеку.

— Помогите, бабушка! У меня есть деньги! — звенит ее голос.

Убрав все со стола и сдунув с него песок, она вынимает из выдвижного ящика толстенную старую книгу в черной обложке без названия.

Даже мне, той, которую происходящее в этой комнате вообще никак не касается, становится до жуткого страшно. Не выбирая страницу, колдунья открывает первую попавшуюся и тычет в нее указательным пальцем.

— Вот...

— Что вот? — приподнимается со стула девица.

— Начнем с заклинания.

— Заклинания?.. — переспрашивает взволнованно.

— Заклинания сильнейшего. Древнего, как сама земля. Темного, как самая темная ночь.

— Оно поможет?.. Мне надо самое сильное!

— Поможет.

— Точно?.. Тогда я согласна!

— Вставай в центр комнаты, — командует бабка, — Закрой глаза, подними руки над головой и повторяй за мной.

Мои затылок и спина вдоль позвоночника покрываются коркой льда. Я буквально вижу тени ворвавшихся в комнату потусторонних сил. Взметнувшись к потолку, они быстро исследуют каждый уголок «лаборатории» бабки Валентины и серой пылью начинают кружить вокруг девицы.

— Повторяй за мной...

Блондинка закрывает глаза, выпрямляет руки над головой и кивает.

— Я, Карина, призываю дух Кассандры Соломейской и прошу ее помощи...

Меня натуральным образом трясет. Что еще, черт возьми, за Кассандра Соломейская?! Кто она такая?!

Карина повторяет слово в слово, а затем вслед за ведьмой начинает читать заклинание:

— Хурария кэ но сэ биен... Ло кэ киэро...

Мистическая книга открыта, но бабка Валентина в нее даже не подглядывает! Произносит слова по памяти!

— Пэро сэ кэ моририа си... мэ кэдо эн ла митад...

Девица старается изо всех сил. Ее замогильный голос хрипит от напряжения, дергающееся лицо покрывается красными пятнами, кисти над головой зловеще трясутся.

Мне кажется от ее усилий, и от того, как сильно она хочет, чтобы заклинание сработало, начинает вибрировать вся комната.

— Камбио долор пор... либэртад... камбио эридас пор ун...

Таинсвенные слова проникают в мой разум и вдруг вызывают смутные воспоминания. Далекие, связанные с детством и мамой.

— Суэньйо... кэ мэ аюдэ а континуар... камбио долор, Фэлисидад... продолжает Карина, понижая голос до злобного шипения.

А меня неожиданно выбивает из вайба мистики и сверхъестественного. Заклинание обретают форму и сами собой ложатся на музыку. Я вспоминаю танцующую под нее перед телевизором маму.

Не может быть... Ду ну, на фиг!

Это ведь песня Натальи Орейро из какого-то нашумевшего в свое время сериала!

Наконец, сеанс воззвания к темным силам заканчивается. Бабка Валентина громко захлопывает книгу, а Карина распахивает глаза и опускает руки. В ее сверкающем взгляде торжество.

— Это все?.. — спрашивает, жутко улыбаясь, — Он теперь вернется ко мне?..

— Мы сделали все, что могли... — стирает испарину со лба колдунья, — Пятьдесят тыщ.

— Да — да... — кивает девушка и бросается к своей сумке.

— Это еще не все... погоди, — говорит бабушка и выходит из комнаты.

Мы с Кариной остаемся вдвоем. Она откидывает волосы назад и словно только сейчас меня замечает. Проехавшись оценивающим, с головы до ног и обратно, взглядом, усмехается:

— Что?.. Тоже погадать пришла? Любимый на скотницу заглядывается?

Вот сучка!.. Коза высокомерная!

Бычьи яйца тебе на глаза!

— Я бабушкина ученица, — отвечаю негромко, но очень внятно, так, чтобы с первого раза поняла, что шутки со мной шутить не стоит. Иначе однажды можно проснуться с целлюлитом, отвисшими сиськами и в прыщах.

Налет заносчивости с ее лица тут же слетает, однако ничего сказать она не успевает — в комнату возвращается бабка Валентина. Подходит к девице и протягивает ей какой-то сверток.

— Что это?..

— Носи это месяц, не снимая.

Карина разворачивает его, и я вижу женские трусы — выцветшие, изрядно поношенные и растянувшиеся до необъятных размеров.

— Боже! — скривляется брезгливо и на вытянутых руках отодвигает их от себя как можно дальше, — Они отвратительны!..

— Они заговоренные и напитанные силой самой Кассандры.

— Их кто-то носил до меня!!! Очень долго!

— Пять поколений ведьм, — кивает бабка, — И все потом вышли замуж за сыновей мэров.

В глазах Карины отображается мыслительный процесс, и несмотря на кривящееся лицо, она очевидно всерьез раздумывает над словами колдуньи.

— Носить месяц?!

— Не снимая...

— Вот черт!.. Я не смогу их надеть! Это ужасно!..

А мне смешно до колик в животе, потому что я на сто процентов уверена, что это старые труселя самой бабки Валентины.

— Как скажешь, — говорит она, протягивая руку, чтобы забрать артефакт.

Но Карина соображает быстрее. Прижимает их к груди и мотает головой.

— Я возьму их!..

— Тогда еще пятьдесят тыщ.

Спрятав в сумке трусы бабки Валентины, Карина сухо прощается и выходит из дома. Колдунья тут же раздвигает шторы и распахивает маленькое окно настежь, потому что дышать приторным сладким запахом становится уже невозможно. И не разобрать — копоть это многочисленных свечей или духи девицы.

— Фух, — проводит устало ладонью по лицу, — Утомила.

— Представляю, — киваю понимающе.

От нее даже я устала, несмотря на то, что она удостоила меня всего парой слов.

— А ты чего явилась-то? Дело какое есть?

— Мимо шла, гляжу, машина стоит. Подумала, вдруг помощь моя нужна.

— Нужна — нужна, — говорит бабушка, протягивая мне колпачок для тушения свечей, — Надо убрать тут.

Я помогаю навести порядок после гадания и колдовства, а сама еле сдерживаю любопытство.

— Спросить что хотела? — замечает ведьма.

— Ага… — заметаю веником песок на маленький совочек и высыпаю его в ведро, — Я про… про трусы Кассандры Соломейской узнать хотела.

Бабка Валентина даже не пытается скрыть усмешку. Махнув рукой, зовет меня в другую комнату.

— Идем, чайку попьем, — а когда я выхожу за ней, продолжает, — Жалко мне этих дур. Тех, которые по головам идут. Карма рано или поздно всех настигнет…

— То есть… трусы Кассандры Карине не помогут?

Ответом мне служит полный сарказма взгляд и ироническая усмешка. Она включает чайник и достает из шкафа хрустальную вазочку с карамелью.

— Ей ничего уже не поможет. Не видать ей сына мэра как своих ушей. Мне не понятно — где же здесь тогда мистика и колдовство, или она использует их не для всех?

Электрический чайник щелкает тумблером, и бабка Валентина наполняет кипятком две чашки.

— Знаешь ли, я ведь тоже не всегда в Бодунах жила...

— Правда? — удивляюсь я, потому что без нее даже представить не могу этого места.

— Все звезды с неба хватала... — продолжает задумчиво с грустной улыбкой на лице, — дорогу на Олимп зубами выгрызала...

— Бабушка...

— Да какая я тебе бабушка? — восклицает она, словно очнувшись и одним движением снимает черный платок с головы.

От страха увидеть вдруг изуродованное местными ухо, я зажмуриваюсь и слышу ее хрипловатый смех.

— Я не старуха еще... Мне, между прочим, еще и пятидесяти нет.

— Как?! — ахаю я, открывая глаза.

Ее обычно спрятанные под косынкой волосы рассыпались по плечам. Русые, с едва заметной проседью, они действительно делают ее лицо моложе. Даже извечные морщинки на лбу разглаживаются.

— Вот так, — усмехается колдунья, — Если бы ты видела меня десять лет назад...

Я обхватываю пальцами обжигающую чашку и смотрю во все глаза, пытаясь представить ее молодой и красивой.

И ведь получается!.. Бабушка распрямляет плечи, откидывает назад волосы, которые очевидно когда-то были густыми и длинными, чуть высокомерно заламывает бровь, и я вдруг вижу ее стройной, в красивом вечернем платье и на каблуках.

— Ботокс растаял, губки сдулись и краска с волос смылась, — говорит она, поймав свой взгляд в отражении зеркала, — Но поверь мне, было время, когда мужчины падали к моим ногам.

— Верю! — заявляю я, — Конечно, верю!..

— Тебе и не снились масштабы моей деятельности... — рассказывает она, углубившись в воспоминания, — Суммы, от которых кружилась голова... Перспективы, от которых можно было сойти с ума..

— Вы занимались бизнесом?

— Бизнесом, — подтверждает кивком головы, продолжая улыбаться, — Психологией и немножко...

— Чем?

Она поворачивает ко мне голову, я и замечаю, что оба ее уха в порядке. Никакая она не оборотень! А значит, и все россказни о ней — выдумки!..

— Ничем, — отмахивается, отправляя в рот карамельку, — Маленькая еще.

У меня все зудит от любопытства. Я тоже разворачиваю конфетку и делаю небольшой глоток чая, не сводя глаз с колдуньи.

— А почему... почему вы решили оставить бизнес и переехать в Бодуны?

— Споткнулась... — отвечает неопределенно.

— Споткнулись?

— Об одного мужчину... и его проклятый завод.

На этих словах черты ее лица заостряются и неожиданно принимают хищническое выражение. На сухих щеках проступают алые пятна. Я инстинктивно молчу, чувствуя, что эти самые мужчина и его завод самые болевые точки бабки Валентины.

— Он был почти в моих руках, — проговаривает она напряженно, — Оставалось приложить совсем немного усилий, но... черт... я споткнулась!

— Кто?.. — уточняю, тоже понизив голос, — Мужчина или завод?

— Оба!.. Оба, Вася! Они были нужны мне оба!

— И что случилось?..

— Ничего, — отвечает она глухо, отставив чашку в сторону, — Он оказался умнее.

— Оу...

— Умнее меня! — трясет рукой над головой, словно все еще не может поверить и смириться.

— Он обманул вас?

— Обманул! И не позволил мне обмануть его!..

Я не совсем понимаю, как относиться к тому, что рассказывает бабушка, потому что сама себя она, кажется, жертвой не считает. И мужчину того воспринимает не иначе, как соперника.

— Совсем другая жизнь у меня была... Частные самолеты, бриллианты, Мальдивы, Дубай. И имя у меня другое было. Красивое.

— Ого!..

— Меня слушали, со мной советовались...

— Но почему вы после... всего этого оказались именно здесь? — перебиваю, не выдержав.

Неужели она преступница и находится в розыске?!

— Здесь?.. — смотрит на меня с улыбкой, — А почему нет? Здесь ведь тоже жить можно, если знать, как.

— Вам захотелось тишины и покоя?

— И это тоже, — кивает бабушка, — Я сделала достаточно для того, чтобы оставшуюся жизнь провести в уединении.

Я в шоке. Рассасываю карамель, совершенно не чувствуя ее вкуса и допиваю чай.

— Ну ладно, — говорит она, поднимаясь со стула, — Иди, ко мне сейчас еще одна клиентка приехать должна.

— Хорошо...

Потрясенная исповедью ведьмы, я вместе с ней выхожу из дома и спускаюсь с крыльца.

— Забегай на чай, — догоняет в спину, когда я топаю к калитке.

— Я в город возвращаюсь, — оборачивают через плечо, — Скоро учеба в вузе начинается.

— Ну, не забывай нас!.. На каникулы приезжай!

— Обязательно! — обещаю я, помахав рукой, — Обязательно приеду!

Выхожу за ворота, но, вспомнив, что у меня был еще один вопрос, останавливаюсь.

— Бабушка! А какое имя у вас было раньше?

— Амелия! Правда, красивое?..

— Очень!

Переваривая все то, что услышала от Валентины — Амелии, я бреду по улице, сворачиваю в проулок и внезапно сталкиваюсь там с Эрнестом Рудольфовичем. Вздрагиваю от неожиданности и жмусь к начавшим жухнуть зарослям крапивы.

Мужчина все в тех же трико и засаленном пиджаке на голое тело, но в этот раз в потертых туфлях с узким носом, сильно нетрезвый и пахнущий прокисшим пивом, останавливается и поднимает палец вверх:

— Ты никогда не переплывешь океан, если будешь бояться потерять берег из виду!

— Так и есть, так и есть, — бормочу я, прошмыгнув мимо.

Темнеть стало раньше, да и вечера, сырые и прохладные, уже не располагают к прогулкам, однако я не намерена терять ни минуты из отведенного мне времени. К тому же разворачивающееся прямо перед моими глазами действие не дает шелохнуться.

— Картошка-то нынче совсем не уродилась, — произносит Кристина Ивановна стоящему перед ней нашему Сморчку.

Тот, приосанившись и сдвинув кепку небекрень, важно кивает.

— Не уродилась, да. Совсем плохая.

— А вот кабачков завались! — выдает соседка со смехом.

Незаметно поправив юбку, проводит ладонью по животу, пытаясь максимально его втянуть. Однако чем сильнее она втягивает его, тем явственнее выступает ее второй подбородок.

— Кабачков завались, — подтверждает он.

— Я уже двадцать банок кабачковой икры наделала!

Выставив обутую в корявый растоптанный сапог ногу, Георгий упирает руки в бока и выпячивает узкую грудь колесом. Я тихонько смеюсь в ладошку, потому что это очень уморительное зрелище. И смешнее всего то, что кроме меня их диалог подслушивает еще и Галина. Ее одетая в пестрый платок макушка то и дело мелькает за забором.

— Кабачковая икра — это хорошо! Кабачковая икра, считай дерикатес!..

— Да — да, — улыбается Кристина Ивановна, игриво сдувая волосы с лица, — Заходи на чай, Гоша. Посидим, покалякаем о жизни.

Ее соседка, видимо не пережив чужого счастья, в этот момент не выдерживает и распахивает калитку.

На ней халат до колена, из под которого выглядывает подол голубой хлопчатобумажной ночной сорочки, и калоши на вязаный носок.

— Георгий! — восклицает она, мастерски изображая удивление, — Добрый вечер!..

Мне кажется, даже его стоящая рядом тележка приосанивается от столь неприкрытого восхищения в голосе Галины. Сам же Сморчок выдвигает подбородок и довольно хмыкает. Дескать, дамы, вам придется побороться за самца.

— Ты же собиралась пораньше спать лечь, — сощуривает глаза Кристина Ивановна.

— А я и легла, — не сводя глаз с Георгия, обворожительно улыбается соседка, — Легла, а на сердце не спокойно.

Кладет ладонь на грудь и недвусмысленно сжимает ее. Сморчок тяжело сглатывает.

— Стучит... бах, бах... Даже жарко стало...

— Это сахар подскочил, — говорит Кристина Ивановна.

— Думаю, выйти надо... — продолжает соседка, не обращая на нее ни малейшего внимания, — Сердце зовет на улицу.

— Иди выпей таблетку и ложись спать. Не то давление подскочит.

Галина словно не видит и не слышит свою закадычную подругу и все ближе подбирается к Сморчку.

— Гоша... у меня кран в огороде подтекает... Не посмотришь?

— Не посмотрит! — цедит Кристина Ивановна, наступая на нее.

— Гоша?..

— Я?.. — несчастный Георгий, не на шутку напуганный вниманием женщин, делает шаг назад и, споткнувшись о колесо тележки, едва не падает, — Я...

— Что ты пристала к человеку?! — срывается на крик Кристина Ивановна, — Он и без тебя все дни в делах! Дай ты ему отдохнуть!..

— А я и дам!.. Ясно тебе?! Дам!.. Отдохнуть...

Сморчок потерянно озирается и вдруг хватается за живот.

— Бля-а-а-а...

— Что?!.. — восклицает Галина, — Что с тобой, Гоша?..

— Ой, бляха — муха!.. Я энто... пошел я!..

Хватается за ручки тележки и, быстро крутанувшись с ней на месте, вприпрыжку бежит через дорогу. Даже не замечая меня, врывается во двор и несется за дом.

Не на шутку перепуганная, я тоже срываюсь с места и лечу за ним. Вижу только, как его клетчатая рубашка на миг мелькает в сумерках, а затем дверь деревянного туалета с грохотом захлопывается.

Господи!.. Неужели и правда живот заболел?!

С улицы все еще доносится ругань соседок, а я сажусь на сложенные в стопку доски и принимаюсь ждать. Вдруг ему нужна помощь!

Наконец, спустя несколько минут дверь клозета со скрипом открывается и из него выходит съежившийся Сморчок. Бледный и будто вмиг постаревший, он все еще держится за живот и смотрит на меня больным взглядом.

— Су-у-у-ка!..

— Я?! — шалею от несправедливого оскорбления.

— Да при чем тут ты?.. — с трудом переставляя ноги, добирается до стопки досок и присаживается в нескольких метрах от меня, — Валя, чтоб ее черти съели!.. Гадина, всю жихнь мне изломала!

— Бабушка Валентина?! Что она сделала?!

— Порчу на меня навела... На понос, как только ко мне другая женщина приблизится.

— Серьезно? — подавляю усмешку, — Разве бывают такие порчи.

— У нее какие хошь бывают, — злобно буркает старичок, — Я же слышал, как она шептала мне в спину: «Чтоб твое засрало, тебя всего обосрало»...

— Да она в шутку! — улыбаюсь я, — Зачем ей наводить на вас порчу?..

— Много ты понимаешь, — говорит он и вдруг снова хватается за живот, — Ведьма старая!.. Гореть тебе в аду!

Соскакивает с досок и, согнувшись в три погибели и часто перебирая кривыми ногами, снова бежит в туалет.

— Боже!.. У меня же есть средство!

Срываюсь с места и несусь в дом. Только бы вспомнить, куда я его положила! Влетаю в нашу с Антоном комнату и, остановившись, принимаюсь копаться в памяти. В итоге нахожу мешочек с порошком в косметичке с солнцезащитным кремом, мицеляркой и прочей фигней, о которой я тут напрочь позабыла. Зажимаю его в кулаке и бегу назад.

Сморчок выходит из туалета, в момент, когда я возвращаюсь на свое место.

— Вот!.. — кричу, тряся рукой над головой, — У меня есть надежное средство от живота!..

Он болезненно морщится и ждет моих пояснений.

— Лекарство!.. От всех болей в животе!..

— Что еще за лекарство?..

— Народное средство.

С подозрением глядит на мою раскрытую ладонь, но мешочек все же берет.

— Где взяла?

— Эмм... — наверное, не стоит признаваться, но Георгий догадывается сам.

— Эта... дала?

— Ага, мне дала, но он не пригодился.

— Точно тебе? Не говорила мне передать?

— Не говорила, — мотаю головой.

Больше не раздумывая, он развязывает мешочек и высыпает его содержимое сразу в рот. Запивает все набранной в ладони водой из-под крана и выжидающе смотрит на меня. Я, не дыша, на него.

— Ну, как?..

В этот момент из его живота доносится такое бурление, что больно становится даже мне.

— А-а-а!!! Сука-а-а-а!.. Змея подколодная!.. — вопит он, бросаясь к туалету.

Я, как пришибленная, пялюсь на закрытую дверь и даже не слышу, как подходит Людмила.

— Чего сидишь?.. Заняться нечем?

— А?..

— Ты селедку со стола не брала?

— Селедку? — переспрашиваю я, — Не брала.

— Сожрал, что ли, кто-то?

Хриплое рычание Сморчка в туалете прерывает наш разговор. Следом раздаются соответствующие звуки, от которых я краснею до корней волос.

— Кто там? — спрашивает Людка.

— Георгий.

— Теперь ясно, куда тухлая селедка делась. Тьфу, не успела выбросить!..

Намеренная дождаться Антона во что бы то ни стало, я пялюсь в потолок широко открытыми глазами. У него важные дела и новый контракт, который не станет ждать до сентября, поэтому мы не виделись уже два дня.

Однако случается непредвиденное — сраженная усталостью и ни с чем не сравнимыми впечатлениями я незаметно для себя вырубаюсь. Дрейфую в уютной темноте, наполненной приятными сновидениями и выныриваю из нее в момент, когда матрас на кровати рядом со мной прогибается.

— Это я, — проникает в ухо насмешливый шепот Антона, — Разбудил?

Я перекатываюсь на спину и, распахнув глаза, смотрю на его очерченный лунным светом силуэт.

— Нет. Я не спала.

— Серьезно? — смеется он, прижимаясь ко мне прохладным, чуть влажным после душа телом.

— Ага... — улыбаюсь, прогоняя остатки сна, — Тебя ждала.

— Ну какая молодец! Какая умница...

— Соскучилась, — добавляю, прильнув к нему всем телом, — Тебя долго не было.

— Дела в городе, — говорит он, не вдаваясь в подробности.

— Кикие дела?

— Взрослые, Вася.

— Взрослые?.. — мне даже немного обидно становится, будто в ожидании его я здесь несерьезной ерундой занимаюсь.

Знал бы Антон, сколько покалеченных людских судеб прошло через меня.

— Обиделась что ли?

— Нет, конечно, — буркаю я.

Он просовывает под меня руку и привлекает к себе, вынуждая положить голову на его плечо. Я тяжело вздыхаю.

— Расскажи, как прошел твой день... — просит негромко и вроде бы без улыбки.

— Всего день?..

— Расскажи, что нового, Вась, — перефразирует вопрос, наверное, не понимая, что именно меня не устроивает.

Я упираюсь ладошкой в его грудь и, поднявшись, смотрю в глаза, думая, что если увижу в них насмешку, то ни скажу ни слова. Однако они вполне серьезны, кроме того, в них плещется неподдельный интерес.

— Много всякого нового, — отвечаю неопределенно, не зная, с чего начать.

— Например?..

— Ну... например, ты знал, что дед Игнат ведет блог?

— Кто?..

— Дед Игнат, Антон!.. — восклицаю со смехом, заметив недоумение на его лице, — Тот, у которого самые вкусные в Бодунах яблоки.

— Про яблоки знаю. Я еще в детстве за ними лазил, и даже пару раз по сраке за это получал.

— Правда?!

Баженов, кивнув, тихо смеется.

— Так вот... — продолжаю рассказывать, — Он ведет блог о своем огороде. И мы с Колей немного помогли ему...

— Вы с Колей?.. — тут же настораживается Антон, — Вы там каким боком?

— Ну... мы случайно мимо проходили и увидели...

По сощурившемуся взгляду понимаю, что он верит не до конца.

— Дальше?..

Я рассказываю, как мы помогли записать деду Игнату целый выпуск и ввели в эфир попугая Оганеза. Антон слушает, не перебивая, время от времени ошеломленно качая головой.

— А вчера у Георгия живот заболел...

— Да ну?..

— Представляешь?.. — хихикаю я, — Он решил, что это порча Валентины.

— Бабки Валентины?..

— Ага... С которой у него был несчастный роман.

— Роман?! У Гоши?!

— Да, она его безответная любовь, — рассказываю шепотом, — Ты не знал?.. Теперь он хочет завести отношения с Кристиной Ивановной или Галиной, тем более, что обе не против...

— Чего?.. — выдыхает Антон шокированно.

— Но считает, что порча Валентины ему не дает.

— Погоди...

— А оказалось... — перебиваю со смехом, — оказалось, что он просто тухлую селедку съел...

— Вася, погоди, у меня сейчас мозг взорвется...

— Ты не знал, что у бабушки Валентины и Георгия роман был? — изображаю удивление, — Как так, Антош?..

— Роман?! Он же ее на дух не переносит!

— От любви до ненависти и обратно один шаг, — проговариваю с умным видом, — А про ее любовь с дедом Игнатом знал?..

— Блядь...

— А про нее и утонувшего деда Никодима?

— Про них что-то слышал... мутная история...

— Да-да, Никодим утонул случайно, когда на озеро за кувшинками ночью пошел...

— Которых у нас в Бодунах отродясь не водилось, — договаривает Антон.

— И знал, что раньше бабка Валентина крупным бизнесом занималась?

— Отец что-то говорил об этом, — отвечает он задумчиво, — Но я все равно сейчас в шоке. Не уверен, что хотел знать все это...

Я целую его в щеку и смеюсь.

— Толик с Людой помирились.

Баженов смотрит в мои глаза и, медленно моргнув, уточняет:

— Тоже твоя заслуга?

— А как же!.. Пришлось взять их счастье в свои руки, — пожимаю плечами.

— М-да...

— Теперь понимаешь, как сложно мне бросить подопечных и вернуться в город? — спрашиваю вкрадчиво.

— А бросить учебу в вузе тебе не жалко?

— Я не собираюсь бросать! Просто... — вздыхаю горько.

— Что?..

— Просто буду очень скучать.

Антон обхватывает пальцами мой подбородок и подушечкой большого пальца обводит ямочку. Красивые губы изгибаются в ленивой улыбке.

— Не за горами новый год, а потом... следующее лето.

Всхлипнув, я киваю и прижимаюсь лицом к основанию его шеи.

Утром, когда я просыпаюсь, его снова нет. Где-то вдалеке в соседнем дворе, надрываясь, кричит петух. Через приоткрытое окно из огорода доносятся голоса девчонок, и все как обычно, только сердце сжимает нехорошее предчувствие.

Откинув одеяло, я поднимаюсь, быстро одеваюсь в джинсы и футболку и выхожу из комнаты. Умываюсь и сразу иду на улицу — быть может моя тоска связана с волнением за живот Сморчка?..

— Привет! — машу рукой девчонкам.

Спустившись с крыльца, поворачиваю за дом и вдруг вижу отца. Он стоит в компании Антоныча и Георгия и оживленно с ними беседует.

— Папа?!..

— Васька! — поворачивает голову и широко улыбается, — Я за тобой!

— Как?..

— Не ждала, что ли? — хохочет он, выдвигаясь в мою сторону.

Я стою как истукан, когда он подходит и сгребает меня в крепкие объятия. Оторвав от земли, немного потряхивает, как мешок с картошкой, и ставит на ноги.

— Беги собирайся, мать дома заждалась.

— Я не хочу, — хнычу тихо, но меня, кажется, никто не слышит.

— Еще ж два дня до осени, — говорит вдруг Сморчок, — Куда торопишься?

— Ей через два дня в институт... — машет отец рукой, — А вы тут поди итак от нее устали.

— Да чо ж устали-то... — бормочет Георгий, почесав затылок, — Ничо не устали.

Моя челюсть отваливается и падает на грудь.

— Считай, весь крольчатник на ней был... и вон... — показывает кивком головы в сторону, — На заднем дворе помогала.

— Серьезно?! — шалеет папа, — Васька помогала?

— Помогала, — подтверждает вполне серьезно, — и булки вкусные пекла.

Через час отец грузит мои пять чемоданов в багажник и на заднее сидение. Я еле сдерживаю слезы. Стоящая у ворот Людмила нервно теребит подол юбки и все время тяжело вздыхает. Толик, хмурый и неразговорчивый, крутится около трактора и курит сигареты одну за другой.

— Ты уже написала свою диссертацию, да? — спрашивает шепотом Нина.

— Написала, ага... — роняю я и обращаюсь к молча наблюдающей за нами Насте, — Обрати внимание на Колю, пожалуйста... Такой парень растет. Упустишь, потом локти кусать будешь.

Сестренка Людмилы густо краснеет и смущенно отворачивается. Только Виталина не скрывает своей радости по поводу моего отъезда. Лузгая семечки и смачно сплевывая шелуху на землю, она откровенно усмехается.

«Бычьи яйца тебе на глаза!» — повторяю трижды и открываю дверь, чтобы сесть в машину.

Однако слышу в этот момент звонкий Колькин голос:

— Ва-а-аська-а-а!..

Он летит на велосипеде по улице, спрыгивает на ходу и, отбросив его в сторону, бежит ко мне и повисает на шее.

— Васька!.. Все, да?!.. Домой?!

— Домой, Коль, — плачу, не стесняясь, — Лето закончило-о-ось!!!

— Я тоже сегодня домой, — шмыгает носом, — Ба сказала, я в девятый класс иду!

Попрощавшись, я сажусь в машину рядом с отцом и отчаянно машу руками, пока дом Антоныча не скрывается из виду.

А Антон...

Антона я буду ждать в городе. Ближайшие дни решат нашу судьбу.

Аудитория не заполнена даже наполовину. Очевидно третьекурсники считают ниже своего достоинства начать посещать лекции, когда лето еще не уступило осени свои права.

Сегодня второе сентября, и на вчерашнюю дурацкую линейку я тоже не пошла — нет настроения, и нет желания встречаться с некоторыми из бывших друзей.

— Василинчик! — восклицает Дана, увидев меня.

Поставив на парту брендовую сумку из последней коллекции, она опускает руки на мои плечи и расцеловывает воздух у моих щек.

— Боже... красотка!.. — сощурив глаза, смотрит на меня близоруко, — Загар — олива и миндаль!.. Мальдивы?.. Тай? Бали?

— Эмм...

— Нет же! — перебивает меня, смеясь сама над собой, — Это Майами! В прошлом году, когда...

— Это Бодуны, — сообщаю я с улыбкой.

— Кобуны?.. — переспрашивает она, вдруг испугавшись, что отстала от моды и не в курсе новых трендов, — Это Милос?.. Кефалония?

— Бодуны, — смеюсь я, — Ты почти угадала.

— О, Боже! — театрально обмахивает лицо ладошкой, — Мне срочно нужно туда!.. Твои глаза как водная лазурь!..

Подходят еще две девчонки, Аня и Саша, и они тоже в восторге от моего загара и свежей отдохнувшей кожи. Я рада видеть их, но не настолько, чтобы перестать чувствовать терзающую сердце тоску. Уже три дня от Антона ничего нет. Он позвонил мне вечером того дня, когда отец забрал меня домой, и сказал, что скоро приедет. Я была настолько счастлива, что даже не уточнила, куда приедет и зачем.

А потом наступила тишина, которую я могла бы, но не хочу прерывать первой. Внутренний голосок, тоненький и очень упрямый, настойчиво шепчет мне подождать. Из нас двоих мужчина — Баженов.

Потом все рассаживаются, и начинается пара, в течение которой нам представляют нового куратора и знакомят с расписанием на первый семестр.

Мия и Рафаэль заявляются с опозданием. Извинившись и по очереди бросив на меня виновато — вороватые взгляды, они юркают вдоль стены к задней парте.

Я почти ничего не чувствую. Неприязнь вперемешку с брезгливостью вместо острой боли от предательства двух некогда близких людей. Переживание из-за отсутствия Антона вытеснило из моей груди все ненужное.

Однако когда пары заканчиваются и я, болтая с Даной, которая никак не может найти в интернете элитный курорт с названием «Бодуны», выхожу из аудитории в общем галдящем потоке в холл универа, меня окликает взволнованный голос Мии.

Прикинувшись глухой, я продолжаю шагать в сторону лестницы на первый этаж, но бывшая подруга все равно догоняет меня на второй степени.

— Вася! — повторяет тихо, но настойчиво, и затем и вовсе берет за локоть.

Я дергаю рукой и посылаю ей гневный взгляд.

— Чего тебе?

— Я поговорить хотела...

— Боже, отвяжись, Мия!.. Даже не представляю, о чем нам с тобой разговаривать.

Ничего не понимающая Дана хлопает глазами и вскоре теряется в толпе, а Мия плетется следом, не отставая ни на шаг. Я выхожу на крыльцо, и она за мной, я иду на парковку — и она рядом.

— Вася! — восклицает со слезами в голосе, — Ну, пожалуйста! Давай поговорим! Мне очень — очень плохо!..

— Это твои проблемы.

— Я хочу все исправить, правда!..

— Серьезно? — останавливаюсь у своей машины и в шоке оборачиваюсь, — Каким образом, интересно? Вернешь мне Рафаэля и сделаешь вид, что не предавала меня?

— Да! — восклицает она хрипло, но тут же осекается, — То есть... нет, конечно!.. Верну Рафаэля и буду молить тебя о прощении.

Обойдя меня, складывает руки в молитвенном жесте и смотрит глазами побитой собаки. Мое врожденное милосердие, мои доброта и сострадание должны были поколебать решительность, с которой я была настроена не прощать предателей, но этого не происходит.

Огромный жизненный опыт, полученный мною в Бодунах, говорит о том, что от таких людей нужно держаться подальше. Что истинное отношение не проверяется красотой слов, оно в поступках и делах.

— Ты серьезно думаешь, что я возьму его после тебя?..

Господи, она слепая, что ли?! На мне загар олива с миндалем, и глаза как лазурь. Неужели она думает, что я стану довольствоваться объедками?!

Но Мия словно не в себе. Об этом говорят и нервные суетливые жесты, и пятна на щеках и шее, и диковатый оскал, делающий ее похожей на гиену, и бегающие по орбите зрачки.

— Вася... Васенька... — шепчет она задушенно, оттесняя меня к машине.

Я теряюсь от такого напора и вскоре оказываюсь прижатой поясницей к нагретому солнцем металлу.

— Вася, прости ты его дурака...

— Ни за что!

— Прости, пожалуйста!.. И забери его обратно!

— С чего бы это?..

В ее глазах, столько отчаяния, что на мгновение мне становится страшно. Что между ними происходит?!

— Не могу я больше с ним!.. Понимаешь, не могу!

— Кто тебя заставляет?..

— Он влюблен в меня по уши, Вася!.. Жить без меня не может!

— Я тут при чем?

Отодвигаю ее плечом и щелкаю сигнализацией.

— Забери его, умоляю!.. Сил моих нет его терпеть! — просит она, все же пустив слезу.

— Раньше думать надо было, когда клеилась к нему за моей спиной.

— Ну, прости ты меня! Дурой была!.. Завидовала!

— А теперь что?

— Он противный!.. Душный, липкий и неприятный!

Тут я с ней соглашусь. Диву даюсь, вспоминая свою увлеченность Кроликовым. Ведь за смазливой мордахой и умением вешать лапшу на уши в нем ничего больше нет.

— Даже так? — усмехаюсь, пытаясь открыть дверь, но Мия не дает.

— И член у него крохотный! — показывает большим и указательным пальцами, между которыми расстояние не больше трех сантиметров.

Мне, к счастью, не пришлось познакомиться с малюткой так близко, поэтому смеха сдержать не удается. Мия, куснув губы, неожиданно тоже начинает хохотать.

— Прости меня, Васька!.. Мне хотелось быть как ты!.. Чтобы такая же машина, телефон и парень!

Я лишь пожимаю плечами. Зла ни на нее, ни на Рафу у меня нет, но дружить с ними обоими я уже не хочу.

— Выглядишь на сотку, — вздыхает она, — Теперь я тоже хочу на Бали.

— Пока, Мия, — говорю я, открыв водительскую дверь с третьей попытки.

— Не держи на меня зла, ладно?..

— Окей.

Не решившись обнять и поцеловать меня, как раньше, она машет рукой и уходит. Я же сажусь за руль, нажимаю кнопку старта, но в момент, когда готовлюсь тронуть машину с места, пассажирская дверь распахивается, и на сиденье падает Рафаэль.

Черт!.. Да что ж такое?!

— Вася... Василек!.. Моя королева! — подаваясь ко мне, шепчет с придыханием, — Не вели казнить, вели слово молвить!

В первый момент я даже дар речи теряю. Наглость Мии, а теперь еще и Кроликова просто ставит в тупик. Что им нужно от меня?!

Расположившись в кресле, как у себя дома, и широко расставив ноги, он прочесывает пальцами надушенную лосьоном шевелюру и томно мне улыбается.

— Вася... где ж ты была так долго? Я с ног сбился тебя искать.

— Ты?! — переспрашиваю ошеломленно, — С ног сбился?! Правда?..

— Конечно, правда, — сообщает мне вкрадчивым доверительным тоном, и будь я той, кем уезжала отсюда месяц назад, обязательно поверила бы каждому слову.

— И где же ты искал меня, Рафа? В трусах Мии?..

— Боже!.. — вздыхает он, болезненно поморщившись, — Не напоминай мне про эту ненормальную.

— Даже так?!

Ну, это уже совсем смешно! Сначала Мия за глаза унижает Рафу, а теперь он сам прискакал ко мне, чтобы оскорбить ее?.. Эти двое идеальная пара.

— Как только ты сбежала от меня на Бали, — склонив голову, начинает тихо рассказывать, — Она тут же взяла меня в осаду...

— Бедный!.. — ахаю я.

— Ни шагу ступить не давала. «Рафа, как ты?»... — изображает ее визгливым высоким голосом, — «Рафа, какие у тебя красивые глаза! Какая манящая улыбка!.. Как блестят твои волосы! И как сияет кожа!»

— И ты растаял? — спрашиваю сочувствующе.

— Конечно, нет! Я искал тебя! Отбивался от нее, как мог!.. Постоянно говорил, что люблю только тебя!.. Что только ты мне нужна!

— Как это мило!.. — всхлипываю тихонько.

Поверивший мне недалекий Рафаэль воодушевляется еще больше. Раздухарившись, повышает голос и начинает размахивать руками и брызгать слюнями. Я еле сдерживаю смех и мысленно сама себе поражаюсь — как?! Как я могла быть такой слепой?! Как мне могло нравится вот ЭТО?!

— Да!.. Так все и было! — восклицает Кроликов, очевидно уже сам проникшийся собственными россказнями, — Я постоянно звонил тебе, но твой номер был недоступен. А Мия кружила вокруг как акула, и все время шептала: «Ты ей не нужен! Она нашла другого!.. Она тебе изменяет!»

— Вот же сука!

— Ну, ты представь!.. Видит, как мне плохо, и сыплет соль на рану, а потом...

— Рафаэль, а почему ты ко мне домой не приехал?..

— К тебе домой? — теряется он, тут же заливаясь краской, — А я... я приезжал!.. Я приезжал, но никого не было! Звонил в звонок, стучал, кричал под окнами, но ко мне так никто и не вышел...

— Странно, — роняю я задумчиво, — У нас ведь есть камеры наблюдения...

— Камеры?.. — снова пугается не на шутку и, бешено вращая глазами, судорожно придумывает, что сказать, — А вспомнил! В тот день в вашем районе не было света! И наверняка камеры не работали!..

М-да... отмазки уровня начальной школы. Не умеешь врать — не берись.

— Как же так?.. — качаю головой, изображая печаль, — А что случилось потом?

— Потом?.. — машет двумя руками на взволнованное лицо, будто ему резко стало жарко, — Ты не поверишь, Василиночка, что было потом.

— Как же не поверю? — шепчу участливо, — Как же не поверю?.. Поверю! Расскажи мне Рафа!

— Мне было так плохо, что я пошел в клуб...

— Понимаю, все психологи советуют идти в клуб, когда плохо.

Словно почуяв подвох, он бросает на меня быстрый колкий взгляд, но выражение моего лица его успокаивает. Он мне верит.

— Да... я выпил один коктейль, и тут появилась... эта...

— Мия? — догадываюсь я.

— Она!.. В таком платье, что стыдно смотреть на нее было!

— И она стала приставать к тебе?

— Господи!.. — бормочет, прикрыв глаза ладонью, — Я не помню, как все случилось, но она каким-то образом воспользовалась моим состоянием и...

— И?..

— И... — словно подбирая слова, машет руками перед лицом, — И... вынудила меня...

— Переспать с ней?

— Да!.. Да, Васенька!.. Это было отвратительно!

— Боже... Боже... — сетую, цокая, — Бедняжка!.. Как тебе пришлось несладко.

— Ужасно! Она такая стремная, эта твоя Мия!.. Неприятная, навязчивая! Она словно помешалась на мне и моем члене!

— Сколько раз она тебя принудила, Рафа?

Споткнувшись на своей исповеди, он отворачивается к окну и некоторое время сидит молча.

— Ты не помнишь, да? — спрашиваю, коснувшись его плеча.

Кроликов отчаянно мотает головой.

— Все было как в тумане... — проговаривает убито, — Я будто погряз в болоте и не знал, как из него выбраться!.. Но теперь все кончено!

— Какой кошмар, Рафа!..

Исходящего от него запаха приторного парфюма, лосьона, антиперспиранта, масла для волос, лицемерия и лжи становится так много, что к моего горлу подкатывает тошнота.

Я опускаю оба стекла и поворачиваю к нему голову.

— Прости меня, Василиночка! Прости!.. Мне было так плохо без тебя!..

— Ничего не выйдет, Рафа, — улыбаюсь я.

— Я замолю свою вину! Сделаю все, что скажешь!

— Я тебе изменила, Рафаэль, прости...

— Что?..

— Изменила!

— Как изменила?! С кем?! Как ты могла?!..

Его лицо всего за секунду из виноватого превращается в угрожающее. Перекашивается и становится похожим на стоптаный сапог Сморчка.

— Так вышло, — пожимаю плечами беспечно.

— Значит, Мия была права, когда говорила, что на Бали ты трахаешься с инструктором по медитации.

Вот сука!.. Хотя чему я удивляюсь?!

— Нет, Рафик, не с инструктором, а с очень крутым парнем!

— Шалава!.. — выдыхает он ошарашенно.

— Выметайся из моей машины.

— Еще скажи, что у него денег немерено и большой хер!.. — выкрикивает злобно.

— Очень большой, — показываю руками внушительную длину, — Просто здоровенный!

Захлебнувшись воздухом и покрывшись пятнами, он выскакивает из машины, а я в этот момент вижу вальяжно вкатывающийся на парковку универа пикап Баженова.

Антон!.. Антон приехал!

Забыв обо всем на свете, открываю дверь, вылетаю наружу и застываю, когда он приветственно, совсем как в Бодунах, подмигивает мне фарами.

— Кто это?.. — бормочет Рафа недоуменно, — Это он?..

— Он...

— Ты променяла меня на деревенщину?!

— На деревенщину с большим хером, Рафик... Смойся отсюда! — цежу, запоздало поняв, что Антон может может все неправильно понять.

Крутанувшись на месте, и благоразумно решив не связываться с неотесаным мужланом, Кроликов быстро ретируется.

А Антон, перегородив выезд как минимум шести припаркованным друг напротив друга машинам, выходит из пикапа и, подперев его плечом, складывает руки на груди.

Я стою примерно в десяти метрах и тоже не шевелюсь. Его не было три дня! Три дня, за которые я чуть не сошла с ума!

— Иди сюда, Вася... — проговаривает он негромко, но я отчетливо слышу каждое слово.

Ладно.

Смахнув волосы с лица, я медленно к нему приближаюсь.

— Привет.

— Здорово.

Еще шаг, и между нами не более двух метров.

— Как дела?.. Как Василий?

— Василий?.. — дергается его бровь.

— Так скучаю по нему!.. Он, наверное, тоже?..

Полные губы Антона изгибаются в улыбке, а в следующее мгновение он хватает мою руку чуть ниже локтя и рывком привлекает меня к себе.

— Где ты был, мать твою?! — шиплю я, обрушивая на него всю силу своего негодования, — Три дня, Антон!

— Сюрприз готовил!..

— Что?! Какой еще сюрприз?! Я думала, ты меня бросил!

— Не дождешься, Василий! — усмехается он в ухо, — Поехали.

— Антон, погоди, я же на машине, — вспоминаю запоздало, уже удобно устроившись на переднем сидении его пикапа.

Толпящиеся у входа в корпус однокурсники пялятся на нас во все глаза, а мне настолько пофиг, что даже неудобно.

— Вернемся за ней позже, — говорит он, подмигнув.

— Погоди, — я пулей вылетаю наружу, несусь к своей машине, забираю из нее сумку и щелкаю сигнализацией.

А затем, послав знакомым воздушный поцелуй, дефилирую обратно.

— И где же ты был, Антош?.. — спрашиваю, пристегиваясь ремнем.

От трепета внутри, восторга и всеобъмлющей любви, которая не дает даже обижаться на Кроликова и Мию, хочеться плакать и визжать от радости одновременно. Я очень — очень счастливая!

— Сейчас увидишь.

Я ерзаю по сиденью до ощущения жжения на ягодицах. Так не терпится увидеть его сюрприз.

— Мог бы позвонить...

— И ты заставила бы меня приехать, а я и без того ничего не успевал...

— Я с ума тут сходила, между прочим... — вредничаю немного, — Думала, поигрался, как с котенком, и бросил.

— Так сходила с ума, что тут же посадила в свою машину какого-то хмыря?.. — бросает на меня острый взгляд.

Этот самый хмырь, все еще с красными пятнами на бледном лице неожиданно выныривает из-за машины прямо на проезжую часть.

— Это Рафаэль, — признаюсь честно, потому что у меня от природы отсутствует ген вранья.

Баженов ударяет по клаксону, и Кроликов, завизжав от страха, подлетает на метр от земли.

— Антон!.. У него же инфаркт будет! — хохочу, не сдержавшись.

— Что ему от тебя надо было?

— Поговорить, — продолжаю смеяться, — Люблю, говорит, света белого без тебя не вижу. Проси, что хошь, но прости, о Василина Прекрасная!

— Да?.. — заламывает бровь и неожиданно напрягается так, что скрипит оплетка руля под его пальцами, — И что же ему ответила Василина Прекрасная?

— Она сказала, что любит другого. И что будет ему верна еще два дня, а потом, если он не явится...

— Охренеть!.. — перебивает Антон, — Недолгая любовь у прекрасной Василины!..

— Женский век недолог, милый... Ты же не думаешь, что я бы стала тебя ждать как Пенелопа своего Одиссея?..

— Не стала бы?.. — бросает на меня взгляд.

— Пф-ф... — я падаю на спинку сидения и заправляю прядь волос за ухо, — Я очень злилась на тебя, ясно!

— Ясно, — не унимается Баженов, — Так что ты ему сказала?

— Послала, конечно!..

— Он действительно хотел тебя вернуть?

— Говорит, что да...

— Долбоеб.

Приятно-то как!.. Тихонько вздохнув, я счастливо улыбаюсь. Меня ревнует Антон Баженов! Любит, ревнует, и готов оторвать Рафаэлю все его три сантиметра. Это ли не чудо?!.. Это ли не настоящая любовь?!

— Что это?.. — выпрямляюсь и вытягиваю шею, когда его машина въезжает на охраняемую парковку жилого комплекса в центре города.

— Увидишь, — загадочно отвечает он.

— Ты хочешь показать мне квартиру, да? Ты снял для нас квартиру, Антон?!.. Мы будем жить вместе? Здесь? — пулемечу вопросами, не в силам держать себя в руках.

— Увидишь, — повторяет он, потешаясь надо мной.

— Блин — блин — блин!..

Я выбегаю из машины первой, едва она останавливается, и подскакиваю на месте от нетерпения, сжимая сумку обеими руками.

А-а-а-а!.. Мы будем жить вместе! Мы поженимся!.. И во-о-он на той площадке будут гулять наши детки!

Антон обходит пикап, смотрящийся в этом дворе чересчур эпатажно, и ведет меня к стеклянным тонированным дверям одного из подъездов.

— Какой этаж? — спрашиваю, когда мы подходим к лифту.

— Третий.

— Третий?.. Третий самый лучший, ты знаешь?

— Знаю, — улыбается довольно.

Очень удобно с люлькой ребенка и коляской — добавляю про себя. И потом, когда сынок подрастет — наблюдать с балкона, чтобы он не обижал других детей во дворе. Почему-то кажется, что наш Ванечка будет хулиган.

Вскоре мы выходим на нашем этаже, Баженов подходит к квартире номер семьдесят семь и, открыв ее, пропускает меня вперед.

Я волнуюсь страшно. Захожу внутрь и озираюсь.

Очень просторно. В почти прямоугольный холл выходят двери раздельного санузла, двух спален и большой кухни-студии.

— Боже мой, Антон!.. — восклицаю приглушенно, — Она такая... большая!..

— Нравится?

Пахнет свежим ремонтом и новой мебелью. Современный интерьер, включающий даже встроенный камин на полстены приводит меня в неописуемый восторг.

— Нравится!.. Очень!

— Будем здесь жить?

— Да!.. — прыгаю ему на шею, — Да!.. Да! Тысячу раз да!

— Тогда целуй... — просит он, тихо смеясь.

И я целую. Со всей любовью, со всей нежностью, на которую способна. Поочередно каждую губу и обе одновременно.

— Я люблю тебя, Антош!.. Ты даже не представляешь, как сильно!

— Я тоже, — хрипит он, подталкивая меня к стене.

Завожусь за секунду — от его голоса, силы, запаха и вкуса. От того, что точно знаю, на этот раз нас точно никто не потревожит.

Наши поцелуи меняют тональность. Антон ведет. Таранит языком мой рот, нетерпеливо пробираясь руками под кофточку. Моя сумка падает на пол. С полки, в которую я упираюсь затылком тоже что-то валится.

— Плевать, потом... — шепчет Баженов.

Он поддевает меня под ягодицы и толкает бедра на себя. Я стону в его губы и тоже лезу руками под его футболку. Горячая, покрытая мурашками, сухая кожа, литые, перекатывающиеся мышцы под ней сводят с ума.

Это все мое!.. Мое! Мой мужчина! Моя любовь, моя судьба!..

— Анто-о-он...

— Проверим кровать на прочность?.. Я пиздец, как соскучился!

— Я тоже... — лепечу, держась за его шею, когда он несет меня в одну из спален.

Там очень светло, свежо, по центру стоит огромная двухспальная кровать с новым матрасом, а на тумбе рядом внушительная стопка постельного белья в заводских упаковках.

Это прекрасный сюрприз!.. Шикарный!

Бушующие внутри эмоции пробиваются наружу слезами на моих глазах.

А потом становится не до этого. Комната наполняется шорохами, шелестом нашей одежды и несдержанными стонами. Сорвав с меня блузку и юбку, Антон жадно целует грудь и гладит между ног. Я извиваюсь, но трогать его, ласкать ладонями гладкую кожу не перестаю. Мне безумно его не хватало.

— Василий... хочу дико, — цедит, яростно дергая пряжку ремня на джинсах.

Я ему помогаю, находя пальцами собачку молнии, тяну ее вниз и оттягиваю резинку боксеров.

У меня еще не так много опыта в сексе, чтобы, проделывая это, я не волновалась жутко. Меня колотит — и от нервов, и от сильнейшего возбуждения.

Мы вместе освобождаем его эрекцию и вместе направляем ее в меня.

— О-о-о-о!.. Господи боже мой... — тараторю скороговоркой, когда она растягивает меня, упруго толкнувшись внутрь.

— Охуенно...

— Да-а-а!..

Так тесно... так жарко и так сладко!..

Низ живота лижут языки пламени. С каждым ударом Антона я все больше погружаюсь в свои ощущения. Они погружают в себя с головой, заставляя метаться из стороны в сторону и отчаянно хвататься за его шею и плечи. А потом внезапно ослепляют вспышкой и буквально расщепляют на атомы.

Я кончаю, содрогаясь всем телом.

— Антон... — шепчу позже, когда он придавливает меня собой и затихает, — Антош, давай заберем сюда Василия.

— Тебе обязательно нужно, чтобы в нашей спальне был кто-то третий? — усмехается сипло, царапая подбородком мой висок.

— Блин!.. Нет, конечно!.. — смеюсь я, — Просто боюсь, он там пропадет без меня.

— Погоди немного, — говорит Антон, когда мы вместе выходим из подъезда.

По случаю визита к моим родителям он надел брюки и рубашку и теперь выглядит так, что я готова драться из-за одного только брошенного на него какой-нибудь девчонкой случайного взгляда. Убью любую, кто на него посмотрит.

Мое!

— Ты куда?..

— Машины поменяю, — отвечает он, переходя проезжую часть перед подъездом и шагая к своему пикапу.

Я не совсем понимаю, о чем он, и, повесив сумку на плечо, наблюдаю за тем, как он заводит внедорожник и аккуратно загоняет его в подземный гараж.

Выйдя из тени на нагретый солнцем участок асфальта, я нетерпеливо жду, когда он вернется. А через пару минут вижу, как оттуда, где исчез недавно пикап Антона, выезжает черный глянцевый седан. Подмигивает мне фарами и останавливается прямо около меня.

Я теряю дар речи. Хлопаю ресницами и ртом и вообще забываю, как меня звать.

— Прыгай, Василий, — усмехается Антон, опустив стекло.

Я отмираю, открываю дверь и опускаю свои шокированные булочки в комфортное кожаное сидение.

— Ты и машину новую купил? — спрашиваю я.

— Почему купил?.. Два года уже на ней езжу.

— Я... я не видела.

— Она для города. Для Бодунов пикап, — объясняет он с улыбкой.

Я оборачиваюсь и сразу прикидываю, что на заднем сидении хватит места и для детского кресла, и для переноски Васьки. Идеальный вариант, идеальный!..

На парковке у вуза мы с Антоном рассаживаемся по разным машинам. Я прыгаю в мою белоснежную малышку и еду вслед за ним по городским улицам, громко напевая модный хит. Его машина двигается медленно, очевидно, чтобы я не заблудилась и не дай бог никого не зацепила.

Ох, Антоше только предстоит узнать, что водитель я превосходный и ни разу в жизни еще не была в авариях. Папин Майбах горькое исключение, но моей вины в той ситуации нет.

Через час наши автомобили подъезжают к дому моих родителей. Ворота, будто нас ждали, медленно открываются, и мы оказываемся на территории особняка.

— Даже не знаю, как отреагируют родители, — взволнованно облизываю губы и торопливо исследую взглядом окна дома.

— Нервничаешь? — кладет руку на мою поясницу, подтягивая к себе.

— Папа может вспылить, когда узнает, что я переезжаю к тебе, поправляю воротничок его рубашки, за которым не очень надежно прячется оставленная мною в порыве страсти царапина.

— Да ну...

Медленно, словно оттягивая важный разговор с родителями, бредем к дому мимо пышных кустов гортензии.

— Чего ему злится? — рассуждает Антон, — Хата у меня не маленькая и даже канар... как ее?.. Канализация есть...

— Антон! — прыскаю я, пихнув его в бок, — Теперь всю жизнь припоминать мне будешь?

Негромко посмеиваясь, он заходит со мной в дом. Я бросаю сумку и на банкетку и скидываю туфли.

— Проходи, — приглашаю с улыбкой.

Настроена я решительно, если не сказать — воинственно. Мне уже не пятнадцать, и я сама вправе решать, где и с кем жить. Тем более Антон не кто попало, он моя любовь, судьба. Отец моих будущих детей.

Родителям придется смириться.

— Мам!.. Папа! — зову их, остановившись в круглом холле.

Они оба появляются одновременно. Выходят из гостиной с одинаковыми улыбками на лицах. А только после этого я замечаю выставленные в ряд у лестницы чемоданы.

— Вася!.. Доченька! — проговаривает мама елейным голосом.

— Антон! — басит отец, протягивая ему руку.

Я ничего не понимаю. Они ведут себя так, словно заранее знали о приезде Баженова.

— Что происходит? — спрашиваю у мамы.

Не очень натурально изобразив удивление, она пожимает плечами.

— Я хотела сказать... — смотрю на родителей поочередно и оборачиваюсь к Антону, — То есть, мы хотели сказать, что решили жить вместе.

— Правда?! — восклицает мама, всплеснув руками, — Счастье-то какое!

— Мы давно встерчаемся с Антоном, и любим друг друга...

— Я в свою очередь обещаю позаботиться о вашей дочери, — говорит он, кивая.

— Ох, Боже мой!..

— Неожиданно, — бормочет папа, еще раз пожимая Антону руку.

Так ли неожиданно?.. В моей голове зарождаются смутные сомнения.

Смотрю на родителей снова и снова. Мамины глаза лучатся радостью, а отца я таким счастливым вообще никогда не видела.

— Вы куда-то собрались? — спрашиваю, указывая взглядом на чемоданы у лестницы.

— Мы?.. — дергает бровями мама, — Мы нет.

— А кто собрался?

С улыбкой склонив голову набок, она двигается на меня и обвивает рукой мой локоть.

— Ты не поверишь!.. — проговаривает на ухо со смехом, — Мне сегодня приснился вещий сон!

Замечаю усмешку на лице Антона. Папа, покряхтывая, смотрит в пол.

— Серьезно?..

— Я видела тебя в красивом изумрудном платье!.. А вокруг ходили разноцветные курочки и котята!..

— И что все это значит?

— А потом... — счастливо вздыхает мама, — Потом открылась золотая дверь и ты в нее вышла!.. Вместе со всем своим хозяйством.

— И ты решила, что мне пора свалить от вас?

— Нет, конечно! Ты разве не знаешь, что изумрудное платье снится к свадьбе?! А курочки и котята к достатку и детям?! Я просто предчувствовала это всем своим материнским сердцем!

Рука Антона в этот момент обнимает мои плечи, и наши взгляды встречаются.

— Это я предупредил твоих родителей, — говорит он, почесав бровь.

— Ты?.. Ты приезжал сюда? Когда?

— Звонил. Постоянно.

Боже, это похоже на заговор. Я не знала, что Баженов общался с ними так тесно!

— Я же говорил, что рано или поздно вы поженитесь, — вдруг подает голос отец.

Я смотрю на него во все глаза.

— Ты постоянно говорил это, папа! Что выдашь меня замуж за того, за кого захочешь!

— Это был Тоха.

— В смысле?.. — мотаю головой.

— В смысле я тебе уже десять лет твержу, что выдам замуж за сына Ивана.

И тут я начинаю вспоминать.

Сын Ивана.

Сын Ивана.

Сын Ивана...

Папа говорил о нем так часто, что я перестала обращать на это внимание. Откуда мне было знать, что это Антон?! Моя любовь, моя судьба?! Отец моих будущих детей!

— Ты знал? — поворачиваюсь к Баженову, — Знал, что тебя рано или поздно женят на дочке Никиты?

— Слышал это с детства, — отвечает он, обнимая меня крепче.

— И что?.. Меня навязали тебе силой?

— Вася! — ахает мама.

— Мне?.. — уточняет Баженов, заломив бровь, — Силой?

Вижу, что не угадала.

— Антон?..

— Даже твой отец с арбалетом не заставит меня сделать то, чего я не хочу, — шепчет очень тихо на ухо.

Волна дрожи прокатывается по моему телу, и я прижимаюсь к нему теснее.

— Пойдем соберем твои вещи, — говорит чуть громче, — Нам пора.

— А я пока распоряжусь, чтобы накрыли на стол, — сообщает мама с улыбкой и неожиданно всхлипывает, — Горе-то какое! Наш птенчик вылетает из родительского гнезда!

Сегодня немного ветрено, но на открытой террасе этого почти не ощущается. А все потому, что мой муж очень — очень умный и очень — очень практичный. Еще на стадии планирования рассчитал все так, чтобы тут можно было отдохнуть при любой погоде как мне, так и нашему сыну.

И не важно, что в тот момент, у него ни меня, ни Ванечки еще не было. Его помыслами управляло провидение. Судьба.

— Держи, — подаю сыну еще одно печеньице.

Сидя у меня на руках, он обхватывает его обеими ладошками и пробует на зуб.

— Вкусно?..

Вижу по азарту в глазенках, что вкусно. Ванюша любит покушать. Иван Антонович, мой тесть, говорит, он весь в отца. Антон в детстве тоже уплетал за обе щеки и носил прозвище Пончик.

Я же всегда ела умеренно, и даже в детстве отличалась стройностью и компактностью.

— И чего ты здесь расселась?! — вдруг раздается вечно недовольный голос Георгия, — Хочешь, чтобы пацан обгорел на солнце?!

Поставив перед собой тележку, он упирает руки в тощие бока и сощуривает глаза.

— На него не попадает солнце, — возражаю я, предварительно еще раз в этом убедившись.

— Кто вам только детей доверяет, бестолковым? — качает головой, возмущенно шамкая губами, — Одень ты ему конбемизон!.. Продует же!

— Не продует, — упрямлюсь я, — Тепло на улице!

— Это тебе тепло! А дите застудишь!..

На мое счастье его окликают с заднего двора, и он, схватив тележку, уносится с ней прочь.

Вот уже второе лето Сморчок проводит в нашей с Антоном усадьбе. Муж говорит, он напросился сам. Сказал, что без его хозяйского глаза мы запустим участок, спалим к чертовой матери дом и угробим ребенка к «ебени-фени». А я и не против. С ним, несмотря на его скверный характер и вечно недовольное лицо, как-то спокойнее. И порядка больше.

Скоро Колька на две недели в гости приедет. Говорит, скучает жутко. Плачет по ночам.

Только я-то знаю, что едет он к Насте, которая перебирается сюда на лето вместе со Сморчком. Помогает в саду и в доме и все больше становится похожей на старшую сестру. А Людмиле сейчас не до этого — они с Толиком тройню ждут. Тот, хвалясь всем вокруг, рассказывает, что зарядил ей сразу оптовую партию.

Вытерев рот и ручки Ванечки салфеткой, усаживаю его в манеж и беру телефон, чтобы позвонить Антону.

— Ты скоро?

— Полчаса. Скажи Гоше, чтобы мангал приготовил. Мясо сегодня жарить будем.

— Оу!.. У нас праздник?.. — восклицаю я.

— Без повода, Вась...

— Ла-а-а-адно, — тяну, невольно чувствуя подвох.

Если будут гости, то я только за. Я ведь очень — очень гостеприимная, и всегда рада хорошим людям.

— Василий Васильич, слышал?.. — обращаюсь к развалившемуся в коконе коту, — Сегодня шашлык будет. И гости.

Желтые глаза приоткрываются всего на мгновение. А затем Васька, шевельнув усами, широко зевает и переворачивается на другой бок. Шашлык он любит, а вот гостей — не очень.

Это сын бодуновского Василия. Мы с Антоном взяли котенка у Галины, потому что его папаша наотрез отказался переезжать в город. А мне без кота ну накак нельзя было.

Так и живет с нами в квартире, на лето перебираясь сюда на свежий воздух. Ловит мышек и птичек, время от времени захаживая к соседским кошечкам.

Подав Ванюше вылетевшую из манежа игрушку, я отвлекаюсь на булькнувший уведомлением телефон.

Ого!.. Новый выпуск на канале «Михалыч и его помидоры»!

Все время поглядывая на сына, я залезаю с ногами в кресло качалку и включаю видео. Дед Игнат с упорством, достойным восхищения, покоряет просторы интернета сочными томатами, рецептами настоек и болтливым попугаем Оганезом.

«А если добавить в него немного сушеного молотого перца и щепотку тимьяна, то...» — проговаривает дед, подмигивая в камеру.

Однако замахавший в клетке крыльями Оганез тут же его перебивает:

«То ты снова обосрешься, Игнат!.. Игнат!.. Игнат! Стирай свои трусы сам!»

Я покатываюсь со смеху, а дед Игнат, обозвав своего попугая куропаткой облезлой, как ни в чем не бывало продолжает.

Наш с Колькой расчет был верным. Аудитория клюнула на попугая и повалила на канал табуном. А с прошлого года пришли и партнеры, и теперь наш блогер рекламирует не только корм для попугаев, но и удобрение для овощей и даже теплицы.

Взамен этого на нашем столе всегда сладкие сочные яблоки.

Просмотрев ролик до конца, поставив лайк и написав комментарий, я захожу в свои соцсети и вдруг нахожу сообщение от Мии в личной переписке.

«Съездила я к этой твоей бабке Валентине» — пишет она, — «Содрала с меня кучу денег. Заставила перекопать половину своего огорода в поисках какого-то клада, а член у Рафы так и не вырос»

Они с Кроликовым все еще вместе. Ненавидят друг друга, ненавидят меня, но разойтись по разным сторонам все равно не могут. А мне кажется, это и есть наказание им за предательство.

Не стоило... не стоило обижать Васеньку.

За Васенькой такие силы стоят, что лучше с ней не связываться.

— Да, Ванюша?.. — улыбаюсь сыну.

Ванечка, взмахнув пухлыми ручками, беззубо хохочет.

То-то же...

В этот момент до моего слуха доносится звук приближающейся машины. Я вынимаю малыша из манежа и быстро спускаюсь со ступенек террасы. Створки автоматических ворот медленно раскрываются, и во двор въезжает пикап Антона, а за ним... за ним — внедорожник моих родителей.

Да твою ж мать!.. Вот так гости!

Еще до того, как мой муж выходит из машины, пассажирская дверь родительского джипа распахивается, и из него едва не на ходу вылетает моя мама.

— Где мой мальчик?! Где мой пирожок?!.. — бежит к нам, перепрыгивая через клумбы, — Где бабушкана сахарная булочка?!

— Мама!.. — пячусь, опасаясь, как бы она не испугала Ванечку.

Однако сын у нас не из пугливых и к причудам бабки и ее неудержимой к нему страсти давно привык. Отворачивается от меня и перебирается на ее руки.

— Хомячок бабушкин!.. Как поживаешь?..

— Хорошо поживает, — отвечаю за него и боковым зрением замечаю огромное розовое облако справа от меня.

— Антон!!! — выдыхаю я, увидев, как он приближается ко мне с букетом цветов, — Это мне?!

— Привет, — говорит он, обнимая меня за плечи и целуя в губы.

— У нас какая-то дата?.. Я снова что-то забыла?

Папа, подкатив глаза, качает головой.

— Три года сегодня, — сообщает муж насмешливо.

— Три года?..

— Три года, как Никита Леонидович привез тебя в Бодуны.

Боже!.. И правда!

Бросившись на шею Антона, я покрываю его смеющееся лицо короткими поцелуями.

— Спасибо!.. Спасибо! Спасибо!

— Тебе спасибо, — отвечает он тихо.

— Смотри, Никит, — раздается позади голос мамы, — Ванечка весь в Васю!.. Ее зад тоже ни в один подгузник не вмещался.

— И щеки из шапки торчали, — поддакивает отец.

— Не слушай их, Антош, — шепчу я мужу, — Я с рождения следила за питанием...

Родители смеются в голос, а я прячу лицо в бутонах роз.

— Василий, я тебя и с щеками, и с задом любить буду. Где я еще такую идеальную себе найду?