Я был офицером ВДВ и старость решил встретить простым егерем. Но погиб на спасательной операции и попал в... СССР! В день, когда уходил в армию, в год, когда потерял младшего брата.
На дворе октябрь 80-го. Советская армия воюет в Афгане.
Я снова молод и полон сил, а мой брат пока жив. И чтобы спасти его, я должен стать пограничником на афганской границе.
— Я так и думал, — мрачно заявил Алим, поглядывая на окруживших нас теней-пограничников. — Так и думал, что этот Матов нас сдаст.
— Это не Матов, — покачал я головой, не отрывая взгляда от Андро.
— Пчеловодов? — зло спросил Алим.
— Нет, и не Пчеловодов. Никто из них.
Пограничники хранили молчание. А еще казались совершенно невозмутимыми. Казались даже не совсем обычными людьми, а скорее невозмутимыми, бездушными солдатами, готовыми выполнить любой приказ, чего бы это им ни стоило.
Но я понимал, что это не так. Понимал по едва уловимым, едва заметным движениям. По нервным, растерянным шевелениям бойцов, по тону голоса сержанта Андро Варкадзе. Я знал — они колеблются.
— Мухе не нужно было доносить, — продолжил я. — Он знал, что я уйду. Потому и решился на такой шаг — поставить у меня на пути целое отделение пограничников.
— Саша, не надо, — вздохнул Геворгадзе, едва заметно покачал головой. — Разве стоит это того? Разве ж так уж нужна эта самоволка?
Я молчал. Алим Канджиев тоже. Однако краем взгляда я видел, как он внимательно, чутко следит за остальными пограничниками, готовый в любой момент оказать им сопротивление.
— Муха тебя уважает, — продолжил Андро. — Не хочет, чтоб ты глупостей наделал. А что будет, когда сюда приедут особисты и не застанут тебя во взводе? Тогда… Тогда Мухе придется доложить им, что ты нарушил приказ и сам ушел в горы.
Я не ответил ему. Геворгадзе нервно шагнул вперед и приложил руку к груди.
— Я тоже тебя уважаю, Саша. Я не хочу драки между нами. Прошу тебя… Пожалуйста, пройдем вместе к лагерю. Муха пообещал, что если ты вернешься, если ты не будешь сопротивляться и просто вернешься, он не станет докладывать куда надо. Просто замнет это дело и все.
Тьма, окутавшая нас, казалась плотной. Почти осязаемой. А земля — продолжением этой тьмы. Горы и скалы виделись отсюда странными причудливыми силуэтами, принадлежащими будто бы каким-то неведомым гигантским существам. Шумел зябкий промозглый ветер. Он холодил шеи и лица, трепал волосы, а еще доносил откуда-то с вершин гор одинокий тревожный вой шакала.
— Выбор сделан, Андро, — негромко, но решительно проговорил я. — Ничего уже не воротишь. Теперь и ты сделай свой выбор.
Геворгадзе странно пошевелился. Бряцнули антабки его автоматного ремня.
— Ты предлагаешь, чтобы мы здесь, сейчас стрелять друг в друга начали? — спросил он, и в голосе сержанта прозвучал укор.
Пограничники, стоявшие у него за спиной, будто бы вздрогнули. Кто-то из них, кто именно, я не разобрал, нервно переступил с ноги на ногу.
— А ты, Андро? — твердо спросил я.
— У меня приказ, Саша, — сказал Геворгадзе, будто бы пытаясь оправдаться. — Приказ. Как ты не поймешь? Давай вернемся. Давай просто уйдем отсюда и все.
— А у меня, — продолжил я, и на моем лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд остался суровым, а тон нетерпящим компромиссов. — А у меня долг, Андро, и я свой долг выполню.
Геворгадзе молчал долго. Нервно разминал краешек ремня своего автомата у антабки.
— Значит, будешь драться против своих? — спросил он. — Против товарищей? Оружие на нас подымешь?
— Мы пройдем дальше, Андро. Пройдем. Хочешь ты того или нет.
Пусть я не видел лица сержанта, но будто бы всем телом ощущал на себе его хмурый, даже угрюмый взгляд. Мне показалось, что я услышал, как Андро нервно, как-то обреченно выдохнул.
— Ну что ж, — сказал он. — Раз так ты хочешь.
Геворгадзе словно бы хотел добавить еще что-то, но замолчал, лишь тихо повторил:
— Раз так ты хочешь, то…
Я стиснул зубы. Заметил, как Алим Канджиев сжал пальцы на цевье автомата.
— А сука… — выругался Андро, а потом добавил матом. Быстро, заговорщицки проговорил: — Мы тебя не видели. Вообще ничего не заметили. Понял? Не видели и знать не знаем, где ты есть.
Геворгадзе сошел с камня, на который поставил сапог. Отстранился немного в сторону, как бы открывая мне дорогу. Пограничники за его спиной, подражая своему командиру, расступились. Хотя в этом, собственно говоря, не было никакой нужды — мы с Алимом могли просто обойти отделение по склону. И все же со стороны всего отделения это был определенный жест. «Путь свободен, идите» — говорил этот, возможно даже несознательный жест.
— Мы тебя не видели, — повторил Геворгадзе. Повторил сурово. И, судя по голосу, слова эти дались ему совсем непросто.
— Спасибо, Андро, — кивнул я, подтягивая на плече ремень автомата.
— Будь осторожен, Селихов, — сказал Геворгадзе, когда мы с Алимом снова отправились в путь и принялись подниматься вверх по склону.
— Будь осторожен, слышишь?
— Слышу, Андро. А ты будь здоров.
Геворгадзе вместе с частью сил своего отделения вернулся на точку глубокой ночью. Кто-то из пограничников отдыхал, укутавшись в плащ-палатки и спальные мешки. Остальные несли службу на стрелковых позициях и в секретах. Муха не спал. Он сидел в командирской машине вместе с клевавшим носом от усталости радиотелефонистом.
Когда Андро нашел его и доложил о том, что не видел на склоне ни души, Муха выслушал сержанта с каменным, словно бы высеченным из гранита лицом.
— Едва двадцать минут назад, — сказал старший лейтенант, — я поднял весь взвод по тревоге. Знаешь почему?
— Не могу знать, товарищ старший лейтенант.
— Потому что Селихов исчез. Просто оставил свой пост и ушел. Вместе с ним ушел его дружок, этот таджик Канджиев. Оба самовольно оставили место службы. Ты понимаешь, что это значит?
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— Под трибунал они пойдут. Оба пойдут под трибунал. Как только найду их, мало им не покажется…
«Если найдешь, — подумал Геворгадзе, — и если они будут еще живыми».
— А ты… — Муха осекся. Украдкой выдохнул и отошел к БТРу, оперся о него руками и приложил лоб к холодной броне.
Когда из командирского люка показался радиотелефонист, Муха прикрикнул на него. Прикрикнул сердито и даже зло. Велел вернуться к рации и ждать, не выйдет ли на связь спецгруппа или, может быть, Стаканов.
Выместив на рядовом злобу, Муха выдохнул. Взял себя в руки и приблизился к Геворгадзе.
— Ты ведь видел его, так? Видел и отпустил, да? — в лоб спросил он.
— В ходе исполнения приказа… — начал было чеканить Геворгадзе свой отчет, который, в общем-то, уже докладывал Мухе.
— Это я уже слышал, — прервал его старший лейтенант. — Давай без всяких формальностей. Ты ведь видел его, Андро. Я знаю, что видел.
Геворгадзе не выдержал Мухиного взгляда. Опустил голову.
— Ну чего ты молчишь, товарищ сержант? Язык проглотил, что ли?
— В ходе…
— А, зараза! — грубо прервал его Муха. Не стесняясь, выматерился.
Муха отступил, обернулся, скрестил руки на груди и нервно затопал сапогом.
— Никогда в жизни я бы не стал докладывать начальству, что здесь, у нас, Селихов учудил, — сказал он наконец. — Никто бы об этом не узнал, если бы… — Муха осекся. Чертыхнулся себе под нос. Потом продолжил: — .. если бы не особисты, что к нам едут. А что будет, когда они подойдут, а Селихова нет на месте? Мне что-то нужно будет им сказать, понимаешь? Что-то нужно будет доложить.
Муха вздохнул. Покачал головой. И докончил:
— И вот тогда да. Тогда будет трибунал.
Муха обернулся. Но посмотрел не на Андро, а во тьму. Туда, где, сокрытый ею, лежал склон горы. Где вершины почти сливались с бугристым от туч небом. Муха не продолжил свою мысль. Вместо этого неведомо который раз выматерился.
— Если вы решите доложить о Селихове… — вдруг, сам не зная почему, начал Андро Геворгадзе, — то и обо мне доложите. Доложите, что я соучастник. Что я не исполнил ваш приказ и пропустил его…
Муха махнул рукой, не дал ему закончить.
— Свободен, Андро, иди отдыхай, — проговорил он, закуривая сигарету.
Геворгадзе видел, как в темноте дрожит ее уголек. Как он робко подсвечивает лицо командира. У Мухи подрагивали не только пальцы. Дрожали еще и губы.
— Я не мог его задержать, товарищ старший лейтенант, — виновато заговорил Геворгадзе. — Не мог, потому…
— Отставить. — Вместе с этим словом Муха выдохнул и дым. — Знаю я, почему ты не мог его задержать, Андро. Очень хорошо знаю. Свободен.
Вход в пещеру мы не могли найти долго. Долго ползали в темноте вокруг причудливой формы скалы, действительно напоминавшей голову какой-то птицы. «Вороний камень» — так ее называла Махваш.
Когда Алим уже совсем было отчаялся и захотел заночевать под ней, я принялся шуршать суховатыми кустами боярышника, которыми поросло все подножие камня. И тогда наткнулся на странное углубление.
Алим аккуратно зажег спичку, стараясь укрыть ее от горного ветра. Огонек удалось уберечь далеко не с первого раза.
И все же мы смогли осветить края совсем не широкой, больше напоминающей нору, пещеры. Когда мы принялись спускаться, «Вороний камень» будто бы наблюдал за нами единственным глазом — вымоиной, образовавшейся в скале за долгие, очень долгие годы.
Внутри было тесно и сыро. В нос почти сразу ударил землистый запах плесени или лишайника.
Если попытаться встать здесь в полный рост, своды пещеры смыкались над головой слишком быстро. Потолок висел на высоте, не превышающей и роста ребенка. Мы с Алимом с трудом разместились напротив друг друга, уперлись спинами в шершавые стены, уселись на сыроватой земле.
Алим достал и поджег самодельную коптилку, сделанную из гильзы патрона к пулемету КПВТ. Ее огонек нервно заплясал на фитиле, робко выгнал тьму из пещеры, выбросил на стены нечеткие тени.
— Это не пещера, это настоящая дыра, — поморщился Алим, оглядываясь. — Даже страшно подумать, что девочка провела здесь так много времени.
— Она посчитала, что лучше так, чем отдаться в руки главарю бандитов.
Мы помолчали. Разделили пачку галет и запили их тепловатой, нагретой теплом тела водой из фляжки.
Я заметил, что Алим засыпает. Что клюет носом, прилагает усилия, чтобы бороться с накатывающим на него сном.
— У тебя температура, — не спросил, а утвердил я, поглядывая на пляшущий огонек коптилки.
Алим будто бы встрепенулся от моих слов. Потом проморгался.
— Ты с чего это взял, Саша? — Он изобразил удивление. — Нет у меня никакой температуры.
— Испарина. — Пожал я плечами, не глядя на Канджиева. — Я вижу, как на щеках поблескивает.
Алим посильнее закутался в плащ-палатку, забурчал себе что-то под нос.
— Пустяки, — угрюмо проговорил он. — От раны отхожу. Бывает, под вечер начинается. Да и какая разница? Обратного хода нам с тобой все равно нет. Ты же сам понимаешь, что это у нас, считай, дезертирство. Вернемся — пойдем под трибунал. Так чего же мне тогда про какую-то температуру беспокоиться?
— Спасибо, что пошел со мной, — помолчав немного, проговорил я. А потом улыбнулся Алиму.
Алим хмыкнул.
— А ты думал, я тебе самому разрешу на это самоубийство идти? Ты меня тогда в плену у душманов не бросил. И я тебя не брошу.
— Я знаю, Алим, знаю.
— Саш?
— Ммм?
— Ты почему мне с собой идти разрешил? В прошлый раз в горы не взял. А сейчас не даже не отругал, когда я следом прицепился. Не вернул меня назад. Это почему же?
Теперь хмыкнул я.
— Это что ж, я тут буду мерзнуть, а ты под БТРом теплую тушенку уплетать?
— Какую тушенку? — обиделся Канджиев, и обида его показалась мне совершенно искренней. — Да если б я узнал, что ты с лагеря сбег, тут же, при первом же случае, следом пошел бы. Где угодно б тебя отыскал.
Он помрачнел, отвернулся. А потом все так же обиженно повторил:
— Ты мне тогда у душманов сгинуть не дал, и я теперь тебе не дам.
— Вот поэтому, Алим, — улыбнулся ему я, — вот поэтому я тебя и взял.
На самом же деле причина была не только в этом. Я понимал, что столкнусь с целой бандой душманов. Пусть будет их и не двадцать пять человек, как говорил Сахибзад, пусть теперь их осталось многим меньше, но я все же один. И нужно было предусмотреть любые исходы событий.
Когда мы доберемся до логова Мерзака, может случиться так, что кто-то из нас погибнет. Тогда у второго будет шанс вернуться, чтобы доложить Мухе точное расположение логова, точное количество людей, а главное — показания о том, что американец Уильям Стоун действительно содержится в лапах Сахибзада. На это и был расчет. И потому я дал себе зарок, что если все пойдет не по плану, я всеми силами постараюсь дать Алиму спастись, чтобы он принес Мухе эти вести.
Тем более что к тому моменту в лагере уже может стоять движущаяся к нам спецгруппа. А особисты и разведчики своего не упустят.
— Сань, — снова спросил Алим, когда мы некоторое время опять помолчали.
— Что?
— А этот, Саша Бычка… он был тебе друг?
— Товарищ. Хороший боец, — покивал я. — Так что можно сказать, и друг.
— Так ты идешь за этим американцем, чтобы за него отомстить?
— Не только.
— А почему еще?
Я засопел.
— Помнишь про операцию «Пересмешник»?
Алим нахмурился, задумчиво сложил в складки лоб.
— Это про которую мы узнали тогда, когда еще на Шамабаде на левый фланг ходили? В горы?
— Да.
— Это ж про нее тебе тот пакистанский спец рассказал?
— Про нее.
— Ну… — Алим задумчиво нахмурился. — Ну и что?
— Этот американец, Алим, связан с «Пересмешником». Потому как стоило нам добраться до по-настоящему важных доказательств операции пакистанцев, как он тут как тут.
— Не понимаю, — признался Алим после того, как надолго задумался.
— На Шамабаде мы пережили многое, Алим, — сказал я. — Много хорошего, а еще плохого. И почти сразу после того, как я узнал о «Пересмешнике», все изменилось. Тарана отослали, меня перевели сюда, в мангруппу. Ты с заставы ушел. Кажется мне, что все это как-то связано. Что пусть не у всех, но у многих событий, что тогда произошли, был какой-то кукловод, а может быть, и несколько кукловодов. И что-то мне подсказывает, что одним из этих кукловодов и является американец.
— Это почему же ты так думаешь? — немного погодя спросил Алим.
— Чутье, — пожал я плечами.
Снова замолчали. Снова долго наблюдали за тем, как беспокойно, нервно подрагивает огонек коптилки. Как в такт ему дрожат и тени.
— А я думаю… — начал было Алим тихо.
— Тихо, — прервал его я полушепотом.
Алим замолчал, нахмурился. Потом поднял голову и стал прислушиваться.
— Слышишь? — напряженно спросил я.
— Слышу, — прохрипел Канджиев, задрав голову, словно охотничий пес. — Слышу, что снаружи кто-то есть.
От автора:
В 95-м его предал и убил лучший друг, но он не умер, а стал школьником в нашем времени.
ВТОРОГОДКА
Вышел 6й том: https://author.today/work/519009
Убийце и предателю не позавидуешь, его жизнь несётся по наклонной, но этого недостаточно! Предстоит разделаться со всей преступной группой. И схватка будет жёсткой. Не на жизнь, а на смерть!
Том 1 здесь: https://author.today/work/470570
— Наши? — в задумчивом напряжении прошептал Алим и затушил коптилку. Мы оказались в полной темноте. — Выследили и кинулись вдогонку?
Я смолчал.
Снаружи шумело. По большей части шумел ветер. Сегодня он оказался слабее, чем обычно. Порывы его не накатывали валами, не срывались в свист, как бывало в горах по ночам. Ветер лишь завывал, негромко, как-то издали. Как-то замогильно.
Потому среди этого, звучащего как бы на фоне, шума очень ярко выделялся другой — резкий хруст и шелест можжевеловых кустов. Несколько раз мне даже показалось, что я слышу человеческий голос. Однако слов, конечно же, различить было невозможно. Хотя, впрочем, это мог быть лишь обман слуха.
— Девочка им всё разболтала? — ещё сильнее напрягся Канджиев и даже подтянул поближе автомат. Тронул ручку затворной рамы так, будто бы хотел передёрнуть. Но передумал.
— Или, может, животное какое? Шакал? — прошептал он, продолжая строить догадки так, будто бы пытался успокоить себя последней из них.
— Будь здесь, — сказал я, подбирая автомат, — я попробую поглядеть.
— Давай я, — нервически пошевелился Алим, пересаживаясь на ноги. — Я тише тебя хожу.
— Сиди уж. Я слыхал, как ты пыхтел, когда в нору забирался.
С этими словами я указал взглядом на раненое плечо Канджиева. Алим нахохлился, но здравый рассудок всё же пересилил его острое желание доказать, что он всё ещё полезен.
А мне такого доказательства и не требовалось.
Я медленно, оберегая голову от тесных сводов, поднялся. К счастью, почва тут, в пещере, была достаточно мягкой, то ли песочной, то ли глинистой. Сырая земля нагоняла зябь, но оказалась неплохим подспорьем, когда мне пришлось двигаться почти бесшумно.
Я подобрался к норе. Забрался на неудобные каменистые ступеньки. Потом, оказавшись у жерла пещерки, замер. Прислушался.
Шум в кустах, к слову, кончился почти так же быстро, как и появился. А потом я услышал хоть и приглушённый, однако очень отчётливый отзвук человеческого голоса. Тон был злым. Казалось, кто-то достаточно громко ругался.
Я медленно перевесил автомат на шею. Оберегая крышку АК от того, чтобы она задела о камни, полез выше. А потом выглянул из норы.
Почти всё пространство передо мной заслонили собою кусты. И всё же они были не настолько высоки, чтобы закрыть ещё и хмурое, бугристое небо. А на его фоне я как раз и увидел его.
Тёмный, почти неразличимый силуэт незнакомца маячил впереди. Кем бы он, этот незнакомец, ни был, он что-то искал у «Вороньей скалы».
— Что там, Саша? — из недр нашей норы вдруг раздался беспокойный шёпот Канджиева.
— Тихо.
Я наблюдал, ждал. Человек вёл себя неуверенно, суетливо. Вёл так, будто бы был один. И страшился этого. А ещё он что-то искал. Однако по его неэкономным движениям, по его блужданиям у подножия скалы я понял — он вряд ли ищет нас. Скорее всего, он просто не знает, что он ищет. Вполне возможно — хочет просто абстрактного укрытия. Хочет спрятаться от ветра, ночи и непогоды.
И причудливая «Воронья скала», чей край, точно огромный птичий клюв, нависал над склоном, могла сойти за какое-никакое, но всё же убежище.
Тогда я подумал, что Махваш, возможно, именно так и нашла свою пещерку. Что она укрылась сначала под «клювом» скалы, а потом уже нащупала и нору.
Подтверждая мои догадки, неизвестный, охая и пыхтя, скрылся из виду. А потом и вовсе затих где-то под скалой.
Я подождал ещё немного. Снова отмахнулся от нетерпеливого вопроса Канджиева. Убедившись, что человек действительно один, я вернулся к Алиму.
— Человек, — сказал я. — Один. Возможно, заблудившийся пастух или душман.
— Он ушёл? — спросил Канджиев.
— Нет. Укрылся под скалой.
Я не видел, как Алим нахмурился, однако, судя по тому, что снайпер тяжело, а ещё очень нервно засопел, вся ситуация ему совсем не нравилась. Мне, впрочем, тоже.
— Переждём? — спросил он после недолгого молчания.
— Рисковать нельзя, — возразил я. — Пока мы тут сидим, мы в худшем положении, чем он. Одна-единственная граната — и мы покойники.
— С чего бы ему кидаться в нас гранатой? — удивился Канджиев.
— Ну, например, со страху.
Алим ничего не ответил. Видимо, задумался.
— Значит, будем брать? — спросил он наконец.
— Сдюжишь? — ответил я вопросом на вопрос.
Канджиев не думал ни секунды.
— Да, — ответил он решительно.
Я вздохнул.
— Алим, что ты пытаешься доказать?
Ответом мне снова стало молчание. Оно затянулось несколько сильнее, чем следовало бы. Значит, вопрос удивил Канджиева.
— О чём ты…
— Алим, — покачал я головой. — Ты всегда был осторожным охотником. Благоразумным человеком. Именно это и спасало жизнь как тебе, так и многим другим. И никогда, слышишь? Никогда безрассудством ты не отличался.
Алим промолчал. В темноте я заметил, как он слегка опустил голову. Он понимал, что я имею в виду.
— Если ты думаешь, что своей отчаянной отвагой искупаешь передо мной какую-то вину, то это не так. Потому что вины нет.
— Я… — начал было Алим, но не закончил.
Он хотел сказать ещё что-то, но я поднял руку в останавливающем жесте. Прислушался. Где-то у нашей пещеры послышался сухой человеческий кашель. Видимо, ничего не подозревающий незнакомец устроился на ночлег. Но в холоде, под вой ветра, заснуть он не сможет. Лишь погрузится в чуткую полудрёму.
Нужно было действовать быстрее, чем он заподозрит, что прямо у него под ногами прячется ещё кто-то.
— Ты ранен и у тебя жар, — проговорил я, глядя не на Алима, а наружу, вон из пещеры. — Потому я повторю: сдюжишь?
Алим ответил не сразу.
— Если… Если буду на подхвате, то должен.
— Хорошо. Только без глупостей. И на рожон не лезь.
Мы принялись медленно, очень аккуратно выбираться из нашей норы — сначала я, за мной — Алим. Двигаться было совершенно неудобно. То и дело мы рисковали наступить в можжевеловые кусты или, того хуже, оступиться и повалиться в шумный, суховатый кустарник.
Пришлось двигаться наполусогнувшись, сильно прижимаясь к неудобной форме скалы. Аккуратно и медленно преодолевать её выпуклые участки. Прятаться во впадинах. Готов поспорить, если бы не мерно шумящий ветер, незнакомец уже давно бы понял, что кто-то крадётся рядом.
Когда мы обогнули бугристый выступ «шеи» каменной птичьей головы, то наконец увидели его. Человек, укутавшись в шерстяное покрывало, прильнул к скале спиной. Он лежал прямиком под козырьком «клюва» и напоминал пыльный мешок, брошенный проходившим здесь когда-то путником. Вернее, напоминал бы, если б не автомат, который незнакомец обнял, нацелив дуло в подножие скалы.
Человек оказался душманом. Ну почему он здесь один?
Казалось, человек дремлет. Видимо, усталость заела его настолько, что он просто не в силах был сохранять бдительность. И не сохранил. Даже дал нам с Алимом возможность занять удачные позиции.
Я встал практически над ним. Совершенно спокойно направил дуло автомата на незнакомца. Алим сел правее него, тоже взяв мужчину на мушку.
А потом я просто свистнул.
Душман вздрогнул, чуть не выронил автомат, но всё же вцепился в цевьё дрожащими руками. Уставился на меня дурным взглядом.
— Оружие, — кивнул я на него автоматом. — Брось.
Алим что-то добавил на пушту. Душман, очевидно не успевший заметить снайпера, вздрогнул ещё раз. Выкатил на Канджиева безумные от страха и неожиданности глаза.
— Н-не… убивай… — умудрился выдавить он дрожащим голосом.
— О… ты смотри, — мрачно проговорил я. — По-нашему шпрехает. Оружие, говорю, на землю.
Взгляд душмана принялся перескакивать от меня к Алиму и обратно. А потом он, словно бы очнувшись от сильного шока, медленно поднял автомат коробкой вперёд.
«Ты посмотри, какой опытный, — подумал я с усмешкой, — знает, как оружие сдавать. Как держать его таким образом, чтобы все вокруг понимали — ты не успеешь перехватить автомат и выстрелить. Не успеешь, если даже захочешь».
Кажется, душман оказался пленником со стажем.
Раскутавшись из своего одеяла, дух очень медленно положил оружие перед собой. Потом, не ожидая никаких приказаний, столь же медленно вытащил нож из-за кушака и бросил рядом с автоматом. Послушно поднял руки.
— Не убивай… Не убивай, добрый шурави. Я потерялся… Я… Я ищу, где отдыхать!
Душман говорил с сильным акцентом и серьёзно коверкал слова. Очень неудачно путал ударения и выделял шипящие звуки. Но всё же говорил на русском языке. Это облегчало дело.
— Кто такой? — спросил я, даже и не думая опускать своего автомата.
— Я… Я Абубакар… — с трудом, испуганно просипел душман.
Утро, как часто бывало в горах, стояло серое и промозглое. Перед рассветом пошёл неприятный, зябкий дождь. Подхватываемый хоть и не слишком сильным, но порывистым ветром, он колол лица, норовил попасть за шиворот.
К восходу солнца всё стихло. Здесь, на дне ущелья, установилась неприятная зябкость. А ещё стоял плотный молочно-серый туман.
Муха стоял у командирской машины. Стоял и наблюдал за дорогой.
— Подходят, товарищ старший лейтенант? — обеспокоенно спросил Геворкадзе, сидевший на корточках у колеса.
— Должны вот-вот быть, — напряжённо проговорил Муха.
Мрачный Андро помрачнел ещё сильнее. Снял панаму. Пригладил вихрастые, тёмные и влажные после дождя волосы.
— И… и что вы им скажете? — спросил он негромко.
Весть о том, что спецгруппа должна добраться до их позиции утром, пришла поздно ночью. Муха знал, что вчера, примерно в полдень, два отделения ДШМГ погранотряда, а также специалисты то ли из КГБ, то ли из ГРУ, высадились в горах, примерно за двадцать — двадцать пять километров от их позиции. В безопасном месте. До позиции разведвзвода группа должна была дойти пешком.
Муха не знал подробностей о том, кого именно сопровождают десантники из ДШМГ. Не знал и оттого переживал ещё сильнее.
«Подготовить личный состав к подробному опросу — крутились у него в голове мысли о приказе начмана, — ничего не предпринимать».
— Ничего не предпринимать, — несознательно пробурчал Муха себе под нос.
— Чего? — не расслышал Андро Геворкадзе.
— Чего «чего»? — угрюмо переспросил Муха.
— Вы чего-то сказали, товарищ старший лейтенант? А то я не расслышал.
— Ничего. Ничего не сказал, — немного помолчав, ответил старлей.
Мухе показалось, что сержант снова задаст вопрос о том, что же предпримет Муха, если встанет вопрос о Селихове, но Геворкадзе, безошибочно уловив настроение своего командира, больше его не задал.
Муха почувствовал облегчение от этого.
Впрочем, облегчение быстро испарилось, сменившись неприятной, ползающей по всем внутренностям тревогой. А потом она и вовсе превратилась в беспокойство.
Всё потому, что из тумана, один за одним, стали выходить люди. Сначала проявлялись их нечёткие, тёмные очертания. И только потом, когда они приближались метров на тридцать, Муха мог разглядеть бойцов.
«Ни один секрет не просигналил, — мысленно и с недовольством отметил про себя Муха, — ни один».
Впрочем, он быстро одёрнул себя, прекрасно понимая, что пограничники, ровно так же, как и он сам, скованы почти непроглядным туманом.
В головном дозоре следовали пограничники, облачённые в маскхалаты. На груди некоторых, в разрезе халата, Муха видел тельняшки с синими полосами — символ, которым некоторые погранцы из десантно-штурмовых групп любили подчёркивать свою принадлежность именно к ВДВ.
Муха знал, что особо умудрённые бойцы умудрялись находить где-то открытые кителя, что носили десантники, и обряжаться в них. Естественно, и то, и другое происходило по личной инициативе бойцов — неуставщина, одним словом.
А ещё Муха знал, что разные начальники относились к подобным проделкам бойцов по-разному. Начальник Московского не одобрял, но посматривал сквозь пальцы.
На первый взгляд, вся группа, снабжённая маскировочными халатами, казалась совершенно однородной. Если не присматриваться, можно было подумать, что все, кто приблизились к точке взвода, — пограничники.
Однако Муха быстро понял, что это было не так.
В середине группы шли бойцы, державшиеся особняком. Неопытному глазу могло показаться, что это вовсе и не так. Что все солдаты топают одной более-менее разряжённой цепью, и всё же середка отставала от головного дозора несколько больше, чем следовало бы.
«Спецы, — подумал Муха, — да что-то их много. Сколько? Раз, два, три… Шесть… Нет, вроде бы семь человек».
Геворкадзе поднялся. Поправил бушлат и нацепил панаму. Уставившись на прибывающих, вздохнул.
— Чего стоишь? — буркнул Муха Геворкадзе, который, словно заворожённый, наблюдал за появляющимися из тумана людьми. — Поднимай парней. Готовность две минуты. Всех по местам. Свои идут, но проверка. Всем сохранять спокойствие.
Геворкадзе отрапортовал «Есть» и убежал вдоль колонны. Быстро исчез в тумане. Тут и там за своей спиной Муха заметил робкое шевеление. Бойцы, кто отдыхали, поднимались на ноги. Быстро, но тихо они стали занимать позиции за машинами и БТР, у камней и за импровизированными брустверами.
Геворкадзе вернулся быстро. Муха тут же стянул с плеч плащ-палатку. Сунул сержанту.
— Селихова нет, со мной пойдёшь их встречать.
— Й-есть… — вроде бы растерялся Андро, но потом быстро взял себя в руки, сунул плащ-палатку кому-то из своих бойцов.
Спецгруппа приближалась к лагерю намеренно открыто. Не таилась, давая себя опознать. Пусть за спиной солдат осталось солидное расстояние, однако они выглядели далеко не такими уставшими, как парни из разведвзвода. Хоть маскировочные халаты их и потемнели от сырой, смоченной дождём пыли, но создавали впечатление все ещё относительно свежей формы. Не то что мятые-перемятые кителя, брюки, галифе да бушлаты Мухиных ребят.
Спецгруппа остановилась метрах в пятнадцати перед БТРами Мухи. Вперёд вышел один из пограничников — высокий, худощавый, он стянул капюшон плащ-палатки. Встряхнул и нацепил влажноватую панаму. Выпрямился. Остальные ждали в молчании.
— Товарищ старший лейтенант! — взял под козырёк боец, — спецгруппа в составе двух отделений ДШМГ, оперативной группы специального назначения «Каскад» и представителей особого отдела прибыла к вам в расположение для выполнения специального задания.
Голос бойца, низкий, суховатый, показался Мухе смутно знакомым. Да и черты его лица, казавшиеся несколько расплывчатыми сквозь тонкую дымку тумана, — тоже.
— Командир группы, — продолжал боец, — майор ГРУ Наливкин! Докладывает старшина десантно-штурмовой манёвренной группы Московского погранотряда прапорщик Черепанов!
Муха несколько раздражённо выдохнул. Он знал прапорщика Черепанова. Знал, что тот служил на одной из линейных застав, но на какой именно — позабыл. А ещё Черепанов Мухе совсем не нравился. Старлей считал его упрямым и страшно твердолобым занудой, что на раз-два разрешал себе спорить с офицерами чуть ли не по любому поводу.
— Вот те на… — пробурчал Муха себе под нос.
— И ГРУ и КГБ, — тихо поддакнул Андро. — Всё в одном, как говорится, флаконе…
Муха не ответил, но махнул рукой — мол, да я не о том. Правда, он не был уверен, что Геворкадзе правильно понял его жест. В сущности, старлею было это безразлично.
Первую нервную реакцию у него вызвал именно Черепанов. И только несколько секунд спустя он подумал о том, что гости, которые к нему пожаловали, гораздо серьёзнее, чем он мог себе представить.
Когда Мухе сообщили о некой «спецгруппе», в составе которой придёт «особенный контингент», старлей ожидал увидеть особиста. Ну, может, двух-трёх.
«Многовато важных аббревиатур для нашего узкого ущелья, — мрачно подумал старший лейтенант, — ровно на две больше, чем хотелось бы».
Муха прочистил горло, понимая, что молчание, возникшее, когда Черепанов закончил рапортовать, слишком уж затянулось. Он вышел вперёд. Поискал взглядом командира спецгруппы.
Задача эта была совсем непростой. Бойцы группы казались настоящими близнецами — все как один одинаковыми. Однако командир ему неслабо помог: он, рослый, крепкий, широкоплечий, сделал шаг вперёд.
Конечно, Муха точно не знал, действительно ли именно этот боец — командир. Более того, сложно было разобрать, офицер он или солдат. Тем не менее, рискуя попасть в дурацкое положение, Муха выступил вперёд, уставился на широкоплечего и взял под козырёк. Судя по тому, что никакого замечания не последовало, Муха угадал.
— Товарищ майор! — проговорил Муха, — Докладывает старший лейтенант Муха, командир разведывательного взвода четвёртой мотоманёвренной группы погранвойск КГБ. Разведвзвод в количестве семнадцати…
Муха осекся, но быстро поправился:
… — шестнадцати человек, включая меня, выполняет боевую задачу по охране и обороне захваченной колонны противника и прилегающей местности.
Бойцы спецгруппы стояли неподвижно. На миг старшему лейтенанту показалось, что это и не люди вовсе. Что это какие-то миражи, навеянные туманом. Что они вот-вот исчезнут, развеются. Что от них вот-вот не останется и следа.
— Задача выполняется, — продолжил он. — В ходе боестолкновения с превосходящими силами противника вверенное мне подразделение уничтожило автоколонну из пяти единиц техники. А также уничтожило личный состав противника. Были захвачены трофеи: стрелковое вооружение, боеприпасы, документация. Все они зафиксированы и подготовлены к осмотру. В ходе исполнения боевой задачи нами захвачен один пленный. Также в ходе вынужденной спасательной операции спасён, а вернее спасена, местная жительница. Несовершеннолетняя.
Мухе показалось, что Наливкин как-то странно пошевелился. Будто бы сделал такое движение, что хочет убрать руки с автомата, висевшего у него на груди, и скрестить руки. Однако он ничего не сделал. Муха почувствовал странное, мимолётное, как выдох, облегчение. Но всё равно не смог расслабиться. Не смог отпустить собственное напряжение, сковывающее всё тело в предвкушении дальнейших… горьких событий.
— Посторонние лица в расположении взвода отсутствуют, — проговорил Муха и сделал небольшую паузу. Потом спросил: — Разрешите продолжить выполнение задачи?
В ущелье повисла тишина. Тишина почти столь же густая, как и туман, лежавший на дне ущелья.
— Разрешаю, — прозвучал наконец низкий, несколько трубный голос майора.
Только после этого группа из недвижимых статуй превратилась в нормальных людей. Они зашевелились. Забряцали оружием. Кто-то кашлянул. Бойцы устало побрели к БТРам.
Муха и Геворкадзе направились им навстречу, но дальше границы, что очертили края брони их БТР, не зашли.
— Ну здравствуй, старший лейтенант, — несколько насмешливо поздоровался майор Наливкин. Ну что? Всё воюете?
Мухе не понравился панибратский тон майора. А шутки он и вовсе не оценил. Впрочем, Наливкин быстро это заметил и нахмурился.
— Здравия желаю, товарищ майор, — суховато ответил Муха. Протянул протянутую Наливкиным могучую пятерню.
Поздоровался так же и с остальными офицерами: близнецами-лейтенантами из «Каскада», а также особистами и старшиной Черепановым.
Черепанов угрюмо уставился на разрушенную колонну. Поджав губы, засопел.
Особистов, к слову, оказалось трое. Однако знал Муха только одного — капитана Тюрина, который несколько раз наведывался к ним в мангруппу, расследуя дисциплинарные нарушения солдат. С остальными — невысоким и чернявым таджиком Шариповым и рослым, светловолосым Орловым, — он знаком не был.
— Значит так, — начал Наливкин, когда неформальное знакомство закончилось, а Черепанов повёл своих погранцов занимать оборону вместе с парнями Мухи. — Думается мне, товарищи офицеры особого отдела немедля примутся за осмотр вещественных улик и документов.
С этими словами Наливкин глянул на троицу особистов. Муха почему-то ожидал, что те все разом потемнеют лицами. Однако потемнел только Орлов.
— А мы с тобой, — Наливкин понизил голос, — потолкуем кое о чём.
— Знаете, товарищ майор, — вдруг подал голос Орлов.
Голос оказался сильным, командирским. Зычным. Муха даже внутренне от него вздрогнул.
— Знаете, товарищ майор, — мне бы хотелось в первую очередь начать с допроса личного состава. Пока, так сказать, память у них ещё свежа.
— Думаю, пока вы занимаетесь трофеями, протухнуть она не успеет, — кисловато пошутил Наливкин.
Шарипов и Тюрин переглянулись. Взгляд Орлова недобро, а ещё очень упрямо блеснул.
— Вынужден настаивать, — ответил Орлов. — А начать я хочу с вашего замкомвзвода. Скажите, где тут старший сержант Селихов?
Воронья скала. Ночь. До прибытия специальной группы в лагерь пограничников остается около пяти часов.
— Я служу Мирзак-хану, сыну Атауллы! — продолжал душман, назвавшийся Абубакаром.
Дух весь сжался, стараясь прикрыться от направленных в него стволов автоматов руками. Кроме того, он постоянно прятал от нас лицо, так, будто бы не хотел смотреть, что на него указывают оружием.
— Где остальные? Где твой отряд? — спросил я холодно.
Абубакар принялся заикаться. Бормотать что-то себе под нос.
— Я не понимать! Я давно не говорю русский языка! Я не понимать что…
Алим бросил ему что-то на пушту. Душман торопливо ответил. Добавил по-русски:
— Я уже не с ними! Я ушел! От Мирзак-хана много кто ушел! Много кто еще хочет уходить! Сейчас у него плохо!
Мы с Алимом переглянулись.
— Дезертир, что ли? — недоверчиво спросил Алим.
— Почему ты ушел? — вместо ответа Канджиеву, строго спросил я у душмана.
— А-а-а-а? — сломавшимся голосом вопросил Абубакар. — Я вам все говорить! Говорить все, что захотите! Только не надо убивать! Не надо стрелять!
— Говорю, почему ты, — четко выговаривая каждое слово, принялся спрашивать я, — почему ты ушел от Мирзак-хана?
— Не надо убивать! — попрежнему пряча лицо от автоматов, повторил Абубакар.
Я поджал губы. Потом опустил ствол своего АК. Пронаблюдав за мной, то же самое проделал и Алим.
Абубакар еще пару мгновений сидел, показав нам свои отчетливо подрагивавшие руки. Потом, наконец, заметил, что оружие опущено. Глаза его испуганно забегали. В следующий момент он будто бы очнулся:
— Спасибо! Спасибо, добрые господины! Спасибо что…
— Отвечай на вопрос, — жестко перебил его я.
Абубакар замолчал, но рта не закрыл. Попискивая и пыхтя от страха, уставился на меня перепуганным чуть не до смерти взглядом. Страх, который просто светился в его выделявшихся в темноте, широко раскрытых глазах, буквально плясал у духа на радужках.
— Мирзак-хан привел горы свой дочка! Хотел свадьба с уважаемым Халим-Бабой! Халим-Баба говорил — нет девочка, нет свадьба! Халим-Баба говорил, дает три дня, чтобы найти девочка! А как ее найти, когда девочка нет⁈
— Саш, ты понял, че он бормочет? — спросил Алим холодно. — Я — ничерта. Хотя вроде и по-русски говорит. Эй ты! Отвечай яснее на поставленный вопрос! Ни то…
Абубакар снова втиснулся в скалу от страха, едва Алим поднял голос. Я остановил Канджиева жестом.
— Спроси его на пушту, что да как, Алим. Нету у нас времени на долгие расспросы.
Алим спросил. Абубакар отвечал все таким же торопливым, возбужденным голосом. Да говорил так быстро, что аж запыхался.
— Он говорит, — внимательно выслушав душмана, сказал Алим — что этот Мирзак приказал ему найти девочку. Махваш, то есть. Велел справиться с задачей за три дня. Иначе этот Халим-Баба свадьбу отменит. Ну а он…
— А он не справился, — догадался я. — И до конца третьего дня убежал, чтоб на орехи от своего командира не получить.
— Вроде того, — Алим совершенно буднично покивал и пожал плечами. — А теперь на нас наткнулся.
— Вы… Вы ищите Мирзак? — обращаясь ни к Алиму, а ко мне, с какой-то надеждой в голосе пролепетал Абубакар. — Я могу рассказать все! Сколько у него люди! Сколько у него патроны! Где он отдыхает! Все могу! Только не убейте! Не стреляйте! Я хочу уходить!
Мы с Алимом молчали. Холодно смотрели на Абубакара.
— Клянусь Аллахом! Клянусь всевышним, что когда буду живой, то никогда больше не воевать! Никогда больше в горы не ходить! — продолжал молить Абубакар. — Буду жить спокойный! Буду каменьщик! Буду как раньше!
Абубакар подался вперед, сделал такой жест, будто бы хочет потрогать меня за голенище, но быстро одернул руку, когда я отступил.
— Буду как раньше, — положив пятерню на грудь, клялся он, — буду рабочий! Я ж был рабочий! Был в Кабуле! Там с шурави стройку делал! Много стройку! А потом война! Потом нечего было есть! Надо было идти на войну, чтобы было есть!
Видя, что мы не сильно впечатлены его рассказом, он на секунду замолчал. Сглотнул. Потом заговорил снова, заканючил, словно теленок, просящий материнскую сиську:
— Клянусь Аллахом! Я никогда, ни одного русского не убивал! Ни одного! Только водил людей в горах, а шурави не убивал!
— Больно охотно ты клянешься, — не выдержал Алим, и голос его прозвучал очень недобро. — Больно часто.
— Я не вру! Клянусь душой моей мамы! — снова поклялся Абубакар.
Алим гневно засопел. И тем самым еще сильнее перепугал душмана.
— Ладно, отставить, — сказал я, видя, что Алим мало-помалу теряет самообладание.
Потом я медленно опустился на корточки. Поставил автомат затыльником приклада на землю. Так, чтобы душману очень хорошо было видно мое оружие.
— Говоришь, что можешь рассказать все про отряд Мирзака? Знаешь, сколько у него людей. Знаешь, где именно он находится, так? И дорогу покажешь?
Несмотря на то, что Махваш примерно обрисовала нам, где логово ее отца, описание ее было очень условно. Девочка не то что не умела ориентироваться в сторонах света, она плохо понимала, где лево, а где право. Потому объясняла через запомнившиеся ей ориентиры: «Воронью скалу», камни особой формы. Кусты и деревца, что ей запомнились. Сказать, что от подобной «картографии» было мало толку — значит не сказать ничего. Да, мы могли попытаться найти укрытие Мирзака, а вместе с ним и американца, и по этим ориентирам. Однако такое предприятие заняло бы немало времени. А еще — не было гарантий, что мы что-то не пропустим. По большому счету, искать дорогу к стоянке душманов нам приходилось полуинтуитивно. Но если этот дезертир укажет нам путь, дело пойдет гораздо быстрее.
Душман, который, казалось, уже подуспокоился, испугался снова. Его широкое, с куцей бородкой, лицо вдруг вытянулось.
— Не понимаю. Не понимаю, что это будет на русском… — залепетал он жалобно.
— Не бреши. Ты прекрасно все понял. Покажешь нам дорогу, а потом иди на все четыре стороны. Мы тебя не убьем, — сказал я. — Но попробуешь обмануть, попробуешь схитрить, и не выйдешь живым из этого ущелья. Понял?
Душман некоторое время молчал, открыв рот в полнейшем изумлении. Его небольшие, темные глазки бегали. Даже в темноте я видел, как в панике мечутся зрачки Абубакара.
— Если Мирзак-хан увидит меня, — пробормотал он, — если поймает… то будет резать мне голову…
— Значит, тебе же лучше, — ответил я, вставая, — чтобы мы подобрались к лагерю твоего бывшего командира незамеченными, душман.
Семь часов спустя. Утро…
— Не поверил он ничерта, — пробурчал Ефим Маслов, поглядывая на то, как капитан КГБ Орлов осматривает что-то под каменистым навесом скалы, напоминающей голову какой-то хищной птицы. — Ничерта он старшему лейтенанту Мухе не поверил.
— Не поверил, — подтвердил Наливкин задумчиво, — это ж что за разведгруппа такая? Из двух человек. Чего они наразведывают?
Не успела спецгруппа явиться в расположение разведвзвода, как начался цирк. Орлов потребовал допросить пограничников, а начать хотел именно с Селихова.
«А этот лейтенантик молодец, — подумал Наливкин, перебирая в голове воспоминания. — Не растерялся. Нашел, как отбрехаться».
Муха выдал Орлову, что Селихова, де, в лагере нету. Что он и еще один боец по фамилии Канджиев выполняют особый приказ Мухи.
— Мной, товарищ капитан, — строя уверенный вид, докладывал тогда Муха Орлову, — был замечен предположительно американский советник. Отделение, которым командовал Селихов, вычислило его входе штурма колонны. Однако в тот раз американский советник скрылся. И попал в плен к какой-то группировке душманов. Я поставил Селихову приказ разведать местоположение их лагеря, которое должно быть поблизости.
Наливкин немного знал Орлова. Было дело, пересекались. И Орлов повел себя ровно так, как и предполагал майор. Он разорался, пригрозил Мухе уголовной ответственностью за нарушение приказа начальника мангруппы, да разошелся так, что Наливкину пришлось вмешаться.
А потом начались допросы. Орлов будто бы напрочь забыл и о трофеях, и о солдатах Мухи, которых порывался допросить. Вместо этого он немедленно принялся за пленного и спасенную пограничниками девочку. Стал допрашивать их обоих.
Наливкин же занялся в первую очередь самим Мухой. Пытался говорить со старшим лейтенантом мягко и по-дружески. Не давить лишний раз. И узнал многое.
— Американец нашего застрелил, — признался ему тогда Муха. — Ну а Саня за ним кинулся. Никак я не мог ему помешать. Думаю, если б даже арестовал, он бы нашел способ, как выкрутиться.
— Нашел бы. Еще как нашел, — согласился тогда Наливкин. — А Саню знаю хорошо. Ну не бойся, старлей. И мы тоже не пальцем деланные. Как-нибудь выкрутимся из всей этой истории. Да только, — майор понизил голос, — языком пока сильно не болтай. И придумай, что капитану Орлову сказать, если начнет приставать с расспросами. Понял?
Когда Орлов закончил допрашивать душмана и девочку, немедленно заявил, что организует поисковую группу. Что Муха непременно должен передать ему под временное командование отделение бойцов. Что они идут в горы. С какой именно целью предпринимается поход, Орлов не сказал. Да и говорить не надо было. Все и так знали.
А Мухе же Орлов посоветовал все же припомнить приказ начальника мангруппы и не отходить от колонны. Не совать нос в чужие дела. Да только выразился он несколько более по-ученому:
— Не переступайте границ вашей ответственности, товарищ старший лейтенант, — сказал он Мухе холодно. — Настоятельно рекомендую вам все же придерживаться указаний командования. Если не хотите еще сильнее наломать дров.
Наливкин же не упустил момента вмешаться и тут. Майор прекрасно понимал логику Орлова — факт пакистанского присутствия налицо. Вещдоки никуда не сбегут, а вот Селихов, а тем более американец — вполне могут.
И если Орлову требовалось допросить старшего сержанта и арестовать американца, то у Наливкина были несколько другие планы и уж точно совершенно другая мотивация.
«Догадывается Сашка, — думал майор, — догадывается, что американец, что этот Стоун, связан с событиями на Шамабаде. Что именно он стоял за нападением душманов на Шамабад. Не знаю, как Селихов к этому пришел, но догадывается».
Наливкин слышал что-то про некую операцию «Пересмешник», знал даже, что ГРУ ведет какие-то разработки в этом направлении. Прорабатывает линию. Однако задача майора была совершенно другой — взять американца живым, как лицо, причастное к вторжению душманов на советскую территорию, на заставу Шамабад. И если раньше для этих целей он хотел привлечь Селихова, как опытного, а главное мотивированного бойца, то теперь, возможно, добиться цели получится, переступив через две ступеньки разом.
Вот только знал он так же, что КГБ тоже нужен американец. Нужен, чтобы самим проработать линию «Пересмешника».
Наливкин не собирался делиться бывшим специальным агентом ЦРУ Стоуном с КГБ. И уж точно он не потерпит, чтобы особисты крутили Селихова как хотели.
Именно поэтому майор настоял на том, что поисковая группа будет смешанной — двое от КГБ и двое от ГРУ. Командовать группой, как старший по званию, будет он сам.
Орлов некоторое время поупирался, но под давлением обстоятельств все же отступил. Тогда отряд в составе отделения бойцов старшего сержанта Геворкадзе, капитана Орлова с капитаном Тюриным, а также майора Наливкина и лейтенанта Маслова выдвинулся в горы. Первой остановкой стала указанная девочкой скала, похожая на голову птицы.
— Посмотрите, товарищ майор, — кивнул Ефим Маслов на Орлова, рассматривающего какие-то следы под клювом. — Товарищ капитан-то что-то нашел. Пойдемте спросим, а?
— Да ну его. Он все равно ничего не скажет, — подставляя лицо ветру, осмотрелся Наливкин.
Ефим нахмурился.
— Это почему ж не скажет?
— Не захочет, — пожал плечами Наливкин. — Я его уже чуть-чуть знаю. Самим смотреть придется. Но сначала подождем, пока Орлов отвалит. Тогда может, чего и высмотрим.
— А чего ему молчать? Мы ж, считай, одно дело делаем, — возмутился Ефим Маслов.
— А ему, — Наливкин сплюнул, — ему до фени.
— Да ну, товарищ майор. Наговариваете. Ну не может же он быть таким козлом, а?
Наливкин строго посмотрел на лейтенанта. Маслов потупил взгляд.
— Виноват, товарищ майор. Забылся чего-то.
Наливкин вдруг помягчал, и Ефим быстро понял, что майорская мина была лишь очередной издевкой.
— Может, Фима. Еще как может. Вот пойдем, поглядишь.
Они направились к Орлову. Капитан КГБ все еще сидел на корточках у каменной стены. Шептался о чем-то со своим коллегой Тюриным.
— Ну чего, товарищ капитан? — весело спросил Наливкин. — Нашли чего-то?
Орлов обернулся. Наградил Наливкина таким угрюмым взглядом, что ему позавидовал бы и трухлявый пенек.
Ничего не сказав, он встал, что-то спрятал в карман бушлата. А потом они с Тюриным удалились. Пошли вдоль скалы, к невысоким кустам можжевельника, которыми поросло почти все подножие.
— Ну я ж сказал? — с улыбкой бросил Наливкин Ефиму.
Осмотр местности вокруг скалы продолжался недолго. Тем не менее, группа отыскала следы солдатских сапог, а также спортивной обуви. Как потом все же умудрился узнать Наливкин, Орлов обнаружил упаковку от солдатских галет. Вполне возможно, что Селихов и Канджиев тут были.
— Ну скажи мне, Денис, — Наливкин подошел к задумавшемуся о чем-то Орлову. — Ну чего ты такой кислый, а? Это там, в кабинетах у нас «конфликт интересов». А тут, в горах, все мы в одной лодке сидим. У всех одни и те же проблемы: духи, американец, холод этот собачий. Так еще и ты выпендриваешься.
— Так если проблемы у нас с вами одни, — проговорил Орлов, пожевывая травинку, — чего ж вы от меня старшего лейтенанта Муху выгораживаете, а? А он, в свою очередь, выгораживает Селихова. Уж я успел чуток с делом этого старшего сержанта познакомиться. Тот еще паренек. Своевольный.
Наливкин помрачнел.
— Если б не Селихов, — сказал он, — ни вы, ни мы никогда б на след этого американца не вышли. Никогда б не случилось так, чтобы цэрушник раз, и у нас перед носом оказался.
— И знаете, что это доказывает? — Орлов сплюнул травинку.
Наливкин молчал.
— Что у нас с вами, товарищ майор, совершенно разные проблемы.
— Товарищ майор!
Наливкин обернулся.
Из-за кустов можжевельника торопливо вышел и направился к ним с Орловым Ефим Маслов.
Наливкин заметил, что пограничники, помогавшие лейтенанту вести осмотр, засуетились.
— В чем дело? Докладывай, — строго сказал майор.
— Мы нашли пещеру, товарищ майор, — сказал Маслов, покосившись на стоящего рядом Орлова. — Там, у основания скалы. На нору похожа.
— И что? — спросил Наливкин.
— А в ней тело, товарищ майор. Труп какого-то душмана.
Ночь. Вороний Камень. До обнаружения трупа три часа.
— Выглядишь неважно, — проговорил я Алиму, вглядываясь в его желтоватое от отблеска огня коптилки лицо.
Лицо пограничника поблескивало от выступившей на лбу и щеках обильной испарины. Губы его подрагивали.
Несмотря на то, что я отдал Алиму и свою плащ-палатку, согреться он не мог. Временами дрожь усиливалась настолько, что Канджиев начинал постукивать зубами.
— А? Чего? — Алим вздрогнул так, будто резко проснулся после беспокойного сна.
Потом глянул на меня. Взгляд пограничника несколько мгновений казался рассеянным. Сфокусировался не сразу.
— Жаропонижающее принимал? — спросил я.
— А… Да… — Алим встряхнул головой, как бы стараясь прогнать сонливость.
— Хорошо. Прими еще и поспи. Я подежурю.
Алим поджал губы. Глянул на Абубакара, закутавшегося в свою шерстяную накидку. Душман прислонился к дальней стене пещерки и то и дело опасливо поглядывал то на меня, то на Канджиева. Если вдвоем тут сидеть было достаточно тесно, то втроем — невероятно тесно. Трусливому Абубакару пришлось вжаться в сжаться, чтобы не касаться коленями моего или Алимова колена.
— А этот? — Алим указал взглядом на Абубакара.
— Этот никуда не денется. Я за ним прослежу, Алим.
Канджиев еще сильнее закутался в плащ-палатку. Я заметил, что его движения стали медленными и какими-то заторможенными.
— Господа могут ничего не бояться, — послушав наши разговоры, вдруг начал Абубакар. — Враг моего врага — мой друг. Воины Мирзак-Хана ходят всюду. Смотрят, чтобы к лагерю не подходили чужие. Если меня найдут — убьют. Скажут — сбежал.
Алим молчал, хмуро и недоверчиво уставившись на Абубакара. Душман растерянно улыбнулся ему в ответ, но одними только губами.
Молчал и я. Только лишь сидел, подобрав такое положение, чтобы конечности меньше затекали, а мышцы больше отдыхали. Все же нужно было поднабраться сил перед началом нашей утренней вылазки.
— Мирзак-Хан — очень строгий вождь, — сказал Абубакар, чтобы изгнать мрачную и явно пугающую его самого тишину. — Два дня тому назад он казнил двух моджахедов, которые ушли с поста. Сурово казнил.
— Это как же? — монотонно и совершенно равнодушно спросил Алим.
Абубакар помялся немного. Понятно было, что вспоминать подобное ему не очень хотелось, но молчать он побоялся.
— Мирзак-Хан собрал всех и велел смотреть, как предателям отрезают головы заживо, — сказал он и поморщился. — Если меня поймают, тоже будут резать голову.
Алим отвернулся, стиснул ворот плащ-палатки, потому что снайпера снова затрясло.
— Потому, — немного испуганно продолжил Абубакар, стараясь не смотреть на дрожащего Канджиева, — потому мне нельзя, чтобы Мирзак-Хан меня поймал. Я бы…
Он осекся. Глянул на меня заискивающим, очень просящим взглядом.
— Потому я бы, если господа разрешат, не хочу подходить близко к месту, где отдыхает Мирзак-Хан. Не хочу, чтобы меня увидели. Так можно, а?
— И все же, — не ответил я на его вопрос, — ты не испугался потерять голову, когда решил убежать.
— О-о-о-о… — покачал головой Абубакар. — Лучше рискнуть головой, чем знать, что может сделать Мирзак-Хан с теми, кто ослушался его приказа. Кто не сделал то, что Мирзак-Хан хочет.
— И что же он делает с такими? — спросил Алим Канджиев.
— Файзулла и Муштак узнали, — сказал Абубакар. — Шесть дней тому назад мы встретили других моджахедов. Одних из тех, что вон там, в пещерах сидят.
Абубакар поморщился. Продолжил:
— Тогда получилась плохая драка. У нас было много мертвых. Мирзак-Хан тогда сказал, что Файзулла и Муштак, хоть должны были наблюдать, смотрели в другую сторону. Сказал, что мы слишком поздно увидели чужаков. За это плохое дело Мирзак-Хан велел обжечь обоим пятки и заставил их плясать на камнях. Файзулла умер тем же вечером. Муштак — через два дня.
Абубакар вздохнул.
— Голова — быстро, — пояснил он. — А пятки — очень долго. Очень больно. Лучше уж голова.
— Какой свирепый этот ваш Мирзак, — ухмыльнулся я.
— А? Не пойму, — нахмурился Абубакар.
Я не посчитал нужным отвечать. Зато заговорил Алим, только что принявший таблетку анальгина и запивший ее водой:
— Он говорит, злой твой Мирзак-Хан. Плохой человек.
— Мирзак-Хан? — удивился Абубакар. — Нет. Не злой. Моджахеды у него плохие. Раньше Мирзак-Хан управлял хорошими моджахедами. Славными воинами. Но как с Абдул-Халимом все случилось, так не стало больше тех моджахедов. Ушли. Пришлось Мирзак-Хану искать новых воинов. А это и не воины. Это…
Абубакар издал губами неприличный звук. Добавил:
— Кух-и-Хар…
Алим хохотнул.
— Он сказал…
— Знаю, слыхал, — кивнул я. — «Дерьмо ослиное».
— Да-да, — довольно покивал головой Абубакар. — Так и есть. С этими моджахедами по-другому нельзя. Надо, чтобы подчинялись. А по-другому не хотят.
Абубакар, видимо, решил, что неплохо вписывается в нашу с Алимом компанию, а потому старался сойти за «своего» так рьяно, что аж вспотел. А еще разоткровенничался.
— Жестокий Мирзак-Хан бывает только с теми, кто связался с шурави. Кто с ними заодно стал. Или кто мог, а не убил. Таких он привязывает к дереву, вспарывает кишки и оставляет умирать.
— А ты, — Алим мрачно глянул на Абубакара, — кажись, именно из таких.
Абубакар аж в лице переменился. Даже в свете коптилки было видно, как он побледнел.
— Я… А я… — растерялся душман, но быстро нашел, что ответить: — А потому мне нельзя обратно. Потому мне к Мирзак-Хану дороги нет!
«Ну или, — угрюмо подумал я, — ты, сукин сын, можешь попробовать обелиться в глазах своего „хана“, если поймешь, что жаренным пахнет. Ну ничего. Я буду держать с тобой ухо востро».
Некоторое время мы сидели молча. Абубакар нервно покашливал. Алим, казалось, спал. Я следил за тем, как на фитильке коптилки танцует огонек.
— Я… Мне надо… — замямлил вдруг Абубакар, разбудив Алима. — Надо…
Душман, кажется, засмущался. Принялся мяться и одновременно будто бы перебирать слова в уме.
— Мне надо… Берун рафтан лозим аст…
Я хмуро, с немым вопросом, глянул на Абубакара. Его, кажется, это напугало.
— Лозим аст… — повторил он как-то жалобно.
— Он просится по нужде, — пробурчал Алим сонно.
— Да! Да! — закивал Абубакар. — Нужда! Мне надо по нужде! Я долго терпеть! Еще когда вы меня нашли, уже терпел!
— Сиди давай, не выпендривайся, — сердито проговорил ему Алим.
— Ничего. Я выведу, — я многозначительно взял автомат, — не хватало, чтобы у нас тут еще и ссаньем воняло. Ну выходи, Абубакар. Ты первый, я за тобой. Только без глупостей.
Абубакар с трудом, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, выбрался из неудобной норы. Я следовал за ним, держа наготове автомат.
— Далеко не ходить. Давай по-быстрому, — начал я, оглядываясь и стараясь рассмотреть что-то в кромешной тьме, — давай по-быстрому и обратно.
Снаружи, казалось, не существует никакого мира. Есть только тьма, порывистый ветер да неприятный, колкий дождик, норовящий укусить в лицо и шею. Глаза, привыкшие к огоньку коптилки, отказывались воспринимать окружающую действительность.
Любой рельеф местности, любые обводы гор и скал, черное, гладкое и очень беззвездное от затянувших его туч небо — все казалось одной сплошной темнотой.
— Я уже все. Я уже почти, — бормотал Абубакар, став подальше от входа и отвернувшись к скале.
Он бормотал еще что-то, но слова пленного душмана то и дело глотал ветер.
Я, сидя на колене неподалеку от душмана, внимательно следил за силуэтом Абубакара. Положил палец на спуск и незаметно снял предохранитель, готовый в любой момент, стоило духу сделать слишком быстрое движение, нажать на спуск.
Абубакар, конечно, этого не замечал. Когда он обернулся, я уже опустил автомат.
— Спасибо, добрый господин, — с облегчением проговорил он, подходя ко мне, — спасибо, что разрешил.
— На землю… — негромко, но строго приказал я.
— Чего⁈
— На землю!
Душман было заозирался, когда понял, что я что-то заметил вдали. Но я не дал ему ничего разглядеть. Только схватил за одежду и повалил на землю. Заставил прильнуть к сырой от дождя почве прямо под можжевеловым кустом.
— Чего⁈
— Молчи…
Впрочем, на его вопрос мне больше не требовалось отвечать. В следующее мгновение Абубакар и сам понял, что произошло.
На склоне, не очень далеко от нас, плясал тускловатый, желтый свет фонарика. Кто-то спускался по склону.
Мы с Абубакаром затихли, стараясь лишний раз не шевелиться. А потом ветер донес до нас голоса. Их голоса. Незнакомцы говорили не по-русски.
— Тихо, без резких движений, — шипел напрягшемуся Абубакару чуть не на ухо. — Пройдут мимо. Не заметят нас.
— Они идут сюда… — прошептал он. — Прямо сюда.
Душманы, по всей видимости, кого-то искали. Возможно, самого Абубакара. Причем искали грамотно — тщательно освещали закоулки светом своего фонаря. А еще шуровали в кустах, что встречались им на пути.
Я поближе подтянул автомат. В темноте решительно невозможно было определить точное количество врагов. Однако мне казалось, что их здесь не меньше пяти.
— Нам не укрыться…
Душманы шли. И оказались несколько ближе, чем можно было бы подумать изначально. Темнота сильно искажала чувство расстояния. Абубакар уставился на них внимательно. Смотрел, словно охотничий пес, почуявший дичь.
«Ну давай, душман, — думал я, внимательно наблюдая не за духами, а за каждым движением Абубакара, — давай. Только лишь сделай глупость, и тогда…»
Абубакар сделал.
Быстро, удивительно быстро для человека его комплекции, он накрыл цевье моего лежащего на земле автомата рукой, приподнялся на локте. И только и успел, что набрать воздух для крика.
Потому что я был еще быстрее. Не теряя ни секунды, я выбросил руку вперед. Несколько неуклюже, но достаточно точно ударил ему в открытое горло молотом кулака.
Абубакар тут же поперхнулся, припал к земле, захрипел и даже попытался было подняться. Но я навалился сверху. Зажал ему бессильно открытый рот ладонью.
— Тихо… Тихо, сукин сын, — прошептал я, сдерживая конвульсивно дергавшегося подо мной Абубакара.
Душман, лежа на животе, скреб руками, сучил ногами, разрывал землю носками кед. Я был сверху. И, судя по тому, что с каждым мгновением душман бился все слабее, я повредил ему гортань, перекрыв доступ кислороду.
— Тихо… — прошипел я сквозь зубы, наблюдая за тем, как душманы проходят совсем рядом, в считанных метрах. Как один из них подходит к кустам можжевельника и шурует в них то ли палкой, то ли прикладом автомата. Как дух с фонарем подсвечивает ему кусты и скалу над нашими с Абубакаром головами.
Нас не заметили.
Духи, тихо, устало переговариваясь, последовали дальше. Когда они скрылись за какой-то складкой местности, Абубакар уже не шевелился.
— Алим, вставай, — позвал я Канджиева, втаскивая в нору тело душмана.
Алим подскочил, не совсем понимая, что происходит. Я заметил, что он встал с ощутимым трудом. Чуть не ударился головой о свод пещеры и даже пошатнулся.
Изгиб прохода и то обстоятельство, что пещера находилась несколько ниже уровня земли, исключали возможность увидеть свет нашей коптилки. Тем не менее я приказал затушить ее.
С трудом, на ощупь, мы втащили мертвого Абубакара внутрь.
— Что с ним? — хриплым, обеспокоенным голосом спросил Алим.
— Убит.
Я быстро обрисовал ему ситуацию. Алим тихо выругался матом.
— И что? Что делать будем? — спросил он, когда с трудом, выбившись из сил после манипуляций с трупом, уселся на землю.
Голос уставшего от физического напряжения и лихорадки Канджиева прозвучал почти равнодушно. Почти спокойно.
— Переждем, — сказал я в темноту, — я встану на часах. Понаблюдаю за противником. А с рассветом, если путь будет свободен, мы выдвигаемся.
— Понял, — прозвучал голос Алима. — Давай… Давай я сменю тебя немного позже, отдохнешь.
— Хорошо, Алим, — ответил я, прекрасно понимая, что дежурить мне придется самому. Что Алим слишком слаб, чтобы выпускать его на вахту.
А еще я понимал, что мой первоначальный план под угрозой. Что случись непредвиденная ситуация, Алим вряд ли сможет добраться до лагеря пограничников сам.
«Ну что ж. Если гора не идет к Магомету…» — подумалось мне.
Тем более, идея, как подстраховаться и когда спецгруппа пойдет за нами, а что она пойдет я почти не сомневался, навести их на правильный след. След, ведущий к лагерю Мирзака.
Утром. Где-то на склоне
— Ищите! Ищите еще предметы, которые он мог оставить! — командовал Наливкин.
К десяти часам утра группа забралась достаточно высоко в горы. Они не петляли от ориентира к ориентиру так, как указала Орлову девочка. Путь оказался почти очевидным. Все потому, что каждые несколько сот метров подъема они находили…
— Товарищ майор! — крикнул сержант Геворкадзе, когда один из пограничников поднес ему какой-то предмет. — Еще кое-что нашли!
Приблизившись, Наливкин увидел в руках сержанта пустой, коричневый бакелитовый магазин от автомата Калашникова.
— Думаете, очередная метка? — спросил Ефим Маслов задумчиво.
— Уверен, — кивнул Наливкин. — Чисто селиховский почерк.
— Это как? — удивился лейтенант.
— А ты, разве, не слыхал ту историю, когда Селихов еще на заставе дал взять себя в плен, а потом поисковую группу на душманов собственными портянками навел, а?
С момента, как они нашли тело душмана в норе под скалой, прошло два часа. Вместе с этим группа обнаружила в пещерке следы пребывания пограничников: пустые гильзы, пустые пластинки от таблеток, забытую коптилку из гильзы от патрона КПВТ.
Орлова больше интересовало тело, однако Наливкин смотрел именно на вещи.
Душман, к слову, опознать которого никак не удалось, ведь у него не было при себе ничего, что могло бы указывать на личность, оказался убит очень ловко. Вначале Орлов решил, что его удушили. Однако, судя по характерной гематоме на горле, а также деформированной форме кадыка, Наливкин предположил, что его завалили одним точным ударом в шею. Сломали трахею.
— Узнаю школу майора ВДВ Зимородова, — мрачно сказал тогда Наливкин. — С этим духом точно Селихов поработал.
Поднявшись немного выше, у первого второго ориентира, указанного афганской девчонкой — небольшого, вывороченного с корнем деревца, — они нашли солдатский ремень. Дальше — нож разведчика, вонзенный в старый трухлявый пень. Селихов вел их. В этом не было сомнений. Он указывал им дорогу к американцу. Указывал ровно так же, как тогда, близ участка Шамабада, указывал дорогу поисковой группе.
И они шли. Шли, даже несмотря на то, что Орлов поначалу скептически отнесся к рассказу Наливкина о «дорожке из хлебных крошек».
— Прям как в той сказке, капитан, — говорил тогда Наливкин, — ты че, не понимаешь?
Таким макаром они добрались до вершины горы. Нашли еще пустой подсумок, отпоротый капюшон от плащ-палатки и нетронутую банку солдатской тушенки, оставленную на камнях, прямо на самом видном месте.
Таким же макаром они преодолели перевал и стали спускаться. А потом достигли его — стоянки душманов. И Наливкин не ожидал, что они там найдут.
Он готовился скрытно подойти к стоянке, к пещере у неширокой тропы, бегущей по очень отлогому, достаточно ровному склону. Ровному настолько, что сюда можно было при желании заехать верхом. Готовился отыскать отряд духов, тщательно охраняющий подход к своему убежищу. Готовился проводить аккуратную, скрытную разведоперацию. В конце концов, готовился найти поблизости самого Селихова, затаившегося в секрете и ждущего подмогу. А нашел…
— Бойня, — холодно проговорил Ефим Маслов, осматривая в бинокль усыпанный многочисленными телами склон у пещеры. — Здесь был бой. Дрались, видать, практически в рукопашную.
— Неужто ваш Селихов сам один больше пятнадцати человек уложил? — с явной издевкой проговорил Орлов, сначала поравнявшись с Наливкиным, а потом проследовав немного ниже, чтобы спуститься к пещере. — Или что?
Орлов был мрачен с момента выхода группы с точки расположения разведвзвода. Когда под «Вороньей скалой» нашли тело, стал очень мрачен. Сейчас же, после обнаружения этого побоища, он казался темным, словно грозовая туча. Но даже так все еще позволял себе отпускать злые шуточки.
Наливкин не ответил, угрюмо осматривая поле боя.
— Чего времени терять? — не дождавшись ответа, сказал Орлов. — Спускаемся. Но всем смотреть в оба. Вдруг где недобитки остались.
— А что это ты тут раскомандовался, Орлов? — спросил Наливкин, и в голосе майора не было его обычного смешливого тона.
— А у вас есть идея получше, товарищ майор? — обернувшись, мрачно проговорил особист. — Ищем подозрительные тела. В первую очередь — предполагаемого американского советника. Ну а если повезет — и Селихова с Канджиевым.
Спустя два часа после восхода солнца…
— Как ты, Алим? Сдюжишь? — спросил я, когда мы преодолели вершину и принялись спускаться по склону с обратной стороны.
Подъем дался Канджиеву тяжело. На рассвете, после пробуждения, он, казалось, был совсем плох, и я уже решил, что придется оставить Алима в пещере. Что дальше идти он не сможет. Однако Канджиев запротестовал. И пошел дальше. К счастью, через тридцать минут подъема, он более-менее расходился. Однако ненадолго.
— С-сдюжу… — пробурчал Канджиев, ища куда поставить ногу.
Сам он идти уже не мог, а потому использовал найденную где-то на склоне палку для опоры.
— Давай привал, — осматривая обратный склон горы, сказал я. — Передохнем немного, а потом снова в путь. Идти уже недолго.
Алим тяжело уселся на камень. Отбросил висящий на ремне автомат на бедро, потому что тот мешал ему устроиться поудобнее. Потом утер рукавом бушлата блестящий от испарины лоб. Поправил панаму.
— Ты думаешь, они придут за нами? Наши придут? — спросил Алим, наблюдая, как я достаю из вещмешка и ставлю на камни последнюю банку тушенки.
— Так или иначе, мы их вынудим прийти, — сказал я, отпив из фляжки немного воды.
Алим замолчал. Молчал долго. Ветер трепал его влажные, отросшие волосы, упавшие на лоб.
— Это все из-за меня, да? — наконец сказал он.
— М-м-м?
— Если б не моя рана тебе бы не пришлось оставлять им подсказки, — монотонно, несколько растягивая слова от усталости и болезни, продолжил Канджиев. — Мы бы могли подобраться к Американцу сами. Так? Ты ведь хотел, чтобы мы подобрались сами…
— Не говори глупостей, Алим, — глядя не на Канджиева, а на развернувшиеся перед глазами горы, ущелья и скалы, проговорил я.
Несмотря на серую, пасмурную погоду, несмотря на ветер и неприятный дождь, пейзаж оставался неописуемо красивым. По правую руку развернулась огромная, монументальная гора, покрывавшая своей тенью большую часть Темняка. Все, что развернулось впереди, под ее склонами, все эти непроходимые скалы и ущелья, на ее фоне казались какими-то игрушечными. Какими-то ненастоящими.
Снежные шапки, покрывавшие некоторые более высокие вершины, были словно бы раскрашены неловкой рукой ребенка. Туманы, что царили в низинах, — пролитое маленьким художником молоко.
И только лишь она, лишь «Гора поедающая солнце», как называли ее местные, казалась настоящей.
— Ты мне доверился, Саша, — настаивал Алим, — а я опять тебя подвел. Я…
— Я бы мог позвать с собой кого угодно другого, Алим, — прервал его я, щурясь от ветра и дождя. — Даже Сережа Матовой порывался идти, помнишь? Но я взял с собой тебя. И знаешь почему?
Алим молчал. Лишь поднял на меня взгляд своих болезненных, красноватых глаз. Однако мне не нужен был встречный вопрос, чтобы ответить ему.
— В нашем взводе много хороших бойцов, Алим. Но только тебе я мог довериться. Знал, что могу на тебя положиться в таком моем отчаянном предприятии.
— На меня? — Алим задал этот вопрос, казалось бы, удивленно. Однако на его лице проявилась робкая улыбка. — Да посмотри на меня. Какой я сейчас солдат? Развалина да и только.
Он показал мне правую, в ослабших бинтах руку, замотанную так, чтобы можно было вести огонь из автомата.
— Вон, все ногти уже растерял — хохотнул Алим.
— Я тебя когда-нибудь подводил, Алим? — спросил я вполне серьезно.
Алим тоже посерьезнел.
— Нет.
— Вот и ты меня — нет. Знаю, что и в этот раз не подведешь.
Я обернулся, подставив ветру лицо. А потом сказал:
— Ну пойдем. Привал окончен.
Несмотря на то, что Абубакар решил скоропостижно скончаться, он рассказал нам многое о том, где находится и как выглядит логово Мирзака. Указал примерный путь. Знал, что идти нужно было на север, а восходящее солнце постоянно держать по правую руку. Так мы и сделали. А потому в скором времени добрались до пещеры.
Укрытие духов сложно было бы рассмотреть на фоне серого горного пейзажа. Пещеру хорошо скрывали сланцевые, наслоившиеся друг на друга скалы. Стоянку выдало одно обстоятельство — мы заметили, как к ней, вверх по очень плоскому склону поднимаются конники.
Не меньше двадцати бойцов-душманов верхом подъезжали к пещере.
— Набрехал Абубакар, — сказал Алим, когда мы с ним спрятались за камнями и принялись наблюдать. — Говорил, их осталось едва пятнадцать человек. А тут вон сколько. Да все еще и верхом.
Я молчал. Смотрел, как конных встречают пешие, выбравшиеся из пещеры разбойники. Одни разительно отличались от других. Если верховые носили, по большей части, одежду защитного цвета, выглядели свежими и хорошо вооруженными, то те, что вышли к ним из укрытия, походили больше на оборванцев, чем на солдат. Они были одеты разномастно: кто в чапан, кто в халат. Иные, словно какие-то нищие, и вовсе выходили в одних только рубахах.
— Сдается мне, — проговорил я, — это разные банды.
— Махваш говорила, что ее замуж выдать хотят, — зажмурившись и смахнув пот с бровей, проговорил Алим. — Думаешь, за ихнего главаря?
— Не исключено, — кивнул я, — давай-ка подберемся к ним поближе. Только тихо.
Выходя из пещеры, Мирзак проклял все на свете: и собственную дочь Махваш, и шурави, которые ее похитили, и, конечно, Халим-Бабу, явившегося на утро четвертого дня, как они и договаривались.
Последнее обстоятельство особенно портило Мирзаку настроение. Ведь срок в три дня назначил Халим-Бабе он сам. И не сдержал своего обещания. Теперь Мирзаку предстоял серьезный и очень тяжелый разговор с Халим-Бабой.
Но даже не это было главной причиной ужаснейшего настроения Мирзака. Ужаснейшего и в высшей степени подавленного. Главным было то, что сорвалась перспективная женитьба, от которой выигрывали все — и Мирзак и Халим-Баба.
Для Мирзака это была не сделка. Это был спасательный круг, брошенный ему в бурное море войны, где его утлая лодка давно давала течь.
Выгода женитьбы виделась Мирзаку не в абстрактных подсчётах, а в простом и ясном спасении. Халим-Баба давал стены. Не метафору, а самые настоящие толстые стены своей укреплённой усадьбы. Туда, в безопасное сердце долины, можно было отогнать отары, спрятать семьи оставшихся бойцов, хранить зерно, не опасаясь, что его разбомбят или сожгут ночным набегом беспокойные соседи. Это была незыблемость, о которой Мирзак, вечно кочующий по скальным нишам, уже забыл.
Халим-Баба давал плеть. Но не для наказания, а для управления. Его связи с пакистанцами, контроль караванной дороги — это не туманные разговоры, а конкретные вещи: медикаменты в заводских упаковках, аккумуляторы для раций, зелёные ящики с патронами, где каждый блестит от смазки.
Со всем этим голодные, но злые бойцы Мирзака превратились бы не просто в отряд, а в реальную силу. Силу, которую уважают, с которой считаются, которой платят за проход по её земле, а не гоняются за ней по всему ущелью.
Но главное — Халим-Баба давал имя. Нет, не свое имя. Оно Мирзаку было не нужно. Он возвращал Мирзаку его собственное. Старое, потрёпанное имя его рода, которое теперь снова значило бы что-то. Через этот брак Мирзак из «того самого оборванного командира с южного склона» снова становился Ханом. Зятем влиятельного человека, чей голос весом в совете старейшин.
Для Мирзака женитьба была не простой продажей дочери. Это был выкуп — выкуп его будущего, его наследия, чести его деда, которую он, Мирзак, растерял в бесконечных мелких стычках и борьбе за пропитание.
Мирзак понимал, что и Халим-Баба остался бы в выигрыше. Его наследник получил бы знатное происхождение по линии семьи Мирзака. А вместе с тем — законные права на земли, уже давно занятые крестьянами. Земли, которые Мирзак не мог забрать себе по причине того, что у него просто-напросто не доставало на это сил. У Халим-Бабы достало бы. И никто в округе не мог бы объявить его захватчиком и вором чужого имущества.
Мирзак отдавал цветок из своего оскудевшего сада. А взамен получал обратно весь сад. С землёй, водой и высокими стенами, которые не дадут ему больше засохнуть. В этом была страшная, отчаянная, но железная логика Мирзака. И теперь, когда цветок увял, украденный невесть кем, он с ужасом понимал, что сад, который он уже почти ощущал в своей руке, превращается в пыль. И эта пыль горчит на губах, как пепел.
Выйдя на свет, Мирзак, впрочем, быстро взял себя в руки. Даже притворно улыбнулся Халим-Бабе, чьи верховые окружили подходы к пещере со всех сторон.
— Халим-Баба! Здравствуй, старый друг, — проскрипел Мирзак, раскинув сухощавые руки. — Ты как всегда верен себе. Видит Аллах, о тебе говорят верно — Халим-Баба никогда не опаздывает.
Халим-Баба, статный мужчина лет пятидесяти, с темным, обветренным, но правильных черт лицом и аккуратной клиновидной бородой, глянул на Мирзака несколько надменно, с высоты не конского роста, а собственного авторитета.
Халим-Баба был одет в простую, но качественную одежду: коричневую пуштунскую рубаху, на которую надел темно-коричневый жилет. Жилет проглядывал сквозь распахнутый на груди крепкий, сшитый на заказ халат, перевязанный цветастым кушаком. За кушаком, Баба, к слову, держал старинный афганский кинжал пеш-кабз с рукоятью из рога.
«Не по происхождению тебе такой кинжал, — раздраженный взглядом Халим-Бабы, подумал Мирзак, — совсем не по происхождению. Не подходит он такому простолюдину, как ты».
Естественно, своего недовольства Мирзак Халим-Бабе не выдал.
— Моя многоуважаемая невеста, — начал Халим-Баба низким, но зычным и очень сильным голосом, — моя Махваш, за которую, к слову, я уже уплатил богатый калым, нашлась?
Мирзак не смог выдержать взгляд Халим-Бабы. Сделал вид, что оценивает собственных солдат. На фоне холеных, сильных и вооруженных новыми советскими и китайскими автоматами конников Халим-Бабы, они выглядели прескверно. И этот факт еще сильнее подпортил Мирзаку его и без того гадское настроение.
Мирзак попытался выпрямиться настолько, насколько позволяли его сутуловатые плечи.
— У меня плохие новости, Халим-Баба. Махваш не пропала. Ее выкрали шурави.
Халим-Баба нахмурился.
— Но… но я знаю, где они стоят, — поспешил оправдаться Мирзак. — Если мы объединим силы, если нападем быстро, то сможем отбить ее. И тогда…
Халим-Баба жестом хозяина поднял руку. Сам не зная почему, Мирзак подчинился и замолчал. А потом устыдился собственного молчания.
— Нападать на советских солдат? Сейчас? — мрачно спросил Халим-Баба. — Да ты никак лишился рассудка, Мирзак-хан.
— Я…
— У нас был уговор, — бесцеремонно перебил его Халим-Баба. — Ты находишь девчонку за три дня. Если нет — свадьба отменяется.
Халим-Баба свел свои густые, поседевшие брови к выдающемуся носу.
— Ты свою часть уговора не выполнил.
— Дай еще день и я найду. Мои люди…
— Твои люди, — покачал головой Халим-Баба, — настолько устали и оголодали, что не найдут и вши на своем горбу.
Мирзак хотел было возразить, даже возмутиться неуважению, но вид холеных всадников Халим-Бабы быстро отрезвил его.
— Ты зря отказываешься, Халим-Баба. А как же земли? Как же пастбища и поля, что мы могли бы получить?
— Поля и пастбища, — Халим-Баба приподнял бороду, — я получу и так. Правда потратить, в таком случае, придется не деньги, а чужую кровь. И у меня, в отличие от тебя, Мирзак, есть для того и люди и оружие. Если не вышло простым путем, то выйдет другим, тем, что посложнее.
Мирзак нахмурился и даже хотел было ответить. Ответить смело и достойно, однако понял, что отвечать-то ему и нечем.
— Свадьбы не будет, — повторил Халим-Баба. — А это значит, мой не состоявшийся тесть, калым нужно вернуть.
Эти слова вызвали неприятные, колкие мурашки по всей сутулой спине Мирзака. Он украдкой посмотрел на своих моджахедов. И в очередной раз убедился, что если закрутиться, то они ничего, ну совершенно ничего не смогут противопоставить воинам Халим-Бабы. Не смогут, даже если решатся драться. А в последнем Мирзак сильно сомневался.
— Я не смогу вернуть тебе твои деньги, — собравшись с силами, проскрипел Мирзак.
Халим-Баба потемнел лицом.
— Но у меня есть, — поторопился продолжить Мирзак, — есть одно предложение, уважаемый Халим-Баба. У меня есть кое-что такое, что, возможно, ты найдешь гораздо более ценным, чем твои деньги, оружие и лошади, что ты передал мне в качестве калыма.
Халим-Баба недоверчиво посмотрел на Мирзака.
— Да? И чем же таким, кроме, разумеется, потерянной дочери, ты обладаешь, уважаемый Мирзак-хан?
— Правильнее будет сказать «Кем», — видя, что Баба заинтересовался, облегченно проскрежетал Мирзак.
— Зараза… — прошипел Алим, наблюдая за картиной, разворачивавшейся у пещеры.
Вместе с Канджиевым мы подобрались к душманам поближе. Заняли позиции за большим, размером с автомобиль камнем, что стоял на склоне. Нас с духами разделяли едва ли тридцать метров.
Пусть мы не могли расслышать, о чем шел разговор, но понять, что тут делается, было несложно.
— Они хотят выдать им… — Алим снова прильнул к окуляру моего бинокля.
Он не договорил. Ведь договаривать не было нужды.
Наблюдая за духами сквозь оптический прицел своего АК, я видел, как люди Мирзака вывели к незнакомцам… Уильяма Стоуна.
Побитого, грязного, связанного, они вытащили его из пещеры и бросили к ногам Мирзака.
Душман что-то сказал всаднику. Тот, раздумав немного, спешился. Приблизившись к Стоуну, схватил американца за лицо. Всмотрелся в него так, как всматривается коневод в зубы покупаемому жеребцу. Потом о чем-то заговорил с Мирзаком. Они говорили достаточно долго.
— Видать, американец сейчас уйдет, — напряженно то ли от болезни, то ли ввиду сложившейся ситуации, проговорил Алим. — Сейчас они его просто заберут…
Наконец, по команде главаря всадников, еще двое его людей спешились и пошли к Мирзаку и американцу.
Медлить было нельзя.
— Будь здесь, Алим. Прикрывай, — бросил я, беря автомат и поднимаясь на ноги.
— Что⁈ А ты? Куда, ты, Саша⁈
— Я вниз. Спускаюсь к ним.
— Что⁈ Но их там больше трех десятков! Саня, стой! Не ходи, Саня! Куда ты⁈
У меня не было времени что-либо отвечать Алиму. Я быстро, но максимально скрытно спускался к пещере. Кое-где прятался за валунами, бросая взгляд к душманам и оценивая ситуацию. Кое-где быстро скатывался по осыпям, чтобы ускорить продвижение. Параллельно — искал подходящую позицию. Позицию для выстрела.
Спешившиеся всадники тем временем уже подступили к Американцу. Один из них схватил Стоуна за пыльную одежду и рывком заставил встать. Я видел, как Мирзак говорит о чём-то с предводителем конных — статным душманом в небольшой пурпурного цвета чалме. Как этот главарь конников обращается к Стоуну и о чём-то говорит и с ним.
Время утекало быстро. Не пройдёт и нескольких минут, как Стоуна перекинут через седло и группа конных ускачет, увлекая за собой и Американца.
Я не мог допустить, чтобы цель, что находилась так близко, снова отдалилась от меня. Чтобы путь, что мы с Алимом проделали, решения, которые нам пришлось принять, оказались напрасными. А главное — мои вопросы к Стоуну остались без ответа на неопределённый срок.
Среди серого каменистого ландшафта я почти машинально выбрал одно-единственное место — старое вырванное с корнем дерево, лежавшее по ходу спуска склона. Теперь от этого дерева остался один иссушенный ветрами ствол, но раньше, по всей видимости, этот гигант, чьи семена попали сюда неведомым образом, господствовал на этом склоне. И даже он поддался подтачивающим почву дождям или злому горному ветру.
Но главным было то, что позиция в яме от вывороченного корня казалась идеальной — достаточно близко для уверенного выстрела, а пуля зайдёт как раз с той стороны, с которой надо.
На подходах к котловану я упал на живот, скрываясь за камнем. Подтягивая автомат за ремень, остаток пути — метр или полтора — проделал на животе. Когда сполз в яму, быстро изготовился к стрельбе. Поймал в прицел Стоуна.
Душманы уже вели его к лошади. Когда я перевёл прицел сначала на Мирзака, а потом и на второго главаря, то понял — лидеры обоих группировок всё ещё о чём-то говорили. Я успел, время ещё оставалось.
Я прицелился. Затаил дыхание, слушая собственное сердце. Указательный палец мягко лёг на истёртый спусковой крючок автомата.
Стук-стук. Стук-стук — билось моё спокойное сердце. Казалось, ничего, кроме этого звука, я больше и не слышал. Только он колотился в висках, занимал всё моё внимание. Он, а ещё прицельная сетка ПСО, установленного на моём автомате.
Я выбрал подходящую цель быстро, почти машинально. Мозг в несколько мгновений выстроил вероятную цепочку событий. Оценил, что в её рамках я могу действовать относительно успешно.
На несколько мгновений перед выстрелом я словно бы снова стал тем самым автоматом. Приспособлением, предназначенным исключительно для войны и выполнения боевой задачи. Ощутил почти забытое, но напомнившее о себе состояние. Ровно такое же, в котором я был, когда шёл за Стоуном и наткнулся на Махваш.
Стук-стук. Стук-стук. Стук. Выстрел.
Я нажал на спуск между ударами сердца.
Звук выстрела, внезапный, гулкий, отразился в горах резким эхом.
Конь под одним из душманов взвизгнул, когда пуля угодила ему в грудь. Животное встало на дыбы, сбросило седока. Принялось биться боками с другими лошадьми, напугало их, заставило взбеситься.
Я же затих ровно в той позе, в которой и стрелял. Но теперь не целился, а наблюдал. Наблюдал то через прицел, то своими глазами. Ждал, когда выпадет случай сделать свой следующий ход.
А между тем завертелось так, как я и предполагал.
Раненый конь, вырвавшись из строя, унёс запутавшегося в стременах душмана куда-то вниз по склону. Соседняя гнедая кобыла, присев на задние лапы, заставила всадника натянуть удила. Взмахнула копытами, разом повалив обоих душманов, что вели Стоуна. Все трое, включая американца, рухнули на землю.
Остальные кони топтались на месте, зажимая друг друга боками. Норовя растоптать людей, оказавшихся на земле.
Главарь всадников не растерялся. Он не сказал ни слова, а просто выхватил пистолет и попытался выстрелить в того, кто оказался ближе всех — в Мирзака. Сутулый главарь душманов кинулся на командира всадников. Они принялись бороться за оружие.
Конники, кто более или менее держался в седлах, открыли разрозненный, неуверенный огонь, одновременно стараясь успокоить лошадей и в то же время метя хоть в кого-нибудь из тех, кого считали врагами — в людей Мирзака.
Душманы Мирзака сыграли по-разному: кто-то принялся отстреливаться, кто-то упал замертво, кто-то попытался сбежать. Но последних, как правило, достаточно быстро нагоняли шальные, но чаще выпущенные прицельно пули.
Окинув общую картину взглядом, я быстро сфокусировался на американце. Рассмотреть его в суматохе и пыли, которую подняли конские копыта, было непросто. Но я смог.
А Стоун, между прочим, занимался тем, что пытался выжить.
Вместе с одним из душманов, что вели его к конской спине, он уворачивался от ударов копыт, катаясь и ползая по земле. Второго душмана лошади уже успели растоптать.
Сладкая парочка, впрочем, быстро выползла из опасной зоны, где их могли достать смертоносные копыта, и немедленно принялась драться друг с другом. Американец и душман сцепились. Боролись изо всех сил. Душман пытался дотянуться до ножа, а Стоун силился не дать ему этого сделать.
Именно тогда я решил, что пора мне наконец вмешаться и во второй раз.
Они валялись в пыли. А ещё боролись.
Стоун сцепил связанные в запястьях руки на предплечье душмана. Тот, стараясь достать висящий на поясе нож, одновременно лупцевал Уильяма свободной рукой туда, куда попадал: по плечам, по голове, по шее.
Стоун даже прижался к груди душмана, чтобы тому было сложнее осыпать его градом ударов. Он стиснул зубы, выдерживая очередной, пришедшийся по уху тычок. Когда душман опомнился и вцепился в путы второй рукой, Стоун наконец смог извернуться и ткнуть его коленом в пах. Душман скуксился, замычал от боли, сворачиваясь в позу эмбриона.
Уильям не терял времени. Он выхватил нож из ножен на поясе душмана и принялся бить его куда придётся. Стоун не считал ударов. Опомнился только тогда, когда моджахед совсем обмяк.
И в следующую секунду влился в хаос, что творился вокруг. Хаос, которого Стоун поначалу и не замечал вовсе.
Он с трудом отполз от копыт лошади, ударивших меньше чем в метре от его ног. Спрятался за телом какого-то другого душмана, грязного и сильно воняющего. Переждал там раздавшуюся подозрительно близко очередь.
Схватка, быстрая, суровая, беспорядочная, продолжалась.
Стоун не знал, кто выстрелил первым и заварил всю эту кашу. Да, признаться, ему было всё равно, кто стал виновником этой «вечеринки». Единственное, что волновало Уильяма — как не пополнить компанию мертвецов и унести отсюда свою задницу.
Первая минута боя минула быстро, и группа конных, пришедших с Халим-Бабой, умудрилась организоваться: они успокоили лошадей, спешились, прикрываясь животными как щитом. Принялись вести огонь по людям Мирзака из-за седел. Последние же, казалось, не могут противопоставить всадникам ничего. Они только и делали, что умирали и беспорядочно убегали кто куда.
— Халим-Баба! Защищать Халим-Бабу! — крикнул вдруг один из моджахедов на дари.
Уильям уже успел отползти за первый попавшийся валун, что был побольше. Притаившись за ним, он быстро смекнул, что в пылу схватки о нём напрочь забыли. И невольно бросил взгляд на главарей банд, валявшихся в пыли.
Мирзак и Халим-Баба боролись меж камней. Причём Мирзак оказался сверху, стараясь вырвать из рук Бабы его советский ТТ. Когда к ним подскакали двое спешившихся конников и один из них огрел Мирзака по голове прикладом автомата, Стоун решил, что пора бы уносить отсюда свою задницу.
Он уже не видел, как моджахеды пинали и били прикладами несчастного Мирзака. Лишь слышал, как тот истошно и жалостливо скрипит и скрежещет. Ну точно жаба в брачный период.
Справедливо рассудив, что если он побежит в полный рост, его легко заметят, Стоун крался. Он полз по камням, окончательно стерев в кровь колени и локти. Скрывался в суховатых зарослях шиповника. Медленно, но неумолимо отдалялся от эпицентра схватки. И молился. Молился Богу, в которого не очень-то верил, чтобы тот спас ему жизнь. Призывал всех святых и ангелов, кого помнил по именам ещё с воскресной школы, чтобы те помогли ему спастись.
Внезапно среди какофонии голосов, лошадиного ржания и поутихших одиночных выстрелов он отчётливо услышал фразу на дари:
— Они в пещере! Они спрятались в пещере!
А затем ещё одну:
— Кидайте гранаты! Отомстим! Аллах велик!
Стоун не стал оборачиваться. Только вздрогнул, когда услышал первый гулкий хлопок гранаты. После второго и третьего бывший специальный агент уже не вздрагивал. Он полз. Полз за кустами и камнями. Падал в вымоины и неглубокие расщелины. Рвал одежду и кожу об острые камни. Но чуткий инстинкт самосохранения говорил отчётливо: «Бежать ещё рано. Ты ещё слишком близко. Тебя заметят».
Ещё метров через семь, когда он почти добрался до большой, похожей на бульдожью голову скальной выпуклости, Стоун заметил чуть выше по склону вывороченное с корнем дерево.
«Оттуда, — промелькнуло у него в голове, — оттуда можно добраться к той расщелине, куда меня водили справлять нужду. А оттуда…»
Он не успел додумать.
— Не двигаться, — раздался строгий, даже холодный голос. Очень знакомый голос. И знакомый не только потому, что говорил он русской речью.
Стоун застыл прямо там, где лежал. Застыл, потому что узнал того, кому этот голос принадлежал.
Бывший специальный агент невольно поднял голову. Взглянул на советского солдата, взявшего его на мушку.
— Селихов, — несознательно, с придыханием, проговорил Стоун, уставившись на незаметного как тень бойца, спрятавшегося за каменной стеной сланцевой скалы.
— Если хочешь спасти свою никчёмную шкуру, — проговорил советский солдат, целясь в Стоуна с колена, — ты, падла, пойдёшь со мной.
— Если хочешь спасти свою никчемную шкуру, — проговорил я перепуганному и грязному, как чёрт, Стоуну, — ты, падла, пойдешь со мной.
Стоун, которого я застал ползущим меж камней, обратил ко мне грязноватое лицо. Руки американца в запястьях связывала жёсткая верёвка, в правой он зажал нож, при помощи которого, видимо, собирался освободиться, как только достигнет более или менее безопасного места.
Лицо Стоуна вытянулось от удивления. Глаза просто округлились, когда за выступом скалы он увидел меня.
Признаться, я думал, что добраться до американца будет гораздо сложнее. Что придется вступать в бой с душманами, придется пользоваться неразберихой, чтобы под шумок выволочь Стоуна из переделки. Однако американец, к моему удовлетворению, неплохо справился с этой задачей сам. Я же получил очередное подтверждение тому, что с ним, даже побитым и пленённым, нужно держать ухо востро.
— А я-то ломал голову, — проговорил быстро взявший себя в руки американец, — кто стрелял?
— Молчать, — бросил я. — Брось оружие.
— Это? — Американец показал мне зажатый в руке нож. — Да какое это оружие? Скорее зубочистка, которой…
— Брось, — кивнул я на него автоматом.
Стоун поджал губы. Обречённо уронил голову, а вслед за ней и ножик. Душманский самодельный нож с костяной рукояткой зазвенел клинком о камни прямо перед Стоуном.
— Встать, — приказал я.
— Ты спятил? — удивился американец. — Они сейчас додумаются до того, что здесь произошло, и тут же нас раскроют!
— Встать, — повторил я, но теперь поднялся сам и схватил американца за шкирку, точно щенка. — Двигай. Быстрее. Ещё хоть слово — прострелю тебе ногу и брошу прямо тут, чтоб душманы поскорее отыскали. Понял меня?
Халим-Баба потрогал языком шатающийся зуб. Он стоял неподвижно. Наблюдал за тем, как последнего из людей Мирзака казнят его моджахеды. Как отрезают ему голову, словно барашку.
— Ну что, — вздохнул он, скривив лопнувшие в рукопашной губы и обращаясь к Мирзаку, — теперь пришла и твоя очередь, предательский пёс.
Халим-Баба обернулся.
Мирзак, помятый, побитый и правда, точно пёс, стоял на коленях. Над ним нависли крепкие, массивные фигуры моджахедов, стискивающих автоматы и пристально следящих, чтобы пленённый бывший хан не наделал новых глупостей.
Хотя оставаться такими бдительными большой нужды не было. Ведь люди Халим-Бабы очень, ну прямо-таки очень хорошо поработали прикладами над Мирзаком.
Лицо бывшего главаря моджахедов превратилось в месиво, на котором уже засыхала кровавая корка. Правая щека и бровь сильно опухли, полностью скрыв глаз с физиономии Мирзака. Левая рука его повисла плетью, и Мирзак придерживал её, чтобы не так болело. А ещё — беспрерывно плевался кровью и зубами, шмыгал сломанным носом.
— Признаю, что твой поступок, — приосанился, несмотря на боль в спине, Халим-Баба, — твой поступок был в высшей степени отчаянным и смелым. А ещё — глупым.
Халим-Баба заложил руки за спину. Медленно направился к опустившему голову Мирзаку.
— На что ты рассчитывал, вероломный негодяй? — проговорил Халим-Баба, совсем по-хански приподняв голову. — Чего хотел? Убить меня? В таком случае ты выбрал очень скверного стрелка на роль тайного убийцы. Видимо, от голода у него не было сил хорошо держать автомат, а потому он промазал.
— Это был не я, — неразборчиво скрипнул Мирзак, уставившись на Халим-Бабу единственным уцелевшим глазом.
— О Всевышний… — Халим-Баба возвёл очи горе. — Неужели ты настолько глуп, что думаешь, будто я поверю в это? Сначала ты солгал, что вернёшь дочь за три дня. Потом солгал, что отдашь мне американского шпиона. А теперь ещё и это? Ты либо страшно дерзок, либо страшно глуп. И я склоняюсь именно ко второму.
— Клянусь, — Мирзак сплюнул очередной сломанный зуб, который только что отковырял языком. — Клянусь тебе именем моего рода. Стрелял не я. Никто из моих людей. У меня и в мыслях не было обойтись с тобой таким образом, Халим-Баба.
Халим-Баба вздохнул. Покачал головой, а потом снова уставился в небо.
— О те, которые уверовали! Почему вы говорите то, чего не делаете? — продекламировал он. — Велика ненависть у Аллаха за то, что вы говорите то, чего не делаете.
Командир конников опустил взгляд на Мирзака. Взгляд этот был очень, ну очень холоден.
— Можешь клясться сколько хочешь. Можешь убеждать меня, что выстрел произвёл не твой человек. В сущности, это ничего уже не меняет. Случилось то, что случилось. А ты сделал то, что сделал. И потому…
— Я могу помочь отыскать американца, — выдохнул Мирзак. — Я хорошо знаю эти места. Знаю каждую пещеру. Каждую расщелину. Знаю, куда он пойдёт, если решит сбежать. И знаю, куда идти не решится.
Халим-Баба молчал, уставившись на Мирзака исподлобья.
— Позволь мне вернуть долг, — Мирзак сделал такое движение, будто хочет подползти ближе к Халим-Бабе. На его плечи тотчас же опустились тяжёлые руки моджахедов. Заставили сгорбиться ещё сильнее.
Мирзак наградил одного из воинов презрительным и очень злым взглядом. Впрочем, тут же обернулся к Халим-Бабе.
— Можешь убить меня, — не очень разборчиво, но очень храбро сказал Мирзак. — Но позволь перед смертью вернуть себе честь. Я не хочу умирать должником. Не хочу, чтобы все узнали, что последний человек моего рода погиб, задолжав Халим-Бабе. Позволь помочь тебе отыскать американца. Поверь, выкупом, который могут за него дать, ты вернёшь не только калым, но и компенсируешь все свои расходы, что понёс сегодня. Даже больше. Я уверен, что ты ещё и заработаешь.
Халим-Баба по-прежнему молчал. Но если раньше его взгляд светился холодной яростью, то теперь в нём блеснул и интерес.
— Мне нечего терять, Халим-Баба, — проскрипел Мирзак. — Незачем врать. Моя жизнь в твоих руках. Я хочу лишь одного — окончить жизнь, как подобает знатному человеку, — с честью. А ещё, по твоей милости, узнать, что за вероломный мерзавец стрелял в твоего человека. Узнать и отомстить.
Мирзак неплохо знал Халим-Бабу. Знал, что зажиточного полевого командира очень удручает то обстоятельство, что пусть у него и есть деньги, лошади и люди, но нет имени. Что он происходит из совершенно не знатного рода крестьян и каменщиков. О чём, между прочим, другие, более знатные главари банд не упускали случая напомнить ему.
Знал Мирзак также и то, что Халим-Баба очень любил, когда с ним обращаются, как с хозяином. Как со знатным человеком. Знал и, конечно же, не хотел умирать. Надеялся, что если поможет Бабе отыскать американца, злоба того поутихнет, и он решит не убивать Мирзака. Оставит его в живых.
Мирзак не прогадал.
— И куда же, по твоему мнению, — прищурившись, медленно проговорил Халим-Баба, — мог сбежать этот твой американский шпион?
— А я думал, — проговорил Стоун, слегка обернувшись ко мне, — что ты умнее, Селихов. Не понимаешь, что ли, что идти нужно не вверх? Что нельзя подниматься, там мы будем как на ладони! Нужно спускаться к расщелине внизу. Там мы можем попасть к горному озеру и…
Я не дал ему договорить. Вместо этого сильно пнул по голени. Американец тут же бухнулся на колени и выругался на английском. Тогда я пнул его ещё раз, но уже в спину. Стоун растянулся меж камней.
Я спокойно прошёл вперёд. Опустился рядом с отплевывающимся грязью Стоуном. Схватил его за волосы и приподнял голову.
— Что я тебе говорил про лишнюю трепотню?
Стоун похрустел песком на зубах. Сплюнул на землю.
— Понял-понял, — сказал он зло. — Ты в одиночку пришёл взять меня в плен. Ты тут босс.
Не говоря ни слова, я отпустил его волосы, одновременно толкнув в темечко. Приказал встать. Стоун с большим трудом, охая и поругиваясь на разных языках, поднялся.
— А теперь — шагай.
Впрочем, в молчании мы шли недолго. Когда достигли ребристой скальной стены и направились вверх вдоль неё, Стоун заговорил снова:
— Никогда я не слыхал такого, чтоб солдат ходил выполнять боевую миссию в одиночку. Обычно так делают только самоубийцы. А?
— Ты слишком болтлив для црушника, — холодно ответил я.
— Понял-понял. Но сначала позволь один-единственный вопрос. Можно?
Я не ответил, но шаг ускорил, чтобы сблизиться со Стоуном. Решил, что сейчас отделаю его так, что ему ещё долго не захочется говорить. Ну раз уж с первого раза до него плохо доходит.
— Ты из советской программы супер-солдат? — даже вроде бы серьёзно спросил американец. — Ну, тех, кого получают от скрещивания обезьян с человеком, накачивают химикатами и наркотиками в тайных подвалах КГБ, а потом выпускают воевать? Вам полагается поодиночке работать?
Когда я занёс над ним автомат, Стоун поднял руки в защитном жесте. Крикнул:
— Да понял я! Понял! Молчу!
Несмотря на это, я треснул его прикладом в лоб. Но не сильно, чисто для профилактики разразившегося у Стоуна на фоне стресса словесного поноса.
Американец скривился, схватился за голову, поскользнулся и рухнул на тропу. Едва не съехал вниз на заднице.
— Oh… Shit… — кривясь от боли, прошипел он. — F*ck… Ты чего вытворяешь⁈ Я ж сказал, что больше не буду!
Я извлёк нож из ножен на ремне. Пошёл к Стоуну. Американец округлил глаза и принялся неловко отползать, изо всех сил орудуя ногами и связанными руками.
— Ещё одно слово, — я схватил его за ворот защитной куртки, — и я стану отрезать тебе пальцы. Один за другим. Понял?
Эти слова были произнесены мной намеренно беззлобно и даже весьма обыденно. Короче говоря — совершенно безэмоционально. И, как я ожидал, такой тон напугал бывшего специального агента сильнее любых криков.
Стоун уставился на клинок американского ножа, что подарил мне вэдэвэшник.
— Понял, — сглотнул он. — Я буду нем, как могила.
— Я на это надеюсь, — поднялся я. — Вставай.
Не успел Стоун подняться, как внезапно раздался одиночный выстрел. Стоун тут же рухнул обратно на тропу. Я тоже залёг прямо там, где стоял.
А потом увидел, как впереди, метрах в двадцати выше по тропе, со скалы рухнул душман, да так и замер у её подножия трупом. Ещё один засуетился метрах в трёх над землёй, на скальном выступе, скрытом от нас заворотом стены. Душман отбросил нож и принялся карабкаться вверх по скале, к третьему, уже что-то кричащему ему сверху, с её плоской вершины.
Все трое не носили огнестрельного оружия и выглядели настоящими оборвышами. Видимо, это были недобитки отряда Мирзака, решившие устроить на нас засаду.
— Сука, мля… — выругался Стоун, проявив неплохое знание и русской обсценной лексики, — откуда стреляли⁈
Несколько мгновений я искал стрелка взглядом. Впрочем, стрелок выдал себя сам. Он, совершенно невидимый меж камней, вдруг взял и помахал мне рукой.
— Алим… — тихо прошептал я и улыбнулся.
Значит, он наблюдал за нами и сменил позицию, чтобы прикрывать. Выносливый чёрт, что ни говори.
Я махнул ему в ответ. Потом бросил американцу:
— Вставай. Надо ускоряться. Выстрел слышали не мы одни.
— Слышали? — сказал Мирзак, когда услышал отгремевший в горах выстрел.
Моджахеды Халим-Бабы, занимавшиеся тем, что обирали мертвецов, проверяли подпруги и уздечки, а также перезаряжали оружие, все как один напряглись.
Халим-Баба, уже поставивший ногу в стремя, замер на полудвижении.
— Слышали? — повторил Мирзак, которого верёвкой привязали к луке одного из сёдел. — Это он. Стрелок.
— Откуда ты знаешь? — поморщился Халим-Баба.
Мирзак, весь обратившийся в слух, не ответил на его вопрос.
— Я знаю, где стреляли, — вместо этого сказал он.
— Неважно выглядит твой товарищ, комрад Селихов, — проговорил Стоун, пока я осматривал раны Алима.
Мы добрались до позиции, которую занял Канджиев, примерно через минут семь после прозвучавшего выстрела.
Алим, как всегда, профессионально определил точку, с которой можно было вести огонь. Это была удобная, спрятанная за камнями вымоина на склоне. Если смотреть снизу, казалось, что позиция находится наравне с землей, но по ходу спуска все оказывалось иначе. Вымоина, переходившая в едва видимое, небольшое русло, проделанное дождевой водой, пряталась в камнях с фронта и поросла невысокой травой с левого фланга.
Идя внизу, заметить здесь стрелка было почти невозможно.
Алим, по всей видимости, заметил это место еще когда мы спускались с вершины. А потому, несмотря на слабость, добрался сюда сам. И все же этот маневр стоил ему невероятного напряжения сил.
Канджиев полулежал на спине, опираясь на пологую стенку вымоины, и глубоко дышал.
— Он вообще идти-то может? — спросил Стоун, косясь на автомат Алима, лежащий рядом с пограничником.
— Даже и не думай, — проговорил я, осматривая рану Канджиева и краем глаза ловя взгляд Стоуна.
— Какой внимательный. Ты смотри, — хмыкнул Стоун, а потом обернулся, чтобы посмотреть вниз по склону.
Как ни странно, раненое плечо Канджиева заживало вполне неплохо. Пулевое отверстие затягивалось как надо и даже почти не воспалилось. Чего нельзя было сказать о пальцах правой руки.
Рука, туго перетянутая грязноватым бинтом, неестественно и страшно опухла. Когда я осторожно размотал повязку, то нахмурился. Кисть Алима, лишённая ногтей, походила на красную, влажноватую перчатку. Подушечки пальцев сильно опухли. От запястья к локтю туго тянулись едва заметные розовые нити — тревожные дорожки, по которым болезнь пыталась пробиться дальше в тело. Рука горела огнём, а Алим кривился от боли, когда я прикасался к отёкшей коже.
Стоун, заглядывая мне через плечо, присвистнул.
— И как он еще стрелять с такой рукой умудрился?
Алим, перетерпев боль, взглянул на Стоуна. Мрачно проговорил:
— Если надо будет, я тебя ею еще и придушу, понял?
— Ох-хо-хо, — злорадно поморщился американец. — Какие вы все в вашем Союзе злые, а?
— Саша, — Алим зажмурился от боли, пока я менял ему повязку, — скажи этому сукину сыну, чтоб захлопнул пасть. А то я щас сам встану… Да так встану, что ему до конца жизни болтать не захочется…
— Не шевелись, — возразил я. — Экономь силы.
— М-да… — выдохнул Стоун, все еще прощупывая склон горы взглядом. — Предлагали же мне командировку в Южную Америку. И че я свою задницу сюда, в Афганистан понес? Ниче тут хорошего со мной не случилось. Одни проблемы.
Американец сделал вид, что задумался. Потом очень серьезно добавил:
— Хотя нет. Кое-что хорошее все же случилось. Я, наконец, вышел из запоя.
— В твоем положении, — завязывая последний узел, заметил я, — лучше бы ты остался запойным. Тебе это будет полезней для здоровья, чем болтать языком без умолку.
— Молчу-молчу, — американец сделал вид, что обиделся.
Впрочем, молчал он недолго.
— Ему что, ногти драли? — спросил он, и я решил, что нервы у американца шалят так, что он уже не может терпеть тишины.
Конечно же, на его дурацкий вопрос никто не ответил.
— М-да… — выдохнул Стоун. — Потерять пять ногтей в рамках боевой задачи — это впечатляет. Я б сказал, он идет на рекорд!
Мы с Алимом молчали. Я помог Канджиеву принять сидячее положение и дал ему отпить из фляжки.
— Я думаю, — продолжил американец, попытавшись поковыряться в носу связанными руками, — вам надо его на доску почета повесить, в рамках какого-нибудь соцсоревнования: «За выдающееся умение терять части тела в горной местности», например.
— Подними меня, Саша, — бросил Алим, угрюмо уставившись на Стоуна, — я сейчас буду ему морду бить.
— Культяпкой своей? — рассмеялся Стоун. — Я думаю…
— А мож ты какой-нибудь новый рекорд поставишь? — сухо перебил я Стоуна, возвращая фляжку в чехол.
— Можно, — пожал он плечами. — Например, по скорости бега. Я неплохо умею улепетывать от проблем. Плена, кстати, тоже.
— Хорошо. Вот и поставь по скорости, — кивнул я. — Скорости, с которой пленный американец может заткнуться.
Стоун хохотнул.
— Туше, товарищ Селихов, — американец показал в улыбке белые зубы. — А я думал, иметь чувство юмора советским солдатам запрещает устав. А оказывается, что не совсем.
— М-да… — вздохнул я, принялся стягивать с Алима вещмешок и подсумок с патронами, — видать, до рекорда ты еще далек. Ну это ничего.
Навесив на себя выкладку Канджиева, я стал помогать ему подняться.
— А автомат, видать, тяжелый, — заметил Стоун, покосившись на оружие Канджиева. — Я, конечно, ни на что не намекаю, но знайте, что я всегда готов помочь раненому и…
— И не мечтай, — ответил я, подныривая Алиму под руку. — Вставай, Стоун. Пора идти. И давай без глупостей.
М-да. Ситуация складывалась непростая. Уйти далеко своими силами мы не могли. Алим вряд ли выдержит долгий переход. Правда, я предусмотрел и это. Знал, что почти наверняка Муха, а скорее офицеры из спецгруппы, наверняка уже прибывшей в расположение взвода, решат выслать поисковую группу за мной.
Ведь не просто же так начман затеял всю эту историю с отправкой разведвзвода, а вместе с тем и меня, к пещерам Хазар-Мерд. И, конечно, не просто так особисты решили навестить нас в этих горах.
Таких случайных совпадений просто не бывает.
И именно по этой причине я решил оставить спецгруппе след.
Через какое-то время они будут здесь. И это значит, что передо мной стоит три задачи: оказать Алиму помощь, чтобы он смог продержаться, не дать Стоуну слинять, и, конечно, дождаться спецов. И самым верным способом выполнить все три будет следующий ход: найти хорошее, скрытное укрытие, которое удобно будет оборонять. И продержаться там. А если надо — защищаться.
А защищаться было от кого: душманы могли идти по следу.
Мы шли в гору. Вымотанный Алим пыхтел и постоянно норовил споткнуться или поскользнуться. Стоун постоянно ныл:
— Идти наверх — это самоубийство! — говорил он, следуя первым и постоянно оборачиваясь, украдкой поглядывая на мой автомат. — Стоит повстанцам появиться внизу, как нас тут же засекут! А с твоим дружком мы быстро удрать не сможем.
Я не ответил Стоуну, лишь кивнул ему автоматом, что нес в свободной руке, — топай, мол.
— Нужно спускаться, — продолжал американец. — Внизу есть расщелина. Повстанцы использовали ее как выгребную яму. Меня тоже водили туда облегчиться. Да, понимаю, факт не из приятных. Как, впрочем, и запах. Но она выводит к горному озеру, а оттуда…
— Шагай, — наконец сказал ему я.
— Оттуда можно выйти на дно ущелья, — продолжал он. — Там у ребят… ребят, с которыми я не так давно работал, есть схрон. Понимаешь, Селихов? Схрон! В нем все: оружие, сухая одежда, еда и…
Стоун обернулся.
— … И медикаменты, которые так нужны твоему товарищу. Я думаю…
Стоун не закончил. Все потому, что Алим в очередной раз поскользнулся, но теперь не устоял и рухнул на камни. Если бы я не поддержал его, Канджиев точно бы скатился вниз по склону.
— Ну вот, видишь? — сказал Стоун. — Он уже не может идти! Ты разве не понимаешь, что мы все теперь в одной лодке! Пойдем вниз, ну? Время уходит!
— В одной лодке, говоришь? — сказал я, укладывая охающего Алима на тропу.
Я приблизился к американцу и сходу навесил на него выкладку Алима и свой вещмешок. Оставил себе только автомат и патроны.
— Ну отлично… — выдохнул Стоун. — Мой юридический статус плавно перетек из разряда «военнопленный» в разряд «вьючный ишак».
— Вьючные ишаки… — прошипел я сквозь зубы, взваливая Алима на плечи, — обычно достаточно умны, чтобы молчать. Советую тебе последовать их примеру и не портить впечатление о спецагентах ЦРУ.
Алим, казалось, уже находился в полубреду. Он свесил голову и постоянно что-то бормотал то на русском, то на пушту, то еще невесть на каком языке.
— С-саша… — шептал он, — оставь меня. Дай мне автомат, патроны и…
— Ты, никак, кино пересмотрел, — проговорил я, стискивая зубы и делая очередной тяжелый шаг, — да вот только это не кино. Тут все взаправду. И для геройства сейчас совсем не то время, Алим.
Они шли. Время от времени Селихов останавливался, опускал своего товарища на землю и оставлял на видном месте — камнях, кусте или деревце — какой-нибудь небольшой предмет. Последним таким предметом стал грязноватый кусок бинта, которым была перевязана рана селиховского товарища.
Сначала Стоун пытался спрашивать, зачем это нужно. Селихов не отвечал. Просто пропускал вопросы Уильяма мимо ушей.
— А если по твоему «следу из хлебных крошек», — вспомнил Стоун старую сказку, — нас найдут не твои товарищи, а, как вы их называете, душманы? Что будет тогда, а?
— «Удача любит смелых», — невозмутимо ответил Селихов. — Разве нет? А, Стоун?
Теперь не ответил Уильям.
Они шли дальше.
Стоун в очередной раз оглянулся. По пути он оглядывался часто. И все чаще молчал.
Стоун посмотрел на Селихова. Встретился с его взглядом. Со странным, на редкость странным взглядом. Взглядом, что вызывал у Стоуна неприятные ощущения где-то глубоко внутри.
Этот парень был молод. Не старше девятнадцати, ну, может, двадцати лет, хотя смотрел так, как смотрит умудренный опытом оперативник, крутящий информатора так, как ему вздумается.
Парень был худощав. Однако Стоун уже испытал на себе, как тяжела могла быть его рука. Сейчас, прямо в этот момент, он видел, с каким трудом Селихову дается каждый шаг. Но ноги бойца не дрожали от усталости. Стоуну было ясно как день — за этим шагом обязательно последует новый. И эта неочевидная, странная очевидность навевала другие, гораздо более мрачные мысли:
«Он пришел за мной сюда, к логову Мирзака, — несколько удивленно думал Стоун, — пришел практически один. Натравил одних бандитов на других. И все это только потому, что я застрелил его друга?»
Стоун предпочел не продолжать эту мысль логически. Не продолжать, потому что в конечном итоге можно было бы прийти к очень неутешительным выводам. Например к таким, что так просто убежать от этого странного парня ему не удастся. Что Селихов достанет его везде, куда бы Уильям ни попытался спрятаться.
Однако Стоун был оптимистом.
У него были мысли попытаться сбежать уже давно. Еще на привале, когда они подошли к раненому товарищу Селихова. Однако здравый смысл подсказал ему, что в лоб противостоять человеку, решившемуся пойти против двух банд разом, лучше не стоит.
И эта здравая мысль очень сильно раздражала Стоуна. Заставляла его, хоть американец и не сильно того хотел, подковырнуть Селихова хотя бы словесно. Хотя бы дурацкими шутками подорвать чувство собственного достоинства. Почувствовать хоть какой-то контроль над ситуацией. Хоть какое-то личное превосходство.
Когда не получилось и это, настроение Стоуна, и так откровенно паршивое, ухудшилось еще сильнее.
Когда они поднимались по склону, когда Селихов нес своего товарища на плечах, Стоуну несколько раз приходила дурная мысль — броситься на Селихова. Столкнуть его с горы, пока руки советского солдата заняты, а сам он несет полумертвого товарища.
Желание было столь сильно, что в порыве эмоций Стоун несколько раз оборачивался, чтобы напасть. Ему казалось, что вот-вот он совершит задуманное.
Но каждый раз он встречался с его взглядом. И порыв к борьбе превращался в невинное движение — обычный полуоборот корпуса. Движение, подходившее больше не опытному агенту ЦРУ, а ребенку, боящемуся оторваться достаточно далеко от неусыпно следящего за ним отца.
И каждый раз это задевало самолюбие Стоуна.
Однако больше всего на свете Стоун привык прислушиваться к двум вещам: гласу рассудка и инстинкту самосохранения. И если первый твердил лишний раз не дергаться, то второй просто кричал об опасности.
Стоун послушался их и в этот раз. Не стал ничего предпринимать.
Понимал он так же и то, что в одиночку ему вряд ли выбраться живым.
Время упущено. Спустись он вниз, к той расщелине, наверняка наткнется на повстанцев, которые могли догадаться, куда он хочет пойти. Впрочем, он мог нарваться на них и случайно. И не известно, что хуже: попасть к бандитам или же в лапы КГБ.
Тогда Стоун принял единственное, как ему казалось, наиболее верное решение в данной ситуации.
«Мы с тобой сейчас в одной лодке, Селихов, — подумал Уильям, — совершенно точно в одной. Так почему бы мне не использовать тебя? Почему бы не спастись с твоей помощью? А потом — импровизировать. Дождаться удачного момента и сделать следующий ход. Но ход продуманный и хитрый. А еще — очень точный».
Ведь, как правильно заметил Селихов: «Удача любит смелых». И Стоун не раз на собственной шкуре убедился в правдивости девиза морской пехоты США, которой в молодости отдал немало лет. Убедился в тяжелых боях внутри джунглей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.
— Вон туда, — из собственных мыслей Стоуна вырвал голос Селихова. Голос холодный, полный не терпящего неподчинения тона. — Идем туда. Там сделаем привал.
Мы вышли к укрытию не сразу.
Сначала склон стал чуть положе, и под ногами начали попадаться камни — слишком правильной формы, чтобы родиться таковыми на этой горе. К ним, к этим грубым «кирпичам», явно приложил руку человек.
Потом я разглядел в сером, все еще стоявшем тут тумане контур, напоминавший сломанную челюсть гиганта: остатки стены из темного, почти черного плитняка.
«Караван-сарай», — мелькнуло у меня в голове.
— Вон туда, — сказал я американцу, — идем туда. Там сделаем привал.
К моему удивлению, которого я, впрочем, как обычно не выдал, Стоун не стал спорить. Он даже никак не прокомментировал мое решение. А лишь послушно повернул в сторону каменных зубцов.
Признаюсь, это меня насторожило.
Место, в которое мы пришли, не было укрытием. Скорее — это скелет, оставшийся от него.
От времени и, может, от снарядов, что разрывались здесь в какую-нибудь из старинных войн, строение развалилось на груды щебня, камней и кирпичей. От него остались только фундамент и несколько уцелевших углов. Да и то отличить их от скал можно было лишь тогда, когда подойдешь достаточно близко.
У руин не было крыши. Главный зал провалился, будто гигантский кулак ударил сверху, обнажив низкие, похожие на склеп ячейки под остатками сводов. Внутри было ветрено. Ветер выл в руинах, облизывал древние, изъеденные дождем камни.
И все же какую-никакую крышу мы нашли — зашли под свод узкого коридора, некогда, видимо, бывшего лестницей в подвал.
Вход вниз, заваленный камнями и засыпанный глиной, оказался более-менее ровным, чтобы здесь можно было уложить Алима и разместиться самим.
Сквозняка здесь не было. Воздух стоял неподвижный, густой, пропахший пылью веков, сухой глиной и чем-то кисловатым — может, пометом летучих мышей, а может, и тлением самой истории.
Я помог Алиму устроиться под самым надежным, на самом ровном месте. Он молча осматривался взглядом воспаленными глазами. Стоун, сбросив с плеч вещмешки, сел на камень. Отдышался после подъема. Его взгляд скользнул по выщербленным стенам, по узкой бойнице, превращенной временем в бесформенную дыру.
— Уютненько, — хрипло заметил американец, потирая запястья, перетянутые веревкой. — Прямо как дома. Только фрески облупились.
Я не ответил. Уже оценивал позицию глазами не гостя, а хозяина, которому предстоит здесь отбиваться.
Руины были хороши. С тактической точки зрения. Подвал давал защиту от настильного огня. Груды камней вокруг позволяли сменить позицию, не подставляясь. А главное — подходы. С востока, где зиял когда-то вход, склон был чист, как стол. Никто не подкрадется незамеченным. С запада нависала полуразрушенная башенка, из-под которой тянулась вниз, в туман, едва заметная тропка — путь для отхода, если слишком сильно прижмет.
Я прошелся вдоль щели в стене, погладил ладонью шершавый камень. Под пальцами неровно выступили какие-то знаки, выбитые давным-давно — то ли письмена, то ли метки каменотесов. Ветер, что завывал в проломах, поднял древнюю пыль. Сегодня он здесь, а завтра уйдет выть в другом ущелье.
Я отломил кусок потрескавшейся глиняной штукатурки, размял в пальцах. Он рассыпался, превратившись в тот самый желтоватый прах, что лежал повсюду. «Призрак каравана», — подумал я.
Здесь когда-то пили чай, торговались, прятались от разбойников. Теперь прятались и мы. От других разбойников. Разбойников, которые по сути своей мало чем отличались от тех, древних.
В углу, куда не добивал ветер, нашел то, что искал — несколько сухих, кривых колючих веток, нанесенных сюда, наверное, еще тем ветром. Хватит, чтобы развести маленький, жадный огонь, невидимый снаружи, и вскипятить воду для Алима. Не хватало только чайника. И времени.
Стоун уставился куда-то в пол, а Алим, кажется, забылся тяжелой дремотой.
Над руинами, медленно разгораясь, повисло холодное афганское утро. Еще один день в череде дней, которые эти камни переживут. Нам же нужно было пережить только его.
— Пойдем, — проговорил я, когда развел костерок, — кому-то нужно встать на часах.
Стоун, казалось бы, удивился.
— На часах стоят с оружием в руках, — сказал он, — а ты мне, насколько я понял, подобного доверия не окажешь.
— Так постоишь, — настоял я, сверля американца взглядом.
Стоун мой взгляд выдержал. И все же он устало вздохнул, поднялся.
— Плащ-палатку-то можно взять? Ветер задувает так, что у меня на заднице волосы дыбом встают.
— Возьми, — разрешил я.
Мы со Стоуном спрятались в руинах — за остатком стены, из-за которой прекрасно просматривался и «стол», где вероятнее всего могут подойти чужие, а может быть, и свои, и тропа отхода.
Я заменил полупустой магазин в своем АК. Многозначительно передернул затвор. Стоун наблюдал за каждым моим действием внимательно и чутко. Американец посерьезнел. Кажется, будто сам ветер сдул с его лица мерзковатую ухмылочку, а вместе с ней и все дурные шуточки, которыми полнился разум этого человека.
— Ну а теперь, — проговорил я, глядя не на Стоуна, а в туман, — давай, ты мне кое-что расскажешь, господин Стоун.
— Расскажу? — Стоун ухмыльнулся. Впрочем, ухмылка очень быстро слетела с губ американца. Лицо его стало задумчивым и очень угрюмым. — С чего бы? Да и зачем тебе что-то знать?
Я взглянул на Стоуна. Взглянул холодным, пронизывающим до самой глубины души взглядом. Требовательным взглядом.
Казалось, это совершенно не подействовало на американца. На лице его не дрогнул ни один мускул. Взгляд не изменил выражения. Однако по его следующему вопросу я понял, что эффект все же был.
— Откуда ты? — спросил Стоун вдруг. — Я так и думал, что нарвался не на простого солдатика. Что передо мной рыбка покрупнее.
Я молчал.
— КГБ или ГРУ? — спросил Стоун, не дождавшись от меня никакого ответа или комментария.
Американец скривил губы. Посмотрел на меня оценивающим взглядом, как бы свысока.
— Хотя вряд ли. Больно молод ты для разведки. Или все ж у вас там есть какие-нибудь тайные программы по воспитанию агентов с самых пеленок? — Стоун цокнул языком и покачал головой. — Да нет. Если б были — я знал бы.
— Знаком ли тебе позывной «Шамабад»? — спросил я в лоб.
Стоун сузил глаза.
— Так ты пограничник, — догадался он. — Контингент погранвойск КГБ СССР в Афганистане. Общевойсковая форма, никаких знаков различия или принадлежности к роду войск. Да и до границы тут недалеко. Все прямо сходится. Я угадал?
Я не счел нужным ни подтверждать, ни опровергать его догадок. Вместо этого только спросил:
— Так знаком или нет?
— Если бы, — Стоун посильнее закутался в плащ-палатку. Оперся спиной на остов древней стены, у которого мы засели. — Если бы даже и был знаком, что, вполне возможно, не так, с чего бы мне тебе что-либо рассказывать о моих делах?
Я ничего не ответил. Лишь неотрывно следил за взглядом и мимикой Стоуна. Подмечал каждое движение тела.
— Вот скоро за тобой придут твои дружки, — Стоун не просто прислонился, он откинулся на камни и вздохнул. — Эвакуируют нас. Ты отправишься в свою военную часть, получать награды, а я — в местный отдел какой-нибудь разведки, где меня будут тщательно, долго и с пристрастием допрашивать. Вот тогда, глядишь, я им что-нибудь и выдам. Если, конечно, им будет что предложить мне взамен.
— А ты уверен, — я приподнял бровь, — что ты будешь в подходящем положении для того, чтобы ставить свои условия?
— Я смогу попробовать, — пожал он плечами. — Потому что знаю — они могут мне что-нибудь предложить. У них есть средства и возможности. А что есть у тебя?
Стоун глянул на мой автомат. Продолжил:
— Ну разве что ты можешь пригрозить мне смертью. Расстрелять, в конце концов. Да только какой в этом толк? Ведь выходит, что все было зря. Выходит, ты зря рисковал своей жизнью и жизнью своего товарища, чтобы взять меня.
В камнях выл ветер. Небо, серое, затянутое пеленой облаков от края до края, казалось, висело очень низко. Необычно низко. Вокруг руин клубился туман.
Стоун поморщился.
— Холодно тут, — сказал он, — что аж задница съеживается. Вот бы сейчас выпить чего-нибудь покрепче. Я б не отказался от хорошего шотландского виски. Стаканчик Lagavulin был бы очень кстати. Как думаешь, а?
Стоун говорил на русском языке с очень слабым акцентом. Даже неплохо пользовался привычными уху русскоговорящего человека словечками и оборотами, однако название виски «Lagavulin» произнес с акцентом. Правда, и тут он проявил чудеса артистизма, подражая не американскому говору, а породистому английскому акценту.
— Предпочитаю водку, — пожал я плечами.
— А-а-а-а, — Стоун улыбнулся. — Старая уловка, чтобы расположить к себе собеседника. Хлоп! И мы с тобой уже без пяти минут закадычные друзья. Почти «товарищи» перед лицом общей беды. Уже оба мечтаем о совместном употреблении крепкого алкоголя на свежем воздухе. Н-е-е-е-т. Со мной такие штуки не проходят, Селихов. Совсем не проходят.
— Раз, — буркнул я, снова глядя в туман.
— Чего?
— «Раз», а не «Хлоп». Ни раз не слышал, чтобы у нас так говорили в разговорной речи. Выходит, что твоя подготовка несколько хромает, Стоун.
— Да-а-а, — Стоун рассмеялся. — В последнее время мне кажется, что я скоро и на английском стану говорить с пуштунским акцентом. Слишком много времени провожу со всем этим «душманским» отродьем.
— Например с таким, — я одарил Стоуна беззаботным взглядом, — каким был Захид-Хан Юсуфзай?
Стоун вздохнул.
— Если бы я знал что-то о каком-то там Захид-Хане, как там его, или тем более о каком-то «Шамабаде», разве ж я б стал с тобой о чем-то разговаривать? Или ты скрытый протестантский патер, и мне следует исповедоваться тебе перед скорой и страшной смертью? Это вряд ли.
— Ну как знаешь, — пожал я плечами.
Стоун нахмурился.
— Серьезно? Так просто? Ни будет не угроз, ни зуботычин? Ни ствола автомата, приставленного к виску? Ни угроз «отрезать пальцы по одному»? Как-то это на тебя не похоже, Селихов.
— Это твой выбор, — сказал я, глядя в туман и прижимая к груди автомат. — Пока что ты можешь выбрать только одно: либо говорить, либо молчать. И то это ненадолго.
— Вот как?
— Да. Я понимаю, Стоун, что ты привык быть субъектом сделок. Тем, кто назначает условия. Однако теперь ты должен смириться с тем, что ты объект. Что тобой будут торговать. Душманы попытаются тебя продать, если захватят. Наши попытаются тебя использовать, когда получат. И, будь уверен, используют. Так что у тебя есть выбор: молчать или говорить. Выбор между тем, что сделают наши, когда доберутся сюда: положат тебя мордой в пол и изобьют ногами, или же просто обыщут и закуют в наручники. Выбор между уютной и теплой комнатой в общежитии, под присмотром пары оперативников КГБ, или же сырая одиночка в изоляторе временного содержания. Суровое наказание за провал задачи с оружием или же всего-навсего перевербовка.
Я глянул на Стоуна.
— Но, насколько я понял, выбор ты уже свой сделал. Ну что ж, я считал тебя прагматиком, Стоун, но никак уж не идеалистом.
Стоун нахмурился. Лицо его сделалось темным, как туча. Американец не на шутку задумался. Потом, наконец, проговорил:
— Значит, все-таки КГБ. Если так, то мне нужны гарантии. Нужны хотя бы какие-то доказательства.
Я молчал. Даже не пожал плечами. Просто проигнорировал его слова.
— Мне нужны доказательства, Селихов, — напрягшийся Стоун придвинулся ближе. — Если уж у меня есть выбор, кому себя продать, я хочу сделать это подороже.
— Мне казалось, — я едва удостоил Стоуна взглядом, — ты свой выбор уже сделал. Теперь нам остается лишь наблюдать. Наблюдать и ждать, кто же выйдет из тумана.
Стоун молчал долго. Возможно, дольше всего с момента нашей встречи.
— Хотя бы удостоверение покажи, — несколько напряженно сказал он.
— Потерял, — суховато ответил я. — Пока к душманам, что тебя схватили, подбирался.
И снова наступило молчание. И снова долгое. Все это время внешне спокойный я ждал какого-нибудь подвоха от Стоуна. Ждал, даже несмотря на то, что американец казался задумчивым и хмурым, но никак уж не нервным. Не готовящимся совершить какую-нибудь глупость.
— Подбиваешь меня на измену, — совсем невесело сказал вдруг Стоун. — Ой подбиваешь.
— Выбор все еще остается за тобой, — пожал я плечами.
— Ну что ж, — вздохнул он. — Давай порассуждаем логически. Ты утверждаешь, что служишь в КГБ.
Я не подтвердил, но и не опроверг. И уж тем более не сказал ничего по поводу того, что подобного я не утверждал.
— Во что, между прочим, — продолжал американец, — верится слабо. Как минимум в силу твоего возраста. Однако и обычным солдатом ты быть не можешь. Слишком профессионально воюешь для срочника. Тогда ты можешь быть, скажем, офицером пограничных войск. Лейтенант, да?
Я наградил его многозначительным взглядом. Стоун поморщился.
— Да и для офицера ты слишком молод, дорогой товарищ. Скажи, ты служил на Шамабаде, так? А теперь служишь в спецназе?
— В точку, — иронично усмехнулся я. — И у нас в Союзе каждый спецназовец знает про «Пересмешник», операцию Пакистана, к которой ты имеешь непосредственное отношение.
Стоун помрачнел так, что его рожей в пору было бы отгонять ворон с кукурузного поля.
— Значит, все-таки КГБ, — заключил он. — Ну ладно… Предположим. Дай угадаю: какой-нибудь вундеркинд?
— Тебя так уж интересует моя личность?
— Я должен знать, с кем заключаю сделку.
— Значит, все-таки заключаешь, так? — Улыбнулся я.
— Возможно…
Стоун опять замолчал. Опять задумался.
— Мне нужно политическое убежище. А лучше — чтоб вы объявили меня мертвым. Уничтоженным в ходе какой-нибудь операции. И помогли с новой личностью. Мне вот всегда нравилось имя Поликарп. Не знаю почему. Очень поэтично звучит. Поликарп Каменский! Нет! Каминовский! А? Как тебе?
— Я принял твои пожелания к сведению, — не поведя и бровью, сказал я.
— М-да-а-а… — недоверчиво протянул Стоун. — А знаешь? Пожалуй, я дождусь твоих товарищей, уважаемый. И говорить буду с тем, кто хотя бы может предъявить удостоверение офицера какой-нибудь из ваших разведок. Но никак уж не с тобой.
— Воля твоя, — снова пожал я плечами. — Но помни, Стоун: карцер или теплая комната. Все в твоих руках.
— Мне бы хотелось, — он неприятно искривил губы, — чтобы мне дали какие-нибудь конкретные гарантии. И давал их тот, чьи погоны и вес я буду ясно видеть собственными глазами.
Я не ответил, глядя в туман, который с каждой минутой потихоньку рассеивался. Из мутно-молочного становился прозрачным. Показывал скрытые до того камни и скалы. Промозглое после ночного дождя утро набирало силу.
— Ну вот, как это у вас говорят, «и порешили», — мрачно заявил Стоун.
— Ты можешь, — выдохнул я, — молчать и дальше. Цена молчания тебе известна. Можешь попытаться удрать. Но, как мы выяснили под бортом ЗИЛа, побить меня в драке у тебя вряд ли получится. А тем более вряд ли получится выжить здесь, в горах одному. Выжить, когда у тебя на хвосте висят и душманы, и советские войска. Когда вокруг снует куча бандитов.
— Немалая часть из них, — заметил Стоун, — мои бывшие подчиненные. Уверен, мы найдем с ними общий язык.
— После того как ты взорвал склады пакистанцев, полные советского оружия, они лишь разрозненные банды душманов, каждая из которых предоставлена самой себе. Уверен, и с Мирзаком ты пытался найти общий язык. И что? Он продал тебя не задумываясь. Продал, как только запахло жареным. А у «твоих бывших коллег» жареным пахнет уже давно.
— М-д-а-а-а, — снова протянул Стоун. — Кроешь козырями, Селихов. Кроешь козырями… У тебя, понимаешь ли, отлично получается обрисовывать задницу, в которой я оказался. Даже слишком отлично.
— Условия ты знаешь, — продолжил я. — Мой вопрос ты тоже наверняка помнишь. И время, чтобы сделать правильный выбор, у тебя еще есть. Но оно стремительно утекает.
— Гарантии, Селихов, — сказал Стоун. — Мне нужны гарантии.
— Гарантии обсудишь с кем-нибудь, чьи погоны ты сможешь хорошо рассмотреть. А я могу лишь доложить, кому надо, что ты сотрудничал и очень, ну прямо-таки очень хорошо себя вел.
В руинах снова воцарилось молчание. Стоун думал. Я наблюдал за окрестностями. Ветер по-прежнему выл. Туман потихоньку рассеивался.
— Я курировал банду Юсуфзай, — наконец решился Стоун. — Курировал по линии операции «Циклон». О ее сути ты, надо думать, слышал.
— Слышал, — холодно проговорил я.
— Медикаменты, припасы, деньги, — вздохнул Стоун. — Ну и, конечно, оружие с патронами. Моей главной задачей было держать в напряжении отведенный под мою ответственность участок границы. Науськивать на советских пограничников повстанцев. В общем, не допускать, чтобы грызня на границе прекращалась.
— Почему именно Шамабад? — сказал я и заметил, что тон мой похолодел сверх меры.
Стоун это заметил. Нахмурился.
— Почему для тебя это так важно? — приподнял бровь американец.
— Почему именно Шамабад?
Стоун выдохнул.
— Застава находилась в границах моей зоны ответственности. Туда было проще всего доставлять оружие. Условно проще, конечно. Приходилось, как и везде в других местах, преодолевать Пяндж, но усилий на это требовалось затратить несколько меньше, чем на другие заставы. Потому решено было атаковать именно ее. Ты ведь об этом спрашиваешь, не так ли?
Я молчал. Молчал, понимая, что сейчас рядом со мной сидит человек, виновный в том, что в прошлой моей жизни погиб мой брат. Что заставу, на которой он служил, на которой служили многие мои друзья из нынешней моей жизни, разрушили по его воле. По его указанию.
Я сдержал в себе сильное желание разбить череп Стоуна прямо о тот камень, о который он облокотился. Сдержал, не выдав свою бурю чувств ни единым жестом. Ни единым мускулом лица.
— Но, как ты знаешь, вышло не очень, — продолжал Стоун. — Советские пограничники оказались крепкими парнями и отбили атаку. Но все пошло не по плану с самого начала. Еще до нападения. Пожалуй, в подробности вдаваться я не буду.
— Говори, Стоун, — внешне совершенно спокойный, проговорил я.
Стоун сузил глаза. А потом заговорил.
Заговорил о том, что пусть сначала на его маленькие махинации с оружием ЦРУ и закрывало глаза, то потом, когда у него начались первые проколы, ситуация изменилась. Что Шамабад должен был стать его искуплением. Он должен был сгореть, чтобы Стоун не оказался за решеткой на собственной родине.
— А потом еще сынки Юсуфзы стали выписывать кренделя, — проговорил он, — и я окончательно потерял контроль. Решил, что пора сушить весла. Пора затаиться.
— И затаился под крылом пакистанских спецслужб.
— Точно, — кивнул он. — Выбор был невелик. Вот прямо как сейчас: сдохни или живи. И я выбрал жить. Потом пошло так хорошо, что на горизонте замаячила не просто жизнь, а жизнь сытая и в достатке. Я даже почти поверил, что окажусь где-нибудь на Канарах, в окружении сочных мулаточек, и там доживу свой век. Правда, мечты мои быстро разрушились о суровую реальность. ISI не собиралась оставлять свидетелей. Никого из тех, кто знал больше, чем нужно было знать о «Пересмешнике». А я знал многое. И быстро понял, что когда все кончится — от меня избавятся. Благо, подвернулся отличный повод слинять.
— И какой же? — спросил я.
— Вы, Селихов. Советы, которые направили сюда разведвзвод с целью разведать обстановку в пещерах Хазар-Мерд. Да только не думал я, — Стоун горько усмехнулся, — что вы окажетесь такими приставучими. Ну прям репей на собачьем хвосте.
— Каковы цели операции «Пересмешник»? — спросил я, немного помолчав.
Стоун на удивление беззлобно хмыкнул. Взгляд его потерялся где-то в тумане. Потерялся так, будто он видел там не горы, а карту мира.
— Полноценной войны никто не хочет, — сказал американец. — Это слишком дорого, слишком грязно и, прости за банальность, слишком опасно для всех. Нет. «Пересмешник» — это нечто изящнее. Это спектакль. Постановка для одной-единственной, но самой важной аудитории — для тех, кто читает газеты в Вашингтоне, Лондоне и Пекине.
Стоун обернулся ко мне, и в его глазах появился холодный, почти профессиональный блеск аналитика.
— Представь, — продолжил он. — На мирные пакистанские посты на границе нападают. Жестоко, внезапно, с применением артиллерии. Нападающие в советской форме, с советским оружием из тех самых схронов, которые находились здесь, в горах. Они оставляют убитых — своих «бойцов» в той же форме, специально подготовленных для этого. На месте работают западные журналисты, которые «случайно» оказываются рядом. У них есть фото, видео, «убедительные свидетельства». А потом на столы политиков ложится доклад: СССР совершил акт неспровоцированной агрессии. Не бандиты, не «неизвестные формирования». Советская Армия.
Стоун замолчал. Опустил взгляд и поджал губы. А потом заговорил вновь:
— И вот уже включается огромная машина. Резолюции ООН. Жестчайшие экономические санкции, которые перекрывают кислород. Полная политическая изоляция. Ваших союзников начнут давить, чтобы они разорвали отношения с СССР. Афганистан из «неудобной войны» превратится в «лобби всемирного сообщества против агрессора». В него официально, под флагами, войдут пакистанские бригады, а НАТО начнет беспрецедентные поставки всего, чего попросят. Цель — не взять Москву. Цель — удушить, опозорить и вышвырнуть вашу страну из региона, поставив на колени без единого выстрела их танков по вашим городам. Все решится в кабинетах и на первых полосах газет.
Стоун устало откинулся на камень. Уставился на меня, прищурив глаза. Голос американца вновь сделался циничным. А еще — очень усталым.
— А я? Я был логистом. Моя задача — чтобы в нужный день, в нужном месте, были нужные «актеры», оружие и реквизит. Был, пока не понял, что в этом спектакле для таких, как я, предусмотрена только одна роль — безмолвного статиста. Мертвого или исчезнувшего. Мой последний куратор по имени Ахмед Раиз был фанатиком. Нет, не религиозным. Он был фанатиком дела «Пересмешника». Он говорил об «эстетике» и «чистоте сценария». Для него люди были расходным материалом для наиболее убедительного кадра. Я увидел сумасшествие. И решил, что лучше я буду предателем с чемоданом денег, чем трупом в массовке чьего-то геополитического блокбастера. Такой вот прозаичный финал для большого замысла.
— Звучит амбициозно, — сказал я. — Я давно знаю о «Пересмешнике». Однако всегда считал, что это чисто пакистанская задумка. Что она призвана укрепить шаткую власть разведки и политического руководства внутри страны. И что ЦРУ не прикладывала к ней свои лапы.
— ЦРУ? — задумался Стоун. — Знаешь, еще несколько дней назад я бы тоже сказал, что ЦРУ тут совершенно ни при чем. Но у меня было много свободного времени. А в свободное время я предпочитаю думать.
— Похвально, — не улыбнулся я. — И что же ты надумал?
— «Зеркало», — сказал Стоун.
— Что? — нахмурился я.
— «Зеркало»… — задумался Стоун. — Это вторая часть машины. Если «Пересмешник» — это громкий выстрел, то «Зеркало» — это тихий поиск уязвимостей цели перед выстрелом. Они ищут не слабаков. Они ищут сильных, у которых есть одна, но смертельная точка давления. Семья. Родня.
Стоун вдруг уставился на меня, но не как на врага, а как на какой-то объект изучения. Голос американца стал аналитическим и холодным.
— Они годами копались в биографиях. Смотрели, кого куда распределяют. Искали тех, кого можно… развести по разным углам. Чтобы потом дергать за ниточки. Вербовка? Нет. Это создание условий для вербовки. Ты становишься мишенью не когда тебе предлагают деньги, а когда твоего брата, отца, мать или сестру намеренно отправляют служить в самое пекло, работать в невыносимых условиях. А тебе дают шанс их «спасти». За небольшую услугу. Потом за другую.
Стоун внезапно умолк. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, потом опустился на автомат, форму и снова вернулся к глазам. В его взгляде загорелся странный огонек. Огонек какого-то смутного понимания.
— Почему ты так много спрашивал о Шамабаде? — проговорил он. — Ты там служил? Или… Или, может, там служил какой-то твой родственник?
— Что ты имеешь…
Я не договорил. Не договорил, потому что заметил размытые, темные фигуры людей, появившиеся в просветлевшем тумане.
От автора:
История страны пошла по иному сценарию и над Кремлём по-прежнему красный флаг с серпом и молотом. Но всё меняется, когда очередной «пожар» войны вспыхивает на окраинах Великой страны.
Новинка: Кавказский рубеж — книга об отваге, мужестве и силе русского духа.
Они приближались. Чуткие, нечеткие, аккуратные, словно призраки.
— Сдается мне, это не твои, — мрачно проговорил Стоун, устремив взгляд вдаль, в туман.
— Мои чалмы не носят, — расслышал, наконец, я.
Сложно было оценить количество врагов — духи перебирались от укрытия к укрытию, прятались, прикрывали друг друга, подбираясь как можно тише. Старались подойти как можно ближе. И когда первые из них решили, что расстояние достаточное для ведения более-менее прицельного огня — стали стрелять.
Первые робкие одиночные выстрелы прозвучали в тишине гор.
Стоун, ругаясь на английском себе под нос, пригнул голову за камнями.
Я ждал. Ждал и держал ближайшего духа на прицеле. Понимал, что вряд ли они точно знают, где наша позиция. Огонь — только приманка. Попытка заставить нас открыть ответный, чтобы вычислить позицию и попытаться прижать нас к земле. Но и бездействовать нельзя — прятаться бессмысленно. С раненым Алимом выйти из руин скрытно мы просто не успеем. А если будем тянуть — они подберутся ближе и расстреляют нас в упор. Ну или беспрепятственно закидают гранатами.
Решать нужно было здесь и сейчас. И я решил.
Я прицелился, затаил дыхание и плавно нажал на спуск. Снабженный оптическим прицелом автомат гавкнул. Гавкнул зло, порывисто, словно служебный пес.
Один из душманов, что, пригнувшись, следовал от камня к камню, вдруг вздрогнул, замер на мгновение, а потом рухнул ничком.
К этому моменту я уже взял на мушку другого — залегшего на слишком открытой позиции. Выстрел. Душман, лежавший напряженно, собранно, мгновенно задергался. Принялся отползать и только потом закричал от боли.
Прежде чем перевести прицельную сетку на следующую цель, я успел заметить, как раненного мной, потерявшего боеспособность врага кинулись оттаскивать ближайшие товарищи. Расчет оправдался — ранил одного, но вывел из боя троих. Двоих из них — хотя бы на время.
А время было самым важным ресурсом сейчас. Важней даже патронов.
Третьего, стрелявшего с колена у большого камня, я поразил в область груди. Душман вел огонь совсем не туда, куда требовалось — обстреливал противоположный нам угол руин. Его автомат, впрочем, быстро затих.
Меньше десяти секунд мне потребовалось, чтобы подобрать цели и отработать по ним.
Душманы, встретившиеся с таким тонко отточенным, точечным сопротивлением, быстро поняли, что с наскока в руины они не войдут. А потому — залегли. Принялись вести опасливый, беглый огонь по всем руинам. Однако ни одна пуля не просвистела у меня над головой. Ни одна не щелкнула в камень моего укрытия. Это говорило о том, что они еще не знают, откуда противник ведет огонь.
Правда, их незнание быстро рассеялось.
Когда пуля хлопнула в камень чуть повыше головы Стоуна, американец выругался снова.
— Они… Они уже смекнули, — сказал он, глубоко дыша и косясь в сторону врага, — не пройдет и минуты, как начнут бить из всех стволов. Прижмут нас как надо.
Я молчал. Посылая в душманов несколько одиночных. Но выстрелы уже были не прицельными. Возможность для внезапного, прицельного огня я уже использовал как надо. Теперь душманы уже не были такими беспечными. Прятались хорошо.
— Сколько их? Пять — семь? — спросил Стоун, стискивая зубы.
— Восемь, — ответил я, занырнув в укрытие. — А может десять. Было.
— Я рад, — нервно сглотнул Стоун, — что тебе удалось продемонстрировать свою высокую стрелковую подготовку, но сейчас…
— Пошел-пошел! Пока они пристреливаются по этой позиции! — приказал я, толкая американца в плечо.
Робкий шум одиночных выстрелов быстро перешел в стрекот и треск автоматных очередей. Угол крепости, невысокий, и с фронта, и с тыла окруженный насыпью земли и кирпичей, принялся быстро покрываться сколами от ложащихся в него пуль. Каменная крошка отскакивала, промелькивая и исчезая в тяжелом, влажном воздухе, словно искры.
Духи сконцентрировали огонь на нашей стрелковой позиции. Впрочем, мы ее уже меняли — вместе со Стоуном ползли под насыпью, чтобы перебраться к следующей — невысокому остову стены, покоившемуся на обнаженном фундаменте.
Когда мы добрались, у меня было чуть меньше полуминуты, чтобы ужалить приближавшихся противников с неожиданной позиции. Этим я и воспользовался, уничтожив одного духа и легко ранив другого.
Впрочем, душманы очень быстро поняли, что к чему, и разделили огонь. Стали давить как на нашу текущую, так и на старую позиции.
— И какой… — Стоун ойкнул и выругался, когда осколок камня, отколотый пулей, ужалил его в шею, — И какой у нас план, товарищ Селихов? Рано или поздно они зайдут сюда и расстреляют нас вблизи. А погибать смертью храбрых сегодня мне как-то не хочется!
Плотность огня увеличилась настолько, что я пригнул голову, дал короткую очередь вслепую, поверх края стены.
— Стоять, — сказал я, когда опустил автомат и принялся быстро менять магазин.
— Что? — нахмурился Стоун.
— Будем стоять сколько надо. Или сколько сможем.
Американец смотрел на меня не отрывая глаз. Взгляд его сделался серьезным, пронзительным, а еще каким-то несколько удивленным.
Я сунул руку в карман, достал потерянный им «Вальтер». Сунул Стоуну.
Теперь в глазах бывшего специального агента ЦРУ разгорелось настоящее удивление. Удивление, которое он задушил несколько медленнее, чем рассчитывал.
— Мы с тобой в одной лодке, — решил я. — Твои слова, так?
Стоун, казалось, хотел что-то сказать, но только открыл рот. Когда новая очередь пробежала по краю стены, разбрасывая камешки, американец вздрогнул и зажмурился.
— Второй автомат у Алима, — бросил я. — Бери, я прикрою.
Стоун нахмурился, а потом, не сказав ни слова, кивнул.
— Если решишь выкинуть что-нибудь дурное, — сказал я американцу, — ты понимаешь, какие будут последствия.
Бывший специальный агент ЦРУ нахмурился. Поджал губы. В его сосредоточенном, внимательном взгляде я прочел сомнения.
— Давай! Пошел! — крикнул я, а потом поднялся и принялся разряжать автомат в подбиравшихся все ближе душманов.
Стоун бежал к каменной лестнице в подвал, пригнув голову. Бежал аккуратно, на полусогнутых. Пули то тут, то там свистели над головой.
Когда пуля прошла так близко, что ему показалось, будто он чувствует поток воздуха, что сопровождал ее в полете, Стоун пригнулся еще ниже и чуть было не упал, едва не споткнувшись о собственные ноги. И все же он удержал равновесие.
Бой разворачивался быстро. Быстро и хаотично. Сейчас Селихов один не подпускает повстанцев к руинам, но что будет через полминуты? А через две? Это было известно одному только Богу.
Стоун проделывал все на автомате. Ему казалось, тело само несет его к цели. Казалось, он пригибается, перескакивает ямы и кирпичи без всякого участия собственного разума.
Ведь разум был занят другим.
«Одному мне не уйти, — крутилось в голове у Стоуна. — Сейчас мы в одной лодке. Без Селихова мне никак не выжить».
Стоун даже на мгновение ухмыльнулся, когда подумал о том, как иронично складываются обстоятельства — бывший агент ЦРУ вынужден сотрудничать с советским сотрудником спецслужб, чтобы спасти собственную жизнь. Эта мысль его даже повеселила.
«Все-таки, — подумал он, — у судьбы очень черное чувство юмора».
Автоматы трещали за спиной. Звуки выстрелов раскатывались по горе глухим эхом.
Стоун быстро подскочил ко входу. Торопливо спустился по ступеням, не забыв пригнуть голову, чтобы не стукнуться об остатки фундамента, служившие крышей входу в заваленный подвал.
Внутри, у небольшого, лениво горящего костерка лежал товарищ Селихова.
Стоун не знал, солдат ли это или напарник Селихова. Кто он, этот молодой смуглокожий мужчина, лежавший сейчас в полубреду? Стоун даже поймал себя на мысли, что не помнит, как зовут этого человека.
Боец лежал, укрытый собственным бушлатом и плащ-палаткой. Глаза молодого парня были закрыты. Нет, даже не так. Они были сжаты. На лице солдата отражалась гримаса величайшего напряжения. Величайшей борьбы.
Время казалось Стоуну столь вялотекущим, что он даже заметил, как вздрагивает раненый при каждом особо громком выстреле, раздававшемся где-то снаружи. Вздрагивает не всем телом, а только лицом. Хмурится на миг. На миг сильнее сжимает глаза и губы.
Рядом, у стены стоял автомат раненого. У приклада лежал подсумок с магазинами.
«Мы в одной лодке», — крутилось в голове у бывшего специального агента ЦРУ, когда он сделал шаг в глубину подвала, к автомату.
А потом эта мысль оборвалась, словно нить. Почти тут же в мозгу возникла другая: «А в одной ли?»
Ведь если подумать, сейчас, в суматохе, у Стоуна есть шанс выбраться. Взять автомат, забрать патроны и воду. И тихо скрыться. Попытаться уйти по извилистой тропе. Спуститься по ней на обратную сторону перевала, а там затеряться в пещерах.
«А что потом?» — подумал Стоун.
А потом… Потом можно было попытаться найти кого-то из тех, кто служил под командой Забиуллы, примкнуть к ним и спастись из ущелья.
«Вот она. Возможность, — промелькнула в голове яркая, как вспышка, мысль. — Возможность спастись и…»
— А с другой стороны… — бессознательно пробормотал себе под нос Стоун, беря автомат.
— Что там… — прохрипел вдруг товарищ Селихова.
Стоун внутренне вздрогнул. Обернулся и опустился к парню.
— Что… там происходит? Бой? — хриплым, слабым голосом спросил парень.
— Происходит, мой болезненный друг, ровно то, чего стоило ожидать, — сказал Стоун хмуро. — Нас нашли люди Халим-Бабы.
— Г-де… Саня?
— Ведет с ними бой.
— Ах ты… — несмотря на то, что боец лежал почти без сил, во взгляде его промелькнула суровая ненависть, — Ах ты крыса… Ты хочешь уйти.
Стоун понял, что боец смотрит не на него, а на автомат, что спецагент держит в руках.
— Ты… Ты хочешь забрать оружие и уйти… Подлюка… Хочешь… под шумок…
Лицо Стоуна было серьезным. Будто бы высеченным из гранита. Он не отрывал взгляда от раненого бойца.
— Знай… что я тебе не дам, — солдат попытался подняться на локтях, но у него ничего не вышло, — если надо… Если надо, буду тебя зубами рвать и…
— Тихо, дружище, — Стоун встал и снял автомат с предохранителя. Проверил патрон в патроннике. — Тихо ты. Не кипятись. В этом нет никакой нужды.
Я расстрелял слишком уж смелого душмана, подобравшегося к руинам метров на десять. Спрятался за укрытием, когда по мне заработало разом два или три автомата. Стоун задерживался.
Я глянул на вход в подвал. Казалось, американец и не собирался выбираться наружу, чтобы присоединиться к обороне.
Доверяя ему оружие, я шел на сознательный риск. Однако, уже немного понимая, что Стоун за человек, я рассудил, что он уже давно осознал — чтобы выжить сегодня, нам придется вступить в союз. Как бы сильно этот союз не был противен нам обоим. И все же, риск оставался. Риск, что американец сделает глупость. Что потеряет над собой контроль и поддастся главному инстинкту, что руководит им — инстинкту самосохранения.
— Если ты это сделаешь, — проговорил я тихо, пригибая голову от каменных осколков и пыли, — если решишься слинять…
«Это будет самая большая ошибка в твоей жизни, Стоун», — докончил я мысленно.
Спустя секунду Стоун наконец-то показался. Он выбрался из подвала, держа в одной руке автомат, а в другой — подсумок с патронами, а потом, гуськом, помчался ко мне, пригибая голову от пуль.
— На! — крикнул он, бросая мне полный магазин на бегу и прижимаясь рядом, к стене. — Кавалерию вызывали?
— Смена! Меняю магазин! — крикнул Стоун.
Я дал короткую очередь над верхушкой стены.
— Прикрываю!
Стоун щёлкнул затвором.
— Готов!
— Десять часов! За гребнем, снайпер или наблюдатель!
— Вижу! Без оптики! Наблюдатель! Решаю⁈
— Решай! — крикнул я. — Я беру группу у рыжего камня! На раз, два…
Мы почти одновременно вынырнули из-за укрытий, дали несколько коротких одиночных выстрелов и очередей по приближающемуся врагу.
А враг неумолимо наступал. Неумолимо, но аккуратно. Насколько сейчас можно было судить — Халим Баба привёл к нам весь свой отряд, более двадцати человек. Однако они не нападали всем скопом. В бой одновременно шли небольшие группы по два-три, максимум пять человек. Остальные либо прикрывали штурмовиков, либо просто наблюдали где-то в горах.
Стоило признать, что Халим Баба неплохой полевой командир. Он прекрасно осознавал, что большую группу на таком просторном, отлогом, с небольшим количеством укрытий склоне…
Душманы не могли нападать массированно, однако они к этому и не стремились. Уже давно я раскусил их тактику и мог бы сказать, что все атаки, что они проводили сейчас, были ни чем иным, как разведкой боем.
В каждой они стремились узнать, сколько нас, стремились понять, с каких позиций мы можем вести огонь, а с каких нет. Какие точки давить в первую очередь, а какими можно пренебречь. Но самое главное — они нас истощали. Истощали как материально, заставляя тратить на них патроны, так и физически.
И когда разведка боем кончится, они предпримут попытку настоящего, массированного штурма.
— Готов! — крикнул Стоун, возвращаясь за укрытие и одновременно пригибая голову от запаздалой очереди противника. — У тебя как⁈
— Одного уничтожил, — проговорил я, быстро отщёлкивая магазин и проверяя, сколько осталось патронов внутри. — Двое отступили.
— Зараза… плохо дело, — прошипел Стоун и дал короткую очередь в слепую, чтобы попытаться угомонить разошедшегося стрелка. — План у тебя, конечно, хороший. «Стоять» — это дело благородное. Правда, такими темпами… Oh shit! F*cking die, you motherf*cker!
Стоун разрядил в неизвестного душмана, вызвавшего у американца такую яркую реакцию, несколько одиночных. Когда нырнул обратно за укрытие, тяжело дыша, добавил:
— Сука, мля…
Немного переведя дыхание, американец продолжил:
— Такими темпами стоять мы будем недолго!
— Стоять будем, — заставив душманов залечь своим огнём, проговорил я, — столько, сколько нужно.
— И что же случится⁈ С неба спустится Иисус и спасёт нас⁈
— Мы будем стоять, — я сурово посмотрел на Стоуна, — столько, сколько нужно.
Бывший црушник выругался по-английски, стиснул автомат.
— Помереть в одном окопе с коммунистом! Мой папаша, который уже пять лет жарится в аду, не поверит, если я ему расскажу!
Наступление духов продолжалось ещё несколько минут. Они патронов не жалели: поливали нас очередями щедро, прощупывая каждый сантиметр руин, чтобы понять, где мы можем им отвечать, а где укрытия недостаточно крепки и удобны, чтобы из-за них можно было отстреливаться.
Мы отвечали экономным, метким огнём. Стреляли наверняка. Если душманы подходили слишком близко, отгоняли их, чтобы поубавить врагу самоуверенности. А ещё — мы постоянно меняли позиции.
Нужно было создать у противника впечатление, что нас больше, чем кажется.
Душманы понимали, что нас немного. Понимали, что у нас мало патронов. Но если бы они прощупали, что руины защищают лишь два человека, уже давно накинулись бы всем скопом, плюнув на риски. Осознали бы, что два автомата Калашникова не могут создать достаточной плотности огня, чтобы остановить более-менее большую группу.
По сути дела, нас спасали только два обстоятельства: наша собственная боевая выучка и неудобное направление штурма, на котором оказалось слишком мало укрытий.
— Оттягиваются, — Стоун высунулся из-за укрытия по глаза и наблюдал за тем, как очередная группа духов отходит, утаскивая раненых и лениво постреливая в нашу сторону. — Сейчас перегруппируются и пойдут свежие. А мы свежими уже не будем.
Я молчал, снаряжая свой магазин патронами, что носил россыпью в карманах. Берег оставшийся рожок.
— Ты ведь понимаешь, что они делают? — спросил Стоун. — Понимаешь, что ещё один-два штурма, и всё. Нам крышка. Они просто истощают нас. Когда поймут, что отстреливаться мы больше не сможем, зайдут сюда. И постреляют нас, как воробьёв.
— Они возьмут нас живыми, — спокойно сказал я.
Стоун выругался.
— Хочешь сказать, что нам всё-таки придётся погибнуть смертью храбрых, а?
Я достал из подсумка две гранаты Ф-1 — то немногое, что мы с Алимом умудрились унести с Мухиной точки, когда уходили за Стоуном.
— Вот так сразу? — рассмеялся Стоун. — Возьмём по гранате и соизволим взлететь на воздух, когда они зайдут?
— Ты ведь понимаешь логику их действий, так? — спросил я.
Стоун посерьёзнел.
— Последними несколькими штурмами они прощупывают нас. Пытаются понять, где мы можем обороняться, а где нет. Пытаются понять, сколько нас. Наблюдатель, которого я убрал, помнишь? Ну а заодно они хотят заставить нас хорошенько потратить патроны. И, кстати, у них это получается.
— Что думаешь, — спросил я, чтобы понять ход мыслей Стоуна, — о том, как они поступят дальше?
Американец задумался.
— Когда поймут, что отбиваться в прежнем темпе мы уже не можем, то начнут сближаться. Пойдут штурмовать.
— Так зачем, — начал я, когда понял, что Стоун более-менее осознаёт тактическую ситуацию, — зачем заставлять их ждать?
С этими словами я показал американцу пару моих гранат.
Очередной штурм откатился, как грязная волна. На горы спустилась тишина. Тишина густая, но звенящая в ушах. Только ветер гулял среди камней. Выл, словно бы стараясь напугать крайне редких в этих местах гостей — людей.
Халим-Баба опустил бинокль. Уголки его рта дрогнули в подобии улыбки.
— Видишь, Мирзак? — сказал он, не оборачиваясь к связанному пленнику. — Видишь, как они сохнут? Огонь стал жидким. Вялым. Раньше они палили, как сумасшедшие. А теперь — по одному патрону. Экономят. Кончается у них порох.
Мирзак, сидевший на камне, нервно потёр щеку о плечо. Его единственный всё ещё способный видеть глаз не отрывался от далёких руин. Что-то там было не так. Совсем не так.
— Их всего двое, — хрипло проговорил он. — Всего двое. Американец и солдат.
— Я это уже понял, — брезгливо отозвался Халим-Баба. — Видимо, твои глаза ещё на что-то годны. Да, действительно, их не полное отделение, как мы думали. Даже не пятеро. Лишь двое. А это значит, что пара возьмёт своё. Хватит играть с ними, как кот играет с мышью.
Мирзак замотал головой. Движение было резким, почти судорожным.
— Нет. Не так. Это не то, — пробормотал вдруг он.
— Что не так? — Халим-Баба наконец обернулся. В его взгляде блеснуло раздражение. Как смеет этот побитый пёс усомниться в его расчетах?
— Они… они сдали темп, — снова забормотал Мирзак. При этом он лихорадочно соображал. — Слишком резко сдали. Били метко. Очень метко. Держали твоих людей на расстоянии. Но в последнем бою… В последнем бою они разрешили моджахеддин подойти слишком близко. А теперь вдруг… будто ждут. Будто хотят, чтобы мы думали, что они слабы.
Халим-Баба фыркнул. Достал из складок халата пачку сигарет, закурил.
— Потому что они слабы. А патроны имеют свойство кончаться внезапно. Теперь есть лишь два человека против двадцати. Математика, Мирзак. Её не обманешь.
— Математику — нет, — просипел Мирзак. — Но охотника — можно. Я сам так делал. Притворишься подранком, увлечёшь за собой в чащу, а там… там уже ловушка.
— Какая ловушка? — голос Халим-Бабы стал опасным, тихим. — В тех камнях? Где они прячутся, как тараканы? Камни ловушкой станут? Или, может, у них пушка спрятана?
Несколько моджахедов, стоявших вокруг, рассмеялись. Мирзак вдруг устыдился и почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но он давил. Давил, потому что чуял — кожей, нутром чуял — подвох. Потому что понимал — если Халим-Баба не получит американца, если что-то пойдёт не так, то первым, на ком полевой командир сорвёт злость, будет именно Мирзак.
— Они не отступают, — сказал он, глядя Халим-Бабе прямо в глаз. — Не пытаются уйти. Знают, что нас много. Знают, что патроны у них на исходе. Почему? Почему не отступают? Не пытаются незаметно скрыться?
— Потому что некуда, — цинично бросил Халим-Баба. — Потому что твой американец — жирная свинья, и тащить его этот шурави не может. Потому что они надеются, что мы уйдём. Или что с неба упадут ангелы с огненными мечами. Надежда — последнее, что умирает в дураке.
— У шурави, — Мирзак почти выкрикнул это, — у шурави надежда умирает первой. Первой! Потом уже всё остальное. Они не надеются. Они делают. Сражаются до конца. И эти двое тоже будут сражаться до конца. Их слабость — только видимость. Они что-то готовят…
— Готовят что? — Халим-Баба сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Мирзака. — Говори. Конкретно. Или просто заткнись.
Мирзак замер. Конкретно? Он не знал. Чувствовал лишь металлический, неприятный привкус во рту. Можно было бы сказать, что это кровь, однако сейчас привкус этот казался Мирзаку привкусом обмана.
— Гранаты, — выдохнул он. — У них должны быть гранаты. Почему не бросают? Экономят? На что? На последний бой. На тот бой, когда мы все полезем к ним в пасть.
Халим-Баба затянулся, выпустил дым. Потом медленно, с наслаждением, стряхнул пепел Мирзаку на голову.
Бывший хан даже приглушённо зарычал, мотнул головой и уставился на Халим-Бабу злым взглядом. Однако почти сразу задавил вспыхнувшую в груди ненависть. Его остановил ответный взгляд Бабы — надменный, холодный, до омерзения снисходительный.
— Ты бредишь, хан, — сказал Халим-Баба. — Бредишь от страха и побоев. Тебе везде мерещатся ловушки. Они не бросают гранаты, потому что у них нет гранат. Если бы были, они давно пустили бы их в дело. Ещё на последнем штурме. Ты видел, как близко к руинам подошли мои люди? Нужно быть последним глупцом, чтобы не воспользоваться гранатой в такой ситуации. А кажется, они не глупцы.
Он повернулся к своим людям. К тем, кто уже перевязывал раны, кто пил воду и перезаряжал оружие. К тем, кто с ненавистью смотрел на руины.
— Хватит играть с ними, — громко сказал Халим-Баба. — Следующий штурм — последний. Идут все, кто может держать оружие. Идут все. И вы, мои воины, возьмёте их живыми…
Халим-Баба осекся. Впрочем, он поправился быстро:
— Американца взять живым. Шурави брать, только если получится. Если же нет — убить.
— Халим-Баба! — Мирзак попытался встать, но конвоир грубо толкнул его плечом. Мирзак упал обратно на камни. — Не надо! Пошли лучших стрелков, пусть жмут их дальше! Не лезь в логово! Ещё слишком рано!
Но его уже не слушали. Халим-Баба махнул рукой. Моджахеды засуетились, подтягивая ремни и передёргивая затворы. Азарт предстоящей лёгкой победы уже светился в их глазах.
Мирзак смотрел, как они строятся в стрелковую цепь. Смотрел и чувствовал, как мерзкое, неприятное чувство беспокойства ползает по его внутренностям.
Халим-Баба снова подошёл к нему. Наклонился.
— Сиди тут. И смотри. Смотри, как воины Халим-Бабы делают дело. А потом… потом мы с тобой поговорим о долгах. О всех твоих долгах передо мной, Мирзак-Хан. А видит Бог, этот бой добавил тебе новых.
Он выпрямился, обвёл взглядом свою готовую к броску банду.
— Вперёд! Аллах велик!
Цепь дрогнула и поползла вверх по склону. Они шли медленно, не спеша, пригнув головы. Шли, чтобы на сей раз не отступить.
Мирзак закрыл глаза. Он уже слышал вдалеке первые, редкие выстрелы из руин. Слабые. Будто и правда последние.
И от этого ему стало страшно.
Гул одиночных выстрелов быстро перерос в бурю. В бурю плотного, мощного вражеского огня. Да такого, что невозможно было поднять головы.
— Пора отходить! Сметут же! — крикнул Стоун, когда пару раз выстрелил в слепую.
Пули его ушли скорее в небо, чем куда-то в сторону противника, а звук их просто потерялся в треске и щелчках автоматных очередей.
— Рано! — закричал я, тоже паля в слепую. — Иначе не купятся!
Я аккуратно приподнял голову, но почти сразу пришлось вернуться за укрытие, чтобы не нарваться на шальную пулю. И всё же посмотреть, как продвигается противник, я успел.
Они шли стрелковой цепью, ровно и почти не прячась за укрытиями. Лишь слегка пригнули головы. Казалось, духи даже не реагируют на наши выстрелы. Не пытаются даже залечь, когда я или Стоун открывали огонь одиночными.
С каждым метром, что преодолевал враг, град пуль, казалось, становился только плотнее. Они обстреливали всё — и руины углов, и остатки стен. Пули щёлкали и по нашему укрытию, и там, где нас не было в помине.
— Они близко! — заорал Стоун, который явно уже стал серьёзно беспокоиться. — Сейчас станут кидать гранаты!
— Не станут!
— Да с чего бы⁈ Закидают нас, и дело с концом! Им даже заходить не придётся! Я сразу говорил — твой план говно собачье!
— Заткнись и сиди, — зло сказал ему я. — Ну или можешь уносить отсюда свою жопу. Если тебя, я погорюю лишь о том, что пулю пустил не я.
Стоун стиснул зубы. Потом сощурился и закрыл голову руками. Всё потому, что его засыпало камешками от попадания особо кучной очереди.
Они не стали. Душманы подошли аккурат на бросок гранаты, но никто не схватился за взрывчатку. Я понимал — они хотят взять нас живыми. Если и не нас обоих, то хотя бы Стоуна. И это обстоятельство сыграло нам на руку.
— А теперь — давай! Назад! — приказал я.
Мы, пригнувшись чуть ли не к земле, помчались прочь от руин, за неширокий навал кирпичей и земли, что лежал посреди двора. Оба юркнули за него. Устремили стволы наших автоматов к входам — двум прорехам в руинах, через которые вероятнее всего мог пройти враг.
Уже спустя минуту душманы стали перескакивать прямо через низкие стены руин — двое или трое духов оказались внутри, тут же стали искать нас взглядами.
— Я говорил! Говорил, что план твой — чёртово самоубийство! — причитал Стоун.
— А что ж тогда согласился? — спросил я, когда заметил, как группа духов цепью собирается зайти через прореху.
— А что…
Стоун не закончил. Не закончил, потому что раздался хлопок. Почти сразу за ним — второй.
Это сработали установленные меж камней гранаты Ф-1, которые мы поставили под своим весом или зажали меж камней.
Я наблюдал за тем, как гранаты взрываются яркой вспышкой под ногами духов. Наблюдал, как входы тут же окутывает светло-серый дым. А ещё — как падают и кричат поражённые осколками люди.
Духи шли плотно. И это их погубило.
— Огонь! Огонь! — скомандовал я, а потом принялся разряжать в растерявшихся от внезапных взрывов душманов свой последний магазин.
Стоун замешкался, но всё же достаточно быстро присоединился ко мне.
Мы стреляли метко, одиночными или короткими очередями. Били душманов, кто машинально залёг прямо там, где стоял. Били раненых, чьи судорожные движения мелькали в дыму. Били тех, кто умудрился уцелеть от взрывов, но растерялся от внезапности.
Били методично и спокойно. Хладнокровно.
А душманы кричали. Кричали, суетились в панике. И умирали. Те, кто поумнее, пытались и нас закидывать гранатами. Но кидали наобум, лишь бы кинуть. Советские гранаты, преимущественно РГД-5, безвредно хлопали во дворе. На фоне всеобщей неразберихи взрывы эти напоминали разрывы детских петард.
— Отходят! — сообщил Стоун, не прекращая стрелять. — А! Зараза! Нет!
Я не считал, сколько духов осталось во дворе. Знал, что немало — не меньше трети, а то и половины от группы мёртвыми или тяжело ранеными лежали на древних камнях руин.
Оставшиеся, казалось бы, сначала дрогнули, однако быстро собрались и, стараясь придавить нас всё ещё неорганизованным огнём, попытались закрепиться за руинами.
— Зажмут нас, — не на шутку испугался Стоун. — Зажмут и перебьют… Зажмут и…
Хлёсткий, гулкий выстрел прозвучал в горах. Потом один и ещё один. Сложно было перепутать этот звук с каким-либо другим — работала СВД. Но за весь ход огневого боя я ни разу не слышал, чтобы душманы работали по нам из снайперских винтовок.
И это значило — мой план сработал.
К СВД очень быстро присоединился далёкий треск автоматов. Следом — характерное гавканье советского ПК. А потом я увидел, как мутный от высокой влажности воздух разрезают его зелёные трассирующие пули. Они будто бы возникали где-то в горах, а потом по настильной траектории падали прямо на позиции душманов.
От автора:
Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.
Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.
Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!
СКИДКИ НА СЕРИЮ!
Душманы запаниковали не сразу. Некоторое время они просто не понимали, что по ним ведут огонь.
— Значит, вот что значило твоё «будем стоять», — хмыкнул Стоун, уставившись на то, как зелёные трассирующие пули яркими полосками света рассекают пространство, и некоторые из них выписывают зигзаги, рикошетя о камни. — Ты знал, что они придут, так?
Я не ответил, наблюдая за тем, как душманы дрогнули. Как на их позициях началась суматоха.
Поднимать головы было рано. Духам в тыл заходили советские бойцы. Бой быстро переместился за пределы руин. Потрёпанные душманы даже и не думали стоять против внезапно появившихся наших.
Меньше минуты они пытались отстреливаться, а потом побежали. Советские бойцы, оказавшиеся где-то вне нашего со Стоуном поля зрения, провожали их собственным огнём. То и дело где-то в горах раздавался хлёсткий звук выстрела СВД.
— Отчаянно, очень отчаянно и смело, — горько рассмеялся Стоун. — Положить все усилия лишь на то, что твоя «дорожка хлебных крошек» сработает. И ты смотри. Сработала.
Он вздохнул. Потом протяжно засопел. Добавил:
— Снимаю перед тобой шляпу, Селихов. Просчитать такую схему не мог бы даже я.
— Зато ты должен прекрасно понимать, — не сводя глаз с того, как некоторые душманы улепётывают вдоль развалин стены, — что будет дальше. И я советую тебе не безобразничать.
Стоун снова хмыкнул.
— Что это ещё значит: «не безобразничать»?
— Подумай хорошо
Стоун не ответил. Только покивал.
— Кажется, я догадываюсь, — наконец сказал он. — Ну что ж. Пожалуй, я последую твоему совету.
Несколько душманов в отчаянии преодолели руины и попытались засесть с обратной стороны. Мы со Стоуном быстро пресекли все их надежды на спасение огнём собственных автоматов.
А потом стали ждать.
Отгремел советский пулемёт. Замолчала СВД. Даже автоматы перестали сухо трещать на склоне. Вместо всего этого мы услышали возбуждённые, злые крики советских бойцов. Видимо, брали в плен выживших.
А потом они стали заходить внутрь.
Первым я заметил Андро Геворкадзе и его отделение. Сержант и ещё трое пограничников аккуратно вошли в руины, осматривая каждое тело, покрикивая на раненых душманов.
Я поднялся. Махнул им рукой.
— Андро!
— Сашка⁈ Живой, зараза! — удивился Геворкадзе, но тотчас же выкрикнул одному из пограничников новый приказ. Потом глянул на меня: — А кто там с тобой⁈
— Алим Канджиев ранен. Ему нужна срочная помощь, — вместо ответа сказал я.
— Понял!
Когда к сержанту присоединились ещё двое его бойцов, он принялся быстро раздавать команды: кому-то поручил осмотреть раненых душманов, звавших на помощь. Кому-то — занять оборону. Двоих послал в руины подвала к Алиму.
А потом внутрь нашего периметра зашли офицеры.
— Начальство твоё, — мрачно проговорил Стоун, словно бы не решаясь подниматься из-за нашего укрытия за кучей битых кирпичей и камней.
Их было трое. В первом я узнал майора Наливкина. Вторым, высокий, ростом почти с майора, но существенно уступавший Наливкину шириной плеч, был капитан Тюрин. Я знал этого особиста с тонкокостным, напоминающим птичье, лицом. Именно он допрашивал меня после того случая с Муаллим-и-Дином. Ну, когда я и ещё несколько бойцов оказались в плену у душманов, а потом организовали побег.
А вот последнего офицера я не знал. Судя по тому, что он держался немного позади Наливкина и плечом к плечу с Тюриным, можно было догадаться, что это тоже офицер особого отдела.
Офицер был высок и крепок. У него было волевое, прямоугольное лицо и сильный подбородок. Из-под кепи на лоб ему падала чёлка светло-русых, но потемневших от пота и влаги волос. Взгляд его небольших, бледно-голубых глаз казался холодным и суровым.
— Селихов! — разулыбавшийся Наливкин, казалось, не удивился. — Тебя в учебке разве не учили, что оборону лучше бы держать силами хотя бы одного отделения, а ну как уж не в одиночку⁈
— Подошли б вы раньше, — я тоже улыбнулся, но одними только губами, — глядишь, одному бы и не пришлось.
Наливкин рассмеялся и добавил:
— Вот чертяка!
— Старший сержант Селихов! — Неожиданно для всех, в том числе и Наливкина, вперёд выдвинулся незнакомый мне офицер. — Немедленно сложите оружие. Вы арестованы до выяснения всех обстоятельств дела. Товарищ сержант!
Геворкадзе стоял рядом с пленными. Двое его бойцов уже успели ввести внутрь руин двоих пленных духов. В грязных, потрёпанных боевиках сложно было узнать лидера группировки Халим-Бабу и его несостоявшегося тестя Мирзака. Первого я узнал по грязноватой и несколько потрёпанной чалме. Второго — по сутулой осанке.
— Товарищ сержант, — продолжал неизвестный офицер особого отдела, — арестовать Селихова!
Геворкадзе, кажется, замешкался. Взгляд его забегал от меня к особисту, а потом и Наливкину. Охранявшие пленных пограничники переглянулись за спиной сержанта.
— Старший сержант? — удивился Стоун, пригнувший голову за камнями и, кажется, опасавшийся так сразу показываться офицерам на глаза. — Ты просто старший сержант⁈
Я хмыкнул и глянул на Стоуна.
— Погоди-погоди, Денис, — вдруг сказал Наливкин, — не гони коней.
— Товарищ капитан, — насупился названный Денисом офицер, — прошу вас не препятствовать исполнению моих прямых обязанностей. Сержант Геворкадзе! Исполнять! Разоружить…
Уловив направление моего взгляда, особист осекся. Спросил:
— Селихов, куда это вы смотрите⁈
— М-да… — выдохнул Стоун, а потом поднялся из укрытия, оставив автомат на камнях. Высоко, так, чтобы все видели, задрал руки.
Офицеры тут же напряглись. Особисты даже вскинули автоматы. Наливкин нахмурился, но по-прежнему стоял, как на параде. Даже не шелохнулся. Только смерлил американца взглядом.
— Я капитан Уильям Стоун, — громко, так, чтобы слышал каждый, начал американец, — бывший специальный агент ЦРУ Соединённых Штатов Америки! Я отказываюсь от какого-либо сопротивления и готов к сотрудничеству на условиях предоставления мне политического убежища и гарантий безопасности!
На мгновение в руинах воцарилась тишина. Вернее, воцарилась бы, если б не суровый вой ветра в скалах. Первым нарушил её незнакомый мне особист:
— Очень хорошо, — кивнул он. — Товарищ сержант! Арестуйте их обоих!
— Товарищ капитан, — мрачно глянул на него Наливкин, — может, пора вам напомнить о том, кто руководит спецгруппой? Ваша задача — перебирать бумажки и считать трофейные автоматы. А с этими двоими я разберусь как-нибудь сам.
— Задача, которую передо мной поставило начальство, вас не касается, товарищ майор, — огрызнулся особист. — Потому я прошу вас не вмешиваться…
— Твоему начальству нужно было прислать сюда кого-нибудь позначительнее тебя, Орлов, — перебил его Наливкин.
Орлов сначала побледнел, а потом покраснел от злости. Хотел было что-то сказать, но Наливкин снова его перебил:
— Сержант Геворкадзе!
— Я!
— Господина Стоуна арестовать и обыскать. Связывать не обязательно. Он прекрасно понимает, что бежать ему от нас некуда. К старшему сержанту Селихову никого без моего приказа не подпускать. Вначале я допрошу его сам. В неформальной обстановке.
— Товарищ майор… — капитан Орлов быстро взял себя в руки, а потому его тон сделался очень холодным. — Вы прекрасно понимаете, что совершаете ошибку. И она не останется без последствий.
— С последствиями, товарищ капитан, мы разберёмся как-нибудь в другой раз, — заявил Наливкин.
— Как он? — спросил Наливкин, когда спустился в заваленный подвал ко мне и Алиму.
Я поднял взгляд от накрытого бушлатом Канджиева.
— Андро дал ему жаропонижающее и обезболивающее. Но этого мало.
Майор Наливкин вздохнул. Спустился ещё на две ступеньки ниже.
— С нами пришло два отделения из ДШМГ. Ждут на точке. Среди них есть санитар, — сказал он. — Если поторопимся, то успеем его поддержать. А потом я заберу его с собой, к вертолёту, который должен будет забрать нас в точке эвакуации. Вот только есть одна проблема.
Я поднял взгляд от Алима. Заглянул в глаза Наливкину. Тот засопел.
— Орлов настаивает на немедленном допросе. Хочет допросить сначала тебя, а потом американца.
— Мы не можем терять время, товарищ майор, — покачал я головой.
— Знаю, — Наливкин поджал губы. Отвёл взгляд. — Видишь ли, Саша… Пусть я и харахорился там, наверху, когда мы вас нашли, но… Но заткнуть за пояс Орлова я всё же не могу. Это открытый конфликт между КГБ и ГРУ. А нам такого добра не надо.
— Он хочет меня допросить? Хочет навязать дисциплинарку? Ну что ж. Пусть делает что хочет. Но сначала я должен поговорить со Стоуном.
— Неужели у вас с американцем было мало времени на разговоры? — удивился Наливкин.
— Нам немного помешали душманы.
Наливкин покивал.
— Ваш вынужденный союз оказался весьма, я б сказал, плодотворным. И ещё… Спасибо, что указал нам путь. Без тебя, Саша, мы б блуждали по горам впустую. Это уже не говоря о том, что никто и не предполагал поимку американского советника в ходе выполнения нашей боевой задачи. Командование посчитает это большой удачей.
— Вы должны понять, что удачей здесь и не пахло.
Наливкин вздохнул.
— Ты поступил смело, когда пустился за ним в погоню. А ещё, должен знать, что я никогда не забуду тебе тот бой с головорезами из Чохатлора. Тогда, в заброшенной мечети. Если б не ты, мы бы и не вышли оттуда. Но… — Наливкин осекся. — Но почему ты пошёл за ним? Почему отправился за американцем, наплевав на всё остальное?
— Мне нужны были ответы, — сказал я.
— Ответы? — удивился Наливкин. — И как? Ты получил их?
— Да. Но теперь у меня появилось ещё больше вопросов, — похолодевшим тоном проговорил я.
— Вопросов… О Шамабаде? Ты ведь узнал, что Стоун курировал работу душманов под Шамабадом? Что он стоит за нападением Захид-Хана Юсуфзы на твою заставу?
— Да.
Наливкин помрачнел.
— И ты не убил его? Я удивлён…
— Он ценнее живым. И сукин сын сам прекрасно это знает. Он владеет информацией о «Пересмешнике».
— Я слышал это название, — покивал Наливкин, — но ГРУ работает совершенно в другом направлении. Стоун мне нужен как организатор вторжения на территорию СССР.
— А КГБ? — спросил я.
Наливкин нахмурился.
— Я не знаю целей комитета госбезопасности. Орлов, прости господи, тот ещё вредный хер. Из него ни слова не вытянуть. Он…
— Скажите, а вы когда-нибудь слышали о некой операции под кодовым названием «Зеркало»?
«Зеркало». Стоун упоминал это кодовое название накануне того, как нас нашли душманы. И с тех пор мысли об этом «Зеркале» не выходили у меня из головы.
Стоун сказал о нём немного. Ничего конкретного, лишь какие-то намёки. Намёки о том, что «Зеркало» тесно связано с «Пересмешником». А ещё… с Шамабадом.
«Ты служил на Шамабаде? — припомнил я слова американца. — Или, быть может, там служит какой-то твой родственник?»
Именно эти слова запали мне в душу. Запали, потому что в момент, когда Стоун проговаривал их, в глазах его я заметил какое-то странное осознание. Он что-то… понял. Что-то о Шамабаде или, может быть… обо мне. А может быть — о моём брате, о Саше.
Стоун упоминал, что «Они» не ищут слабых. Они ищут сильных, чтобы влиять на них через… родственников. Кто «Они»? Американские спецслужбы? Как влиять? Где ищут?
Вопросов было слишком много.
Во всём этом мне виделась тонкая, едва уловимая связь. Связь между вещами, которые никак не могут быть связаны. И я хотел докопаться до правды. Понять, что здесь творится.
— В первый раз слышу, — сказал Наливкин.
— О ней упоминал Стоун. И именно по этой причине я хочу поговорить с ним.
Наливкин задумался, но совсем не надолго.
— Значит, смотри, Саша, — сказал Наливкин. — Когда прошла информация о том, что вы остановили колонну с оружием и на месте обнаружен американский советник, моей главной задачей стало попытаться захватить его. Кстати, спасибо, что сделал за меня всю работу. Даже как-то неловко перед тобой.
С этими словами Наливкин растерянно улыбнулся. Я промолчал.
— Но до этого моя задача была другой, — сказал Наливкин, не дождавшись ответа.
— Какой?
— Завербовать тебя, Саша. Заполучить в отряд как консультанта. Как особо мотивированного бойца. Это было нужно, чтобы ты помог с поимкой американца. Правда, теперь он и без того у нас в руках. Благодаря тебе.
— Ну что ж. Я рад, что так всё получилось, — сказал я суховато.
Наливкин поджал губы. Потом продолжил, и его тон почему-то показался мне несколько виноватым:
— Да только КГБ тоже за тобой охотятся. Точно не могу сказать почему, но они хотят тебя заполучить. Понимаешь ли, между нашими ведомствами на этой почве разгорелся конфликт. И я думаю, всё разрешится здесь. Сейчас.
— Я догадывался о чём-то подобном.
Наливкин вздохнул.
— Но знаешь что? К черту. Я не привык бросать своих. А тебя — считаю своим, Саша. Считаю, что ты спас нам жизнь в стычке с Нафтали. Потому знаешь что? Я собираюсь сделать Орлову кое-какое предложение. И мне кажется, он не сможет его не принять.
— Какое предложение? — нахмурился я.
Пока Наливкин излагал мне, что он намерен делать, с каждым его словом я хмурился всё сильнее. Когда он закончил, мы молчали долго.
— Товарищ майор, — начал я. — Вы считаете, что я сам пойду на такой шаг? Сам перечеркну результаты собственной борьбы?
— Или так, — покачал головой Наливкин. — Или трибунал, Саша. А перед трибуналом — долгие и серьёзные допросы в КГБ. В результате они получат всё, что хотят. А так я хотя бы уберегу тебя от тюрьмы.
Я нахмурился. А в следующую секунду в голове промелькнула одна мысль. Мысль, которая перемешала карты. Переиграла мой взгляд на всю ситуацию. Вернее, переиграла бы, если бы мои догадки оказались верными.
— Значит, ты не согласен? — спросил Наливкин хмуро.
— Я должен поговорить с Орловым. Сейчас, быстро.
— Он захочет разговаривать с тобой только в рамках допроса, — покачал головой Наливкин.
— Нет, — я отрицательно мотнул головой. — Если знать, на что можно надавить. А я — знаю.
— Кажется, — немного помолчав, Наливкин наморщил лоб, — я понимаю, о чём ты.
— Что? — Капитан Орлов недоверчиво посмотрел на Наливкина. — Вы решили мне угрожать, товарищ майор?
— Я не угрожаю, товарищ капитан, — тон Наливкина был предельно холодным и деловым. — Просто констатирую как факт.
Орлова мы нашли у пленных Мирзака и Халим-Бабы. Они с Тюриным уже допрашивали обоих пленных и, казалось, даже особо не собирались выдвигаться к расположению разведвзвода.
Когда мы приблизились, Тюрин как раз спрашивал у Халим-Бабы что-то на дари.
— Значит, вы должны понимать, — Орлов приподнял голову, — что ваше решение повлечёт за собой далеко идущие последствия.
При этом особист то и дело посматривал на меня. Взгляд его быстро перескакивал с меня на Наливкина, но в нём не чувствовалось ни беспокойства, ни растерянности. Лишь полнейшая убеждённость в своей правоте. В своём праве.
— Я могу забрать американца, — сказал Наливкин. — А вы нет. И я сделаю это.
— Далеко идущие последствия, товарищ майор, — прищурившись, напомнил Орлов. — Очень далеко идущие.
— Значит, теперь мне угрожаете вы? — Наливкин тоже прищурил глаза.
— Товарищ майор, — вмешался я, когда перебранка офицеров начала мне надоедать, — разрешите обратиться к товарищу капитану.
Орлов уставился на меня полным подозрительности и раздражения взглядом.
— Разрешаю, — ухмыльнулся Наливкин, который явно понял, к чему я веду.
— Если вы хотите забрать американца, товарищ капитан, — не теряя времени, обратился я к Орлову, — у нас с товарищем майором есть несколько условий.
— А товарищ майор не может сказать за себя? — ещё более раздражённо проговорил Орлов.
— Может, — Наливкин непринуждённо улыбнулся. — Ещё как может. Да только случилось так, что у Селихова условий больше, чем у меня. А у меня только одно.
— И какое же, разрешите узнать? — спросил Орлов.
Наливкин посерьёзнел.
— Старший сержант Селихов и сержант Канджиев самовольно не отлучались с места несения службы, — сказал Наливкин. — Старший лейтенант Муха не попустительствовал ему в этом вопросе. Сержант Геворкадзе тоже. Им не будет предъявлено никаких обвинений по той простой причине, что всего этого, — Наливкин окинул руины, пограничников и пленных душманов, — не было. Селихов взял Стоуна в составе моей группы, по моему приказу. Взамен — американец ваш.
— Вы со мной торгуетесь? — спросил Орлов, однако явно задумался над нашим с Наливкиным предложением.
— Это ещё не всё, — я вклинился в разговор.
Капитан Орлов, возмущённый этим, резко глянул на меня. Его будто прострелило от подобной дерзости.
— Потому что мне нужно от вас ещё кое-что, товарищ капитан, — продолжил я.
— А вам не кажется, товарищ Селихов, — холодным, как сталь, и столь же звенящим голосом начал Орлов, — что вы несколько не в том положении, чтобы вообще выставлять какие-либо условия, а? Во всем этом деле вы — лишь объект переговоров. Но никак уж не их участник.
Наливкин, который обычно выглядел достаточно жизнерадостным человеком, помрачнел так, что от его вида, кажется, даже Орлов забеспокоился. Хотя особист всеми силами старался скрыть свои эмоции, его выдавали собственные глаза.
— Ну что ж, — заговорил майор Наливкин. — В таком случае я, пожалуй, забираю американца себе. А вы, товарищ капитан, начинайте думать, какой рапорт подготовить начальству.
Орлов зыркнул сначала на пограничников, стоявших неподалеку, потом на молчавшего Тюрина и, наконец, на меня. Взгляд его на мне задержался совсем ненадолго и внезапно скакнул на Наливкина.
— А как я посмотрю, товарищ старший сержант ваш хороший друг, да, товарищ майор?
Мы с Наливкиным молчали.
— Я знаю, — продолжил Орлов, — что Селихов был задействован в одной из ваших операций на сопредельной территории. Оттуда растут ноги вашего товарищества? Ну так знайте — если вы забираете американца, Селихов от трибунала не уйдет. Я досконально допрошу каждого, кто мог иметь любое касательство к тому, что Селихов самовольно отлучился от места несения службы. Нужные люди получат нужные материалы. А товарищ старший сержант получит по заслугам. Где бы он ни находился.
Я хмыкнул.
Орлов зыркнул на меня.
— Тебе смешно, старший сержант?
— Значит, вы всё-таки готовы договариваться, раз уже торгуетесь, не так ли?
Особист округлил глаза от удивления, но почти сразу взял себя в руки. Потом нашел в себе силы ехидно ухмыльнуться.
— Своеволие всегда было твоей отличительной чертой, солдат, — сказал он. — Мне даже интересно, каким макаром ты до сих пор не за решеткой, Селихов.
— А мне интересно, что будет с вашей карьерой, когда вы вернетесь в Союз без американца, товарищ капитан.
Орлов улыбнулся, но сделал это скорее нервно — одними только губами. Глаза капитана оставались все такими же холодными, как и раньше.
Он молчал долго. Дольше, чем следовало бы.
— Товарищ капитан, — Орлов вдруг обратился к Тюрину. — Будьте добры, продолжите допрос пленных главарей бандформирований.
Тюрин, услышав слова Орлова, чуть было не поморщился. Кажется, очень уж интересно было особисту слушать наш разговор. Однако и упираться он не стал. Вместо этого молча закурил и направился к Халим-Бабе и Мирзаку.
Мы проводили особиста взглядом. Когда, по мнению Орлова, Тюрин отдалился на достаточное расстояние, особист приблизился к нам. Понизил голос так, чтобы его не мог слышать никто, кроме меня и майора Наливкина:
— И какие же у вас условия, старший сержант Селихов? — спросил Орлов.
— Первое — вы ответите на два моих вопроса. Честно и прямолинейно. Второе — если вы решите проводить следственные действия, то проведете их только после того, как эвакуируете сержанта Алима Канджиева. Третье — я поговорю со Стоуном с глазу на глаз.
Орлов нахмурился.
— Вы хотите поговорить с агентом вражеской разведки? Вы понимаете, как это выглядит, товарищ Селихов?
— Да или нет? Вы принимаете условия или отказываетесь? — нажал я.
— Мало вам преступления, совершенного лицом, проходящим воинскую службу, так вы еще стремитесь заработать себе и обвинения в измене Родине? — Орлов понизил голос так, что он стал отдавать хрипотцой.
— Если это успокоит вашу душу, товарищ капитан, во время разговора может присутствовать майор Наливкин, если товарищ майор, конечно, изъявит такое желание, — проговорил я.
— Конечно же, изъявлю, — разулыбался Наливкин.
Я тоже хмыкнул. Продолжил:
— Уж ему-то вы доверяете побольше моего. Не так ли, товарищ капитан?
— Чего касаются ваши вопросы, Селихов? — спросил Орлов. — Государственной тайны? И о чем вы хотите говорить со Стоуном?
— Да или нет? — настоял я.
Орлов разве что не дрожал от напряжения. Я видел, как на его квадратном, волевом лице играли желваки, как едва заметно подрагивало веко.
— Нет, — выпалил Орлов.
— Ну хорошо, — поторопился ответить Стоун и обратился к Геворкадзе: — Сержант Геворкадзе, взять под конвой капитана Стоуна и…
— Стойте, — выдохнул вдруг особист.
— Геворкадзе, отставить, — весело приказал Наливкин, скрещивая широкие, словно дубовые ветви, руки на своей мощной груди.
Орлов не ответил сразу. Некоторое время он надменно смотрел на меня, строя высокомерную мину.
— У меня тоже будут встречные условия, — сказал он. — Первое — если ваши вопросы, товарищ Селихов, будут касаться государственной тайны, я откажусь на них отвечать. По понятным причинам. Второе…
— Вопросы о тайной операции пакистанских спецслужб под названием «Пересмешник» являются государственной тайной?
— Вопросы, касающиеся операции «Пересмешник», охраняются тайной следствия, — сузил глаза Орлов.
— Отлично, — не поведя и бровью, я кивнул, — в таком случае я с радостью выступлю свидетелем и расскажу все, что мне об этом известно. При условии, что вы ответите на мои вопросы.
Теперь нахмурился уже Наливкин. Майор принялся посматривать на меня с некоторой опаской.
— Вот так дела, — Орлов заулыбался, а потом поспешил позлорадствовать: — Надо же, товарищ майор. Вы так стремились защитить вашего протеже от допроса, который я хочу произвести, а он, как оказывается, с радостью готов пойти на этот шаг добровольно.
— Здесь ключевое — добровольно, — сказал я. — Какие у вас еще условия, товарищ капитан?
— Я желаю присутствовать при вашем со спецагентом Стоуном разговоре, — сухо и далеко не сразу проговорил Орлов.
— При условии, что вы не станете вмешиваться. Только слушать.
— Согласен, — поразмыслив несколько мгновений, кивнул Орлов.
— В таком случае, договорились? — Я протянул Орлову руку.
Такой жест снова вызвал у особиста явное недовольство. Капитан уставился на мою руку и застыл так на несколько секунд. Потом очень нехотя пожал ее.
— Наш с вами разговор будет быстрым, — сказал я. — Пара вопросов и все. Все остальное касательно «Пересмешника» вы узнаете от меня в расположении разведвзвода.
Особист ничего не сказал и отвернулся. Достал и закурил сигарету.
— Надеюсь, — сказал Наливкин, когда Орлов направился к Тюрину, — ты знаешь, что делаешь.
— Знаю, товарищ майор. Спасибо за помощь.
— Это тебе спасибо, Саша. Но нам стоит быть осторожными. Этот Орлов — скользкий тип. Он попытается разболтать тебя. Попытается получить от наших договоренностей больше, чем отдать.
— Это меня не беспокоит, — я мотнул головой. — Главное — чтобы он сдержал обещание. Ничего не мешает товарищу капитану кинуть нас через колено, если это будет ему нужно.
— Д-а-а-а-а… — Наливкин сплюнул. — Посмотри на его харю, Саша. На ней прямо написано, какой этот тип мстительный. Я тоже думал о том, как заставить его молчать и не подставлять тебя и твоих товарищей под статью из чистой вредности, даже после того, как он получит американца в свое распоряжение.
— Да? — Я улыбнулся. — И как же, товарищ капитан?
— Я подготовлю рапорт о работе нашей поисково-спасательной группы, в которую входит, в том числе, и Орлов. Ему придется подписаться под рапортом. А это уже — официальный документ. Документ, в котором ты будешь фигурировать как член группы, схвативший Стоуна. Если у нас будет такая бумажка, — Наливкин тоже разулыбался, — мы сможем прикрыться ею от Орлова, если понадобится. Стоит ему раскрыть пасть, как пойдет вместе со мной под статью о подлоге.
— Рискованно.
— Не рискованнее, чем то, что совершил сегодня ты, Саша.
— Спасибо, — немного помолчав, сказал я.
— Не за что, Саша. Не за что. Эй, сержант Геворкадзе!
— Я!
— Нашел из чего смастерить носилки⁈
— Так точно!
— Ну тогда грузи раненого! Мы возвращаемся в расположение разведвзвода!
Руины, в которых мы отбивали атаку душманов, уже перестали походить на древние разваленные стены караван-сарая. Теперь они больше напоминали почти бесформенные вершины скал и совершенно не выделялись на фоне общего горного пейзажа.
Промозглое утро мало-помалу переходило в сырой, но светлый полдень. Солнце наконец выглянуло из-за огромной горы, что накрывала Темняк своей тенью большую часть дня. Показавшееся на слегка разъяснившемся небе, оно не грело, а нещадно сушило, словно огромная лампа накаливания. Слишком близко здесь, в горах, мы оказались к небесному светилу, чтобы получать от него только лишь тепло.
Ветер поутих. Отдававшийся еще кое-где туман совсем сполз в низины.
Группа растянулась на склоне.
Первыми шли Ефим Маслов и один из пограничников Андро. Маслова я увидел только тогда, когда группа вышла из руин. Оказалось, лейтенант все это время пробирался к нам по горам, покинув свою снайперскую позицию, которую занял перед боем с людьми Халим-Бабы.
Офицеры и пленные шли в середине. Особисты — сразу за авангардом, а мы с Наливкиным — за пленными и перед замыкающими — двумя погранцами из отделения Геворкадзе.
Пленные, к слову, вели себя спокойно. Халим-Баба шел угрюмый, как пенек. Он был молчалив и лишь изредка бросал на советских солдат и офицеров злые взгляды. Руки ему, конечно же, связали за спиной.
Мирзак же шагал, словно был и не человеком вовсе, а каким-то агрегатом, чья основная задача состояла лишь в том, чтобы просто идти вперед. Он уронил голову. Прихрамывал и поддерживал раненую руку. Казался отстраненным. Отстраненным ровно точно так же, как и его дочь Махваш, когда отец таскал девочку по горам и тропам.
А вот Стоун, несмотря на усталую походку, бодрился. Даже пытался заговорить о чем-то с особистами. Правда, Тюрин постоянно одергивал болтуна, приказывал молчать. Стоун воспринимал его приказы с нескрываемым раздражением, однако подчинялся.
— Ну что? Созрел? — спросил Орлов, когда я догнал офицера особого отдела.
Группа как раз преодолела напряженный участок пути по дну ущелья, а потом несколько растянулась, двигаясь по горной тропе вверх. Двигаясь там, где совсем недавно случилась перестрелка у логова Мирзака.
Тропа была не слишком удобной — кое-где крутой, кое-где бегущей прямо у края резкого склона. Отряд растянулся по ней, и мы с капитаном Орловым остались наедине.
— Собрались с мыслями? — спросил я в ответ.
— А что мне было собираться? — раздраженно ответил он.
— Тогда что мне зреть?
— Не знаю, — пожал плечами Орлов. — Ты же тянул с ответом.
На самом деле я не тянул. Мне нужно было убедиться, что Орлов не будет медлить с отходом, а потом следить за тем, как Алим переносит дорогу. А переносил он, к слову, нормально. Даже несмотря на то, что на крутых подъемах его иногда приходилось нести на закорках.
— Ты должен мне показания по «Пересмешнику», — напомнил Орлов, когда понял, что я не тороплюсь отвечать на его упрек. — Помнишь?
— Я дам их в лагере. А сейчас вы ответите на мои вопросы.
Орлов выдохнул. Ноздри его благородного, чуть горбатого носа при этом раздулись.
— Ну? И что ты хотел спросить, Селихов? — нехотя ответил он.
— Вы находитесь здесь в рамках расследования по «Пересмешнику»? — спросил я.
Теперь Орлов засопел.
— Ты и правда неплохо проинформирован, товарищ старший сержант. Интересно было бы узнать, откуда ты столько знаешь?
— Отвечайте на вопрос.
— Да, в рамках расследования, — не сразу сказал Орлов.
Это было хорошо. Я должен был убедиться в том, что Стоун попадет в правильные руки. Орлов и не подозревал, но лично для меня передача ему Стоуна не была никакой жертвой во спасение. По сути, я передавал американца туда, куда надо — в КГБ, где он послужит делу борьбы с пакистанскими интригами. А взамен на эту «услугу» выводил Муху, Андро и себя из-под трибунала. Грубо говоря, если все пройдет так, как я планирую, то получится убить разом двух зайцев. Хотя посмотрим. Может, зайцев будет и больше.
— Хорошо. Теперь второй вопрос, — сказал я.
Орлов, кажется, удивился. И даже не стал скрывать своего удивления — просто уставился на меня округлившимися глазами.
— И все? Это и весь твой вопрос?
— У меня есть еще один.
Орлов ухмыльнулся.
— Если он будет ровно таким же, как и первый, я подумаю, что ты продешевил, Селихов. Больше торговался.
— Вы слышали о некоей операции под названием «Зеркало»? — проигнорировав его укор, спросил я.
И такой реакции не ожидал даже я.
Особист осекся, остановил шаг. А потом уставился на меня полным холодного подозрения взглядом.
— Нет. Не слышал, — слишком быстро ответил он.
— Вы лжете, товарищ капитан, — не моргнул я и глазом. — Я вижу, что лжете.
От автора:
Я бил фашистов на войне и служил флоту. В 90-е свои приказали сдать боевой катер тем, кому мы тогда не сдались. Я напомнил им: советские офицеры корабли не сдают.
— Ты забываешься, старший сержант Селихов, — угрожающе понизив голос, проговорил Орлов.
— Сейчас я говорю с вами не как солдат с офицером, — спокойно и даже холодно возразил я. — А как человек, от которого напрямую зависит ваша карьера. Стали бы вы врать такому человеку?
— У нас была договорённость, — вроде бы даже испугался Орлов.
— Да. И одним из условий было, что вы ответите на мои вопросы. А вы отказываетесь выполнять вашу часть договора.
На лице особиста отразилась настоящая злость. Орлов подступил ко мне на шаг. Казалось, он вот-вот схватит меня за грудки и занесёт кулак, чтобы ударить. Однако, видя мою невозмутимость, особист застыл на месте. Лишь погрозил мне пальцем:
— Ты, заносчивый пацан, Селихов… — прошипел он, сверля меня взглядом. — Ты зачем-то лезешь туда, куда не следует. Спрашиваешь о том, о чём не должен. Ты…
— Я взял для вас Стоуна, товарищ капитан. Взял его живым, хотя мог пристрелить как собаку. И знаете почему?
Орлов молчал. Однако дыхание его участилось. Я чувствовал, как офицер особого отдела борется с собственными, нахлынувшими на него эмоциями.
— Потому что мне нужны были ответы. Ответы о «Пересмешнике», потому что мне не плевать на судьбу моей страны и моих товарищей в этой войне. А ещё — мне нужны ответы о «Зеркале»…
«Потому что мне кажется, что они…» — промелькнуло у меня в голове, но я отрезал эту мысль. Отрезал, потому что не привык делать поспешных выводов.
— … потому что они могут пролить свет на положение дел вокруг «Пересмешника», — докончил я.
Орлов устало засопел. А потом отступил. Снова медленно пошёл в гору.
— Патриот, значит, — проговорил он при этом. — Идеалист. Ну, судя по тому, что написано в твоём личном деле о твоих заслугах, это не мудрено. Отдать столько сил, так часто рисковать жизнью и не стать патриотом — это просто невозможно.
— Я реалист, товарищ капитан, — поправил его я.
— Слушай, Селихов, — помолчав некоторое время, продолжил Орлов, — а почему ты решил, что я могу что-то знать о каком-то там «Зеркале»? Я, по-твоему, единственный человек, кто работает в КГБ? Эдакий всеведущий и всезнающий офицер, что трудится во всех отделах разом и всюду успевает?
— Вы здесь по линии «Пересмешника». Пришли за американцем. А это название — «Зеркало» — я услышал каких-то несколько часов назад. И угадайте, от кого.
Орлов снова замедлил шаг. Потемнел лицом. Медленно, очень медленно он повернулся и взглянул сначала на меня, а потом на Стоуна, шедшего далеко позади.
— Верно, — кивнул я на немой вопрос, блеснувший во взгляде офицера. — От него. Стоун говорил, что и «Пересмешник», и «Зеркало» связаны. А значит, и вы кое-что да должны знать о последнем.
Особист, отвернувшись, засопел.
— Если даже ты и узнаешь, то что ты сделаешь?
— Ещё летом я ничего не знал о «Пересмешнике». А сегодня — передал вам в руки ключевого фигуранта всего этого дела.
— С «Зеркалом» дело другое, — покачал головой Орлов. — Тут всё не так просто. Несколько отделов КГБ почти десяток лет бьются над решением этой головоломки, а ты так самонадеян, что считаешь, будто бы можешь как-то помочь нам с ней?
— Значит, вы всё-таки знаете, — прижал я к стенке Орлова.
Орлов молчал долго. Думал. Решался. Несколько раз он оборачивался и бросал мимолётный взгляд на Стоуна, бредущего вверх по склону под конвоем пограничников.
А потом офицер особого отдела капитан Орлов наконец решился. И заговорил:
— Знаю?.. — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме усталости и горького осознания того, что даже КГБ не всесильно. — Я не знаю. Я предполагаю. Мы все там только предполагаем. Потому что «Зеркало» — это не документ с печатями, не приказ, ни радиопередача, которую перехватила наша разведка. Это — тень. Запах. След, который виден только когда уже наступили в дерьмо по колено.
Орлов закурил. Затянулся резко, нервно, сильно. Однако не закашлялся.
— Ты хочешь конкретики? — спросил он хрипловато. — Пожалуйста. Конкретика — это город Горький, семьдесят первый год. А конкретнее — почтовое отделение, через которое шла служебная корреспонденция для одного КБ. Мы на контроле стояли, как водится. И засекли странность: инженер-испытатель, тихий, с партбилетом, всё как полагается. Вот только он регулярно получал бандероли из ГДР. Не сам, на имя своего брата-инвалида, перенёсшего в детстве полиомиелит. В бандеролях было лекарство. Редкое, дорогое, такое, которое у нас если и было, то только в кремлёвской аптеке.
— Вербовка? — спросил я.
— Не сразу, — Орлов выдохнул дым. — Классика. Сначала — помощь. Бескорыстная, через «друзей друзей», каких-то там международных благотворителей. Брат пошёл на поправку. Инженер сиял от счастья. А через полгода доброжелатели обратились к нему за услугой — маленькой, технической просьбой. Не украсть чертежи, нет. Просто… чуть изменить режим испытаний одной партии компонентов. Сместить параметры в допустимых пределах. Чтобы, понимаешь, не сбой, а чуть повышенный процент брака в будущем. Мелочь. Сущая мелочь на фоне спасённой жизни брата.
Я молчал. Орлов говорил отрывисто, как будто выплёвывая застрявшие в горле осколки.
— Мы взяли его, когда он вносил эти поправки в журнал. Инженер не сопротивлялся. Сказал только одно: «Он же будет жить?» Про брата. И знаешь, что самое мерзкое? Тот, кто давал лекарства, — он даже не был агентом в классическом понимании. Фигура из культурного обмена, с безупречной легендой. Мы его даже тронуть не могли. Он просто… делал добро. А за добро, как известно, нужно платить. Не ему. Системе, которую он представлял.
Орлов замолчал. Офицер особого отдела не говорил ничего долго. Только курил, громко втягивая дым и ещё громче выдыхая.
Однако я не торопил особиста. Не торопил, потому что размышлял. Инженер, брат-инвалид, маленькая услуга… И взгляд Стоуна, которым он смотрел на меня в последнее мгновение перед боем с душманами. Взгляд, полный истинного осознания. Понимания, что он знает обо мне больше, чем я сам.
— Был ещё один случай, — внезапно заговорил Орлов. — системнее. И страшнее. У нас в одном из военкоматов Москвы служил майор. Его работа — раскладывать по полочкам судьбы: кого — в танкисты, кого — в стройбат, а кого из «перспективных» выпускников — на секретные заводы. У него была дочь. Талантливая. Мечтала о карьере лингвиста, о загранкомандировках. И ей, конечно же, «повезло» — выиграла конкурс на стажировку в престижный московский институт, куда без блата не попасть. «Блат» был внешним. Потом к майору тоже пришли с «просьбой»: мол, вот три фамилии, распредели их, пожалуйста, на вот эти три конкретных завода. Заводы — режимные. А фамилии — выпускники кафедр радиоэлектроники. Он, уже связанный негласным долгом за дочь, да ещё и не чуравшийся мелких взяток за «удобное» распределение, согласился. И пошло-поехало. Делал это годами. Армия, режимные предприятия и объекты. Он был тем, кто разделяет людей.
— Нужных на нужные места? — спросил я.
Орлов покачал головой.
— И да, и нет. Действительно, нужных людей он ставил на нужные места. Но разделял он, сам не зная того, родственников. По одну сторону оказывались солдаты на правильных должностях, инженеры на предприятиях тяжёлой промышленности, связанных с военными отраслями, специалисты на режимных объектах. А на другой — их родственники. Родственники, которым нужна была «помощь».
— Он знал, что работает на врага? — спросил я.
— Знать? Нет. — Орлов с силой швырнул окурок. — Он думал, что помогает «нужным людям» из номенклатуры или решает свои мелкие корыстные дела. Он был не шпион, а испорченный винтик. Но винтик, стоящий на таком месте, что через него за годы прошли десятки потенциальных «агентов возможностей». Мы взяли его, когда вскрылась цепочка взяток. И когда начали копать… Оказалось, что установить, кого он по незнанию внедрил и с какими последствиями, — задача почти невозможная. Его расстреляли. А заражённую им систему распределения пришлось буквально вскрывать по швам, чтобы дезинфицировать. И до конца ли вычистили — большой вопрос.
Ну что ж. Общая картина мало-помалу складывалась. И казалась мне мрачной до невозможности. Одни «чиновники», сами того не зная, «разделяют» отобранных родственников. А родственникам за определённую «услугу» предлагают помочь братьям, сёстрам, родителям, оказавшимся в тяжёлой ситуации.
«Это создание условий для вербовки, — вспомнились мне слова Стоуна. — Ты становишься мишенью не когда тебе предлагают деньги, а когда твоего брата, отца, мать или сестру намеренно отправляют служить в самое пекло, работать в невыносимых условиях. А тебе дают шанс их „спасти“. За небольшую услугу. Потом за другую».
— И подобного «добра» за последние десять лет десятки, если не сотни случаев, — продолжил Орлов. — Сначала мы не думали, что у них есть какая-то взаимосвязь. Но потом…
Офицер особого отдела достал новую сигарету. Закурил опять. Выдохнув дым, продолжил свою историю:
— Совсем недавно я вёл в Кабуле одного торговца оружием из местных. Так, ничего особенного — мелкий хапуга, который собирал трофейное оружие где найдёт и продавал его духам. Да только… Только он оказался не так прост, как я думал.
— Что значит, не так прост? — спросил я.
Орлов, который уже порядком устал от длительного подъёма, вдруг закашлялся. Выругался и выкинул сигарету. Постучал себя по груди кулаком. Я терпеливо ждал.
— Когда мы вскрыли его сейф, — наконец продолжил он, прочистив горло, — среди денег и накладных лежала папка. Не на дари, не на пушту. Шифровка на английском, для кого? Неизвестно. И в ней, в одном абзаце, среди кипы цифр и отчётов по поставкам, почему-то медикаментов, строчка: «Проект „Mirror“. Ряд операций подтвердил свою эффективность. Устойчивость мотивации агентов, вербованных через давление на родственные связи. Метод рекомендован к использованию и может быть применён как подсобная основа для иных специальных операций». А потом списки: должности, города, и главное — слабости. «Сын-наркоман», «дочь-астматик», «брат, получивший инвалидность в Афгане»…
— Торговец был курьером, — догадался я.
— Верно… — устало кивнул офицер особого отдела.
Потом Орлов уставился вдаль. Подставил лицо влажному порыву несильного горного ветра, пошевелившему его потемневшую чёлку.
— Сначала я не улавливал связи между теми, старыми делами об инженерах, майорах и солдатах. Нет, кое-кто выдвигал версию, что всё это как-то связано между собой. Что у всего этого одна основа. И совсем недавно я понял, какая — «Проект Mirror», это «Зеркало»…
Он не договорил. Лицо Орлова, задумчивое и напряжённое, вдруг ожесточилось.
— И вот теперь ты, старший сержант, приходишь ко мне и спрашиваешь про «Зеркало». И говоришь, что об этом болтал американский шпион, который крутился вокруг «Пересмешника». Знаешь, что это значит в моей голове? Это значит, что тень обретает контуры. Что связь этих дел — не параноидальный бред, как думали некоторые в КГБ. Что это — система. И что пока мы тут воюем с духами и ищем американских советников, кто-то уже десять лет методично, тихо, через семьи наших граждан, которые ничего не подозревают, вставляет нам палки в колёса там, в глубоком тылу.
Орлов замолчал так же быстро и резко, как и заговорил. А потом отвернулся и снова зашагал в гору, теперь быстрее, словно пытаясь убежать от собственных слов. Его фигура, ещё минуту назад полная угрозы, теперь выглядела просто уставшей.
— Товарищ капитан, — окликнул его я.
Орлов, казалось, вздрогнул. Потом медленно, словно бы нехотя, обернулся.
— Скажите, — холодно, стараясь сложить всю полученную от него информацию в голове, начал я, — а бывали ли дела, когда разделяли близнецов?
— Ч-что? — округлив глаза, ошарашенно спросил офицер особого отдела.
От автора:
Дорогие читатели! На этой неделе выходной переносится с воскресенье на понедельник. Таким образом, с субботы на воскресенье тоже ждите главу. Большое спасибо!
— А ведь у тебя есть брат-близнец, так? — торопливо спросил Орлов, не сводя с меня глаз. — Я помню, читал об этом в твоём личном деле. Служит, вроде бы, в ВДВ. Да?
Я не ответил.
Тогда офицер особого отдела принялся торопливо спускаться ко мне. Казалось, он даже не смотрит под ноги, рискуя спотыкнуться о какой-нибудь неудачно лежащий камень, поскользнуться на грязи.
— Как его звать? А? — спросил Орлов, подойдя ближе.
— Отвечайте на вопрос, товарищ капитан, — сказал ему я.
Орлов задумался. Задумался мрачно, напряжённо. Сощурил глаза, уставившись куда-то в небо.
— Так вот почему ты спрашиваешь, — проговорил он. — Ты думаешь, что ты тоже…
— Я ничего не думаю, товарищ капитан. Я хочу понять.
— С твоим братом что-то не так? — торопливо принялся спрашивать Орлов. — Он получил серьёзное ранение? Пропал без вести? Что с ним?
— Сплюньте, — кисловато ответил я.
— Откуда ты родом? — Орлов весь напрягся. На его квадратном лице заиграли желваки. Внимательный, лихорадочно поблёскивающий взгляд не отрывался от меня. — Кажется… Кажется, из Краснодарского края, да?
— Ответьте, слышали ли вы о разделении близнецов в армии, товарищ капитан? Бывали ли подобные подозрительные дела, которые можно было бы связать с «Зеркалом»?
Орлов некоторое время молчал. Его задумчивый взгляд сделался отсутствующим. Губы беззвучно зашевелились. Казалось, он совершенно не слушал моих вопросов. Лишь перебирал в уме какие-то, одному ему известные мысли.
— Товарищ капитан? — холодно позвал я.
Орлов будто бы очнулся. Ото сна.
— А? Дела, касающиеся близнецов? — переспросил он. Потом поджал губы. — У нас принято, как правило, разлучать близнецов, поступивших на военную службу. Но бывают и исключения. А что касается «Зеркала»… Дел, которые можно было бы интерпретировать как часть этой вражеской операции, очень много. Десятки. А я видел лишь единицы из них. Участвовал лично только в одном похожем деле. Так что, бывали ли случаи разделения близнецов, сказать тебе не могу.
По правде сказать, я и сам не мог сказать точно, связано ли то обстоятельство, что нас с Сашей разделили, с «Зеркалом». Был ли этот шаг чистой случайностью, небрежностью или же чьей-то злой волей — тоже.
В конце концов, я не знал, существовало ли некое «Зеркало» в моей прошлой жизни. Ведь об операции «Пересмешник» я не слышал никогда. По крайней мере до момента моего попадания в собственное тело.
Но исключать вероятность существования подобной операции в моей прошлой жизни тоже нельзя. Ведь нас с Сашей всё же разделили. И как тогда, так и сейчас, всем подобное решение военкома показалось странным. Да только спрашивать было не принято. Разделили — значит, так надо.
Однако после смерти Саши, после окончания войны в Афганистане, я жил относительно спокойно. Спокойно в том смысле, что никто и никогда не обращался ко мне за «услугой». А ведь мог бы. Я офицер. Видел многое и знал немало.
Значило ли это, что операции «Зеркало» просто не существовало в моей прошлой жизни? Или, может быть, я так и остался чьим-то «спящим агентом» по причине того, что мой брат погиб тогда, на Шамабаде? Или, может быть… спящим агентом был вовсе и не я, а Саша?
Вопросов становилось всё больше. Они роились в моей голове, словно беспокойный рой пчёл. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.
— Ты ведь понимаешь, — продолжал Орлов, — что если вы с братом имеете отношение к этому «Зеркалу», то мы с тобой ещё увидимся, Селихов. К тебе придут с вопросами. Если даже и не я, то кто-нибудь из КГБ.
— Да, — сухо ответил я.
Орлов вдруг ухмыльнулся.
— Я не сомневался, — сказал он. — Уже давно понял, что ты умеешь сознательно идти на риск. Вот только стоит ли оно того, а? Товарищ старший сержант?
— А стоило ли идти на риск во всей этой истории со Стоуном?
Орлов задумался. И ничего не сказал. Только обернулся, снова зашагал вверх по склону горы. Его действия оказались для меня красноречивее любых слов.
— Вот и я так думаю, — проговорил я тихо.
Мы пришли к расположению разведвзвода ближе к вечеру.
Темняк, привычным делом, уже давно затянуло неприятными, прохладными сумерками. Небо вновь посерело. Казалось, вот-вот начнётся ровно такой же, как выпал прошлой ночью, неприятный зябкий дождь.
Мёртвая автоколонна встретила нас потускневшими остовами кузовов и неприятным, свербящим в носу запахом мокрой гари.
И машины душманов, и БТРы стояли на прежних местах. Но кое-что изменилось — в лагере было гораздо больше людей. И почти все — незнакомые мне.
Бойцы, которые прибыли вместе со спецгруппой, держали оборону по периметру. Вели наблюдение.
И раньше, по пути сюда, мы обнаруживали секреты, в которых состояли бойцы с незнакомыми лицами. Но в лагере их было ещё больше: вот один из них, в каске и с ПКМ, сидит на броне БТРа Мухи, обводя взглядом скалы. Вот двое других несут дежурство у въезда в лагерь, куря и перебрасываясь редкими фразами.
Их свежая, походная форма и общая сосредоточенность резко контрастировали с усталостью и помятостью бойцов разведвзвода.
Однако наши ребята, как прежде, работали, несли службу и жили в этом временном лагере. И делали это усердно, несмотря на всеобъемлющую усталость, которую можно было легко разглядеть на лице каждого.
Вот у одной из палаток, прилепившихся к скале, рядовые Сысоев и Мкртчян что-то варят в большом баке на примусе, помешивая своё едово ножом. Оттуда тянет густым запахом тушёнки и лаврового листа. Запах этот заставляет слюну обильно скапливаться во рту. Вот Серёга Матовой, сидя на корточках у колеса БТРа, яростно чистит ствол автомата ветошью.
Сам Муха был не виден — вероятно, сидит в командирской машине или занимается каким-либо другим делом. Но его отсутствие лишь подчёркивало, что лагерь работает как механизм, где каждый знает своё дело. Поначалу никто не бросился навстречу возвращающейся группе — лишь несколько пар глаз скользнули в нашу сторону, оценили, задержались на связанных пленных и тут же вернулись к своим занятиям.
Однако очень скоро я увидел ещё одно новое здесь, но знакомое мне лицо. Это был невысокий и кряжистый, тёмный как туча особист Шарипов, работавший у раздолбленного ЗИЛа, в самом, можно сказать, «эпицентре событий».
Шарипов, в расстёгнутой плащ-палатке, сидел на перевёрнутом ящике из-под патронов.
Перед ним на разостланном брезенте лежали автоматы, пистолеты и пулемёты. Все как один — советского производства.
Особист аккуратно записывал какие-то заметки в толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Рядом один из бойцов фотографировал содержимое отдельных ящиков на фотоаппарат.
Резкий свет вспышки «Зенита» на мгновение выхватывал из сумерек груды зелёных гранат или жёлтые бакелитовые магазины, упакованные в промасленную бумагу.
Допросы шли тут же: к Шарипову подводили по одному пограничников Мухи, те отвечали на односложные вопросы, тыча пальцем в ящики, показывая, откуда что взяли.
Шарипов записывал и это.
Вокруг ящиков копошились двое-трое вновь пришедших бойцов, которых Шарипов, видимо, взял себе в помощники. Они не просто доставали оружие, а сортировали: автоматы Калашникова — в одну растущую кучу, пулемёты — в другую.
Патроны в цинках аккуратно ставили стопками. На откинутой крышке одного ящика лежали, как на витрине, образцы: связка гранат Ф-1, несколько потрёпанных ручных противотанковых, разобранный пулемёт.
Всё это медленно, но верно превращалось из военной добычи в вещественные доказательства по громкому делу. Делу, которым скоро станет «Пересмешник».
Создавалось ощущение не просто осмотра, а целой системы учёта, при которой каждый, ни то что патрон, каждая царапина на прикладе подлежит этому учёту.
Возвращение нашей группы стало в этой отлаженной жизни лишь ещё одним событием — важным, но не останавливающим привычный ход службы. Лагерь жил своей суровой, методичной жизнью, где даже захваченное вражеское оружие должно было быть аккуратно и тщательно осмотрено, идентифицировано и учтено.
Если кто-то из бойцов нашей группы и рассчитывал на отдых после возвращения в лагерь, то я понимал отчётливо — работа продолжается.
Так и вышло. Орлов с Тюриным немедленно увели пленного американца на допрос. Увели и пленных Мирзака с Халим-Бабой.
Забавно, что когда Мирзак увидел ещё одного пленника — Сахибзада, то между ними чуть было не завязалась потасовка. Мирзак, несмотря на ранения и переломы, едва не бросился на перепугавшегося душмана. Как и ожидалось, пограничники-конвоиры быстро сбили с него спесь. Сбили излишне жёстко, но крайне доходчиво.
В тот момент я подумал, что за Мирзаком и Халим-Бабой нужно приглядывать получше. Неизвестно, как они поведут себя, когда заметят среди погранцов девочку. Когда увидят, что здесь, в лагере, укрывается Махваш.
«Надо бы поговорить об этом с Мухой», — промелькнула у меня в голове мысль.
К слову, самого Муху я увидел очень скоро. Не прошло и нескольких минут после того, как меня радостно встретили парни из отделения Самсонова, как я заметил старшего лейтенанта у одного из БТР. Лейтенант говорил ни с кем-нибудь, а с… прапорщиком Черепановым.
Когда я приблизился, оба командира уже ждали меня. Видимо, им доложили, что мы прибыли. Но если Муха, сухо поздоровавшись, поспешил отлучиться, сославшись на срочные дела, то Черепанов задержался.
Прапорщик выглядел сдержанным, однако в его светлых глазах поблёскивали радостные огоньки. На лице возникла едва заметная улыбка. Однако рукопожатие, крепкое, рьяное, говорило об его эмоциях гораздо больше, чем любые возбуждённые возгласы радости.
— Слыхал я, — улыбаясь, проговорил Черепанов, — ты тут как обычно делов наворотил. Как тогда, на Шамабаде.
— Переделки как-то сами находят меня, Сергей, — улыбнулся я в ответ. — А ты тут какими судьбами?
Черепанов кратко рассказал, что после моего перевода остался служить на Шамабаде. Однако очень скоро, когда сменился очередной начальник заставы, он решил перевестись в Афганистан.
— Упрямый он был, — имея в виду начальника, продолжал старшина, — как пень. Ну, не дать не взять…
— Ты? — ухмыльнулся я.
Черепанов сдержанно рассмеялся.
— Ну да. Мне кажется, двое упрямцев на пограничной заставе — это уже перебор. Вот я и написал рапорт, чтоб в афган отправили. Да только попал не в мангруппу, как думал, а в ДШМГ. А сегодня и мы с тобой свиделись, Саша. Рад, что ты жив. Очень рад. А ещё рад — что не теряешь хватку.
Черепанов кивнул на американца, который что-то рассказывал особистам за другим БТР.
— Это ты за ним в самоволку ушёл?
— За ним, Серёжа.
Черепанов помрачнел и вздохнул.
— И зачем? Зачем под статью себя подводить, Саша?
— Знаешь, кто этот человек? — спросил я.
Черепанов молча покачал головой.
— Это капитан Стоун, бывший спецагент ЦРУ. И это он натравил банду Юсуфзы на наш Шамабад. Вот зачем.
Теперь Черепанов кивнул. Снова молча. И больше по этому поводу ничего не спрашивал.
После мне довелось поговорить и с Шариповым. Пусть мой знакомый особист и поздоровался со мной достаточно тепло (для особиста), всё же оставался скрытен и не хотел обсуждать своих дел. Да и я не стремился спрашивать.
В нашем коротком разговоре мы были солидарны — он не спрашивал меня ни о моей вылазке, ни об американце, а я не спрашивал его о его делах и допросах, что он проводил здесь, в лагере.
Впрочем, очень скоро мне и самому пришлось поучаствовать в допросе. Я обещал Орлову информацию, и я её ему дал.
Вот только сначала пришлось подождать. После допроса Стоуна особисты долго искали что-то в ящиках из-под оружия. Заставляли бойцов осматривать уже осмотренные и потрошить те, к которым Шарипов ещё не успел приступить. И при этом Тюрин не расставался с алюминиевым чемоданчиком, с которым пытался улизнуть Стоун.
А потом я рассказал Орлову всё, что знал о «Пересмешнике». О мотивах его организаторов и целях самой операции.
Я рассказал о случае в горах, когда ещё служил на Шамабаде. Рассказал, как мы взяли там нескольких пакистанских спецов под прикрытием. Рассказал о том, как в кишлаке Айвадж узнал от некоего Харима Ибн Гуль-Мохаммада про оружие в пещерах Хазар-Мерд. О том, что оно как-то связано с операцией «Пересмешник». Рассказал про Муаллим-и-Дина и о том, что главной задачей проповедника было отвести внимание советов от операции по перевозке оружия. Рассказал о событиях в пещере, когда мы с Бычкой попали к нему в плен.
Особисты не прерывали. Если и задавали вопросы, то только уточняющие. А ещё — не давили. Я уж не знаю почему. Казалось, просто не осмеливались. А может, у такого их поведения были и другие основания. Основания, которые, впрочем, были мне сейчас совершенно безразличны.
— Вот это место, многоуважаемый Забиулла, — проговорил Халик, борясь с собственным дыханием. — Ниже спускаться мы не рискнули. У шурави наверняка есть дозоры в горах.
Забиулла прищурился и не тронул своего бинокля. Не тронул, потому что знал — в темноте он будет совершенно бесполезен.
Отсюда, с высоты скал, где он и ещё несколько его преданных людей наблюдали за лагерем шурави, колонна и советские бронемашины казались нагромождением бесформенных камней на дне ущелья.
Признаки какой-то деятельности выдавали лишь немногочисленные, тускловатые огоньки костров, что поблёскивали тут и там в лагере врага.
Забиулла скривил губы.
Он понимал, что американец здесь, внизу.
План Стоуна к бегству был внезапен и коварен. Разве ж мог Забиулла ждать от американца иного?
Пусть он считал, что держит Стоуна на коротком поводке, что читает бывшего агента ЦРУ как открытую книгу, но даже Забиулла, славящийся своей прозорливостью, не смог раскусить его игры. И это обстоятельство серьёзно ударило по самолюбию полевого командира.
И всё же кое в чём Стоун просчитался. Он не убил Забиуллу, а приказал лишь бросить его в одном из гротов, служивших складским помещением.
Забиулла понимал, что американец не хотел марать рук. Не хотел, чтобы Абдул-Халим обвинил его ещё и в убийстве своей правой руки. И всё же предусмотрительность американца сыграла с ним злую шутку.
Стоун, видимо, думал, что Забиулла навсегда останется в пещерах Хазар-Мерд, когда американец подорвёт входы. Однако всё обернулось иначе.
У Забиуллы оставались ещё верные ему люди. И Халик Ибн Фейзула был одним из них.
Забиулла и ещё пара десятков верных его людей успели покинуть пещеры до взрыва. По дороге сюда к его группе присоединились ещё два десятка моджахедов, тоже ищущих выхода из ущелья. А скольких подлецов, пошедших на поводу у Стоуна, Забиулла убил по пути сюда, он даже и не считал.
Однако среди той рвани попались двое очень интересных людей. Это были воины этого выскочки Мирзака. Оборванные, голодные и смердящие, как псы, они охотно рассказали Забиулле о некоем американце, которого пленила группа Мирзака до момента своего уничтожения. Предали своего командира в обмен на собственную жизнь и жидкую похлёбку.
И теперь Забиулла, во главе небольшой группы моджахеддин, пока остальные затаились в горах, наблюдал.
— Что будем делать, уважаемый Забиулла? — спросил Халик, посматривая на своих людей, что, словно тени, притаились за камнями. — Их много. У них бронемашины. Однако они чем-то заняты. Если пройдём мимо, они не заметят.
Забиулла ответил ему не сразу. Некоторое время он наблюдал за огоньками костров, что блестели в темноте дна ущелья, словно редкие звёзды на небе.
— Мы не пройдём мимо, — хрипловато процедил наконец Забиулла. — Мы будем ждать. Ждать и наблюдать, что же они сделают дальше.
Темнота вновь опустилась на долины и ущелья «Темняка».
Поднявшийся ветер хлопал брезентом, который пограничники натянули между БТР и сухоньким и мертвым, но достаточно крепким деревцем, растущим у склона. Тент поблескивал в отсвете стоящей на земле керосиновой лампы.
Когда Наливкин наконец позвал меня в импровизированную «комнату допросов», которую особисты распорядились соорудить здесь, у бронемашины, Стоун сидел на деревянном ящике из-под патронов.
Руки ему не только не связывали, а даже вручили кружку горячего сладкого чая, на который бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун сейчас усердно дул.
Я вошел за брезент. Орлов указал мне на ящик. Потом замер, скрестив руки на груди. Напомнил:
— Я буду присутствовать. Такой был уговор.
— Я помню, товарищ капитан, — суховато ответил я, занимая свое место. — А еще помню, что уговор был не встревать. Сейчас мой черед задавать господину Стоуну вопросы.
Американец очень громко и очень невоспитанно отхлебнул из кружки. Еще более громко и в то же время сладко выдохнул. Непонятно было — он просто привык пить чай подобным образом или же выражал свое отношение к нашей беседе всеми этими неприятными звуками.
Орлов зыркнул на американца. Прочистил горло. Видимо, приболел. Я слышал, как он жаловался Тюрину на больное горло. Потом особист без слов отошел к БТР, оперся о броню.
Наливкин тоже остался. Наблюдая за тем, как Стоун плямкает и хлюпает, пробурчал что-то вроде: «Приятного чаепития, сукин сын».
Стоун отреагировал на слова майора лишь тем, что с хрустом разгрыз кусочек сахара, а потом снова громко отпил чая.
Наливкин, уставший и темный как туча, отвернулся, закурил сигарету. Видимо, настроение у майора-каскадовца было хуже некуда.
— Какой это по счету допрос сегодня, а? — наконец заговорил Стоун, сладко причмокивая, — третий, кажется. Уже начинаю сбиваться со счета.
— Привыкай, — пожал я плечами. — У тебя будет еще много, очень много допросов.
— И каждый третий будет проводить старший сержант-мотострелок? — Стоун усмехнулся. — Не знал я, что в советской армии у сержантов-мотострелков есть подобные полномочия.
С этими словами он многозначительно глянул на Орлова. Стоун вряд ли слышал о нашей с Наливкиным и Орловым договоренности. Однако он явно о чем-то догадывался.
Стоун отхлебнул из кружки. Подался вперед. В желтоватом, тусклом свете керосиновой лампы его немигающий взгляд напоминал змеиный.
— Или у тебя, товарищ Селихов, какие-то особые привилегии?
— Хватит болтать, — сказал я Стоуну. — Перейдем к делу.
— И верно. Время не резиновое, — пробурчал Орлов, поглядывая на часы. — Твое время, Селихов, пошло.
Ветер шумел в скалах и вершинах гор. Приглушал строгие, громкие приказы и голоса бойцов, звучавшие по ту сторону тента.
— Что ты знаешь об операции «Зеркало»? — спросил я в лоб. — Расскажи все.
Стоун вдруг нахмурился. Его пронизывающий, змеиный взгляд переменился на задумчиво-подозрительный.
— Значит, все-таки ты служил на «Шамабаде». Так? Или там служил какой-то твой родственник? Вот почему тебя интересует этот вопрос, а, Селихов?
Я молчал, выдерживая взгляд Стоуна.
— В таком случае, — Стоун аккуратно поднял свою кружку, непринужденно отпил чай, — я б на твоем месте не стал обсуждать подобные темы при уважаемых офицерах КГБ. Иначе и к тебе могут возникнуть определенные вопросы.
— С этим я разберусь как-нибудь сам, Стоун, — проговорил я, не обращая никакого внимания на взгляд Орлова, неожиданно перескочивший со Стоуна на меня.
Стоун пожал плечами.
— Ну что ж. Что ты хочешь знать?
— Все, Стоун.
Стоун засопел.
— У меня немного побаливает горло. Может, ты спросишь обо всем у своего друга капитана Орлова? Он уже знает достаточно.
— Кончай поясничать, Стоун, — разозлился Орлов. — И начинай уже рассказывать.
Однако на американца особист глянул при этом лишь мимолетом. Взгляд его был прикован ко мне почти постоянно. И он, этот взгляд, явственно говорил о том, с каким неудовольствием Орлов присутствует при нашем со Стоуном разговоре. Более того, о том, что Орлов хотел бы, чтоб разговора этого не было вовсе. Ведь предупрежден, значит вооружен. А последнее, чего бы хотел офицер особого отдела, капитан Орлов — это вооружить меня. Дать мне информацию о «Зеркале», которой, несомненно, особист уже владел. Дать мне возможность понять и, если придется, защищаться.
Я должен все это остановить.
— Тихо-тихо, товарищ капитан, не горячитесь, — очень дружелюбно разулыбался Стоун. — Мы же здесь все цивилизованные люди.
— Если не прекратишь, — Орлов завелся еще сильнее и даже отстранился от прохладной брони БТР, на которой уже собрались капельки водного конденсата, — если не прекратишь, я сломаю тебе руку и скажу, что так и было. Понял?
— Сломайте, — пожал плечами Стоун, — во время болевого шока у человека путаются мысли. Он не способен последовательно излагать их. А ведь вам этого и надо. Да?
— Ах ты… — Орлов шагнул к Стоуну. Американец даже не выпустил из рук кружки.
Я встал. Майор Наливкин щелкнул бычком и в два шага оказался рядом.
— Тихо, товарищ капитан, — строго, добавив в голос офицерского тона, проговорил я.
Орлов, подсознательно почувствовав эти нотки моего голоса, уставился на меня округлившимися от удивления глазами. Впрочем, они почти сразу стали злыми, раздраженными.
— Селихов…
— Отставить, товарищ капитан, — строго остановил его Наливкин. — Ты еще не выполнил свои условия договора, Денис. А значит, я все еще в полном праве забрать Стоуна себе.
Орлов недобро сузил глаза.
— Вы хотите, чтобы простой солдат обладал важной оперативной информацией, а, товарищ майор? А вы не думали, что в таком случае он становится отличной целью для…
— Если вы так печетесь об оперативной информации, — перебил его я, — тогда вам не следовало соглашаться на наши условия, товарищ капитан.
— Ты будешь указывать мне…
— Тихо, Денис, — строго прервал его Наливкин. — Вернись на свое место.
Злой взгляд Орлова перескочил с меня на Наливкина и, казалось, стал еще злее.
— Вернись на свое место, — отрывисто повторил Наливкин.
Орлов сплюнул, тихо заматерился и снова оперся спиной о борт БТР. Нервно закурил. Стоун наблюдал за всей этой перепалкой и молчал. На лице его, казалось, светилось чуть ли не блаженство.
Наливкин тоже зашагал туда, где стоял прежде. По пути мимоходом подошел ко мне и шепнул:
— Ты глянь на него. Он бы сейчас отдал правое яичко за то, чтоб на нас духи напали, а ваш со Стоуном разговор сорвался.
— Если господа советские военнослужащие закончили ругаться, — с явной усмешкой начал Стоун, — я бы тоже предпочел закончить наш разговор побыстрее. Или изволите подождать, пока вы наконец не подеретесь? В таком случае, я ставлю на Селихова.
Орлов снова сплюнул и снова тихо заматюкался. Наливкин, отвернувшись, смотрел в темноту и молчал.
— Начинай, Стоун, — проговорил я, присаживаясь на ящик. — Что за «Зеркало»? Кто автор?
Стоун тихо, суховато хмыкнул. Потер переносицу, на которой уже засохла неприятная ссадина.
— Автор? Не человек. Автор — страх, товарищ Селихов, — проговорил посерьезневший Стоун. — Страх перед взаимным уничтожением. Классическая вербовка, шпионаж — это дуэль на пистолетах. А если пистолеты заряжены ядерными боеголовками? Игра меняется. Нужно не стрелять. Нужно…
Стоун вдруг задумался так, будто позабыл какое-то слово на русском языке и теперь судорожно пытался вспомнить его, пощелкивая при этом пальцами.
— Расшатывать, — наконец сказал он, — точно. Расшатывать. Это подходящее слово. Нужно ослаблять опору противника до тех пор, пока он не оступится сам.
Офицеры вдруг переглянулись. Во взгляде Орлова стояло хмурое недовольство. Во взгляде Наливкина — подозрительность.
— Говори яснее, Стоун, — сказал я.
— Хорошо. Яснее, — он кивнул. — Начало шестидесятых. У нас в РЭНД сидел один сухой, как черствый хлеб, теоретик — доктор Фрост. Он смотрел на ваш Союз не как на идеологию или армию. Ни как на обезумевших комми или «Красную империю зла», о которой вещали из каждого радио у нас, в США. Он смотрел на Союз как на сообщество. Сеть людей, узлов, соединенных отношениями, проблемами, невзгодами. И он задался вопросом: что, если не атаковать систему снаружи? Что, если найти в ней слабые узлы… и надавить? Надавить на эти самые отношения и невзгоды? Надавить аккуратно. Точечно. Чтобы стресс пошёл по всей сети, вызывая сбои там, где мы даже не целились.
Стоун замолчал и окинул меня и офицеров взглядом. Взгляд этот показался мне взглядом… уставшего человека. Взглядом, которого я еще не видел у Стоуна. Орлов не шевелился, недовольно посматривая то на меня, то на американца. Наливкин закурил, и огонек сигареты осветил его грубоватое лицо. Дым заклубился в отсвете керосиновой лампы.
— Сбои? — спросил я, в общих чертах понимая, о чем говорит Стоун.
Тем не менее, я хотел, чтобы он сам проговорил свои мысли, развеяв или подтвердив мои догадки.
— Когда я почти слово в слово рассказывал это капитану Орлову, — Стоун кивнул на особиста, — он предположил, что речь идет о диверсиях. Но нет. Диверсия — это действие. Взрыв, пожар. Это оставляет след, указывает на врага. «Зеркало» работало иначе. Его задача — создать не действие, а бездействие. Или… действие, которое со стороны выглядит как глупость, халатность, мелкая человеческая слабость. То, за что наказывают своих, не ища руки Вашингтона.
— Примеры, — сказал я, глядя при этом не на Стоуна, а на Орлова и припоминая его рассказ.
Стоун вздохнул. Лицо его из уставшего сделалось серьезным. Даже угрюмым.
— Семьдесят третий год, — начал он, и голос американца зазвучал монотонно, как у лектора, рассказывавшего опостылевший ему материал. Только взгляд Стоуна оставался холодным взглядом аналитика. Аналитика, изучающего методы того, как уничтожить большую страну. — Семьдесят третий год. Зеленоград. Инженер-электронщик, условно «Часовщик». У его жены редкая болезнь. Лекарства нет в Союзе. Через финскую «родственницу» приходит помощь. Чудо. Семья счастлива. Через полгода «Часовщика» просят об одной услуге — просто фиксировать, как часто к его НИИ приезжают черные «Волги». Номера, время. Не воровать чертежи. Не подкладывать «жучки». Просто считать машины. Он считал. Через год наша резидентура знала, какие из ваших военных НИИ получают самый высокий приоритет. «Часовщика» взяли? Нет. Он умер от инфаркта в семьдесят шестом. Никогда не знал, на кого он работал.
Я молчал. Ветер завывал в ущелье, брезент хлопал, как парус.
— Или вот, ближе к делу. Семьдесят седьмой год. Условный химкомбинат «Каприз». Инженер по технике безопасности. Его сын… инвалид с детства. Нужна сложная операция, которая делается только в Швеции. Внезапно находится «благотворительный фонд». Мальчика везут в Стокгольм. Отец плачет от счастья. А потом к нему приходит просьба. Не саботировать. Нет. Просто… задержать на три дня отчет о коррозии в магистральном трубопроводе. Не скрыть аварию. Просто дать ей случиться чуть позже, чем положено. Он задержал. Труба лопнула. Выброс хлора. Погибло двенадцать человек, в основном рабочие смены. Расследование? Естественно. Халатность. Инженера осудили, дали срок. Он так и умер в лагере, не понимая, что был винтиком в машине, целью которой была не труба, а график выпуска одной важной присадки для вашего ракетного топлива. Операция «Фосген» записана в архивах ЦРУ как «успешная». Потери агента — приемлемые.
Стоун, кажется, ожидал моего комментария. Однако я молчал. Молчал, потому что думал. Думал о Шамабаде. Думал о Климе Вавилове. Думал о девочке по имени Амина, которую Захид-Хан заставил носить мины на нашу сторону Пянджа. Подумал о Климе Вавилове, которого через Амину заставляли совершить диверсию на Шамабаде перед самой атакой душманов на заставу.
Конечно, способы принуждения в тех ситуациях были грубоваты, а исполнение хромало, но… Очень уж и то, и другое походило на метод, стоявший в основе «Зеркала». Будто бы кто-то научил духов им пользовать. Рассказал, как «надавливать на узлы». Как «использовать связи».
Стоун заметил, как я задумчиво хмурюсь, как перебираю в памяти те злосчастные эпизоды.
— Значит, — не сказал, а утвердил я. — Значит, метод «Зеркала» применялся на Шамабаде.
Стоун, кажется, оживился. Даже едва заметно улыбнулся. Свет керосинки выхватил складки морщинок у его рта заметными тенями.
— На Шамабаде? Нет, Селихов. Я веду не к Шамабаду. Я веду к тебе. Потому что «Зеркало» — это не про места. Оно про людей. Про их слабости. Про их родных. Брат у тебя есть, верно? Близнец. В ВДВ. — Стоун посмотрел на меня, но потом перевел взгляд на Орлова, словно бы проверяя реакцию офицера особого отдела. — Интересное совпадение для системы, которая обожает работать с родственными связями. Разлучить близнецов… это классический ход «Зеркала». Создать дистанцию. Ослабить одну связь, чтобы надавить на другую. Не нужна ли помощь твоему брату, Селихов? Медицинская, может? Или… карьерная? Чтобы из «горячей точки» перевести куда подальше?
Я сидел спокойно и невозмутимо. Взгляд мой сверлил Стоуна, но агент ЦРУ успешно выдерживал это испытание. На лице бывшего специального агента отразилась неприятная улыбка. Улыбка человека, ожидающего увидеть моральный надлом своего врага. Жаждущего лицезреть то, как враг согнется под грузом правды, свалившейся ему на плечи.
Орлов, будто тоже почувствовав злую энергию, что излучал американец, наконец шевельнулся, меняя позу. С интересом уставился на меня, будто желая изучить последующую в следующую минуту реакцию. Наливкин щелкнул окурком, запустив красный уголек далеко-далеко во тьму.
— Откуда тебе известно о «Зеркале», Стоун? — проговорил я спокойным, ледяным голосом. Ни одна мышца не дрогнула у меня на лице. Тело не выдало ни одного нервного движения.
Я владел собой. Владел, унимая бурлившие в молодом теле гормоны. Владел, усмиряя душу, в недрах которой расцветала холодная, но неконтролируемая ярость. Ярость от того, что Шамабад стал «испытательным полигоном» для Стоуна, набравшегося когда-то сведений о «Зеркале». От того, что я почти наверняка — «спящий агент возможностей» для кого-то, кто затеял всю эту игру здесь, в Афганистане. От того, что скоро моему брату Саше может потребоваться помощь. И тогда кто-нибудь потребует от меня «услуги». Услуги, которую я не смогу не оказать.
Я должен все это остановить.
Стоун вздохнул. Явно разочарованный моей спокойной реакцией, он нагнулся, чтобы взять свой чай. Потом чуть-чуть отпил. Поморщился.
— Остыл, — недовольно буркнул американец и принялся медленно выливать напиток на землю.
Чай с журчанием лился на камни. Забрызгивал ботинки Стоуна сладкими капельками. В желтом свете керосиновой лампы он казался красным, как кровь.
— Отвечай, Стоун, — сказал я, подмечая, что Орлов, поглядывая на меня, старательно записывает что-то в своем маленьком блокнотике.
— Я знаю архив, — раздраженный тем, что ему не удалось вывести меня из душевного равновесия, продолжал Стоун. Голос его стал злее. Слова — резче. — Я год просидел за пыльными папками «Зеркала», Селихов. Просидел, когда меня после одного моего… просчета… сослали разбирать хлам. Я читал отчеты. Видел, как из красивой теории родился монстр, который жрет своих же агентов и плюется трупами чужих рабочих. И я знаю главное: «Зеркало» — наша, американская, параноидальная выдумка. А «Пересмешник»… «Пересмешник» — пакистанская. В штатах о нем официально не должны были знать. Но, понимаешь, какая штука, Селихов…
Стоун снова подался ко мне в последней попытке «победить меня». Попытке выйти победителем из этой дуэли, оружием в которой были правда и воля.
Взгляд его горел злобой. Настоящей злобой и желанием вселять ужас в чужие души. Вселять в них смятение и неразбериху. Сеять хаос. «Тебе с этим жить, Селихов, — говорил этот взгляд. — Вам. Тебе с этим разбираться. И возможно, вы… Нет, ты, этого не переживешь. А я умываю руки».
— У меня сложилось стойкое, непроходящее ощущение, — начал он хрипловато, — что здесь, в этих горах, кто-то взял ключевой принцип «Зеркала» — давить на слабости, создавать обстоятельства — и вколотил его, как гвоздь, в череп «Пересмешника». Что тень нашей старой, полузабытой программы здесь, прямо здесь, Селихов. Что ее используют. Но я не понимаю — кто. Мои ли бывшие начальники, решившие провести полевой эксперимент? Пакистанцы, которые что-то подслушали, что-то не так поняли? Или… — Он пристально заглянул мне в глаза, — или кто-то третий, для кого и «Зеркало», и «Пересмешник» — всего лишь сцены в одном и том же спектакле?
Наступила тишина. Было слышно, как на другом конце лагеря кто-то кашляет. Орлов выпрямился, его фигура отбросила на брезент огромную, неспокойную тень.
— Время вышло, Селихов. Допрос окончен, — сказал он.
Стоун медленно поднялся и вдруг пошатнулся от усталости. Но прежде чем к нему подошел Орлов, он бросил мне еще одну последнюю фразу. Бросил тихо. С каким-то отчаянием:
— Подумай о брате, сержант. Если «Зеркало» действительно здесь… то оно уже давно смотрит на тебя. А ты смотришь на него. Смотришь каждый раз, когда вглядываешься в собственное отражение.
— Любое зеркало, — поднимаясь, невозмутимо бросил я, — хрупкая вещь. Ее легко разбить. Ты сам убедился в этом тогда, на Шамабаде, когда научил душманов Юсувзы его азам. Тогда — мы его разбили. И чем это обернулось для тебя теперь?
Стоун округлил глаза от удивления. Наливкин уставился на американца хмурым, но очень внимательным взглядом. Приблизился на два шага. Даже Орлов, казалось, озадаченный моими словами и реакцией Стоуна, на миг застыл на месте. Несколько секунд казалось, что он что-то скажет. Что-то спросит. Однако Орлов промолчал. Зато сказал Стоун:
— Что? О чем ты говоришь? Я не понимаю, — слова американца прозвучали фальшиво. Я уверен, что и Орлов, и Наливкин уловили эту фальшь.
— Пойдем, — Орлов грубо схватил Стоуна за плечо, — говорю — допрос окончен.
А потом они ушли.
Мы с Наливкиным еще долго провожали обоих взглядами. А потом майор ГРУ приблизился ко мне. В его взгляде не было злости или нервозности. Только спокойное беспокойство. Он смотрел на меня, как тренер по боксу смотрит на своего подопечного, которому предстоит бой с оппонентом, что тяжелее на добрых двадцать килограмм.
— О чем это он плел, Саша? — спросил Наливкин тихо. — На что это он намекал?
Лагерь затих, если не считать вечного шума ветра в скалах да редких шагов часовых. Капитан Орлов сидел в тесной, пропахшей махоркой, застарелым потом и пылью кабине командирского БТР.
Единственный источник света — переносная лампа «Летучая мышь», примкнутая к кронштейну на броне. Ее неровный, пляшущий от сквозняка свет выхватывал из тьмы стопку прижатых камнем бумаг на откидном столе, потрепанный полевой журнал и руку Орлова, сжимающую самодельное перо — заточенный химический карандаш, вставленный в гильзу от патрона.
Снаружи доносился сдавленный кашель — Тюрин курил, прикрывшись от ветра плащ-палаткой. Орлов игнорировал звук. Его лицо в полутьме казалось вырезанным из желтого камня. Под глазами — глубокие тени усталости, но в самих глазах, бледно-голубых, горел холодный, сосредоточенный огонь анализа.
Он только что закончил предварительный допрос Стоуна. Слова американца о «Зеркале» и брате-близнеце Селихова зависли в уме Орлова, густые, словно табачный дым. Теперь нужно было зафиксировать не факты, а впечатления. Опасения, что подсказывала Орлову интуиция оперативника.
Он развернул лист бумаги с угловым штампом и принялся выводить сухие, отрывистые каракули, которые лишь он один мог разобрать до конца. Текст рождался медленно, с паузами, во время которых Орлов смотрел в темноту сквозь распахнутый люк, будто пытаясь разглядеть в ней контуры невидимой сети.
Докладная записка рождалась долго. Капитан особого отдела буквально вымучивал каждое слово в ней. Каждую формулировку. Каждую мысль. И когда закончил, принялся перечитывать написанное:
Секретно
Экз. № 1
НАЧАЛЬНИКУ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА КГБ СССР
В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН
ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ
тов. КАЛЯГИНУ Н. Е.
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА
о результатах проведения оперативно-розыскных мероприятий в районе пещер Хазар-Мерд и предварительных выводах по личности военнослужащего срочной службы
Долина «Темняк», ущелье Катта-Дуван (временный лагерь разведвзвода 4-й ММГ)
3 октября 1981 года
В ходе проведения спецоперации совместно с оперативной группой «Каскад» (рук. майор Наливкин) задержан иностранный специалист, бывший сотрудник ЦРУ США У. Стоун. При задержании активное содействие оказал старший сержант срочной службы Селихов А. С., который ранее, действуя по собственной инициативе, осуществил предварительное наблюдение и изоляцию указанного лица.
В ходе первичного допроса задержанный Стоун дал показания, касающиеся пакистанской операции «Пересмешник» (материалы прилагаются). Отдельный оперативный интерес представляют его неподтвержденные заявления о т. н. программе «Зеркало», якобы реализуемой западными спецслужбами и основанной на методах косвенного давления на военнослужащих и специалистов через уязвимости их родственных связей.
Особое внимание вызывает личность старшего сержанта Селихова А. С.
Вопреки обстоятельствам (боестолкновение с превосходящими силами противника, состояние крайнего физического и психологического напряжения), указанный военнослужащий проявил исключительную выдержку, хладнокровие и аналитические способности, не соответствующие стандартному профилю срочника.
Во время контакта со Стоуном Селихов не только сохранял самообладание, но и вел психологическую дуэль, целенаправленно выявляя информацию об операции «Зеркало». Его реакция на прямые провокации и намеки Стоуна, касающиеся возможной причастности самого Селихова к схемам «Зеркала» (в силу наличия брата-близнеца, проходящего службу в ВДВ), была полностью нейтральной. Отсутствие эмоционального отклика, страха или замешательства в данной ситуации является аномальным.
Подобная «непрошибаемость», сочетающаяся с выдающимися полевыми навыками и ярко выраженной личной мотивацией (нападение на заставу «Шамабад», которое курировал Стоун), формирует комплекс качеств, редко встречающийся в одном лице вне рамок специальной подготовки, и характерна скорее для боевых опытных офицеров или офицеров, прошедших специальную подготовку.
Предварительные выводы:
а) Показания Стоуна о «Зеркале» требуют самой тщательной проверки по линии внешней разведки и контрразведки.
б) Старший сержант Селихов А. С. представляет собой феномен, требующий немедленного и пристального оперативного изучения. Существуют два взаимоисключающих варианта трактовки:
* Вариант 1 (Угроза): Селихов может являться «спящим агентом возможностей», подготовленным по методикам «Зеркала» (давление через брата). Его текущие действия — сложная легенда, цель которой — внедрение в систему нашей контрразведки или ГРУ через демонстрацию «героизма» и «полезности».
* Вариант 2 (Ресурс): Селихов является уникальным «природным» оперативным материалом, чья мотивация и психологическая структура делают его невосприимчивым к стандартным методам вербовки противника. В этом случае его потенциал для контрразведывательной и оперативной работы трудно переоценить.
Рекомендация:
Немедленно инициировать заочную оперативную разработку Селихова А. С. под условным индексом «Янус-1».
Цель: выяснить истинную природу его психологической устойчивости и возможные скрытые связи.
Метод: тотальная проверка биографии, всех родственных связей, истории службы его брата, скрытное наблюдение за его взаимодействиями.
Конечная задача — вынести решение: либо изолировать как потенциально опасный элемент, либо взять в плотную разработку для последующей вербовки и перевода в спецрезерв КГБ. Промедление равноценно потере контроля над ситуацией. Этот человек либо наша главная находка, либо наша главная ошибка. Третьего не дано.
Капитан Орлов Д. В.
— Ты чего не спишь? — устало и как-то понуро спросил Муха, когда мы совершенно случайно встретились у урчащего двигателем БТРа.
Муха, по всей видимости, обходил часовых и совершенно точно не ожидал увидеть меня здесь.
С момента возвращения нашей поисковой группы в лагерь Боря будто бы сторонился меня. Говорили мы редко. Старлей отвечал сухо и кратко и, казалось, старался поскорее закончить общение.
И в этот раз, когда Муха увидел меня, то сделал такой вид, будто собирается пройти мимо. Однако застеснялся. И, спрятав взгляд, заговорил.
— Отдыхай. Последние сутки были очень тяжелыми, — сказал он, уставившись в зябкую темноту, — у тебя так тем более.
— Да поспал уже, командир, — ответил я.
Муха окинул взглядом заведенный БТР. Внутри отогревали Алима. Санитар, осмотревший его, настоятельно рекомендовал раненному покой, горячую пищу и тепло. Естественно, после немалой дозы антибиотиков и жаропонижающего.
А самым теплым местом тут, в горах, был десантный отсек БТР. Обычно топливо экономили, но когда в бронемашине разместили Алима, десантный отсек время от времени протапливали, чтобы внутри сделалось потеплее. К слову, там же ночевала и Махваш. Девочка уже немного попривыкла к лагерю и почти не боялась пограничников. Однако не рисковала лишний раз выходить из БТР, опасаясь попасться на глаза отцу.
— Своего друга навещал? — спросил Муха суховато.
— Навещал.
— И как он?
— Лихорадка отступила, — начал я, — но температура все еще высокая. Да и воспаление никуда не делось. Но Алим парень крепкий. Сдюжит.
Муха поджал губы. Покивал.
Старлей молчал и, казалось, мялся. Я буквально чувствовал, как он излучает неловкость всем телом. Он тоже чувствовал. А потому нарочито вальяжным движением достал пачку сигарет. Деланно непринужденно закурил, и уголек сигареты подсветил узкие красноватые в его свете губы старлея.
— Ладно, командир, — решил я развеять его неловкость. — Пойду. Если что, знаешь где меня искать.
Я было сделал шаг прочь, но Муха окликнул меня:
— Саня.
Я задержался. Обернулся.
— Разговор есть, — выдыхая дым, проговорил старлей.
— Если ты собираешься меня отчитывать за произошедшее, то сам знаешь — зря.
Муха помолчал снова.
— Ты… — неуверенно начал он. — Ты чуть было не подвел под трибунал весь взвод своей выходкой. Ты…
— Ты мог арестовать меня, Боря, — проговорил я, опираясь о монотонно вибрирующую броню БТР и скрещивая руки на груди. — Но ты этого не сделал. Почему?
Муха мрачно отвернулся.
— Я дал Геворкадзе приказ… — пробурчал он.
— И Андро приказа не выполнил. И более того — ты закрыл на это глаза. Напомни-ка, как часто ты закрываешь глаза на то, что твои приказы не выполняются?
Муха нервно прыснул, столь же нервно улыбнулся.
— Обычно никогда, — сказал я. — А тут — закрыл. Закрыл, потому что в сущности понимал — правда на моей стороне, Боря. Я был в своем праве сделать то, что сделал. А ты мне доверился.
Муха, казалось, удивился. Каким-то излишне резким движением он обернулся. На миг наши взгляды встретились.
— На войне нет правильных или неправильных поступков, Боря, — сказал я. — Есть только решение и его последствия. И каковы последствия моего решения?
Муха не ответил сразу. Казалось, какое-то время он боролся с собой. Я подумал, что эта борьба — борьба двух человек — старого и нового Мухи. Старый, закрытый, недоверчивый Борис Муха всеми силами протестовал против своеволия и личной инициативы подчиненных. Он кричал новому: «Я должен держать всех в кулаке. Иначе — провал». Новый Муха, Муха, что узнал цену доверию, что на собственной шкуре понял, как важно командиру сформировать вокруг себя сильный костяк младших командиров. Костяк надежный, преданный, волевой. Ведь в этом и есть настоящее мастерство командующего.
Этот Новый Муха возражал старому: «Я доверился Самсонову, когда отправил его отделение в горы вместе с Селиховым. Я доверился Андро Геворкадзе, когда отправил его в поисковый отряд Наливкина. И я доверился Селихову, когда не стал ему препятствовать. А теперь смотри, к чему это привело».
— А последствия таковы, — продолжил я, когда Муха слишком уж затянул со своим ответом, — что Американец у нас. Что мы выполнили боевую задачу еще раньше, чем добрались до пещер. Что мы избежали трибунала, даже несмотря на то, что стали перед тяжелым выбором — устав или результат.
Муха смотрел на меня широко раскрыв глаза. Его лицо, наполовину подсвеченное угольком сигареты, было лицом человека, подсознательно чувствующего истину, но не могущего ее себе объяснить. А теперь прозревшего.
Но прозревшего не единомоментно, а последовательно. Путь Мухи начался в далеком пыльном кишлаке Айвадж и закончился здесь, в промозглых ущельях горного массива Катта-Дуван.
— Лихо ты выдал, — улыбнулся Муха, — «На войне нет правильных или неправильных поступков». Или где вычитал?
— Кажется, это Чингисхан, — отшутился я, сдержанно улыбаясь. — А может быть Жуков. Уже не помню.
Муха рассмеялся. Вслед за ним рассмеялся и я. Наш смех, тихий, сдержанный, не мог перебороть утробного рычания двигателя БТРа, не говоря уже о вое ночного ветра, гудевшего в скалах. А потому так и остался здесь. У бронемашины.
Спецгруппа уходила к точке эвакуации рано утром. Они должны были пройти несколько километров по горам, где их подберут вертолеты.
Разведвзводу же предстояло докончить дело с трофейным оружием. Еще вчера особисты тщательно пересчитывали каждый автомат и каждый ящик патронов. Составляли списки, фотографировали навалы пулеметов и автоматов. Изымали все документы и рации, что удалось отыскать в душманских автомобилях. Их работа была закончена. Наша — продолжалась.
Как только предрассветные сумерки более-менее расползлись, пограничники приступили к работе. Бойцы носили всю найденную взрывчатку: мины, гранаты, боеприпасы для ручных гранатометов и минометов в несколько куч, формируя массивные фугасные заряды, в сердце которых помещались тротиловые шашки с капсюлями-детонаторами, которые были у нас на подобный случай.
Другие солдаты сливали с подбитых душманских машин топливо, чтобы позже щедро сдобрить им «костры».
Когда фугасные заряды будут закончены, автоматы, пулеметы, гранатометы и минометы сложат на них кучей или «вигвамом». Обложат все эти навалы цинками с боеприпасами и зальют бензином. Для верности.
Когда взвод снимится с места и отступит на заранее выбранные позиции, чтобы организовать оборону на случай, если взрыв привлечет противника, бойцы подожгут огнепроводный шнур на пять — десять минут. И мы станем ждать, когда же начнется «Большой Салют».
А потом, наконец, отправимся домой. Прочь из этого гиблого места.
Однако такой объем работы займет немало времени. И спецгруппа не станет нас ждать. А потому пришло время прощаться.
Лагерь гудел десятками человеческих голосов, лязгал металлом переносимого и сваливаемого в кучи оружия. Сержанты покрикивали на бойцов. Муха — на сержантов.
Спецгруппа же готовилась к отходу.
— Ну что ж. Неплохая тут, в горах, получилась драчка, а? — смешливо спросил Наливкин, когда я, попрощавшись со старшиной Черепановым и капитаном Шариповым, подошел и к нему.
— Не то слово, товарищ майор, — сказал я со спокойной улыбкой.
Наливкин вдруг посерьезнел. Украдкой заозирался. Потом слегка подался ко мне.
— Надо мне кое-что тебе сказать, Саша. Сказать, что надолго мы с тобой не прощаемся. Уж не знаю, куда тебя Родина пошлет в следующий раз, но я знаю точно — мы с тобой еще пересечемся.
— Хотелось бы, при более приятных обстоятельствах, — не снимая улыбки, сказал я.
— Хотелось бы за рюмочкой водочки, — лицо Наливкина снова сделалось веселым, правда, ненадолго. Почти сразу он снова нахмурился. — Правда, это маловероятно. Да, и еще: остерегайся Орлова, понял? Остерегайся любого, кто придет из КГБ и заинтересуется тобой.
— А ГРУ мне тоже стоит остерегаться?
Наливкин потемнел лицом еще сильнее. А потом честно признался:
— Я не знаю. Но знаю, что я всегда на твоей стороне, Саня.
— Спасибо, товарищ майор. Бывайте.
Когда мы с Наливкиным распрощались, я приблизился к Алиму. Канджиев, подготовленный к переходу, лежал на носилках. Рядом сидела Махваш. Они о чем-то болтали. Оба обратили ко мне свои лица.
— Прощаетесь? — спросил я.
— Она спросила, не умираю ли я, — со слабой улыбкой проговорил Канджиев.
Лицо Алима все еще выглядело румяным от высокой температуры, но его больше не колотило. Обильная испарина не выступала на лбу.
— И что ты ей ответил? — я ухмыльнулся.
— Ответил, что со мной все будет хорошо.
Махваш вдруг потянула меня за рукав, издав при этом звонкое детское «М-м-м». Я опустился к девочке, сидящей на коленях рядом с носилками Алима. Девочка буркнула что-то на дари. А потом протянула мне… сухарик.
— Она говорит тебе спасибо, Саша, — снова улыбнулся Алим. — Говорит спасибо, что ты защитил ее от отца.
Улыбка, впрочем, быстро сошла с губ Алима. Он сделался серьезным.
— Она говорила мне, что хочет домой, к дедушке, в Хумри.
— Я передам Мухе, — кивнул я. — И прослежу за тем, чтобы Махваш оставалась в безопасности.
— Двигай! — раздался вдруг злой, резкий голос конвоира.
Мы с Махваш почти синхронно подняли головы. Даже Алим нашел в себе силы, чтобы обернуться на его голос.
Это конвоиры из ДШМГ вели пленных: Халим-Бабу, Сахибзада и… Мирзака.
Девочка встала. Зло уставилась на отца.
Когда Мирзак появился в лагере, девчонка сильно пугалась его присутствия. Старалась лишний раз не шастать тут и там. Не подходить к солдатам, с искренним, детским любопытством наблюдая за тем, чем же они занимаются. Потом осмелела. Стала выходить снова, но даже тогда держалась подальше от места, где держали пленных. И не попадалась на глаза Мирзаку.
А теперь он ее заметил. Увидел, как девчушка смотрит ему в глаза без всякого страха, зато с отвращением и злостью.
И Мирзак не выдержал.
— Махваш! — позвал он.
— Молчать! — крикнул конвоир.
— Махваш, тебе лучше уйти, — поднялся я и положил руку ей на плечо, чтобы увести.
— Махваш! — снова закричал Мирзак, казалось, не обращая никакого внимания ни на что, кроме девочки.
— Пойдем. Я отведу тебя… — начал было я, когда пленные проходили совсем рядом.
А потом Мирзак вдруг пихнул одного из конвоиров в плечо, да так сильно, что пограничник повалился на землю, споткнувшись через неудачно попавшиеся на пути камни.
Второго бойца, пока тот не успел вскинуть автомат, он пнул в пах. А потом, кривя страшное одноглазое лицо, рванулся к девчонке, протягивая грязные и покрытые засохшей кровью связанные руки.
Девчонка не вскрикнула. Только глухо выдохнула, пятясь и заслоняя руками голову.
Тогда я шагнул вперед. Шагнул и заслонил собой Махваш. Встал между ней и обезумевшим от злости Мирзаком.
Я стоял, заслонив собой девочку. Мирзак мчался на меня, казалось, совсем не видя никаких препятствий. Мирзак смотрел на меня. Вернее, сквозь меня. Лицо его, уродливое, раненное, искаженное большой гематомой, едва открывшей правый глаз, еще сильнее искривилось от злости. Разбитые губы разомкнулись, показав грязные от засохшей крови, щербатые зубы.
Махваш прижалась к моему бедру маленьким испуганным воробушком. Я почувствовал, как ее маленькие ручки сжимают, комкают мои пыльные, защитные брюки, а тело излучает тепло. Нет, не просто тепло — жар, вызванный ударом адреналина в крови ребенка.
Я нащупал взглядом взгляд Мирзака. И тогда невидящие, полные злобы глаза командира душманов будто бы прояснились. Казалось, только сейчас он заметил меня. Если до этого на радужках Мирзака плясала слепая ярость, то сейчас, в этот самый момент, она сменилась сначала удивлением, а потом замешательством.
Душман замешкался. На миг затормозил шаг. На миг опустил свои руки с безумно растопыренными некрасивыми пальцами.
А потом его настигли пограничники: не пойми откуда взявшийся Самсонов подскочил к Мирзаку и ударил его прикладом в висок. Мирзак споткнулся о собственные ноги и повалился набок. Пчеловеев с Матовым накинулись на душмана. Принялись его бить — дубасить кулаками, а потом и ногами.
С начала безумного рывка бывшего полевого командира душманов до его перехвата бойцами не прошло и пяти секунд.
— Все хорошо. Все нормально, — проговорил я, опустившись и… обняв дрожащую всем телом Махваш. — Он тебя не тронет. Я не позволю. Мы не позволим.
Махваш смотрела на своего отца поверх моего плеча. Сначала мне хотелось закрыть ей лицо ладонью. Просто не позволить наблюдать за этой жестокостью. Но когда я не заметил в ее взгляде ни страха, ни боли, а одно лишь равнодушие… Даже не так… торжествующее равнодушие, то не стал этого делать.
«Ты получил по заслугам, мерзавец, — говорил очень спокойный, очень взрослый взгляд девочки. — Ты получил все то, что заслужил».
Халим-Баба угрюмо взирал на то, как сжавшийся в позу эмбриона Мирзак получает на орехи от пограничников. В его взгляде тоже стояло равнодушие. Испуганный Сахибзад же просто остолбенел от ужаса. Казалось, он не мог не только пошевелиться. Казалось, он не мог даже дышать.
Пограничники били. Глухие звуки их ударов все повторялись и повторялись. Махваш все дрожала.
Мирзак не кричал, только поскрипывал от боли.
— Что тут такое⁈ Что творится⁈ — крикнул вдруг Муха, появившийся неведомо откуда.
Вместе с ним пришли и Орлов с Наливкиным. Лица обоих ничего не выражали и казались вырезанными из гранита.
— Отставить! Хватит! А то убьете!
Пограничники прекратили бить Мирзака так же резко, как и начали. Распаренные, задыхающиеся, они медленно разошлись. Мирзак вяло шевелясь. Сил встать самостоятельно у него не было. Он только и мог, что жалобно пыхтеть и поскрипывать.
— Он… Он пытался напасть на девочку, товарищ старший лейтенант, — торопливо доложил Самсонов, все еще борясь с собственным дыханием. — И напал бы, если б Саня не оказался у него на пути.
Муха оценил взглядом сначала меня, потом Махваш и, наконец, снова взглянул на Мирзака.
— Поднять, — приказал он.
— Тебе нужно получше следить за твоими пленными, товарищ Орлов, — кисловато заметил Наливкин.
При этом он смотрел не на особиста, а на то, как пограничники заставляют скрючившегося от боли Мирзака встать на ноги.
Орлов что-то ответил Наливкину, но тихо. Так, чтобы никто из окружавших место события и глазевших на все это солдат не услышал его слов.
Наливкин ему не ответил. Вздохнул.
— Хорошо вы его отделали, — проговорил Орлов, критически осматривая окровавленную физиономию Мирзака. — Он идти-то хоть сможет? У меня его тащить некому.
БТРы катили по каменистой дороге. Дороге, которая стала уже настолько привычной глазу, что временами казалось, будто в целом мире не существует больше ничего, кроме этой дороги, этих склонов и скал. Этого «Темняка».
Машины медленно загребали колесами. Подпрыгивали на кочках и проваливались в вымоины. Камни хрустели под их объемными покрышками.
Пограничники, укутавшись в плащ-палатки и обнимая автоматы, тряслись на броне.
Короткий световой день «Темняка» уже шел к завершению. Время подходило к четырнадцати часам, и солнце уже как час скрылось за большой горой, накрывавшей местные долины и ущелья своей тенью.
Спецгруппа ушла еще утром. Примерно к десяти часам мы завершили взрывные работы, оставив от трофейного оружия духов лишь воронки, полные изувеченного железа. Взрывы получились что надо. Громыхнуло так, что Муха аж запереживал, не сойдет ли с гор камнепад.
По плану, к восемнадцати часам мы должны были подойти к «Кабаньему клыку». Заночевав там, на следующий день выйти на «Вертушку». А после направиться прямиком к выходу из перевала «Катта-Дуван». Должны были, наконец, покинуть его ущелья и многочисленные, отделенные друг от друга скалами и горами долины. Вернуться к расположению заставы Стаканова.
— Все! Сказал все и точка! — Самсонов возбужденно ударил по броне кулаком. Ударил совсем так, как бьет рассердившийся муж по кухонному столу. — ЦСКА — это не команда! Это формула победы! Как ты не поймешь, Тоха? Тарасов просто взял и собрал настоящую машину! Как танк прет. Сел и поехал всех давить.
Антон Пчеловеев закатил глаза.
— А чего ж твоя машина «Крыльям» проиграла?
Я сидел у башни БТР и слушал, как болтают бойцы. Спор развивался классически. Сначала парни болтали ни о чем. Потом быстро сошлись во мнении, что футбол — скукотища, где одиннадцать мужиков гоняют мяч по полю, и целыми таймами не происходит ничего интересного. Потом столь же быстро сошлись и в том, что хоккей — вот эталон зрелищной и захватывающей командной игры.
Спор разгорался все яростнее. По большей части в «горячую фазу» его перевел Самсонов, чей главный аргумент почти всегда звучал так: «Чего⁈ Вот дать бы тебе по шее! Сразу все ясно станет!»
Пчеловеев же отстаивал свое мнение стойко, но сохранял спокойствие. Скромный Матовой, как всегда, скромничал.
В общем-то, ребята, в сущности, прощупывали друг друга, перебирая темы для разговоров, чтобы, в конце концов, нащупать то, о чем можно поспорить. Короче говоря — с пользой провести время и занять себя чем-то, пока дорога скучно бежит под днище БТРов.
— А мне вот… — несмело присоединился почти всегда молчавший Сережа Матовой, — мне вот Спартак нравится. С огоньком играют…
— Твои армейцы, как сонные мухи катались, — продолжил Пчеловеев, не обратив совершенно никакого внимания на слова Матового. — Да и вообще. Уже давно нету в их игре никакой души. Одни схемы заученные. А знаешь почему? Потому что трусят они играть изобретательно.
— Нет души⁈ — Лицо Самсонова вытянулось так, будто он воспринял слова Антона как личное оскорбление. — Схемы заученные⁈ Да у нас Харламов — вот душа! Ты, дружок, видать давно зрение не проверял, раз тебе схемы чудятся! Ты видал, как он шайбу ведет⁈ Это ж, екарный бабай, балет, а не хоккей! Глаз радуется!
— Пускай ведет, как хочет, — пожал плечами Матовой. — Пускай хоть спляшет. Все равно Третьяка ему не пробить.
— Чего⁈
— А чего слышал. Вот сам посуди: что лучше? Одна забитая шайба или десять отбитых? Простая математика.
— Чего⁈ Какая математика⁈ — окончательно возбудился Самсонов. — Вот дать бы тебе по шее! Сразу все ясно станет!
— Это чего ж мне станет ясно? — хмыкнул Пчеловеев, покрепче прижимая автомат к груди.
— А то! Если Харламова против Третьяка выпустить, он его… Он его, как юлу закружит!
— А Петров? — робко спросил Матовой, — он же…
— Товарищ сержант, — насмешливо пробормотал Пчеловеев, снова не обратив никакого внимания на Сережу, — когда ты говоришь, у меня такое впечатление, что ты бредешь.
— Чего⁈ Вот дать бы тебе по шее…
— А помните… — сказал Матовой гораздо громче, не оставляя попыток влиться в оживленную беседу. — Помните, как наши в прошлом году американцам проиграли? Вот позор б-ы-ы-л. Да?
Оба пограничника уставились на Сережу такими глазами, что крепкий, в общем-то, Матовой, казалось, уменьшился в размерах.
Я хмыкнул, подумав, что сейчас действительно кто-то получит по шее.
— Матовой, — раздраженно выдохнул Самсонов. — Ты…
Он не договорил, потому что наш командирский БТР ударил по тормозам так, что Самсонов чуть было не свалился с брони, а все остальные очень сильно кивнули.
— А… Зараза… Что там за черт⁈ — зло прошипел сержант и добавил матом.
— Вот и приехали, — проговорил Пчеловеев и встал, придерживая панаму от ветра.
Забиулла убрал бинокль от глаз. Вокруг него, в камнях и за скалами, прятались добрых полтора десятка душманов. Они россыпью рассредоточились по склону, ожидая приказа своего полевого командира.
Остальная часть — около двадцати человек, ждали ниже, на противоположном склоне ущелья.
Забиулла не спешил. Он наблюдал за тем, как пешая цепочка шурави поднимается по его горе к вершине. Они шли ниже. Прокладывали себе путь по неширокой, бегущей у крутой, отлогой части склона тропе.
«Он у них, — подумал Забиулла, когда снова прильнул к окулярам бинокля. — Американец у них. Я вижу твою предательскую, собачью морду, Стоун».
— Многоуважаемый Забиулла, — вдруг позвал его Халик, подлезший ближе. — Что будем делать? Если шурави поднимутся еще немного выше, засады уже не выйдет. Сейчас самый удачный момент.
— Мне плевать, — немного погодя проговорил Забиулла, опустив бинокль, — что будет с остальными шурави. Но Стоуна брать живым.
— Слушаюсь, — серьезно кивнул Халик.
— Хорошо, — Забиулла, глядя не на Халика, а вниз, на группу шурави, кивнул тоже. — Тогда начинаем. Командуй, Халик.
БТРы замерли без движения. Ишак, неведомо откуда взявшийся на довольно узкой части дороги, замер тоже.
Муха наморщил лоб. Спешившиеся и окружившие БТР пограничники, их было человек семь, включая меня, сурово и задумчиво взирали на животное. Все потому, что чувствовали западню. От «Темняка» можно было ожидать чего угодно.
К тому же ишак оказался упертым. Мы уже пробовали ему сигналить. Пробовали напугать громкими и весьма дружными криками и свистом. Пробовали даже переть носом бронемашины. Все было впустую.
— Товарищ старший лейтенант, — решился Самсонов, — он сам, видать, не уйдет. Пускай мехвод еще подсигналит.
Я, сложив руки на груди, рассматривал животное. Ишак показался мне не просто знакомым, я знал, что это за скотина. Это именно тот осел, с которым, притворившись стариком, к нашему лагерю пришел покойный Аль-Асих.
Все еще навьюченное животное совершенно спокойно стояло на дороге. Притоптывало копытцем. Казалось, его совершенно не волновало, что в каких-то трех метрах остановилась колонна массивных бронемашин.
Муха не ответил Самсонову. Вместо этого старший лейтенант достал Стечкина, задрал пистолет к небу и выстрелил. Резкий хлопок раскатился по склонам гор. Отразился эхом от скал.
Ишак бросил на Муху пренебрежительный взгляд и даже не вздрогнул. Вместо этого он сделал два спокойных шажка в сторону и опустил морду к тихому ручейку, текущему меж камней.
— Эх, падла, — выругался Муха, пряча пистолет в кобуру. Потом он обернулся к Самсонову. Приказал: — Самсонов, Пчеловеев, убрать животное с дороги.
Пограничники опасливо переглянулись.
— Товарищ старший лейтенант, — решился Самсонов, — а вдруг он заминированный?
— Или там засада, — вклинился Матовой.
— Была б засада, — задумчиво ответил Муха, — на нас бы уже напали. А минировать ишака… Ты, Самсонов, где такое слыхал, чтоб бесхозных ишаков минировали?
— Ну да. Сам же может подорваться, — заметил Геворкадзе. — Тогда и мина просто так пропадет. Не дело.
Самсонов и Пчеловеев снова переглянулись. Почти синхронно поправили висящие на плечах автоматы.
— Чего встали? — строго глянул на них Муха. — Исполнять.
Оба погранца набрались смелости и медленно направились к животному. При этом Самсонов чмокнул ишаку и ласково назвал его почему-то «Гошенькой».
— Ну, чего ты, Гошенька? — приговаривал он, — давай-давай. Уходи. Ну? Мой хороший…
Ишак напрягся. Принялся коситься на пограничников черным глазом. Когда бойцы приблизились, осел заорал так, что оба аж присели. Принялся подкидывать заднее копыто.
— Ай… Зараза… — выругался Самсонов. — Да он лягается! Товарищ старший лейтенант! Он лягается!
— Самсонов! — зло ответил Муха, — кончай сиськи мять! Душманские колонны останавливаешь, а с ишаком справиться не можешь⁈
— Так… Так он же меня лягнет!
— А ты с носу! С носу заходи! — крикнул кто-то из парней.
По полукружку погранцов, выстроившихся у носа командирской машины, побежали смешки.
— А если он еще и кусается⁈
— Лучше пускай укусит, чем лягнет, — со знанием дела сказал Геворкадзе, — меня в детстве ишак лягал. А однажды — кусал. Так вот — ишаки лягаются больнее.
Пограничники рассмеялись. Я лишь улыбнулся, наблюдая за их «балетом». Самсонов зло выругался.
Пограничники обходили животное с двух сторон. Двигались так, будто собираются накинуться на несчастного осла и побить. Ишак же, косясь на них глазом, зло похрапывал и изредка орал. Зато отрывал заднее копыто от земли довольно часто. Я б даже сказал — регулярно.
— Ну все… — разозлился Пчеловеев, — заколебал, скотина.
С этими словами пограничник решительно направился к ишаку, чтобы взять его под уздцы.
Норовитый ишак взревел, испугался и подкинул зад, молотя воздух копытами. В два прыжка на месте он развернулся своей боевой стороной к Пчеловееву, да так, что с поклажи на спине осла упал какой-то скат.
Выругавшись матом, Пчеловеев замер на месте. Самсонов отступил.
— Да он бешеный! — возмутился сержант. — Его, видать, какой-то бешеный шакал покусал!
— Никакой он не бешеный! — ответил Геворкадзе, доставая из кармана маленькое, желтое и очень сморщенное яблочко. — Ишак как ишак! С ишаками нежно надо! Как с девушками! Без лишних движений!
— Да откуда ж им знать, как обращаются с девушками⁈ — Грянул кто-то из парней
Пограничники снова рассмеялись, а Андро, довольный шуткой и тем, что его поддержали, с важным видом принялся полировать яблочко о грудь бушлата. Самсонов при этом принялся громко заверять погранца, отпустившего шутку про то, что они с Пчеловеевым, видите ли, не умеют обращаться с девушками, что даст тому по шее.
— Отставить балаган! — Закончилось у Мухи терпение, — убрать животное с дороги! Выполнять!
— Ану, дай-ка яблоко, — сказал Андро.
Андро недоуменно уставился на меня. Потом на яблочко. Потом на ишака.
— А-а-а-а… — догадался он и протянул мне яблочко.
Я направился к животному.
— Отойти! Всем отойти! — приказал я, видя, как ишак пугается все приближающихся к нему погранцов.
Пчеловеев с Самсоновым замерли на месте. На лицах обоих отразилось величайшее облегчение.
— Эй! Цоб-Цобэ! — встав у края дороги, я крикнул ишаку первое, что пришло на ум.
Ишак, к удивлению, которого я, как обычно, не выдал, отреагировал. Он обернулся, наставив на меня длинные волосатые уши.
Я подманил животное яблоком.
Насторожившись и недоверчиво прижав уши, ишак замер на месте.
— Зараза упрямая, — снова выругался Самсонов. — Ну ничем его не пронять. Даже…
Он не договорил. Все потому, что ишак медленно и не очень уверенно зашагал к краю дороги.
— Отлично, Саня! — крикнул Муха, — держи его подальше от проезда! Остальным — по машинам!
Я заставил ишака сойти с дороги и повел его по обочине, у самого склона. Ишак, решив, что ему ничего не угрожает и совсем заинтересовавшись яблоком, следовал за мной гораздо увереннее, чем раньше. Он похрапывал, приподнимал ухо и поворачивал морду, косясь на яблоко большим черным глазом.
Когда мы с ослом поравнялись с кормой замыкающей машины, я наконец скормил ему яблоко.
— Ну чего ты? Напугался, видать, — похлопывая осла по шее, проговорил я. — Ну еще бы. Уж столько времени тут один торчишь.
— Сашка! — крикнул мне Андро с брони замыкающей. — Давай к нам, пока эта морда упрямая обратно дорогу перегородить не решила!
— Извиняй, дружище, — я погладил осла по ноздрям, — некуда нам тебя взять. Крупноват ты, что для брони, что для десантного отсека. Ну коль следом пойдешь — не обидимся.
С этими словами я направился к бронемашине. Осел обернулся, провожая меня взглядом.
— Давай, Сашка! Запрыгивай, — улыбался Геворкадзе, — это ж как я сам не додумался ишака яблочком подманить-то? Так что ты, Сашка, голова!
Вдали, где-то в горах, раздался треск автоматного огня. Потом еще и еще. Захлопали одиночные. А потом эхом разлился нараставший шум и треск перестрелки.
Где-то начался стрелковый бой.
От автора:
Древняя Русь, 11 век.
Время Крестовых походов, борьбы Византии с Персией, расцвета западной цивилизации…
Было бы, если бы не Врач. Воин-Врач!
Первая книга серии — тут: https://author.today/reader/448643
— «Верба-1», это «Ветер-1», на связь, — радиотелефонист Кулябов, простывший и трясущийся от озноба, разговаривал в нос.
Рацию развернули на крыше БТР. Ее длинная, коленчатая антенна покачивалась при каждом порыве ветра.
— Канал хоть тот? — строго спросил Муха.
— Так точно, товарищ старший лейтенант. Я проверил.
— Так перепроверь!
— «Верба-1», это «Ветер-1», на связь, — вновь проговорил Кулябов, когда перепроверил настройки и кашлянул. Потом шмыгнул. Прислушался к радиопомехам, звучавшим в эфире.
Прислушались и мы с Мухой. Однако ответом была лишь статика.
— «Верба-1», на связь. Это «Ветер-1», — снова, очень монотонным голосом проговорил Кулябов в гарнитуру.
При этом свою задачу он выполнял настолько нехотя и устало, что у Мухи на лбу запульсировала жилка.
— Верба…
— Дай сюда! — не выдержал Муха, вырывая у Кулябова гарнитуру.
Радиотелефонист сначала удивленно уставился на старлея, но потом виновато отвел глаза. А потом как-то жалостливо посмотрел на старшего механика-водителя Никиту Полевого, высунувшегося из люка механика-водителя.
— «Верба-1», на связь, — строго и даже требовательно вызвал Муха. — Это «Ветер-1», прием.
Он прислушался к шуму статических помех.
Стрелковый бой, завязавшийся где-то в горах, длился не больше десяти минут. Вот только треск стоял такой, что сразу стало ясно — это не легкая, ленивая стычка, какие бывают, когда наши нарываются на разъезды и дозорных противника. Это настоящий, высокоинтенсивный бой. Бой, закончившийся почти так же быстро, как и начавшийся. Но самое главное — никто наверняка не мог сказать, что это вообще было.
— Не отвечают, сука, — предприняв еще несколько пустых попыток выйти на связь, проговорил Муха.
— Скорее всего, горы, — робко проговорил Кулябов и шмыгнул носом. — Мы на самом дне ущелья. Сигнал не проходит.
— Может, горы, — согласился я, — а может, связываться уже не с кем.
Кулябов растерянно улыбнулся.
— Ну ты и пессимист, товарищ сержант, — проговорил Кулябов, — вся эта стрекотня… Это ж всё что угодно может быть.
— Я реалист, — бросил я, задумавшись.
— Продолжать попытки, — Муха вернул Кулябову гарнитуру, чем, по всей видимости, немало расстроил бойца.
Потом, вслед за мной, спрыгнул с брони. Под робкие попытки радиотелефониста, оставшегося на БТР, связаться со спецгруппой, сказал:
— Хреновое у меня предчувствие, Саша. Очень хреновое.
— У меня не лучше, — ответил я суховато.
— Думаешь, они попали в переделку?
— Я ничего не думаю, Боря. Сейчас выводов никаких не сделать.
Муха достал сигарету. Закурил.
— Это может быть стычка между душманскими группировками, — сказал я. — А то, что группа на связь не выходит… Вполне вероятно, что и правда горы блокируют сигнал. Командир, они что-нибудь упоминали о том, по какой дороге пойдут? Где у них точка эвакуации?
— Ничего, — покачал головой Муха. — Насколько я понял, это всё информация ихняя внутренняя.
Муха выругался матом. Потом добавил:
— Ни черта непонятно, что вообще происходит.
— Тогда нужно разобраться, — сказал я.
Муха, видимо, подхвативший ход моих мыслей, поднял голову и уставился на скалистую вершину горы, что нависла над нами. Потом перевел взгляд на противоположный склон, не такой зыбкий у основания и не такой скалистый у верхушки.
— Я возьму отделение Самсонова и Кулябу, — сказал я. — Попробуем забраться где повыше и попытаемся выйти с ними на связь.
Муха, всё еще смотревший вверх на гору, прищурился от ветра. Поджал губы и коротко покивал.
— Добро, Саня. Давай только быстро. На всё про всё у тебя двадцать минут. Я займу оборону тут, в ущелье. Буду приглядывать за вами снизу.
— Приглядывай, — кивнул я и улыбнулся. Потом снова кивнул, но уже на ишака, которого Самсонов окрестил Гошенькой. — И за ним тоже приглядывай. А то вон, снова в нос колонны идет.
— А зараза… — Муха засуетился. — Геворкадзе, Митин! Не пускайте ишака! Не видите? Снова в нос идет! Как-как⁈ Подманите его чем-нибудь! Пускай уже отвалит!
— Горы, скалы… У меня вот где уже эти скалы! — сказал Куляба, поправляя подсумок с рацией и одновременно делая характерный жест у горла.
— Так ты ж почти постоянно под броней сидишь, — с хитроватым укором заметил Пчеловеев, окрикивая радиотелефониста, поднимавшемуся в середине нашей цепочки. — Когда это тебе горы успели надоесть?
Склон был достаточно крутой, без троп. Пробираться приходилось прямо по камням и осыпям. Иногда шли в крутой подъем, наблюдая, чтобы не соскользнуть вниз. Иногда приходилось карабкаться чуть не на четвереньках, хватаясь за холодные камни, жесткую и суровую горную траву или цепкие корни редких, низкорослых деревьев.
Таким макаром мы поднялись уже достаточно высоко. Отсюда БТРы внизу казались детскими игрушками, которые старательный ребенок аккуратно поставил в линию. Бойцы-пограничники же — никем иным, как муравьями, копошившимися рядом с ними.
— Так ты б на моем месте посидел в командирской машине, — обиделся Куляба. — Знаешь, какие там сквозняки бывают? Думаешь, где я простудился⁈
Я поднимался первым, ища наиболее простой путь. Следом шел Самсонов. За ним Куляба с Матовым и замыкал цепочку Пчеловеев.
— А этот особист еще? — продолжал ныть Куляба, шмыгая носом. — Я ему говорю: товарищ капитан! У меня свое дело! У меня рация! И что ты думаешь? Нет, мол, говорит. Иди таскай автоматы. Ну и что было делать⁈ Я и таскал! Думаешь, где я простудился?
Куляба говорил достаточно громко, но порывистый, холодный ветер то и дело приглушал его слова. Заставлял глотать их, становиться приглушенными, звучащими будто бы из-за стены.
— Так где же? — хмыкнул Пчеловеев. — В БТРе или когда автоматы таскал?
Кулябов ему ничего не ответил. Только обернулся и уставился на Тоху недовольным взглядом.
— Кончай ты уже жаловаться. Заколебал… — не выдержал Самсонов. — Без тебя тошно. И ноешь, и ноешь. Думаешь, остальным тут, в этих гиблых местах нравится? Вон, еще трех нет, а уже на ощупь пробираемся. Еще чуть-чуть — и ни черта не будет видно!
— Именно поэтому, — сказал я строго, — надо пошевеливаться. По темноте назад не спустимся. Так что, отставить разговоры.
Поднявшись еще метров на семь, я рассудил, что мы оказались на достаточной высоте. Кроме того, подвернулось удачное место — слоистая сланцевая плита над большой осыпью.
Борясь с усилившимся тут ветром, мы пробрались к плите, и Куляба принялся развертывать рацию.
— Так и что думаете? — закуривая, спросил Самсонов, пока радиотелефонист Кулябов раскладывал длинную антенну рации. — Наши это были? Или что? Или, может, правда, какие душманы между собой сцепились?
— Могли и душманы, — несколько несмело проговорил Матовой, обходя Самсонова, чтобы уберечься от табачного дыма, который ветер погнал в его сторону. — Когда они все из пещер разбежались, вполне могли сформироваться разные враждующие группировки. Дерутся теперь за еду, патроны и другие припасы. Так что, я думаю, паниковать рано.
Матовой хоть и начал неуверенно, но с каждым словом речь его приобретала всё более менторский тон. Скромный и не очень общительный Сергей, казалось, радовался тому, что его слушают.
— А кто паникует? — спросил Самсонов, покосившись на Матового. — Никто тут не паникует. Но стрельба была? Была. Стрелять могли в наших? В наших. Надо разобраться.
Самсонов же, напротив, казалось, влился в коллектив после событий со штурмом колонны. Я чувствовал, что сержант, пусть и устал, но пребывает в приподнятом расположении духа. Чувствует себя своим и среди своих. Это было хорошо.
— Стрелять могли вообще в другом месте, — заметил Пчеловеев. — Может быть, на «Вертушке». Тут горы, громкие звуки разлетаются далеко.
— Ну вообще-то, — начал Матовой, ковыряя камешек какой-то палочкой, — всё совсем наоборот. На высоте воздух разреженный. Звуку негде распространяться. Да и стрельба была слышна с запада. А «Вертушка» находится на севере.
— Всё-то ты знаешь, городской, — недовольно буркнул Пчеловеев. — Не то что мы, простые деревенские парни.
Сергей будто бы расстроился, услышав замечание Пчеловеева, но его почти сразу, совершенно внезапно для всех, поддержал Самсонов:
— Сергей дело говорит. На западе. И если мы слышали стрельбу, значит, это не так и далеко.
— А ты, товарищ сержант, — с укором посмотрел на него Пчеловеев, — я смотрю, хочешь в разведгруппе пойти? Особистов искать?
— Надо будет, — строго сказал ему Самсонов, а потом вдруг глянул на меня. — Пойдем. Мы своих не бросаем.
Во взгляде его я заметил странные, забегавшие там огоньки. Такие, которые бывают, когда ребенок смотрит на любимого футболиста, которого увидел живьем.
«Ох, не того ты себе кумира выбрал, дружок, — подумал я с ухмылкой, — совсем не того».
— «Верба-1», — наконец заговорил Кулябов, — это «Ветер-1», на связь. Повторяю: это «Ветер-1», ответьте.
Некоторое время Кулябов вхолостую вызывал спецгруппу. То и дело прикладывался к гарнитуре, менял какие-то настройки. Щелкал кнопкой. Вот только ответом ему постоянно было шипение статики.
— Что, нет? — спросил я.
— Не могу понять, — нахмурился Кулябов, — то ли сигнал не проходит, то ли…
Несколько мгновений мне казалось, что радиотелефонист скажет: «То ли с той стороны некому отвечать». Казалось, ему и самому пришла в голову подобная мысль, потому что Куляба замялся. И всё же закончил иначе:
— То ли с той стороны просто никто не отвечает, — гнусаво проговорил он.
Пограничники мрачно переглянулись.
— Попробуй еще. Время пока есть, — проговорил я, сверяясь с часами.
— Есть. «Верба-1», на связь…
И следующая попытка Кулябова оказалась неудачной. Как и следующая за ней. И еще одна.
— Видать, горы сигнал не пропускают, — пробурчал Самсонов, вставая с корточек.
— Не, — Куляба отложил гарнитуру, — не отвечают. Они… — А нет… Есть сигнал!
— Дай-ка, — серьезно сказал я, забирая у Кулябы гарнитуру.
В эфире слышался слабый, постоянно перекрывающийся помехами голос. Мужской голос. Его бубнение ясно было слышно сквозь помехи статики.
Однако с каждым мгновением он становился всё четче и четче.
— … ышу вас, «Ветер-1», говорите. При…
— «Верба-1», — подхватил я, — повторите, как слышно? Повторите. Прием.
— «Ветер-1», — голос стал совсем четким, — это «Верба-1». Слышу вас нормально. Прием.
— «Верба-1», мы слышали стрелковый бой в горах. Доложите обстановку. Прием.
— Бой⁈ Был бой! У нас… И… Как слышно⁈
— «Верба-1», — нахмурился я, — дайте вашего главного. Повторяю: дайте вашего главного. Как слышно? Прием.
На том конце невнятно забубнели, и мне пришлось еще несколько раз повторить просьбу.
— «Ветер-1», — раздался вдруг злой, даже нервный голос Наливкина, — чего надо⁈ Своих проблем выше крыши. Вы еще тут.
— Вы б порадовались, — улыбнулся я, — что рядом подмога есть, «Верба-1», что вы там, в этих горах, не одни застряли.
Наливкин явно узнал мой голос, потому что его собственный немедленно помягчал. В нем появились привычные смешливые нотки:
— «Ветер-1»! Вот черти приставучие! Никуда от вас не денешься! Без мыла в… залезете… Прием.
— «Верба-1», доложите обстановку, — продолжил я. — Мы слышали стрелковый бой. Это вы там безобразничаете? Прием.
— Какой там? — Наливкин вдруг помрачнел. — Душманы… Засаду… Мы отбились… Но есть триста… Ждем… Заняли оборону… На точке эвакуации… Не требуется…
Слова Наливкина постоянно перемежались шипением и треском помех, терялись на канале связи.
— Сукины сыны знали, куда бить… — продолжал он. — Они… нашу группу… Мы потеряли ковбоя. Прием.
Я нахмурился.
— Не понял, повторите, «Верба-1». Прием.
— Мы потеряли ковбоя. Они… за ковбоем. Били целенаправленно и… Разделили… Потом захватили ковбоя. Повторяю: захватили… оя… Как слышно, прием?
— Вот значит как, — в мрачной задумчивости проговорил Муха, когда услышал мой доклад.
Мы спустились со склона примерно через десять минут после окончания сеанса связи. Все это время остальной взвод разведки с настороженностью, заняв оборону, ждал, какие же вести мы им принесем.
И, конечно, сильнее остальных насторожился именно Муха. Однако, глядя на мрачное, я бы даже сказал, темное лицо старшего лейтенанта, я сделал вывод, что он беспокоится отнюдь не о судьбе спецгруппы Наливкина. Не о том, попали ли они в засаду или нет. Даже не о том, придется ли ему принимать решение направлять к спецгруппе подкрепление. Беспокойство его было связано с кое-чем другим. И я прекрасно знал, с чем.
— Так точно, — проговорил я бесстрастно, — Стоуна у них отбили, но группа смогла выйти из окружения достаточно легко. Наливкин докладывал, что отряд душманов был хоть и многочисленным, но плохо вооруженным. Ничего тяжелее автомата Калашникова у противника при себе не было.
— И сейчас они заняли оборону у точки эвакуации? — спросил Муха.
Не ответив, я только кивнул.
Муха задумчиво пнул толстую резину мощного колеса БТРа.
— Саша, — Муха выдохнул. Голос его прозвучал сколь настороженно, столь же и устало. — Можно тебя спросить кое о чем?
— Слушаю.
— Почему ты не прикончил этого Стоуна? М-м-м-м?
Повисший в рокоте двигателей бронемашины вопрос только подтвердил мои догадки.
— Я уже сбился со счета, сколько раз мне задавали этот вопрос, — ухмыльнулся я. — Может быть, даже ты задавал, командир. Да только я позабыл. Настолько часто это было.
— Крутишь, — покачал головой Муха. — Уходишь от ответа.
— У меня и в мыслях не было уходить.
Муха снова вздохнул.
— Я объясню, — проговорил старший лейтенант, а потом поправил кепи, глянул на меня. — После смерти Бычки ты бросаешь все и мчишься вслед за Стоуном. Когда вместо американца натыкаешься на потерявшуюся афганскую девчонку, пускаешься в погоню за американцем и второй раз. Признаться, я всегда считал, что ты делаешь это из мести. И очень, ну прямо очень удивился, когда ты притащил американца к нам живьем.
Муха извлек пачку сигарет из нагрудного кармана. Постукал тыльной дном пачки о тыльную сторону ладони, извлек выскочившую сигарету и положил ее в губы.
— Я же знаю, что ты первым поймал его, — сказал Муха, закуривая. — Все это знают. Так почему же не убил?
— Потому что американец был важнее живым, чем мертвым, командир. Так сложились обстоятельства.
— Угу… — Кивнул Муха и, казалось, снова задумался. Он думал долго. Заговорил только тогда, когда щелкнул бычком, отправив дымящийся окурок куда-то на обочину дороги, в камни. — Но выходит, что Наливкин с Орловым потеряли Стоуна. Американец сбежал под шумок. Сбежал в компании остальных пленных, которых вела спецгруппа. Просто взял и скрылся под шумок.
— Не думаю, Боря, что он скрылся под шумок.
— Почему же? — Муха сделал вид, что удивился. — Ведь обстоятельства подвернулись удачные. А может быть, и не обстоятельства. Может, это его душманские дружки пришли выручать американского товарища?
— Нет у него больше душманских дружков, — я отрицательно покачал головой. — Все, что были, погибли при штурме колонны. А для остальных, как мы смогли убедиться, он лишь лакомая добыча, которую можно дорого продать.
— Будь я американским ЦРУшником, господи прости, — поморщился Муха, — я бы очень. Ну очень не хотел бы попасть в руки нашим спецслужбам. И, думается мне, пошел бы на что угодно, чтобы этого избежать. Даже на союз с врагом. А ты знаешь, какая крыса этот Стоун. Чтобы спасти свою шкуру, он даже решился бок о бок с тобой отбиваться от людей того Халим-Бабы.
— Совершенно согласен, — покивал я.
Муха, немало удивленный моим ответом, недоверчиво приподнял бровь.
— Правда, что ли?
— Правда. Согласен, что Стоун — крыса. Он хочет лишь выжить. И все. А потому знает — в руках наших спецслужб у него есть шанс. И именно потому, что он полезен. А для них, — я указал куда-то в горы, — для тех, кто пытается организовать «Пересмешник», его полезность он исчерпал, когда пещеры с оружием взорвались. Теперь Стоун превратился в проблему.
Муха нахмурился.
— Думаешь, он не сбежал? Думаешь, его захватили силой?
— Уверен.
Муха сжал губы так, что даже при плохом свете я заметил, как они побелели. При этом взгляд Мухи сделался еще более подозрительным.
— Не уверен, что спецгруппа станет его возвращать, — сказал он. — КГБ набрало много материалов. В том числе и показания самого Стоуна. Рисковать этим они не будут. Да и времени у них нет. Если так, то американец, вполне возможно, пропал для нас. Если, конечно…
— Если ты намекаешь на то, — перебил я старлея, — что собираешься в очередной раз предостеречь меня от самовольной вылазки за Стоуном, то расслабься. Я никуда не пойду.
Теперь Муха, кажется, по-настоящему удивился.
— Почему? — спросил он, совершенно не скрывая своего удивления. Даже больше, кажется, Муха вообще забыл, что предпочитает скрывать подобные эмоции.
— Потому что Стоун рассказал мне все, что мог рассказать.
— А месть?
— Спрашиваешь, хочу ли я убить его? — спокойно проговорил я.
Муха молчал. Казалось, старлей даже не замечал, как необычно сильно для человека, повидавшего так много вещей, что даже в молодом возрасте лучше не видеть, округлились его глаза.
— Хочу каждую минуту, — кивнул я. — Вернее, хотел. И когда вытаскивал его из лап людей Халим-Бабы, и когда мы отражали их атаку в руинах. Вернее, хотел. Но понимал, что это нецелесообразно. Понимал тогда. И…
Я обернулся. Многозначительно окинул взглядом до смерти уставших бойцов-пограничников, ждущих у БТРов и на них.
— И тем более понимаю сейчас.
Муха вдруг выдохнул. Выдохнул, как ему казалось, совсем незаметно. Но я отчетливо уловил в этом его вздохе отголосок облегчения, которое пришло к старлею после мучительно долгого, выматывающего ожидания и еще более выматывающего разговора.
— Хорошо, Саша. Спасибо, — серьезно сказал Муха, но вдруг улыбнулся: — А то мне, реши ты уйти, пришлось бы связать тебя по рукам и ногам и кинуть под лавку десантного отсека командирской машины.
— Не думаю, что у тебя это получилось бы, — улыбнулся я в ответ.
— На самом деле, — старлей сдержанно, очень устало рассмеялся. — На самом деле, я тоже. Тоже не думаю.
— Лежать, собака! — крикнул крепкий, облаченный в форму защитного цвета душман с разгрузкой для магазинов на груди.
Стоун упал на холодные камни, когда душман толкнул его и тем самым сбил с ног.
Они остановились прямо на склоне, лишь укрылись от ветра за бугристой, будто бы врезавшейся в нее скалой, нависавшей над ущельем. Остановились и стали ждать.
Стоун чувствовал себя неважно. Во время головокружительного бегства он несколько раз поскользнулся и пару раз неплохо так приложился к камням. В том числе и головой.
В ушах после такого страшно шумело, голова раскалывалась, а конечности, казалось, отказывались его слушаться. Потеряли всякую координацию. Прямо по пути Стоуна стошнило. Однако американец подозревал, что пренебрежительное отношение окружающих вызвано отнюдь не тем, что его вытошнило остатками советской тушенки прямо у них на глазах. О да, сэр. Совсем не тем…
До начала внезапной, заставшей врасплох группу советских спецов атаки, Стоун вместе с остальными пленными шел под конвоем в середине группы. Душманам: Мирзаку, Халим-Бабе и тому, третьему, имени которого Стоун не знал, связали руки. Уильяму же разрешили идти свободным, без наручников. Да только это не спасло его, когда откуда-то со склонов ущелья по ним открыли огонь.
Стоун хорошо помнил, как затрещали автоматы. Как принялись ухать архаичные полуавтоматические винтовки повстанцев. Помнил, как почти сразу вся цепочка, как по команде, залегла на тропе. Помнил, как командиры советов принялись выкрикивать приказы, организовывая оборону. И, конечно же, помнил, как советские солдаты ответили по духам организованным, сплоченным огнем.
Странно, но в тот момент у Стоуна в голове крутилась лишь одна, совершенно неуместная мысль: «Посмотрите, как они быстро изготовились к бою. Как быстро вычислили и принялись давить огневые точки врага. Вот это выучка. Впечатляет. Очень впечатляет».
Стоун пытался прижать голову как можно ближе к земле, а эта мысль все крутилась и крутилась под треск и хлопки автоматных выстрелов обеих сторон.
Уильям не мог с точностью сказать, что именно тогда произошло. События побежали так быстро, а он так старательно пытался не поймать пулю, что совершенно не следил за ходом боя. Знал лишь одно: каким-то образом душманы умудрились «разрезать» цепь советских бойцов. Отделить голову от середины, а середину от хвоста. Заставить солдат рассыпаться по укрытиям таким образом, что четверо пленных остались под присмотром лишь пяти солдат. А последним, к слову, особо и некогда было присматривать за пленниками.
И тогда закрутилось.
Стоун не видел хода рукопашной. Лишь заметил, что именно Халим-Баба первым решился на нее. Первым, прямо с завязанными руками, набросился на ближайшего русского и принялся драться с ним за автомат. Очень скоро его примеру последовали и остальные пленные — Мирзак и тот второй, имени которого Стоун не знал.
А вот Уильям… Уильям остался в стороне. Кем бы ни были эти повстанцы, а что это именно они, а не пакистанские войска или спецназ ISI, пришедшие за ним, он знал точно. Ни те, ни другие не стали бы использовать допотопные винтовки в бою с русскими.
Эти использовали.
Но знал Стоун также и кое-что другое. Вернее, не знал, а чувствовал. Чувствовал, что пришли именно за ним.
Стоун не видел и того, как протекала рукопашная, бурлившая прямо у него над головой под пулями. Он слишком хорошо знал, что вертеть головой под пулями — последнее дело.
И как ни странно, пленные победили.
— Вставай, американец, — сказал тогда Халим-Баба, чье злое, измазанное кровью лицо первым появилось в поле зрения Стоуна, когда главарь душманов схватил и потянул его за одежду, — вставай. Ты пойдешь со мной.
Стоун хотел было возразить, но быстро получил по лицу тяжелым прикладом автомата Калашникова.
И тогда они принялись отступать. Куда? Стоун не знал. Останутся ли они в живых под градом пуль? Не знал тем более. Он знал лишь одно: если Стоун станет сопротивляться, то умрет. Его либо убьет обезумевший от крови Халим-Баба, либо он нарвется на шальную пулю. И Стоуну было совершенно все равно, чьей эта пуля окажется — русских или афганцев.
Однако он успел заметить, что рукопашную пережили не все. Они отходили втроем: Стоун, Халим-Баба и душман-незнакомец. Хотя последний оказался ранен пулей.
Мирзак же остался там. Стоун слышал его скрипучий крик, когда того ранили или убивали. Он не понял, что случилось с сутулым душманом. Может быть, его убил русский, на которого тот напал. А может быть, и пуля скрытого в камнях повстанческого стрелка. Хотя в общем-то Стоуну было все равно.
Стоун не знал, сколько времени прошло с момента начала их «хаотического отступления». Но он думал, что немного. Потому что очень скоро они нарвались на повстанцев. Их окружили пять, а может быть, десять человек, черными тенями повыраставших из-за камней склона.
— Брось оружие! — тут же приказал один из них, должно быть, командир. Именно тот, что позже толкнет Стоуна на землю.
А потом он оказался здесь. Оказался за этой вдавшейся в гору скалой, изнывая от тошноты, боли в голове и ногах, а также от колкого ветра, что все же как-то умудрялся пробиваться в этот уголок.
— Я бы посоветовал тебе, — угрожающе проговорил Халим-Баба, когда Стоуна сбили с ног, — обращаться с моей добычей поаккуратнее, моджахеддин.
— Твоей добычей? — насупился моджахед, держа автомат наготове.
— Ты знаешь, кто я такой? — Халим-Баба шагнул к нему.
Остальные душманы при этом напряглись, бряцнули оружием. Этот шум смешался с негромкими стонами безымянного душмана, что бежал вместе с ними от русских. Последний мучился от ранения, но, кажется, никто из тех, кто схватил их, даже и не думал помогать бедняге.
— Мне плевать, кто ты такой, — сказал моджахед. — Сейчас этот человек принадлежит Абдул-Халиму.
— Абдул-Халим ошибается, — прошипел Баба, совершенно не обращая никакого внимания на то, что окружившие его воины-повстанцы держали оружие наготове и могли очень быстро привести его в боевое положение. — Американец мой по праву. Его отдал мне Мирзак в уплату калыма. И только мне решать, как распорядиться им.
Моджахед хмыкнул. Многозначительно осмотрел поблескивающую от масла ствольную коробку своего АК-74.
— Твой? Ну тогда попробуй забрать его.
Халим-Баба схватился за советский нож, который прятал за кушаком. Моджахед немедленно поднял оружие. Его примеру последовали еще трое моджахедов, стоящих у него за плечами. Остальные гортанно засмеялись.
— Отставить! — прозвучал низковатый и хриплый, а еще очень властный голос.
Моджахеды, все как один, обернулись. У Стоуна троилось в глазах, но даже он смог заметить, как к таившейся у скалы группе присоединилась еще одна. И вел ее…
— Забиулла, — выдохнул Стоун тихо. Так, чтобы никто не услышал его слов.
— Здравствуй, Халим-Баба, — Забиулла вышел вперед.
Его бойцы, у Стоуна не хватило концентрации посчитать, сколько их было, замерли у Забиуллы за спиной, застыли, словно тени. Казалось, их глаза по-шакальи поблескивают в полутьме. Казалось, они совершенно не походят на людей. Стоун поймал себя на мысли, что ему страшно.
— Забиулла, — Халим-Баба выплюнул это имя, словно ругательство. — Я думал, ты умер в тех пещерах.
— Почему же ты считаешь, что этот человек твой, Халим-Баба? — спросил Забиулла, подходя к нему, позвякивая оружием и выкладкой. — По какому такому, говоришь, праву он принадлежит тебе?
— Ты все прекрасно слышал, Забиулла, — угрожающе прошипел Халим-Баба. — Мирзак отдал его мне. И теперь мне решать, кому его продать. Если вы проводите меня и моего пленного к выходу из ущелья, вполне возможно, я продам его именно Абдул-Халиму.
— Право, — Забиулла ухмыльнулся, — приобретается только вместе с силой. А я что-то не вижу у тебя за плечами четырех, а лучше пяти десятков моджахедов, которые позволили бы тебе говорить здесь о каком-то своем «праве». А вот за моей спиной воины есть. Стало быть, я в своем праве распорядиться Стоуном…
С этими словами Забиулла очень недобро зыркнул на Стоуна. Уильяму показалось, что и его глаза сверкнули так же, как и глаза остальных моджахедов — по-шакальи.
— … распоряжаться Стоуном так, как я посчитаю нужным.
Халим-Баба молчал долго. Когда заговорил, Стоуну, хоть тот и не видел лица главаря душманов, показалось, что Халим-Баба говорит сквозь улыбку:
— Через дорогу на Хумри вы не пойдете. Шурави не пропустят вас там. Через горы — тоже. У вас просто не хватит сил и еды, чтобы преодолеть их. Остается только дорога вдоль «Долины камней», по которой вы возили ваши грузы. А напомнить тебе, чьи люди контролируют выход из этой долины? Чьи люди охраняют его?
Теперь долго молчал Забиулла.
— Случись что со мной, — дополнил Халим-Баба, — или с моим американцем, мои моджахеддин не выпустят вас из этих мест. Ты останешься тут, Забиулла. На Катта-Дуване.
Забиулла хмыкнул.
— Значит, ты предлагаешь право прохода взамен на Стоуна? Так? Видит Аллах, такая сделка будет очень невыгодной для тебя. Абдул-Халим это запомнит.
— Нет, — покачал головой Халим-Баба.
— Что, «нет»? — переспросил, насторожившись, Забиулла.
— Первое, — начал Баба, — американец мой. Второе: если Абдул-Халим хочет заполучить его, взамен он окажет мне одну услугу.
— Твоя наглость не знает границ, — недобро засмеялся Забиулла.
— Я в своем праве, — возразил Халим-Баба.
— Так… И о какой услуге идет речь?
— Он подключит свои связи с пакистанскими шпионами, — быстро ответил Баба, — чтобы найти для меня одного человека. Одного солдата. Того, кто отобрал у меня невесту, а вместе с ней и знатное имя. Того, кто убил моих людей. Того, кто унизил меня. И теперь должен заплатить за это.
— Двадцать восемь и три, Саша! Двадцать восемь и три! Рекорд взвода! И ты собираешься его побить⁈ — Голос Самсонова звучал удивленно и возбужденно. — Быстрее Глебова никто во взводе сборку-разборку автомата не проводит!
Кто-то из весело галдевших вокруг меня пограничников крикнул:
— Ну! Глебыч, красава! У меня за сорок выйти не получается!
— У меня за тридцать тридцать пять! А я и то, Саня, не выпендриваюсь! — добродушно сообщил другой.
Погранцы грянули дружным смехом.
— А кто вам сказал? — Ощущая под руками холодный металл автомата и шершавую текстуру ветоши, которой укрыли стол, сказал я. — Кто вам сказал, что я выпендриваюсь? Не вижу тут совершенно никакого выпендрежа.
— О-о-о-о! — потянули пограничники все как один.
— Ты гляди⁈ Не видит он!
— Ну, давай, Саня! Покажи класс!
— Слышь, Глебыч, — обратился Пчеловеев к Арсению Глебову, огромному и широкоплечему наводчику, — ты такой уверенный стоишь? А вдруг побьет он тебя? А? Не боишься?
— Побьет⁈ — прыснул Самсонов. — Вот так⁈ Если побьет, Христом Богом клянусь, что сожру ремешок своих часов!
Снова вокруг зазвенел веселый и дружный смех бойцов.
— А что я? — послышался басовитый голос Глебова, голос сильный и добродушный. — Ну, побьет, буду дальше тренироваться. Как говорил Сократ: «Нет предела совершенству».
Пограничники рассмеялись вновь, а Самсонов весело и по-шуточному зло протянул сквозь зубы:
— Да ну тебя! Умник, блин!
Мне показалось, что в этот момент он пытался взять могучую шею Глебова в замок, да только я очень сомневался, что у него получится нечто подобное.
— Кончайте цирк, парни, — улыбнулся я. — Махоркин! Ты там где⁈ Давай отмашку!
— Я уж думал, ты и не спросишь, — хмыкнул Махоркин. — Тихо! Тихо всем! Сейчас Саня будет производить сборку и разборку автомата!
Пограничники не сразу, но все же попритихли. Я приготовился, положив руки на стол.
— Готов? — спросил Махоркин. Я знал, что он тоже готовится запустить свой секундомер «Агат».
— Да, — сконцентрировавшись, ответил я.
— Внимание… Старт!
Я быстро нащупал и отсоединил магазин. Перехватив автомат, щелкнул предохранителем и взвел затвор, совершил контрольный выстрел.
С момента событий на перевале Катта-Дуван прошел месяц. Давно уже отзвенела панихида по погибшим в тех местах. Давно уже мы получили весточку от раненого в тех горах и впоследствии комиссованного Коли Звягинцева.
Давно вернулись в расположение штаба ММГ-4 «Хазар-Кала». Было время и отдохнуть, и послужить, но очень скоро снова начались боевые рейды.
Первым после возвращения рейдом стала вылазка в один полуразрушенный, покинутый местными жителями кишлак. Прошла информация о том, что там, среди заброшенных саклей и развалин сараев, могут скрываться душманские наводчики.
Кишлак оказался пуст от края до края, и никаких подозрительных предметов или же следов присутствия противника замечено нами не было. Однако даже тогда не обошлось без инцидента.
Когда Муха объявил краткий привал, чтобы пограничники могли принять пищу перед обратной дорогой, на отделение Андро Геворкадзе, которое расположилось в одном из домишек, напал… хомяк.
Во всяком случае, именно так называл появление очень наглого, а еще очень агрессивного грызуна сам Андро.
Хомяк, на удивление толстый и крупный, но почему-то лысоватый, выбрался из-под циновки и немедленно атаковал галету, которую Андро приготовил, чтобы намазать ее тушенкой.
Зверек подскочил, схватил еду и, проявляя завидную физическую силу для существа такого размера, потащил галету обратно под циновку.
Немалой прыти потребовалось Андро, чтобы поймать мохнатого вора.
Потом Геворкадзе рассказывал, что первые несколько мгновений хотел обрушить на голову наглого хомяка «Кару Небесную» в виде собственного тяжеленного ялового сапога, но все же сжалился над несознательной скотиной. Сжалился и просто поймал негодяя. И даже оставил хомяка себе, назвав его «Шурави» и соорудив новому другу домик из простреленного пулей походного котелка.
С тех пор во взводе появился еще один новый боец. Хомяк со временем даже сделался почти ручным и почти совсем перестал кусать Андро за пальцы.
Следующую боевую задачу поставили через три дня. Нашему взводу поручили передать старейшине одного крохотного местного кишлака гуманитарную помощь для укрепления, так сказать, дружбы народов. Помощь представляла собой два мешка сахара и с десяток пар брезентовых ботинок. В тот раз, по планам Мухи, все должно было пройти быстро, просто и вполне официально.
Да только у самого старейшины, кажется, были другие планы.
Он принял нас с подчеркнутой холодной вежливостью, а церемония передачи растянулась на добрых три часа, состоящие, в основном, из бесконечных чаепитий и разговоров ни о чем.
Основной проблемой стал таджик-переводчик со стороны афганцев. Хотя Муха вежливо сообщил, что неплохо разговаривает на дари, старейшина настоял на присутствии переводчика.
— Подобные встречи, — сказал старик через таджика, — очень важные для нас мероприятия. Мы относимся к ним в высшей степени щепетильно, дабы не допустить взаимного недопонимания.
Таджик оказался крайне неприятным типом. Неприятным, потому что он без конца лепетал и заискивал. Без конца пресмыкался и лизоблюдствовал как перед старейшиной, так и перед старлеем. Но главное — он витиевато переводил прямые вопросы Мухи и столь же витиевато — уклончивые, а иногда жесткие ответы старейшины.
В итоге старейшина с достоинством принял подарки, а на прямой вопрос Мухи о том, не видели ли в кишлаке чужаков, старейшина, который, по всей видимости, не верил, что шурави может освоить дари в достаточной мере, ответил такой фразой: «Если этот шурави меня в чем-то подозревает, то пусть зайдет в мой хлев и хорошенько рассмотрит задницу моего ишака».
Правда, таджик перевел ее как долгую и красивую притчу о ветре, что не различает человеческих лиц.
Надо ли говорить, что такая реакция старейшины показалась нам очень, ну прямо-таки очень подозрительной. И уже на следующий день, когда мы организовали скрытное наблюдение за кишлаком, в него конными легко въехали десять душманов. А потом семеро из них столь же легко покинули кишлак, только уже при мешке сахара, и все как один в брезентовых ботинках.
Старейшину мы взяли с поличным, за беседой с главарем душманов, оставшимся у него пить чай. Сам главарь банды и его немногочисленная охрана сдалась нам без боя.
А потом был еще один рейд. Самый странный. Более того, пограничники, у кого ни спроси, находили его даже пугающим.
Мы получили боевую задачу на три дня: занять господствующую высоту и обеспечить наблюдение за участком дороги, по которому должна была пройти наша колонна.
Привычным делом мы окопались на высоте. Первые сутки все было хорошо. Вернее, нормально: наблюдение, смена, отдых. В общем, как обычно.
А на вторые над высотой повисла странная, необъяснимая тишина, которую лично я наблюдал лишь ночами на границе. В этих местах, в этих… степях такой тишины быть просто не может.
Не шумел ветер, не шелестела трава. Даже птицы не кричали над головами. Вернее, мы не заметили ни одной птицы на километры вокруг. Ночью не выл шакал, как часто бывало прежде.
И от такой странной, необъяснимой тишины, которой мы не слышали даже в Темняке, у бойцов стали пошаливать нервишки. Муха сделался нервным и подозрительным. Мотовой пытался различить в тишине любой, самый незаметный шорох. И не различал. Самсонов признавался мне, что испытывает какой-то необъяснимый страх в этом месте.
На третью ночь, в предрассветный час, когда напряжение достигло пика, в ложбине чуть ниже нашей позиции незаметно, без единого звука, вспыхнул маленький костер.
Он горел ровно три минуты и погас. Никого увидеть не удалось. Что это было — сигнал? Кто-то соорудил костер, чтобы согреться? А может быть, случайность? Этого нам узнать не удалось.
Никакого нападения не последовало. Колонна нашей техники прошла штатно, по расписанию и без происшествий.
Но все, от Мотового до Мухи, уезжали с чувством, что за ними все это время кто-то наблюдал. И это незнание было хуже любой, самой очевидной угрозы.
— Двадцать семь и девять! — провозгласил Махоркин, когда я, вставив магазин, вернул автомат на место.
— Да иди ты!
— Вон! Посмотри!
— И правда…
Пограничники, затихшие на время разборки и сборки автомата, загалдели вновь:
— Дай! Дай посмотреть!
— Ты гляди! И правда!
— Да ну! Фигня какая-то! Не верю я! Может, у тебя секундомер сломался?
— Голова у тебя сломалась!
— Побил! Ты смотри! Побил! — удивленно, но вместе с тем и радостно объявил Самсонов. — Смотри, Сашка! Смог ты! Ай! Да сними ты уже эту повязку!
Слегка улыбаясь и радуясь больше не собственной победе, а тому, что у парней появилась свободная минутка отдыха, я вернул повязку, что закрывала мне глаза, на стол.
— Видал, Глебыч⁈ — кричал Самсонов, радостно хлопая здоровенного книгочея Глебова по плечу. — Он быстрее! Да еще и с закрытыми глазами, а? Как тебе?
— А как мне? — Глебов, словно довольный слон, меланхолично улыбнулся. — Я с закрытыми глазами сборку-разборку на время не разу пробовал. Буду тренироваться.
Бойцы сначала зашумели пуще прежнего, да так, что палатка, в которой все происходило, казалось, вот-вот вздуется от их голосов. Но потом достаточно быстро поутихли. Кинулись меня поздравлять, похлопывать по плечам и спине.
— Ты, Саня, в следующий раз, может, покажешь нам, как с завязанными руками автомат разбирать? — рассмеялся Самсонов.
— Могу научить тебя, — добродушно ответил я. — Как разбирать его с завязанным ртом.
Палатка тут же снова наполнилась звонким смехом, а Самсонов, хитровато и весело улыбаясь, погрозил мне пальцем — подловил, мол.
Смех прекратился, когда в палатку вошел Муха. Бойцы тут же оправились и приосанились. Принялись разглаживать и поправлять кителя. Надевать фуражки.
Муха казался предельно серьезным. В глазах его стояла странная тревога. Хотя на первый взгляд для этого не было никакого повода.
— Играетесь? — спросил Муха суховато.
— Проводим дружеские соревнования по сборке-разборке автомата Калашникова, товарищ старший лейтенант, — излишне формально отчеканил Самсонов.
Муха задумчиво обвел полную солдат палатку взглядом. Потом глянул на меня. Сказал:
— Ну, развлекайтесь. Пока время есть. Саша, пойдем, нужен ты мне.
Мы вышли из теплой, обогреваемой печкой-буржуйкой палатки, в которой еще и надышали, в промозглый и холодный вечер. Вечер в крепости Хазар-Кала. В ее многолюдный, постоянно суетящийся двор.
— Чего такое, Боря? — спросил я, видя, что Муха как-то странно напряжен. — Случилось что-то?
— Еще не знаю, — поморщился Муха.
— А чего ты весь как на иголках?
Старлей поджал губы. Обернулся на полуразрушенную башенку крепости, потом глянул на другую, почти целую и пузатую.
— Тебя начштаба мангруппы вызывает, — сказал он как-то мрачно. И посмотрел мне прямо в глаза. — А когда он кого-то вызывает, это всегда не к добру.
От автора:
Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой меняет ход Афганской войны и допускает ликвидацию Горбачева: https://author.today/work/358750
— Не к добру, говоришь? — спросил я задумчиво. — Это почему же?
О начальнике штаба мангруппы я знал немного. Видел майора Гросса пару раз во дворе да и только. Хотя я понимал, что внешность бывает обманчива, странно было думать, что Виктора Леонидовича Гросса стоит опасаться.
Наперекор строгому и временами порывистому начману майору Скороварову, Гросс казался совершенно безобидным. Даже больше — мерк на фоне начальника мотоманевренной группы.
Майор Гросс был достаточно скромным и даже интеллигентным человеком. Это был высокий и подтянутый мужчина лет сорока, с тонкокостным аристократическим лицом и длинными, тонкопалыми руками пианиста. Гросс обычно говорил тихо и вежливо. Кроме того, я поймал себя на мысли, что никогда, за весь срок службы в мангруппе, не видел, чтобы майор поднимал на кого-то голос. Несомненно, он, как и любой советский офицер, умел это делать. Но, казалось, не позволял себе подобного хамства.
В общем и целом, можно было сказать, что Гросс отличался от остальных офицеров. Насколько я знал, он не поддерживал с остальным командным составом никаких отношений, кроме служебных, а сам казался скрытным, словно тень.
Его дела меня не касались, а потому и я, наряду с остальными простыми солдатами, почти не замечал Гросса, тихо несущего свою службу в небольшом кабинете, который он организовал себе в одной из крепостных стен, под землей. Засел в помещении, которое, как поговаривали некоторые, было некогда арсеналом.
Муха поджал губы. Потом осмотрелся и поднял воротник бушлата, защищая шею от неприятного порыва ветра.
— Майор Гросс — не простой мужик. Младшие офицеры как огня его боятся, хоть этого и не показывают. Знаешь почему?
— Нет, Боря. Не знаю.
— Потому что он с легкостью может загубить офицерскую карьеру, если посчитает, что ты провинился. Ну или, если решит, что ты не на своем месте, — Муха понизил голос. Заговорщически подался ко мне. — И такое бывало раньше. Не раз и не два. Об одном случае я слышал. Другой — видел собственными глазами.
— Вот как? — Я хмыкнул. — И что же тогда произошло?
Муха немного помедлил. Вздохнул, как бы размышляя, стоит ему рассказывать или же лучше промолчать. Однако, судя по тому, что старлей раскрыл рот, рассказать он все же решился:
— Я ведь тут, командиром разведвзвода, служу не так и давно. До меня другой парень был. Никитой Гуровым звали. Сам я лично с ним знаком не был, но мужики в офицерской курилке рассказывали, что был Никита храбрым, решительным командиром. — Муха замолчал, и его лицо потемнело. — Вот только к рюмке прикладывался сильно. Запил спустя месяц после заступления на должность.
— А что потом?
— А потом, — Муха снова вздохнул. — Потом Гросс позвал его к себе. На разговор. Разговор этот был, как говорят, достаточно долгим. А после, спустя две недели, старшего лейтенанта Гурова перевели в тыл с повышением в звании. Сделался он капитаном. Говорят, получил должность начальника продовольственного склада.
— Звучит не так уж плохо, — приподнял я бровь вопросительно.
— Это только на первый взгляд, — буркнул Муха. — Потому как потом весточка пришла. Через четыре месяца после перевода Гуров умер. Вроде как напился до беспамятства, и то ли в пруду утонул, то ли в речке какой. Тут уж подробностей я не знаю.
— Значит, не выдержал мирной службы, — догадался я, покивав.
— Не выдержал. Он же себя здесь, под пулями и минами, нашел. Боевой командир, не тыловой. Пусть и пил, но службе это не мешало.
— Думается мне, — я нахмурился. — Что Гросс поспособствовал его переводу отнюдь не за пьянство.
— И правильно думается, — покивал Муха. — Потому как Гуров, что называется, был очень самостоятельным парнем. В бою — волевым. Часто шел на риск, пусть не всегда и оправданный. И Гросс, по всей видимости, посчитал его манеру командовать… неправильной, что ли.
Мы несознательно обернулись на грохот и чей-то злой оклик. Это прапорщик ругался на солдат, тащивших куда-то ящики, полные цинков с патронами. А все потому, что один из погранцов спотыкнулся и уронил ящик себе на ноги. Прапорщик не стеснялся в выражениях, пока несчастный, перепуганный боец прыгал на одной ноге, одновременно ощупывая пострадавшую стопу.
— Был и другой случай, — обернулся ко мне Муха, когда потерял интерес к словесной экзекуции, которую прапорщик устраивал пострадавшему бойцу. — Но уже со старлеем одним. Командиром нашего взвода матобеспечения. Это уже при мне было. Зовут того парня Дима Кравец. Он сынок какого-то полковника из штаба округа. «Воевал» тут, у нас. Карьеру себе делал.
— А где вестовой? — спросил я у Мухи, — а то мы тут лясы точим, а злой Гросс, видимо, ждет.
На лице Мухи вдруг, на краткий миг, отразился какой-то полускрытый страх. Однако старлей достаточно быстро с ним справился. Взял себя в руки. Посерьезнел.
— Нету вестового. Гросс меня к себе вызвал и велел тебя отправить к нему, — сказал он.
— Ну тогда пойду, — ответил я. — Невежливо заставлять ждать целого майора. А эту историю ты мне как-нибудь в другой раз расскажешь.
— Саша, — Муха снова понизил голос. — Я знаю — ты парень сознательный. Но сейчас у меня такое чувство, что ты не совсем понимаешь, что же происходит.
— Ты намекаешь на то, что Гросс зовет меня к себе, — спокойно проговорил я, — потому что что-то узнал о событиях на Катта-Дуван?
Командир разведвзвода опустил взгляд. Несколько мгновений помолчал в нерешительности.
— Я не знаю. Но точно понимаю одно — тебе нужно оставаться начеку.
— Я всегда начеку, Боря.
Муха покивал. Но во взгляде его висело отчетливое сомнение.
— Если не занят, — вздохнул я. — Пойдем, проводишь к Гроссу. За одно и дорасскажешь, что там было с этим Кравцом. Чего уж там.
— Ну пойдем, — помолчав секундочку, согласился Муха.
Мы направились к дальней крепостной стене лагеря.
Муха нервничал сильно. И казалось, волнуется он больше не от того, что начштаба вызвал меня к себе, а от того, что я сохраняю абсолютное спокойствие. А оно, к слову, было совершенно не напускным. Я и правда был спокоен. Хотя, в то же время и собран. В конце концов, нельзя недооценивать такую темную лошадку, как Гросс. Если даже такой духовитый старший лейтенант, как Муха, переживает, то переживает он отнюдь не без причины.
Однако я решил не делать поспешных выводов и не строить домыслов. Подумал, что сориентируюсь на местности. Чтобы понимать, как противостоять противнику, если он, конечно, противник, его нужно знать. И понимать, чего он хочет.
— Ну и что там было дальше? — спросил я, когда мы шли к стене.
Муха, отличавшийся, как правило, энергичной, пружинистой походкой, казалось, намеренно замедлил шаг. Он будто бы тянул время, чтобы отсрочить мой приход к майору.
— А? Чего? — Мой вопрос вырвал старлея из задумчивости. Судя по угрюмому выражению лица, мысли его преследовали не очень хорошие.
— Что дальше было, говорю. С Кравцом-то.
— А-а-а-а… Да чего было? Дима на условия службы пожаловался. Пренебрежительно отзывался об офицерах и солдатах. А потом его вызвал к себе Гросс. Ну и что ты думаешь? Не прошло и месяца, как Кравца из мангруппы убрали.
— Перевели? — бросил я буднично.
— Какой там? — Муха замедлил шаг настолько, что почти замер. Мне даже пришлось остановиться и обернуться, чтобы взглянуть на старлея. — Уволили из армии по «несоответствию».
— Даже так? — Я задумался.
— Да. Прапорщик Сиплов, что начальником склада при Кравце служил… да и сейчас служит… рассказывал, как Дима ему жалился. Жалился, мол, такую характеристику ему Гросс в личное дело положил, что всю карьеру перечеркнул. А ведь Кравец сначала харахорился. Говорил, что он не абы кто, чтобы с ним так поступать. Что майору за него так легко не взяться. А видишь что? Взялся. Да так взялся, что Диме и папка-полковник не помог.
Я промолчал. Оставшуюся часть пути мы проделали, не перекинувшись друг с другом больше ни словом. Только когда подошли к высокой, шершавой от камня стене, я спросил у Мухи:
— Командир? А ты чего так переживаешь? Думаешь, он действительно вызывает из-за Катта-Дувана?
Муха не отвечал. Он лишь прятал от меня взгляд, рассматривая, казалось, собственные сапоги. А может быть, и сухую, вылизанную ветрами и притоптанную сапогами землю.
— Боря, — я положил Мухе руку на плечо, и тот даже вздрогнул, поднял, наконец, глаза. — Ты ж знаешь, что если бы все было так, меня б не к начштаба вызывали. Меня б давно скрутили особисты.
— Знаю, — признался Муха. — Но скажу честно: такого бойца, как ты, терять я не хочу.
Старлей немного помялся и добавил:
— И такого товарища тоже.
— Насчет первого, — сказал я серьезно, — обещать не могу. Сам знаешь нашу долю — идем, куда Родина пошлет. Но знай — мы останемся товарищами. Останемся, что бы ни случилось.
Муха, казалось, хотел сказать еще что-то. Даже открыл рот, но так и не сказал. Ну а я не стал его расспрашивать. Не стал, потому что и без того знал все ответы. Они стояли в глазах у старшего лейтенанта. У человека, который был уже совсем не тем Мухой, который вызвал меня когда-то к себе в кабинет, чтобы выразить свое недоверие и настороженность. Не тем, кто был замкнут и недоверчив. Не тем, кто думает, что в одиночку несет бремя всей ответственности на своих плечах. Не тем, кто считал, что у него нет товарищей. А есть лишь подчиненные.
— Ладно, — Муха отвернулся. — Иди, Саня. Ни пуха тебе.
— К черту, командир. К черту.
Кабинет майора Гросса прятался в самой толще крепости Хазар-Кала, в её каменных внутренностях — у подножья самой древней, южной стены. Там, в её выщербленной кладке, зиял низкий, словно придавленный тяжестью веков, арочный проём.
Когда-то здесь был вход в подземный арсенал или каземат. Теперь сюда провели электрический кабель и поставили дверь — обычную, филёнчатую, белую. Смотрелась она до смешного нелепо на фоне грубо тёсанного камня.
Я постучал, услышал из-за двери тихое «войдите». Тогда я толкнул дверь.
Первое, что ударило в нос — не запах. Отсутствие запаха. После двора, густо пропахшего пылью, махоркой, дизельным выхлопом от генераторов и прелой соломой, здесь пахло… ничем. Сухим камнем, вымороженным за десятки, если не сотни зим подземельем, и едва уловимым, чуждым этому месту ароматом — не то дорогого табака, не то старой, хорошей кожи от переплётов книг.
Комната была небольшой, вытянутой, будто склеенной из двух келей. Сводчатый потолок, сложенный из тёмного, почти чёрного кирпича, давил сверху, заставляя невольно пригнуться. Стены — те же камни крепости, грубые, неровные, но их не пытались штукатурить или украшать. Они просто были.
На стенах и у них я заметил только четыре вещи: подробнейшая, испещрённая значками оперативная карта зоны ответственности мангруппы, освещавшая её лампа с зелёным абажуром. Рядом — стальной стеллаж, полный папок, книг и коробок с документами. У дальней стены — древний лакированный и очень громоздкий деревянный комод.
На остальных не было ничего. Абсолютно ничего. Лишь голая, побелённая известью кладка, на которую падала тень от массивного стола. Эта пустота была настолько нарочитой, что почти резала глаза.
Сам стол стоял посередине. Старый, тяжёлый, канцелярский, явно дореволюционных кровей. Его тёмное дерево было закатано в стекло, а под стеклом, вместо ковровой дорожки, лежала… ещё одна карта. Топографическая, масштабом покрупнее.
На столе царил идеальный, мёртвый порядок. Полевой телефон, радиостанция, три стальных пенала для карандашей, стопка подшивок, углы которых совпадали с углом столешницы с точностью до миллиметра — вот и все убранство. Ни одной лишней бумажки. Ни одной пылинки.
За столом, спиной к комоду, так что его лицо оставалось в тени от света настольной лампы, сидел майор Гросс. Он не смотрел на меня. Вместо этого изучал какую-то бумагу. Его длинные, бледные пальцы медленно перебирали лист. Звук шершавой бумаги был единственным в этой тишине.
— Товарищ майор, — отрапортовал я, — старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.
— Очень хорошо, — суховатым, словно книжные страницы, голосом сказал Гросс. — Присаживайтесь.
При этом он не оторвался от просматривания бумаг. Не указал места, которое мне следовало занять. Я сам нащупал взглядом табурет, педантично приставленный к его столу. Приблизился, отодвинул его и уселся.
Только тогда майор Гросс поднял на меня взгляд своих серых глаз. Поднял так, будто скрип ножек о каменный пол стал для него сигналом.
— Ну, здравствуйте, товарищ Селихов, — проговорил Гросс, сплетя длинные пальцы у подбородка и подавшись немного вперед.
У него было узкое и вытянутое лицо, высокий лоб с залысинами, прямой, длинноватый нос и маленькие проницательные глаза. На темных, коротко и очень аккуратно стриженных волосах поблескивали ниточки седины.
— Наслышан о вас. Весьма наслышан, — проговорил он. — А потому рад познакомиться лично.
— Взаимно, товарищ майор, — мой голос прозвучал столь же сухо, сколь и гроссовский.
Майор это заметил. Заметил, потому что на мгновение, меньше чем на секунду, замер без какого-либо движения.
— Скажите, товарищ старший сержант, — начал Гросс и задал совершенно внезапный для меня вопрос. Внезапный, но не заставший врасплох: — о чем вы думаете, когда видите эти стены?
Гросс скрипнул стулом и повернулся, уставившись на пустую, шероховатую кладку.
«Он меня проверяет, — подумал я, — проверяет, как я отреагирую. Проводит 'психологическую разведку». Ну что ж, раз уж товарищ майор решил играть в подобные игры, я, пожалуй, несколько продлю ему «удовольствие».
— А что вы думаете, товарищ майор? — спросил я.
Судя по тому, что Гросс снова на миг застыл, этого вопроса он не ожидал.
— А почему вас интересует, что думаю я, товарищ старший сержант? Мой вопрос был совершенно конкретным. Конкретным и адресованным к вам.
— Я спрашиваю, товарищ майор, — продолжил я совершенно непринужденно, — потому что буду думать о них так, как вы скажете. Вы командир. Я — солдат.
Гросс вдруг улыбнулся, но улыбка его почти скрылась за сплетенными пальцами.
— Не играйте в эти игры, Селихов, — он откинулся на стуле. — Айвадж, Катта-Дуван, Хазар-Мерд. Захват колонны противника. При выполнении всех этих боевых задач вы проявили себя как сержант, который умеет действовать самостоятельно и принимать тяжелые решения. И теперь вы говорите, что станете думать об этих стенах ровно так, как я вам прикажу?
Он уставился на меня. Едва заметно прищурился.
— Не играйте со мной в игры, Селихов, — повторил Гросс.
— Товарищ майор, игру затеяли вы, — совершенно не смутившись от пристального взгляда Гросса, проговорил я. — А я лишь решил вас в этом поддержать.
Гросс хмыкнул.
— Переиначиваете чужие правила на свой лад. Да, я заметил подобный образ вашего поведения, когда просматривал рапорты и материалы по рейдам, в которых вы участвовали.
— И к каким выводам вы пришли?
Гросс молчал долго. Молчал, прикрыв рот расслабленной рукой.
— К тем, что о ценных кадрах стоит заботиться. А я, товарищ Селихов, вижу в вас ценного кадра.
Теперь уже молчал я. Молчал и пристально смотрел в глаза майору Гроссу.
— На второй заставе мангруппы, — продолжил Гросс, — в скором времени увольняется в запас старшина. Служить ему осталось каких-нибудь полгода. А значит, нужна ротация.
— А что вы хотите от меня? — спросил я, в общем-то понимая, к чему он клонит.
— Хочу? — Гросс вдруг взял чистый тетрадный лист из стопки таких же листов, аккуратно извлеченных из обложек. — Нет. Я настоятельно рекомендую. Рекомендую вам написать рапорт. Рапорт о том, Селихов, что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.
— Рапорт о том, Селихов, — продолжал Гросс, — что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.
Майор произнес эти слова, совершенно не пошевелившись. Казалось, даже его губы, прикрытые длинными, узкими кистями, не двигаются под ними.
Совместный свет настольной лампы, а также низко висящей над столом лампочки накаливания создавал на лице майора причудливую игру цвета и тени. Маленькие, глубоко посаженные глаза офицера казались двумя темными, бездонными дырочками, в которых есть лишь тени. И больше никаких эмоций.
Несомненно, Гросс знал обо мне немало. Сквозь сухие страницы отчетов, рапортов и докладных записок он создал тщательный личностный портрет старшего сержанта Александра Селихова. Мой портрет. Портрет, красками в котором были сухие сводки о моих делах, поступках и решениях.
А значит, портрет был тщательным, но поверхностным. Ведь в тех рапортах и отчетах не было ничего о моих мыслях. Моих целях и том, кем я был на самом деле.
Гросс видел перед собой умелого, отчаянного и храброго бойца — парня девятнадцати лет. Простого старшего сержанта. Но видеть то, кем я был на самом деле, он не мог. А значит, у меня оставался козырь в этой интересной игре, которую затеял майор.
«А майор ли? — подумалось мне внезапно. — Майор ли инициатор подобного поворота?»
С одной стороны, Гросс несомненно понимал, что такой человек, как я, собирался связать свою жизнь с советской армией. Понимал и я, что звание и должность прапорщика открывают для меня новые возможности. Дают новые ресурсы. Но главное — ограниченную, но большую самостоятельность в действиях. Да и в принципе соответствует тому жизненному пути, что я видел для себя в этой новой, второй жизни.
Если бы не одно «но».
При других обстоятельствах я бы, скорее всего, не раздумывая согласился. Более того, в определенный момент, правда гораздо позже, в конце срока службы, я и сам собирался подать рапорт на курсы. Меня смущало другое: тон Гросса. Его «настоятельная рекомендация», произнесенная пусть и холодным, но приказным голосом офицера. Предложение, прозвучавшее как приказ, — вот что я услышал.
А если подобное «предложение» поступило ко мне, значит, вполне возможно, это кому-то нужно.
Пусть у меня самого были определенные мысли о том, кто затеял все это предприятие со школой прапорщиков и Гроссом, но мне все же нужны подтверждения моих подозрений. А значит, я вытащу из Гросса всю информацию, которую смогу.
— Судя по всему, — начал Гросс, заметив задумчивость в моем взгляде, — у вас, товарищ Селихов, есть определенные вопросы. Ну так давайте, я развею ваши сомнения.
— Давайте, — сказал я, прекрасно понимая, что все, что скажет сейчас майор, имеет мало общего с правдой.
— Ну и славно, — Гросс наконец убрал руки от лица и откинулся на стул, скрипнув его спинкой. — Я изучил ваше личное дело, товарищ Селихов, и нахожу вас идеальным материалом для будущего офицера.
Гросс вдруг замолчал, сделав многозначительную паузу. Замолчал так, будто ожидает, что же я отвечу. Но я тоже молчал. Тонкие губы майора сжались и сделались еще тоньше.
— Я офицер, товарищ Селихов, — продолжил он, когда понял, что ответа он не дождется, — офицер до мозга костей. И прекрасно понимаю, как работает вся эта огромная, неповоротливая машина под названием Советская Армия. Вижу, кто в ней на своем месте, а кто нет. Вижу, кто вредит, а кто…
Гросс вдруг улыбнулся. Да вот только улыбнулся он одними только губами. Глаза оставались двумя маленькими темными провальчиками пустоты.
— … а кто, в перспективе, окажется полезным. И я считаю, что вы окажетесь полезным.
— Хотите сказать, — я хмыкнул, — что ваш командный тон связан лишь с тем, что вы хотите взять шефство над перспективным солдатом?
— Именно, — Гросс кивнул. И кивок этот казался вполне благосклонным. Если бы, конечно, не взгляд офицера. — Это моя личная инициатива. Даже больше. В определенном смысле — мой личный вклад в развитие армии.
— Очень благородно, — проговорил я, изобразив искренний тон.
Гросс, не дав себя обмануть, сузил глаза.
— Значит, вы мне не верите, Селихов, — не спросил, а констатировал он. — Не верите в то, что кто-то может делать хоть что-то из добрых побуждений. Из искренней веры в то, что он делает полезное дело.
— Товарищ майор, — я устало вздохнул. От этого глаза Гросса блеснули раздражением. — Ну почему же? Я могу в это поверить. Да вот только вы совершенно не похожи на идеалиста.
— Какие умные слова, — голос майора стал на полтона ниже, — для станичного мальчишки, окончившего десять классов школы.
— Как-то пошло для офицера, — пожав плечами, начал я с легкой издевкой в голосе, — апеллировать к личности бойца, который и по званию ниже, и офицерских училищ не заканчивал. Вам не кажется?
Лицо Гросса стало каменным. Лишь уголок губ как-то странно нервно дернулся. Я ожидал, что он примется поучать меня строгим, менторским тоном, не забывая упомянуть о субординации. Однако, к чести офицера, он довольно быстро взял себя в руки, а ругаться не стал.
— Кажется, — Гросс едва заметно выдохнул, — мы начали не с того конца, Селихов.
Возможно, стоило бы удивиться подобной реакции весьма авторитетного и не терпящего компромиссов командира, которым, судя по всему, был Гросс, однако я, привычным делом, удивляться не стал. Только еще сильнее насторожился.
Насторожился потому, что его «игра» казалась мне презабавной. Он думал, что поймал на крючок большую рыбу и решил не делать резких движений, чтобы она не сорвалась.
Вот только Гросс пока еще не видел, что и против него ведется игра. Моя игра.
— А знаешь, Саша, — вдруг сказал Гросс, внезапно переходя на «ты», — ведь я по отцу немец.
С этими словами сосредоточенная, напряженная поза майора внезапно изменилась. Он расслабил плечи, свободно положив руки на стол.
— Гросс — его фамилия, — продолжил он. — Был гауптманом Вермахта и пропал без вести где-то под Варшавой в конце войны.
Я молчал. Посматривал на Гросса несколько скучающим взглядом.
— Ты ведь понимаешь, Селихов, — очень безэмоционально продолжил Гросс, — как тяжело было не то что продвинуться по службе, а даже поступить в училище с такой фамилией и такой биографией?
— Думаю, что предельно сложно, — согласился я. — Но вы, все же, здесь.
— Здесь, — кивнул Гросс. — И я не стану скромничать, если скажу, что путь был долог и труден. И после всего этого, ты думаешь, что такой человек, как я, человек, что встретил на своем пути столько трудностей, столько закостенелых, оторванных от реальности офицеров и препятствий, не может желать, чтобы в армии было больше свежей крови? Больше толковых людей?
— Может, — ответил я совершенно буднично.
— Может, — подтвердил он. — И будет всячески этому способствовать. И сейчас я делаю именно это — способствую.
«Если ты думаешь, — подумал я, — что своей слезливой сказочкой выведешь меня на эмоции, дружок, то очень сильно ошибаешься».
— Но с чего вы решили, — пожав плечами, спокойно проговорил я, — что я вообще собираюсь идти на сверхсрочную службу?
Этот вопрос застал майора врасплох. Конечно, он не выдал своей реакции ни языком тела, ни жестом. Он оставался внешне расслабленным и неподвижным. Казалось, лишь слегка задумался. Однако эта задумчивость, эта пауза, сказала мне больше, чем прямое удивление, что могло отразиться на лице любого другого человека.
— И кем же ты станешь там, у себя на родине? — спросил вдруг Гросс. — Шофером? Может быть, токарем? Нет, Селихов. Ты умеешь воевать. Очень хорошо умеешь. И знаешь это. Знаешь, что у тебя талант к военному делу. И я тоже это знаю. Тогда к чему этот странный вопрос?
— А что вы имеете против токарей и шоферов? — спросил я с ухмылкой. — Мой отец — шофер. Отличная рабочая профессия.
Гросс быстро понял, что попал в ловушку. Понял, потому что на мгновение потемнел лицом: его тонкие, черные брови сползли к переносице. Уголки губ опустились. Правда, такую мину майор держал на лице меньше секунды. Потом снова сделался бесстрастным. По крайней мере внешне.
— Вы вообще партийный? — изобразив удивление, спросил я.
— Вы забываетесь, товарищ старший сержант, — резко ответил Гросс. В голосе его, явно против воли майора, прозвучали нотки раздражительности и нетерпения.
Отлично. Я смог вывести его на эмоции. Пришло время для последнего, решающего удара.
— Виноват, — пожал я плечами, а потом тронул лежащий передо мной лист.
Взгляд Гросса тотчас же скользнул на тетрадный, в широкую полоску листик.
— Но я вынужден отказаться, — сказал я, аккуратно отодвигая листок от себя. — У меня другие планы на жизнь, товарищ майор.
Гросс помрачнел еще сильнее.
Я встал.
— Разрешите идти?
— Не разрешаю, — не сразу проговорил майор, — сядьте, товарищ старший сержант. Я с вами еще не закончил.
— А я думал, желание поступить на курсы прапорщиков, — с легкой улыбкой начал я, присаживаясь на место, — должно исходить от солдата. А тут, выходит, прямо принуждение какое-то.
— Селихов, — раздраженно выдохнул Гросс, — хватит играть со мной в игрушки. Мы оба знаем, что ты хочешь военной карьеры. Так просто напиши это чертово заявление. Я дам тебе хорошую характеристику и уже через месяц…
— А может, я мечтаю о тихой деревенской жизни, — я улыбнулся еще нахальнее, — у меня и невеста есть. Отслужу, женюсь. Увезу ее к себе на Кубань, и будем там жить-поживать.
— Я многое могу стерпеть, — покачал головой Гросс, — но только не издевки. Тем более от солдат. Значит так, Селихов. Дают — бери. Бьют — беги. Кончай крутить носом и пиши.
— Иначе что? — я посерьезнел. — Напугаете меня тяготами и лишениями солдатской жизни? Или переведете в тыл? Ну так вперед. Ни то, ни другое ни капли меня не пугает, товарищ майор. На службе я повидал достаточно. И вы это знаете.
— Селихов… — зашипел Гросс, окончательно выходя из себя.
А мне только это и было надо. Я хотел, чтобы майор потерял самообладание.
— Однако, знаете вы и то, — перебил его я, — что если я откажусь, вас не погладят по головке.
Гросс сделался мрачнее тучи. Его расслабленная поза изменилась. Он напрягся, сделался каким-то скрюченным на своем стуле. Стал похож на скелет, оставленный сидеть на старинном троне.
— Я не буду спрашивать, — продолжал я, — кто именно спустил вам такой приказ. Потому что, догадываюсь и без того. Я спрошу о другом…
— С чего ты решил, что можешь о чем-то спрашивать? — Гросс вызывающе приподнял подбородок, выпрямился.
— Я спрошу о другом, — проигнорировал я его слова. — Чего они хотят? Для чего им мое повышение в звании?
— Ты подписываешь, или уходишь⁈ — впервые за вечер Гросс повысил голос.
При этом майор подался вперед. Свет настольной лампы ударил ему в лицо. Изгнал с него все тени. Сделал каким-то… плоским. Но и подсветил глаза. В них поблескивал страх. Страх человека, полностью осознающего, что он теряет контроль над ситуацией.
— Для чего им это? — настойчиво повторил я, заглядывая Гроссу в глаза.
— Да или нет⁈
Я не ответил. По крайней мере, ответил не сразу. Вместо этого, не отрывая взгляда от лица майора, спросил:
— Разрешите идти?
Гросс еще на несколько мгновений застыл без движения. Застыл напряженный, нервный. Я заметил, как его длинные пальцы побелели, когда он уперся руками в столешницу. Даже услышал, как под весом майора скрипнул весь стол.
Потом Гросс медленно и как-то устало откинулся на спинку стула. Она тоже скрипнула.
— Свободен, Селихов, — очень тихо и хрипловато проговорил он.
— Есть.
Я встал. Табурет скрипнул ножками по каменному полу.
Не успел я повернуться ко входу, как снова услышал негромкий голос Гросса:
— Браво, Селихов. Вижу, ты хорош не только в бою.
Я обернулся.
Гросс тем временем достал сигарету. Щелкнул импортной бензиновой зажигалкой. Закурил.
— Сработал отлично, — сказал он, глядя на меня, нет, не с раздражением или злостью. А с одобрением. А потом продолжил: — Вряд ли тебя этому учили. Но кажется, ты чувствуешь своего оппонента. Знаешь, куда давить. Это называют, кажется, эмоциональным интеллектом. И несомненно, у тебя он достаточно высок. Настолько, что ты смог вывести меня из себя. А это удается очень немногим.
Майор выпустил облачко дыма. В небольшом кабинете начальника штаба повис ядреный дух табачного дыма.
— Такие качества личности очень ценятся в спецслужбах, — добавил он.
— Если вы решили пронять меня лестью, то это тоже не сработает. Ровно как и ваша трогательная история об отце.
— Я знаю, — Гросс кивнул и достал откуда-то из-под стола стеклянную пепельницу. Изящная и красивая, в этом месте, в этой крепости и на этой войне такой предмет казался инородным. Чужим.
— Сработает только правда, ведь так, Саша? — снова спросил он.
— Так точно, товарищ майор.
— И вновь совершенно точный укол, — вздохнул он, не сгоняя жутковатой улыбки с губ, — ты нащупал рычаг и надавил на него. Скажи, как ты догадался, что инициатор всего этого балагана с заявлением на курсы прапорщиков — не я?
— А вам это надо? — спросил я. — Неужто вы правда решили, что я поверю в ваши рассказы о безвозмездной помощи страждущим?
Теперь Гросс хохотнул. Хохотнул весьма несдержанно, так, как не ожидаешь от офицера подобного статуса и авторитета.
— Мне рассказали о ваших «подвигах», — покачал я головой, — вы прекрасно убираете тех, кто, по вашему мнению, вреден. Но о том, чтобы кого-то продвинуть, такого я не слышал.
— Если ты не слышал, не значит, что этого не было.
— А вы продвигали? Разрешите поинтересоваться, кого?
— Никого, — снова рассмеялся Гросс. — Ты прав и здесь.
На несколько мгновений в кабинете начальника штаба повисла тишина. Я слышал лишь то, как майор с хрипловатым свистом затянулся сигаретой.
— Хотите, чтобы я написал заявление? — я указал взглядом на оставшийся лежать на столе тетрадный лист. — Тогда расскажите, что знаете. Кто это был? КГБ или ГРУ? Зачем им нужен мой перевод?
Гросс деликатно, прямо-таки аристократическим движением затушил окурок в своей красивой пепельнице. Мне даже показалось, что майор оттопырил мизинчик.
— Ты действительно думаешь, что я что-то знаю? — помрачнел майор. — Мне спустили указание. Указание не официальное. Сообщили о последствиях его неисполнения. И все. Ничего лишнего. Все по-армейски четко.
— И вы, будучи человеком системы, тут же бросились его исполнять, — укоризненно глянул я на майора.
— Совершенно верно, — не повел он и бровью. — Так и было. Ну что ж. Если ты отказываешься, меня ждут неприятные последствия.
Гросс достал новую сигарету. Звякнул пепельницей, пододвинув ее ближе.
— В мангруппе пообещали провести внеочередную проверку личного состава по линии особого отдела, — продолжил он совершенно равнодушно и даже пожал плечами. — Провернуть такое достаточно просто. Повод может быть любым: от плановой ротации кадров до усиления режима секретности.
Блестящая импортная зажигалка «Имко» щелкнула в долгопалой руке майора. На конце ее фитилька заплясал огонек. Он снова подкурил.
— Как ты понимаешь, — заговорил Гросс, зажав сигарету в губах, — это доставит проблем всему командованию мангруппы. Не говоря уже обо мне — человеке с такой биографией. Биографией сына нациста.
— И вам есть что скрывать? — я позволил себе перескочить с темы на тему.
— Мой отец, — взгляд Гросса остекленел, уставившись в одну точку, — был военным преступником. Правда, с точки зрения Рейха. Он отступил с позиций вместе с семнадцатью пленными русскими солдатами. Одним из тех солдат был мой дядя — родной брат матери. Нет, он не разглядел в идеях нацизма настоящее зло. Просто хотел выжить. И потому оказался в рядах советских партизан, — Гросс поднял на меня свой холодный, полный задумчивости взгляд, — если б не это обстоятельство, мне бы никогда не удалось стать офицером, Саша. Но в этой истории достаточно белых пятен, за которые могут уцепиться особисты.
— Теперь пытаетесь разжалобить? — хмыкнул я.
— И в мыслях не было, — как ни странно, Гросс тоже улыбнулся. — Полагаю, ты уже понял, кто спустил в мангруппу это неформальное указание.
«Понял, — подумал я. — Это КГБ».
— Ну а зачем? Я не знаю, — покачал Гросс головой. — Могу только предполагать. Я помню, что ты был задействован в спецоперации «Каскада». Помню, что взаимодействовал с оперативниками из КГБ на перевале Катта-Дуван. Что захватил американского советника в тех горах.
Гросс выдохнул дым через нос. Продолжил:
— Я не знаю, зачем ты им нужен, Саша. Но могу предположить. Предположить то, о чем, вероятно, догадываешься и ты сам: тебя хотят разработать. Или, как минимум, контролировать. Зачем именно? Понятия не имею. Да это и не мое дело, в сущности.
Майор вновь затушил окурок. Вернее, почти не выгоревшую сигарету.
— Ладно, Селихов, — проговорил он, возвращаясь к своим бумагам. — Свободен. Можешь идти.
— Ну что ж, — прикинув два и два, очень задумчиво и тихо проговорил я себе под нос: — вызов принят, товарищи разведчики.
— Что? — не расслышал Гросс, подняв на меня взгляд.
— Говорю, давайте сюда ваш листок, товарищ майор. Сейчас будем рапорт писать.
— Как это… Уезжаешь? Когда?.. — удивился Самсонов.
В палатке, где только минуту назад кипела жизнь, всё стихло. Пока я не появился на пороге, бойцы весело чистили оружие, покуривая, шутили, перекидываясь сальными и не очень шуточками.
За пределами тента почти совсем стемнело. Там, во дворе крепости, гулял ветер. Он трепал полы занавеси входа. Хлопал тканью стен и крыши палатки.
— Еще не знаю, — покачал я головой, — когда прикажут.
Кто-то из бойцов зашептался. Другие переглядывались в немом удивлении.
— А… А как же мы? — В глазах Самсонова стояло почти совсем детское изумление. — Мы ж товарищи… Да мы ж… Мля… По оружию братья!
— Ты чего разбухтелся, — проговорил вдруг Андро Геворкадзе, сидя на ящике и не отрываясь от протирки автомата чистой ветошью. — Ты б порадовался за Сашку. Замком наш растет. Прапорщиком будет.
— Так это что выходит⁈ — Самсонов аж возмутился. — Он товарищей бросает взамен на новое звание⁈ А⁈ Саня, так получается⁈
— Да уймись ты, — пробурчал Андро, а потом вдруг взглянул на меня.
Сержант казался мрачным. Однако в его темно-карих глазах стояло спокойное, хоть и тяжелое понимание.
— Дурак ты, Самсонов, — прошипел ему мехвод Махоркин.
Он, сидя у буржуйки, поднялся под взглядами остальных пограничников. Худощавый, одетый в одни только брюки и майку, он приблизился. Грязноватые плечи и руки мехвода поблескивали от пота. Блестело и лицо.
— Поздравляю, Саня, — протянул он мне свою узкую ладонь, — поздравляю с повышением.
Махоркин улыбался, но в глазах его стояла тихая, спокойная грусть.
— Глебыч вон, — он кивнул на Глебова, — уже трижды рапорт писал на прапорщика. А его всё не берут да не берут. А тебя сразу с руками сцапали.
Проследив за взглядом мехвода, я глянул на Глебова. Огромный наводчик сидел на низеньком табурете. Со своим автоматом он уже давно разобрался, и теперь полистывал маленькую, видавшую виды книжечку в синей твердой обложке. Я смог разглядеть большие блестящие буквы на ней: «Фантастика».
Глебов, кажется, почувствовал на себе мой взгляд. А потому поднял его. Его добродушное крупное лицо озарилось улыбкой. Наводчик кивнул.
Мало-помалу бойцы принялись отходить от шока первых минут. Неловкая тишина развеялась. Кто-то из бойцов, поддаваясь примеру Махоркина, поздравлял меня, здороваясь за руку. Другие выкрикивали слова поддержки и одобрения, не сходя со своих мест.
По-разному звучали эти слова. Иногда искренне тепло. Иногда вежливо, но безразлично. Иногда в них чувствовалась добрая грусть.
— Саня, да тебя ж заставили, да? — не унимался Самсонов. — Заставили написать рапорт. Скажи? Сам бы ты никогда!..
— А чего это ты так разнервничался, а? — ехидно ухмыльнулся Пчеловеев, поправляя свою потрепанную панаму, — Сколько тебе там служить осталось? Полгода?
Самсонов, казалось, растерялся от внезапного вопроса Пчеловеева. Уставившись на него ничего не понимающим взглядом, сказал:
— Семь месяцев. А что? Причем тут это вообще⁈
— Да при том, — Пчеловеев ухмыльнулся. — Ты вот тут Саню пытаешься виноватым выставить, да только не понятно в чем. Это армия, друг. Тут — куда Родина пошлет. Или куда сам попадешь.
— Разлука с друзьями, — кивнув, дополнил Андро, — дело регулярное. Вот я сколько уже отделений поменял? Три! Вот сколько. В первом служил старшим стрелком. На заставе еще. Во втором, уже тут, в афгане, получил сержанта. А потом и отделение под команду. И, наконец, тут, в мангруппе оказался. И везде у меня товарищи остались и добрые друзья. Они ж никуда не делись. Служат.
Самсонов почти сразу смутился. Его правильного черт лица зарделось. Щеки сильно покраснели. Сержант отвел взгляд.
— Не дрейфь, — улыбнулся я ему, а потом положил руку на плечо. — Нормально всё будет. Или боишься чего?
Самсонов, казалось, устыдился еще больше. Совсем отвернулся.
— Боится, — выкрикнул кто-то из погранцов, — что его без тебя обижать будут!
— Ну! — Весело, под несмелый, но нарастающий смех погранцов, подхватил другой, — как школьника, который тока-тока в новую школу перевелся.
Бойцы грянули дружным, гораздо более звонким смехом. Самсонов нахмурился и погрозил кому-то кулаком.
— Ты тут уже свой, — сказал я Самсонову.
Сержант, казалось, вздрогнул, когда услышал мой негромкий, на фоне всеобщего смеха голос. Обернулся.
— С Катта-Дувана свой, — убежденно сказал я.
— Да я не поэтому. Я…
— Знаю, что не поэтому, — перебил я Самсонова.
Сержант уставился на меня, широко раскрыв глаза.
Пусть были мы с ним плюс-минус одного возраста, однако уже давно я заметил в поведении Самсонова изменения. Изменения в голосе, в манере держаться. Даже в мимике лица. Заметил и принял их как занятные.
Всё потому, что сержант, может и не сознательно, стал мне подражать. Подражать тону голоса, подражать позе тела, даже перенимать характерные интонации, с которыми я привык выговаривать некоторые слова. Даже пресловутый офицерский тон, который я иногда использовал, когда командовал бойцами, проскакивал теперь и в приказах Самсонова своему отделению. Пусть звучал он иногда не очень убедительно, иногда даже смешно, но всё же проскакивал.
Этот новый командир, этот сержант, что поступил вместо меня командовать третьим отделением разведвзвода, нашел себе кумира. Человека, на которого старался быть похожим. И этим человеком стал я.
Возможно, Самсонов вовсе так и не думал. Возможно и не замечал того, что замечал я. Однако его реакция на новость о моем отъезде говорила сама за себя.
— Ты хороший солдат, Гриша, — улыбнулся я, а потом подался к нему и гораздо тише, так, чтобы никто в общем гуле голосов не расслышал моих слов, добавил: — хороший. И чтобы оставаться хорошим солдатом, тебе никакой Селихов под боком не нужен. Понял?
Глаза сержанта Гриши Самсонова вдруг расширились еще больше. Лицо вытянулось от изумления. Мне показалось, что в этот самый момент он понял о себе то, что я увидел уже давно. Самсонов понял, кому он стремился подражать. На кого старался походить больше всего.
Самсонов открыл рот. Открыл так, будто вот-вот что-то скажет.
— Я…
— Что тут за гай-гуй⁈ — Вдруг отодвинув полы палатки, на входе появился Муха.
Пограничники все как один затихли.
В этот самый момент где-то в Афганистане
— О, привет, старина, — проговорил Стоун, заметив копошение в гнилой соломе. — Я думал, ты уже не придешь, Джозеф.
В углу зашуршало еще громче. В тишине, которую лишь иногда прерывал глухой шум ветра, пробивавшегося сквозь крохотное окошко, Стоун отчетливо распознал едва слышимый писк.
Небольшая серая крыса выбралась из соломы, что вот уже целый месяц служила лежанкой для Уильяма.
Крыса опасливо побежала вдоль стены. Замерла, подрагивая усиком и косясь на Стоуна черным глазом.
— Ну что ты, приятель? — прошептал он, — пришел и за своей порцией? Ну погоди-погоди.
Стоун не знал, где он находится. Не знал, потому что сюда, в этот душный и сырой подвал, его бросили с обмотанными вонючей тряпкой глазами.
Местечко было тем еще: грубые шершавые стены, земляной пол, низкий глиняный потолок с большими, выпирающими буграми-перекрытиями, замазанными глиной. Одинокое, очень узкое окошко под потолком.
Стекла в окне не было. Лишь ржавые, но крепкие прутья решетки. Днем сквозь него пробивался свет солнца. Пробивался совсем недолго, примерно до полудня. Потом солнце поднималось выше и скрывалось за глиняной стеной, что была прямо перед окном. Ночью же сквозь окно проникал тусклый электрический свет.
Стоун не мог понять, где находится. Звуков обычной кишлачной жизни снаружи не доносилось. Иногда гремел генератор. Иногда слышались отзвуки чужих голосов.
Да, по правде сказать, Уильяма уже мало волновало, где именно его бросил Забиулла. Стоун уже привык и к постоянной сырости. Привык к ночным мерзким сквознякам, к тяжелому и мятому ведру, заменившему ему нужник. Да даже к злобному афганцу-надзирателю, что раз в день приносил ему еду: жидкую похлебку с куском сухой, как камень, пшеничной лепешки.
Всё это мало волновало бывшего специального агента ЦРУ. Волновало его другое. Другой вопрос.
К слову, осознавая это обстоятельство, Стоун был доволен собой. Плен всё еще не сломил его колкого интереса оперативника. Тяжелые условия не загубили его природного любопытства.
Вопрос продолжал кружиться в голове:
«Почему этот говнюк Забиулла держит его здесь? — перетекал он, этот вопрос, из одного полушария мозга в другое, — почему всё еще не отправил к Абдул-Халиму? Почему не передал в руки пакистанской разведки?»
Что-то тут было не то. Что-то изменилось. Забиулла по какой-то причине не спешил переправлять Стоуна своему командиру. И Уильяму было очень интересно узнать, в чем же именно было дело.
Уильям покопался под вонючим, набитым сеном мешком, служившим ему подушкой. Достал сухарик.
— На, дружище, — проговорил он, подложив сухарик крысе.
Стоун проделал это деликатно. Устроил кусочек лепешки на самом краю подстилки, так, чтобы не спугнуть Джозефа.
— Ну, не стесняйся, Джо, — проговорил Стоун, наблюдая за крысой. — Угощайся.
Крыса замерла под стеной. Подрагивая вибрисами и маленьким мягким носом, принюхалась. Обратила остренькую мордочку к Уильяму.
— Давай-давай.
«Джозеф» — так Стоун назвал крысу. Назвал, надо сказать, не просто так, а в честь своего бывшего начальника из ЦРУ. Пусть крыса Джозеф и ничем не походила на настоящего, человеческого Джозефа внешне, но по натуре — очень даже. Была такой же чуткой, осторожной, а еще хитрой. И умела быстро бегать. Совсем так же, как и грузный, лысоватый Джозеф Хоппер, который в семьдесят девятом, когда в Тегеране всё полетело в тартарары, судорожно жег досье и смывался на последнем самолёте, бросив на произвол судьбы полстраны информаторов.
«Оперативная необходимость, — почему-то подумал Стоун. — Боже мой! Он просто испугался, что аятоллы придут и возьмутся за его жирную задницу.»
Джозеф-крыса, между тем, подобрался ближе к сухарику. Замер, насторожился, наблюдая за Стоуном и высматривая подвох.
Стоун подумал, что у этого Джозефа-крысы всё же есть и внешние сходства с Джозефом Хоппером. Этот такой же жирный. По правде сказать, Стоун прекрасно понимал, что к нему приходили совершенно разные крысы. Но всё равно, всех их он называл Джозефами.
— Не стесняйся, Джо, — лениво, припав спиной к шершавой стене, бросил Стоун, — хватай и беги, как ты это умеешь. Никто тебя ловить не будет.
Вдруг по ту сторону двери раздался лязг тяжелой железной задвижки. Джозеф немедленно навострил голые бледные ушки и поднял мордочку. Когда толстая дверь сдвинулась с места, крыса тут же юркнула в солому, напрочь позабыв о сухаре.
— А… Черт… — недовольно пробурчал Стоун, — Саид, дружище! Ну какого черта? Ты Джо спугнул!
Стоун было принялся вставать с подстилки и отряхивать грязные брюки. Саид всегда требовал, чтобы Стоун стоял у стены, когда он приносит ему пищу. Иначе крепкий афганец мог пустить в ход свою тяжелую дубинку. И уже пускал, когда как-то раз Стоун попытался напасть на него и сбежать. Надо ли говорить, что в тогда старина Саид неплохо так пересчитал Уильяму ребра. Стоун даже подозревал, что одно или два его драгоценных ребра треснули после встречи с дубиной Саида.
— Можно повежливее⁈ — возмутился Стоун, — у меня, вообще-то, была важная встре…
Он осекся на полуслове.
По низким глиняным ступеням к Стоуну спустился Забиулла.
— Ну привет, Забиулла, — Стоун взял себя в руки. — давно не виделись. Дай бог памяти… Кажется, целый месяц.
— Закрой пасть, Стоун, — бросил Забиулла, когда замер, а по оба его плеча встали двое крепких моджахедов.
— Ну чего так грубо, друг? — вымученно улыбнулся Стоун, топчась у стены и внимательно наблюдая за вооруженными людьми. — Такая встреча, а ты…
Забиулла бросил ему какой-то тканевый сверток.
— Переодевайся. Быстро.
Стоун смерил взглядом сначала сверток, потом и самого Забиуллу. Старик выглядел каким-то помятым, очень уставшим. А еще нервным.
— Неужели пришло время? — ухмыльнулся Стоун. — Неужто пора навестить нашего старого знакомого Абдул-Халима?
— Кончай болтать и надевай.
Стоун медленно, опасливо шагнул к свертку. Грязными руками пригладил уродливую, неаккуратную бороду, что отросла за время плена.
— Знаешь, Забиулла, — проговорил Стоун, разворачивая стянутый ремнем сверток и рассматривая бедненькие шаровары, — я уж уже решил, что…
Он снова не успел договорить. Всё потому, что по ступеням вниз торопливо спустился еще один моджахеддин.
— Забиулла! Они уже близко! Если не уйдем сейчас…
— Лошадей оседлали⁈
— Так точно! Но сборы мы еще не закончили.
Забиулла сузил глаза. Несколько мгновений молчал, нервно раздувая ноздри.
— Бросить всё, что не успели загрузить. Выдвигаемся немедленно. Моего коня подать во двор.
— Да, Забиулла!
Моджахед убежал так же быстро, как и спустился.
— Чего ж ты так торопишься, друг, — Стоун уже избавился от своего тряпья и натянул рубаху. — Кто за нами гонится? Неужто Советы нашли?
Забиулла, прямой, твердый как камень, уставился на Стоуна. Поджал крупные, обветренные губы.
— Извините, что заставляю вас ждать, но никак не справлюсь с этими дурацкими башмаками, — пусть голос Стоуна и прозвучал насмешливо, бывший специальный агент поймал себя на мысли, что ему передается нервозность Забиуллы.
— Нет, это не Советы, — внезапно сказал тот.
Стоун, натягивая странный, мягкий башмак, замер без движения. Задрал голову и посмотрел на Забиуллу. Чуть не потерял равновесие, стоя на одной ноге.
— Ну конечно же, — Стоун посерьезнел, наконец справившись с ботинком, — ты не скажешь пленнику, что тут за переполох. Зачем мне знать такие вещи, да?
— За тобой идут твои дружки из ЦРУ, Стоун, — мрачно проговорил Забиулла, немного помолчав. — Потому мы и уходим.
— Прапорщик, значит, — мрачно проговорил Муха, отвернувшись и накинув капюшон плащ-палатки от ветра. — В Алма-Ату…
Наконец совсем стемнело. Тут и там на стенах и у стен крепости беззвучно передвигались тени часовых. Где-то лаял караульный пес. Шумели молодыми голосами немногочисленные, расставленные во дворе палатки. Крохотные окошки землянок, в которых ужинали солдаты, тускло светились внутренним, желтым светом.
Шумел ветер.
— Всё лучше, чем засада особистов, — улыбнулся я, придерживая панаму.
— И правда. Лучше, — проговорил Муха сухим, холодным голосом.
Старший лейтенант не смотрел на меня. Казалось, он глядел куда-то поверх древних, полуразрушенных стен крепости. Там, на темно-синем, почти черном небе, проплывали темные, походившие на призраков облака.
Муха достал сигарету. Спичку зажег лишь со второго раза. Подкурил.
— И когда уезжаешь?
— Еще не знаю. Только сегодня подал рапорт.
— Гросс ничего не сказал?
— Нет.
— Взвод будет здесь, в крепости, — выдохнул Муха, — еще три дня. Потом мы уходим в новый рейд.
— Я помню, Боря.
Он поджал губы. Глянул на меня.
— Думаешь, успеешь с нами? Напоследок.
— Не знаю.
— М-да… — Выдохнул Муха. — Раз уж Гросс сам пытался на тебя надавить, значит они организуют всё быстро. Вероятно, уже завтра я узнаю подробности о том, будешь ли ты участвовать в рейде или нет. Но что-то мне подсказывает…
Муха вдруг замолчал и затянулся. Уголек на конце его сигареты вдруг разгорелся и заискрил, когда налетел новый порыв ветра.
— Что-то подсказывает мне, что нет. Не успеешь, — докончил он.
— Мы хорошо служили, Боря, — сказал я.
— Уже прощаешься? — хмыкнул старлей. — Не рановато?
— А ты разве не за этим меня сюда, на отшиб из теплой палатки вытащил, — хмыкнул я.
— Нет. Не за этим, — не сразу проговорил Муха.
Лицо его изменилось. Из мрачного и уставшего, оно превратилось в каменно-серьезное.
— Тогда зачем?
Борис Муха молчал долго. Казалось, он собирается с силами, чтобы что-то сказать. Казалось, перебирает в голове какие-то хаотично разбросанные мысли. Выбирает слова.
— Не за чем, — вдруг как-то измученно выдохнул старлей. — Просто так.
Я понял, что он не решился.
— Вот, значит, как?
— Да. Ну лады. Иди ешь. А я пошел. Мне еще журнал заполнять.
С этими словами Муха вдруг обернулся и пошел прочь.
— Ну как скажешь, — негромко проговорил я, но Муха, конечно же, не услышал.
Когда я обернулся и уже направился к землянке третьего отделения, в которой и ночевал, Муха вдруг меня окликнул.
— Саня!
Я обернулся.
Старлей ускорил шаг. Приблизился. Взгляд его был мрачен и серьезен.
— Короче… Короче, раз уж ты уезжаешь скоро, — залепетал он торопливо, — короче…
— Да что, Боря? Медленнее, — хмыкнул я. — А то щас слюнями захлебнешься.
— Короче, — он снова выдохнул. — Короче, если ты в Алма-Ату едешь… Короче… Я хочу тебя кое о чем попросить… Если тебе не сложно…
Я заметил, как руки старлея задрожали. Он тоже понял, что я вижу это, а потому сначала принялся растирать их о полы плащ-палатки, словно стараясь очистить от какой-то липкой, неприятной грязи. В конечном итоге он и вовсе спрятал руки в карманы бушлата.
— Понимаешь… Если б у меня возможность была, — очень несмело и неожиданно робко залепетал Муха каким-то непослушным, дрожащим голосом, — я б и сам съездил… Да вот как тут поедешь? Ты ж сам понимаешь… Короче…
— Боря, — добродушно прервал я, — чего случилось? Говори уж.
Муха будто бы испугался моих слов. Он на мгновение замер, спрятал глаза под козырек кепи. Выглядел он презабавно — ну точно школьник, что набедокурил, был пойман и все никак не может сознаться преподавателю, что нашалил именно он.
И Муха, решительный в бою, храбрый командир, прекрасно это понимал. Прекрасно понимал, что ему гораздо проще пойти под пули, чем… о чем-то попросить.
— Ай… да ладно, — Муха вдруг махнул рукой и собрался было уже уходить, — не бери в голову, Сань. Давай, до завтра.
— Боря, — окликнул я его, когда Муха уже собрался уйти.
Тот, уже повернувшись ко мне неширокой спиной, вдруг снова вздрогнул. Даже втянул голову в плечи.
— Чего ты хотел? — сказал я.
— Да ладно, Саш. Ничего, говорю ж. Я…
— Ты как пацан себя ведешь, — добродушно сказал я. — Здоровый лоб, командир. А мнешься, как школьник.
— Слушай, знаешь что… — Муха резко обернулся. Во взгляде его блеснуло раздражение.
Однако, заметив мою добрую улыбку, старлей вдруг замер. Замер без движения и округлил глаза. Все потому, что не было в моей улыбке ни насмешки, ни укора. Она выражала лишь то, что я на самом деле чувствовал сейчас — любопытство и желание помочь товарищу. Другу. Желание поддержать его в его беде.
Муха вздохнул.
— А… Зараза… — пробубнел он. — Прав ты, Саня. Че это я?
— Ну тогда выкладывай.
Муха приблизился. Заговорил, избегая моего взгляда.
— Короче… Короче, у меня в Алма-Ате живет сестра. Переехала сюда, когда ее муж в Афган перевелся. Он офицером был. Старшим лейтенантом.
— Был?
— Ага… — Муха с горечью сказал и засопел. — Погиб в начале войны. А она…
Внезапно старлей поднял на меня взгляд. И в его небольших, но широко раскрытых глазах я прочитал ту же самую горечь, что чувствовалась и в голосе.
— А она, — продолжал он, — она одна с ребенком осталась. Работает на текстильной фабрике. Тяжко ей одной, Саня. Очень тяжко. Родители наши на другом конце страны. В Мурманске. Да и старенькие они уже, чтобы ей помочь. Потому у нее никого, кроме меня, и нет.
Стараясь унять все еще беспокоившую его нервозность, Муха вновь достал сигарету. Закурил. Выпустил дым со странным клекотом.
— Я, когда служил на заставе, — вновь заговорил он, — я к ней нет-нет да и приезжал. Помогал, чем мог. Племянника моего, Димку, нянчал. А сейчас… Сейчас сам понимаешь. Нет возможности.
Муха на мгновение замолчал. Затянулся и выдохнул дым, не вынимая сигареты из губ. Добавил:
— Я ей писал постоянно. Да только… Только она мне не отвечает уже два месяца. Я… Короче…
Он осекся. Осекся так, будто не мог выдавить из глотки просившееся слово.
— Переживаешь? — догадался я.
— Мгм… — помедлив немного, согласился он.
— Значит, ты хочешь, чтобы я навестил ее? Так? — Я приподнял бровь.
— Ну… — Муха кашлянул. Прочистил горло. — Если тебе не сложно… Я бы хотел…
— Навещу, — я вздохнул. — А после напишу тебе, как она там.
Муха от таких моих слов будто бы снова вздрогнул. Вздрогнул и… уставился на меня не то что удивленными, а прямо-таки изумленными глазами. Казалось, он ожидал, что я стану над ним шутить. Укорять за «мягкотелость» или «перекладывание с больной головы на здоровую». Но я не стал. Лишь улыбнулся. И в улыбке этой не было ни намека на укор или насмешку. Лишь искреннее желание помочь товарищу. Поддержать его в его беде.
— Правда? — несколько удивленно спросил Муха, но потом осекся, отвел взгляд. Неловко, даже растерянно, посмотрел на меня из-под козырька. — С-спасибо, Саня.
— Нужно просто навестить? — вопросительно приподняв бровь, спросил я, видя, что Муха все еще мнется и будто бы хочет попросить меня еще о чем-то.
— Если… — Муха выдохнул так, будто бы наш с ним разговор напрочь лишил его всех сил, — если тебе не сложно, то и поговорить тоже. Ты парень с головой, Саша. А еще… Еще с душой. Умеешь слова подобрать. Не то что я…
Муха очень растерянно улыбнулся. Повторил:
— Не то что я… Только и могу, что глотку на солдат драть.
— Хорошо, — кивнул я. — Обязательно поговорю. Только ты мне адрес напиши. Куда идти-то?
— А! Щас! — Муха вдруг почему-то захлопал себе по карманам. Торопливо принялся искать в них что-нибудь.
— Да не торопись ты так, — рассмеялся я сдержанно, — не горит же. Я еще сам не знаю, когда мне ехать. Успеется еще. Сможешь еще ей и письмо написать. Хочешь, передам?
Муха, застывший без движения, вдруг тронул себя за лоб.
— Да действительно… Чего это я? — Он сконфуженно разулыбался. — Совсем уже голова не варит под конец дня… А про письмо, Саша, ты хорошо придумал. Обязательно напишу.
Внезапно Муха, постоянно прятавший от меня свой взгляд, заглянул мне в глаза. И я заметил, как в них, да и на его лице, — великое облегчение. Как бы в подтверждение этому, Муха легко вздохнул:
— Спасибо тебе, Саня. Спасибо, что согласился помочь.
— Обращайся, командир, — ответил я. — И не стесняйся, если что.
Сегодня было прохладно и зябко. Кишлак, что развернулся под крепостью Хараз-Кала, а вместе с ним и оброшенные сельскохозяйственные поля, тонули в тумане. Низкое, подернутое ровной серой дымкой облаков небо то и дело срывалось на неприятный, мелкий дождь.
В крепости уже кипела жизнь. Дозоры уходили на дальние посты, часовые занимали свои позиции. Кто-то из командиров построил свой взвод и натужно, с надрывом, орал на бойцов.
Но нас зычные звуки его голоса не волновали. Сейчас ровный, спокойный рокот двигателя «Шишиги» звучал для нас гораздо громче любого злобного крика.
Провожать меня вышли не все. Кто-то спал после очередного дежурства. Кто-то просто стыдился открытых эмоций. И я прекрасно понимал этих ребят. И даже и не думал держать на кого бы то ни было зла.
— Ну, не подведи, товарищ прапорщик, — улыбнулся мне мехвод Махоркин.
Было еще рано, но он уже умудрился вымазать свою улыбчивую физиономию моторным маслом. — Не посрами честь нашего взвода там, в Алма-Ате.
— А думаешь, посрамлю? — хитровато улыбнулся я.
Немногочисленные бойцы, что вышли меня проводить, сдержанно, даже сдавленно, рассмеялись.
— Нет, конечно не думаю, Саня, — добродушно покачал он головой. — Знаю — ты не оплошаешь.
С этими словами он кинулся было обниматься, но опешил и стеснительно протянул мне грязноватую пятерню.
— Да иди ты сюда, сурок моторный, — рассмеялся я и заключил мехвода в крепкие объятия.
Раздались гулкие, трескучие хлопки, с которыми мы похлопали друг друга по спинам.
— На, вот, Саня, — приблизился добродушный Глебов, — на дорожку тебе почитать.
Наводчик передал мне небольшую книжицу. «Остров сокровищ», прочел я на обложке.
— Чтобы короче был путь, — пояснил Глебов со спокойной улыбкой сильного и сознательного человека.
— Спасибо, Арсений. Будет, — я ответил ему не менее спокойной улыбкой.
— Ну… Это… — пробурчал Пчеловодов, неловко протискиваясь между Махоркиным и Глебовым. — Спасибо, Саня. И прощай. Удачи тебе.
— А за что, спасибо-то? — удивился я.
На угрюмом лице Пчеловодова вдруг расцвела улыбка:
— Что мозги нам всем вправил. И мне, и Бычку, и Смыкало. А еще, — он снова посерьезнел. — Что про парней до последнего не забывал. Даже когда…
Вдруг голос Пчеловодова на миг изменился. Он тут же осекся. А потом тихо проговорил:
— В общем… Бывай. Может, еще увидимся.
— Бывай. Служи хорошо.
Приблизился Андро Геворкадзе. Он открыл было рот, даже набрал воздуха в грудь, но вдруг тоже осекся и ничего не сказал. Вместо этого сержант махнул рукой и полез ко мне брататься.
— Давай, Сашка. Удачи тебе там, — только и сказал он, когда мы расцепились.
— И тебе, Андро. И хомяку твоему, — хмыкнул я.
Андро хохотнул.
— Ага, — выдал он, негромко добавив что-то на грузинском.
Я украдкой глянул на Самсонова. Сержант держался несколько особняком. Отставал от остальных на два шага. Он нашел в себе силы прийти, но казалось, не решался приблизиться.
— Давай, Гриша, — махнул я ему рукой. — Легкой службы!
Самсонов вдруг весь напрягся. Стиснул и губы, и зубы так, что мне показалось, я расслышал, как скрипнуло. А потом сержант внезапно вытянулся в струнку и… отдал мне честь.
— О-о-о-о… — весело и смешливо затянули погранцы.
— Официальный какой! — рассмеялся Махоркин.
— Ты ему еще рапорт прощальный напиши. Отчитайся о том, как сильно горевать по другу и товарищу будешь, — язвительно заметил Пчеловодов.
— Да идите вы в баню… — смутился Самсонов, — вы…
Он замер. Остальные погранцы, скорые на подколки, тоже вдруг застыли без движения. Все потому, что и Гриша Самсонов, и остальные увидели, как я тоже взял под козырек в ответ на жест сержанта.
А потом раздался гудок клаксона «Шишиги». А за ним и ругань Мухи:
— Чего распелся, а⁈ Не видишь, товарища провожаем! Жди сколько надо!
Из окошка водительской двери, под которой Муха болтал о чем-то с сержантом-старшим наряда, прибывшим на «Шишиге», выглянул ефрейтор-водитель с обиженным лицом.
— Товарищ старший лейтенант! — пожаловался он, — у нас же время! Мы ж не только вашего везем!
— Молчи, Сережа, — поморщился старший наряда, — ничего…
— Отставить, — строго сказал Муха. — Ладно. Щас двинем. Давайте, две минуты еще.
Муха энергично зашагал к нам. Застыл лицом к лицу со мной.
— Письмо не забыл? — строго спросил он.
— Все перепроверяешь? — улыбнулся я в ответ.
По-командирски строгое лицо Мухи вдруг помягчало.
— Ладно, извиняй, Саня. Привычка.
— Ничего.
— Ну… — Муха нахмурился. Лицо у него сделалось такое, будто он сердится.
Старлей зыкнул на бойцов, стоявших у меня за спиной, и те едва удержались от того, чтобы отступить на шаг. Самсонов и вовсе не удержался.
— Не умеешь ты прощаться, Боря, — сказал я добродушно.
Старший лейтенант Борис Муха, командир разведвзвода четвертой ММГ Московского погранотряда, вдруг едва заметно улыбнулся.
— И правда, Саня, — сказал он, протягивая мне руку, — не умею. А потому и не стану. До встречи, Селихов.
Два месяца спустя…
— Да, слушаю, — полковник Журавлев жестом приказал капитану КГБ Орлову подождать.
Орлов недовольно, но так, чтобы начальник не заметил, засопел. Сидя в кресле у стола полковника с длинной, приставной столешницей для совещаний, терпеливо закрутил мельницу большими пальцами.
— И как? — сурово спросил Журавлев, сжимая трубку телефонного аппарата толстопалой, грубой рукой рабочего, — нет?
В достаточно просторном кабинете начальника Особого отдела округа было душновато. Натопили неслабо. Желтый свет плафонов поигрывал на лаковом столе бликами. Пахло нафталином, бумагой и лаком для мебели.
Орлов некоторое время рассматривал портрет Брежнева, висевший за спиной усатого, с широким, но будто бы вырубленным из камня лицом полковника.
Впрочем, очень скоро взгляд капитана упал на две, лежавшие перед Журавлевым папки с тесемками. Одна из них несла на себе гриф «Янус-1». Другая — «Янус-2». И обе были очень тоненькими. Казалось, на столешнице лежали лишь обложки из серого, грубого картона, не содержащие внутри никаких, ну совершенно никаких материалов.
Орлов знал, что это не так.
Журавлев прекратил отчитывать кого-то по телефону. Положил трубку так, что даже звякнул диск телефонного аппарата.
— Лоботрясы, — зло выдохнул Журавлев, — ниче сами сделать не могут. На любой, понимаешь ли, пук им чуть ли не резолюцию подавай.
Словно вспомнив, что в кабинете есть еще кто-то помимо полковника, Журавлев поднял на Орлова строгий взгляд своих голубых, уже немного выцветших глаз.
— Ну так что там? Докладывай, капитан, — пробурчал Журавлев, — как идет разработка этого твоего Селихова?
— Как и раньше, товарищ полковник, — Орлов безмятежно пожал плечами, — туго. Родственники братьев Селиховых чисты. Не подкопаться. Павел служит себе в десанте. Вернее, лечится. Ранение получил, но легкое. А Александр… Александр проходит курсы и…
— Ты хочешь сказать, — Журавлев наградил капитана Орлова суровым, полным скепсиса взглядом. Совсем таким, каким профессор награждает нерадивого студента, — что сам же надоумил меня на проведение этого «Януса», и сам же не можешь предоставить никаких реальных результатов?
— Разрешите продолжать? — невозмутимо спросил Орлов.
— Ну что ж, — Журавлев засопел. — Продолжай, коль есть что сказать.
— Зацепка все-таки есть, — проговорил Орлов. — Военком краснодарский, что братьев распределял. Что-то с ним не то. Все еще разрабатываем. Подробности в моем рапорте и пояснительной записке к нему, товарищ полковник.
Журавлев открыл папку с грифом «Янус-2», понял, что ошибся и тут же взялся за другую. Раскрыл «Янус-1». Бегло просмотрел пару страниц на тонкой, желтоватой бумаге.
— Думаешь, он все-таки причастен к этому «Зеркалу»? — спросил Журавлев.
— Сложно сказать, товарищ полковник, — Орлов вздохнул. — Разработка продолжается. Но косвенные признаки того, что Александр Селихов все же не тот, за кого себя выдает, у меня имеются. Вернее… Даже не признаки. Соображения.
— То есть домыслы?
— Так точно. Можно сказать и так, — Орлов удержался от того, чтобы закатить глаза.
— И что же это за домыслы, позволь поинтересоваться? — Журавлев терпеливо разгладил усы.
— Я полагал, что в ходе прохождения курсов прапорщиков мы поместим Селихова в предсказуемую, управляемую среду, где за ним будет проще наблюдать и контролировать. Другими словами — проще разработать.
— И?
— И… — Орлов снова вздохнул, — И Селихов, по всей видимости, это понимает. Мы пытались подослать к нему уже троих информаторов. Все — под прикрытием. Каждому дан приказ ни в коем случае не раскрывать себя. Но Селихов каким-то образом… выявляет их. В открытый конфликт не вступает, но не дает информаторам втереться к себе в доверие. Не дает им выстроить с собой связь.
— Или он просто нелюдимый человек? — Журавлев, казалось, заинтересовался всей этой ситуацией.
— Отнюдь, товарищ полковник, — Орлов покачал головой. — У Селихова уже появились товарищи в новом коллективе. Сам Александр там на хорошем счету.
— А их, его близких товарищей, пробовали завербовать?
— Пробовали.
— И что?
— Он не дает.
Журавлев на мгновение округлил глаза.
— Как это… не дает?
— Так, — капитан Орлов пожал плечами. — Будто намеренно ограждает этих людей от контактов с нашими информаторами. Список фамилий, тех, с кем Селихов наиболее сдружился, я, кстати, приложил к делу.
— Так… Суслов, Авакян, Самойлов, — стал перечитывать полковник, — Данильченко. Довольно много. И что? Никого из них не удается завербовать?
— Никак нет.
Журавлев задумался.
— Селихов действует мастерски, — проговорил капитан Орлов. — Он точно этому не учился, потому что школа оперативной работы в его действиях не угадывается. Селихов работает скорее интуитивно. А еще — импровизирует. И пока весьма успешно.
— Иными словами, ты, товарищ капитан, все еще не знаешь, кто он такой, — задумчивость не сходила с грубого лица полковника, — вражеский спящий агент или же просто талантливый и проницательный человек.
— Селихов подозрительно талантлив как в военном деле, так и в оперативной работе, — проговорил Орлов.
— И что ты планируешь делать дальше? — помолчав некоторое время, спросил полковник Журавлев.
— То же, что и раньше, — Орлов вздохнул. — Попробую иные способы внедрения. Может, что-нибудь и сработает.
— У тебя осталось не так много времени, капитан, — сказал Журавлев, когда подался вперед и задумчиво прикрыл усы широкой ладонью. — За два месяца ты ничего не смог. Возможно, не сможешь и за три. Ты ведь понимаешь, что будет, если ты не добьешься результатов?
Орлов молчал.
— Если мы не выявим в нем спящего агента, Особый отдел передаст дело в другой, уполномоченный на это отдел. А может быть — внешней разведке. Майор Наливкин уже давно потирает руки, желая заполучить Селихова себе. И выйдет, что ты переполошил нас зря.
Слова полковника возмутили Орлова. Он почувствовал, как внутри, в груди, клокочет резкое, колкое желание запротестовать. Заглянуть Журавлеву в глаза и сказать ровно в том же тоне, который позволяет себе с высоты звания, должности и выслуги лет этот человек: «Какой другой отдел⁈ Какой Наливкин⁈ Селихов — мой объект. Мое детище, мой вызов в конце концов. И если кто и расколет его панцирь, так это я! Именно я докопаюсь до истины. Пойму, кто же такой этот человек.»
Но, конечно же, Орлов не позволил себе подобной вольности. Более того, он даже не дал собственному телу выдать своего возмущения. Внешне капитан оставался совершенно спокойным. Выглядел даже несколько скучающим.
— Товарищ полковник, — спокойно сказал капитан Орлов. — Я вынужден возразить. Даже в случае, если Селихов не связан с «Зеркалом», его можно использовать как материал…
— Прежде чем использовать, хотя бы разработай, — перебил его Журавлев. — Придумай, как к нему подобраться. Американца ты уже потерял. А скоро потеряешь и твоего «Януса».
— Не потеряю, товарищ полковник.
Орлов заметил, что его голос прозвучал несколько жестче, чем он этого хотел. Оперативник мысленно отругал себя за то, что так не кстати потерял самообладание.
— Да? — Журавлев, между тем, нахмурился. — И как же ты это сделаешь? Может, и план действий у тебя есть?
— Есть, товарищ полковник, — на этот раз Орлов успокоил тон собственного голоса.
— И какой же?
— Если не выйдет в училище, — сказал Орлов, — я достану его по месту службы. Потому что к тому времени, как Селихов прибудет на заставу мангруппы, там уже появятся мои люди.
От автора:
НОВИНКА! 🔥
Мой 2007-й это не про значки и чёлки. Он про рёв трибун, свободу, дружбу, сбитые кулаки и футбольную страсть. Только сперва мне нужно исправить ошибки прошлого:
— … Таким образом, ключевой принцип, товарищи слушатели, — это недопущение ввязывания в беспорядочную огневую схватку, — проговорил лектор, молодой, лет тридцати, капитан по имени Вадим Игоревич Артемьев. — Обнаружив противника, командир обязан: доложить, оценить, отойти на выгодный рубеж и лишь затем действовать по утверждённой схеме.
В аудитории стояла тишина, прерываемая лишь едва слышным скрипом карандашей и ручек по бумаге. Кто-то покашливал. Кто-то, переворачивая страницу, зашуршал бумагой.
Несколько десятков слушателей курсов — большинство афганцы, имевшие за спиной определенный боевой опыт, сидели за партами. Будто внимательные студенты, слушали они преподавателя.
— Любая самодеятельность, — продолжал капитан Артемьев, расхаживающий у доски с учебником в руках. Стройный, прямой, высокий, он напоминал указку, — любая «афганская импровизация» ведёт к неоправданным потерям и срыву задачи. Запомните: устав написан кровью, но не той, что проливают из-за собственной глупости. Ваша задача — чётко следовать алгоритму. Как сказано в Боевом уставе, глава четвёртая, пункт…
— Слышь, Сань, — позвал меня вдруг Чижик.
Я, похлопывая по пустой странице концом карандаша, отвлёкся от собственных мыслей. Глянул на сидящего со мной за партой старшего сержанта.
Чижик, а вернее, Сергей Чижков — невысокий, но коренастый парень с улыбчивым, кругловатым лицом — служил до курсов мехводом в одном из мотострелковых подразделений контингента советских войск в Афганистане и отличался лёгким, весёлым характером. Но вместе с тем и определённой легкомысленностью.
Какое-то время мне даже казалось, что Чижик — очередной информатор КГБ, поэтому сначала я относился к нему с большой осторожностью. Не подпускал близко. Однако, узнав старшего сержанта получше, понял — он слишком уж болтлив, чтобы быть стукачом.
И как оказалось, я не ошибся в своих выводах.
— Чего ты?
— А у тебя ж это… — Чижков в свойственной ему манере легко улыбнулся, зашептал: — у тебя ж на этих выходных увал будет?
— Будет, — пожал я плечами.
— А чего это они? Два месяца тебя с учебки не выпускали, а тут на тебе!
Признаться, меня и самого интересовало такое изменение в «политике партии». Два месяца, под разными, иной раз весьма абсурдными предлогами, меня не выпускали в город. Не давали увольнительную. А тут, и вправду, — на тебе. Разрешили выйти за стены учебки.
Конечно, меня несколько насторожило подобное событие, однако, рассудив, что это неплохой шанс закончить кое-какие дела, я решил им воспользоваться. И, конечно же, собирался оставаться начеку.
В конце концов, моё полупассивное сопротивление КГБ продолжалось. Я знал, что меня пытаются поймать на удочку. КГБ знало, что я прекрасно отдаю себе отчёт во всём происходящем. Даже некоторые преподаватели, как мне казалось, были в курсе. Не говоря уже о части солдат, что проходили курсы прапорщиков.
К слову, встретили меня здесь, в школе связи, неплохо. Поначалу коллектив, в котором мне предстояло учиться, отнёсся ко мне как к какой-то знаменитости. Как оказалось, многие солдаты знали о некоторых моих, скажем так, «достижениях» на службе. То и дело я слышал в свой адрес: «Селихов? А это не ты тогда…» Или: «А ты ж погранец, на заставе служил. Шамабад, да? Ох, и как вам тогда, когда духи навалились, сложно пришлось?..» Ну и прочее в том же духе.
Конфликтов почти не было. Солдаты-афганцы, а по сути суровые мужчины, успевшие хапнуть войны как надо, но всё ещё носившие при этом лица совсем молодых людей, относились друг к другу с осторожной вежливостью. Если сначала и вспыхивали какие-то ссоры, то в сущности они почти так же быстро затихали. И способствовала этому не только строгая дисциплина. Каждый отчётливо понимал — перед ним не зелёный дух, не черпак и не слоняра. Перед ним — солдат. Закалённый в бою человек, видевший достаточно крови. Крови как вражеской, так и собственных товарищей.
И всё же я чувствовал к себе какое-то особое отношение. Сокурсники уважали меня. Кое-что знали о том, что я пережил. Однако в тесном коллективе сложно скрыть «игры», что устроили вокруг меня особисты. И потому очень скоро появились слухи о том, что мной интересуется КГБ. Слухи эти изменили и отношение окружающих. Солдаты стали относиться ко мне дружелюбно, вежливо, но отстранённо. Никому не хотелось, как выразился сержант Игорь Удавенко, чей отец в молодости отмотал срок за кражу, в «блудняк».
И меня такое положение дел вполне устраивало. Меньше контактов — меньше возможностей у особистов подобраться ко мне как можно ближе.
— Не знаю, Чижик, — сказал я тихо, — ну раз уж дали увольнительную, почему бы мне ею не воспользоваться?
— Ну так и я о том же! — Чижик улыбнулся шире, и от того веснушки на его смуглом лице, казалось, выделились ещё сильнее. — Мы вот в кино собрались. Ты как? С нами не хочешь?
— Да? И кто «вы»? Кто пойдёт?
Я настороженно напрягся, но ничем не выдал Чижику своего состояния. В тоне моего голоса, в моём вопросе прозвучало лишь открытое на первый взгляд любопытство. И никакой подозрительности.
— Ну… Лёня Снигирёв, Димка Петров, Буджерин Данилка. Ну и я. Хочешь? Давай с нами. Я тебя приглашаю.
— Лёня Снигирёв, говоришь? — Теперь улыбнулся я.
А вот Чижик изменился в лице. Он привык, что каждый раз, когда я показывал ему такую, на первый взгляд простодушную улыбку, стоит ждать подвоха.
Например, в первый раз Чижик увидел её после того, как я отвадил от себя первого информатора.
Им оказался мой сокурсник — старший сержант по имени Костя Давыдовский. Костя, строя из себя «хорошего парня», пытался подружиться со мной и втереться в доверие. Ну и выведать, как я понял по его вопросам, моё «истинное» отношение к службе, офицерам и событиям в Афганистане.
Очень быстро я понял, что просто игнорировать его не выйдет. И перешёл в наступление. Взял да и подпустил Костю к себе. Вот только Давыдовский, вместо информации, которая могла бы меня скомпрометировать, получал в ответ на свои вопросы чуть ли не цитаты из устава. В конце концов он понял, что я издеваюсь над ним, когда в один вечер, в курилке, на каждый его вопрос я принялся отвечать советскими лозунгами. Пусть иногда и невпопад.
Как и следовало ожидать, после того случая Давыдовский потерял ко мне интерес.
А потом, через какое-то время, когда Чижик спросил: «Ты чё? С Костяном поругался? Вроде ж дружили», — я именно с такой улыбочкой ответил ему: «Да ну. Занудный он какой-то. Одни уставы да лозунги на уме».
Чижик одним из немногих был свидетелем наших с Костей Давыдовским «игр в шпионов» и именно тогда, видимо, стал что-то подозревать.
Потом я прямо развил его сомнения, а заодно и проверил самого Чижика.
Однажды мне передали письмо, якобы написанное моим братом Сашей. То, что письмо подставное, я понял почти сразу. Почерк подделали талантливо, но отличить его от настоящего было нетрудно. Больно аккуратно написали. А у Сани, пусть он и отличник был — почерк просто туши свет.
В письме Саша жаловался на службу. Жаловался на поведение командиров и сослуживцев.
И этим нытьём особисты окончательно выдали себя. Саша всегда был тихим, крайне неконфликтным парнем. Но парнем, умевшим за себя постоять, а главное — не привыкшим жаловаться по пустякам. Кроме того, я прекрасно знал, что служба в ВДВ складывается у него совсем неплохо.
Особисты ждали, что я напишу ответ, в котором, по-братски, разделю с ним его переживания, а может быть, поддержу в его недовольстве.
Но я поступил иначе — просто пошёл к замполиту курсов. Сел напротив, прочитал письмо вслух и сказал: «Товарищ майор, прошу вас как политработника разобраться. Мне пришло это письмо от имени моего брата-десантника. Судя по содержанию, у него серьёзные проблемы с морально-психологическим состоянием и, возможно, с политическим воспитанием в его части. Как старший брат и комсомолец, я не могу это оставить без внимания. Прошу вас оформить соответствующий запрос в Особый отдел его соединения для проведения с ним профилактической беседы и оказания помощи».
Замполит сначала выпучил на меня глаза, а потом промямлил что-то вроде: «Посмотрим, что можно сделать».
Я больше чем уверен, что дело не вышло дальше кабинета замполита. Ну максимум — кабинета особиста, который готовил такую провокацию.
И только через пару дней после этого, когда мы с Чижиком умывались перед отбоем, он спросил:
— Ну чё, Сань? Брату-то ответил? Как он там?
— Да нет ещё. Всё думаю, что написать. А ты как считаешь что мне ему ответить? — спросил я.
— Ну… — Чижик задумался, смывая с лица остатки мыла. — А сам придумать не можешь, что ли?
— Да в голову ничего не идёт. Да и ничего не происходит. Один день — точно как другой.
— А о чём он там пишет, если не секрет? — несколько смущённо спросил Чижик.
— Жалуется, — пожал я плечами, вешая на шею полотенце. Ну а потом кратко изложил содержание письма.
Чижик нахмурился.
— Ты, конечно, извиняй, но брат у тебя нытик какой-то. Чего он там говорит? Часы у него свистнули? Старик докопался? Тоже мне… проблема. Обычное дело. Щёлкать клювом меньше надо.
— Ну вот так ему и напишу, — с той самой, хитроватой улыбкой ответил я. — Чтобы не щёлкал.
Ответ Чижика оказался в высшей степени наивным и простым. Он просто не углядел в нём возможности для провокации. И это дало мне понять, что, по крайней мере пока что, Серёгу Чижкова никто в шестёрки не завербовал.
А вот недавно, пару недель назад, Особый отдел что-то совсем вразнос пошёл.
Объявили среди ночи внезапную проверку казармы. По какой причине — конечно же, солдатам никто не сообщил. Правда, узнал я её довольно быстро. Всё потому, что местный офицер особого отдела нашёл у меня в тумбочке подброшенный компромат: трофейный пакистанский складной ножик и валюту в виде мятой-перемятой купюры номиналом в один доллар. Но больше всего меня удивил самиздатовский томик солженицынского «Архипелага ГУЛАГ», криво отпечатанный на плохой бумаге.
Когда капитан особого отдела задал мне свой суровый и весьма очевидный вопрос: «Это чьё?» — я и бровью не повёл. Вместо этого спокойным, даже ледяным тоном ответил:
— Товарищ капитан, это явная провокация. Эти предметы мне неизвестны. Прошу немедленно изъять их для дактилоскопической экспертизы и опроса всех лиц, имевших доступ к казарме в последние сорок восемь часов. Также прошу зафиксировать, что нож — образца 1978 года, поставлявшийся в Пакистан, что может свидетельствовать о попытке дискредитации участника операции по его перехвату.
Капитан побледнел, но в лице не изменился. Потом пробубнил что-то невнятное и распорядился просто изъять находки. Ну а дело в конце концов замяли. Лишь провели со мной беседу, в которой я «искренне» возмущался и готов был всячески содействовать следствию в поисках того мерзавца, что подкинул мне эти предметы.
И всё же я не упустил возможности подшутить над присутствующим на беседе особистом.
— Товарищ капитан, проведена ли экспертиза вещей? Если да, найдены ли отпечатки пальцев злоумышленника?
Особист покраснел от злости, но ничего внятного ответить не смог. Тогда начальник курса майор Хмельной поспешил отпустить меня в расположение.
В общем, за последние два месяца случилось много интересного. И что-то мне подсказывает, что будет этого самого «интересного» ещё больше.
И именно в тот раз очень многие из моих сокурсников смогли разглядеть в произошедшем нашу с КГБ «игру». В том числе и Чижик, который в этом окончательно убедился и решился задать мне прямой вопрос. Не моргнув и глазом, я рассказал ему о происходящем.
— Так а чего ж ты со мной водишься, Саня? — спросил тогда удивлённый и даже будто бы обиженный Чижик. — А вдруг я тоже информатор?
— Ты-то? Самому не смешно? — спросил я с улыбкой.
И мы звонко, почти в один голос рассмеялись.
— Ну да, Лёня Снигирёв, — полушепотом ответил Чижик под монотонные звуки преподавательского голоса. — А что?
Не сказав ни слова, я обернулся. Глянул на Снигирёва, сидевшего на предпоследней парте соседнего ряда. Сержант что-то старательно писал.
— Сам знаешь, что, Чижик, — ответил я.
Чижик нахмурил белесые, едва очерченные на лице брови. Тоже обернулся. Потом взглянул на меня.
— Что? Ты и его тоже подозреваешь? Думаешь, он подсадной?
— Я не думаю, Серёжа. Я знаю.
— Да ну не, — Сергей Чижик торопливо покачал головой. — Нормальный он парень. Никакая ни шестёрка. Чего он такого сделал-то? Чего ты его в стукачи записал-то?
— Пойти в кино — его идея? — спросил я бесстрастно. — И тебя он попросил кого-нибудь ещё с собой взять? Ну, чтоб веселей было. Так?
Небольшие, ярко-голубые глаза Чижика округлились от удивления.
— А ты откуда знаешь?
Ничего не ответив, я лишь в очередной раз улыбнулся и пожал плечами.
Чижик настороженно обернулся. Снова взглянул на Снигирёва. Быстро отвернулся, когда заметил, что тот почувствовал на себе чижиков взгляд.
— Слышь, Сань… — шепнул Чижик. — Но я всё равно пойти хочу. Там, в субботу, «Пираты двадцатого века» показывать будут. А я давно посмотреть хочу.
— Можешь идти с ними, если хочешь, — добродушно сказал я. — Но я пас. Но только учти — если пойдёшь, мы с тобой уже не сможем дружить, как раньше.
— Это почему же? — удивился и даже расстроился Чижков.
Казалось, он попытался скрыть свои эмоции — успокоить стремившиеся подпрыгнуть брови. Да только вышло у него не очень хорошо. Слишком живым было его лицо. Слишком открытой душа.
— Тебя могут завербовать, если поймут, что я не иду, — пожал я плечами. — Увольнительная, её неформальная обстановка — благодатная среда для таких делишек.
Чижик погрустнел. Замолчал.
— … И ни в коем случае не поддаваться искушению навязать противнику ближний бой в невыгодных для себя условиях, — продолжал тем временем читать свою лекцию капитан Артемьев. — Город, как и горы, — это территория, где ваше главное оружие — не автомат, а терпение и расчёт. Броситесь вперёд — попадёте в засаду. Проявите выдержку — противник сам себя обнаружит. На войне, как в математике, действуют строгие законы, и главный из них — закон сохранения сил…
— Знаешь, Саш, — снова заговорил вдруг Чижик, — я, наверное, не пойду. «Пиратов» же не последний день в кино крутят, да?
— Наверняка не последний, — улыбнулся ему я.
— Ну… — После небольшой паузы заговорил Серёга, — ну а ты что планируешь делать?
— Есть у меня в городе дело одно. Вот его и планирую.
— Что за дело? — Чижик заинтересовался. — Мож, тебе помощь какая нужна? А? Я…
— Старший сержант Чижков! — Капитан Артемьев отложил мел и повернулся к нам. Слушатели подняли головы. В классе наступила тишина, прерываемая лишь скрипом табурета, на котором кто-то невольно дёрнулся. — Раз уж ваша беседа кажется вам важнее тактики огневого контакта, проиллюстрируйте её практическим примером. Подойдите к карте.
Чижик побледнел, поднялся, сделал несколько неуверенных шагов к учебной доске, где висела карта горно-пустынной местности.
— Вы — командир разведдозора, — продолжил Артемьев, взяв указку. Его голос стал холодным и отчётливым, как приказ, отданный на плацу. — В точке «Четыре» вы обнаружили следы противника: отпечатки ног, гильзы, следы бронетехники. Ваши дальнейшие действия? По уставу. Подробно.
Чижик замер, его глаза судорожно бегали по условным обозначениям. Он бормотал что-то про доклад и наблюдение, но связной картины не выходило.
— Не хватает конкретики, — отрезал Артемьев, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Садитесь. Двойка. Старший сержант Селихов. Продолжите. Только, — он сделал едва заметную паузу, — давайте обойдёмся без лирических отступлений про «афганский опыт». Чистый алгоритм.
Я встал. В классе все замерли, будто выдох застрял в двадцати глотках разом.
— Товарищ капитан. Алгоритм согласно БУС, часть третья, — начал я ровным голосом, стоя по стойке смирно. — Первое: немедленная организация круговой обороны на удалении не менее пятидесяти метров от обнаруженных следов. Второе: высылка дозора не более трёх человек для уточнения направления движения, с обязательным условием — их маршрут не должен пересекать видимый след.
Я сделал маленькую паузу, видя, как Артемьев готовится вмешаться, но продолжил, чуть усилив голос и не дав ему перебить меня:
— Третье: установление наблюдения не за самими следами, а за подходами к ним. Наши следы тоже могли заметить. Четвёртое: доклад по радио с кодовым словом «Повтор» — это означает, что информация требует перепроверки, и запрос на инструкции о дальнейшем сближении или отходе.
Артемьев открыл рот, но я и в этот раз не дал ему вставить слово:
— Устав, пункт 3.12, гласит: «При обнаружении признаков противника командир обязан действовать исходя из принципа сохранения разведгруппы как основного источника информации». Следы — уже информация. Рисковать группой для сбора избыточных данных — нарушение этого принципа. Моя задача — не подтвердить то, что я уже вижу, а обеспечить живыми людьми доставку этих сведений командованию. Всё остальное — неоправданный риск.
В классе стояла абсолютная тишина. Чижик замер, разинув рот. Остальные слушатели не дышали. Я не добавил ни слова про Афганистан, но каждое моё положение било точно в цель, подкреплённое сухими цифрами устава и железной логикой.
Артемьев медленно опустил указку. Его лицо стало похожим на алебастровую маску, только мускул на щеке дёрнулся раз, потом другой.
— Вы… исключительно вольно трактуете устав и наставления по боевой службе разведки, старший сержант, — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучала не злость, а что-то вроде вымученного уважения, смешанного с досадой. — Но… в рамках заданных условий… ответ верен. Садитесь.
Он развернулся к доске, сделав вид, что поправляет карту. Его спина была ровной, даже казалась неестественно прямой.
Звонок прозвенел как приговор.
— Занятие окончено, — бросил Артемьев в тишину и вышел, не глядя ни на кого.
Аудитория тотчас же зашумела: заскрипели стулья, зашуршали страницы.
Чижик выдохнул, словно его только что отпустили из тисков.
— Чёрт… Сашка, да ты его… уставом же…
— Устав — он как автомат, — тихо сказал я, собирая вещи. — Можно из него стрелять, а можно — использовать как монтировку. Главное — знать, для чего.
Чижик хохотнул, закладываяя тетрадь в учебник. Впрочем, смешок этот так быстро испарился с живого лица старшего сержанта, что не оставил ни малейшего намёка на главенствующее в душе Серёжи несколько секунд назад весёлое настроение. Он посерьёзнел.
— Так… Так а… Что у тебя за дело, Саша? Куда ты пойдёшь?
— Личное, Сергей, — вздохнув, сказал я беззлобно, — личное дело.
«ПРАВДА ВЫХОДИТ НА СВЕТ: РАЗОБЛАЧЕНА ПОДРЫВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ СПЕЦСЛУЖБ НА ЗЕМЛЕ АФГАНИСТАНА (От собственных корреспондентов ТАСС)» — гласил заголовок газеты «Известия».
'В последнее время советской и прогрессивной мировой общественности стали известны шокирующие факты деятельности спецслужб США и Пакистана на территории дружественной ДРА. В результате совместных операций органов безопасности ДРА и советских военных специалистов была пресечена крупнейшая за последние годы операция по незаконному транзиту современных видов оружия бандам незаконных вооружённых формирований.
В горных районах провинции Тахар были обнаружены и ликвидированы скрытые склады-арсеналы, где хранилось оружие американского, британского и китайского производства. Это красноречивое свидетельство скоординированной роли Вашингтона и Исламабада в эскалации насилия, направленного на срыв политики национального примирения, проводимой руководством ДРА.
Официальный представитель МИД СССР в беседе с корреспондентом подчеркнул: 'Эти действия являются грубейшим нарушением международных норм, договорённостей и подрывают процесс политического урегулирования. В Москве и Кабуле ждут от администрации Р. Рейгана и генерала Зия-уль-Хака не голословных опровержений, а конкретных шагов по прекращению подрывной деятельности и выдаче виновных.
Мировая общественность всё громче требует независимого расследования. В ООН, по данным из дипломатических источников, ожидается внесение соответствующего проекта резолюции, осуждающей вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Разрастающийся международный скандал ставит крест на попытках представить конфликт в Афганистане как «внутренний», обнажая истинных вдохновителей трагедии''.
«Вот и первая весточка от „Пересмешника“, — подумал я. — Развязывается мировой скандал. М-да, не этого хотели наши пакистанские „друзья“. Совсем не этого».
Холод в автобусе был иной, не афганский. Тот, ночной, в горах, впивался точечно, обжигал открытые участки кожи, заставлял коченеть пальцы на металле оружия.
Этот, алма-атинский, был другим — влажным, тягучим, он просачивался сквозь ткань шинели, пробирался под воротник, обволакивал ноги в сапогах, несмотря на хриплое, беспомощное клокотание печки где-то внизу.
Я прижался плечом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном плывут серые, утрамбованные сугробы.
Запахи тоже были тыловые. Не резкие, не кроваво-металлические, а спёртые: махорка, хлеб из чьей-то сумки, тройной одеколон, зябкий запах занесённой в салон слякоти и талой воды.
Напротив сидел мужчина, явно заводской рабочий. Он приник лицом к стеклу и приоткрыл рот. Спал. Или делал вид, что спит.
Через ряд шептались две девчонки. Я заметил, как они кидают на меня смешливые, заинтересованные взгляды.
«Нет, извините, девчонки, — подумал я с улыбкой, — занят уже. У меня Наташа есть».
У входа сидела бабушка с авоськами. Везла домой картошку и душистый, видимо, всё ещё горячий хлеб. Это его приятный запах дотянулся до меня сквозь махорку и чей-то ядрёный одеколон.
Заметил я и девушку, что сидела через проход, двумя рядами ближе к водителю. Я увидел её не сразу, а когда увидел — взгляд зацепился. Не потому что красивая. Потому что… цвет волос точно как Наташин. Да и укладка похожая.
Она сидела у окна, погружённая в книгу, отгороженная от остальных тонким корешком и собственными мыслями.
Потом я увидел часть её профиля: бледную кожу щеки, тёмные ресницы, кончик носа, вздёрнутый и розовый от холода. Увидел и понял, что ничего в ней не напоминало мою бывшую и одновременно будущую жену. Ничего, кроме цвета волос.
Автобус, сдавленно крякнув, остановился. Двери распахнулись с шипящим выдохом, и внутрь ворвалась струя ледяного воздуха, а с ней — гром. Вернее, трое парней, и этот шум, с которым они вошли, казался их неотъемлемой частью.
Я обернулся, глянул на них напрямую. А они, казалось, даже и не почувствовали моего взгляда. Просто не заметили его. Парни были одеты в дублёнки, кепки-«аэродромы». Носили варежки. Их лица стали красными, но явно не от мороза. Выпивали, видать.
От них потянуло волной запахов: дешёвый одеколон «Шипр», перегар. А ещё — агрессия.
Общались они громко. Двое говорили на русском, но с характерным казахским говором — скоро, несколько гортанно. Третий их приятель был русским.
Они шагали по салону. Взгляды троицы, наглые и оценивающие, скользили по пассажирам. Я почувствовал, как их взгляды на мгновение задержались на моей шинели, на погонах. Крупный фыркнул, что-то буркнул своему товарищу, и они прошли мимо. Их интерес сместился. Всё потому, что они нашли свою цель.
Внезапно крупный тыкнул локтем в бок приятелю, его голос, сиплый и нарочито грубый, разрезал загустевшую в салоне, неловкую тишину:
— Опа! Глянь-ка, Азат, интеллигенция наша подтянулась. Читает, значит.
Его приятели хрипло захихикали. Девушка у окна не пошевелилась, но я заметил, как побелели её пальцы, сжимая переплёт книги. Она сделала вид, что не слышит, но её спина стала неестественно прямой и напряжённой.
Сонный рабочий напротив пробурчал, не открывая глаз:
— Эй, парни, аккуратнее там…
— Ты чё, отец? Место своё не нашёл? — моментально огрызнулся русский, невысокого роста, но крепкий паренёк.
В его голосе прозвучала та самая, знакомая до тошноты уверенность в безнаказанности. Рабочий махнул рукой, снова прильнул к стеклу. Не решился заступиться.
Троица, покачиваясь, подошла к полупустому ряду, где сидела девушка с книгой. Двое уселись напротив неё, через проход. Уставились на девчонку. Третий, крупный, без лишних слов плюхнулся рядом с ней на сиденье. Её плечо резко дёрнулось, прижимаясь к холодному стеклу.
— Че читаешь, умная? — парень наклонился к ней. Его голос стал притворно-заигрывающим. — Давай, просвети нас, необразованных.
Я заметил, как водитель в зеркале заднего вида на секунду встретился со мной взглядом — обеспокоенным, даже напуганным. А ещё — уставшим. И всё же не решился и он. Лишь снова уставился на дорогу.
«Ну вот, — подумал я, вставая, — опять влипну в историю».
Я направился к передним, свободным сидениям, делая вид, что хочу пересесть от сквозняка.
— А чего ты там читаешь, а? — нахально спросил здоровяк. — До-сто… Достоевский? Ну умница какая!
Дружки дылды принялись сначала мерзковато хихикать, но потом один из них, тот что был русский, заметил, что я поднялся. Его взгляд зло блеснул, когда хулиган скользнул им по мне. Пока здоровяк приставал к девушке, русский поторопился ткнуть своего дружка — широколицего казаха — в плечо. Обернулся и казах. Этот уставился на меня хищным, настороженным взглядом.
— О! Лида⁈ — Я замер на полушаге, глядя на девчонку. — Лида, ты что ли?
Девушка обернулась так, словно ее тронули за плечо. Удивленно уставилась на меня широкими, полными непонимания и страха глазами.
Мрачно обернулся и здоровяк. У этого казаха тоже было широкое, полноватое, а еще рябое лицо. Кепку-аэродром он натянул почти на брови.
— Не узнаешь меня, что ли? Это ж я, Саня! — Я растянулся в притворной улыбке.
Девушка нахмурилась, едва заметно качнула головой. Хулиганы переглянулись.
Прежде чем здоровяк открыл рот, я торопливо прошел вперед, втиснулся между рядами, заставив второго казаха, что сидел рядом с русским, убрать ноги из прохода.
— Сколько мы с тобой не виделись? Года три? — радостно спросил я, делая вид, что не замечаю ни парней, ни их напряженности, ни опасности, которую они прямо-таки излучали.
Как я и ожидал, такое мое непринужденное поведение застало их врасплох. Хулиганы, пребывая в полнейшем ступоре, переглядывались, не понимая, как им вести себя дальше.
Первым в руки себя взял здоровяк. Он открыл рот, но в этот момент девочка наконец сообразила, что сидеть сиднем — не лучшая тактика:
— С-Сашка? — начала она неуверенно, но с каждым словом тон ее голоса становился все естественнее и даже радостнее. И я услышал в нем робкие нотки облегчения. — Это ты? Мамочки… Какой красивый стал…
Девчонка вымученно улыбнулась.
Лица троих хулиганов совсем потемнели. Парни только и могли, что в полной растерянности переглядываться.
— Ну! Каши много ел, — пошутил я, и девушка несколько фальшиво засмеялась. — Пойдем вон туда, там свободное место. Расскажешь, как ты в жизни устроилась. Дружище, пропусти Лиду, услужи, а?
Здоровяк, физиономия которого выражала мрачное непонимание вперемешку со злой растерянностью, снова открыл было свой большегубый рот, но девочка уже неловко поднялась с места и принялась протискиваться между спинкой сидения и его коленями.
Дылда даже вздрогнул, когда почувствовал прикосновение бедра девушки к его собственному бедру.
— Извините, я сейчас быстренько, — лепетала «Лида», протискиваясь к проходу.
Здоровяк угрюмо посмотрел сначала на меня, потом на девушку. А потом сдвинул колени к проходу, чтобы пропустить ее.
— Лидка! Ну привет поближе! — Тут же обнял я девчонку.
Даже сквозь ее полушерстяное, приталенное пальтишко темно-синего цвета я почувствовал, как девушка дрожит всем телом.
К чести девочки, она не растерялась и несколько неловко обняла меня в ответ. Положив руку ей на плечи и подталкивая к своему сидению, я весело сказал:
— Пойдем-пойдем. Вон там свободно.
Под настороженные и обеспокоенные взгляды пассажиров я повел девочку поближе к выходу. Усадил на свободный диванчик. Сел рядом.
Троица все это время хмуро пялилась на нас. Казахи тихо переговаривались о чем-то.
— С-спасибо… — испуганно сказала девушка, когда мы, наконец, уселись. — Спасибо большое. Я так испугалась… Они…
— Еще не все, — ответил я ей тихо, но сосредоточенно. — Выйдем на следующей остановке. Если повезет — они за нами не пойдут. Ну а нет — будем импровизировать.
— Может… Может им куда-то надо? Может, все же за нами не пойдут? — испуганно спросила девушка.
— Не переживайте. Чтобы ни случилось, я с вами.
Следующие несколько минут мы ехали в полном, нервозном молчании. Строить перед тройкой хулиганов какие-то спектакли я больше не видел необходимости. Первое замешательство от внезапного моего появления и непринужденности, с которой я держался перед ними, уже прошло. Парни, наверняка, поняли, что я провел их. Поняли и, судя по злым взглядам, которыми они беспрерывно сверлили нас с девчонкой, серьезно разозлились.
Ну что ж. Это было ожидаемо.
— Скажите, — наконец решилась нарушить тишину девушка, — а… а как вас зовут?
Актриса из студенточки, которой, к слову, было лет двадцать, ну максимум двадцать два, оказалась так себе. Девчонка страшно нервничала. Она побледнела так, что даже румянец ушел с кончика носа, а глазки ее то и дело бегали, норовя зацепиться взглядом за пристально следящих за нами хулиганов.
Конечно, винить девчонку в ее нервозности было глупо. Да я и не собирался.
— Саша, — тихо сказал я, вполне себе беззаботно поглядывая на троицу парней.
— А… а меня…
— Лида? — Я хмыкнул.
— Н-нет, — девушка мотнула головой, и на ее кругловатом симпатичном личике на миг вспыхнула улыбка, — Света я.
— Ну, стоило попробовать, — я пожал плечами. — Вдруг угадал.
— Не угадали, — она замялась.
Девушка сжалась так, будто коснись она случайно плечом моего плеча, немедленно получила бы ожог не меньше второй степени.
Полминутки опять помолчали. Я внимательно, хотя и украдкой, наблюдал за парнями. Те шептались.
— С-спасибо, — вдруг поблагодарила она снова. — Если б не вы…
— Пока еще не за что.
— За то, что вступились.
Света опасливо взглянула на хулиганов. Заметив, что здоровяк сверлит ее взглядом, тут же отвела глаза.
— Может… Они все же не пойдут за нами… — сказала она, сжимая свою шапку ручками в варежках с откидными клапанами.
— Будем надеяться. Если даже пойдут, я провожу вас до следующей остановки. И не дам им сесть в автобус.
Света вдруг резко повернулась. Удивленно уставилась на меня.
— Они… Их же трое. А вы один…
— Ничего страшного, — заверил я ее и улыбнулся. — Все будет хорошо.
— Может… Может мы найдем милиционера?
— Посмотрим. Может и найдем, — сказал я, совершенно не надеясь на такую удачу. Я вообще не привык надеяться. Особенно на хорошее.
Минуты тянулись, и через широкие, грязные окна автобуса я заметил замаячившую впереди автобусную остановку. Остановка, располагавшаяся в каком-то спальном райончике, рядом с пятиэтажными панельками, оказалась полупустой.
Девушка тоже ее заметила. И в Светиных глазах отразился настоящий ужас. Она побледнела еще сильнее. Лицо ее, казалось, вытянулось от удивления. Света сглотнула.
— Готовы? — тихо спросил я.
— Я…
— Все будет хорошо. Выходим вместе.
Тормозные барабаны автобуса загудели. Он медленно подкатился к бетонной остановке. Зашипел, распахивая двери.
— Идите, — сказал я. — Я за вами. Не торопитесь.
Девушка украдкой выдохнула и встала. Надела свой вязаный беретик.
Я заметил, что из автобуса торопливо вышел рабочий. Бормоча что-то себе под нос, бабуся с авоськами принялась спускаться по ступеням вслед за ним. Девочки, что строили мне глазки, встали в очередь на выход. Одна из них, казалось, потеряла ко мне всякий интерес, а вторая посматривала на Свету с какой-то неприязнью в больших карих глазах.
Хулиганы не пошевелились. Так и сидели они на диванах, провожая нас со Светой взглядами.
— Кажется… Кажется, они не уходят, — шепнула Света, краем глаза посматривая за троицей.
— Идем, — поторопил ее я.
Мы спустились по ступенькам. Оказались в вязком, промозглом холоде Алма-Атинского вечера.
Стоявшие на остановке люди, терпеливо дождавшись, пока пассажиры выйдут, хлынули в салон автобуса.
— Кажется, кажется, они не идут, — повторила Света, но уже гораздо радостнее и с каким-то облегчением в голосе.
— Пойдем во дворы, — сказал я. — Пусть считают, что мы приехали, куда нам надо.
Мы быстро зашагали прочь от остановки. Когда достигли грязного от слякоти и песка тротуара, девушка оглянулась и испуганно вздохнула.
Троица пробивала себе путь из автобуса, нагло расталкивая последних, норовивших войти в салон пассажиров.
— Они… — хотела было выдохнуть она, но не успела.
— Все хорошо. Идем. Не оглядывайтесь, — перебил ее я.
Мы двигались по тротуару. Затем я завернул во дворы, потянув за собой и Свету. Доводить до драки не хотелось. Шумиха в училище, которая могла последовать за новостью о том, что один из слушателей курсов прапорщиков подрался в городе, мне была не нужна.
Правда, расчет не оправдался. В заснеженном вечернем дворе почти не было людей. Лишь какие-то бабульки сидели на лавочке возле подъезда. Да и они быстро ушли, когда заметили, как заходят сначала мы со Светой, а потом и троица незнакомых парней.
Девушка разнервничалась по-настоящему. Она ускорила шаг, едва не переходя на бег. Нервно оборачивалась, даже несмотря на то, что я просил ее этого не делать.
— Они… Они гонятся за нами, — снова сказала девушка, когда заметила, как и нахальная троица ускорила шаг. — Они… Я сейчас буду кричать…
— Тихо. Все под контролем, — успокоил ее я.
— Вы один! А их трое! Как вы?..
— Вон туда, к гаражам.
— Что⁈ — Девушка испугалась.
Я, не замедляя шага, глянул на Свету. Во взгляде девушки уже пробивалась откровенная паника.
— Просто доверьтесь. Все будет хорошо, — заверил ее я.
Девушка поджала пухловатые губки. Снова обернулась. Парни шли свободно, как хозяева. Что-то громко обсуждали. Шутили. Один из них мерзковато засмеялся.
Ну что ж. Если раньше целью парней была одна только Света, то теперь ею стал и я. Человек, который обманул их. Увел приглянувшуюся им девчонку прочь и тем самым высмеял их в их же собственных глазах. Кто бросил им вызов.
Мы свернули к гаражам. Они протянулись у теплотрассы. Двумя длинными строениями вытянулись гаражи, показывая нам свои разномастные, пестрые ворота.
— Куда? Куда мы идем? — не могла успокоиться девушка, постоянно оборачиваясь на преследователей.
— Куда…
Я снова не дал ей договорить. Когда понял, что я заманил их достаточно глубоко на территорию гаражного кооператива, то приказал:
— Бегите.
— Что⁈
— Бегите! Вперед и направо, спрячьтесь у теплотрассы!
Девушка, не в силах сопротивляться отданному офицерским тоном приказу, быстро засеменила ножками. Невысокие каблучки ее зимних полусапожек защелкали по асфальту. Захлюпали в слякоти.
Как я и ожидал, парни напряглись и тоже побежали к нам. Но я остался стоять у них на пути. Использовал себя, чтобы отвлечь их внимание.
— Опа-на, — переводя сбившееся дыхание, проговорил здоровяк, когда вся тройка приблизилась и остановилась в нескольких шагах от меня. — А защитничек-то смелый.
— Значит так, ребязя, — проговорил я, окидывая их полускучающим взглядом, — у вас два варианта: либо уходите, либо на земле валяетесь. Какой выбираем?
— Солдатик, да ты с дубу рухнул? — сквозь смех прыснул русский, когда вся троица рассмеялась в голос.
— Вы там, в своей армии, — сказал второй казах, что был помельче первого, — уже совсем от жизни оторвались. Не знаете, какие тут, на гражданке, бывают порядки.
— Ну, — здоровяк прищурил и без того узковатые глаза, — а порядки такие, что к чужим девчонкам лезть — это не дело.
— Повторяю второй и последний раз, — невозмутимо и очень спокойно сказал я, — уходим? Или валяться будем?
— Слышь, Амзат! — рассмеялся здоровяк. — Да ему в армейке, видать, совсем голову отбили!
— Афганец, видать, — цокнул названный Амзатом казах, — они все с придурью.
— А девка-то, поди, смылась, пока мы тут с ним распотякиваем, — посетовал вдруг русский, подозрительно шаря в карманах своей дубленки.
— Да и хер с ней, — здоровяк сплюнул. — Мало что ли у нас девок красивых? А вот таких умников не часто встретишь.
С этими словами он кивнул на меня. Продолжил:
— Таких надо учить. Чтоб знали, что не надо порядочных людей обманывать. Да, солдатик? Она ж, бабенка эта, тебе не кто. Так? Ты просто решил, что самый умный, да?
Я молчал. Ждал их следующего шага.
Здоровяк стиснул кулаки. Амзат кривовато встал, спрятав руки в карманы. Русский заозирался, убеждаясь, что вокруг нет свидетелей.
Сумерки понемногу густели. Где-то за гаражами залаял бездомный пес.
— Давай сначала по-хорошему, — вздохнул наконец здоровяк.
Я прекрасно понимал, почему они медлят. Несмотря на то, что их трое, а я один, мой уверенный и невозмутимый вид тормозил хулиганов. Нет, это не заставит их отступиться, но задержать сможет. На какое-то время.
— Ты извиняешься, и тогда мы тебя не трогаем, друг. Иди своей дорогой. Ну а нет… — Здоровяк вздохнул и вытащил из кармана самодельный кастет — кусок свинца, сжатый так, чтобы удобнее было держать в кулаке для большего веса. При этом здоровяк зло улыбнулся, продемонстрировав мне дыру на месте правого клыка.
— О! А пускай еще на колени встанет, — рассмеялся русский, уже поигрывая рукоятью складного охотничьего ножа, — и мы тогда подумаем…
— Ну давай, — перебил его я и заносчиво приподнял подбородок, состроив самую мерзкую ухмылочку из тех, что были в моем арсенале, — попробуй поставить.
Троица переглянулась.
— Ну, видит бог, мы хотели по-хорошему, — в притворном разочаровании вздохнул здоровяк.
Он пошел ко мне первым. Остальные почти сразу последовали его примеру. Русский вытащил клинок складного ножа. Злобно пробурчал при этом:
— Ну щас будет веселье…
— Значит, — вздохнул и я, — граждане-товарищи решили валяться. Ну, будь по-вашему.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: