Данный текст предназначен исключительно для ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено.

Публикация данных материалов не преследует за собой никакой материальной выгоды.

Канал не несет ответственности за распространение данного материала в сети.

“Нет красоты в печали. Нет чести в страданиях. Нет роста в страхе. Нет облегчения в ненависти. Это просто пустая трата вполне прекрасного счастья. ”

— Катерина Стойкова Клемер.

Я мчусь к гаражу сломя голову, надеясь, что Боб не надерет мне яица за опоздание на пару минут, только для того, чтобы обнаружить Темного Принца Нортсайда, который ждет меня, прислонившись к своему новенькому блестящему грузовику.

Черт.

Мой босс точно не обрадуется, что я заставил ждать самого Истона Прайса — даже не минуту, а целых пятнадцать. Я спрыгиваю с байка, снимаю шлем и неспешно иду к нему. Теперь уже нет смысла торопиться.

— Пригнал очередной "Порше", чтобы я отмывал? Если да, то я попрошу Боба содрать с тебя втридорога. Свиную кровь так просто не отмоешь, знаешь ли?

Он достает сигарету и прикуривает от своей верной «Зиппо», демонстрируя свою фирменную самодовольную ухмылку.

— Не, пацан. Сегодня просто проверить движок. Шумит немного, наверное, масло надо сменить.

— Конечно, — фыркаю я. — Дай мне минуту, чтобы переодеться, и я займусь твоей тачкой.

Эти богатые выскочки с северной части города терпеть не могут пачкать руки. Даже ради такой ерунды, как замена масла. Наверное, здорово, когда другие делают за тебя всю грязную работу.

Привилегированные ублюдки.

Хотя Истон Прайс — не худший из них. У меня нет претензий к этому так называемому Темному Принцу Эшвилла. Он всегда дает хорошие чаевые и не задирает нос, в отличие от своих зазнавшихся дружков.

Надев свой синий комбинезон, заляпанный машинным маслом, я быстро разбираюсь с его грузовиком. Буквально через двадцать минут Истон уже может катить куда подальше. Оплатив счет, он сует мне хрустящую сотню чаевых. Я засовываю купюру в карман, даже не поблагодарив. Знаю, он не из тех, кто раскидывается деньгами напоказ, и не из тех, кто любит благодарности. Как я и сказал — для нортсайдовского придурка он еще ничего.

— Ну что, есть планы на выходные? — оживленно спрашивает Боб у Истона, толкая меня локтем в бок. Не слишком тонкий способ моего босса подлизаться.

Бобу нравится, что пасынок Ричарда Прайса возит машины именно к нам, а не к какому-нибудь механику в своем районе. И он обожает этим хвастаться. Так что неудивительно: стоит нам выполнить для Истона даже пустяковую работу, как Боб уже готов лизать ему ботинки, лишь бы не потерять клиента. Он ждет, что я буду делать то же самое, но, черт возьми, это не в моем характере. Пусть подхалимничает сам.

— Завтра же Хэллоуин. Наверное, у тебя куча планов?

— Кое-что намечается, — отстраненно отвечает Истон, давая понять, что не горит желанием обсуждать личную жизнь с механиком.

— По слухам, Линкольн Гамильтон закатывает большую вечеринку в особняке бывшего губернатора. Это правда?

От меня не ускользает, как плечи Истона напрягаются при упоминании вечеринки. Или, может, при упоминании имени мертвого губернатора. Честно говоря, мне плевать, что его так задело. Вот только бы Боб проявил чуть больше такта и прекратил лезть не в свое дело.

— Странновато устраивать тусовку в том же доме, где погибли его родители, тебе не кажется?

— Они погибли уже давно. По-твоему, Линкольну нужно вечно сидеть в трауре? — холодно парирует Истон, и его обычно расслабленное лицо искажает жесткая гримаса.

— Я не имел в виду ничего плохого... — заикается Боб, беспомощно моргая.

— Разве?

Боб переминается с ноги на ногу под тяжестью своих трехсот фунтов. Зрелище не просто жалкое — оно невыносимое. Мой босс буквально съеживается под ледяным взглядом Истона.

— Мнения — как задницы. Есть у всех, — вставляю я, пытаясь разрядить обстановку.

— Верно, — усмехается Истон, переводя взгляд с Боба на меня. — И какое же мнение у тебя?

— Они мертвы. А он — нет.

Серые глаза Истона вспыхивают — мой ответ явно его позабавил.

— Хочешь прийти?

— На вечеринку в честь Хэллоуина? Ага, я пас, — бурчу себе под нос.

Проводить вечер в Нортсайде — не совсем мое представление о веселье.

— Уверен? Могу внести тебя в список гостей. Гарантирую — ночка будет незабываемой.

— Конечно, он придет! Правда же, Чейз? — отвечает за меня Боб, явно пытаясь вернуть расположение Истона.

— Добавлю тебя в список. Увидимся там, пацан.

Я сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться на очередное «пацан». Боб, наверное, сразу же уволит меня, если я еще больше разозлю его любимого клиента. А поскольку мне нужны деньги, которые я здесь зарабатываю — на еду, одежду и прочие расходы, — держу язык за зубами.

Мы оба смотрим, как его грузовик исчезает вдали, и я ругаюсь про себя, как только он скрывается из виду. Потому что прекрасно знаю, что сейчас скажет Боб, еще до того, как тот откроет свой рот.

— Ты пойдешь на эту вечеринку, Чейз. Иначе можешь даже не появляться здесь на следующей неделе.

Ага.

Я так и знал, что этот ублюдок ляпнет что-то такое.

Я лежу в постели, и усталость долгого дня, наконец, дает о себе знать. Когда вернулся с работы, у меня хватило сил только на душ и кусок замороженной пиццы, разогретой в микроволновке. Время от времени телефон вздрагивает от нового сообщения. Несомненно, какая-то девчонка из школы пытается заманить меня к себе. Дело в том, что в последнее время у меня вообще нет никакого желания с кем-то трахаться.

Ну, может быть, не со всеми. Я приподнимаюсь на кровати и слегка раздвигаю занавески — ровно настолько, чтобы видеть трейлер напротив. Как всегда, Ава трясет своей попкой под какую-то песню Дрейка, пока готовит себе нормальный ужин. Никаких полуфабрикатов для маленькой «Мисс Паиньки».

Я облизываю губы, наблюдая, как она грациозно двигается в тесной кухоньке, выкладывая на тарелку что-то невероятно аппетитное. Как в детстве, она до сих пор обожает проводить свободное время за готовкой. Интересно, какие шедевры она могла бы создавать, будь у нее хоть немного денег. Но их отсутствие никогда не мешало Аве проявлять креативность. Хотя, наверное, это плюс жизни в нашем районе. В Саутсайде приходится быть изобретательным.

Аромат из ее трейлера настолько насыщенный, что я почти чувствую его вкус на своем языке.

Энчиладас. Мое любимое.

Гребаная Ава Бейли.

Она дразнит меня не только своими соблазнительными формами, но и этим умопомрачительным запахом.

Воспоминания о временах, когда она пробовала новые рецепты и угощала меня, накатывают так же сильно, как этот насыщенный аромат. Мы были тогда такими юными. Глупыми и влюбленными друг в друга. Мы были всем, что у нас есть в этом мире, и я, черт возьми, доверял ей всем своим сердцем.

Пока она не раздавила его.

Я должен был убить его своими руками, но Ава украла у меня это.

Боже, как же я ее ненавижу.

С годами жажда мести превратилась в монстра, которого мне порой трудно контролировать. Ава была для меня всем. Но она разрушила то, чего я желал больше всего. Я не могу простить ей это. Никогда не прощу. И как бы ни трепетало мое сердце в груди каждый раз, когда я улавливаю шлейф ее ванильных духов, я все равно буду ненавидеть ее за то, что она у меня отняла. Она должна была быть на моей стороне, но вместо этого стукачнула, впустив шерифа Эшвилла в мою дерьмовую жизнь и вырвав месть из моих рук.

Почему она не могла просто не лезть?

Я привык к его издевательствам. Я выработал достаточный иммунитет, так что ни оскорбления, ни удары не могли причинить мне реального вреда. Но в тот момент, когда Ава вызвала копов на моего отца и его увезли, я понял, все навсегда изменилось.

Даже если его и посадили, рано или поздно он вернется за мной. Он найдет способ закончить то, что начал в тот день, когда избил меня до полусмерти. Единственное, чего добилось вмешательство Авы, — это дало ему преимущество неожиданности. Пока он жил с нами, я мог спланировать свой ход раньше него. Я мог подготовить месть, не спуская с него глаз. Но теперь я не знаю, когда он придет.

Или еще хуже...

Когда он придет за ней.

Я снова заглядываю в окно, и ненавижу страх, ползущий по спине. Дыхание перехватывает, будто его пальцы уже душат меня — от одной только мысли, что сначала он придет за ней, а не за мной. Ава с аппетитом откусывает кусочек ужина, и вместо привычной фантазии, как ее пухлые губы обхватывают мой член, перед глазами возникает другой образ: ее губы, раздвигающиеся в беззвучном крике, в последнем вопле о помощи, прежде чем рука моего отца навсегда заставит их замолчать.

Дыхание перехватывает еще сильнее, а сердце бешено бьется о грудную клетку.

Мне не должно быть дела до Авы. Я не должен тратить ни секунды на переживания за нее. Но, черт побери, я переживаю.

Все эти годы я пытался сломать ее. То из-за ярости от предательства, то потому, что в глубине души жаждал убедиться, что она сможет противостоять злу куда более страшному, чем я. Ни одна моя подлость, ни одно издевательство не заставили Аву отступить. Даже когда она изо всех сил старается остаться незамеченной, ее непослушные каштановые волосы и сияющие зеленовато-орехововыеф глаза делаю это невозможным. Ее красота бросается в глаза, как больной палец, сколько бы она ни пряталась под мешковатыми толстовками. Но, несмотря на всю мою жестокость, в ней осталась сила. Я лишь надеюсь, что ее хватит, чтобы отбиться от того монстра, который может за ней прийти.

Я беру в руки официальное уведомление об освобождении отца, полученное месяц назад. С тех пор как это проклятое письмо пришло, я не могу думать ни о чем другом. В первые ночи после его выхода из тюрьмы я ожидал, что он ворвется в наш трейлер, но к моему глубочайшему разочарованию, тот так и не объявился.

Что он замышляет? Он никогда не был из тех, кто прощает и забывает. Как и я, он всегда стремился к мести.

Так в чем же дело?

Где он, черт возьми?

Эта неизвестность сводит меня с ума. Я больше не тот слабый мальчишка, которого он избивал ради собственного удовольствия. Теперь я могу дать ему отпор, и как бы внезапно он ни появился — я готов.

Я в последний раз бросаю взгляд на Аву, и мои губы непроизвольно сжимаются от отвращения — отвращения к этой назойливой тревоге, которая не дает мне спать по ночам.

Что, если он придет за ней раньше, чем за мной?

Мои веки медленно приподнимаются, когда звук заведенного двигателя вырывает меня из сна. Вяло приподнимаясь с кровати, я украдкой заглядываю в окно и вижу Чейза, который присел на корточки возле своего байка, что-то там ковыряя. Я закусываю уголок нижней губы, рассматривая его загорелую обнаженную грудь. Хотя в Эшвилле уже осень, погода все еще достаточно теплая, и он не чувствует осеннего холода на своей золотистой коже. Он вытирает лоб мускулистым предплечьем, и по его рельефному прессу стекают капли пота, отчего у меня вспыхивает лицо, а внизу живота возникает приятное напряжение.

Господи, да я просто мазохистка.

Чейз годами терзал меня, а я таю от вожделения при виде него.

Аргх.

Мне нужно отвернуться.

Мне нужно сделать вид, что его не существует.

Но вместо этого мой взгляд скользит по его впечатляющему телу, представляя, какова его солоноватая кожа на вкус. В трейлере непривычно тихо — видимо, родители уехали за продуктами. Не раздумывая, я пользуюсь одиночеством. Прислонившись к стене, просто любуюсь открывшимся видом, а моя рука скользит вниз по телу. Я сжимаю чувствительную грудь, представляя, как это делает Чейз — его сильные ловкие пальцы играют с моими соском. Другая рука ведет себя менее терпеливо: она сразу устремляется ниже, к уже влажным и жаждущим ласк половым губам.

Подняв с земли бутылку воды возле ящика с инструментами, Чейз выпрямляется во весь рост, давая мне возможность рассмотреть его великолепное тело.

И оно действительно великолепное.

Его черты, как у Адониса, могли бы соблазнить даже самую добродетельную душу. Как бы он ни отравлял мне жизнь, увы, я не застрахована от его чар. Мои жадные глаза скользят по его стальному прессу, а пальцы находят чувствительный бугорок, нежно дразня его, пока я не превращаюсь в сплошные нервы и не начинаю прерывисто дышать. Я представляю его пухлые губы и коварный язык, который так любит мучить меня — как он скользит между моих ног, находя ту самую точку, от которой в глазах вспыхивает белый свет. Оргазм накатывает быстро и мощно, и я кончаю с его именем на губах.

Я еще пребываю в оцепенении от того, как быстро фантазии о соседском мальчишке довели меня до края, когда открываю глаза и замираю.

Чейз больше не возится с байком. Его угрожающий взгляд направлен прямо на мою комнату, а на лице застыла такая привычная гримаса недовольства, что она лишает его природной красоты.

Черт!

Он что, слышал меня?

Он стоит так целую вечность, затем с хрустом сминает пластиковую бутылку в руке. Пнув ящик с инструментами, бросается обратно в трейлер, хлопнув дверью с такой силой, что я удивлена, как она не слетела с петель.

С чего это он вдруг так взбесился?

Неужели злится, потому что догадался, что я думала о нем?

Нет, этого не может быть. Наверное, мне показалось.

Но если он и правда услышал, не удивлюсь, если использует эту мою слабость против меня в понедельник. Он ненавидит меня до глубины души, и любое мое удовольствие считает личным оскорблением. Он заставит меня заплатить за это, как только мы окажемся в школе.

Я мотаю головой и плюхаюсь обратно на кровать, закрывая глаза рукой. Ну почему я постоянно так поступаю с собой? Он ненавидит меня. Ненавидит с тринадцати лет. Почему я просто не могу забыть его? Забыть, что мы когда-то были друзьями. Мы никогда не станем ими снова, не говоря уж о чем-то большем. Да, мое тело жаждет его, но разум должен понимать, что нельзя желать того, кто приносит только боль.

Не желая дальше погружаться в эти безумные мысли, я решаю, что пробежка — более полезный способ потратить послергазменные эндорфины. Надеваю шорты, майку и старые кроссовки. Выглядит не очень, но сойдет. Выхожу из трейлера, вставляю наушники с музыкой в уши и бегу — пока сердце не начнет бешено колотиться не от фантазий о Чейзе, а от физической нагрузки. Следующий час я только и делаю, что бегу. Я никогда не увлекалась спортом, но в беге есть что-то первобытное. Когда не хватает дыхания, мышцы горят, но ты заставляешь себя двигаться дальше. А может, мне нравится бег, потому что это максимально близко к побегу из этого места.

Я возвращаюсь вся в поту, но странно довольная тренировкой, предвкушая долгий душ. Но едва подхожу к трейлеру, как чей-то голос окликает меня, заставляя остановиться.

— Ава! — машет мне рукой Стоун Беннетт с широкой улыбкой на лице.

Я тут же улыбаюсь в ответ и подбегаю к ней. Она раскрывает руки для дружеских объятий, но я отстраняюсь — я слишком липкая от пота, чтобы обниматься.

— Навещала маму, да? — спрашиваю я, кивая на трейлер за ее спиной.

— Ага. Сама понимаешь.

Понимаю. Если кому-то и удается выбраться из этого трейлерного парка Саутсайда, он делает все, чтобы не возвращаться. Но иногда выбора нет. Стоун — умная девушка, ей удалось выбраться из этой дыры, но ее мать все еще живет здесь. Так что даже если бы Стоун хотела забыть, где провела большую часть свое жизни, ей все равно пришлось бы возвращаться. На ее месте я поступила бы так же. Мне не стыдно за то, откуда я, или что живу в трейлере. Если подумать, мне еще повезло. В южной части нашего городка есть еще более жуткие места, где можно было бы жить.

Но я искренне рада, что Стоун выбралась отсюда. Она присматривала за мной, когда родителям нужно было время на себя. Она всегда была добра ко мне, разговаривала на равных, хотя мне тогда было всего восемь. Не то чтобы она делала это намеренно. Все знают — в наших краях дети взрослеют быстро. Иначе не выжить.

Мои мысли прерываются, когда я замечаю шикарную машину, припаркованную прямо перед трейлером ее матери. Я хмурю брови, гадая, откуда у Стоун деньги на такую тачку.

— Новое авто? — спрашиваю я.

— Как будто я могу позволить себе такую роскошь. Не-а. Это машина друга моего парня, — смеется Стоун.

— Его друзья что, при деньгах? Или он сам?

— Скажем так, у всех них больше денег, чем здравого смысла. Но они хорошие ребята. Ну, большую часть времени. Мужчины — сложные существа, — она продолжает хихикать.

— И говори, — бормочу я себе под нос, и мой взгляд непроизвольно скользит к трейлеру Чейза в конце грунтовой дороги.

Мой мучитель снова возится со своим байком. Похоже, за время моей пробежки он остыл после своей вспышки гнева и решил вернуться к любимому мотоциклу.

— А, понимаю. Вы с Чейзом так и не помирились?

— Нет. Он до сих пор винит меня за то, что его отец сел в тюрьму.

Ее черты смягчаются, она сжимает мои плечи, пытаясь утешить.

— Ты же понимаешь, что поступила правильно, верно? Отец мог убить его, а ты предотвратила это. Если Чейз не способен увидеть, что ты хотела его защитить — это его проблема. Некоторые люди ничего не видят за пеленой своего гнева. Не вини себя.

— Наверное, — невнятно бормочу я, лениво пиная ногой воздух.

Она хмурит брови, замечая мое подавленное настроение.

— Знаешь, что тебе нужно? Отвлечься.

— Это то, что мне нужно? — скептически усмехаюсь я.

— Да. Однозначно. И я знаю идеальное место. Какие планы на вечер?

— Заедать стресс и смотреть что-нибудь на Netflix, — честно признаюсь я, пожимая плечами.

— Ну уж нет. Ты, Ава Бейли, идешь на вечеринку.

— Хм. Но… Не уверена, — я нерешительно прикусываю губу.

— Никаких «но»! Сегодня вечером мой друг устраивает грандиозную вечеринку в честь Хэллоуина. Только по приглашениям, и ты придешь. Я внесу тебя в список гостей.

— Список? Должно быть, это очень пафосная тусовка, — бросаю взгляд на ее «Ягуар», понимая, что Стоун теперь вращается в кругах, мне недоступных.

— Поверь, никакого пафоса. Но будет весело. Он превращает свой особняк в тематический дом с привидениями. Тебе понравится. Так ты придешь или нет?

Я снова смотрю на трейлер Чейза и на этот раз задерживаю дыхание — он смотрит прямо на нас. Он достаточно близко, чтобы слышать наш разговор. На его лице появляется фирменная надменная усмешка, от которой у меня сводит живот. Он знает, что я почти никогда не выхожу из дома. Я домоседка — но не по своей воле. Чейз позаботился, чтобы со средней школы меня никто никуда не звал. Ни на свидания, уж тем более — на вечеринки. Благодаря ему я — изгой.

С этой мыслью во мне вспыхивает внезапный бунтарский порыв.

— Да, я приду, — отвечаю я, выпрямляя спину.

Стоун замечает Чейза, и уголок ее губ кривится в многозначительной усмешке.

— Отлично. Начало в девять. Увидимся там, Ава. Ты отлично повеселишься, поверь мне.

Она поворачивается к машине, и я вдруг понимаю, что та не сказала, где будет вечеринка.

— Стоун! — кричу я, подбегая к ней. — Ты забыла сказать, где это будет.

— В поместье Гамильтонов в конце Оукли-роуд. Ты его не пропустишь.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, хотя ее слова леденят мне кровь.

Дом бывшего губернатора — последнее место, которое я сочла бы подходящим для веселой вечеринки. Ходят слухи, что особняк Гамильтонов действительно проклят — каждый, кто остается там надолго, умирает. Сначала несколько лет назад погиб Тедди Гамильтон, а в этом году — сам губернатор с женой. Говорят, некоторые заключают пари на то, когда последний выживший из рода Гамильтонов, Линкольн, покончит с собой или умрет при загадочных обстоятельствах.

Но, учитывая, что сегодня Хэллоуин, это и правда идеальное место для «дома с привидениями».

Я смотрю, как Стоун уезжает на своем шикарном спорткаре, и направляюсь к своему трейлеру. Чейз склонился над мотоциклом, сосредоточенный на работе. Я пытаюсь воспользоваться моментом и проскользнуть мимо незамеченной.

Я уже в двух шагах от двери, когда слышу его голос:

— На твоем месте я бы не ходил на эту вечеринку.

Я медленно выдыхаю и поворачиваюсь к своему безжалостному мучителю.

— Ну, ты — не я, — резко отвечаю я, скрещивая руки на груди.

— Могут случиться плохие вещи, — бросает он, не отрываясь от возни с мотоциклом, даже не удостоив меня взглядом.

«Плохие вещи уже случились», — хочу сказать я, но лишь сжимаю губы.

— Сиди дома, Ава. Так будет лучше.

— С каких это пор ты заботишься о моей безопасности? — фыркаю я.

Он приподнимает голову, и я успеваю уловить проблеск грусти в его глазах, но его тотчас же сменяет привычное презрение.

— Делай что хочешь. Мне плевать.

Я прикусываю щеку изнутри и разворачиваюсь. Типичный Чейз — выводит меня из себя парой слов.

— Ава, — окликает он, когда моя рука уже тянется к ручке двери. — Еще кое-что.

— Что?! — я резко оборачиваюсь, все тело дрожит от нервного напряжения.

Он встает, бросает гаечный ключ на землю и в три шага сокращает расстояние между нами. Дыхание перехватывает, когда он оказывается в сантиметре от меня. Я стою на ступеньках, на уровне его глаз, и такая близость смущает.

Он подхватывает прядь моих волнистых волос, выбившуюся из хвоста во время пробежки. Наматывает ее на палец и слегка тянет. Это могло бы быть милым, если бы я не знала, какой Чейз хищник. Он играет со мной — и когда его вторая рука обхватывает мое горло, я понимаю, что права.

Я замираю на месте, когда он прижимается своей грудью к моей, и этот контакт обжигает изнутри. Он наклоняется, его губы у самого моего уха, и я изо всех сил стараюсь не дрожать.

— Если я еще раз услышу, как ты выкрикиваешь мое имя, кончая, — пожалеешь.

— Я не... — начинаю отрицать, но его хватка на моей шее обрывает ложь.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы вонзить свой взгляд в меня, перехватывая подбородок вместо горла.

— Не ври, мне Ава. У тебя никогда это не получалось, — шипит он, его ноздри раздуваются от отвращения.

Мне хочется спрятаться от этой ненависти, зализывая раны в своем трейлере, но я лишь вздрагиваю, когда его большой палец грубо проводит по моей нижней губе. Его взгляд пригвождает меня стоять на месте, пока тот играет с моими губами.

— Не смей больше так делать.

— Иначе что? — огрызаюсь я с той же яростью, что и он. Внутри я бью себя за эту вспышку храбрости. Мне давно стоило понять — за дерзость всегда приходится расплачиваться.

На его губах расцветает жестокая ухмылка. Он наклоняется еще ближе, моя грудь прижимается к его обнаженной. Он должен пахнуть машинным маслом и грязью Саутсайда, но все, что я чувствую, — аромат его шампуня с зеленым яблоком.

— Скажем так, если эти пухлые губки снова прошепчут мое имя, когда ты будешь кончать, мне придется найти новые способы наказать тебя.

— Разве остались те, что ты еще не испробовал?

— Я могу придумать еще несколько, — усмехается он. — Если ты трахаешься со мной в своем воображении, будь уверена — я трахну твой ротик по-настоящему.

Мои глаза округляются.

— А если ты не усвоишь урок, я буду покрывать отметинами твое упругое тело, пока это не произойдет.

Он отпускает мой подбородок, и его рука скользит вниз по моей груди. Он сжимает набухшую грудь, сосок тут же твердеет под его прикосновением, будто жаждет лишь его грубости. Его дыхание остается прерывистым, пока ладонь исследует мое тело.

— Может, мне стоит наказать тебя прямо сейчас? — хрипло угрожает он, его пальцы играют с резинкой моих шорт.

Я не отвожу взгляда, показывая, что не боюсь его.

Но ему нравится мое неповиновение. Более того — он этим живет. Здравый смысл велит отступить, но я лишь копирую ледяную жесткость его карих глаз.

Когда Чейз засовывает руку в мои шорты, я прикусываю язык, лишь бы не застонать от удовольствия. Обнаружив, что я влажная и жаждущая, он закрывает глаза, а мои щеки пылают.

А затем, в одно мгновение, он отстраняется. Будто мое возбуждение оскорбило его, и он не может убежать от меня достаточно быстро.

Я стою с открытым ртом, пытаясь осознать произошедшее. Чейз поворачивается ко мне спиной, но замирает на пороге своего трейлера.

— Не смей ходить на эту вечеринку. Я предупредил, Ава, — рычит он со звериной злобой и захлопывает дверь с той же силой, что и утром.

Я бросаюсь в безопасность своего дома, отчаянно нуждаясь в холодном душе, и на этот раз причина вовсе не в пробежке.

Что, черт возьми, только что произошло?

Желая ослушаться его хотя бы в этом, срываю с себя одежду и бросаюсь в душ, пытаясь повторить ощущения от его прикосновений своими руками. Вспоминаю, как хорошо было чувствовать его пальцы, и жалею, что он не зашел дальше. На этот раз, кончая, я прикусываю язык, чтобы не выкрикнуть его имя.

Выйдя из душа, я заворачиваюсь в полотенце и стираю пар с зеркала. Мое лицо раскраснелось, по телу разливается удовлетворение, а в жилах все еще играет адреналин.

Уверена — Чейз запрещает мне идти на вечеринку лишь затем, чтобы я оставалась изгоем. Ему бы только видеть, как я, подобно его прихвостням, покорно выполняю приказы.

Так что какие бы угрозы он ни бросал — я пойду.

Болезненное удовлетворение, которое я испытываю, нарушая его приказ, вызывает улыбку на моем лице.

Пусть только попробует меня остановить.

Я бросаю ему вызов.

Она здесь.

Я приказал ей не приходить, но она, блядь, все равно явилась. Как упрямая девчонка, с которой я рос, Ава просто не могла не бросить мне вызов. Я был предельно ясен: сиди дома и не высовывайся.

Но разве она послушает?

Нет.

Чему я удивляюсь? Ава никогда не была покорной. Конечно, годами она могла притворяться, только чтобы я время от времени проявлял милосердие и оставлял ее в покое в школе. Но я-то знаю правду. За каждым опущенным взглядом, за каждой смиренной репликой скрывается львица, готовая наброситься, стоит мне проявить хоть каплю снисхождения. Показать слабину.

А Ава Бейли — моя слабость.

Так было всегда.

Что ж, значит, мне придется напомнить ей, кто тут хозяин. К тому времени, как я с ней разберусь, она в страхе побежит обратно в трейлерный парк, откуда ей никогда не стоило уходить.

Я держусь поодаль и наблюдаю, как она разговаривает со Стоун Беннетт. По слухам, Стоун крутит роман с каким-то мажором с Нортсайда. Ни за что бы не поверил, если бы не увидел своими глазами. Этот белобрысый громила не отпускает ее талию, помечая территорию, пока Стоун что-то живо обсуждает с Авой. Видимо, верность Саутсайду испарилась, как только на горизонте появился богатый парень. Я думал, Стоун не опустится до такого — не станет вестись на подобных типов. Особенно учитывая, кто ее отец. Этот человек вселял в других страх Божий, стоило им только заглянуться на его дочь. Ее отец был хорошим мужиком. Ну… пока не связался с моим. Тогда все и пошло под откос.

Не желая тратить ни секунды на мысли о своем отце-уроде, я переключаюсь на Аву. Не могу сдержать легкую усмешку, трогающую уголки губ. Как и я, она не нарядилась в какого-нибудь упыря для этой вечеринки. Мешковатый черный худи, узкие джинсы — весь ее вид кричит: «Мне плевать на вас, мажоры с Нортсайда». И мой член мгновенно одобряет такой настрой.

Когда Стоун предлагает Аве пройти внутрь и осмотреть «дом с привидениями», я понимаю — это мой шанс немного ее подразнить. Я знаю Аву достаточно хорошо: она впечатлена этим окружением, как бы равнодушно ни выглядело ее лицо. Она шагает с высоко поднятой головой, прокладывая путь через шумную толпу. Здесь собралось больше двухсот человек, и большинство, должно быть, из колледжа Ричфилд, поскольку за весь вечер я узнал лишь Стоун и Истона Прайса.

Кого-то другого эти богатые придурки могли бы запугать, но только не меня. И, судя по всему, не Аву. Может, ей и любопытно, как живет «другая половина», но она ни за что не даст им удовольствия почувствовать себя выше нее. Пусть мы и отбросы с Саутсайда, но гордости у нас хоть отбавляй. Легко жить с серебряной ложкой во рту. Совсем другое дело, когда тебе приходится добывать еду самостоятельно. В самодостаточности есть особая гордость, и вряд ли кто-то из этих северных пижонов это поймет.

Ава продолжает осматриваться, даже не взглянув на бесплатный алкоголь.

Умная девочка.

Кто знает, что эти мажоры в него подмешали. Пунш и открытые бутылки — прямой путь к тому, чтобы тебя накачали наркотой и изнасиловали толпой в ванной будущие банкиры с Уолл-стрит.

В отличие от большинства гостей, оставшихся внизу, Ава поднимается наверх. Громкая музыка, тусклый свет и невыносимая болтовня богатеньких ублюдков позволяют мне незаметно следовать за ней. Как акула, учуявшая кровь, я чувствую, как ее спина напрягается. Она оборачивается, пытаясь разглядеть, кто идет за ней, но я успеваю прижаться к двери и натянуть капюшон, скрывая свои светлые волосы.

Ава озирается по сторонам и успокаивается, решив, что никто не обращает на нее внимания.

Тебе стоит быть сообразительнее, детка.

Она идет по длинному темному коридору, открывая одну дверь за другой, лишь мельком заглядывая внутрь. Так продолжается, пока ее любопытство к жизни «сливок общества» не начинает угасать. Но все меняется, когда та открывает последнюю дверь и в ужасе зажимает рот ладонями.

Что за хрень?

Она медленно заходит в комнату, полностью исчезая из моего поля зрения. Не видеть Аву даже секунду — нервирует, поэтому я стремительно преодолеваю коридор. Остановившись на пороге, замечаю, что свет она не включила, но лунного света из-за полупрозрачных штор достаточно, чтобы разглядеть и ее, и то, что привлекло ее внимание. Ава замерла посреди просторной спальни, уставившись на свежую надпись на стене. Что-то, похожее на кровь, образует странный символ над большой кроватью. Под жуткой пентаграммой выведены зловещие слова: «Все зло должно умереть».

Ава продолжает осмотр, совершенно не обращая внимания ни на что другое. Настолько, что даже не замечает, как в комнате появляется еще один человек, и не слышит, как я закрываю за нами дверь. Бесшумно сократив дистанцию, я резко прикрываю ей рот ладонью, заглушая крик, а другой рукой хватаю ее за бедро, прижимая к себе.

— Любопытство сгубило кошку, Ава, — шепчу я ей на ухо.

Она пытается вырваться, но ей не справиться со мной. Я тащу ее к кровати и опрокидываю на нее, нависая сверху.

— Кажется, я говорил тебе не приходить сюда сегодня. Ты ослушалась, Ава. И я не могу это просто так оставить, — тихо произношу я, обвивая ее волосы вокруг запястья и резко дергая, чтобы она не могла опустить голову, пока ее тело в ловушке подо мной.

Ава продолжает яростно вырываться, но не может сдвинуться ни на дюйм. Краем глаза она все еще видит мое лицо, и я нарочно оскаливаюсь в самой жестокой ухмылке, давая понять — сегодня ей не повезло. Ее прекрасные каре-зеленые глаза мечут в меня молнии, но она по-прежнему в ловушке. Я усмехаюсь ей прямо в ухо, зная, что это выбесит ее еще сильнее. Мне нравится ее борьба — почти так же, как нравится чувствовать ее тело под собой. Особенно когда ее задница прижимается к моему члену.

Я облизываю губы, размышляя, что еще мог бы с ней сделать на этой кровати, когда маленькая плутовка изо всех сил впивается зубами в мою руку, прокусывая кожу до крови. Если до этого я не был достаточно возбужден — теперь, черт возьми, это исправлено. Ее язык невольно касается раны, которую она сама же и нанесла, и я сильнее вжимаюсь в ее тело. Ее сдавленный стон — музыка для моих ушей.

— Зачем ты пришла, а, Ава? — шиплю я. — Думала, сможешь заманить в постель кого-то из этих ублюдков, как Стоун? В этом был твой план? Ты действительно верила, что сможешь заинтересовать одного из этих богаты ублюдков настолько, что он вытащит тебя из Саутсайда?

Она медленно качает головой, и я слегка ослабляю хватку.

— Ты такая же, как я, Ава. Мы — отбросы Эшвилла, и это навсегда.

Я резко шлепаю ее по заднице, и она снова глухо вскрикивает.

— Если ты думаешь, что, размахивая своей киской перед этими парнями, сможешь заставить их «поиграть с огнем», то ты еще тупее, чем я предполагал. Они воспользуются тобой, сломают и выбросят, как вчерашний мусор.

Она внезапно замирает, почти переставая сопротивляться. Эта неожиданная покорность сводит меня с ума. Я лишь дразню ее, зная, какие слова выведут ее из себя, но то, что она не спорит, пробуждает во мне ревнивого монстра.

— А может, тебе именно этого и хочется? Тебе нравится, когда тебя используют, Ава? Это заводит тебя? — спрашиваю я таким хриплым голосом, что едва его узнаю.

Свободной рукой я сжимаю ее плоть, а коленом раздвигаю ее ноги шире. Провожу ладонью по джинсам в районе киски — даже сквозь ткань чувствую, как она пышет жаром.

— Если тебе нравится, когда с тобой обращаются как с вещью, то я тоже так могу. Хочешь?

Она остается совершенно неподвижной подо мной, и это выбешивает меня до предела. Я убираю руку от ее рта, но еще сильнее запрокидываю ее голову назад, дернув за волосы.

— Отвечай, Ава. Насколько плохо я могу с тобой обращаться?

— Сомневаюсь, что ты способен на более плохие вещи, чем уже сделал, — ее голос дрожит от сдерживаемых слез.

Я отстраняюсь, чтобы перевернуть ее лицом к себе. Она приподнимается на локтях, все еще полулежа.

— Я говорил тебе не приходить сюда сегодня, Ава, — повторяю я, будто ее непослушание — единственная причина, по которой я веду себя как последний ублюдок.

— Я не принадлежу тебе, Чейз! Я могу делать все, что захочу! — огрызается она, и слезы наконец застилают ее глаза.

Я снова нависаю над ней, грубо хватая за подбородок, чтобы она смотрела мне прямо в глаза.

— Думаешь, не принадлежишь? — рычу я, приближаясь к ее сочным губам. — Ты моя, Ава! И я сделаю с тобой все, что захочу, и когда захочу. Если ты надеешься, что я позволю какому-то богатому ублюдку прикоснуться к тебе, то глубоко ошибаешься.

Она скалится не менее злобно, чем я, но не отводит взгляда.

— Отпусти меня, Чейз. Немедленно.

Я фыркаю и поворачиваю ее голову к стене, чтобы она увидела зловещую надпись.

— Эти ублюдки причинят тебе куда больше страданий, чем я когда-либо смогу. Убирайся, пока можешь. Или, клянусь, я переброшу тебя через плечо и вынесу отсюда.

— Я ненавижу тебя, — заикается она, но в ее глазах не ненависть, а боль. И на мгновение я сам ненавижу себя за это.

— Иди домой, Ава. Пока я не сделал то, о чем мы оба пожалеем, — приказываю я, отползая от нее.

Я делаю два шага назад, давая ей пространство, чтобы сбежать. И когда она проносится мимо, не сказав больше ни слова, мое сердце сжимается. Ненавижу, что она имеет такую власть надо мной. Я думал, с годами ненавидеть ее станет легче, но просто обманывал себя. С каждым днем это становится все невыносимее.

Что будет, когда мы оба достигнем предела и столкнемся в последней схватке?

Кто победит? Она или я? Или лучше спросить — хочу ли я этого?

Мой взгляд снова падает на стену, и я хмурюсь.

Возможно, Ава не единственная, кому следует свалить из этого дома.

Что-то подсказывает мне, что здесь есть куда более страшное зло, чем я.

Я в такой ярости, что выбегаю из переполненного особняка, даже не остановившись и не потрудившись попрощаться со Стоун и ее парнем Финном.

Почему я позволяю Чейзу всегда выводит меня из себя?

Почему я не могу просто забыть о нем и его жестокость? Стереть его из памяти, как будто его никогда не существовало?

Это настоящий садизм — как он умудряется лишить меня любой крупицы радости. Но и во мне есть что-то мазохистское, ведь я до сих пор надеюсь, что однажды он простит меня и мы вернемся к тому, что было раньше. Но он не простит. Он достаточно раз давал мне это понять на протяжении многих лет. Он будет держаться за свою ненависть и презирать меня за то, что в тот ужасный день я пришла ему на помощь.

Меня безумно бесит, что причиной, разъединившей нас, стала моя попытка спасти ему жизнь.

Я до сих пор помню тот день в мельчайших деталях. Как сжалась в комок на кровати, зажав уши ладонями, пытаясь заглушить ругань его отца. Весь трейлерный парк слышал, как Чейз кричит от боли, но никто даже и пальцем не пошевелил, чтобы остановить это.

Я больше не могла терпеть. Выскочила на улицу и рванула к его трейлеру, дверь которого была заперта изнутри. Я была тощей тринадцатилетней девчонкой, которой не хватало сил даже открыть банку соленых огурцов, не то что выбить дверь. Единственное, что я могла — смотреть в окно и видеть, в какой опасности мой лучший друг.

Я никогда больше не испытывала такого страха, как тогда, когда увидела, как Такер Диксон голыми кулаками превращает лицо собственного сына в кровавое месиво. Каждая капля крови, стекавшая по лицу Чейза, лишь распаляла этого бессердечного ублюдка. Когда Чейз наконец рухнул на пол, Такер окончательно потерял контроль. Он наносил сильные удары ногами в живот, ребра, голову, повсюду, куда могли дотянуться его байкерские ботинки. Каждый стон, каждый крик, которые издавал мой лучший друг, были подобны гвоздям, впивающимся в мою плоть. Я чувствовала каждый удар своим израненным сердцем.

Я не могла позволить ему убить единственного мальчика, которого любила больше жизни.

Просто не могла.

Слезы застилали глаза, когда я бежала через весь парк, ища того, кто даст мне телефон, чтобы вызвать полицию. Когда приехали копы, я рванула обратно к Чейзу, молясь, чтобы успеть. Но он лишь тупо посмотрел на меня остекленевшими глазами, когда я подбежала к нему.

— Что ты наделала, Ава? — прошептал он, его челюсть была сломана, зубы — тоже. — Что ты наделала?!

— Я спасла тебя, — пролепетала я, пока парамедики надевали на него шейный бандаж.

— Меня никто не может спасти. И уж тем более — ты.

Я никогда не забуду взгляд чистой ненависти, с которым он бросил мне эти слова.

— Что? — всхлипнула я, дрожа, думая, что отец слишком сильно ударил его по голове, раз он несет такую чушь.

— Ты все испортила! Я никогда тебе этого не прощу! Никогда! — закричал он, слезы ярости катились по его щекам, пока парамедики заносили носилки в скорую.

Прежде чем двери скорой захлопнулись, я рванула за ним, но меня остановили, спросив, родственница ли я. Я была больше, чем родственница. Я принадлежала Чейзу, как и он мне. Я уже было открыла рот, чтобы сказать это, но Чейз добил меня одним предложением: ю.

— Она мне никто. Просто назойливая идиотка, которая не умеет не лезть не в свое дело.

В тот день я умерла.

Я рыдала в подушку, его слова жгли меня изнутри. Я пыталась стереть из памяти этот его взгляд — холодный, полный ненависти. Я делала все, чтобы забыть. Ведь когда Чейз вернется домой, ему понадобится моя помощь, и он извинится за то, что сорвал на мне злость. Я понимала, каким беспомощным, должно быть, он себя чувствовал. Может, даже униженным. Я не могла отвернуться от него только потому, что он ранил мою гордость.

Но недели шли, а новостей о нем не было. Ни звонков, ни сообщений. Ничего.

Мне никто ничего не говорил.

Мне даже не разрешили навестить его в больнице.

Как только стало известно, что это я вызвала копов в трейлерный парк, люди стали избегать меня и моих родителей, как прокаженных. Даже его мать, Джанет, сказала моей, чтобы я держалась подальше от ее сына, «если мне дорога жизнь». Как будто я ее боялась. Ей никогда не было дела до Чейза. Я всегда была для него единственной семьей. Я одна заступилась за него, когда все остальные и пальцем не пошевелили. Я была единственной, кому было не все равно. Кто любил его.

С каждым днем, проведенным без него, я сходила с ума от тревоги.

Прошел месяц, прежде чем Чейз наконец вернулся домой. С гипсом на левой руке и правой ноге он выглядел таким же беспомощным, как и я. Я дождалась, пока его мать уйдут на работу, и пришла к нему с его любимым сэндвичем с сыром. Но дверь была закрыта. Я стучала и стучала, но он не открывал. Я приходила все лето, но он делал вид, что не слышит. Еда, которую я готовила специально для него, оставалась на крыльце нетронутой. Он всегда любил мою стряпню, но теперь даже не прикасался к ней.

Когда началась школа, я подумала — вот мой шанс все исправить. Он больше не сможет меня игнорировать.

Какой же я была дурой.

Он не просто игнорировал меня — он сделал так, чтобы вся школа Эшвилла знала, что я стукачка. Неважно, что я спасла ему жизнь. Важно лишь то, что я нарушила главное правило Саутсайда: никогда не жаловаться копам. Мы сами разбираемся со своими проблемами. И с тех пор все следили за тем, чтобы я не забывала об этом. Весь год я была изгоем, а когда началась старшая школа — стало только хуже.

Гораздо хуже.

После того как Чейз так отверг меня, я стала посмешищем для всех.

Девчонкой, которую можно обозвать последними словами.

Девчонкой, которую можно толкнуть на пол и показывать пальцем, смеясь.

Девчонкой, у которой воруют одежду из раздевалки, оставляя идти домой в одном полотенце.

Если кому-то хотелось над кем-то поиздеваться — это всегда была я.

Но знаете что? Я могла вынести ненависть остальных. Но именно ненависть Чейза — вот что сломало меня по-настоящему.

Мы были неразлучны. А теперь он стал моим обидчиком.

Моим мучителем.

Не стану смягчать слова. Так оно и было. И он получал удовольствие, видя, как я страдаю.

Но в последнее время с ним творится что-то странное.

Последние несколько недель он ведет себя… как-то не так. Его что-то тревожит. Обычно он не удостаивает меня и парой слов, предпочитая, чтобы другие делали за него грязную работу. Но сейчас все иначе. Он нервный. Даже напуганный.

Не знаю, почему, но даже после всех этих лет разлуки я все еще чувствую каждую его эмоцию. И одна из них, которую, как я думала, никогда больше не вижу на его лице — страх.

Неважно, как хорошо он скрывает его от остальных — я слишком часто видела, как эта тень омрачает его черты, чтобы не узнать ее сейчас.

Он боится.

Чего — я не знаю.

Я замираю на полушаге, осознав, что в своей лихорадочной попытке убежать от Чейза как можно дальше, углубилась прямо в темные дубравы леса Оукли. Даже лунный свет не может указать мне обратный путь — черные тучи полностью скрыли его холодное сияние.

Я не могла забрести так далеко.

Не могла же?

Но находясь в смятении я не могу быть так уверена. Я разворачиваюсь и надеюсь, что хотя бы шла сюда по прямой. Но с каждым шагом сомнения растут. Все вокруг выглядит одинаково — ни одной приметной детали, которую я могла бы запомнить. Я прикусываю щеку изнутри и продолжаю идти, как вдруг по спине пробегает ледяной холодок.

Точно такой же, как несколько дней назад в школе… и потом, когда шла домой. Я списывала это на паранойю — мол, последствия травли, засевшей в подсознании. Но теперь интуиция шепчет: все иначе. То же самое жуткое чувство я испытала в той комнате дома Гамильтонов.

Будто там обитала сама тьма. Она обволакивала кожу, заползала под одежду, высасывала воздух из легких. И лишь присутствие Чейза принесло облегчение. Насколько это по-идиотски?

Я обхватываю себя руками, пытаясь подавить страх, и продолжаю идти.

Это все в твоей голове, Ава. Все в порядке. Просто вернись в особняк и попроси Стоун отвезти тебя домой. Как и надо было поступить с самого начала.

Я сглатываю сухой ком в горле и заставляю себя двигаться, молясь, чтобы ноги сами нашли дорогу назад. Ветви старых дубов будто насмехаются надо мной, пока я изо всех сил делаю вид, что не напугана до смерти. Кончики моих ушей загораются, когда позади раздается хруст ветки.

— К черту все это! — вырывается у меня, и страх наконец берет верх.

Я ускоряю шаг, надеясь, что рано или поздно звуки музыки с вечеринки выведут меня назад. Но после нового треска веток, я уже не иду. Я, черт возьми, бегу. Сердце подскакивает к горлу, и я изо всех сил стараюсь не заблудиться еще сильнее. Внезапно передо мной возникает тень, заставляя вздрогнуть от ужаса. Я кричу, но нападающий резко зажимает мне рот ладонью, заглушая звук. Меня разворачивают, и я больно ударяюсь спиной о чью-то грудь, но, уловив легкий аромат зеленых яблок, готова расплакаться от облегчения.

— От кого ты бежишь, Ава? — спрашивает Чейз, и его дыхание щекочет мне ухо.

Он не ждет ответа — его ладонь все еще плотно прижата к моим губам. Едва умудряюсь повернуть голову и краем глаза вижу, как он всматривается в чащу позади нас.

Он тоже это чувствует.

То же зловещее присутствие.

Я беру его за запястье и осторожно убираю руку.

— Чейз, давай уйдем. Пожалуйста.

Он коротко кивает. Если я еще сомневалась, что мне все мерещится, то его напряженная собранность развеяла любые сомнения.

Чейз отпускает меня, но тут же переплетает свои пальцы с моими. Он почти тащит меня за собой, а я цепляюсь за его руку, будто это спасательный круг, о котором я молила минуту назад.

Вместо того, чтобы идти по маршруту, которым шла я, мы петляем между деревьями, кружа по темному лесу. Что бы — или кто бы — ни преследовало нас, похоже, отступило. Жуткое ощущение рассеялось, и по тому, как расслабляются плечи Чейза, он тоже больше этого не чувствует.

— Кажется, теперь можно вернуться, — говорю я, когда мы останавливаемся перевести дух.

— Тебя вообще не должно было быть здесь. Я сказал тебе сидеть дома. Но ты решила перечить. — Он яростно проводит рукой по своим рыжеватым волосам.

— Ты опять начинаешь? — шиплю я. — Ты мне не отец, Чейз. Не указывай мне, что делать.

— Слава богу, что не отец. За такой трюк я бы выпорол тебя так, что ты неделю не смогла бы сидеть без боли, вспоминая о моих руках на твоей заднице.

— Хотела бы я посмотреть, как ты попробуешь.

— Продолжай дерзить, и попробую. Не испытывай меня, Ава.

Я сжимаю губы, сдерживая ответ. Хотя внутри все дрожит совсем не от злости. Мое тело вспыхивает, как рождественская гирлянда, от одной только мысли о его руках на мне — даже если это причинит боль. За последние пять лет он не давал повода ждать чего-то большего, но сейчас воображение рисует картинку: я на его коленях, голая, готовая принять и наказание, и ласку… и от этого внутри все сжимается.

Он зловеще ухмыляется, пробуждая меня от моих несвоевременных фантазий. Я отступаю на шаг, и в его глазах вспыхивает знакомый хищный блеск.

— Ты будешь хорошо себя вести? В следующий раз, если я попрошу тебя остаться дома, ты послушаешься?

— Нет, — отвечаю я со всем презрением, на которое способна.

— Ты уверена, что хочешь меня ослушаться? Сейчас? Оглянись вокруг, Ава. Здесь нет никого, кто мог бы тебя спасти.

— Ничего нового. Меня никогда никто не спасал.

В его глазах мелькает чувство вины, но оно быстро сменяется чем-то другим.

Чем-то куда более опасным.

— Хочешь закричать, Ава? — угрожающи шепчет он, сокращая расстояние между нами.

— Ты меня не пугаешь, — бормочу я, моя кожа горит от его обжигающего взгляда, и я делаю еще один шаг назад.

— Неужели? — он насмешливо приподнимает бровь.

Я качаю головой, а он продолжает приближаться.

— Знаешь, если бы был на твоем месте, я бы определенно испугался. Я могу сделать с тобой все, что угодно, и никто меня не остановит.

Он не добавляет того, что и так очевидно для нас обоих. Кроме моих родителей, никому нет дела до того, что Чейз сделает со мной. Будь то уединенный лес Оукли или самое оживленное место в школе, на виду у всех.

Я смотрю налево, потом направо, ища путь к отступлению, каждый раз отступая на шаг, в то время как он неуклонно сокращает дистанцию между нами.

— Чего ты хочешь, Чейз? — спрашиваю я прямо.

— Это зависит…

— От чего? — я сглатываю.

— От того, в каком отчаянии ты сейчас находишься.

Горло перехватывает.

— Скажи мне, Ава. Как далеко ты готова зайти, чтобы доставить мне удовольствие?

— И зачем мне это делать?

— Поверь на слово, ты не захочешь видеть мою плохую сторону, — усмехается он дьявольской ухмылкой, явно намереваясь превратить меня в беспомощное месиво желания.

— Я видела твою плохую сторону последние пять лет, — выплевываю я. — Что изменится, если я вдруг стану с тобой милой?

— Все зависит от того, насколько милой ты захочешь быть. — Он прикусывает свою полную нижнюю губу так, что мои трусики теперь окончательно промокли. Его голодный взгляд продолжает осматривать меня с ног до головы, как у льва, выслеживающего газель — готового впиться в ее плоть и проглотить целиком.

— Ну что, ты решила, что это будет?

— Иди к черту, — отвечаю я преувеличенно ласково, и прежде чем успеваю сообразить, что за этим последует, он набрасывается на меня, заставляя сильно шлепнуться на задницу.

— Хм, — удовлетворенно хмыкает он, проводя большим плутуем по моему подбородку, прежде чем оттолкнуть меня и выпрямиться. — Думаю, мне нравится этот вид отсюда, — продолжает он дразнить.

Я пытаюсь приподняться, но он лишь цыкает.

— Ничего подобного. Так и оставайся, не двигайся. Тебе ведь не привыкать к грязи и дерьму, верно?

У меня щиплет глаза от его грубых слов.

— Прекрати. Просто.... остановись, — заикаюсь я, все мое тело начинает дрожать.

Он скрещивает руки на своей внушительной груди, глядя на меня свысока.

Чейз всегда смотрит на меня свысока.

— Ты хочешь, чтобы я остановился, Ава? Тогда дай мне что-то стоящее. Иначе я не вижу причин это делать.

Я смотрю на него из-под полуопущенных век. Его пронзительный взгляд — стальной, ядовитый и ошеломляющий. Но когда мой взгляд скользит вниз по его телу, я замечаю одну деталь, которая выдает его истинные чувства

Хм.

Интересно.

Очень медленно я опускаюсь на колени и кладу руки ему на бедра, чтобы не упасть. Он не отрывает от себя моих рук, но его челюсть дергается, словно он прикусывает внутреннюю сторону щеки. Я нервно облизываю губы, когда моя рука скользит по его молнии, и выпуклость под ней становится еще тверже. Я уже собираюсь освободить ее, когда он хватает меня за запястье и подбородок, заставляя остановиться.

— Не шути со мной, Ава, — рычит он, и в его глазах вспыхивает вулканическое пламя желания.

Я закрываю глаза, чувствуя, как моя храбрость вот-вот иссякнет, и беру его палец в свой теплый рот. С его губ срывается мучительный стон, и это придает мне смелости. Не спеша я открываю глаза, слегка запрокидываю голову, чтобы разглядеть выражение его лица. Чейз выглядит одновременно и испытывающим боль, и в экстазе. Когда он понимает, что я заметила его мгновенную слабость, то выдергивает палец из моего рта, и громкий хлопок разрывает окружающую нас тишину.

— Думаешь, так ты до меня доберешься? — шипит он, с раздувающимися ноздрями. — Думаешь, если ты меня удовлетворишь, я буду с тобой мягче? Ты так думаешь, Ава?

Нет.

Я знаю, что нет.

Но сейчас не мой разум отдает приказы. Мое тело и сердце — вот кто командует. И все, чего они хотят, — это заполучить хотя бы кусочек Чейза, любым доступным способом.

— Хочешь поиграть? Хорошо. Давай поиграем. Покажи мне, на что ты способна, — издевается он, но под его бравадой я улавливаю ту самую уязвимость, которую он так упорно от меня скрывает.

Когда его рука опускается к промежности, расстегивает ширинку на джинсах и высвобождает массивный член, мое сердце ускоряется. Как и Чейз, его член зловещий, опасный и красивый. В своей жизни я видела не так много членов, если не считать тех, что на Pornhub, но готова поспорить, что ни один из них не сравнится с этой бархатистой красотой всего в нескольких дюймах от моих губ.

— Теперь ты не так уверен в себе, не так ли? — ухмыляется он, выпрямляясь, чтобы убрать свой эрегированный член.

Теперь моя очередь схватить его за запястье и остановить. Он теряет дар речи от удивления, когда я приближаю голову к его разъяренному члену. Когда мой язык нежно облизывает его головку, он издает еще одно шипение.

— Ава, не надо, — шепчет он, и на этот раз мука звучит не в моем голосе.

А в его.

Я игнорирую его мольбу и осторожно беру его в рот. На вкус он как дым от костра, обжигающий, как пламя — стопроцентный Чейз. Я закрываю глаза, просто чтобы ощутить языком нежность его кожи.

— Ава, — снова хнычет он, и мое имя на его губах никогда не звучало так сладко.

Он больше не тот задира, который мучил меня в старших классах. Он — друг, которого я потеряла много лет назад. Он — мальчик, который научил меня ездить на велосипеде, плавать и делить в столбик. Он снова стал тем мальчиком, который подарил мне мой первый поцелуй и после этого сказал, что любит меня.

— Ава, — тихо шепчет он, хватая меня за волосы, а я продолжаю притягивать его к себе.

С каждым движением у меня во рту он становится только тверже, его головка ударяется о заднюю стенку моего горла. Я подавляю рвотный рефлекс, продолжая двигаться в прежнем ритме, и вскоре он рассыпается на части прямо у меня на глазах. Я поднимаю взгляд, стоя на коленях, и там, где раньше видела ненависть и презрение, теперь вижу преклонение и страстное желание.

Я уже собираюсь довести его до предела, когда тот отталкивает меня. На секунду я испытываю замешательство и боль, прежде чем он опрокидывает меня на холодную землю, прижимаясь ко мне своим теплым телом.

— Какого хрена ты это сделала, Ава? Почему? — мучительно спрашивает он, его губы целуют мою шею, затем подбородок, останавливаясь только тогда, когда достигают моего рта.

— Ответь мне! — рычит он, сходя с ума от вожделения.

— Потому что я хочу тебя, — признаюсь я, и от этого признания у меня наворачиваются слезы. — Я всегда хотел тебя.

Его веки опускаются, когда он наклоняется ко мне так близко, что мы начинаем дышать одним воздухом.

— Ты все испортила, — выдыхает он. — Мне нужно было возненавидеть тебя. Почему ты не могла просто позволить мне ненавидеть тебя? — умоляет он приглушенным шепотом и, прежде чем я успеваю ответить, целует меня.

Его рот властвует на моих неопытных губах, и я позволяю ему увлечь меня в это безумие. Его язык вторгается в мой рот, и я с готовностью подчиняюсь его натиску. Мои пальцы вцепляются в его волосы, пока он погружается в самую глубину моей души.

Чейз хочет меня так же сильно, как и я его.

Теперь это невозможно отрицать.

Он никогда больше не сможет это отрицать. Я ему не позволю.

— Чейз, — хнычу я, когда его толстый член прижимается к моей чувствительной сердцевине.

Я задыхаюсь и жажду его, но он продолжает сводить меня с ума своим неистовым поцелуем.

Но я нуждаюсь в нечто большем, чем это.

Нуждаюсь в нем.

— Пожалуйста, — слышу я свою мольбу.

— Я так сильно ненавижу тебя за то, что ты так со мной поступаешь, — бормочет он, когда его рука скользит вниз по моему телу, чтобы расстегнуть джинсы.

— Ненавидь меня, сколько хочешь, Чейз. Но продолжай любить.

Он отрывает свой рот от моего, в его глазах неподдельный страх.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я, обхватывая его лицо руками.

Он не отвечает мне. Вместо этого задирает мою толстовку, приказывая мне снять ее. Я делаю, как он требует, и удивляюсь, когда он тоже начинает раздеваться.

Он идеальный.

Я провожу пальцами по его рельефным мышцам, и он шипит от моего прикосновения. Он приходит в такое же неистовство, как и я, когда начинает стаскивать с меня джинсы. Я скидываю их пятками, и через минуту мы оба остаемся в нижнем белье.

Он встает, выглядя как царственный бог, в то время как я — распростертая на земле жертва, посланная, чтобы доставить ему удовольствие.

Его взгляд задерживается на мне, скользя сверху вниз, а рука обхватывает подергивающийся член.

— Чего ты хочешь, Ава?

— То, чего всегда хотела. Тебя.

Это признание ранит его, в его шоколадных глазах отражается настоящая боль.

— Если это твой способ сломать меня, то не выйдет. Сначала я сломаю тебя. Обещаю, — предупреждает он, но я не чувствую злобы в его словах.

Все, что я чувствую, — это нежную ласку его глаз, когда его взгляд путешествуют по моему телу. Чейз, возможно, и хотел бы отрицать это, но внутри него горит огонь, который могу погасить только я.

Я приподнимаюсь и расстегиваю лифчик, за которым следуют трусики.

— Ты ненавидишь меня? Тогда покажи мне, насколько сильно, — провоцирую я, и он снова набрасывается на меня, как дикий зверь, почуявший первую каплю крови.

Его рот на моем теле, покусывает кожу, слизывает с нее пот, пока не находит жаждущую влажную сердцевину, открытую и умоляющую сделать все, что в его силах. Его язык скользит по моим складочкам, покусывая мой чувствительный клитор, пока я не начинаю кричать. Мои крики громки и неистовы, но никто меня не слышит. Я кончаю быстро и жестко, с его именем на губах. Чейз не дает мне времени насладиться остатками оргазма. Он нетерпеливо раздвигает мои ноги еще шире, пока не оказывается прямо у входа, там, где я больше всего в нем нуждаюсь. Он серьезно смотрит на меня, в его глазах снова появляется звериный блеск.

— Тебя кто-нибудь трахал, Ава?

Я качаю головой, мое сердце все еще совершает кульбиты от оргазма, который он только что подарил мне своим языком.

— Хорошо. Потому что я бы убил этого ублюдка.

Его головка входит в мое узкое отверстие, и я вскрикиваю от боли. Он хмурит брови, подушечки его больших пальцев нежно ласкают мое лицо, пока он погружается в меня, разрушая этот барьер одним махом.

— Тебе не следовало впускать меня, детка. Теперь ты принадлежишь мне.

Быть внутри Авы — это сбывшаяся мечта, и мой самый худший кошмар.

Она принесла себя в жертву, и я сдался в ту же минуту. Словно черная вдова, раскинувшая свою паутину, она приманила меня, и я покорно приполз к ее ногам. Она с обожанием шепчет мое имя, пока я продолжаю входить в ее тугую киску. Мысль о том, что я первый, только усиливает мою потребность стать у нее последним.

— Я ненавижу тебя, — пыхчу я, когда ее лоно сжимается вокруг моей твердой длины.

— Я знаю, — шепчет она, открытая и желающая, чтобы я излил в нее всю свою ненависть.

Но это ложь.

Грязная ложь, за которую я держался последние пять лет. Ненависть — это не то, что связывает меня с Авой. Это никогда не было ненавистью. Мое сердце замирает, когда я смотрю в сияющие зеленые глаза с золотистыми крапинками, такие манящие и ясные, неспособные скрыть то, что она чувствует.

Любовь.

В ее изумительных каре-зеленых глазах нет ничего, кроме любви.

Не люби меня, Ава. Мне необходимо, чтобы ты меня не любила.

Но она любит. Лежа подо мной, обнимая меня за плечи и отдаваясь мне, она любит меня всем своим сердцем. И я, как дурак, отвечаю на ее любовь, не в силах сдержаться. Я целую ее безумно и властно. Ее вишневые губы все еще хранят мой вкус. Она стонет и вздыхает, по ее лицу текут слезы счастья. И вместо того, чтобы унизить ее, излить на нее свою ненависть, я крепко прижимаю ее к себе, желая оставаться в ней настолько долго, насколько она мне позволит.

— Чейз, — хнычет она, так близкая к тому, чтобы сорваться в пропасть, но неспособная сделать это без моей команды.

— Дай мне это, Ава. Кончи для меня, детка.

И она это делает. Как плющ, она сжимает мой член своим освобождением, провоцируя меня наполнить ее своим собственным. Я даже не воспользовался чертовым презервативом и не спросил, принимает ли она таблетки, да и сейчас мне все равно. Все, что меня волнует, — это объявить ее своей. Это самая эгоистичная мысль, которая когда-либо приходила мне в голову. Стыд и вина должны были бы захлестнуть меня, но когда я смотрю в ее насытившиеся, полуприкрытые глаза, на ее маленький розовый язычок, жадно хватающий воздух, стыд — последнее, что я чувствую. Только обладание. Одержимость. И черт возьми, любовь.

Все еще с тяжело вздымающейся грудью, я слезаю с Авы и ложусь рядом с ней, чувствуя горечь от того, что мой член покинул ее теплую плоть. Она устраивается рядом со мной так же легко, как делала это, когда мы были детьми.

— Это ничего не меняет, — лгу я.

Она приподнимается и целует меня в губы, а я придерживаю ее прекрасное лицо своими руками.

— Я просила у тебя ненависти, и ты дал мне именно ее.

— Ты никогда не была лгунье, Ава. Не притворяйся ею сейчас.

— Если это была не ненависть, то что же?

Мой взгляд задерживается на ее лице, а большой палец нежно гладит щеку. Я знаю, что хочу от нее гораздо большего. Я хочу всю ее без остатка. Я переворачиваю ее на себя, ненавидя то, как грязь испачкала ее великолепную кожу — ровно так же, как пачкают мои прикосновения.

— Если ненависть — это все, что я могу тебе дать, то забери ее всю. Я задыхаюсь в ней, — умоляю я шепотом.

С полуприкрытыми веками она проводит рукой по моему наполовину возбужденному члену, и после трех ее движений этот придурок становится твердым, как сталь. Я больше не произношу ни слова, когда она снова раскрывается для меня и опускается на мою твердость. Ее глаза закатываются, и клянусь, я не видел ничего прекраснее. То, как Ава скачет на мне, словно пытаясь высосать из меня всю ненависть, — моя собственная разновидность божественной пытки. Я хватаю ее за бедра, наблюдая, как ее груди подпрыгивают в такт, пока ее киска поглощает меня целиком.

— Ненавидь меня сколько угодно. Просто позволю мне любить тебя, как я всегда любила.

Черт!

Я притягиваю ее за затылок к себе, потому что мне нужны ее губы, пока я снова разлетаюсь на части. Она сохраняет свой уверенный ритм, а я продолжаю оставаться опьяненным всем, что из себя представляет Ава. Даже если мои слова — ничто иное, как ложь, мое тело говорит правду. Оно говорит, что хочет ее. Оно говорит, что нуждается в ней, что больше не может без нее жить. В моем поцелуе — вся моя душа, мое тело отвечает ей взаимностью, наполняясь ею во всех отношениях. Когда ее подбородок опускается, а из груди вырывается громкий крик, я устремляюсь к ее рту, чтобы поглотить его, и кончаю вместе с ней, неизвергаясь в неведомое будущее.

Удовлетворившись, что покорила меня целиком, тело и душу, Ава расслабляется, раскинувшись на мне, а на ее лице расцветает широкая улыбка.

До умопомрачения прекрасна.

Я целую ее в макушку, крепко прижимая к себе, не желая отпускать. Но спустя некоторое время, когда она начинает дрожать в моих объятиях, вспоминаю, где мы находимся, — в самой глубине леса Оукли.

— Позволь мне отвести тебя домой.

Она резко поднимает голову и кладет подбородок мне на грудь, а в ее глазах плещется разочарование.

— Уже поздно, Ава, — объясняю я, нежно проводя пальцем по ее все еще пылающей щеке.

Она вглядывается в мое лицо, пытаясь прочесть, о чем я думаю, молясь хотя бы о намеке на то, что только что произошедшее между нами, — не было сиюминутной слабостью. Когда она приподнимается и начинает тихо одеваться, я понимаю: она не нашла того ответа, на который так надеялась. Не в силах видеть боль в ее глазах, я поворачиваюсь к ней спиной и начинаю молча подбирать разбросанную одежду, чтобы одеться.

Я погружен в свои мысли, когда что-то внезапно привлекает мое внимание. Луна, уже не скрытая темными тучами, бросает свет на какой-то металлический предмет. Я поворачиваю голову через плечо и вижу, что Ава все еще сидит, опустив голову, завязывая шнурки на своих кедах. Пользуясь тем, что она отвлечена, я делаю несколько шагов к незнакомому объекту. Даже покрытый грязью, я сразу понимаю, что это пистолет — видел их достаточно, когда с нами жил отец. Я поднимаю оружие с земли и засовываю его за пояс, предварительно убедившись, что предохранитель взведен. Пусть сейчас оно и грязное, но, хорошенько почистив, я смогу выручить за него неплохие деньги. Уверен, кто-нибудь из парней в гараже отвалит за него пару сотен.

Еще раз осмотревшись вокруг, замечаю повсюду небольшие ямки, выкопанные в земле. Если бы мне пришлось строить догадки, то эти углубления, вероятно, оставил койот или красный волк в поисках пищи, привлеченный сюда запахом крови.

Все зло должно умереть.

Именно это было написано кровью в поместье Гамильтонов, всего в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Почему мне кажется, что эти слова и закопанный пистолет как-то связаны? Одно я знаю точно: что бы тут ни произошло, я не хочу иметь с этим делом ничего общего. И Ава тоже. Нам не стоит оставаться здесь ни минуты дольше. Мне не по себе, и я, развернувшись, хватаю Аву за руку, чтобы увести нас обоих как можно дальше от этого места.

Похоже, Саутсайд и близко не знает такого дерьма, которым занимаются эти ублюдки с Нортсайда.

Чем бы это ни было.

Прошло уже два часа с тех пор, как я привез нас домой, а я все еще не сомкнул глаз и не могу думать ни о чем, кроме того, чему позволил случиться в тех лесах. Ава не проронила ни слова за всю дорогу на байке, но то, как вцепилась в мою талию, сказало мне, что она не хочет отпускать ни меня, ни тот миг, что мы разделили.

Я ворочаюсь в своей постели, а на губах все еще чувствую вкус Авы.

Какого хрена ей вообще нужно было это делать?

Уже во второй раз в моей жизни она перевернула все с ног на голову, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться к тому, чем мы были друг для друга. Ненавидеть ее было проще. Потому что, когда я ее ненавидел, я мог убеждать себя, что это все, что я к ней чувствую. Любить Аву никогда не входило в мои планы, и вот я здесь, больше не в силах этого отрицать. Потребовалось лишь, чтобы она сама преподнесла себя мне на блюдечке, словно моего собственного жертвенного ягненка.

Ирония в том, что именно такой Ава всегда и была для меня. Той чистой частью моей жизни, от которой мне нужно было избавиться.

Теперь, когда она снова завладела мной, я не уверен, что смогу держаться на расстоянии. Уж точно не тогда, когда она дала мне вкусить себя. Не тогда, когда я знаю, каково это — чувствовать прикосновение ее кожи к моей. То, как ее тело дрожало прямо перед тем, как достигнуть пика, со мной глубоко внутри. Как я смогу забыть об этом? Или выкинуть из памяти то, как ее губы разомкнулись для меня, отвечая на мой поцелуй, словно это был ее единственный источник кислорода.

Ненавидь меня сколько хочешь. Просто позволь мне любить тебя, как я всегда любила.

Как я могу притворяться, что ненавижу ее, когда все, чего я хочу, — это снова услышать, как она говорит, что любит меня?

Мои беспорядочные мысли прерывает громкий грохот с улицы. Я приподнимаюсь, чтобы выглянуть в свое маленькое окно спальни. В трейлере Авы свет не горит, что и логично, поскольку уже далеко за три ночи. На улице не видно ни единой живой души. Возможно, шум устроил какой-нибудь кот, роющийся в мусорке в поисках позднего ужина.

Я уже собираюсь плюхнуться обратно на кровать, как слышу приглушенный крик и что-то похожее на шлепок, доносящиеся изнутри ее трейлера. Это приводит меня в полную боевую готовность. Я знаю родителей Авы, они ни за что не поднимут руку на свою дочь. Когда до меня доносится еще один приглушенный крик, я хватаю пистолет с тумбочки, молясь, что он мне не понадобится, но не боясь его применить.

Бесшумно выхожу из своего трейлера и преодолеваю короткое расстояние до ее дома. Сквозь жалюзи я едва различаю родителей Авы, сидящих в гостиной на диване: они связаны, с кляпами во рту. Одного этого должно было бы хватить, чтобы я ужаснулся, но не это заставляет настоящий страх сжать мое сердце. А вид девушки, которую я люблю, — которую я любил всю свою жизнь, с самого детства, — в изорванной футболке, с обнаженной грудью и голыми ногами, которые отпихивают крупное тело, пытающееся взять то, что ему не принадлежит.

Я распахиваю дверь, словно громовержец, готовый учинить расправу. Большая тень оборачивается, и на его до боли знакомом лице, искаженном гримасой, проступает удивление, а затем ликование.

— Чейз. Я должен был знать, что ты придешь. Ты никогда не мог держаться подальше от этой сучки, — заявляет мой отец. Он плюхается на задницу, усаживая Аву к себе на колени. Она содрогается в его захвате, пока он проводит своим охотничьим ножом вверх и вниз по ее обнаженному бедру. — Твоя девчонка, несомненно, выросла хорошенькой, не так ли? Скажи-ка, мальчишка, ты уже сорвал ее вишенку, или эта честь выпадет мне?

Родители Авы беспомощно дергаются, их подавленные вопли и слезы не производят на моего отца ровно никакого впечатления. Я же, напротив, чувствую их боль как свою. Родители Авы родили ее поздно, лет в сорок с лишним. Они любили говорить, что она была их благословением, незапланированным чудом. И вот мой старик оскверняет их дочь своими мерзкими руками прямо у них на глазах.

В отличие от них, он не ставит в грош человеческую жизнь. Он обрюхатил мою мать, когда они оба еще учились в школе, и теперь, на четвертом десятке, я точно знаю, что, скорее всего, мой отец отнял больше жизней, чем принес в этот мир.

Пистолет у меня за спиной жжет кожу, и мои пальцы жаждут схватить его и раз и навсегда проделать дыру в башке этого ублюдка. Единственная проблема — Ава. Ее дрожащее тело прямо перед ним, блокирует мне выстрел. Если я сейчас достану ствол, не уверен, что не промахнусь и вместо этого не попаду в любовь всей своей жизни.

— Ну, так что, мальчишка? Могу ли я насладиться этим сочным телом в одиночку, или ты тоже хочешь попробовать? — мурлычет мой отец, теперь уже водя лезвием по обнаженному соску Авы. Она содрогается от его прикосновения, от чего к моему горлу подступает едкая желчь.

— Она для меня никто, — лгу я.

— Я слышал об этом дерьме, сидя на зоне. Как ты терроризировал ее, когда меня посадили. Не думал, что ты окажешься таким верным, — бормочет он, переводя нож к ее лицу.

Я всегда был верен. Просто не тебе.

— И что ты собираешься с ними делать? — спрашиваю я расслабленно, надеясь, что он не сможет прочитать мои мысли.

— А ты как думаешь? Сначала я трахну эту мелкую сучку своим членом, а потом — лезвием. Стукачей калечат, разве не так? Я удостоверюсь, что она истечет кровью, как свинья, а потом проделаю то же самое с мамочкой и папочкой.

— Их ты тоже трахнешь? — парирую я с видом полного безразличия, выигрывая время и делая еще один шаг вглубь комнаты так, чтобы не поднять его бдительность.

— Если захочу. — У него хватает наглости усмехнуться и подмигнуть родителям Ава. — В тюрьме я не слишком-то перебирал, куда совать свой член, так чего уж теперь мелочиться?

Затем он вновь переводит взгляд на перепуганную девушку у себя на коленях, наклоняясь к ее уху с хищным блеском в глазах.

— Но, возможно, ты заставишь меня захотеть побыть с тобой подольше. Если будешь вести себя хорошо, я, пожалуй, прикончу их быстро. Хочешь моей милости? — издевается он, слизывая ее слезы своим мерзким языком.

Ее глаза расширены от паники, в них мольба — либо о быстрой смерти, либо о спасении. Моя кровь закипает, пока он продолжает лапать ее тело, как игрушку. Его игрушку, которую можно сломать.

— Дай мне ее первому, — твердо заявляю я, делая к ним еще один шаг.

Он почесывает свою длинную бороду кончиком ножа, раздумывая над моим предложением.

— Такую сочную задницу должен обкатывать настоящий мужчина, сынок. А не сопляк.

— Ладно. Тогда можем трахнуть ее вместе, — пожимаю плечами с показным безразличием.

— Неужто ты и впрямь так ненавидишь эту сучку за то, что она упекла твоего старика за решетку? — он с любопытством приподнимает бровь.

— Я никогда никого так не ненавидел, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Глаза Авы расширяются еще больше, и боль в них затмевает страх. В тот же миг я даю себе клятву, что пока я жив, Ава больше никогда не будет чувствовать ничего подобного.

Просто сначала нужно выбраться из этого адского положения. Отец тянет с ответом, неспешно размышляя над моим предложением, но когда на его лицо опускается зловещая маска, я понимаю, что он принял решение в мою пользу.

— Ладно. Можем взять ее вместе. Назовем это воссоединением отца и сына, — усмехается он.

Я подхожу к дивану, и это резкое движение заставляет отца мгновенно вцепиться в Аву, используя ее как щит.

— Какого хрена ты делаешь?

— Хочу отвести ее в родительскую в спальню. Так мы сможем сосредоточиться на их драгоценной дочурке, не слушая их нытья.

— Не надо. Меня возбуждает, что они сидят тут и наблюдают за нам. Мне нравится, что они получат маленький предварительный просмотр того, что ждет их самих. Оставь все как есть.

Блядь.

Я надеялся, что смогу их развязать, чтобы мать Авы могла позвать на помощь, пока мы с ее отцом задержим моего. Я облизываю губы и надеваю маску безразличия для подлеца, что все еще сидит на полу с моей девушкой в руках.

— Сгодится все, что заводит твоего монстра, старина. Мне без разницы. Это твое шоу.

— Верно. Мое, — ядовито отвечает он, но в его глазах уже начинает зарождаться подозрение.

Он толкает Аву на пол, и мне стоит невероятных усилий не броситься к ней на помощь и не поднять ее. Руки так и чешутся выхватить пистолет за спиной, когда мой гребаный папаша встает, чтобы усесться между ее родителями, словно их закадычный друг или что-то в этом роде.

Блядь!

Мне следовало выхватить пушку и расстрелять ублюдка в тот же миг, как он убрал руки с Авы.

— Нас ждет нечто особенное, — говорит он, шлепая по колену отца Авы. Ее отец вопит в кляп, с неприкрытой ненавистью гладя на моего, а мать Авы лишь плачет. — Тс-с-с. Ты пугаешь моего парнишку, — дразнит он ее. Когда она не замолкает, он отвешивает ей пощечину. — Я сказал, заткнись нахуй, или я начну с тебя.

Ава начинает что-то кричать сквозь кляп, сгорбившись на полу.

— Проучи эту сучку, Чейз, чтоб знала, как себя вести. У меня есть дела поважнее, — командует он, словно изнасилование и убийство — это просто пункты в его списке дел. Ава продолжает в отчаянии смотреть на родителей, ее запястья стянуты за спиной стяжками.

А ублюдок подготовился.

— Вставай, — приказываю я.

Она закидывает голову, чтобы посмотреть на меня, ее прекрасные глаза полны слез.

— Я сказал, вставай! — кричу я и на этот раз поднимаю ее, беря под руки.

Теперь она в сантиметре от меня, дрожа от страха перед тем, что должно произойти. Я хватаю ее за затылок и притягиваю к себе так, чтобы мои губы оказались у ее уха, а взгляд не отрывался от человека на диване. От человека, который, клянусь, покинет этот трейлер только в мешке для трупов — таково мое условие.

— Мне нужно, чтобы ты была сильной, детка. Я не позволю ему причинить тебе боль, — шепчу я, и ее плечи мгновенно расслабляются, а с губ срывается облегченный стон.

Я разворачиваю ее так, чтобы сосредоточить все свое внимание на мужчине, сидящем рядом. Ее спина приникает к моей груди, и ее ванильный аромат напоминает о другой жизни, где мы оба были еще невинны и не знали уродства этого мира.

— Это не свидание, мальчишка. Не нужно шептать ей на ухо сладкие пустяки, чтобы добиться своего. Просто возьми то, что хочешь, и покончи с этим, — нетерпеливо бросает мой отец.

Его слова заставляют Аву содрогнуться, и ее тело охватывает неподдельный ужас.

— Прости, что втянул тебя в это, — продолжаю я тихо шептать, чувствуя холодную тяжесть оружия в своей руке. — Но больше никто, слышишь, никто не заставит тебя плакать. Клянусь своей жизнью, детка. Сегодня все закончится.

Она слегка отстраняется, чтобы взглянуть мне в глаза, и я вижу в них все, что чувствую сам.

Страх.

Надежду.

Ненависть.

Любовь.

Все это отражается в них.

— Хватит этой хрени. Я должен был знать, что ты струсишь. Отдай ее мне, — приказывает он, и я толкаю Аву за себя.

— Нет, — заявляю я твердо.

— Ах ты, никчемный кусок дерьма! Ты смеешь перечить мне?! — рычит он, поднимаясь со своего места, готовый броситься на меня. Едва он отдаляется от родителей Авы, я не раздумываю дважды. Я жму на курок.

Затем снова.

И снова.

И снова.

Я продолжаю жать на курок, даже когда по звуку понимаю, что в магазине не осталось патронов.

Но те, что там были, теперь украшают череп моего отца.

— Так, значит, это твой отец принес с собой пистолет? — продолжает шериф Тревис Ли допрос Чейза, не до конца убежденный в его версии событий того вечера.

Я прислушиваюсь к их разговору, сидя на больничной койке. После приезда полиции меня сразу же отправили в больницу — осмотреть раны на шее. Одурманенная выбросом адреналина, я даже не почувствовала, как Такер вонзил в меня лезвие. Щеки пылают от его пощечин, а глаза распухли от бесконечных слез, но в целом со мной все в порядке. Тем не менее, для перестраховки, и меня, и моих родителей осматривают врачи, чтобы удостовериться, что все наши повреждения поверхностны. Шериф Ли приказал Чейзу проследовать с ним в участок для дачи показаний, но тот упрямо отказался. Он заявил, что не отойдет от меня ни на шаг, так что если шерифу что-то от него нужно, пусть задает свои вопросы прямо здесь.

И вот мы здесь.

Я в больничном халате, сижу на холодной койке, и лишь тонкая синяя занавеска отделяет меня от парня, который только что спас мне жизнь, и от назойливого допроса, который устроил лучший служитель закона Эшвилла.

— Я же сказал, что да, разве не так? Сколько можно задавать один и тот же дурацкий вопрос? — отвечает Чейз, и в его голосе слышится раздражение.

— Ровно столько, сколько потребуется, парень. Мне нужно сопоставить все факты, а сейчас я слышу две совершенно разные версии произошедшего. Видишь ли, Бейли уже дали свои показания, и они утверждают, что не видели никакого оружия вплоть до того момента, пока ты выстрелил в своего отца в целях самообороны.

— Они были напуганы до смерти. Они сами не понимают, что видели, — Чейз изо всех сил старается говорить ровно и спокойно, отвечая на вопросы шерифа, и, хотя я не вижу его лица, понимаю, что его терпение на исходе. Ситуацию не спасает и то, что он врет как сивый мерин.

— А ты-то сам понимаешь? — подозрительно добавляет шериф.

— Я пустил ему пулю в лоб, разве этого недостаточно? — с досадой выдыхает Чейз. Последовавшая за этим длительная пауза красноречиво говорит о том, что шериф Ли все еще не верит в слова Чейза. На дрожащих ногах я спускаюсь с койки и отодвигаю занавеску. Едва я делаю это, как оба мужчины смотрят на меня: на лице шерифа Ли застыла тень сожаления, в то время как Чейз выглядел как прекрасное олицетворение хаоса, готовое обрушиться на весь мир. Но когда его взгляд встречается с моим, вся эта ярость и гнев растворяются в воздухе.

— Шериф… Чейз говорит вам правду, — заявляю я, опираясь на койку для равновесия. Чейз мгновенно бросается ко мне, обнимая меня за талию, чтобы я не упала. — Я сама видела пистолет, когда Такер ворвался в наш трейлер. Я также видела, как он положил его на кухонную столешницу, прежде чем достать нож. Полагаю, он думал, что это напугает нас сильнее. Мои родители вошли в комнату лишь несколькими минутами позже, и к тому времени я уже была связана, так что не могла ничего сказать, — хрипло объясняю я, мое горло все еще болит от всех тех криков, что я пыталась издать. — Чейз взял его, прежде чем его отец успел это заметить. Он герой. Почему вы допрашиваете его так, словно он сделал что-то неправильное? Он спас нам жизни.

— Я просто выполняю свой долг, Ава, — объясняет он мягче, чем разговаривал с Чейзом. — Но ты права. Вы и так пережили более чем достаточно за этот вечер. Как насчет того, чтобы я пришел завтра и взял у вас показания? Возможно, хороший отдых поможет вам лучше вспомнить детали.

— Делайте что хотите. Мы уже рассказали вам все, что знаем, — сурово повторяет Чейз, его полные губы искривлены привычной гримасой, а взгляд, которым он смеряет нашего городского шерифа, исполнен немой мощи.

— С моими папой и мамой все в порядке? Я хочу их увидеть, если можно, — вставляю я, надеясь полностью свернуть этот разговор.

— Врачи проводят еще несколько тестов, чтобы убедиться, что они отделались лишь шоком и ничем большим. Я оставил одного из своих помощников снаружи, он проводит вас к ним, когда врачи дадут согласие. Это не займет много времени.

— Не знаете, когда я смогу вернуться домой?

— Хм, а вот это уже проблематично. Сейчас ваш трейлер является местом преступления, Ава. Вам с родителями есть где остановиться на несколько дней?

— Они останутся у меня, — твердо заявляет Чейз, притягивая меня к себе.

— Справедливо. Что ж, оставлю вас отдыхать. Это была адская ночка для всех нас. Боже, как я ненавижу Хэллоуин, — бормочет он себе под нос. Коротко кивнув нам обоим, он выходит из палаты.

— Иди сюда, детка. Давай-ка уложим тебя обратно в постель.

Я с трудом пытаюсь забраться на койку, но Чейз подхватывает меня на руки и бережно укладывает на прохладный белый матрас. Я немного пододвигаюсь, освобождая место рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, и успокаивающий звук его голоса расслабляет каждую клеточку моего тела.

— Честно? Я не уверена в своих чувствах, — правдиво отвечаю я, глядя в его глубокие глаза цвета темного шоколада.

Чейз нежно целует меня в висок и прижимает к себе. Я таю в его объятиях, чувствуя себя в безопасности, что иронично, ведь это тот самый парень, что терроризировал меня все годы старшей школы. Однако в этот самый момент все те воспоминания словно принадлежат кому-то другому. Они больше не мои. Он снова стал тем мальчиком, который отдал мне свое сердце еще до того, как я поняла, что с ним делать. И все же, несмотря на его нежную любовь, которую я ощущаю, одна вещь продолжает тревожить меня.

— Чейз?

— Мм?

— Почему мы врем шерифу? — тихо спрашиваю я, проводя пальцем вверх и вниз по его груди.

Он делает долгий вдох, прежде чем ответить, уткнувшись носом в мои волосы.

— Чтобы защитить нас, — наконец произносит он.

— Зачем нам нужна защита? Чье это оружие?

— Я не знаю.

— Как оно тогда оказалось у тебя? — морщусь я в недоумении.

— Я нашел его сегодня вечером в лесу.

— Так почему бы просто не сказать это шерифу?

— Потому что не хочу иметь никаких дел с этими придурками с Нортсайда. Лучше уж пусть все думают, что это был пистолет моего отца, чем узнают, что я нашел его в лесу Оукли, рядом с особняком бывшего губернатора. Во что бы там ни вляпались эти богатые мудаки, я не хочу, чтобы мы оказались к этому причастны. У этих людей денег больше, чем они знают, куда их девать. А у нас нет, Ава. А это значит, что мы не можем позволить себе дорогих адвокатов, которые бы вытаскивали нас из дерьма, как это могут они. В конце концов, мой отец мертв, так что он не сможет что-то сказать копам. Так что лучше придерживаться нашей версии. Ради нас обоих.

Я киваю в знак согласия. Мы с лихвой хлебнули горя на всю оставшуюся жизнь. Если одна маленькая безобидная ложь может уберечь нас от новых бед, пусть будет так.

Он устраивается поудобнее, положив голову на подушку, а я прижимаюсь к нему всем телом.

— А ты как? Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, ощущая под кончиками пальцев медленный ритм его сердца.

— Облегченно.

— Я так и думала. Теперь его нет. Он больше никогда не сможет причинить тебе боль.

— Я беспокоился не о себе.

Мы ненадолго замолкаем и просто смотрим на высокий белый потолок.

Эта ночь была сплошным кошмаром.

Я всегда знала, что Такер жестокий, но даже не представляла, до каких глубин злобы он может опуститься. Чейз перебирает пальцами мои длинные волосы, а я не отвожу ладони от его сердца, безмерно благодарная тому, что его отец больше никогда не придет за нами.

— Я никогда и ничего не боялся, — шепчет Чейз мне на ухо, продолжая играть с прядями моих каштановых волос. — Даже когда мой отец избивал меня до полусмерти в детстве. Во мне никогда не было страха. Ненависть. Месть. Эти чувства я понимал. Я знал их наизусть, но только не страх. До сегодняшней ночи. Когда я увидел, что он рядом с тобой, трогает тебя, причиняет тебе боль... Я никогда в жизни не был так чертовски напуган

— Я знаю. Я тоже, — сдавленно выдавливаю я, содрогаясь при воспоминании о дыхании Такера Диксона на своей коже. Чейз чувствует дрожь, пробежавшую по моему позвоночнику, и поворачивается ко мне, так что наши головы оказываются на одной подушке.

— Но теперь все кончено. Никто и никогда больше не причинит тебе боли, — он произносит это с полной самоотдачей, и в его глазах мерцает та же обещающая уверенность.

— Даже ты?

— Особенно я. Теперь, когда этот ад позади, я думаю, нам пора начать жить так, как нам и было суждено.

— И как же? — шепчу я, мой взгляд становится томным от выражения страсти и любви на его лице.

— Будем одним целым.

— Так вот что мы теперь? Одно целое? — я закусываю нижнюю губу, отчаянно желая услышать слова, которых так жаждет мое сердце.

— Даже когда ненавидели друг друга, мы всегда были связаны, Ава. Ты знаешь это не хуже меня, — воркует он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, чтобы остановить атаку моих зубов на нее. — Ты была создана для меня так же, как и я для тебя. Мне просто потребовалось больше времени, чтобы признать это. Я не повторю этой ошибки снова. Мы вместе навсегда. И я посвящу всю оставшуюся жизнь тому, чтобы показывать тебе, как сильно тебя люблю. Потому что я люблю тебя, Ава. Всегда любил.

— Обещаешь?

С горящими глазами он наклоняется и целует меня так, как не подобает целоваться тому, кто лежит на больничной койке. Когда он отстраняется, мое сердце делает сальто в груди, а пульсирующая истома между бедер заставляет невольно ерзать.

— Я ответил на твой вопрос? — спрашивает он с самодовольной ухмылкой.

— Хм, думаю, тебе придется повторить это еще разок, чтобы до меня точно дошло, — шучу я.

Он облизывает губы, спускается с кровати, чтобы задернуть занавеску вокруг нее и обеспечить нам ту уединенность, в которой мы так отчаянно нуждаемся.

— Посмотрим, прояснит ли ситуацию мой поцелуй... пониже.

— Попробуй — и увидишь, — возбужденно дразнюсь я, запуская пальцы в его густые волосы.

— Как я и сказал. Я посвящу всю оставшуюся жизнь тому, чтобы доказывать тебе это.

Не могу дождаться.

Вечность не может наступить достаточно скоро.

Я прекращаю работу, заметив рядом со свой головой пару знакомых черных ботинок. Выползаю из-под машины, над которой возился, и поднимаюсь во весь рост, чтобы встретиться с самодовольной ухмылкой Истона Прайса.

— Опять проблемы с машиной? — спрашиваю я, вытирая испачканные машинным маслом руки об ветошь.

— Вообще-то, нет. Я слышал, у тебя самого возникли кое-какие проблемы в Хэллоуин, вот и решил заглянуть, — отвечает он, прислоняясь к капоту автомобиля и прикуривая сигарету. Одна половина меня хочет предупредить, что здесь достаточно химикатов, способных спалить ему лицо, если искра с сигареты попадет не туда, а другая предпочитает помалкивать, поскольку этот ублюдок, вероятно, заслуживает того, чтобы изжариться.

— Я со всем разобрался.

— Это я тоже слышал, — усмехается он, выпуская серое облачко дыма над головой. — Могу чем-то помочь?

— Мне не нужна ничья помощь, — бросаю я безразличным тоном.

И уж тем более от такого сомнительного типа с Норсайда, как Истон Прайс.

— Всем время от времени нужна помощь. И, к часть для тебя, я довольно отзывчивый парень.

— Я справлюсь.

— Неужели? — он с насмешливым интересом приподнимает бровь.

Я непроизвольно сжимаю челюсть, но изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, чтобы он не увидел, что его присутствие нервирует меня.

— Как я уже сказал, я справлюсь, — повторяю я, засовывая грязную ветошь в задний карман.

Он бросает сигарету на пол и гасит ее каблуком своего ботинка, ни капли не заботясь о луже машинного масла всего в паре дюймов от него.

— Что ж, если когда-нибудь передумаешь, позвони. Я всегда помогаю своим друзьям, когда они в этом нуждаются.

— А мы что, друзья?

— А ты бы предпочел, чтобы мы были врагами? — парирует он, и на его губах расцветает дьявольская улыбка. Я кусаю внутреннюю сторону щеки и качаю головой.

— Я так и думал, — самодовольно усмехается он и шлепает ладонью по конверту, лежащему на капоте. — Это тебе.

— Что это? — подозрительно спрашиваю я.

— Просто моя посильная помощь. Я также позаботился о больничных счетах твоей девушки и ее родителей. Им не стоит волноваться о деньгах, когда они пережили такое испытание.

— Тебе не нужно было этого делать.

— Что тут скажешь? Я хороший парень.

Нет, не хороший.

Но я прикусываю язык и оставляю этот комментарий при себе, вместе со всеми остальными колкостями, которые так и рвутся наружу. Что-то подсказывает мне, что попасть в черный список Истона — худшее, что со мной могло бы произойти.

— Увидимся, Чейз. Постарайся не попадать в неприятности. Эшвилл бывает беспощаден к тем, кто это делает.

Я сглатываю ком в горле и смотрю, как этот ублюдок идет к своему грузовику и уезжает.

Нортсайдовский придурок.

Я окидываю взглядом гараж, прежде чем поднять оставленный им конверт. Убираю его в карман и направляюсь к туалету — это единственное место в гараже, где можно уединиться. Заперев за собой дверь, разрываю белый конверт и буквально оседаю на пол, увидев, что внутри.

Это чек на сто тысяч, подписанный Фондом Ричфилда.

Черт возьми!

Я бьюсь затылком о стену, не веря своим глазам.

Это откупные. Каким-то образом они узнали, что я нашел тот пистолет, и хотят, чтобы я помалкивал о том, где. Я хватаю чек, готовый разорвать его в клочья, но перед глазами вдруг возникает образ Авы. Эти деньги могут вытащить нас из этой дыры после выпуска. Мы сможем собрать вещи и начать все с чистого листа где-нибудь в другом месте. Может, снять миленький домик. Чек обжигает мне пальцы, пока я перебираю в голове все возможности. Но дело в том, что это также означает, что Истон и его ребята будут держать меня за яйца.

Смогу ли я с этим жить?

Сможет ли Ава?

Есть только один способ это выяснить.

Я возвращаюсь внутрь в поисках босса. Разумеется, я нахожу его в кабинете, где он смотрит порно на ноутбуке. Обычно он этим и занимается, когда в гараже нет дел.

— Эй, слушай, ты не против, если я сегодня закончу смену раньше? Мне нужно кое-что уладить, — спрашиваю я, постучав в дверь, чтобы привлечь его внимание.

Боб с грохотом захлопывает ноутбук, на лбу у него выступает пот — он попался с поличным.

В прямом смысле этого слова.

— Конечно, парень. Мы тут сами справимся, — выдавливает он, смущенный.

Я даже не подкалываю ублюдка за то, что тот дрлчит на работе. У меня есть дела поважнее.

Я запрыгиваю на свой байк и несусь как ошпаренный обратно в трейлерный парк. Добравшись туда, первое, что я слышу, — музыка, доносящаяся из моего трейлера. Я распахиваю дверь и вижу, как Ава танцует на крохотной кухне, готовя что-то на ужин.

Вернуться домой после тяжелого рабочего дня еще никогда не было так приятно.

После выписки из больницы Ава переехала ко мне. Я говорил и ее родителям, что они могут остаться, но они не захотели злить Джанет. Я не видел свою мать несколько дней, так что вряд ли бы ее это волновало, но они все равно предпочли остановиться у друзей. Ава, слава богу, не поехала с ними и оставила свою миленькую попку там, где ей и положено быть, — со мной.

Не в силах больше держаться от нее подальше, я обнимаю ее за талию и целую в шею сзади.

— Ты рано вернулся домой, — говорит она, виляя передо мной задом.

Домой.

Она и есть мой дом.

— Разочарована? — притворно обиженным тоном спрашиваю я.

Она поворачивается в моих объятиях и обвивает руками мою шею.

— Никогда, — клянется она, приподнимаясь на носочки, чтобы поцеловать меня. Я беру ее за затылок, чтобы удержать на месте и полностью раствориться в ее поцелуе. Наши языки танцуют друг с другом, а одежда сковывает нас, мешая тому, чего мы на самом деле хотим. Но я отстраняюсь, ведь чек Истона жжет мой задний карман. Я прислоняюсь к ее виску, и наше прерывистое дыхание смешивается воедино.

— В чем дело?

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, чтобы уехать из Саутсайда? — спрашиваю я ее.

Она улыбается, но от меня не ускользает, как она закатывает глаза.

— Что?

— Мы с тобой сегодня на разных волнах. Я никак не ожидала, что ты спросишь именно об этом, — смеется она. Я хватаю ее за задницу, и она начинает извивается в моих объятиях, ее взгляд затуманивается желанием.

— Просто ответь на гребаный вопрос, Ава. Ты когда-нибудь думала о том, чтобы свалить отсюда?

— На самом деле, нет. Я никогда даже не представляла, что это возможно.

— Но если бы была такая возможность? Ты бы хотела уехать?

Она прижимается ко мне и целует меня в грудь, прямо туда, где бьется сердце, принадлежащее только ей.

— Все, чего я когда-либо хотела, прямо здесь, передо мной. Я могла бы жить на Луне и все равно была бы счастлива.

— Но разве ты не хочешь чего-то лучшего? Дом с лужайкой перед крыльцом и белым заборчиком? — спрашиваю я, отчаянно желая узнать, что она об этом думает.

— Звучит мило. Но мы с тобой не милые, Чейз. Саутсайд у нас в крови. Он грязный, уродливый и всесторонне хреновый, но даже цветы растут в грязи. Почему мы не можем? — отвечает она, а золотистые искорки в ее зеленых глазах говорят мне, что она абсолютно искренна.

— Я чертовски люблю тебя, ты это знаешь? — рычу я, сжимая ее за талию.

— Кажется, я об этом догадываюсь, — она подмигивает, прижимая ладонь к моей напряженной ширинке.

— Хватит болтать о семейной идиллии, покажи мне уже что-нибудь интересное, — ворчу я, сжимая обе ее ягодицы.

— Вот это уже другое дело, — игриво хихикает она, и этот звук прямиком попадает мне в сердце.

Она тянет меня за руку в спальню, и я не могу поверить, как же мне, черт возьми, повезло. Я пойду за ней куда угодно. Ведь важна не цель, а путь, который нас к ней ведет.

Ава — мой путь.