Для всех, кому когда-нибудь было интересно, каково это — когда тебя как следует трахают леденцовой карамельной тростью.

Ещё одна история любви завершена — и снова не моя.

Пара на этот раз — две женщины. Фиона и Лена. Когда их имена появились в списке на удачу в любви, меня словно осенило волнением. Они раньше не встречались, напряжение между ними заставило мои ладони вспотеть от нервов. Всё могло сложиться по-разному, но их история нарисовала более мягкую, новую картину. Две женщины, которые так долго прятались — и наконец нашли друг друга.

Как только я прошла мимо них обеих, я отправила им молчаливую магию любви.

Они поженятся, построят жизнь вместе и откроют маленький антикварный магазинчик в городке. Я ещё вернусь туда через пару лет.

А сейчас я сижу в крошечной кофейне на окраине Мистлтоу-Гроув, запивая собственные надежды и желания насчёт будущего.

Мои сёстры, Дульсе и Дионисиус, болтают с людьми, мягко подталкивая их к своим избранникам, пока я стою рядом с Валентином.

В отличие от нас троих, у него нет подопечного. Он просто не слишком любит бывать рядом с нашими родителями. Так что в его свободное время мы таскаем его с собой.

Он залпом отпивает какой-то рождественский коктейль, на который я его уговорила, и морщится, словно ему плеснули в рот кислотой.

— Как ты пьёшь это дерьмо? — бурчит он.

Я поднимаю свою кружку, на керамике с счастливым красным носом сияет олень Рудольф. Я ещё не пробовала рецепт этого года, но прошлогодний был с фундуком и ириской — настоящий сюрприз.

Делаю глоток — и тепло растекается по телу. Вкус обволакивает язык, как само праздничное настроение. Корица, шоколад и чуть-чуть гвоздики. Пар поднимается из кружки, закручиваясь маленькими завитками, пока мой брат закатывает глаза так драматично, будто играет на сцене. Его пальцы нервно постукивают по запасной чашке Эрл Грея.

— На вкус как Рождество в кружке, — настаиваю я, чмокая губами, пытаясь уловить ускользающий оттенок. Может, мускатный орех?

Вал прищуривается на меня, потом на мой напиток, будто тот его лично оскорбил. Подносит кружку к губам и пробует ещё раз.

— Рождество в кружке? Да скорее будто я лижу сосну посреди мёртвой зимы, — ворчит он и демонстративно давится.

Я смеюсь над его раздражением и хлопаю по плечу. Он никогда не любил праздники. Или холод.

Я киваю в сторону сестёр, размышляя, как у них хватает сил дарить всем любовь и при этом не задаваться вопросом, где же наши собственные счастливые концовки.

Мы можем найти любовь любому во всех мирах — но сами её не получаем? Что за издёвка. Я чувствую себя чужачкой и в своём мире, и в семье. Я единственная, кто надеется на то, чего, как они считают, достойны только смертные.

Глупо — знать, что свои же считают тебя нелепым за идею счастья.

Я хочу мужчину. Но не какого-нибудь.

Я хочу того, кому нужна я. И только я.

— Почему мы не можем любить? — едва слышно шепчу я, надеясь, что он не расслышал.

Это больная тема между нами.

Клянусь Аидом, я и так знаю его ответ — он повторял его сотни раз. Постоянно твердит перестать зацикливаться на романтике. Это не для нас.

У нас есть правила.

Отпиваю ещё и смотрю на него: лицо у него выжато до последней капли терпения. Брови сведены, губы поджаты, и упорно молчит. И привычная судорога на скулах — выражение вечной горькой смеси разочарования и раздражения.

Мы — Купидоны. Мифы.

Точнее — реальность.

Мы не одни — это семейный бизнес. Мы все играем свои роли, помогая миру находить вечных партнёров.

— Ксочитль, — выдыхает он с полной безнадёжностью.

Вал использует моё полное имя только когда недоволен. Обычно — Ксо или Ксочи.

Покачав головой, он слегка хлопает меня по руке:

— Мы не должны искать то, что дарим другим. Вот почему мы идеально подходим для этой работы. Мы не стремимся к этому. Мы не созданы для этого.

Но моя жажда не утихает. С каждым новым совпадением она лишь сильнее.

Почему не мы?

Мы даже не чувствуем любви через наших подопечных — только наблюдаем. Видим её их глазами, но никогда не знаем на вкус.

— Но почему? Почему я не могу почувствовать объятия, поцелуи и… возможно, больше?

Он передёргивается, будто я зачитываю свой дневник вслух:

— Это просто не наша карта.

Во мне поднимается злость.

Моих братьев и сестёр это не волнует, а я с каждым влюблённым взглядом, с каждой вспышкой надежды и обожания в чужих глазах, с каждым счастливым финалом — грустнею всё сильнее.

Я никогда этого не чувствовала.

Никогда не испытывала того тепла.

Я ни с кем не спала.

Я ни разу не кончала.

Я даже никого не целовала.

Щёки вспыхивают жаром — как же позорно, наверное, для других узнавать, что в моём возрасте я ни разу не испытала нежности.

— Я хочу испытать любовь, — признаюсь я торжественно, голос почти срывается на шёпот. Сжимаю кружку, будто она способна меня защитить, и жду его привычной реакции. Кружка всё ещё тёплая, но внутри меня холод и горечь разрастаются, как язва, — от одной мысли, что я, возможно, никогда не буду по-настоящему счастлива. — Я хочу испытать романтику.

Говорить об этом я могу только с Валом. Дион и Дульсе смеются над моим желанием простых вещей. Они близнецы и не понимают ни человечества, ни его потребности в эмоциях. Наверное, поэтому они и забавляются людьми так долго и так беспощадно.

Вал снова качает головой, челюсть напряжена. Ему, наверное, давно осточертели мои бесконечные мечты, но пока у меня нет другого ответа, кроме «потому что так положено», — я буду задавать вопросы. Мы с братом самые близкие. Не только по возрасту — мы похожи. У нас одинаковые увлечения, одинаковые радости.

Кроме одного: он ненавидит Рождество — и праздники вообще. А я могла бы жить так каждый день и ни разу не устать.

— Не можешь отвлечься? — ворчит он. — Рождество же. Ты любишь Рождество. Может, это вытащит тебя из мыслей о том, что нам запрещено.

Моя губа выпячивается, выдавая истинное отрицание. Я помогла найти любовь тысячам. Почему же я не могу?

Нас учат с детства: Купидоны не находят любовь — они её дарят. Они не обретают покой — они позволяют ощутить его другим. Они не получают романтику — они подталкивают её тем, кто не просил.

Я никогда ещё так сильно не хотела отказаться от своего наследия и семейного дела. Я смотрю на окружающие магазины — на свисающие гирлянды, снеговиков, нарисованных на витринах, и на огромную ёлку в центре города, которая скоро засверкает, как только начнётся рождественская неделя.

Мистлтоу-Гроув — место, куда мы ездим каждый год. Каждой семье Купидонов выделили свой участок. Нам повезло — мы попадаем в человеческий мир, туда, где празднуют.

В Дархоне таких праздников нет. Там круглый год серо, и войны всегда на пороге.

Но здесь есть радость, смех, печенье и любовь.

Вал изучающе смотрит на меня, пока я впитываю всё это праздничное настроение, как губка.

— Ладно, но потом не ной, когда я останусь здесь на зиму, — бросаю я небрежно, делаю ещё глоток — и решаю: так и будет. До Нового года у меня нет новых заданий.

У меня только время.

Вал едва заметно улыбается. Он не любит, когда мне плохо. В отличие от него и сестёр, я самая младшая. Говорят, поэтому мне всегда хочется запретного. Но иногда я думаю — может, это они все давно потерялись?

— Если задержишься слишком надолго, нам придётся вернуться и затащить тебя домой. Особенно если пропустишь отчёт. Все знают, как я ненавижу писать письма.

Он произносит это с поднятыми бровями и искоркой веселья. Может он и выгорел от нашей работы, но остаётся потрясающим братом.

— Спасибо, Вал. — Я отодвигаю стул и тянусь к нему, чтобы обнять. Он отвечает таким же неловким, боковым объятием.

Ещё одна вещь, которой мы не делаем — нежность. Купидоны считают объятия человеческой слабостью.

А он не прав. Даже в Дархоне, даруя магию любви монстрам и фэйри, мы видим, как они обнимаются.

— Ну всё, ступай, — отмахивается он, быстро-быстро размахивая руками. — Дион и Дульсе не понравится, что ты куда-то ушла.

— Потому что они скучные трудоголики без хобби, — ворчу я, вспоминая, как они вечно издеваются над моими увлечениями.

Улыбка освещает его лицо, на щеках проступают ямочки.

— Они просто любят дразнить бедных человеческих мальчиков, — парирует он, едва сдерживая смех.

— Это не хобби, Вал, — бурчу я. — Это называется домогательством.

Я ставлю почти пустую кружку, хватаю сумку с нашими особенными письмами, которые уходят напрямую домой — в Дархон. Купидоны магичны — не как волшебники или виккане, но всё же по-своему. Мы можем создать любовь, изменить погоду, временно вызвать счастье.

— Увидимся после Рождества! — кричу, шагая к двери, пока он не успел возразить. Иногда Вал старается как может, но всё равно портит мне настроение. Он мрачный и недовольный по натуре.

А теперь — пора искать любовь.

Как бы глупо это ни звучало для всех остальных.

Вал может думать, что я просто отмечаю Рождество — и да, я буду.

Но мои намерения ясны.

В этом декабре я найду свой счастливый конец.

Холод встречает меня, когда я возвращаюсь в домик. Он стоит на противоположной окраине городка. Старый, но обставленный и такой прекрасный зимой. Я прожила здесь уже больше недели — и успела обустроиться, будто всегда жила.

Этот дом принадлежит нам поколениями. Убежище на случай, если нас занесёт снегом так, что придётся зимовать. В Мистлтоу-Гроув случаются метели — такие плотные и безумные, что до портала уже не добраться, домой не вернёшься.

Мне нужно в город за перекусом. Не потому, что я нуждаюсь в человеческой еде, чтобы жить, — а потому что это моя слабость. Особенно сладкое. Леденцы, печенье, имбирные пряники. Мои абсолютные ахиллесовы пяты.

Натягиваю платье, на вид простое. Зелёное уродливое свитерное платье с маленькими оленями. На моей коже оно выглядит настолько контрастно, что, возможно, будет отвлекать внимание.

Я розовая. Не ярко-розовая, а скорее как нежная жвачка.

У каждого Купидона свой оттенок кожи. Валентин — красноватый, Дион — лавандовый, а Дульсе — персиковая. Думаю, это единственное, по чему нас можно отличить.

Мы похожи внешне, особенно близняшки Дион и Дульсе. У нас одинаковые носы, одинаковые губы. Цвет глаз совпадает с оттенком кожи — иронично, правда? Если бы не любители косплея в человеческом мире, мы бы выделялись сильнее — смотрелись бы странно. Но люди просто спрашивают, а мы отвечаем: «Мы с конвента». И они сразу отстают.

В отличие от большинства фэйри из Дархона, у нас нет никаких выдающихся атрибутов, кроме окраски. Если бы драконы ещё существовали, у них были бы чешуя и крылья. Они могли бы скрывать их гламуром, но обычно показывали. Даже у многих инкубов есть рога и хвосты. А ещё есть Саэфин — у них клыки! Им не нравится, когда их называют вампирами.

Нанеся лёгкий макияж, направляюсь в торговый центр в городе. Здесь он один — плюс множество маленьких лавочек, где продают подарки и редкие вещи.

Они не шутили.

Огни повсюду. Они ведут к большому креслу, в центре которого стоят леденцовые трости, маленькие леденцы, и целые сугробы искусственного снега.

Дети танцуют и смеются, эльфы в своих зелёно-красных полосатых костюмах выглядят до невозможности мило.

Всё идеально.

Точно, как в фильмах: счастливые родители, дети, загадывающие желания, и где-то среди всего этого — Санта.

— Вы хотите фотографию?

Я не замечаю, кто говорит, пока меня не трогают за плечо. Поворачиваюсь — и вижу хмурого человека с таким же хмурым выражением лица.

— Фотографию? — переспрашиваю я, стараясь не показаться грубой.

— Слушайте, леди, если вы не заплатите, Санта не захочет вас увидеть.

Заплатить?

Купидоны не могут получать деньги или выгоду за свою работу. Для нас это честь — дарить любовь без оплаты.

Я достаю наличные и протягиваю.

— Это...

Они выхватывают деньги у меня из рук и кивают:

— Ладно, поднимайтесь по ступенькам и идите к нему. Фото будет готово, как только закончите.

Фото? Зачем мне фото?

Я только открываю рот, чтобы спросить, но меня толкают к ограждённой зоне, не дав договорить:

— Давайте быстрее, а то потеряете шанс.

А я-то думала, что в Рождество все добрые.

Не торопясь, рассматриваю украшения вокруг.

Именно это я хочу в домик: огни, снег, праздничное настроение. Разве это много?

— Хо-хо-хо, ну-ка! — раздаётся бодрый голос. В нём глубина и усталость.

Как только я поднимаюсь на последнюю ступеньку платформы, замечаю мужчину в красном костюме.

Красно- тёмный, почти, как если бы карамельное яблоко и кровь смешали цвет вместе. Его глаза широко раскрыты и недоумённы.

Мне требуется пару секунд, чтобы понять — наверное, дело в моём цвете кожи.

— Ты одна из моих помощниц? — спрашивает он, и его белая борода подрагивает вместе со словами. Я подхожу ближе, почти к его коленям.

— Нет. Я просто девушка, желающая загадать желание.

Его лицо не меняется — любопытство и растерянность в одном флаконе.

— Садись на колени Санте, — бурчит он, будто это рутинное дело. Я же не кто-то особенный. Просто очередная, чтобы попросить чего-то.

Я двигаюсь к нему, зависаю на мгновение над его коленом — и опускаюсь.

Интересно, как странно выглядит взрослая женщина на его коленях.

— Дай угадаю, хочешь, чтобы твой парень сделал предложение и подарил большой блестящий перстень?

Я морщу нос, думая, какими тщеславными могут быть люди. Да, обручение романтично, но кольцо — не то, о чём я мечтаю.

Покачав головой, отвечаю:

— Ну, Санта, видите ли… — я умолкаю, наблюдая, как терпение старика тает на глазах. — Я хочу найти свой счастливый конец. Я хочу любви.

Просто, по сути, прямо. Он не смеётся, но поднимает бровь — точно так же, как Вал.

— Леди, я всего лишь Санта торгового центра. Помощники пытаются над вами подшутить? У нас нет времени на такие штуки.

Моё сердце колотится — он думает, что это розыгрыш.

Разве мои желания настолько нелепы? Я ведь дарю любовь другим — касание, поцелуй — и они находят друг друга. Это же не магия ракетного топлива.

— Вы хотите сказать, что не можете исполнить даже такое простое желание, как любовь?

Тут он срывается. Чуть не роняет меня с коленей. Его голова запрокидывается назад, и он громко, утрированно хохочет.

— Я тут только чтобы срубить денег побыстрее. Идите мучайте кого-то другого.

Я вскакиваю, щеки горят от стыда. Как он может быть таким жестоким?

Может, Санта и правда не существует…

Спускаясь по ступенькам, я почти бегу, перепрыгивая через две сразу.

Неловко, неловко, неловко.

Смех Санты — его «хо-хо-хо» — звучит у меня в ушах, пока он приветствует следующего.

На конце аллеи стоит палатка. Человек за стойкой жует жвачку так громко, что хочется закрыть уши.

— Вот ваша фотография, мадам.

Я вижу маленький отпечаток: фальшивый Санта, который хохочет, и моё выражение ужаса.

И они ещё берут деньги за это?

Хватаю фото, почти спотыкаясь, лишь бы сбежать от этого кошмара.

Не может всё быть вот так. Не должно.

Мне нужен отвлекающий манёвр.

Я выхожу из торгового центра, глаза почти щиплет. С каждым шагом плечи опускаются — напряжение уходит. Рождество должно быть радостным. Полным веселья и тепла.

Я всё равно найду любовь. Даже если их никчёмный псевдо-Санта мне не поможет.

— Ты не можешь сидеть без дела весь сезон, — ворчит мой брат Пиро, пока я сижу за столом. Он даже не украшен в этом году. Пустой — как всё то счастье, которое я когда-то чувствовал в это время.

— Похоже, что могу, — бурчу я, думая о том, что весь человеческий мир зависит от меня.

Если бы они знали, что я ни хрена не человек и уж точно не весёлый старый пердун — стали бы тогда упрашивать о доброте?

Я не подписывался быть Сантой. Мы рождаемся вместе со своей ношей, и как старший, я обязан тащить её, пока, блядь, не «устрою личную жизнь».

А «устроить личную жизнь» звучит так же паршиво.

Пиро сверлит меня взглядом, пока я постукиваю ручкой по столу, не подписывая список. Я не проверяю его один раз, и уж точно не собираюсь переться через него дважды.

Есть что-то до жути утомительное в том, чтобы делать мир счастливым, когда сам уже и улыбнуться-то не можешь.

— Тьфу ты, — он тянет, нависая над моим столом. Наши лица слишком близко. Его оливково-зелёные глаза — копия моих — впиваются в меня. — Не моя вина, что ты родился первым.

Я вскидываю руки, мечтая только об одном — передать ему эту проклятую мантию.

— Да пожалуйста, братец. Забирай всю эту долбаную славу, мне она даром не нужна.

Он тут же мотает головой:

— Так это не работает. Нам это не даровано. Это — право по рождению.

— Я не просил, — снова бурчу я себе под нос. Но его это не устраивает — лицо перекашивается от злости, и он суёт мне пачку писем.

Писем всегда дохуя.

— Может, прочтёшь хоть пару, найдёшь своё ёлочное настроение и заткнёшься? Пока не найдёшь, с кем пожениться и наплодиться, у тебя нет роскоши поставь Рождество в игнор.

— Спасибо, папочка. Не знал.

В глазах у него вспыхивает жар, синяя кожа темнеет до красного. Вот где мы отличаемся: мой брат — глубокий тёмно-синий, а я — скорее кроваво-красный.

А, да.

Мы драконы.

Почти забыл эту мелочь.

— Читай, — бурчит он, постукивая по письмам. Мой взгляд цепляется за ярко-розовый конверт. И зачем-то он притягивает меня.

Я отмахиваюсь. С недовольным ворчанием Пиро уходит, оставляя меня наедине с моей ежегодной порцией рождественской ёбаной матери тоски.

Я не всегда ненавидел Рождество, но когда год за годом одно и то же, когда список непослушных толстеет от жадности и ярости людей — я устаю. До омерзения.

Но рука всё ещё держит розовый конверт.

Определённый оттенок — как пережёванная жвачка из тех старых автоматов по 25 центов.

Я подношу его к носу, вдыхаю — и резкий запах сладостей ударяет мне в голову. Не настоящих, нет — запах напоминает мятные леденцовые тросточки.

Я закрываю глаза и вдыхаю ещё раз, удивляясь теплу, которое поднимается внутри.

Я всегда горячий. Дыхание огня делает своё дело. Но это… другое тепло.

Протягиваю коготь под клапан и аккуратно разрезаю. На нём отпечаток губ — розовый поцелуй.

На обратной стороне нет подписи. Адресата тоже нет.

Как эта девушка знала, что письмо дойдёт именно до меня? Или просто надеялась?

Достаю розовую бумагу — и тот же сладкий аромат взмывает в воздух. Я хмыкаю — странно, но это успокаивает.

Почерк самый милый, что я видел, и стоит мне дочитать первую строку — как я понимаю: я влип.

Дорогой Санта (или мистер Клаус?)

У вас есть предпочтения в обращениях? Это четвёртый день, как я вам пишу. Знаю, это моё четвёртое письмо, и, учитывая ваше молчание, вы, наверное, устали от меня.

Понимаю, честно.

Но понимаете, мне нужно найти любовь. Я слышала, вы исполняете желания хороших девочек. И поверьте, я была очень хорошей.

Как мне доказать? Перечислить хорошие поступки?

Пожалуйста, помогите девушке, Санта.

Моё сердце болит от того, что я не знаю, какова настоящая любовь, и достойна ли я её. Если бы могла сделать это сама, сделала бы. Только я не так магична.

С моим рождественским настроением,

Купидон

Купидон?

Да ну нахуй.

Не могу понять, улыбаюсь ли я от забавы или от её явного раздражения тем, что я ей не отвечаю.

Я ведь должен читать и отвечать на письма. Не на все, но хотя бы на те, что приходят снова и снова. Обычно это дети — надеющиеся, молящие о чуде. Им нужна удача, здоровье, счастье.

Но я чувствую — это взрослый человек. Она сама пишет, что это её четвёртое письмо.

Интрига — сделать что-то иначе — разжигает во мне новый огонь.

Я стою у ящика, доверху набитого письмами. Роюсь в них, пока не нахожу похожие розовые. Вытаскиваю одну за другой. У всех похожий сладкий запах, но та, что пахнет мятными леденцовыми тросточками, делает со мной что-то странное.

Сердце бухает, а член дёргается. Запах, который вгоняет меня в первобытное безумие.

Я бы с удовольствием вывалял её в этом запахе и нюхал, пока она не будет умоляет меня остановиться.

Я трясу головой от неприличных фантазий и кривлюсь.

Это на меня не похоже. И, чёрт, как же крипово.

И всё равно маленькая часть меня хочет, чтобы эта картинка стала реальностью.

Дорогой Санта (или мистер Клаус или мужчина в красном прикиде)

Я пишу вам, потому что отчаялась. Сегодня десятый день. Я годами пытаюсь найти любовь, и в этом году я махнула рукой на осторожность и попросила незнакомца.

Можете исполнить одно моё желание?

Говорят, вы щедрый мужчина, а я — щедрая девушка. Мы могли бы обменяться? Я сделаю всё, что захотите, просто мне очень важно найти настоящую любовь в этом году.

Я стою на коленях, Санта.

Искренне,

Очень хорошая девочка

Новое ощущение накрывает меня, пульсирует между ног, затмевает чувства.

Не думаю, что она намеренно пыталась вызвать у меня такую картинку — но запах мяты, и она на коленях…

Дерьмо.

Да, у меня аж скулы болят от улыбки. Этот харизматичный чертёнок зацепил меня.

Я лихорадочно перелистываю к следующему письму.

Дорогой мужчина в красном (я устала выбирать, как к вам обращаться — спасите девушку от неловкости и просто скажите)

Сегодня тринадцатый день. Рождество — мой любимый праздник. Там есть пряничные домики, гирлянды, фильмы и леденцовые трости. Я чертовски обожаю леденцовые трости.

Я останавливаюсь, перечитывая, просто чтобы это снова ударило в пах.

Да чтоб меня. Она тоже любит леденцы.

Она даже нарисовала маленькую трость — красно-белую, с толстыми полосами.

Я возвращаюсь к тексту, но голова уже работает быстрее, чем руки.

Разрешены ли взятки? Даст ли это мне билет на санях прямо в список непослушных? Не хочу туда, но я сделаю почти всё, лишь бы вы мне помогли. Особенно потому, что сама я не могу исполнить своё желание. Так что, прошу-просю, помогите мне найти любовь.

С добротой,

Ваша измождённая рождественская фанатка

Я почти бегу в свою комнату, ноги грохочут по полу, и Пиро, конечно, замечает.

— Чего это ты разогнался? — веселье на лице брата раздражает так же, как и его злость. А иногда — даже больше.

— Мистлтоу-Гроув.

Глаза у него сужаются, в них недоверие и растерянность:

— Уехать за неделю до Рождества? Ты окончательно ебанулся?

— Возможно, — киваю, продолжая идти в сторону своей комнаты.

Он не отстаёт, даже когда мы проходим мимо мастерской и нескольких сотрудников.

— Ты не можешь уехать. Ты нам нужен, — жалуется он, сжимая списки хороших и плохих детей с таким видом, будто я их лично обнуляю.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь, хватаю его за плечи.

— Я собираюсь найти свой рождественский дух.

И, к чертям, я действительно думаю, что это возможно.

Да, шансы малы. Но что-то должно поменяться.

Так дальше жить нельзя.

Если она сможет дать мне то, чего не хватает — может, я смогу исполнить её простое желание.

— Как ты вообще можешь верить, что это реально?

Впервые за долгое время — я улыбаюсь.

— У меня предчувствие.

— Предчувствие? — он смотрит на меня, как на идиота. — Ты ненавидишь Рождество, Арсон. Что такого есть в этом городе, чего нет на Северном Полюсе?

— Надежда, — отвечаю и прохожу мимо, не оборачиваясь.

Дорогой мистер «никогда не отвечает на мои письма»,

Сегодня восемнадцатый день. Думаю, я по уши в этом увязла. Идея любви всегда была моей мечтой. Но с каждым днём, без единого ответа — я уверена, у вас полно дел — я чувствую себя абсолютно безнадёжно.

Возможно, любовь — слишком смелая просьба.

Попробую быть чуть подробней. Вероятно, вы сбежите без оглядки.

Я никогда не испытывала секса. Никто никогда не касался меня и не целовал, Санта. Романтика — слово не из моего словаря, но я хочу это изменить.

Я хочу, чтобы вы помогли мне это изменить.

Возможно, мне придётся найти утешение лишь в той рождественской любви, что всегда была во мне. В любом случае, хотелось бы знать — вы настоящий? Это могло бы смягчить грусть, подкрадывающуюся ко мне.

Любовь звучит так красиво. Кто-то, кто будет тобой восхищаться, ценить и хотеть каждую твою часть. Со всеми недостатками — и всё равно желать.

Я звучу как сломанная пластинка. Скорее всего, даже не отправлю это письмо. Оно слишком грустное. Надеюсь, эта зима будет для вас тёплой и утешительной, Санта. Вы заслуживаете этого.

Моё последнее письмо,

Грустная Нерождественская Панда

Я откладываю ручку и запечатываю письмо в конверт. Кладу его на тумбочку рядом с кроватью — и отпускаю. Сердце болит странно.

Это и есть настоящее разбитое сердце? Может ли кто-то чувствовать такое, ни разу не испытав любви?

Беря конверт снова в руки, я сомневаюсь. Не вписывая адрес, который повторяла неделями, снова кладу.

Может, это письмо должно остаться здесь. Не встретиться с Сантой. Он подумает, что я сумасшедшая.

Да он, наверное, уже думает.

Я моргаю, пытаясь прогнать усталость, будто тяжесть век обещает сон.

Тёплый воздух в доме расслабляет — особенно когда снаружи жгучий холод. Снег наконец идёт — маленькие хлопья скользят к земле, покрывая весь город белым.

Я так надеялась на хотя бы одну метель до Рождества — и вот, природа исполнила желание. Если она вообще существует.

Неделя до Рождества, и я была хорошей девочкой. Настолько хорошей, что надеюсь — желания сбудутся. Смешно верить в такое.

Но я всё равно писала Санте. Снова и снова. Но он ни разу не ответил.

Я сижу на старом диване — зелёная клетка с красными и жёлтыми полосками. Он уродлив, но уютен.

Потрёпан — но именно так, словно его любили многие.

К сожалению, это единственный комфорт, что я нашла.

— Санта, ну я правда была хорошей, — тихо ною вслух, подминая под себя ноги.

Пальцы постукивают по кружке горячего шоколада, голова откинута на подушку. Аромат шоколада вперемешку с мятой чуть смягчает разочарование.

Иногда всё, что нам остаётся — существовать в рамках возможного.

Особенно, когда сладости на вкус будто я таю в чаше блаженства. Мне не обязательно есть человеческую еду — но, к счастью, она всё ещё потрясающе вкусная.

Включив телевизор, я щёлкаю на канал с рождественскими фильмами и уютно забираюсь под одеяло.

Принесёт ли Санта мне любовь к Рождеству — или проигнорирует мои мольбы?

Я просто хочу кого-то, кто будет любить, ценить и ласкать меня до тех пор, пока я не потеряю дыхание… это правда слишком много, чтобы просить?

Идёт «Как Гринч украл Рождество», та версия с Джимом Керри.

Если я — Синди Лу в этой истории, то я вполне готова приручить своего Гринча и изменить его мнение.

Пойдёт что угодно.

Думаю, мои надежды на счастье — заранее обречены.

Она умопомрачительна. До боли красива. Я этого не ожидал. Того, что она не только украдет мои мысли, но и окажется не человеком. Моя маленькая Радость — розовая. Как и её письма. У меня пальцы зудят от желания протянуть руку и коснуться её, проверить, материальна ли она, или это просто плод моего воображения. И поддаться тому, что я хотел сделать уже несколько дней. Конечно, я здесь не для этого. Но чёрт, она так хороша, что я бы её сожрал. Может, она и на вкус как мятная тросточка.

Радость упирает руки в бока, её рот немного покраснел от жгучего мороза. Это так очаровательно — её нос и щеки стали пунцовыми от холода. Может, она и не человек, но к такой погоде тоже совершенно не привыкла.

— Ты собираешься прятаться вечно, Санта? — в её голосе полно дерзости и отчаяния, а я потратил каждую минуту с тех пор, как прочел письма, в ожидании: смогу ли я встретиться с ней и снова обрести свой дух.

Я нахожусь позади неё, чуть выше. Парю. Приятно позволить крыльям расправиться и не бояться последствий. Я не совсем то, что она искала. Но и легенды о Санта-Клаусе тоже совершенно не подходят мне. Да и вообще ни одному мужчине в моей семье, если уж на то пошло. Конечно, я дарю подарки, делаю игрушки, и у меня есть фабрика больше, чем человечество способно осознать. Но я также и не человек. Я нечто гораздо более...

— Не верится, что ты остановил время, чтобы я не упала, но даже не поздороваешься, — фыркает она, топая своим маленьким сапожком по льду. Она дуется, выпятив свою розовую губку. Она выглядит как влажный сон любого мужика, и я не должен смотреть на неё таким образом. Её ноги голые, её задница тоже была бы голой, если бы я не остановил её падение. Она дрожит, и, хотя я хочу наблюдать издалека намного дольше, наслаждаться моментом и поставить время на паузу, чтобы впитать её образ, я не позволю ей страдать из-за моих желаний. Я не такой уж монстр.

Наконец приземляюсь и встаю рядом с ней. Это не останавливает её от визга, и она чуть не падает, подпрыгнув так высоко. Я посмеиваюсь над тем, как она хватается за грудь, выдыхая воздух отрывисто и быстро.

— Хо, — хриплю я, сам не зная, почему голос упал так низко. Конечно, меня к ней влечет. Любое существо, которое скажет обратное, будет наглым лжецом. Она буквально херувимчик, созревший, чтобы его сорвали.

— Санта? — снова спрашивает она, вопросительно приподнимая темно-розовую бровь. Полагаю, так они меня называют, но чёрт, представьте, если бы она назвала меня по имени? Особенно, пока я устраиваюсь между её бедер и заставляю её умолять... понравилось бы ей это?

— Арсон, — поправляю я. — Санта — это какой-то религиозный спектакль. Даже если это сокращенная версия нашей фамилии, Сантана. Это не моё имя.

Её глаза расширяются, в них неуверенность и замешательство. Её глаза самого розового оттенка, и мне интересно, всё ли у неё розовое.

— Никаких "хо-хо-хо"? Что ты за Санта такой?

— Единственный, который у тебя есть, — ворчу я, задаваясь вопросом, действительно ли это был мой лучший вариант. Найти случайную особу, которая хочет загадать желание, и надеяться, что она ответит услугой за услугу.

— Ты не похож на человека.

Это не вопрос, просто утверждение. Она тянется ко мне, её маленькие розовые ручки с ногтями в полоску, как леденцы, такие приятные и красивые, тянутся навстречу. Я останавливаю её прямо перед тем, как мы соприкасаемся, делая шаг назад. На ней полосатый пеньюар в тон ногтям — этот цвет отлично смотрелся бы и на моём члене — и я уже превращаюсь в грёбаное месиво. Это не к добру.

— Я не человек, но никто из тех, кто прожил все эти века, не мог бы быть человеком, верно? — съезжаю я с темы: мне нужно, чтобы член перестал отвлекать.

Она кивает, затем качает головой, закрывая глаза.

— Я просто хотела встретить Санту и умолять его дать мне то, что я пожелала. Я не была эгоисткой... — начинает она, затем останавливается, расхаживая туда-сюда и сильно зажмурившись. Она выпрямляет руки по швам и сжимает кулаки, словно терпение ей изменяет. — Я просто хочу любви.

Я киваю, думая о её письмах. Да, это было так конкретно. Особенная любовь. Та, которую я мог бы научить её найти. Быть привлекательной легко. У неё эти огромные глаза и милое капризное личико. Но найти того, кто убьёт за неё и никогда не предаст — задача посложнее.

— Нам нужно отвести тебя внутрь, — бормочу я, желая заправить выбившийся локон ей за ухо. Я хочу коснуться её, запомнить её тело и сожрать её тоже. — Здесь мороз, ты не должна так дрожать.

Эти мысли я уничтожаю немедленно. Блять. Я не должен уже так о ней заботиться. Я здесь не для этого. У нас обоих есть работа.

Она смотрит на меня, прищурив глаза.

— Ты не ответил на мой вопрос, ты Санта?

— Санта — это то, как они меня называют, — разочарованно рычу я, закатывая глаза для пущей убедительности. Нетронутая часть меня хочет прижать её к себе и согреть. Её тело трясется, но упрямство никуда не девается, разве что морщинки на лбу становятся глубже.

— Значит, ты получил мои письма? — спрашивает она, оглядывая мою фигуру. Не в сексуальном плане, а почти так, словно она мне не верит. Когда я киваю, она прикусывает губу. Нервозность, которую она чувствует, видна невооруженным глазом. Она переминается с ноги на ногу, продолжая кусать губу.

— Так... — тянет она слово, не глядя на меня. Я хочу улыбнуться, рассмеяться и, может быть, приподнять её подбородок к себе, но что-то подсказывает мне: если я коснусь её, то уже никогда не захочу останавливаться, а мы оба к этому не готовы.

— Ты всегда начинаешь предложения с этого слова? — Она закатывает глаза так сильно и быстро, что я легко мог бы поверить, будто не видел этого. — Должно быть, ты нахваталась этого от людей.

То, как грязно это прозвучало из-за моего тона, и то, как потемнели её щеки, дает мне понять: это вышло так же пошло, как и ощущалось. Проводя рукой по волосам и избегая рогов, я пытаюсь прогнать неловкость смешком. Я не хотел, но то, как появляются её ямочки, когда она смеется надо мной, того стоит.

— Я не фанатка людей, так что нет, — дразнит она. — И я точно не даю им тереться возле меня.

Её бровь снова приподнимается, словно она молча спрашивает, понял ли я.

— Впрочем, они, кажется, тоже не любят слушать, — бросаю я вызов, указывая на её открытую дверь. — Они упрямы и скорее замерзнут. И ты, похоже, тоже не любишь слушаться.

Она прикусывает нижнюю губу, а затем ухмыляется мне.

— Я слушаюсь, — дразнит она. — Правильного человека и по правильным причинам.

Её намёк ясен, и я чувствую, как воротник моей рубашки нагревается от сильного жара. Чёрт, я никогда раньше не чувствовал себя так. Результат ли это того, как я, по сути, сталкерил её последние сутки, или она просто настолько очаровательна — но я проигрываю битву с самим собой в попытке быть хорошим парнем. А ведь мы только встретились.

Когда я просыпаюсь, я укутана в своё одеяло с уродливым рождественским узором.

Я не на диване, как раньше.

Подождите… у меня был потрясающий сон?

Сажусь на кровати, гляжу в темноту комнаты. Сквозь приоткрытые жалюзи пробивается тонкий свет — но до рассвета ещё далеко. В одной ночнушке, я надеваю тапочки и плетусь на кухню.

Ничто так не лечит, как горячий кофе.

— О, хорошо. Ты проснулась.

Я воплю что есть мочи — голос из гостиной. Он выходит из-за дверного проёма, и та самая ухмылка из моего сна — существует в реальности.

— Ты настоящий? — спрашиваю, и вопрос, кажется, застает его врасплох — он смеётся, запрокидывая голову. Линия его шеи такая притягательная, что во мне рождается непреодолимое желание прижаться ближе и вдохнуть его пряный аромат.

— Вау. Я даже не дал тебе удариться головой, когда ты падала, — поддразнивает он, и мне хочется стереть улыбку с его красивого лица ладонью.

Теперь, когда я не в обмороке, я наконец разглядываю его.

Он действительно высокий, невероятно привлекательный, и… у него большие крылья.

Святые угодники.

— Ты… дракон? — вырывается у меня. Может, грубо так спрашивать, тем более что их вид исчез в моём мире столетия назад.

Он прищуривается, и его оливково-зелёные глаза темнеют — да, я помню этот взгляд со вчера. Он ведёт себя, будто человек, на котором лежит груз веков — и всё же находит повод веселиться со мной.

— Если скажу, ты скажешь, кто ты, — торгуется он, оглядывая меня с головы до ног.

Я показываю на себя.

— Разве не очевидно? — почти усмехаюсь.

Все Купидоны выглядят одинаково — мягкие черты, пастельные оттенки.

Он сразу качает головой, скрещивая руки на широкой груди. Он такой мускулистый, такой впечатляющий, и я не могу не перестать на этом зацикливаться. Мне приходится встряхнуть мысли.

— Я Купидон. Ну, одна из них.

Его выражение смягчается, глаза расширяются.

— Купидон? Ты… настоящая?

Теперь моя очередь смеяться.

— Конечно, настоящая. — Я закатываю глаза на его удивление. Он же Санта-Клаус. Вернее, Монстр-Клаус, но всё же. Если он существует, почему мне быть невозможным?

— Тогда почему ты сама не можешь найти любовь? — отвечает он. Слова словно прямой удар. Он попал просто в точку.

Разве он не читал мои письма?

Это не вписано в судьбу.

Моё лицо опускается, печаль накрывает целиком. Он делает шаг ближе, тянется, но руки падают прежде, чем коснуться.

— Я не хотел… — начинает он, но я перебиваю.

— Всё нормально. Вот почему я надеялась, что Санта существует. Купидоны не любят. Так прописано Судьбами. Никак иначе.

Он кивает, раз, и снова скрещивает руки.

— Заключим сделку.

— Сделку? — возражаю, слегка топнув. — Санта исполняет желания без оплаты, разве нет? Почему это должна быть сделкой?

Его фирменная ухмылка — снова появляется на губах, и мой взгляд снова падает на двойное кольцо в его губе.

— Детям я исполняю желания бесплатно, Радость. Ты — самое далёкое от ребёнка, — подчёркивает он, оглядывая моё тело. Он кивает в сторону дивана, чтобы я пошла следом, и мы садимся друг напротив друга.

— Ладно, выкладывай, — бурчу. — Назови цену.

— В обмен на то, что я помогу тебе найти любовь, ты поможешь мне вернуть рождественский дух.

Наверное, на моём лице написана полная растерянность, потому что он раздражённо закрывает глаза. И тогда я замечаю — у него ещё и бровь проколота. И мне не нравится, что я это фиксирую для себя на будущее.

— Рождественский дух? — фыркаю. — Считай, сделано.

Словно ожидая споров, он распахивает один глаз и приподнимает бровь.

— Правда?

— Да, — киваю. — Обожаю это время года, ещё больше сейчас. Сегодня вообще-то церемония зажжения ёлки в центре города. Рождество — моя стихия.

— Как? Ты — воплощение любви и счастья. Рождество же жадное, полное избалованных людей.

Теперь моя очередь разинуть рот.

Как он может так говорить?

Для меня это время — волшебное: делиться добром, теплеют люди, мир становится мягче.

— Я не понимаю, — наконец выдыхаю. — Ты же Санта.

Он качает головой, почти шепча, как жалобу:

— Да, и я никогда этого не хотел. Я даже не знаю, зачем пришёл сюда… кроме того, что мой брат страшно на меня зол, и мне нужно вернуть своё настроение к сочельнику.

— Тогда перестанем тянуть время, Монстр-Клаус. Давай найдём твою праздничную радость.

Он морщится, будто от кислого вкуса, и я вдруг осознаю, какой он анти-Рождественский, прямо как Вал.

Конечно. Когда я пытаюсь помочь кому-то по-настоящему, всё должно быть сложно.

— Ладно, тогда найдём тебе любовь, — сдаётся он.

Плечи его напрягаются, будто от внутреннего рывка, и он встаёт.

— Подожди, но я не знаю, как её найти.

— «Подожди, но я не знаю, как это найти».

Её слова крутятся в голове минуту за минутой, пока я тупо смотрю на её пустую гостиную. Для девушки, которая боготворит Рождество, у неё в доме удивительно мало собственного праздничного духа.

Возвращаясь к теме, я смотрю на её расстроенное лицо и решаю начать с тяжёлых вопросов.

— Ты когда-нибудь трахалась?

Прямо и без приукрас. Да, секс — это не совсем любовь. Но может идти рядом. Для меня — способ по-настоящему узнать человека: его желания, то, как он любит, чтобы к нему прикасались, как он любит, чтобы его трахали… это потрясающе.

Щёки у неё темнеют, румянец спускается по шее, и я не могу не заметить, как розовеет грудь.

— Считаю твоё смущение признанием, что ты девственница.

Глаза у неё становятся круглыми, как блюдца, а мой член предательски дёргается.

Вот уж учитель из меня хреновый — сразу в режим «научу всему». Сука, не по плану.

— Я… не этого ожидала, — пищит она, обхватывая себя за горло, будто пытаясь успокоиться. Нервно постукивает ногой, пока я стою над ней и думаю, насколько она вообще неопытна.

Не туда мысли пошли, Арсон, не туда.

Но мысль о том, что она такая же невинная, как кажется… это вовсе не та штука, которую легко игнорировать.

— Оргазмы были?

— Ладно, это уже слишком, — выдыхает она, пальцы прижимаются к груди, словно сердце у неё бешено колотится, и вот-вот выпрыгнет.

У меня у самого пульс поднимается… и это явно не из-за сердечной мышцы.

— Приму это за «нет», — продолжаю я, надеясь, что моя трость получит сообщение и успокоится. Она — запретная.

Это про возвращение рождественского духа, а не про то, чтобы окунуть свой леденец куда не положено.

Хотя звучит это чертовски сладко. И вкус ей наверняка бы понравился.

— Я-я-я… — запинается она, а я хочу схватить её за лицо, заглянуть в глаза и спросить: как именно ты хочешь кончить?

Любишь, когда тебе вылизывают? Или, когда делают медленные круги на клиторе, мягко посасывают, а пальцы ищут твою сладкую точку внутри?

— Ты когда-нибудь…

— Стоп! — резко шипит она, прижимая пальцы к моим губам и даже щипая их, когда я пытаюсь продолжить. — Я никогда не занималась сексом, не кончала — даже сама — и я никого не целовала.

Слова вылетают из неё, как тайны, которые слишком долго носила внутри.

Когда я перестаю пытаться говорить, она убирает пальцы… и, чёрт, мне почти понравилось, когда они были там.

Сладкий запах. Мягкая кожа. Стоп, блядь.

— Тогда начнём с простого, — предлагаю я, кладя руки ей на бёдра. Сатиновая ткань её сорочки мнётся под моими ладонями, когти удлиняются сами собой. Я втягиваю воздух, подавляя дикое желание стать её наставником слишком сильно, слишком быстро.

Но если ей нужны уроки — преподаватель из меня будет, мать твою, отличный.

— Ч-что ты делаешь? — шепчет она, почти безголосо. Наши лица чертовски близко, слишком близко.

На ней нет той помады, которой она помечала письма, — а я дьявольски люблю этот оттенок. Прекрасно бы смотрелся рядом с моим красно-бело-полосатым…

Закрой рот, Арсон.

Я закрываю глаза, заставляя себя думать не о желании.

Всё это нелепо. Я ведь добровольно держу целибат уже вечность. Никто даже не шевелил у меня фантазии за все эти годы. А эта женщина, которую я только что встретил, обвила меня вокруг своего мятного пальчика.

— Показываю, каково — когда тебя держат, — хриплю я, слыша собственные неровные эмоции в голосе.

Она затягивает меня внутрь себя, даже не пытаясь. Может, это и есть магия Купидонов? Может, они выпускают феромоны? Это должно быть так. Иначе какого хрена со мной происходит?

— Мне… кажется, мне нравится, — шепчет она, взгляд прикован к моим губам.

Чёрт, я бы поцеловал её прямо сейчас. Поглотил бы её ротик и вдохнул в себя её стоны.

Я отдёргиваю руки так резко, будто они обмёрзли. Отступаю на шаг.

— Видишь? Урок первый окончен.

Она выдыхает тяжело, кивает, и в уголке рта мелькает улыбка.

— Это будет потрясающе! Давай начнём твой путь?

Я киваю, надеясь, что сердце и член перестанут вести себя как идиоты.

Она — Купидон.

Красивая, розовая машина любви.

— Куда идём? — спрашиваю, понимая, что снаружи мне придётся выглядеть как обычный человек. Убирать крылья и менять кожу — всё равно что выйти голым.

Абсолютная мерзость, если только это не ради секса.

— Думаю, мне нужен рождественский ёлочный базар, и сегодня в центре города — церемония зажжения гирлянд!

Её восторг заражает, и, к моему удивлению, это почти приятно.

Мой первый порыв — буркнуть.

— А обязательно?

Она кивает так энергично, будто сейчас взлетит.

— О, абсолютно! Мы сделаем тебя весёлым, как колокольчик!

— Был бы веселее, если б не нужно было прятаться, — ворчу я, двигая крыльями. Её взгляд падает на них мгновенно.

Пальцы тянутся — и я убираю крылья так быстро, словно они горят.

Нет. Трогать — нельзя. Это слишком интимное. Ни один партнёр не касался их, и уж точно не будет трогать незнакомка.

— Прости, — шепчет она, убирая руку к губам. — Я не должна просто так хватать. Я терпеть не могу, когда люди трогают мои волосы.

У неё такие кудри — завитки, мягкие пружинки. Прекрасные. Я бы вырубил любого, кто попробовал бы схватить их без её согласия.

— Всё нормально. Они… особенные.

Она кивает.

— Ты так и не ответил мне раньше.

Я возвращаюсь к исходному вопросу.

— Я — дракон.

— Я знала! — визжит она и подпрыгивает от радости.

Выжившие после войны королей покинули родной мир, когда численность упала. Мой отец и его родня — среди тех, кто ушёл. Они пришли сюда. И так появились Рождество и Санта.

— Ты такой красивый, — тихо добавляет она, и её глаза будто светятся, когда она смотрит на меня.

Не знаю, почему жар проходит по телу, но я не собираюсь это признавать.

— Спасибо, — бурчу, проводя рукой по волосам, избегая её взгляда.

— В путь? В Пайн-Холл.

Я даже не спрашиваю, что это. Звучит, как лес с пафосным названием.

Неважно — я просто иду за ней.

Она встаёт и идёт в свою комнату.

— Только переоденусь! — пискливо сообщает, прежде чем закрыть дверь.

Ещё никогда я не завидовал Супермену так сильно, как сейчас — будь у меня его рентгеновское зрение…

— Прежде чем ты спрятал свои крылья, я хотела сказать, что в этом городе люди спокойно воспринимают объяснение «это косплей», — объясняю я, обхватив ладонями стакан с мятным кофе.

Аромат — просто божественный, и я даже предложила кружку для Арсона.

Он ещё не попробовал, но я знаю: когда сделает глоток — его покрытое льдом маленькое анти-рождественское сердечко начнёт таять.

Взгляд Арсона цепляется за мой, пока мы идём к ёлочному базару. Он сейчас выглядит почти как человек — и это странно видеть.

Его настоящая форма куда лучше. Он глубокого красного цвета, с более тёмными красными чешуйками на скулах, руках — и, уверена, в других местах тоже.

— Правда?

Я быстро киваю, делаю глоток и не сдерживаю довольного стона.

— Да, это именно то, что я им говорю.

Его глаза расширяются, и у меня на глазах он меняет кожу на настоящую — без рогов и крыльев, но всё остальное — как есть.

Он выглядит… чертовски хорошо, и я прикусываю губу, чтобы случайно не сказать это вслух.

— Удивлён, что они тебе верят, — произносит он, пока мы шагаем по Мемори-Лейн. Сейчас эта улица особенно прекрасна — вся в снегу.

— Почему? Кроме того, что я розовая, — я обычная не-человек.

Он коротко смеётся, покачивая головой.

— Всё равно — маленький город.

— Но ведь сейчас праздники! Столько фестивалей и мероприятий, где люди наряжаются, — возражаю я и чуть поёживаюсь от морозца, продолжая идти рядом.

На мне флисовые лосины под рождественским платьем, высокие сапоги с меховыми манжетами и пуховик.

Но всё равно — по коже бегут мурашки, и лёгкая дрожь будто живёт в каждой клеточке.

Что-то подсказывает — дело в Арсоне.

Моё тело реагирует на него так, будто я лизнула батарейку. Я делаю вид, что это просто сильная мята в напитке. Не близость с самым красивым существом, которого я когда-либо видела.

— Почему ты без куртки? — спрашиваю я вслух, быстро оценивая, что на нём.

Я одета на зиму, а он выглядит так, словно собирается нырнуть в бассейн. Разве что рубашка есть.

— Я дракон, Радость. Горяч, как сам ад.

Горяч, как ад — даже слишком правдиво.

У меня щёки теплеют.

— Ты назвал меня «Радость»? — переспрашиваю я, пробуя слово на вкус.

— Ага. Вчера тебя это не смутило.

Я сглатываю сухость.

Он сказал вчера, будто мы… будто мы провели ночь вместе, а не встретились всего лишь недавно.

— Мы почти пришли, — отвечаю я, резко меняя тему.

Его губы чуть изгибаются, и мне хочется — укусить их.

Нет, нет, нет!

Я ускоряю шаг. Идти недалеко — весь город, кажется, не больше пары сотен домов. Когда светящаяся вывеска приветствует нас у входа, я почти подпрыгиваю от радости.

Кристально холодный воздух и густой запах хвои, летящий по ветру — это чистое волшебство.

— Хеллоу! — окликает нас мужчина, и я тут же машу ему в ответ.

— Нам нужна большая и пушистая ёлка! — мой восторг греет сильнее, чем пуховик, и его ответная улыбка только добавляет тепла.

Он показывает деревья одно за другим — но большинство слишком маленькие. Когда он замечает моё лёгкое разочарование, его взгляд падает на Арсона.

— Кажется, вы крепкий парень. Может, понесёте дерево для леди?

— Ни за что, — отвечает Арсон, и я буквально остолбеневаю, широко раскрыв рот.

— Ладно, мистер Гринч, давай без грубости. Я вызову такси.

— Чтобы вот это поместилось? — изумляется продавец.

Ёлка, что я выбрала, выше Арсона, широкая, густая, хвоистая — идеальная.

Ароматная, красивая, сказочная.

Когда мы её украсим — будет совершенство.

— Уместится на крыше? — вслух пытаюсь представить. В таком маленьком городе такси — это обычные машины.

— Не думаю, что у кого-то найдётся пикап под такое, — мужчина растерянно качает головой.

Он меня не знает, но, если я чего-то хочу — я постараюсь, чтобы это случилось. Особенно ради идеальной рождественской ёлки.

— Мне нужна именно эта. — Голос звучит маленько, почти умоляюще.

Арсона это не трогает — он закатывает глаза и тихо ворчит.

Но в этом вся суть: хочу, чтобы он увидел Рождество — почувствовал, вдохнул, прожил — пусть даже через мои глаза.

— Ты понесёшь эту ёлку до дома, — требую я, указывая на него пальцем и ставя ногу, будто черчу границу.

Арсон разворачивается ко мне, брови взлетают вверх, руки скрещиваются на груди.

— У нас сделка, — добавляю я уверенно. И это правда.

Он запрокидывает голову назад и выдыхает так громко, что, кажется, слышит весь лес.

— Ладно. Берём.

Пожилой продавец выглядит одновременно шокированным и встревоженным:

— Вы порадовали свою жен...

— Стоп-стоп. Просто коллеги, — перебиваю я, и Арсон хитро ухмыляется.

Я буквально чувствую, что он задумал какую-то пакость.

— Она просто застенчивая. Правда ведь, Радость? — Арсон трогает мой подбородок одним пальцем, и клянусь богине, когда наши глаза встречаются и его палец задерживается, я таю.

— Мы возьмём эту ёлку, — говорит он, а голос его разносит по коже тысячи мурашек.

Я не знаю, что это значит — но мне это очень, очень нравится.

Зачем я согласился на это издевательство?

Ноги работают, пока я тащу эту чёртову огромную ёлку на спине. Если бы мы были чуть подальше от людей, я бы спокойно взлетел с ней, но сейчас — никуда не денешься. Хвоя колется, руки заняты, а я ещё и специально перехватываю её по-дурацки, чтобы старикашка-продавец остался доволен.

Выгляжу, наверное, как кретин.

Сутулый, с гигантской ёлкой на плечах, рядом — маленькая хихикающая женщина, настолько счастливая, что я даже представить не могу, как у неё мог бы опуститься уголок рта.

— Я думала, драконы сильные, — поддевает она, и я только рычу в ответ.

Ну да, давай посмейся над монстром, который тащит твою драгоценную ёлку…

— Я, между прочим, могу буквально дышать огнём, Радость. Может, стоит быть послаще? — огрызаюсь, и она мгновенно замирает.

— Не станешь же?

— Стану, — бурчу, выпуская маленькое облачко дыма.

Глаза у неё расширяются, а она сама прикусывает свою красивую розовую губу.

— И где тут рождественский дух?

Она щурится, ловя меня на моём плохом настроении.

И, чёрт, её не осудишь.

Но мне нравится видеть, как в ней просыпается боевой огонёк.

Может, за этими огромными наивными глазами есть нечто большее, чем чистая невинность.

Как только мы сворачиваем за угол, подальше от случайных взглядов, я выпрямляюсь.

Вот так-то куда лучше. Спина благодарит.

Краем глаза вижу, как она почти подпрыгивает от восторга. Кажется, часть её удовольствия — мучить меня. Она просто не понимает, что я готов вернуть ей это с лихвой — и даже лучше.

Когда мы добираемся до дома, мой план уже живёт внутри меня.

Горит, шипит, раздувается.

Половина — для развлечения, но вторая… заставить её развалиться подо мной звучит слишком заманчиво, чтобы просто выкинуть эту мысль.

Поставив ёлку на пол, жду, пока она принесёт подставку. Она кладёт её на пол, набрасывает вокруг розово-серебряную юбку. Поднимая и опуская дерево в крепление, я держу его ровно, пока она вкручивает крепёж.

— Держи, пока я затяну глубже, — инструктирую, и, блядь, двусмысленности пишутся сами собой.

Она послушно придерживает дерево, а я кручу болты, пока не слышу, как трещит древесина, значит хватает.

Когда заканчиваем, ёлка стоит во весь рост — почти упирается в люстру. Потолки тут высокие, футов десять, но люстра висит пониже, около восьми. Роща хвои подбирается к семи с лишним. Звезду наверх, возможно, уже не впихнуть.

И тут меня догоняет мысль: я ведь годами не ставил ёлку.

Что-то тёплое разливается в груди — мимолётная вспышка надежды.

— У меня есть все розовые, серебряные и золотые игрушки! — Радость почти кричит, её счастье не утихает ни на миг.

И это приятно — видеть её абсолютно спокойной и счастливой рядом с деревом.

Она тащит контейнер, и я не могу не смотреть, как она наклоняется.

Я безнадёжный извращенец. Дерьмо.

Мысленно даю себе подзатыльник до того, как она снова приблизится. Глаза у неё сияют, когда она достаёт самые барби-розовые игрушки: блёстки, стразики — всё сверкает. Это так подходит к её характеру — и ещё более мило, потому что именно этого она хотела.

— Тебе нравятся? — спрашивает она, опуская ресницы, будто боится, что я скажу что-то плохое.

Я кручу одну в руках, глядя, как блёстки липнут к пальцам.

— Если не считать этого блестящего дерьма, которое забьётся во все щели и больше никогда оттуда не вылезет — они милые.

Её это устраивает — она улыбается шире, и на щеках появляются ямочки.

— Ещё мятного кофе хочешь? — предлагает она, прыгая почти как на пружинке, будто уже выпила литр сахара.

— Я так и не попробовал, — признаюсь я.

Не потому, что не было возможности — просто вкус мяты… делает со мной своё чудо.

Когда у тебя член буквально в полоску, как леденцовая трость, и изгибается так, что может достать до точки удовольствия внутри — мятный вкус приобретает особый смысл.

Для меня это кинк.

Всё, что по вкусу как леденец — восстанавливает память о том, каким я могу быть.

Это заводит.

— О, сделаю ещё! — не давая мне отказаться, она почти танцует и идет на кухню.

И, будто недостаточно рождественской атмосферы, включает колонку — оттуда льются рождественские песни.

“Wonderful Christmastime” Пол Маккартни достигает ушей, и я невольно улыбаюсь. Та самая ностальгия, которую люди гоняются круглый год — и она вдруг ослабляет зажимы в моих плечах. Я сажусь на диван, жду, пока она вернётся.

Развешивать украшения без неё — неправильно.

И, почему-то, мне действительно хочется пережить эти моменты с ней — смотреть, как радость мягко переливается в меня от её сияния.

Через пару минут она возвращается с двумя кружками. В одной — ручка-леденец, в другой — маленькая ёлка. Я тянусь к кружке с ёлкой — не нужно провоцировать собственный член лишний раз.

Мы знакомы меньше суток, а я уже слишком далеко зашёл мыслями о том, что мне не принадлежит.

— Держи, — она протягивает кружку с самой широкой улыбкой. — Я добавила мятных посыпок. Они божественные.

Она выглядит слишком довольной собой, и, если бы только знала, что она делает со мной, возможно, пересмотрела бы своё поведение.

Чёрт, я сам пытаюсь придумать, как не сделать глоток. Никому не нужен обезумевший дракон, который вот-вот пустится в жаркую рутину.

Отвратительно, насколько я зависим от этого вкуса.

Пытаюсь поставить кружку, но её взгляд прожигает мне линию горизонта.

— Ты не собираешься попробовать? — подталкивает она, делая глоток из своей.

Она тихо стонет — и всё, чёрт. Я не выдержу.

Ты должен быть взрослым. Спокойным. Сдержанным.

Пробую поставить кружку снова — и нахожу на её лице огорчение, как будто я её ранил.

— Ты не любишь мяту? — спрашивает она, и её глаза грустнеют так искренне, что я чувствую себя козлом.

Чтобы не разбить её настроение, я делаю глоток.

И, блядь… это вкусно.

Сладко, тепло. Кофе — идеальный баланс: немного крепкий, но невероятно мягкий.

— Восхитительно, — сиплю я, пытаясь удержать член от очередного рывка.

Каждый раз, когда я пробовал мяту — это всегда было связано с сексом. Я не знаю, как от этого абстрагироваться.

— Тебе нравится? — её лицо вспыхивает радостью, и, клянусь, у меня уже яйца ноют от того, как она так же одержима этим вкусом, как и я.

— Да, — подтверждаю и делаю ещё глоток.

К чёрту все извращения. Я справлюсь.

Она издаёт маленький радостный звук — и я запоминаю его на потом.

— Мята — моя любимая, — говорит она, слизывая пенку с кофе. — Я бы ела её всегда.

Ну всё. Вот так пошёл к херам мой контроль.

— Почему любимая? — спрашиваю, только мучая себя дальше.

Она делает глоток, и красная крошка из посыпки прилипает к её губе.

— Она всегда тянула меня. Из-за неё я люблю всё, что связано с леденцовыми тростями.

Она всё ещё не слизывает крошку с губ — а я больше не могу держать себя в руках.

Не сейчас. Не когда она смотрит на свои ногти — в полоску, как леденцы.

Я тянусь вперёд, уже не сдерживаясь. Большим пальцем стираю крошку с её губ, и она вздрагивает, тихо пискнув.

— Ч-что ты делаешь?

Как и раньше — она спрашивает дрожащим голосом.

— Боишься, что я тебя поцелую, Радость?

Я бы с удовольствием.

Я бы с удовольствием вкусил мяту на её языке, узнал, такая ли она сладкая, как её запах. Может, она ещё слаще — настолько, что станет моей новой зависимостью.

Она мотает головой — но слишком поздно.

Я наклоняюсь ближе.

— И правильно, что боишься, — хриплю я, ненавидя себя за то, что она так быстро становится привычкой.

Прошло ведь так мало времени.

Она сама тянется ко мне, сокращая расстояние, которое я так старался держать. Я буквально рычу, когда вкус мяты взрывается у меня на языке.

Она такая сочная, что у меня просыпается голод.

Несмело скользя кончиком языка по линии её губ, я чувствую, как она подвигается ближе, позволяя мне войти. Мой член — как скрытый жезл из стали, и я ненавижу, что уже сдался.

Но я ведь её обучаю, правда?

В этом была договорённость.

Она хныкает, когда мой язык дразнит её лёгкими движениями. Тело у неё дрожит, и я хватаю её за талию, удерживая рядом. И именно в этот момент — она забывает про кружку.

Кофе выливается на меня. Мне не горячо — но я отдёргиваюсь. Её губы — распухшие от поцелуя, щёки — тёмные от румянца, и вид этого заставляет меня встать.

Мне надо уйти к чёрту отсюда.

Это не план.

— Ванная? — спрашиваю, прочищая горло, пытаясь убрать натяжение из голоса.

Её взгляд падает на мои джинсы, где выпирает член, и я даже не прикрываюсь.

Часть меня — чистая гордость и жадное желание. Я хочу, чтобы она видела, насколько я велик, и, к чёрту всё, — надеюсь, она захочет узнать это поближе.

Нет, идиот. Нет.

— По коридору, налево, — направляет она, но её взгляд всё ещё там, где он был.

Я ухмыляюсь — и эта ухмылка выбивает её из транса: рот приоткрывается, она поспешно прикрывает его ладошкой.

И тут я осознаю новую зависимость: кинк размера.

Она — крошечная.

Я — огромный.

Мы бы выглядели охуенно вместе.

Что, блядь, только что произошло?

Я касаюсь губ — они покалывают под подушечками пальцев. Они припухли, будто налились жаром. Неужели все поцелуи такие яркие, такие осязаемые, словно созданы, чтобы оставаться с тобой навсегда?

На вкус он был как мята и сладкий кофе, когда наши рты встретились — и я не могу придумать аромата лучше, чтобы описать мои вкусовые рецепторы.

Спросить его, как он делает это языком? Как у меня плавилось всё внутри, пока он одновременно гладил меня так, что мысли превращались в сироп?

Я не подозревала, что уроки могут быть такими… приятными. Или настолько полезными лично для меня. Он — чёртов мастер: преподаёт так, чтобы удивить, чтобы сорвать с меня неподготовленную, искреннюю реакцию. Будто предпочитает мою живую растерянность, а не заранее собранный по частям ответ.

Поднимаясь, я иду на кухню и беру тряпку. Большая часть кофе пролилась на Арсона, а не на диван — но про всякий случай я не хочу потом нюхать тухлое молоко.

Под тёплой водой тряпка становится мягкой, и пока она напитывается, я думаю, чем занять нас до церемонии зажигания ёлки вечером.

Но мысли почему-то не идут в безопасную сторону. Может, он научит меня целоваться лучше?

Я уверена, он почувствовал мою неопытность. Я не знала, что делать, куда двигаться, как дышать, пока наши губы были вместе.

Вернувшись в гостиную, я протираю диван в тех местах, где упали капли. Ткань теперь влажная, но, может, будет незаметно.

— Кажется, моим штанам конец, — звучит голос Арсона. Он такой низкий, мягкий — и у меня внутри всё вздрагивает.

Поворачиваюсь — у него лицо каменное.

— Я могу их постирать, — предлагаю. — Вот только мужской одежды у меня почти нет.

Это чистая правда. Я и сама-то не планировала тут оставаться. Если бы не заранее наполненный комод в главной спальне — я была бы обречена.

Он расстёгивает брюки — и я машинально взмахиваю ладонью перед лицом:

— Эй-эй, полегче!

Он хмыкает, и я слышу шорох одежды, пока отворачиваюсь.

— Никогда не видела голого мужчину, да?

Я качаю головой.

— Ты вообще-то… не совсем мужчина, — бурчу, хотя пальцы сжимаются — так хочется мельком взглянуть сквозь пальцы.

— Вот тут ты права. Неужели у вас нет порнухи с монстрами? — в голосе лёгкий интерес, но мне становится жарко от стыда.

Есть.

Есть целая индустрия порнографии с монстрами. Я сама её не смотрела, но сёстры говорили — там жарко.

И я завидовала — потому что сама ничего этого не пробовала.

Купидоны не находят любовь — но мои братья и сёстры активно трахаются. Узнать это было больно… и как будто унизительно.

Как получилось, что одна я — ничего не знаю о сексе и удовольствии?

— Понимаю по выражению лица — да, — заключает он. Я не двигаюсь, и он дотрагивается до моего плеча: — Я одет. Для таких случаев у меня есть запасные штаны.

— Везёт тебе, — ворчу.

Он ухмыляется, но вслух не отвечает.

— Ты ничего не заносил в дом.

— Ах да, когда ты вырубилась. Я занёс сумку потом.

Приподнимаю ладонь, смотрю сквозь два пальца — да, на нём снова футболка и джинсы. Почти как раньше.

— По крайней мере кто-то из нас заранее всё продумывает. Я же скорее действую по наитию.

Он медленно, почти лениво окидывает меня взглядом — и у меня кожа вспыхивает от такого напора.

— Тебе идёт хаос, — бросает он.

Я слишком долго смотрю на него, и он это замечает:

— О чём задумалась, Радость?

— Я… была плохой?

Бровь поднимается — он не понимает.

— В каком смысле?

Он правда заставит меня произнести это вслух?

Я сглатываю:

— В поцелуе… я была… плоха?

Закрываю лицо ладонями — пусть меня сейчас поглотит земля, я не хочу видеть его реакцию.

Вот почему он ушёл. Он разочаровался. Он устал от моей неопытности — как и мои братья и сёстры, которые смеялись, что я никогда не целовалась.

Они нарушают правила, живут как хотят. А я всегда была хорошей девочкой — правильной, внимательной, аккуратной. И никогда не позволяла себе лишнего.

Тепло разливается по телу, когда его ладони накрывают мои.

От его прикосновений я таю. Боже, неужели так чувствуется обычное касание? Если да — почему я лишала себя этого так долго? Если все прикосновения — такие… значит, я сама лишала себя жизни…

Он осторожно убирает мои руки, его пальцы оставляют на коже дорожку жара.

Зелёные, почти змеиные глаза. Острые клыки. Две металлические серьги в губах. И я — не боюсь его. Я смотрю на него как на что-то… желанное.

— Ты не была плоха, Радость, — отвечает он.

В голосе что-то ещё… неуловимое.

— Но это ведь был мой первый поцелуй, — шепчу, будто выдаю заговор.

— Да. И ты позволила мне вести. Ты чувствовала ритм между нами. Доверилась движению и химии, — объясняет он.

— Я не понимаю…

Он качает головой — и выражение его лица становится таким, что ни одно слово не подходит.

— Покажешь… как правильно? — спрашиваю, почти беззвучно.

— Покажешь… как делать это правильно?

Она правда не понимает, что делает со мной своими словами? Как они звучат в моих ушах, как дергают за каждую струну внутри? У меня пересыхает во рту от её просьбы. Эти уроки должны закончиться. Срочно.

Не прошли и сутки, а я уже раз за разом подавляю стояк и желание на деле показать ей, как всё устроено. Я хочу согнуть её пополам — и подробно объяснить, где у неё клитор и как он дрожит, когда я обвожу его языком.

Она бы таяла, стекала прямо мне на язык — пока я с жадностью ел бы её, доводя до дрожи, пока мышцы не сводили бы от удовольствия, умоляя не останавливаться.

— Да, — отвечаю слишком быстро, зная: как только она найдёт свою любовь, и мы прекратим это… мне пиздец. Я никогда не был сильным — и сейчас это подтверждается. Она сгибает меня под себя без усилия. Прошли всего двадцать четыре часа, а я уже готов нырнуть в неё с головой.

Она моргает медленно — и не подозревает, как её олений взгляд выбивает почву у меня из-под ног.

Я кладу ладони ей на щеки, аккуратно обрамляя её лицо, наши взгляды сцепляются, будто мир сузился до этой точки напряжения — нерастраченной, обжигающей.

Наклоняю её шею, приближаюсь, вдыхаю её запах — тот самый, что преследовал меня во всех её письмах, — и едва не стону.

— Ты пахнешь чистым сахаром, — выдыхаю ей в губы. И, блядь, это правда. Сладко, женственно — и мне хочется сожрать её всю.

Она вздрагивает под моими пальцами. Моё дыхание горячее, и я знаю — оно прожигает её изнутри.

— Арсон… — шепчет она. Это просьба или обещание — я не различаю. Но в любом случае этот звук ломает мой хребет.

Я хочу пометить её. Оставить следы на её шее, на ключицах, на груди. Вонзить клыки в кожу, пока она выгибается и задыхается. Сделать её своей.

Но это не то, зачем я здесь. Я отступаю на полшага, пытаясь вдохнуть рассудок.

— Когда тянешься к моим губам — подразни, — инструктирую, касаясь её рта. Она тихо стонет, колени подгибаются, и я обвиваю её талию, прижимая к себе.

Её язык робко проводит по моей нижней губе, замирая у пирсингов. Мой член пульсирует, когда она тянет украшение зубами.

Глухой рык вырывается из груди — первобытный, голодный. Я втягиваю воздух носом — и сталкиваюсь с её ароматом. Пиздец, пиздец, пиздец. Она как сон. И я либо сплю, либо схожу с ума.

Её язык скользит по моим губам, и я открываюсь, впуская её внутрь. Она учится быстро — смелее, увереннее, жаднее. Невинная, неопытная — но сладкая, как впервые сорванный плод.

Когда она касается языком моих клыков, облизывает каждый — я рычу так, что звенит в ушах. Хочу впиться ими в неё. Почувствовать вкус. Но держусь. Я держусь, мать его.

Она скользит по моему языку, задевает рёбра нёба, и я вдруг резко отстраняется. Её глаза блестят, огромные, взволнованные. Я не удерживаюсь — угол моего рта поднимается сам собой.

— Для удовольствия, — хриплю, голос ободран до драконьего тембра. Я в шаге от того, чтобы швырнуть к чёрту весь этот ваш план и украсть её. Перевязать лентами. Ебать медленно. Долго. Пока её тело не запомнит каждую частичку меня.

Она кусает губу и тихо скулит. В её взгляде снизу вверх есть что-то… покорное, обещающее. И я ненавижу, как сильно это связано именно с ней, а не с голодом.

— Это… было хорошо? — спрашивает она.

Я ухмыляюсь.

— Моей Радости нужно, чтобы её хвалили? — дразню, впиваясь зубами в её губу. Она издаёт чудесный звук — и маленькая улыбка тянется к моим губам. Её кивок — маленький, робкий — но он говорит всё.

— Это было идеально, Радость. До чёрта горячо.

Лицо у неё пылает, и я не сдерживаюсь — большим пальцем провожу по щеке. Скоро она будет сама просить, как именно её трогать, как именно лизать, как глубоко брать.

И я, клянусь, встану на колени у её алтаря.

— Мы вообще собирались на церемонию огней? — спрашиваю, чтобы разорвать это натяжение между нами, иначе я сорвусь. Она должна подарить мне Рождество — а я ей любовь.

Мне пора начинать.

— О да! У нас ещё есть время. Если ты хочешь… — она запинается, прячет лицо в ладонях. — Если хочешь, можно… ещё урок?

Это звучит так жадно, так горячо — будто она сама не понимает, что между нами горит, но не может сопротивляться.

У меня яйца болят так, будто я попал в ад. Мне нужно отойти и дрочнуть разок — иначе я опасен.

— Сядь, — приказываю. Её не надо повторять дважды. Она опускается на пол рядом с ёлкой. Теперь, украшенная, она выглядит как воплощение её души — яркая, нежная, сказочная.

— Умница, — хвалю, наклоняя её голову так, чтобы она смотрела прямо на меня. Она дрожит — и тает под моими пальцами. Я опускаюсь напротив, скрещивая ноги. Её взгляд бегает за каждым моим движением.

Чёрт. Она мой собственный Рождественский соблазн — и я уже проигрываю.

Я шлёпаю себя по бедру, показывая ей — иди ко мне.

Сядь на колени к Санте и скажи, чего ты хочешь на Рождество.

Её взгляд вспыхивает жаром, она прикусывает внутреннюю сторону щеки и осторожно приближается. Когда устраивается на моих коленях, её тело напрягается. То ли от страха, то ли от смущения — хрен поймёшь.

Я кладу ладонь ей на поясницу — и она едва не подпрыгивает от такого прикосновения.

— Расслабься.

Она чуть оседает, тело мягко опадает и словно вливается в меня.

— Послушная девочка, да?

Она поднимает на меня глаза — надежда тает в зрачках, и она еле заметно кивает. Я прижимаю большим пальцем её подбородок, борясь с тем, чтобы не пойти дальше. Глубже. Гораздо дальше.

Руководство. Практика. Этого она просит. А не того, чтобы я воспользовался случаем, засел ей в голову и в тело разом.

А мужчины любят, когда их хотят — и она, даже не осознавая, показывает мне это снова и снова. И к чёрту, как же это затягивает.

— Чего ты хочешь на Рождество? Конкретнее, Радость.

Она шевелится на моих коленях, неосознанно заставляя меня каменеть от одного лишь движения. Господи блядь.

— Я хочу любви, Санта, — произносит она так, будто читает список покупок.

Я тут же качаю головой — нет.

Её губа выпячивается обиженно, непонимающе — будто она не видит, в чём ошибка. Я наклоняю её голову, открывая шею, — тонкий пульсирующий сосуд успокаивает меня лучше льда.

— И это всё, что ты хочешь? — хриплю, наклоняясь ближе. — Простую идею любви?

Она вздрагивает, издаёт тихий звук — и делает вид, будто это не сорвалось. Я отстраняюсь чуть-чуть, чтобы унять её растерянность.

— Есть ещё, — признаётся Радость. Она не успевает спрятаться — я перехватываю её руки и удерживаю над головой. Губы вытягиваются в капризную складку, брови хмурятся. Маленькая сердитая гроза.

Чёрт, это очаровательно.

— Если есть ещё — говори конкретно.

Она тут же мотает головой, глаза расширяются. Она знает, чего я хочу. Каких слов. Пока она их не произнесёт, мы будем заперты в этом жарком коконе между нами.

Её взгляд темнеет, зрачки расширяются — она перебирает варианты, а я смотрю, наслаждаясь тем, как внутри неё идёт борьба.

— Я хочу… чтобы меня любили, — начинает она.

Я поднимаю бровь — не то — и она торопливо продолжает:

— Но не той простой любовью, которую дарю другим. Не мгновенной. Я хочу страсть, чтобы она била в пальцы ног. Чтобы глаза закатывались, пока он доводит меня до эйфории, и всё тело горело от желания.

Обе мои брови подпрыгивают — она аккуратно избегает грязных слов, но говорит именно то, что мне нужно.

— Значит, моя Радость хочет оргазмы, от которых душу вырывает? Отмечено.

— Я хочу, чтобы он знал каждую пядь моего тела. Чтобы, когда я нуждаюсь… он мог понять по одному моему взгляду, чего именно я хочу.

— Чтец мыслей? Тоже отмечаем.

Она хлопает меня по груди — взгляд искрится дерзостью.

— Думаешь, сможешь его найти? Я знаю, мы знакомы всего день, но я — отличная ученица.

Что-то рвётся под рёбрами, и по венам заливается красное — ревность.

Вот что это. Драконы выбирают навсегда, и даже я знаю это.

Но я не могу выбрать её. Она не принадлежит мне.

— Сроки слишком короткие для нас обоих… но да. Мы найдём тебе твою любовь.

Пока говорю это, понимаю — я не смогу смотреть, как всё произойдёт. Я знаю, что моя магия работает. Это не наука — в нашей семье просто есть сила, и желания становятся явью. Так что я уверен — я справлюсь.

Мне просто будет тяжело наблюдать.

Я поднимаюсь — подтягиваю её вместе со мной.

— Раз уж ты такая способная ученица… пора научить меня. Помоги понять, почему я потерял свой путь.

Её лицо вспыхивает, будто фонарь — я ставлю её на пол, и она подпрыгивает, не умея держать счастье внутри.

Если бы я мог запечатать её радость во флаконе и вдохнуть — у меня бы не было пустой души.

Может, она — ключ.

А может, просто, на хрен, я не должен быть этим человеком в красном.

Когда мы наконец добираемся до городской площади, я была уверена — моё тело остынет и придёт в норму. Но нет. Если уж на то пошло, мне становится только жарче с каждой минутой. У меня есть подозрение, с чем именно это связано — с драконом, который знает, как правильно целоваться.

Под руку с Арсоном, я иду к огромной ёлке. Она массивная, могучая. Нижние ветви украшают всем городом, а верхушку оформляют с помощью гигантских подъёмных кранов.

— Эта штука… нечеловеческая, — выдыхает Арсон, ошарашенно фыркая. То, что он не заметил её, когда мы выбирали мою ёлку, — почти смешно.

— Она и не должна быть человеческой, — пожимаю плечами. — Деревья — древесные существа.

В Дархоне они обладают памятью и могут общаться. Иногда мне кажется, деревья человеческого мира тоже знают больше, чем показывают.

Мы подходим к мэру, который стоит у огромных коробок с игрушками. Украшений так много, и каждое размером в два раза больше моего самого крупного.

— Вот, держите, — протягивает он мне шар. Зелёный. На мгновение внутри что-то сжимается. Почему розовый так засел у меня в голове? Но засел.

Следующим он вручает игрушку Арсону — и она розовая. Прежде чем я успеваю попросить поменяться, он уже меняет их сам.

— Розовый — точно твой цвет, Радость.

Мой разум мгновенно возвращает то ощущение, когда он заставил меня сидеть у него на коленях и признаться, чего я хочу. Кажется, он знал заранее, что мои желания будут скорее нежными, чем пошлыми, какими он ожидал.

И всё же — мысль о том, как он без слов понял, что мне нравится, греет.

Когда мы найдём мою любовь — он тоже будет знать. Как Арсон.

— Всем добрый вечер! — голос мэра взмывает над толпой. Люди собираются плотнее — кто-то держится за руки, кто-то прижимается друг к другу, у кого-то в глазах то самое выражение влюблённости, которое я вижу слишком часто, а у остальных — чистый восторг. Но все — счастливы.

— Я благодарен за всё, что приносит нам Мистлтоу-Гроув каждый год. Особенно в этот. Очень скоро Санта придёт в город — и я надеюсь, что вы все в списке хороших!

Я поворачиваюсь к Арсону — и он уже смотрит на меня с насмешкой в глазах.

Конечно. Санта уже здесь.

Я сияю в ответ — мне всё равно.

— У каждого из вас есть игрушка. Давайте окружим дерево и повесим их одновременно. А потом споём колядки и выпьем горячего какао!

Толпа одобрительно гудит. В этом моменте есть что-то такое тёплое, уютное, будто мир наконец-то вздохнул спокойнее. Когда я бросаю взгляд на Арсона, в его зелёных глазах вспыхивает искра, которой не было прошлой ночью, когда мы познакомились.

Он чувствует это место. Оно меняет людей. Магия есть — даже если не веришь.

Я щёлкаю пальцами, призывая лёгкий снегопад. Если уж начала — погода пойдёт своим чередом. Я могу только подтолкнуть.

Надеюсь, Мать-Природа поймёт намёк.

Через пару минут снежинки начинают кружиться — крупные, хрустальные. Люди радостно поднимают руки, ловят хлопья ладонями.

— На счёт пяти развесим игрушки!

— Раз, два…

Прежде чем он успевает сказать «один», моя рука зависает над веткой — и Арсон хватает меня за лицо и целует так, что мне перехватывает дыхание. Вокруг взрываются крики, аплодисменты, но я не понимаю — это из-за нас или из-за дерева — потому что всё внутри меня вылетает из колеи.

Жар обжигает, и я пользуюсь моментом — прижимаю язык к его губам. Он ловит меня зубами — и глаза у меня распахиваются.

Арсон отстраняется с хищной ухмылкой, а моя рука всё ещё не двигается. Я торопливо вешаю игрушку, надеясь, что никто не заметил, как я отключилась от реальности.

Но люди вокруг смотрят только вверх — на сияние гирлянд и огней.

Когда дереву добавляют освещение, у меня перехватывает горло.

Это никогда не надоест.

Буду ли я просто проезжать мимо или жить здесь дольше — церемония зажигания всегда будет одним из моих любимых моментов.

— Как же красиво… — выдыхаю.

— Невероятно, — соглашается Арсон, и толпа начинает петь “O Christmas Tree.”

Я напеваю под нос, а Арсон берёт меня за руку и ведёт сквозь людей.

Снег валит всё гуще — огромные хлопья, ослепительно белые, и от этого весь мир кажется ярче. Всё моё тело ощущается так, будто я переборщила с крепким эгг-ногом, — и это удивительно приятное чувство.

— Куда ты меня ведёшь? — спрашиваю, но он не останавливается и не отвечает, просто тянет меня за собой прочь от толпы.

В его глазах вспыхивает то, чего я так ждала.

Там прячется то, что он ищет. Пусть пока совсем крошечный огонёк — но рождественская радость уже затаилась в его зелёных глазах.

Возможно, он сам ещё не понимает, что она там есть.

Мы переходим мост и оказываемся у Леденцовой Аллеи. Да, как и в торговом центре — здесь всё разукрашено огромными карамельными тростями. Именно здесь включают сразу все городские огни — и, кажется, Арсон как будто знал это заранее.

Он замедляется у самого входа. В стороне стоит пожилой мужчина с тележкой, на которой нарисовано: «Какао Святого Ника».

— Хо-хо-хо! — выкрикивает он, его красный нос и щёки сияют, а широкая улыбка подсвечивает усы, будто сошедшие с рождественского фильма.

— Здравствуйте, — произносит Арсон в ту же секунду, как я радостно восклицаю:

— Привет!

— Нам два какао, — просит Арсон и, взмахнув кистью так, чтобы другие не заметили, буквально создаёт деньги из воздуха.

Это наверняка незаконно.

Мужчина опускает в бумажные стаканы большие шоколадные шары.

— Это какао-бомбы, — объясняет он. Перед тем как вручить нам напитки, добавляет по палочке. — Дайте пару минут, чтобы мята растворилась, а потом размешайте. На вкус будет… как чистое счастье.

Я сияю ему в ответ и, преисполненная нетерпения, веду Арсона вдоль аллеи.

Первая часть пути — сплошное море огней. Все кусты, деревья, заборы — от корня до макушки — увешаны гирляндами. Тут надутые фигуры Санты, оленей, и даже злорадный Гринч, выглядывающий из-за сугробов.

— Я больше похож на этого, чем на того, — бурчит Арсон, указывая сначала на Гринча, а потом на традиционного Санту.

— Значит, ты — Монстр Клаус, — поддразниваю его. — Может, в следующем году буду писать: «Дорогой Монстр Клаус» вместо моих загадочных обращений, когда я не знала, как тебя называть.

Он хохочет — так громко и искренне, что закидывает голову назад. Наблюдая за тем, как в его горле проходит смешок, я вдруг ловлю себя на том, что хочу узнать, как пахнет изгиб его шеи…

Он неописуем. Мужской, тёплый — и, кажется, с лёгкой ноткой корицы. Уверена, он пахнет лучше всех на свете.

— Думаешь, ты будешь нуждаться во мне и в следующем году?

— Конечно, — отвечаю тут же. — Это станет нашей традицией. Я пишу письмо — а ты прилетаешь и развлекаешь меня.

В ту же секунду его лицо меняется — будто что-то пронзило радость и в тот же миг погасило её.

Неужели он не хочет меня видеть, когда всё это закончится? Эта мысль неприятно колется.

— Не думаю, что ты будешь нуждаться во мне после этого Рождества, Радость, — произносит он.

«Радость» — он говорил так много раз, но сейчас это звучит… печально. Будто он уже скорбит по маленькой связи, что возникла между нами.

Если это дружба — то странная. Друзья ведь не целуются… верно?

Он останавливается, помешивая напиток. Тишина ложится между нами, и мысли бегут вперёд:

Может, нам нужно придумать для себя традицию? Что-то, что случается каждый год. Пусть и не только на Рождество — может, и в День Святого Валентина. Мы бы бродили по огням, пили какао, болтали… писали друг другу глупые валентинки…

Хотя в реальности — это невозможно.

Он найдёт того, кого полюбит. А я… не выдержу наблюдать это со стороны.

Желудок болезненно сжимается при мысли, что он будет счастлив, а я не смогу быть рядом.

Я отгоняю нарастающую тоску и указываю на гирлянду в виде строя оленей.

— А песни правду говорят? — спрашиваю. — Они правда ненавидели и издевались над Рудольфом? Я буду очень расстроена, если да.

— Не совсем, — отвечает он с той же грустью. — Они не олени. Только когда мы летим над большими городами. Когда пересекаем океаны — они в настоящем облике.

— В каком?

— Драконы. Но не такие, как мы. Я — дракон-оборотень, насколько это возможно. А они — те самые из легенд. Мифические существа, которые каждый год выбирают помогать мне.

— Ого, — выдыхаю я, поражённая. Увидеть бы их хоть раз…

— Они потрясающие, — произносит он, и мы продолжаем идти, держась за руки и потягивая какао. Каждый раз, когда мы останавливаемся у новой светящейся фигуры, он рассказывает историю — чем она похожа на его реальность, а чем нет.

И я понимаю: фильмы — худшая возможная иллюстрация.

Они как сказки, что рассказывают детям перед сном — чтобы отвлечь или убаюкать, спрятать в уютную иллюзию безопасности.

После прогулки по парку я нёс её на руках — она буквально таяла от усталости, едва переставляя ноги. Стоило мне прижать её к груди, как она мгновенно уснула, доверившись моим рукам без оглядки. Когда мы добрались, я уложил её в постель, поправил одеяло на плечах — и с трудом заставил себя уйти, хотя хотелось задержаться у изголовья ещё хоть на несколько минут.

Утро пришло, а мои мысли уже крутятся вокруг неё.

Когда она рядом, мне всё труднее не хотеть её. Это становится настоящей проблемой. Но прошлой ночью я почувствовал это — маленькую вспышку надежды.

Крошечный огонёк, но достаточный, чтобы держать меня здесь. Может, это всё Ксо. Её желания и мечты влияют на меня, вселяют ту каплю рождественского духа, что где-то ещё существует.

— Я уже начала сомневаться, что ты останешься, — произносит она сонным голосом, проходя к холодильнику. Как по расписанию, достаёт жирные сливки, карамель и маленький флакон мятного сиропа и относит к кофемашине.

Кофе уже капает — тихий фон, под который мы движемся по кухне почти синхронно, будто это наш ежедневный ритуал. Её растрёпанные волосы, покрасневшие от сна глаза и домашние шортики с майкой… эта картинка будет согревать меня годами — и преследовать в лучших снах.

— Куда бы я ушёл, Радость?

Её взгляд становится мягче, и мне хочется убрать локоны с её лица, чтобы видеть глаза полностью. Они такие выразительные — говорят раньше, чем она успевает открыть рот.

— Куда угодно, только не сюда, Монстр Клаус.

Это прозвище мне всё больше нравится. К чёрту Санту — Монстр Клаус звучит куда приятнее и правдивее.

— Что у нас сегодня по плану? — спрашиваю, прекрасно понимая, какой урок намерен ей дать.

Сегодня ночью у неё будет первый оргазм — и видеть это своими глазами станет лучшей ночью в моей жизни.

Она моргает медленно, ничего не отвечает. Трёт глаза, а потом дарит мне полное внимание.

— Думаю, нам стоит слепить снеговика.

Так по-детски, но я не чувствую привычного импульса отказаться.

Что-то во мне меняется.

— Звучит снежно, — огрызаюсь без привычного ворчания. Она замечает — и уголок её губ поднимается.

— Даже не проворчал, ворчун. Теряешь хватку?

Я кладу руки ей на талию — и удивляюсь, насколько естественно это выходит. Будто так и должно быть.

— Нам обоим нужен кофе. Иначе ворчать будем оба.

Она мягко смеётся и идёт к кофеварке. Наполняет две кружки — одна с надписью Хo, Хo, Хo!, другая с фразой Это не единственное белое, что я произвожу.

Люди могут трактовать это двояко: сперма или кокаин. Я выбираю первое — звучит куда смешнее.

Она размешивает напиток карамельной тростью вместо ложки, добавляет всё остальное, венчает взбитыми сливками и присыпкой.

Протягивает мне самый нарядный кофе — похожий на вчерашний, но… сегодня он чувствуется иначе.

Мы идём в гостиную. Жалюзи на большом окне подняты — и с первого взгляда ясно: всё не просто засыпано снегом. Мы по уши в ловушке зимы.

Я ставлю кофе на стол и подхожу к окну. Снег лежит почти до самого верха — не хватает пары дюймов, чтобы полностью закрыть стекло.

— Охренеть, — выдыхаю. — Тут не то, что снеговика слепить — тут к окну не протолкнуться.

Она подходит ближе, кладёт голову мне на грудь. Так естественно, что я инстинктивно шире расставляю ноги и обнимаю её.

Мне положено быть её учителем, но всё выходит само собой. И мысль, что кто-то другой будет познавать это с ней, меня бесит до боли.

— Похоже, в этот раз Мать-Природа надрала мне задницу.

— В этот? — хмыкаю, не понимая.

Она кивает, не отрываясь от моей груди.

— Вчера я захотела снега — для атмосферы. И… устроила его.

— Ты можешь менять погоду? — Вот это новости. Потрясающие, безумные, священные. Она улыбается и кивает.

— Иногда, как Купидоны, мы должны чуть-чуть направлять стихии. Мы не управляем ими полностью — только запускаем снегопад или ливень. Можем согреть воздух или позвать ветер. Но дальше всё живёт своей жизнью.

— Что и привело к этому снежному заточению.

— Именно, — признаётся.

Я уже почти целую её в макушку, но одёргиваю себя.

— Значит, сегодня день фильмов.

Она отскакивает от меня с такой радостью, что я едва удерживаюсь от улыбки.

— Я смогу донимать тебя вопросами весь день?

— Да, — отвечаю, и смех прорывается наружу. — Но как только стемнеет — ты моя. И мы приступим к следующему уроку.

Её взгляд вспыхивает жаром — она точно понимает, что это будет не просто поцелуй.

У нас осталось всего четыре дня. К Рождеству я уйду — а она будет с тем, кого полюбит. Так или иначе, ей нужно многому научиться…, и я ужасно надеюсь, что учителем останусь я.

Есть эгоистичная часть меня, которая хочет быть и тем самым любимым.

Но это не то, о чём мы договаривались.

Моё тело дрожит, когда взгляд падает на комплект, который я купила на прошлой неделе. Это была спонтанная покупка. В торговом центре, ещё до прихода Санты, я зашла в магазин. Разглядывая все эти рюшечки, я знала, что хочу испытать это на себе.

Когда я всё же осмелилась зайти внутрь, моё внимание привлёк красно-белый полосатый комплект белья. Он весь состоит из ремешков, обхватывая меня, как подарок. К нему прилагается пояс, который крепится к чулкам.

Я никогда не носила ничего подобного, и я так благодарна, что пошла наперекор своему страху и купила его. Теперь он здесь. Я покажу Арсону, что я готова к любви, что я способна быть сексуальной. Хотелось бы, чтобы мой мозг это наконец осознал. Мои руки замирают над тканью, и я всё ещё вздрагиваю. Страх и возбуждение танцуют в тандеме, мешая мне надеть его, но одновременно и соблазняя сделать это.

Упадёт ли он на колени? Посчитает ли меня чувственной?

Я делаю глубокий вдох и сбрасываю одежду. Торопливо разбираясь со всеми лямками, я надеваю комплект и издаю самый тревожный вздох в жизни. Часть меня хочет выйти прямо к нему, продефилировать, заставить его увидеть меня. А другая часть меня — та, что всё ещё чёртова девственница, жаждущая секса, — ведёт меня в ванную.

Как только я встречаюсь со своим отражением, у меня перехватывает дыхание. Почти беззвучно, но всё же. Я раскраснелась, но не так, словно стесняюсь. Это тот румянец, о котором я читала. Тот, что предвкушает удовольствие. Расширенные зрачки, разгорячённая кожа и ощущение покалывающих иголочек по всему телу. Я выгляжу невероятно, с головы до ног.

Он умрёт.

Ухмылка вырывается из моего встревоженного разума. Решительно хватаю халат и направляюсь к нему. Не раздумывая дважды. Он хочет меня. Этот наряд докажет это.

Выходя из комнаты, я замечаю его развёрнутую фигуру. Рубашки нет, и меня встречает ширина его размаха крыльев. Чёрт, он так мощен в этой позе. Его бёдра толстые, прикрытые лишь наполовину. Там, где их закрывают боксеры.

Он то ли почувствовал моё присутствие, то ли услышал мой громкий вдох, но в любом случае он поворачивается ко мне, и я спотыкаюсь. Хватаясь за перила внизу лестницы, я прикладываю руку к груди.

— Чёрт.

Его взгляд скользит от моих пальцев ног до глаз, так медленно, что я, клянусь, постарела на десять лет под этим взглядом. В его глазах пляшет расплавленный жар. Я тру шею в поисках комфорта, уверенности, а он скрещивает руки на груди.

— Сними это. Это приказ.

Не жестокий, но выжидающий. Он пожирает меня без слов, и осознание того, что у меня вообще есть такая власть над ним, заставляет влагу скапливаться между моих бёдер.

Чуждое ощущение. Влажное. Что это?

Я тянусь к поясу халата, дёргаю за завязку. Лёгкое движение плечами и шёлковая ткань падает на пол, и Арсон тут же это замечает.

— Блять, Радость. Быть свидетелем такого должно быть чертовски незаконно.

Без подсказки я кружусь, делая это медленно и намеренно. Его глаза не отрывались от меня, но в конце концов встретились с моими.

— Нравится?

— Нравится? — шипит он, его голос глубокий и отчаянный. — Любой был бы грёбаным идиотом, если бы не был одержим этим.

— А ты? — подначиваю я, видя, как натянулась ткань его трусов. У него такой стояк, что я знаю: в какой-то момент он просто разворотит мои внутренности. К этому всё и идёт, да? Туда, где он трахнет меня, а я буду плакать от удовольствия?

Жар, влажность и желание, смертоносные, как вулканы в драконе, встречаются между моих бёдер, обещая так много. Я никогда не испытывала этих ощущений. Они другие, но желанные. И мне интересно, это липко или жидко, как вода? Это реакция на возбуждение, я не дура. Однако я просто не на сто процентов уверена, как работает моя собственная анатомия.

— Не стой там просто так, — рычит он, его обычная джентльменская поза исчезает. Арсон сидит на диване, там же, где я пролила кофе. — Скажи Санте, чего ты хочешь, Радость.

На этот раз, вместо того чтобы тревожиться о том, чего и как я хочу, я скажу ему ровно то, чего жажду. Как это сработает — не моя проблема. Между ног пульсирует и ноет, и как-то я знаю, что он это почувствует.

— Пожалуйста, — скулю я. Он снова хлопает себя по коленям, его взгляд темнеет, и он кусает кулак.

— Иди сюда.

Мне не нужно повторять дважды, я практически подпрыгиваю, преодолевая расстояние до его колен.

— Да, Санта.

Он откидывается назад, широко расставив ноги; то, как натянулись его трусы, заставляет гадать, что под ними. Его глаза не отрываются от моих. Мы оба заворожены друг другом.

Я обхватываю его бёдрами, не садясь на него, как в прошлые два раза. На этот раз мы лицом к лицу, наши тела прижаты друг к другу. Если он и шокирован, то не показывает этого. Всё, что я вижу — это красные, рельефные кубики пресса и лицо, полное обещаний.

— Такая хорошая девочка, слушаешься меня без возражений.

Я радостно киваю, тепло разливается до кончиков пальцев. Словно заметив, насколько влажная ткань у меня между ног, он прикусывает губу и поправляет меня. Его эрекция давит снизу вверх, и я сижу прямо напротив неё. Вблизи это выглядит ещё более пугающе. Это словно оружие.

— Страшно?

Я киваю один раз.

— Я знаю, чего хочу на Рождество, Санта.

Одобрение проступает на его лице, смешанное с надеждой. Он хмурит брови, пока я ёрзаю, чтобы устроиться поудобнее.

— Чего ты хочешь, Радость? — Его голос — чистый гравий, словно он перемалывает камни коренными зубами, чтобы звучать так убито.

— Я хочу, чтобы мне было хорошо, Санта, — объясняю я, снова двигаясь на нём сверху. На этот раз я чувствую, как удовольствие простреливает позвоночник, когда я трусь прямо об него.

Он издаёт резкий шипящий звук. Его взгляд фокусируется на ткани, едва прикрывающей мою киску. Почти так, словно он хочет испарить её, чтобы скользнуть внутрь.

— Как ты хочешь, чтобы тебе было хорошо? — допытывается он, требуя больше слов. Лучших описаний.

— Оргазм, — пищу я, сглатывая смущение. В этом слове никогда не было ничего постыдного, чтобы произнести его вслух, но, сидя на коленях у монстра, чей член агрессивно давит на меня, я чувствую себя немного неуверенно. Он великолепен. Мускулистый, огромный и такой великолепный.

Его пальцы приподнимают мой подбородок.

— Смотри прямо сюда.

Наши взгляды встречаются, и при виде расплавленной похоти, которую он мне демонстрирует, у меня вырывается тихий скулёж.

— Пожалуйста, потрогай мою киску.

— Ммм, — одобряет он, и его член дёргается в ответ. — Обожаю, когда ты говоришь мне, чего хочешь.

— Пожалуйста, потрогай меня, Санта. Я была хорошей весь год.

Словно эти слова подстёгивают его, он откидывается назад и жестом указывает на свой член.

— Используй меня. Трись своей хорошенькой маленькой пиздой об меня, пока не кончишь. Покажи мне, как тебе нравится получать разрядку.

— Но я... — я начинаю искать оправдание, что никогда не трогала себя, но он останавливает меня. Его большой палец зависает над моим клитором, прикрытым кружевом, и он едва надавливает. Я почти подпрыгиваю, когда желание яростно пронзает меня.

— Видишь, Радость. Ты знаешь, что приятно, а теперь заставь себя кончить на моём члене, чтобы мы оба могли научиться.

Её нервозность слишком притягательна, она манит меня. Я даже не собирался позволять ей кончить об меня. Чёрт, я вообще планировал оставаться одетым. Но потом я захотел, чтобы она увидела, что творит со мной. И с мужчинами вообще. Мне нужно было, чтобы она знала: она самая горячая, блять, женщина, которую я когда-либо встречал, и чтобы она увидела это собственными глазами. Она заслуживает быть желанной. Заслуживает, чтобы ей показали, что она чертовски, убийственно сексуальна.

Проходит совсем немного времени, прежде чем она начинает мягко раскачиваться на моем члене. Вены у меня на висках готовы взорваться, пока я из последних сил удерживаю контроль. Её влага просачивается сквозь кружево, насквозь пропитывая ткань моих боксеров. Готов поспорить, если она сдвинется, то увидит это. Сладкая ли она на вкус? Я бы сожрал её целиком. Вылизал бы её от клитора до ануса и заставил бы выкрикивать моё имя. Блять. Чему только я хочу её научить... Если бы только у нас было время.

— Я всё делаю правильно? — спрашивает она на выдохе, её грудь быстро вздымается и опускается. Она прижимается ко мне, её полные бёдра сжимают мои, ища опору. Она двигается медленно, осторожно, словно слишком напугана этими ощущениями.

— Двигайся сильнее, радость моя. Вжимай свой клитор в меня так, словно умрешь, если не получишь разрядку.

Эти слова подстёгивают её; всё её тело содрогается, пока она скачет на моих коленях. Её задница прижимается к моим бёдрам, и хотя я говорил, что не трону её, я не могу удержаться и хватаю её. Её ягодицы полные, такие, блять, мясистые. Две полные пригоршни, помогающие ей сильнее вжиматься в меня.

— Да, Арсон, именно там, — подбадривает она меня. Я помогаю ей. Наперекор, блять, здравому смыслу я направляю её бёдра. Она содрогается с каждым движением. Всё её тело надо мной превратилось в дрожащий комок нервов. Она так близко, я вижу это по тому, как её губы округляются в наполненном удовольствием "О". Осознание того, что она кончит на мой член, заставляет меня нервничать. Не пожалеет ли она об этом потом?

— Ты такая хорошая девочка, Радость. Посмотри, как ты скачешь на моём члене, словно он принадлежит тебе. — Она тяжело дышит и издаёт низкий стон. Глубокий, тягучий, он нарастает внутри неё, совсем как её оргазм. — Выпусти это, сладкая. Кончи для меня.

— Арсон, — скулит она. — Как же хорошо.

— Будет ещё лучше, когда ты отпустишь себя. Ты сможешь, — уверяю я её, двигая её бёдрами в такт своим собственным. Мы превратились в единый клубок из дрожащих ног и пульсирующих тел, охваченных гоном. Особенно мой член — он тоже готов. — Если ты кончишь для меня, я кончу вместе с тобой, — обещаю я, чувствуя, как сжимаются яйца. Её глаза распахиваются, и наши взгляды сталкиваются.

Она издаёт громкий крик:

— Арсон, пожалуйста!

Я чувствую, как пульсирует мой член. Напряжение достигает предела, и когда её тело начинает биться в конвульсиях, накрытое оргазмом, мой собственный вырывается наружу.

— Блять, Радость, — шиплю я её прозвище, наслаждаясь тем, как она не сбавляет темп, гонясь за своим кайфом. Мой член дёргается ещё пару раз, прежде чем извергнуться. И блять, всё моё тело словно разбито. У меня никогда не было такого оргазма. Я видел подобное в любительском порно, но никогда не испытывал этого вживую. Всё моё тело словно в огне, что говорит о многом, учитывая, что я дракон. Её взгляд с восхищением блуждает по моему телу, а на лбу выступил пот.

— Я всё сделала правильно? — спрашивает она, её грудь всё ещё вздымается после оргазма. Она идеальна в этот момент: утомлённая, свободная и нежная. Мой член всё ещё стоит, готовый к большему, и она, заметив это, уставляется на него. — Наверное, я что-то сделала не так, он у тебя всё ещё твёрдый.

Я стараюсь сдержать ухмылку, зная: это просто потому, что я конченный мазохист.

— Ты всё сделала идеально, — успокаиваю я её, всё ещё сжимая её ягодицы. Она показывает на меня пальцем.

— Тогда почему ты такой? — В её глазах снова вспыхивает тревога.

— У меня стоит, потому что единственное, чего я хочу — это погрузиться в тебя, — хрипло признаюсь я, поправляя эрекцию. Взяв её руку, я кладу её на очевидное мокрое пятно. — Как и ты, я получил крышесносный оргазм.

Её рука сжимается на моей головке, пальцы скользят вниз по стволу.

— Я хочу увидеть его.

Я тут же качаю головой, зная, что урок окончен.

— Ты сдала экзамен на отлично. Пришло время для чего-то другого.

— Ты обещал "всю ночь", — парирует она, вскидывая брови и ловя меня на пиздеже. — Сейчас только семь.

Она ерзает на мне, тянется к резинке моих боксеров.

— Сейчас речь о тебе, — уклоняюсь я, переворачивая нас так, что она оказывается на диване, а я нависаю сверху.

— Ты не думаешь, что мне нужно знать, как доставить удовольствие своему возлюбленному? — То, как её невинные губы произносят слово "возлюбленный", просто убивает меня.

— Это не...

— Ты учишь меня, как найти любовь, Арсон. Покажи мне, как доставить удовольствие тому, кого я полюблю.

— Блять, — повторяю я свои недавние мысли. — Завтра.

Я так стараюсь установить здесь границы. Мы заходим слишком далеко, и слишком быстро. Мне нужно, чтобы она тоже проявила хоть немного сдержанности. Как только мы перейдем определённую черту, расставание уничтожит нас обоих. Мы здесь не на всю жизнь. Даже если моё сердце считает иначе.

— Пожалуйста, — просит она, её рука скользит вверх по моей груди, словно она знает каждый изгиб. Может, так и есть. Может, как и у меня, у неё всего две скорости: мечтать о сексе и испытывать границы на прочность. Я в слишком глубоком отчаянии, чтобы сбежать от собственных фантазий, и вместо этого я киваю.

— Сначала я хочу показать тебе, что должен делать любой любовник. Если он этого не делает, он, блять, не тот, кто тебе нужен.

В её глазах пляшут озорные искорки. Она знает, что выиграла этот раунд в нашей битве характеров. И чёрт, если от этого я не хочу её ещё сильнее. Я раздвигаю её бёдра; ткань между ними впивается в её щелочку. Она натянута прямо поверх, туго, словно требует, чтобы её убрали. Это похоже на огромный рождественский леденец-трость, идеально обхватывающий её изгибы.

— Ты идеальна, — восхищаюсь я, мои руки всё ещё задерживаются на её разведенных ногах. Я хочу скользнуть ими выше, раздвинуть её и вылизать досуха. Её стоны будут чертовски прекрасны. Но я также хочу растянуть удовольствие от момента.

— Что ты должен мне показать? — спрашивает она, пока мой взгляд не отрывается от её киски, представляя всё то, что я планирую сделать.

— Я просто запоминаю это, — ворчу я, чувствуя, что становлюсь ещё тверже, чем мгновения назад, когда она касалась моего члена. Она закусывает губу, хмуря брови от беспокойства. Я забываю, что она меня не знает, не знает, как я выгляжу, когда нахожусь на грани взрыва или когда теряю всякий контроль. Я чертовски голоден.

— Я знаю, что ты никогда не целовалась и не испытывала оргазм, — хриплю я, чувствуя, как мой контроль смывает волной все те обещания не ввязываться слишком глубоко, которые я молча давал себе. — Но касались ли тебя... — я провожу рукой вверх по её бедру, замирая там, где оно встречается с её промежностью. — Здесь?

Она делает резкий вдох, её глаза расширяются от возбуждения. Да, ей нравится это место.

— Н-нет, — скулит она. Я подбираюсь ближе, усиливая нажим. Контраст между моей темно-красной кожей и её бедрами цвета розовой жвачки мог бы стать произведением искусства.

— А как насчет здесь? — спрашиваю я, намеренно очерчивая пальцем её киску. Она сильно прикусывает губу, и мне хочется перехватить её своими зубами. Она не отвечает словами. Вместо этого она мягко качает головой. — А здесь? — рычу я, не в силах контролировать то, как дико я изучаю карту её тела на свою же погибель.

Она подается навстречу моим пальцам, которые водят по ней под кружевом. Она скулит, когда мой палец задевает её клитор. На этот раз она кивает.

Шок, яростный и красный, пронзает меня.

— Что?

— Раньше, ты прижимался к нему, когда учил меня. — Ухмылка, полная озорства, появляется на её лице, и она хихикает, когда мои плечи расслабляются.

— Ты маленький монстр, ты знаешь это?

Она улыбается во все зубы. Приятно видеть эту её сторону. Мягкую сторону, которая любит делать тебя счастливым. Я дергаю за кружево, прикрывающее её, пока оно не рвется. Её глаза расширяются, и, вопреки моим ожиданиям, она не жалуется на то, что я испортил белье.

Наклонившись вперед, я целую внутреннюю сторону её колена, прокладывая путь к самой киске. Глубоко вдыхаю, и мой мозг почти плавится от того, как сладко она пахнет. Глубинный стон вырывается из её горла, когда я провожу носом вдоль её щелочки и прижимаюсь им к клитору.

— Арсон, — молит она. Слишком поглощенный потребностью попробовать её на вкус, я даже не смотрю, о чем именно она умоляет. Я скольжу руками к её киске, раздвигая её, и прижимаю язык плашмя к её плоти. — О, моя богиня.

Она извивается надо мной, её взгляд полон возбуждения и отчаяния. Такого же, как у меня. Я не теряю времени, медленно вылизывая её снизу вверх, целенаправленно обводя языком клитор. Круг за кругом, я дразню её, и, блять, она на вкус слаще любого нектара. Такая сладкая, как я и ожидал.

— Ещё, — просит она, откидывая голову назад. Приподнявшись на коленях, я погружаю палец в район её входа, собирая стекающее возбуждение. Оно липкое и такое чертовски горячее. Её глаза остаются закрытыми, пока я нависаю над ней.

— Открой рот, — командую я, прижимая палец к её сомкнутым губам. Она открывает их, и её глаза распахиваются следом. — Попробуй, какая ты вкусная.

Она кивает, когда я проталкиваю свой влажный палец ей в рот. Робко её язык вырывается наружу, обвиваясь вокруг моего пальца.

Она ни за что не поймет, насколько она чертовски сексуальна и как хорошо она выглядит со своим раскрасневшимся лицом, расширенными зрачками и припухшими губами, молящими о моих.

— Когда ты будешь с мужчиной, которому хочешь доставить удовольствие, он должен вернуть должок. Если он не вылижет твою киску и не заставит тебя кончить фонтаном — он не тот самый, — напоминаю я ей; моё желание к ней удваивается, когда она кивает и полностью обхватывает ртом мой палец, засасывая его глубже.

Мои мысли подводят меня, я представляю её рот на моем члене, как она неуверенно заглатывает его. Она бы, наверное, играла с ним, лизала бы его, как леденец. Чёрт.

Я вынимаю палец изо рта, и громкий чпокающий звук удивляет нас обоих. Страсть горит внутри меня, когда я наклоняюсь вперед и слизываю влагу с её губы, убеждаясь, что ничего не осталось.

— Мне нравится этот урок, — хвалит она меня. Я не медлю и снова опускаюсь вниз. — Ещё не всё, Радость. Не раньше, чем ты выкрикнешь моё имя.

Её горло дергается в глотке, и именно там я окажусь в следующий момент. Прикусывая её кожу. Не до крови, впрочем — она не моя, чтобы я мог поставить на ней метку.

Он идеален. Я никогда не думала, что всё пойдет именно так, когда просила Санту найти мне любовь. Это гораздо больше того, что делает Купидон. Мы щелкаем пальцами — и готово. Раз и всё, никакой особой возни, никаких сложностей.

Но когда Арсон стоит на коленях между моих бёдер, а его язык ласкает мой клитор уверенными мазками, я понимаю, что ни черта не знаю о том, что такое любовь. Потому что если любовь — это то, как я рассыпаюсь на части под его языком, и то ошеломляющее нарастание страсти между моих бёдер, то я пропала ради этого монстра. А если это глубже, как то, как он смотрит на меня, что я чувствую, когда он ухмыляется... тогда я пропала ещё в день нашей встречи, и эта мысль пугает меня ещё больше.

Слишком измотанная этими догадками, я глупо ошеломлена, когда его язык проникает в меня.

— Чёрт! — выкрикиваю я, осознавая, что ругаюсь нечасто, не говоря уж о том, чтобы делать это вслух в его присутствии. Он отстраняется, и тревога собирает морщинки на его лбу.

— Я в порядке, — уверяю я. — Просто это ощущается... ошеломляюще.

И так оно и есть. Такое чувство, будто я выиграла в лотерею или впервые попробовала черничный пирог. Это осязаемый опыт, которому нет подходящего описания, кроме того, что я хочу чувствовать это снова и снова.

Он снова наклоняется вперед.

— Расслабься.

Я расслабляюсь, делая глубокий вдох. Удовольствие проносится по позвоночнику, когда он делает это снова.

— Прямо там, — подбадриваю я, вспоминая, как ранее он помог мне кончить на его коленях. Он такой огромный, и когда он сжимал меня и помогал толкаться навстречу, я думала, что умру от того, насколько это было хорошо.

Его язык проникает в меня снова и снова, и я чувствую, как наворачиваются слезы, пока всё моё тело парит в эйфорическом наслаждении.

— Пожалуйста, дай мне кончить, — скулю я, пока из меня вытекает влага. Он рычит, прикусывая мой клитор, а затем лижет и дразнит пальцем мой вход. Бугорки на его языке, которые я чувствовала, когда мы целовались, давят на меня.

— Раз уж ты сказала "пожалуйста", — отвечает он, продолжая своё дело. Я выгибаюсь над диваном, и он использует другую руку, чтобы сильнее прижать меня к нему. Его ласки не прекращаются, и легчайшее чувство туманит мой мозг. Движения, жар и покалывание захлестывают меня. Как только его губы обхватывают мой комок нервов, я погибла: мои ноги трясутся, пока он доводит меня до оргазма.

— Арсон! — выкрикиваю я его имя, рассыпаясь на части. Моё тело ощущается как желе, но удовольствие между ног не перестаёт пульсировать.

Он обводит пальцами веснушки на моих бедрах, и я замечаю, что его глаза темные. Голодные. Я хочу доставить ему удовольствие, показать, что тоже хочу, чтобы ему было приятно. Я не совсем уверена, как это сделать, но, может, он научит меня. Я хочу учиться.

— Твоя очередь, — шепчу я; голос напряжен от того, насколько я разбита. Мои веки кажутся тяжелыми. Тяжелеют с каждым вздохом.

Мой Монстр-Клаус ухмыляется мне, оставляя целомудренный поцелуй на моей киске, прежде чем поднять меня. Его шаги бесшумны, когда он несет меня в спальню. Внезапная усталость заставляет меня дрожать, и он, должно быть, замечает это, так как жар его тела усиливается.

— Куда ты меня несешь? — шепчу я, чувствуя себя абсолютно истощенной. Я никогда не чувствовала такой усталости. Особенно такой внезапной и быстрой.

— В ванную?

— Туда, — пытаюсь я показать пальцем, но рука падает. — Почему я чувствую себя такой обессиленной? — слова выходят невнятными, когда я пытаюсь их произнести.

— Иногда удовольствие приносит много дофамина, так что мы согреем тебя и отмоем.

Не знаю, киваю я или нет, но он опускает меня в ванну, медленно снимая с меня белье. В этом нет ничего сексуального, и почему-то это меня невероятно успокаивает. Он включает воду, делая её теплой. Не слишком горячей, не слишком прохладной.

— Мне это нравится, — бормочу я, чувствуя, что слова льются плавно и странно, словно курсив. Он целует меня в лоб, и я счастливо вздыхаю.

— Что тебе нужно, Радость?

— Нужно? Что ты имеешь в виду?

— Тебе нужно, чтобы я потер тебе спину, помассировал тело или просто помыл тебя? Я хочу позаботиться о тебе.

Эмоции затуманивают разум, слезы покалывают в уголках глаз. Вот что с тобой делает жизнь, когда ты вечно изголодался по ласке.

— Обними меня, — скулю я, беззвучно плача. Он не медлит ни секунды, забираясь следом за мной и обнимая. Сложив ладонь чашечкой, он набирает воду, поливая мою спину.

Он так нежен, прижимая меня к себе, медленно согревая. Его пальцы никогда не задерживаются там, где не следует, и он продолжает намыливать мою спину и руки. Когда он доходит до груди намыленными руками, я накрываю его ладони своими. Часть меня хочет раствориться в его коже и остаться там навсегда. Максимум, что я могу сделать — это прижать наши тела еще ближе, используя его самого как опору.

Словно поняв мою мысль, он прижимает мою спину плотно к своей груди.

— Я держу тебя, Ксочитль, — хрипит он, успокаивая меня. Он редко использует мое имя, особенно полное. Это кажется почему-то более интимным, словно ему нужно, чтобы я знала: это он и я. Не его "радость". Не мой монстр. Просто мы.

Мы остаемся так, прижавшись друг к другу, — такой комфорт, которого я никогда не испытывала. Он продолжает нагревать воду, меняя температуру своим телом, и я просто плавлюсь в его объятиях. Понимает он это или нет, но обнимается он лучше всех. Его руки теперь обхватывают мои плечи, заключая меня в кокон. Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем в этот момент.

— Можно я помою тебе голову? — спрашивает он. Мягко, совсем не настойчиво. Он знает, что я не фанатка, когда трогают мои волосы. Они очень кудрявые. С ними нужно обращаться бережно. Мало того, процесс ухода за кудрявыми волосами непрост. Это занимает много времени и требует такой любви и нежности, на которую не у всех хватит терпения. И всё же я киваю.

Он наклоняется вперед, целуя меня в плечо. Я даже не уверена, замечает ли он, что ищет любой повод коснуться меня. Я тоже это делаю. Будь то держа его за руку или за талию, я ищу его. Другую половину времени я надеюсь, что он потянется ко мне, коснется меня, и я не знаю, что об этом думать.

Арсон встает, тянется за моим шампунем, кондиционером и маслами. Он не торопится, смачивая мои волосы. Он массирует кожу головы, его руки нежные и уверенные. Нет ничего похожего на то, когда о каждом дюйме твоего тела заботится кто-то другой, и это, безусловно, самый интимный момент, который у меня был с кем-либо.

Если бы это был кто угодно, кроме Арсона, я бы не смогла. Я просто знаю это. Меня пугает то, что до Рождества остались считанные дни, и скоро он покинет меня. Тогда я буду с кем-то другим. Такова сделка... верно? Почему от осознания этого меня пожирает ужас?

Стоило мне закончить с её волосами, как она отключилась. Всю ночь я не выпускал её из объятий. Прямо сейчас я прижат спиной к изголовью кровати, её тело уютно устроилось на мне, пока я пальцем вывожу контуры снеговиков на её спине. Я никогда не был так близок с женщиной. Я вообще не любитель чего-то большего, чем секс, но даже им занимаюсь не так уж часто. Она держится за меня так, словно я её единственный спасательный круг, и учит меня тому, что в жизни есть нечто большее, чем просто долг.

Мы украшали дом, гуляли среди огней в парке, и теперь всё, о чем я могу думать — это как заставить её улыбаться чаще. У неё идеальная улыбка. Её ямочки появляются только от озорства и чистой радости. Я поставлю себе цель добиться этого для неё. Сделать её счастливой.

Я почти не спал этой ночью. На горизонте уже маячет рассвет, а сугробы всё ещё ошеломляюще высоки. Снег немного подтаял, но всё равно покрывает почти всё вокруг. В новостях сказали, что такими темпами нас ждёт национальная "снежная неделя". Они будут держать нас в курсе по ходу дела. Снегоуборочные машины даже сами себя откопать не могут.

Впрочем, это нормально — быть так близко к Ксо. Делать всё, что она захочет — для меня этого достаточно. И эта мысль пугающая. Я мог бы остаться здесь. Сбежать с ней и вкусить настоящую жизнь. Это чертовски заманчиво, и меня это пугает. Мы здесь всего лишь еще на четыре дня. Это слишком малый срок, чтобы думать о большем. У нас обоих есть обязанности. Я Санта, она Купидон, и всё же я хочу только её.

Движение привлекает моё внимание, и когда я смотрю вниз, она пристально глядит на меня. В её взгляде есть эмоция, но я не совсем могу её расшифровать.

— Доброе утро.

Она немного потягивается, зевая, пока я прижимаю её к себе. Это происходит непреднамеренно, даже естественно. Отпустить её кажется чертовски унылой перспективой.

— Утро, — сонно отвечает она, садясь. Выпутавшись из объятий, она пытается встать, но я тяну её за руку, приближая наши лица друг к другу. Не уверен, что именно побудило меня так свободно поцеловать её, я не задаю вопросов. Я просто впиваюсь в её губы и пропадаю, когда она отвечает мне тем же. Когда ей начинает не хватать воздуха, она издаёт счастливый вздох.

— Кофе?

— Ты подсадишь меня на то, чего я никогда раньше не пробовал, — протестую я, думая о множестве других вещей, к которым я не привык, но в которых постепенно начинаю отчаянно нуждаться. Она уходит на кухню, а я мучительно пытаюсь придумать, как утихомирить свой и без того твёрдый член.

Потребуется немало усилий, но я знаю одно средство. Направляясь в другую комнату, я достаю телефон из сумки и звоню Пиро.

— Собираешься просветить меня, когда возвращаешься? Время поджимает.

— Позже. Хотя есть вопрос.

На фоне хлопает дверь — я уверен, что он уходит от лишних ушей. Скрип отодвигаемого стула — последний звук, который я слышу перед его ответом.

— Валяй.

— Что ты знаешь о Купидонах?

— О Купидонах? Типа старой сказки о поиске настоящей любви через выстрел стрелой? — Я не смеюсь, и одно это говорит ему, что я не шучу. — Я мало о них знаю.

Что-то в его тоне кажется неправдоподобным.

— Почему я тебе не верю? — Слова звучат обвиняюще. Легко понять, когда твой брат лжет, если знаешь его много столетий. Мой брат — не исключение.

— Ладно, но ты должен держать рот на замке. — Не дождавшись от меня ответа, он продолжает объяснять. — Чёрт, ладно. Короче, я как-то мутил с одним.

— И?

— Он был, наверное, лучшим любовником в моей жизни.

Я вслух стону.

— Серьезно? Это всё, что ты можешь сказать?

Он издаёт тихие издевательские звуки, и я понимаю, что как-то задел за живое.

— У Купидонов есть правила. Им запрещено находить любовь или хотеть большего, чем размножение, и всё в таком духе.

— Что за варварское дерьмо? — жалуюсь я, думая о том, насколько невинна Ксо. Неудивительно, что она понятия не имеет о том, что приятно, пока не попробует.

— Знаю, — соглашается он; его голос звучит агрессивно, словно у него есть зуб на их богиню. — Мы с ним нашли друг друга случайно. Это было хорошо, чувак. Ощущение, словно я постоянно был под кайфом рядом с ним.

— Чёрт, — бормочу я себе под нос, думая о том, куда завели меня мои мысли. Это именно то, что я хочу узнать. — Ты не в курсе, есть ли у них какие-то особые свойства, вызывающие зависимость?

Снова какие-то звуки в трубке, затем звон стекла подсказывает мне, что он наливает себе чего-то крепкого.

— Без понятия, — отвечает он. В этот раз в его интонации нет лжи. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто так. — Я немедленно пресекаю его расспросы. Он не должен знать, что я сплю с одной из них, а я не имею права в неё влюбляться.

— Ну, это тупая причина для звонка, — жалуется он, не скрывая раздражения. — Не макай свой леденец в Купидона, Арсон. Они не могут...

— Арсон? — раздается голос Ксо. Я сбрасываю звонок Пиро и делаю вид, что ищу сменную одежду. Не совсем неправда, мне и впрямь нужно что-то надеть. Но когда я поворачиваюсь к ней, вид у меня наверняка чертовски подозрительный.

— Эй, — отвечаю я, желая, чтобы бешеное сердцебиение, отдающееся в голове, успокоилось. Она выглядит так мило с кружкой кофе и еще одной, запасной, для меня. — Что у нас сегодня в планах?

Подозрение на миг мелькает на ее лице, прежде чем она протягивает мне кружку. Я беру её и прячусь за ней, делая глоток.

— Пряничные домики, — наконец отвечает она, словно вопрос о том, чем я только что занимался, испортит настроение. Так и было бы. Нет сомнений, она бы возненавидела меня, узнай, что я подвергаю сомнению её намерения и гадаю, не воздействует ли она на меня магическим образом.

Часть сомнений всё же закрадывается внутрь. А что, если я ей не нравлюсь? Это легко можно было бы объяснить феромонами. Я поглощен ею, это похоже на зависимость, а она кажется вполне спокойной.

— Я никогда их не делал, — признаюсь я. Одно из занятий, которым мы не особо увлекаемся на Северном Полюсе, — это выпечка. Мы развлекаемся, но не так. Мои мысли возвращаются к дракончикам. К тому, что в душе они, по сути, маленькие дети. Прошло так много времени с тех пор, как я проводил с ними время, заботясь о том, чтобы они были счастливы.

— Что?! — ее восклицание застает меня врасплох. Она кладет руку мне на грудь, моргая и смеясь. — Прости, я просто никогда не встречала никого, кто не делал бы их раньше. По крайней мере, никого с твоим происхождением, как у Санты.

— Много ли мужиков в красных костюмах ты знаешь? — дразню я, и она показывает мне язык.

— Только тебя, — журит она. — Но как Санта, ты должен был испытать всё это хотя бы раз. Это же безумие, что ты никогда не делал пряничные домики. Разве это не основы Рождества?

— Инструкции не существует, Радость. Мы не играем по правилам.

Выражение чистого жара на ее лице вызывает у меня желание впиться в ее рот, но блять, мне нужно перестать это делать. Мы не устанавливали границ, когда всё это началось. У нас не было правил. Как, черт возьми, я собираюсь ее оставить?

— Так что там с пряниками? — я разрушаю напряжение, зная, что не могу оставаться здесь намного дольше. Она слишком соблазнительна, а я слишком разбит.

После того как она собирает все ингредиенты из кладовки и холодильника, я жду ее указаний. Она повязывает на талию фартук — зеленый, с оборками по краям и маленькими домиками по всей ткани. Я улыбаюсь тому, как она кружится в нем; та неподдельная радость, которую она привносит в каждый момент нашего дня, мотивирует меня любить Рождество и ценить мелочи.

— Я купила эти формочки, и так как тесту нужно будет постоять, я подумала, что мы можем сделать легкую часть. Прямо сейчас тесто — наша главная задача, — объясняет она, указывая на формы домиков. Так мило видеть ее такой серьезной в чем-то, и мне нравится тот факт, что она предана Рождеству, словно это смысл всей ее жизни.

Она берет масло, которое оставила размягчаться. На вид оно мягкое, и она разворачивает его. Положив его в миску, она берет какую-то странную коричневую жидкость. Догадываюсь, что это то, что придает печенью цвет.

— Я буду взбивать масло, пока оно не станет кремообразным, а затем добавлю сахар и патоку, — объясняет она, в то время как мой разум цепляется за ее слова, которые, вырванные из контекста, могли бы сойти за пошлые намёки.

— А что делать мне? — смеюсь я, наблюдая, как она ныряет прямо в миску с инструментом для смешивания. Она игриво закатывает глаза.

— Стой и выгляди мило, потому что позже мне нужно будет, чтобы ты замесил тесто. Побереги силы, потому что я заставлю тебя делать всю работу.

Я подвигаюсь ближе к ней, вставая сзади, но под углом. Не в силах сдержаться, я кладу руки ей на талию, наслаждаясь тем, как идеально они там лежат. Она поворачивается в процессе смешивания, и это та сторона ее, которую я еще не видел. Та, которую я, без сомнения, обожаю.

Добавив все специи, она продолжает смешивать всё вручную. Словно эти ручные движения необходимы больше, чем быстрые механические. Не знаю, сколько времени проходит, пока мы это делаем, но она останавливается и накрывает миску.

— Что теперь?

— Это должно охлаждаться примерно три-четыре часа.

— А потом?

Она бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Ты месишь тесто, и мы их печем.

Развернувшись, она кладет руки мне на плечи. Это так интимно и лично, и у нас это выходит так естественно. Это и есть тот способ, которым она учится? Наблюдательная от природы и чертовски в этом хороша?

— Сейчас? — Она встает на цыпочки, наклоняясь ближе. Ее дыхание щекочет мою шею, пока я задерживаю своё. — Сейчас ты научишь меня, как доставить тебе удовольствие.

Блять.

Он смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и тот факт, что я застала его врасплох, приносит огромное удовлетворение. Где-то на задворках сознания скребется навязчивое чувство из-за того, как он уклонялся от ответов ранее. Казалось, он с кем-то разговаривал, но приглушенные тона не дали мне ничего понять. К тому времени, как я набралась смелости спросить, в чем дело, он закрылся.

Я не видела его таким нервным с тех пор, как вчера он позволил мне кончить на нем. Это был похожий страх, что-то вроде непонимания собственных чувств. Впрочем, я отмахиваюсь от этого. Желание струится по мне, вызванное потребностью попробовать его на вкус так же, как он сделал это со мной. Прошлой ночью, после того как он позаботился обо мне и моих волосах, он мне снился. Снилось, какой он на вкус и как я хочу подарить ему такое же блаженство.

Если он растает под моим языком так же, как я для него, я буду счастлива. Он отличный учитель — слишком хороший, если честно. Бывают моменты, когда я задаюсь вопросом: учит он или просто проживает это сам? И я путаюсь. Мое сердце бьется быстрее, когда он смотрит на меня определенным образом. Как сейчас.

В его зеленых глазах интрига, почти сверхъестественное отчаяние, которое совпадает с моим. Но это должно быть игрой, я уверена. Мы договорились об обмене, но я не осознавала, что мы оба закончим тем, что будем ловить кайф друг от друга.

— Ты не хочешь заняться другими вещами? — спрашивает он, и впервые с момента нашей встречи мой монстр кажется... нервным. Решив взять инициативу в свои руки, я хватаю его за запястье, направляясь в сторону своей спальни. Не успеваю я дойти до коридора, как он останавливает меня, разворачивая в сторону гостиной. Часть меня задается вопросом: может, так он сохраняет дистанцию? Делает это менее личным. Больше похожим на уроки и меньше — на романтику.

А это что, романтика?

— Как ты хочешь это сделать?

В этот раз мы не начинаем с того, что я сижу у него на коленях, а он заставляет меня говорить, чего я хочу. В этот раз он хочет, чтобы я вела. Я не совсем уверена, как это делать.

— Как тебе нравится, чтобы тебя касались? — шепчу я; нервы бегают по венам, как маленькие паучьи лапки. Обычно это его роль, не моя. Он ведет, а я следую. Скорее, таю лужицей, но, в общем, учитель — он. Его порочная ухмылка трогает губы, и я одержима тем, как от неё у меня по телу бегут мурашки.

— Любое твоё прикосновение мне понравится.

— Это отговорка, — протестую я, толкая его на диван. Он падает грудой мышц, раздвигая бедра с уверенностью мужчины, который знает, от чего получает кайф.

— Мне нравится вот это: наблюдать, как ты исследуешь меня, словно я твой подарок, который нужно развернуть.

Он говорит это так обыденно, что я теряюсь. Моя челюсть отвисает, и он указательным пальцем закрывает мой рот.

Этот диван всегда был очаровательным и уродливым, но прямо сейчас я не могу представить лучшего предмета мебели. Опускаясь на колени, я выдыхаю. Что-то в обладании полным контролем одновременно пугает и соблазняет меня. В этот раз он позволит мне трогать его. Обнаженного.

Я облизываю губы, мой взгляд падает на его пах. Ткань уже стоит шатром от его возбуждения. Я его завожу? Сидя на пятках, я гадаю, с чего начать. Если бы я смотрела порно, я была бы куда более подкована, но я не знаю, что делать. Конечно, я могу предположить, что нравится мне, но откуда мне знать, от чего он потеряет рассудок?

— Сними с меня штаны, — направляет он, когда я зависаю в своих мыслях. Его голос дымный, словно он едва сдерживается, и это подстегивает меня. Мои руки возятся с его пуговицей, но как только она расстегнута я тяну молнию, возбуждение вытесняет нервозность. Он позволяет мне трогать его. Он позволяет мне действовать.

Я распахиваю его джинсы, тяну за пояс. Вчера он остановил меня, не дал зайти дальше. Прямо сейчас, когда я смотрю на него из-под ресниц, он не сдерживает меня. Он хочет этого. Просунув пальцы под резинку, я продвигаюсь вперед и замираю в шоке. Одно только основание у него такое толстое. Мои пальцы не соприкасаются, и когда я пытаюсь обхватить его, у меня просто не получается.

Он молчит, пока я исследую его. Он всё ещё скрыт под боксерами, и это дразнит — быть отрезанной визуально. Когда я провожу ногтями вниз по его яйцам, он издает гортанный стон. Такой глубокий и сдержанный. Наши взгляды встречаются, он выглядит одурманенным. Его веки полуопущены, челюсть напряжена и дергается, а ноздри раздуваются.

Мы ничего не говорим, пока я дразню его длину легкими, как перышко, касаниями. Без подсказок я немного теряюсь, но он показывает мне свои клыки, которые сейчас длиннее, чем были вчера ночью. Это подгоняет меня, говоря о том, что он наслаждается этой пыткой. Хотя бы немного. Не желая больше терять время, я стягиваю его боксеры вниз. Вырвавшись на свободу, его член впечатляет. И святое дерьмо. Он цвета мятного леденца.

— Это по-настоящему? — колеблясь, спрашиваю я. От яиц до головки он в красно-белую полоску, как рождественская тросточка. Он злодейски улыбается, клыки выступают над верхней губой.

— Откуда, по-твоему, взяли идею сосать леденцы-трости? — дразнит он, хватая мою руку и кладя её на свое достоинство. Прямо на моих глазах он изгибается, точь-в-точь как леденец-трость.

Я облизываю губы, гадая, какой он на вкус.

— Давай, — подбадривает он, его член всё ещё изогнут. Я начинаю снизу, с энтузиазмом вылизывая вверх. Он сладкий на вкус, а мало что я люблю больше сахара. Его рваный стон вибрирует всем телом, словно рык из самой глубины. Когда я добираюсь до изогнутой части, я делаю то же, что и с леденцами — беру весь крюк (или пытаюсь) в рот.

Его рука тут же находит мои волосы, сжимая их в знак одобрения.

— Блять, Ксо, — хрипло стонет он мое имя, и я вздыхаю вокруг той части его, что у меня во рту. Он массирует мою голову, помогая мне справиться с его изгибом. Слишком очарованная, я втягиваю всю головку в рот, наслаждаясь манящим вкусом.

Пока мой рот всё ещё обхватывает его, он выпрямляет член. Это помогает мне принять его глубже. Однако он огромен, и хотя я жадно обсасываю каждый доступный дюйм, я в этом не лучший мастер. Я не могу поверить, что у него, блять, член в виде рождественского леденца.

Мало о каких вещах я могу честно сказать, что от них мне сносит крышу. Но вид моего большеглазого Купидона, стоящей на коленях и вылизывающей мой член так, словно это её любимое лакомство, пожалуй, возглавляет этот список. Слюна скапливается в уголках её губ, и трудно удержаться, чтобы просто не слизать её. У неё так хорошо получается. Её кудрявая голова двигается вверх-вниз; она давится, но заглатывает всё глубже и глубже. Это вызывает, блять, дикую зависимость.

Я жажду только одного — влаги между её бёдер. Представляю: когда наши соки смешаются, на вкус это будет как мятное печенье. От этой мысли я начинаю тосковать по тому, чего мне нельзя. Мы не договаривались о сексе, не то чтобы он был под запретом — по крайней мере, не для меня.

— Ты так хорошо меня принимаешь, — хвалю я, слова вылетают отрывисто, дыхание сбито. Она меня уничтожает. Я, блять, просто теряю рассудок от её рта и нервных рук, наглаживающих меня.

Её внимание переключается на меня, и этот затуманенный взгляд — это уже перебор. Слишком, чтобы я мог и дальше сдерживаться.

— Как далеко ты зайдешь, Ксочитль? Как многому ты хочешь научиться?

Ее глаза сужаются, пока она продолжает свои ласки, и это говорит мне, блять, слишком о многом.

— Слова, Ксочитль. Мне нужны твои грёбаные слова.

Она отрывается от меня, и слюна стекает по её лицу. Она облизывает припухшие от члена губы, пожирая меня глазами. Я провожу большим пальцем по её мокрому подбородку, стирая следы её стараний.

— Я хочу, чтобы ты стал моим первым, — признается она, и фирменный румянец заливает её щеки и грудь. Мое тело словно замирает от её слов. Она правда это сказала? Эта мысль крутилась у меня в голове с момента прибытия сюда, но по большей части это говорил мой член. Логическая часть меня не считала это реалистичным сценарием.

— Бери, — низко командую я, ошеломленный тем, что все мои фантазии воплощаются в жизнь.

— Как я узнаю, что делать, если ты не покажешь мне первым?

Эти слова тут же сдувают меня, лопая мысль о том, что это было чем-то большим. Это напоминает мне о моем месте. Я учу её. Показываю, как доставить удовольствие её любовнику. И всё.

— Если будешь сверху, будет не так больно, — объясняю я, не углубляясь в чувства, гноящиеся у меня под ребрами. — Ты сможешь контролировать, насколько глубоко принимаешь.

Наши взгляды встречаются, и она, кажется, обдумывает моё предложение.

— Я могу принять тебя целиком, — наконец говорит она, и пульсация в моих яйцах усиливается. Она вообще понимает, насколько это, блять, сексуально, когда она говорит такое дерьмо? — Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как если бы я была любой другой.

— Блять, Радость. Нельзя говорить такое дерьмо, — признаюсь я; чувство опьянения захлестывает все органы чувств. Её язык снова высовывается, чтобы подразнить мою головку, медленно и уверенно.

— Я твой подарок сегодня, Санта. Вот чего я хочу. Чтобы ты развернул меня и использовал. — Она ставит точку в своих словах, слегка прикусывая головку моего члена.

— Ложись на спину, закрой глаза, — мягко командую я. Она опускается с пяток и перекатывается на спину. Без подсказки раздвигает бедра. Даже полностью одетая, она неотразима. — Глаза закрыты.

Они закрываются, никаких возражений.

Я бросаюсь к её коробке с рождественскими украшениями в шкафу. После украшения ёлки мы смотрели фильмы, пока наряжали весь дом. А теперь, с тем, что осталось, я проверю свои фантазии на практике. Хватаю то, что мне нужно; член адски пульсирует. Я не теряю времени, избавляясь от штанов, боксеров и рубашки. Я расправляю крылья, освобождая их, мне нужно, чтобы они были частью этого.

Когда я возвращаюсь, эта маленькая чертовка уже избавилась от одежды.

— Ты маленький монстр, — журю я. Она закрывает глаза руками, но раздвигает пальцы, когда я подхожу. — Не подглядывать!

Она хихикает, но я уверен, что она видела всё, что я притащил в охапке. Подо мной она совершенно голая. На этот раз ноги сдвинуты, и я знаю, что это больше для того, чтобы подразнить меня, чем из скромности.

Я кладу ленту, игрушки и гирлянды, которые стащил из её запасов. Она будет идеальной маленькой ёлочкой. Я заверну её как подарок и трахну её так, словно она моя.

— Прячемся, да? — дразню я, проводя пальцем по её голому бедру. Она ерзает, и по всей её коже вспыхивают мурашки. Она раздвигает бедра, показывая мне то, чего я жаждал с тех пор, как попробовал её прошлой ночью. Её оргазма было недостаточно. Мне просто нужно больше.

— Мне нужно, чтобы ты выбрала стоп-слово. Такое, чтобы, если ты его произнесешь, я сразу остановился. Чтобы я никогда не причинил тебе боль и не нарушил твои границы.

Она убирает руки от лица, но смотрит только мне в глаза, не пытаясь разглядеть предметы рядом.

— Какао?

Я улыбаюсь, думая о том, как сильно она, похоже, любит сладкое, и киваю.

— Значит, какао.

Она снова раскидывается, устраиваясь на полу передо мной.

Влага вытекает из неё, поблескивая в свете огней на ёлке. Я касаюсь её, проводя пальцем везде, кроме того места, где она этого хочет. Она извивается под моими прикосновениями, но я не утоляю её жажду. Поднеся палец ко рту, я вслух стону.

— Ты всегда такая на вкус, словно тебя окунули в сахар, — хвалю я, желая, чтобы она знала: её вкус просто, блять, нереален.

Хватаю рулон ленты и разматываю её. Она зеленая, с маленькой золотой клеткой, вышитой на ткани. Это создает резкий контраст с её кожей и лишь подтверждает, что зеленый — лучший цвет для неё.

— Ноги прямо вверх.

Вместе мы выпрямляем их и поднимаем. Я тут же приступаю к работе, обматывая ленту вокруг неё. Не слишком туго, чтобы не причинять дискомфорт, но достаточно, чтобы конструкция была устойчивой и жесткой. Я плету узор между её ногами туда-сюда, начиная от бедер. В конце концов, она будет моей ёлочкой.

— Что ты делаешь?

— Это сюрприз, — уверяю я её, дразняще касаясь её кожи с каждым витком. Она дрожит, а моё тело ноет от отчаянного желания погрузиться в неё.

Когда я опутываю её от бедер до лодыжек, я улыбаюсь своей ручной работе. Она выглядывает на меня снизу вверх, её глаза расширяются.

— Мне показалось, я почувствовала какую-то ткань.

Я шлепаю её по заднице за плохое поведение, и она издает резкий визг.

— Это за то, что подглядывала, маленький монстр.

— Прости, Санта. Не вноси меня в список непослушных.

Я посмеиваюсь над ней, зная: если бы отличный трах был поводом для попадания в список непослушных, то любой, кто любит оргазмы, был бы выебан. В прямом и переносном смысле.

— Я хочу внести тебя в список непослушных просто для того, чтобы я мог вернуться и увидеться с тобой. А потом я накажу тебя. Я позабочусь о том, чтобы ты была моей последней остановкой, чтобы я мог провести каждое лишнее мгновение, утопая в твоей пизде.

Ее лицо вспыхивает, зубы впиваются в губу.

— Пожалуйста, мне бы это понравилось.

Я снова шлепаю её по заднице, после чего массируя место удара после.

— Уверен, что понравилось бы. Ты бы специально вела себя плохо, если бы это означало больше оргазмов, м? — это подначка, и она точно знает, как ответить.

Она кивает, пытаясь потрясти задницей. К сожалению, она слишком крепко связана, чтобы сделать это.

— Я была бы плохой девочкой каждый божий день, если бы это означало, что ты будешь в конце каждого наказания.

У меня сжимается сердце от её слов. Именно такие моменты сбивают меня с толку. Она выглядит очарованной, но роль ли это в игре, в которую мы играем, или нечто более глубокое? Наверное, я мог бы спросить её, но будет ли она честна? Она говорила, что отчаянно нуждается в любви. Заставит ли это её делать что угодно, лишь бы угодить мне?

Я обматываю её гирляндой — свободнее, чем лентой, но поверх неё, чтобы жар от лампочек не касался её кожи напрямую. Хотя, может, ей бы это и понравилось. Как только все украшения на своих местах, я мысленно хлопаю себя по плечу за отличную работу. Она лежит на спине, ноги подняты вверх. Опутанная лентой, огнями и увешанная свисающими игрушками, она выглядит как идеальная рождественская ёлка.

— Совершенство, — выдыхаю я, не желая, чтобы это прозвучало так громко. Ее глаза наконец распахиваются, и она смотрит на себя, разинув рот; выражение её лица полно веселья и благоговения.

— Я выгляжу как моя любимая часть Рождества, — выдыхает она.

— Санта хотел свою собственную ёлку, — объясняю я. — Он даже хочет трахнуть свою ёлку.

Она улыбается, показывая зубы, и с энтузиазмом кивает.

— Почти уверена, что это противоречит лесному кодексу.

Ее шутка вводит меня в ступор ровно на пять секунд.

— У них нет правил против траханья деревьев, сладкая. Чёрт, может, поэтому и существует древесный сок.

Ее рот открывается и закрывается.

— Ты победил. Это визуализация, которая мне была не нужна.

— И всё же ты это представила.

Она пытается снова шлепнуть меня в грудь, но опять застревает, будучи связанной.

— Ты готова, Ксочитль?

— Ты готова, Ксочитль?

Я никогда не была так взвинчена и так мокра. Он не сказал об этом, но с меня течет просто непристойно. Это грязно и скользко, а он просто смотрит, как это вытекает из меня. Часть меня верит, что это его кинк, другая заставляет гадать: может, он хочет, чтобы я устроила настоящий потоп? Вероятно, последнее.

— Я готова, Санта.

При этих словах он издает тихий рык. Я заметила: когда я называю его Сантой, это одновременно и возбуждает, и злит его. Эта смесь слишком притягательна, чтобы её игнорировать.

Из-за спины Арсон достает распакованный леденец-трость, и я гадаю, что он планирует с ним делать. Ждать приходится недолго. Он просовывает его через переднюю часть ленты, и тот ложится прямо на мой клитор. О, богиня. Ощущения, пронзающие уже от этого краткого контакта, заставляют меня дрожать. С этим монстром это похоже на самый долгий экстаз в моей жизни. Ему нравится мучить меня, а я наслаждаюсь тем, как чувствую себя, когда меня накрывает чистый восторг.

— Смотри, этот леденец скажет мне, насколько ты наслаждаешься этим. Каждый раз, когда ты будешь биться в путах, он будет тереться о твой маленький клитор.

Я скулю, когда он двигает его за меня.

— Это пытка, — выкрикиваю я, пока он продолжает свои движения.

— И тебе это, блять, нравится. Разве нет?

Я киваю и кусаю губу, сдерживая стон. Ему это нравится, и если он пытает меня, я отплачиваю ему тем же. Пока я борюсь с собой по поводу его намерения заставить меня страдать, он исчезает.

— Арсон?

— Тш-ш, — умасливает он меня, и я чувствую это. Его язык омывает мой вход, зубы проводят по щелочке вниз. — Блять, ты божественна.

Поначалу похвала меня удивила, но теперь она мне абсолютно необходима, чтобы кончить. Я молча требую, чтобы он говорил мне, что я всё делаю хорошо. Он входит в меня языком, и я дергаюсь; леденец без усилий бьет по мне. Ноги сводит судорогой, и я дрожу с головы до пят.

— Арсон! — кричу я, кончая для него. Я никогда не получала оргазм так быстро. Может, это только третий день оргазмов, но два предыдущих длились куда дольше.

— Хорошо, Радость. Ты такая красивая, когда кончаешь.

— Спасибо.

Его смешок — единственный ответ, который я получаю, прежде чем он снова входит в меня. От маленьких бугорков на широкой части его языка заставляет у искры сыпаться из глаз. Всё трясется, и я не уверена, дело ли в чувствительности или в том, что я никогда раньше так сильно не задействовала мышцы живота. В любом случае, я уже разбита, а он меня даже не трахнул.

— Ты боишься? — спрашиваю я вслух. — Или ты не хочешь меня?

Я никогда не была мнительной и не боялась отказа. Хотя вчера я думала, что расплачусь, когда он не позволил мне прикоснуться к нему, только в этот момент я задумываюсь: а вдруг он на самом деле не хочет меня? Откуда это берется... кто знает. Но для него это, в конце концов, работа.

Он садится, его глаза пылают. Буквально. Огонь пульсирует в его зеленых радужках, вулкан, готовый к извержению.

— Боюсь? — жестоко хрипит он. — Я пытаюсь быть нежным, Радость. Медленным, даже. Твой первый раз должен быть...

— Я не просила нежности, — отвечаю я, не давая ему закончить речь.

— Он не войдет, если я не растяну тебя, — рычит он, яростно наглаживая пальцами свою огромную эрекцию. Я всё еще не могу привыкнуть к его члену-леденцу. Для меня это дикость, но мне это нравится.

— Войдет. Но если ты слишком напуган... — я замолкаю, подначивая его. Он это знает. Раздражение вспыхивает на его лице, прежде чем он вдавливается в меня. Это резко и безрассудно, всё моё тело напрягается от незнакомого ощущения.

Не слишком больно, и я так мокра, что он легко скользит внутрь.

— Блять, — кряхтит он, толкаясь в меня. — Блять, Ксочитль. — Он ускоряет темп, и я сжимаюсь вокруг него, пока пробирающий до костей экстаз наполняет меня. — Ты чертовски хороша.

Его голос звучит животно. Нечеловеческий, глубокий и рычащий — истинный монстр под поверхностью.

— Сильнее.

Это приказ, но такой задыхающийся и безумный. Чем больше он толкается в меня, тем сильнее леденец обрабатывает меня снаружи.

— Блять, ты так идеальна в таком виде. Ты так хорошо принимаешь мой член, обволакиваешь, сжимаешь... — он замолкает, откидывая голову назад от удовольствия. — Я долго не продержусь, детка.

Детка. Я буквально взрываюсь только от одного этого слова, выкрикивая свою разрядку, пока он трахает меня. Его член изгибается, ударяя в точку внутри меня, от которой сыплются звезды. Он не останавливается, пока не начинает реветь и вбиваться в меня с такой силой, что моя спина выгибается дугой.

— Да, сжимай меня прямо так.

Его ободряющие слова заставляют меня сжиматься так сильно, как я только могу.

— Так хорошо... внутри меня, — сбивчиво говорю я, желая дать ему то же, что он дает мне. — Ты заполняешь меня так идеально, Арсон. Единственный, кого я хочу — это ты.

Его взгляд сцепляется с моим, пот покрывает его лоб. Он кряхтит еще несколько раз, прежде чем влага пропитывает меня, вытекая наружу.

— Блять, — хрипит он, замедляя темп. Его глаза всё еще полыхают, горят ярким жаром. Он выходит из меня, погружая пальцы внутрь. Я вскрикиваю, когда он сгибает их.

— Что ты...

Он поднимается так быстро, что, клянусь, его крылья взмахнули, чтобы помочь ему. Нависая надо мной, он прижимает пальцы к моим губам.

— Попробуй.

Я пробую. Облизывая его пальцы, стону. Я хватаю их и втягиваю в рот. Лижу между ними, вокруг них, слизывая вкус. Мята. Его сперма — это мята.

— Теперь всё понятно, — говорю я, выпуская его пальцы изо рта. Он знает, о чем я, но не комментирует. — Ты не мог выносить мой кофе, потому что думал о своей сперме.

Его грудь вздымается, когда он ухмыляется. Пот стекает по его груди, прежде чем он снова ныряет между моих бедер.

— Меня заводит видеть, как мое семя вытекает из тебя. Я хочу наполнить твой рот, а потом съесть это тоже.

Он опускается и лижет мою дырочку, используя язык, чтобы вычерпать всё.

— Ты заставишь меня кончить снова, — кричу я, чувствуя, как нарастает еще один оргазм. Он прижимает палец к леденцу на моем клиторе, двигая им уверенными кругами.

— Кончи для меня, Радость. Покажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я заполнил тебя.

Я двигаю бедрами, насколько могу, и кричу, когда он входит в меня сразу несколькими пальцами. Покалывание, которое я так оценила, накрывает меня снова, всё тело содрогается.

— Арсон, — стону я. Это не крик, а обещание, что я не могу остановить то, что мы делаем.

Вот и всё. Так я и умру. С моим членом внутри женщины, в которую я влюбляюсь, пока моё семя выплескивается из неё с каждым толчком. С головы до ног я покрыл её белым. Если бы не душ и ванна, она была бы такой же снежной, как рождественский леденец. Мы занимаемся этим уже несколько дней. Кажется.

После того как развернул её той ночью, я искупал её и обнимал в постели. Сейчас мы на её матрасе, и я внутри неё. Кровать прогибается с каждым толчком, и мои яйца ноют, когда я вбиваюсь в неё. Я сдерживаюсь, пока она не кончит ещё раз. Мне нужно это видеть.

Она извивается подо мной, держась за свою грудь, пока я медленно наглаживаю её клитор. Её тело содрогается, когда оргазм накрывает, и, чувствуя, как она сжимает меня, я с ревом выпускаю собственную разрядку.

— Блять, Радость, ты так хороша.

Я выхожу и тут же зачерпываю свою сперму. Её рот уже открыт, ожидая меня. Я провожу пальцами со своим семенем по её горлу и кладу их в её ждущий рот. Облизывая дорожку от её шеи до губ, я чувствую вкус себя вперемешку с ней. Нет слов, чтобы описать блаженство, которое заставляет меня чувствовать эта женщина. Она стонет вокруг моих пальцев, когда я надавливаю на её язык. Я мог бы провести остаток жизни внутри неё, затрахивая до полного изнеможения.

Она идеальна. Идеальна для меня.

Она тянется вниз между нами, снова направляя мой член к своему входу. Подаваясь тазом вверх, она заставляет меня войти, и мы вместе шипим, когда наши тела сталкиваются.

— Я никогда не думала, что секс может быть таким хорошим, — признается она, задыхаясь. Её рука находит место, где мой член встречается с киской, и она погружает пальцы внутрь себя, пока я вхожу в неё. Она заинтригована собственным удовольствием, и тот факт, что это я пробудил в ней такое — это так, блять, красиво, что у меня нет слов.

Я хочу сказать ей, что секс не бывает таким хорошим с кем попало. Только с ней. Она — причина, по которой это вызывает такую зависимость и эйфорию. Я никогда не кончал внутрь кого-то без защиты, она — моя первая, и это говорит больше, чем что-либо другое. Всё, чего я хотел — чтобы она попробовала мою сперму и почувствовала её вкус. Теперь, когда я испытал это, я не знаю, как смогу от этого отказаться.

Я вдалбливаюсь в неё, работая бедрами как поршнем. Но вместо того, чтобы снова впечатать её в матрас, я выхожу, переворачиваю эту киску и ставлю на колени. Задняя часть её бедер, так же как и передняя, в синяках от ленты и постоянных дерганий. Для меня она всё ещё выглядит как чёртов подарок.

— Что это...

Я с размаху вхожу в неё, и она почти встает, её спина выгибается, прижимаясь к моей груди. Я просовываю руку между нами, кружа по её клитору.

— Так заходит глубже, — хриплю я, целуя её в шею. Мои клыки удлиняются, рот наполняется слюной, готовясь укусить её и сделать нашей. Я скребу зубами по точке пульсации, и она вскрикивает, дрожа вокруг моего члена.

Я не могу сдержать дикий рев, который вырывается из меня, когда она сжимается вокруг.

— Мне это нравится, очень, — шепчет она, задыхаясь. — Такое чувство, что я сейчас отрублюсь от блаженства.

— Я еще не закончил с тобой, детка. Я буду похоронен внутри тебя, пока ты не будешь умолять меня остановиться.

— Никогда, — спорит она, и я понимаю, что она не отругала меня за то, что я назвал её "деткой". Я не могу сдержаться. Это кажется слишком естественным. То, что она моя, пусть даже понарошку, ощущается слишком реальным.

Мои пальцы впиваются в её бедра, пока другой рукой я вдавливаю её лицом в кровать. Раскачиваясь в ней, я нахожу разрядку. Поскольку я не могу прокусить её кожу, привязывая её к себе, я просто кусаю её за спину и позволяю сперме вытекать из неё.

Не теряя времени, я выхожу и поднимаю её задницу выше, вылизывая её киску, чувствуя вкус себя внутри неё. Это никогда мне не надоест. Я мог бы есть её ежедневно и всё равно хотел бы большего. Вместо того чтобы есть только её киску, я перехожу к её заднице, выполняя еще одно обещание, данное моему грязному, блять, разуму. Я лижу её анус, и она вздрагивает от прикосновения.

— Арсон, пожалуйста, не останавливайся.

Я и не собираюсь. Всё так же я вылизываю вокруг её колечка, затем вхожу в неё пальцем, растягивая её розовую дырочку, желая, чтобы она знала: для меня нет запретных зон.

— Однажды я трахну тебя сюда, Рабость. Ты будешь умолять о моем члене, и я дам его тебе.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — отчаянно скулит она. Я растягиваю её, используя свою сперму и её смазку, дразня кольцо мышц. Я надавливаю внутрь; она превращается в комок стонов и криков, а с её киски течет на нас обоих. Всё в соках.

— Ты такая хорошая девочка для меня, — поощряю я. — Ты вся течешь для меня. Хочешь мой член, детка?

— Пожалуйста, Санта. Дай мне свой член.

— Отчаяние выглядит на тебе просто, блять, чудесно, — рычу я.

На втором пальце она уже подается назад. Это лихорадочно и так чертовски сексуально. Прямо перед тем, как я готовлюсь добавить третий палец, чтобы растянуть её, нас прерывают голоса.

— Ты оставила телевизор включенным? — спрашиваю я, зная, что нет. Мы трахались без остановки несколько дней. Будучи нелюдьми, нам не нужна еда для поддержания сил. Не совсем. Я потерял счет времени. Это были только её пизда и мой член на повторе. Я удивлен, что у неё там еще ничего не болит. Но, как и я, она кажется ненасытной и жадной.

— Ксочитль! Где ты, черт возьми?

— Вал, мой брат, — шепотом вскрикивает она, практически катапультируясь с меня. — Иду!

— Уже нет, — ворчу я, чувствуя досаду от того, что так и не погрузился в её задницу в первый раз. Продолжение следует, полагаю.

— Он не должен быть здесь, — панически объясняет она. — Только если не появилась новая пара.

Она спешит привести себя в хоть какой-то презентабельный вид, накидывая халат. А всё, что делаю я — это надеваю джинсы. Мне плевать, что здесь её брат. Я буду драть его сестру, как только он уйдет. Чёрт, чем скорее, тем лучше.

Она выходит первой. Даже брату её раскрасневшаяся кожа выдаст перенапряжение. Она буквально принимала мои пальцы минуту назад. Моя сперма всё еще течет из её киски, как из крана.

— Валентин, — объявляет она, и я выжидаю всего мгновение, чтобы последовать за ней.

— Я бы сказал, что у тебя проблемы из-за того, что ты используешь моё полное имя, но это ты у нас пропала без вести, сестрёнка.

— О чем ты говоришь? Моё следующее задание только на Новый год, — спорит она, и я выхожу.

Я собирался подслушивать, но, зная Радость, она позволит ему отчитывать её, хотя это моя вина, что она здесь. Выходить без рубашки, вероятно, было не лучшим выбором. Брат Ксо почти такого же роста, как я. В отличие от неё, он красный. Скорее коралловый, чем мои более темные оттенки, но всё же красный. Он сужает глаза, гнев сочится из него волнами, даже губа кривится в отвращении.

— Ты кто такой, блять?

Мгновенно Ксо шлепает его в грудь. Её нахмуренный лоб и свирепый взгляд могли бы заставить взрослого мужчину плакать.

— Не разговаривай с ним так, Валентин. Он мой друг.

— Друг, ага, в жопу, — огрызается Валентин. — Он, блять, Сантана.

— О, так ты, должно быть, тот Купидон, которого трахнул мой брат, — насмехаюсь я, скрещивая руки на груди. Если бы он был драконом, его глаза бы полыхали. И всё же ненависть хлещет из него стремительно.

— Арсон! — журит меня Ксо, её глаза широко раскрыты и полны разочарования. Я выдыхаю и жду её хода. Она права, что ругает меня. Я веду себя бессмысленно. — Это мой брат.

— И твои сестры, — объявляет одна из них, стоя у двери. У неё нежная персиковая кожа, сильно отличающаяся от Ксо. Затем выскакивает еще одна. Она скорее фиолетового цвета, может, нежно-лавандового?

— Я предупреждал, что мы придем. Вы здесь уже несколько недель.

— Недель? — глупо улыбается она; гримаса искажает её лицо.

— Сегодня канун Рождества, — уточняет он, и мои глаза расширяются. Мы провели в той постели гораздо больше времени, чем даже я осознавал. Легко потеряться друг в друге.

— Дерьмо, — бормочу я, думая о том, как зол будет Пиро.

— Вот именно, дерьмо, брат, — восклицает Пиро с кухни, одновременно объявляя о своем присутствии. У меня даже нет времени потереть переносицу, прежде чем Ксо начинает дрожать. — О чем, черт возьми, вы думали?

Да, о чем, черт возьми, мы думали?

Всё моё тело горит, пока стыд вылизывает меня так же, как я вылизывала Арсона — постоянно. Это жестокие, мучительные удары, и все они пялятся на нас, ожидая ответа.

— Он помогает мне найти любовь, — робко отвечаю я; мой голос срывается на писк. Рядом с семьей я всегда чувствувала себя маленькой, изгоем. Сейчас это чувствуется ещё хуже, потому что даже Вал осуждает меня. Я никогда не видела, чтобы его челюсть была так сжата, а всё его напряженное тело излучало разочарование.

— Ага, именно этим он и занимается, — насмехается Дион, презрительно кривя губы.

— Хватит, — рявкает Арсон. — Неважно, что мы делали. Вы все переходите границы.

Что-то вспыхивает у меня в груди. Это то же покалывание, что было с момента нашей встречи, но именно в этот миг оно расцветает во что-то осязаемое. Оно наполняет меня покоем. Чувством защищенности. Он защищает меня. Никто никогда меня не защищает.

— Арсон прав. У Купидонов могут быть свои правила насчет "никакой любви" и всё такое, но у них есть сделка, которая нас не касается, и глупо с нашей стороны осуждать, — вторит Пиро, кивая брату. По крайней мере, у Арсона есть брат, который его любит. Но теперь, когда Вал мрачно сверлит взглядом брата Арсона, я задаюсь вопросом: правдив ли тот туманный комментарий о том, что они спали вместе?

— Заткнись, Купидон.

— Купидон, как, черт возьми, оригинально, Весельчак.

Весельчак?

— Вон, — бросаю я Валу и брату Арсона, указывая большим пальцем на заднюю дверь. Они недовольно выдыхают и обходят нас всех. Дион следует за ними, подпрыгивая от восторга. Мучения других всегда были её суперсилой, и прямо сейчас она воочию наблюдала хаос, который, в кои-то веки, вызвала не она.

Дульсе наклоняется к моему уху, сжимая мои плечи.

— Если бы я знала, что он Санта, я бы тоже кончала.

— Дульсе, ты же не сказала это всерьез! — возмущаюсь я, давясь от того факта, что она трахает взглядом мужчину, в которого, как мне кажется, я влюблена. Клянусь богиней, я её прирежу.

Неукротимая ярость нарастает во мне, но я не успеваю произнести ни слова, как вмешивается Арсон.

— Нам нужна минута.

Благодарная ему, я хочу поцеловать его в знак признательности. Дульсе уходит, виляя бедрами, а я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу.

— Всё в порядке, Радость. Я смотрю только на тебя, — дразнит он, но мне не нужна его игривость. Я взрываюсь.

— Почему ты такой провокатор? — шиплю я; моя грудь вздымается от переизбытка эмоций. Его брови сходятся, и впервые я вижу ярость, направленную на меня.

— Я? Я же твой друг, — выплевывает он, повторяя мои слова Валу. Он такой огромный, когда злится.

— Арсон, я не это имела в виду...

— Да? А что ты имела в виду? — давит он, его глаза загораются так же, как несколько дней назад, когда он лишил меня девственности. Но это другое. Он беспощаден, охвачен обидой, в которой ноль смысла.

— Мы друзья? — говорю я утвердительно и вопросительно одновременно. — У нас есть соглашение.

Он кивает один раз, резко, и этот кивок говорит мне столько же, сколько любой спор. Я сказала не то, и он расстроен.

— Мне пора, — бормочет он.

— А как же наша сделка?

Он ощетинивается, и пар вырывается у него из носа и рта. Я иду по камням, нависая над смертоносной лавой. Он фыркает, прежде чем отвернуться от меня.

— Я найду тебе твою любовь, но мне нужно идти. Сегодня канун Рождества, и для меня это слишком, чтобы разбираться сейчас.

— Арсон, пожалуйста, — умоляю я, чувствуя боль в груди. — Давай поговорим об этом.

Он слегка поворачивает голову; поражение и горячий нрав залегли складкой меж его бровей.

— Не о чем говорить. Мы друзья, Ксочитль. И наша сделка завершена.

— Как?

Он не удостаивает меня ответом. Он направляется в гостевую комнату. Мгновение спустя я бросаюсь за ним, но окно там открыто, и в комнате не осталось ничего, кроме его шапки с той первой ночи. Единственная вещь, которая говорит мне, что он не был полным самозванцем, выдающим себя за Санту.

Что я наделала? Почему так трудно выразить свои чувства вслух?

Я выхожу на улицу, всё тело дрожит, и не от холода. Что-то внутри меня раскалывается, и я задаюсь вопросом, не это ли разбитое сердце. На днях я думала, что чувствую это из-за отсутствия ответа на письма Санте, но теперь, после ухода Арсона на плохой ноте, реальность накрывает меня. Я всегда знала, что любовь — это эмоция, которую я не испытывала. Пока не появился Арсон. Его уход не разозлил меня. Он причинил боль.

Я полностью влюблена в него. Он был не просто тем, с кем я заключила сделку. Он стал результатом этой сделки. Я такая, блять, дура.

— Что случилось, Ксо? — спрашивает Дульсе; то ли у меня убитый вид, то ли у неё отличная интуиция.

— Он ушел, — хнычу я, и она тут же оказывается рядом. Она заключает меня в объятия, и я просто плачу. Моя сестра никогда не утешала меня, и теперь, когда я и так обнажена нервами из-за Арсона, это перебор.

Даже брат Арсона и Вал прекращают свой спор, чтобы посмотреть, что случилось.

— Он действует на горячую голову, — объясняет брат Арсона.

— Я Пиро. — Он кивает мне в знак приветствия. — Я проведаю его. Просто знай: он рискнул всем ради того, о чем вы договорились. Не думаю, что он планировал ввязываться так глубоко.

— О чем ты? — плачу я.

— Это был его план! — Он качает головой. — Я имею в виду, он определенно влюблен в тебя. То, что было между вами двумя — очень реально. Он просто не может справиться с тем, что ты отмахнулась от этого, как от простой игры.

Я киваю, зная, что именно в этом я ошиблась.

— Я люблю его, — признаюсь я, и моя губа дрожит, когда эмоции захлестывают меня.

— Он знает. Арсон может быть злым и глупым сейчас, но он знает. Прямо сейчас у него впереди большая ночь. Было приятно познакомиться. Даже если обстоятельства довольно дерьмовые.

Я выдавливаю смешок, и он улетает.

— Ненавижу этого парня, — жалуется Вал, но я вижу, что он не всерьез. Его постоянные проповеди о том, что любви не существует и всё такое — это он говорил, опираясь на свой опыт. Однажды они оба это поймут.

— Давай тебя умоем, а потом ты расскажешь нам все грязные подробности.

— Ни в коем случае, — предостерегает Вал, пока Дион в ужасе качает головой.

— Ладно, может, мы и обсудим все грязные детали, — заговорщически шепчет она мне на ухо. — Потом расскажешь, какой шлю-хо-хо-хошкой ты была для Санты. Ты стопудово в списке непослушных.

Я стону от веселья Дульсе, жалея, что они не остались в стороне. Я запросто могла бы прожить в сплетении рук и ног Арсона намного дольше. Может быть, даже вечность.

— Ты идиот, — говорит Пиро спустя несколько часов, когда мы уже дома. Я снова в своей обычной одежде, а он только качает головой. — Может, ты так и не нашёл своё рождественское настроение.

Я думаю о Ксо — о её розовости, о чистой любви к этому времени года, о том, как она радовалась каждой мелочи, и сквозь её глаза всё снова становилось как в детстве.

Оно есть.

Дух Рождества — и всё благодаря ей, благодаря тому, что она напомнила мне, чего мне не хватало. Любви. Её любви к празднику, которая заставила меня хотеть стать лучше.

— Дай список.

— Я уже проверил, — бурчит Пиро, закатывая глаза на мою внезапную смену настроения.

— Да, но ты же никогда не проверяешь дважды, мудак. И ещё Ксо прикалывалась надо мной за то, что я даже один раз не проверил, не говоря уже про два. Я это никогда не забуду.

— Ты и жить долго не будешь, если не извинишься за то, что так быстро свалил. Я никогда не видел, чтобы ты так заводился.

— Я люблю её, чувак.

Он кивает.

— Да ну, нихера себе, Шерлок. Это видно — вы оба без ума друг от друга.

Я качаю головой, отрицая.

— Я просто ступенька на пути к её счастливому концу.

Пиро подходит прямо ко мне и щёлкает по затылку.

— Вот да, точно идиот. Ты и есть её счастливый конец. Она буквально разревелась в тот момент, когда ты ушёл. Ты её ранил, и если ты это не исправишь, будешь жалеть всю свою жизнь. А она у тебя длинная, Арсон.

— Чёрт...

Он снова качает головой и бросает мне планшет. Да, теперь списки ведут на планшетах.

Я пролистываю свободно, и когда мой палец зависает над именем Ксо, тепло расплывается внутри.

Неплохо. Похоже, она всё-таки была хорошей девочкой.

Я просматриваю список всех, удостоверяясь, что ничего не упущено. Потом делаю это снова, на этот раз быстро.

Столько людей в этих списках перешли из «плохих» в «хорошие», но внутри я знаю — я слишком долго зацикливался на этом.

Рождество это куда больше, чем мои страхи.

Прошли часы, и я умоляла брата и сестер оставить меня. Они пробыли здесь какое-то время, удостоверяясь, что я стабильна. После того как я накричала на них, они согласились взять двух моих новых подопечных, прежде чем уйти.

Коттедж одинок. Он наполнен украшениями, которые мы развесили, елкой, которую мы выбрали вместе, а в моем холодильнике всё еще лежит тесто, сделанное несколько дней назад. Зная, что его еще можно использовать, я беру фартук и надеваю его. Завязывая зеленые лямки, я вспоминаю, когда делала это в последний раз. Это была ночь, когда я потеряла девственность. Каждая частичка меня знает: в тот момент, когда я встретила Арсона, вспыхнула искра. Это была любовь. Было ли это связано с тем, что я Купидон, или с тем, что он Санта, я не знаю. Всё, что я знаю — мысль о том, чтобы провести Рождество и любой другой день без него, причиняет боль сильнее всего, чем я когда-либо испытывала.

Стук в дверь прерывает мои терзания. Я направляюсь к входу, эмоции комом стоят в горле. Я никогда не была большой любительницей выпить, но прямо сейчас стаканчик хорошего эгг-нога с алкоголем звучит заманчиво.

— Иду! — кричу я тому, кто за дверью. Хватаясь за ручку, я поворачиваю её. Там никого нет, но на земле лежит пакет. Он розовый, упакованный, и почему-то я знаю, что он для меня. Он розовый, очевидно же.

Приседая, я ищу записку, но не вижу. Розовый и красивый; интересно, кто его упаковал и был ли это Арсон. Надежда расцветает в груди от этой мысли, и я несу его внутрь, чтобы распаковать. Когда я дергаю за уголок, возбуждение заставляет меня суетиться. Нетерпение подгоняет меня разорвать его, не заботясь о сохранности красивой бумаги. И я слушаюсь. Я даже не ищу край, просто тяну.

Внутри лежит розовый ящик, а сверху — розовый конверт. Он не такой, как те, что я посылала Санте, но всё равно красивый. Взяв его первым, я улыбаюсь. На нем написано: "Купидону". Достаю незапечатанный клапан и вытаскиваю открытку.

Это не письмо, это рождественская открытка. На лицевой стороне куча блестящих оленей и надпись курсивом: "В ночь перед Рождеством"... Открываю её, и несколько предложений появляются, словно по волшебству. Слова складываются по мере того, как мои глаза читают их.

"Надень это перед сном. Санта любит мятное печенье и кофе. Добро пожаловать в семью, Пинки. — Пиро"

Положив открытку, я открываю коробку. Внутри лежит греховно-красный бэби-долл. Если Арсон узнает, что его брат прислал мне это, это будут его похороны. Впрочем, моё сердце восторженно бьется от мысли, что Арсон придет сюда сегодня ночью. Он не бросил меня. В глубине души я знала, что он хочет меня. Любовь — это неизбежное чувство. Думать, что я когда-либо была в безопасности от её власти — в лучшем случае наивно.

Я хватаю коробку и несу в спальню, зная, что после того, как сделаю пряничное печенье, я приготовлю особый рецепт для моего Монстра-Клауса. И может быть, только может быть, Санта придет на Рождество.

Позже, когда я замесила тесто и испекла его до совершенства, я принимаюсь за мятное печенье. Я крошу кучу леденцов в пакете, радуясь маленьким осколкам, идеально подходящим для угощения. Я делаю тесто для сахарного печенья, добавляя немного мускатного ореха и белого какао. После того как мятная крошка оказывается внутри, я ставлю его в холодильник настояться.

Кажется, проходит целая вечность, пока всё печенье готово. Но за это время я взбиваю густую глазурь для пряников, зная, что заставлю Арсона попробовать это. Хотя бы раз. Ночь наступает слишком медленно, но я не забываю надеть ночнушку. К сожалению, я засыпаю до того, как успеваю выставить для него печенье.

— Ксочитль, детка, — голос вырывает меня из сна. Я ворчу, что меня разбудили посреди сна, но зимняя сказка в моих грезах умоляла меня вернуться. — Ты всегда любила поспать.

Веселье сквозит в тоне голоса, и я дуюсь.

— Пять минут, у меня лучший сон про моего дракона, — сонно стону я. Теплое мычание заставляет меня медленно открыть глаза.

Надо мной стоит Арсон. Он одет в костюм Санты. Шок окончательно будит меня. Я сажусь, видя, как натянулись его брюки и как пылают его глаза. На нем коричневые штаны, огромный красный пиджак с белой филигранной отделкой. Его рога торчат сквозь шапку, а на крыльях почему-то мерцают маленькие огоньки. Я тру глаза, клянусь, что он мне мерещится. Не может быть, чтобы он был разодет в пух и прах в рождественский наряд.

— Это я, Радость, — отвечает он на мой внутренний монолог.

— Ты похож на Санту, — с гордостью отвечаю я, смахивая прорвавшиеся эмоции. Он падает на колени, его руки сжимают мои бедра.

— С Рождеством, — эмоционально хрипит он. — Я принес твой подарок.

Я тут же качаю головой. Если он думает, что может подсунуть мне какого-то случайного мужика, он ошибается. Я знаю, чего хочу.

— Арсон... — пытаюсь я возразить, но он заставляет меня замолчать движением руки.

— Дай мне объяснить, — просит он, сводя брови. Смирившись, я киваю и жду, что он скажет. — Я люблю тебя, Ксочитль. Думаю, в тот момент, когда я прочел твои письма, моя любовь к тебе начала формироваться. — Он наклоняется вперед, прижимаясь лбом к моему лбу. — Я отчаянно пытался найти то, чего мне не хватало годами. Когда ты упала с той лестницы, я знал, что ты каким-то образом и есть ответ на мои молитвы.

Он целует меня в макушку, и мы оказываемся лицом к лицу. Его глаза полыхают, и я не думаю, что когда-нибудь привыкну к этому.

— Одна из причин, по которой я сразу начал обожать тебя — это твоя дерзость. Ты всегда давала отпор и ставила меня на место. Потом ты захотела уроки любви, и каждый раз я отдавал тебе частичку себя.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я, когда он целует меня в челюсть. Обожание читается на его лице, и его улыбка становится шире.

— Я хочу тебя, навсегда. Здесь, на Северном Полюсе, в любом месте, где ты меня примешь.

Тепло разливается по мне, как извергающийся вулкан, горячее и пьянящее обещание. Я хватаю его лицо, притягивая к своему. Он урчит, когда я проталкиваю язык между его губ. Это так глубоко и отчаянно. Применив больше силы, чем у меня сейчас есть, он разделяет нас.

— Что это? — спрашивает он, дергая за мой наряд, сочетающийся с его костюмом. Это буквально "непослушная" версия его костюма, только мой бэби-долл красный с пушистой белой оторочкой.

— Подарок, — дразню я. — Пиро забросил его... — Я стискиваю зубы, обнажая их в неловкой улыбке. Он рычит, из пальцев выпускаются когти. Точными движениями он полностью срезает его с меня.

— Так намного лучше, — цедит он; его голос звучит больше как рык монстра, чем человека. Я сижу на диване, с которого всё началось, голая и готовая.

— Значит, ты хочешь меня? — давлю я, желая, чтобы он еще раз заверил меня. Его уход ранил меня сильнее, чем я готова признать.

Он резко кивает, втягивая когти.

— В первый раз, когда мы поцеловались, я уже знал, что никогда не смогу от тебя отказаться. Я просто не думал, что это реально.

— Это реально, — обещаю я, проводя большим пальцем по его губам. Он прикусывает меня и наклоняется ближе.

— Сделай меня своим, по-настоящему в этот раз.

— Тебе не нужно повторять дважды.

— Можно? — робко спрашивает она, протягивая руку к моему крылу. Её розовые кончики пальцев замирают в воздухе, ожидая моего ответа. Я ободряюще киваю.

Она тянется изо всех сил, но мои крылья слишком далеко, пока она лежит на диване. Я сдвигаю их внутрь, продвигаясь навстречу её ждущей руке. Ее глаза блестят, наполняясь эмоциями. Когда мы соприкасаемся таким образом — её мягкая кожа и мое огрубевшее крыло — я издаю самый низкий и довольный гул, известный в нашем царстве. Это идет изнутри: мой дракон скребется наружу, отчаянно жаждая этой связи. Она гладит меня, это так нежно, даже чувственно.

— Они такие красивые, — говорит она, дразня чувствительную плоть медленными движениями. Я не могу сдержать стон и то, как мой член наливается от её прикосновений.

— Пожалуйста, прекрати, — настойчиво хриплю я; мое тело содрогается от удовольствия. Это не только самая интимная вещь, которую мы делали, это еще и горячо, как в аду.

Игривость сверкает в её розовых глазах, намерения ясны. Она приподнимается, высовывая язык. Прежде чем я успеваю остановить её, она проводит длинную влажную полосу поперек крыла, и мои ноги подкашиваются, я падаю на колени. Блять.

— Ксочитль, — мрачно рокочу я, дрожа от этого маленького движения.

Она не обращает внимания на мое предупреждение; вместо этого она проводит ладонями по гирлянде, которую я прикрепил, снимая её, пока мое тело трясет с головы до ног. Она не останавливается на этом. Её руки сжимают крылья, и это то же чувство, что испытывает мой член, когда она его лижет.

— Блять, блять, блять.

Слова вылетают поспешно и горячо, я на грани потери контроля, и, думаю, она это знает. Её улыбка говорит мне, что ей нравится властвовать.

Когда огни убраны, она берется за мою красную рубашку. Её руки очерчивают каждый рельеф моих мышц, словно она заучивает их на память. Я поднимаю руки, помогая ей, когда она встает. Тянет за ткань мучительно медленно.

— Хороший мальчик, — хвалит она, и я прикусываю её бедро, так как оно голое и в пределах досягаемости. Стон срывается с её губ, и я знаю, что она тоже заводит себя. Она похлопывает мою шапку для пущей убедительности и целует меня в лоб. — Это может остаться, Санта.

Я прикусываю её шею, и она издает самый страстный звук.

— Собираешься укусить меня, Монстр-Клаус?

— Только если хочешь быть связанной со мной навечно. Драконы выбирают пару на всю жизнь, Радость.

Надежда расцветает в её взгляде.

— Тогда ты укусишь меня... сегодня ночью.

Мой контроль лопается от её слов. После этого не остается никакой сдержанности. Я заявлю на неё права. Она пищит, когда я встаю, подхватывая её. Никакого дивана сегодня. Сегодня мы переворошим её простыни. Я практически бегу к кровати и откидываюсь назад, увлекая её за собой.

— Садись к Санте на колени, детка, — подбадриваю я. На этот раз никаких колебаний. Она направляет мой член к своему входу и скользит вниз. Её руки, однако, не ложатся мне на грудь. Нет, они плашмя ложатся на мои расправленные крылья. Используя их как рычаг, она скользит по мне вверх-вниз. Её задница ударяется об меня, когда она плюхается вниз. Там всё так, блять, мокро; раздаются шлепающие звуки наших тел, пока она использует меня.

— Я хочу этого каждый день, — требует она, подчеркивая слова прыжками. Мой член пульсирует, охваченный ею, и она могла бы попросить о чем угодно, лишь бы не прекращала двигаться. — Скажи это.

Ее слова звучат напряженно, но она зависает на верхушке моего члена, не скользя вниз. Моя головка пульсирует, пока она едва касается её.

— Каждый день, — обещаю я. — Всё, что захочешь.

— Я хочу трахнуть тебя в твоих санях, — добавляет она, постукивая по подбородку. Она скользит вниз так, блять, медленно, что я близок к взрыву от одного только напряжения.

— Заметано, — хриплю я, умоляя, чтобы она снова поднялась. Она начинает, но останавливается.

— Я хочу познакомиться с оленями, — торгуется она, медленно сжимаясь, протягивая меня вдоль всего ствола. Озорство — единственное выражение на её лице, когда мой полуприкрытый от удовольствия взгляд встречается с её.

— Они здесь, — кряхчу я. — Чем скорее ты кончишь для меня, тем скорее ты их встретишь.

Она снова замирает на вершине, дразня мою головку своей нависающей киской. Она ведет себя как маленькая плутовка, контролируя мое удовольствие так же, как я делал с ней несколько раз. Жар разливается в груди, когда она тянется к моим яйцам. Она массирует, сжимает, а затем, обхватив их, скользит по мне вниз невероятно медленно.

— Блять, Радость.

— Именно это я и делаю, Санта. Трахаю тебя.

— Грязный рот, — ворчу я, наслаждаясь тем, что теперь она готова говорить такие слова.

— Должно быть, это всё мятная сперма, — дразнит она, быстро прыгая на мне.

Прыжки её сисек надо мной и сжатие её киски вокруг меня заставляют меня извергаться. Я реву, позволяя ей трахать меня. Она стонет вместе со мной, трясясь и получая свое собственное удовольствие.

Прежде чем она успевает убежать знакомиться с оленями, я хватаю её. Немного повозившись, я подношу её киску к своему рту. Она садится мне на лицо задом наперед, пока я лижу её промежность. Надо мной она извивается и скулит.

— Арсон, — стонет она. — Я хочу увидеть их.

Я слышу капризные нотки в её голосе, но не поддаюсь. Сегодня Рождество, и я беру свой подарок полным ртом.

Я не перестаю лакать её текущую дырочку и слежу за тем, чтобы пощелкивать по клитору ровно столько, чтобы заставить её дрожать.

— Ты будешь хорошей девочкой и дашь мне поесть. Прошел почти день, Радость. Мне нужно насытиться, а тебе нужно мне это дать.

Она скулит надо мной, но прижимается к моему ждущему рту. Я даже не направляю её, но она тянется к моему члену, удивляя меня. Ее язык омывает ствол, зубы прикусывают по пути к головке. Я изгибаю его, позволяя ей получить её любимый леденец. Она стонет, заставляя мой член вибрировать, пока она сосет меня так хорошо, как может. Её слюна стекает по моей длине, капая мне на низ живота.

Раздаются хлюпающие звуки, пока она продолжает свои отчаянные движения, и я удваиваю усилия, засовывая средний и указательный пальцы в неё, пока вылизываю её так, словно это мой последний ужин. Мы оба гудим, чувствуя приближение оргазмов. Я кусаю её за задницу, зная, что это следующее в моем списке дел. Она раскачивается на моем лице, и я знаю, что она так близко.

Я кладу язык плашмя, обнажая бугорки, и позволяю ей тереться о мое лицо до финиша. Она не спрыгивает с моего члена, чтобы умолять меня, но я выпрямляю его, и она давится им до основания. Смесь вакуума от её рта и моих пальцев внутри неё заставляет меня с ревом выплеснуть разрядку.

Ее бедра бьют киской по моему языку в ритме "тук-тук-тук", и она со стоном высасывает мою сперму. И как только я обхватываю губами её клитор, надавливая на точку G, она кричит вокруг моего члена, захлебываясь и давясь своим оргазмом.

Всё её тело содрогается надо мной. Она дрожит с головы до пят, а затем это вырывается наружу, заливая мою грудь. Я тянусь вверх, открывая губы, как ждущий рот. Ее оргазм брызжет мне в рот, как грёбаный фонтан, орошая язык, пока я глотаю его. Это продолжается, пока её тело бьется в конвульсиях.

— Вот так, Радость. Отдай мне всё.

Я продолжаю ласкать её клитор, убеждаясь, что каждая капля вылизана.

Она плачет, её тихие всхлипы такие сильные и полные нужды.

— Арсон, что это, блять, было?

Я помогаю ей развернуться ко мне, её глаза полны слёз.

— Это, любовь моя, был сквирт.

— Это ощущалось так странно, — шепчет она; стыд заливает румянцем её щеки.

Я целую её рот, покрытый спермой и соками, большим пальцем размазывая капающую слюну по её губам.

— Это было идеально. Идеальный подарок для Санты.

От похвалы она тает в моих руках, и мы остаемся так, обнимая друг друга. Это было лучшее Рождество в моей жизни, и в итоге мне даже досталась девушка.

Я даже не даю ей уснуть. Затаив дыхание, жду, пока она придет в себя, прежде чем перевернуть её на спину.

— Ещё разок, — настаиваю я. Целую её шею, спускаюсь к животу и бедрам. Возвращаюсь к груди, понимая, что сегодня ночью обделил её вниманием.

Провожу языком по соску, кружу вокруг. Она выгибается навстречу, глаза закрываются, удовольствие захватывает её.

— Ещё разок, Радость. А потом ты сможешь познакомиться с оленями.

Она медленно кивает.

— Только один?

Я ухмыляюсь, думая о том, что обычно она кончает дважды подряд очень быстро.

— Столько, сколько успеешь до того, как я кончу.

— Арсон, — ворчит она, но глаза её горят. Она ненасытна, совсем как я. — Ладно, но ты должен пообещать укусить.

— Блять, клянусь, Радость.

Она улыбается той самой глуповатой улыбкой, предназначенной только для меня, и я погружаюсь в неё. Выгибаясь дугой, она стонет. Как и у меня, у неё, вероятно, всё болит от нашего марафона траха на прошлой неделе. После нескольких толчков она уже вся в поту. Пушок волос, обрамляющий лицо, намок и прилип к коже. Я выхожу и опускаюсь к ней.

— Я собирался нагнуть тебя для этой части, — объясняю я, погружая язык в её влажную дырочку. Она наполнена мятой и сахаром, моё любимое. — Но я хочу трахнуть тебя в задницу, глядя, как ты рассыпаешься на части.

Она скулит.

— Не думаю, что смогу принять ещё один.

Это почти мольба, тихая и измученная, но я знаю, что она может.

— Ты кончишь, детка. И ты примешь мой член тоже.

Она кивает, кусая губу, и я использую пальцы, чтобы собрать нашу влагу. Она промокла насквозь, всё еще течет, как фонтан. Я подношу влажность к её маленькой розовой дырочке, растягивая её с каждым мазком спермы. Она податлива под моими пальцами, и я развожу их ножницами, чтобы размягчить мышцы.

— Ещё, — просит она, опираясь на локти, чтобы наблюдать, как я растягиваю её. Какая требовательная штучка.

— Как пожелаешь, любовь моя, — уступаю я, вводя внутрь еще один палец. Мы дошли до трех пальцев, много спермы, и, немного отстранившись, я пускаю много слюны на её дырочку. Совершенство. Хлюпающая дырочка, которую я заполню.

— Арсон, пожалуйста, — ноет она, снова содрогаясь. Она так на взводе; держу пари, у неё свело живот от напряжения. Вот что делает эджинг — изматывает всю систему. Как только она полностью расслаблена, я приставляю член к её входу. Я вхожу осторожно, не желая причинить боль резким толчком.

Она тянется к моей заднице, притягивая меня ближе. Когда я полностью вошел, она откидывается назад.

— Пожалуйста, трахни меня.

— С таким ротиком ты попадешь в список непослушных, — дразню я, выходя и резко толкаясь вперед. Мои бедра встречаются с её бедрами, и она вскрикивает громче, чем я когда-либо слышал.

— Накажи меня тогда. Санта наказывает плохих девочек, да? — дразнит она меня в ответ, держась за грудь и теребя собственные соски. Я не могу вынести этого зрелища. Пробирающий до костей жар наполняет меня, когда я наклоняюсь вперед, беря один сосок в рот. Я щиплю и кусаю его, оставляя маленькие засосы на её декольте. Блять, она идеальна, раскрашенная моими оттенками.

— Ты моя, Ксочитль. Моя любовь, моя будущая жена и моя пара, — признаюсь я, припадая к её шеи. — Навсегда.

Мои клыки удлиняются, пока я двигаю бедрами и нависаю над точкой пульсации. Смысл этого укуса не в обмене кровью, как у большинства фэйри. Нет. Дело в постоянной метке, которую она будет носить. Метке показывающая то, что она моя.

Пульсация охватывает мой член, когда я прокусываю кожу на её горле. Она вскрикивает, но не от боли, а от удовольствия. Когда её кровь наполняет мой рот, мои яйца пульсируют, и я начинаю яростно толкаться. Её руки тянутся к моему лицу, но мои крылья прижимают их подо мной. Я должен подержать клыки внутри неё мгновение, чтобы связь установилась.

Я трахаю её и использую большой палец, чтобы нежно очерчивать её клитор, словно выманиваю из неё секрет. Жар прожигает мое горло, и покалывание нашей связи гудит во мне и переходит в её укус, пока мы оба гонимся за разрядкой с неряшливыми толчками бедер и движениями.

Она кричит, когда наша связь встает на место, щелкнув, словно перерастянутая резинка. Мой член дергается несколько раз, пока я глубоко внутри неё. Сперма вытекает из меня и не останавливается, это словно мятный ливень. Её крики продолжаются, пока она дрожит подо мной. Наконец позволив ей двигаться, она толкает меня в грудь, чтобы перевернуть нас, и я помогаю ей забраться на меня сверху.

Она прыгает вверх-вниз на моей длине, всё еще преследуя свой оргазм. Наклоняясь вниз, пока принимает меня глубже, она кусает меня в ответ. Её зубы не такие острые, как у меня, но она продолжает, пока не прокусывает кожу прямо над моим сердцем.

— Блять, — стону я.

Боль невелика, меня разрушает любовь, несущаяся через нашу связь.

— Я... я так виновата, — извиняется она; её губы покрыты кровью. Вероятно, подходящей к моей собственной. — В груди было такое требование, почти огненное, заставляющее меня укусить.

Я никогда не слышал о том, чтобы связь драконов вызывала такую реакцию у пары, но, судя по тому, как она это описала, я почти задаюсь вопросом: а вдруг так и есть?

— Я люблю тебя, — повторяю я свои прежние слова. — Ты станешь моей женой?

Ее глаза сияют от слёз, когда она отчаянно кивает.

— Да.

Снег укрывает вершины холмов. Белизна отражается от каждой поверхности, такая яркая и идеально подходящая для Рождества. После того как мы с Арсоном завершили скрепление связи, мне не хотелось ничего другого, кроме как обниматься. В тот момент что-то сдвинулось. Словно что-то щелкнуло у меня в груди. Эмоции, наполняющие меня, отражали мои собственные. Он любит меня. Это любовь. То единственное, что я искала так долго, теперь моё.

— Доброе утро, Монстр-Клаус, — объявляю я. Он голый с головы до ног, его грудь в синяках от моего кусачего рта. Я стою перед окном, наблюдая, как долину заносит снегом всё сильнее. Его руки обхватывают меня за талию, губы целуют шею. Я мурлычу, чувствуя, как моё тело нагревается от этого комфорта.

— Доброе утро, моя пара.

Пара. Дрожа, я поворачиваюсь к нему, накрывая его рот своим. Он стонет, его язык дразнит мой.

— Им там холодно? — прерываю я, чувствуя его растущую эрекцию у себя за спиной. В ответ на свою жалобу он прикусывает меня за щеку.

— Нет, они не мерзнут. Они в порядке.

— Откуда ты знаешь, ты же оставил их совсем одних!

Я не злюсь, но чувствую необходимость отчитать его, потому что думаю о них как о любых животных на морозе.

— Ксочитль, детка, я обещаю, они в порядке. Я уверен, они рады встрече с тобой. Народ Рэниш говорил о том, что ты в списке хороших девочек...

— Я в списке хороших?! — кричу я с абсолютным восторгом. Я в списке хороших!

— Да, определенно. В конце концов, ты была лучшей девочкой для Санты.

От его тела исходит жар, согревая мою спину, и я знаю, к чему это приведет, если я не настою на встрече с оленями.

— Я буду хорошей девочкой для Санты. Позже, — бросаю я вызов, отстраняясь. Искра решимости загорается в глубине его зеленых глаз, и я знаю, что он поймает меня на слове.

— Ладно, ты можешь познакомиться с ними, а потом я трахну тебя в своих санях.

Я тут же качаю головой.

— Мы должны познакомиться с твоими оленями.

Он издает жалобное ворчание; то, как он дуется — просто очаровательно.

— Думаю, они полюбят тебя, — говорит он, и в голосе слышится искра гордости. Он поистине самый чудесный монстр.

— Думаешь?

Его ответный кивок резок и абсолютен.

— Я люблю тебя, Ксочитль. Нет сомнений, что они тоже тебя полюбят.

Наша связь теплеет, принося утешение, а затем он притягивает меня к своей груди. Тяга к нему через наш разум — это так ново, это то, что я хочу сохранить навсегда. Это не просто успокоение, это любовь. Постоянное напоминание о том, что, что бы ни говорили о Купидонах, мы созданы, чтобы найти любовь.

После душа — против которого Арсон возражал, потому что хотел, чтобы его запах был на мне повсюду — мы выходим на улицу. Снег хрустит под моими ботинками, и вскоре Арсон поднимает меня на руки, как невесту, и взлетает. Мое сердце колотится, когда мы поднимаемся над моим домом.

— Это безумие!

Его взгляд встречается с моим, и в нём отражается свирепое желание защитить меня. Это так сильно напоминает мне момент, когда он защищал меня перед моими братом и сестрами. Не могу описать, как расширяется моя грудь от чувств. Это неописуемо.

Он приземляется на мою крышу, и, к моему счастью, там стоят восемь оленей. Через мгновение их тела меняются прямо на моих глазах. Больше нет оленей, вместо них стоят те, кого любой назвал бы оборотнем. Они маленькие, все разных цветов, но та, что чисто-черная с розовыми глазами... она притягивает меня.

— Это Амарис, — шепчет Арсон мне в шею. Его руки обхватывают мои бедра, когда он подводит меня ближе. Амарис медленно моргает, глядя на меня, словно оценивая мои намерения. Не желая показаться кем-то иным, кроме как полностью очарованной, я опускаюсь на колени, склоняя голову.

Жар овевает мои волосы, громкий выдох щекочет пряди, обрамляющие лицо. Я не поднимаю взгляд, пока нет. Затем то, что я могу описать только как морду, тыкается мне в щеку. Открыв глаза, я оказываюсь лицом к лицу с абсолютной красотой. Ее чешуя острая, как очерствевшее сердце с гранями, а её глубокое дыхание говорит мне, что меня не воспринимают как угрозу.

Робко я тянусь к ней. Поначалу она вздрагивает, её беспокойство очевидно. В конце концов, её глаза закрываются, пока я тянусь к ней, а затем она вслепую прижимается к моей ладони. Слезы наворачиваются на глаза, когда чувство, чем-то похожее на то, что у меня с Арсоном, проникает в грудь. Разница в том, что такие оборотни не могут общаться словами. Как и виверны из легенд, они по большей части животные. Конечно, они могут наводить морок, как любые фєйри, но их общение основано на разуме. Эмоции. Чувства. Не слова.

— Она выбрала тебя, — объясняет мне Арсон. Его рука давит мне на спину, успокаивая.

— Выбрала?

Всего одно слово, но оно ощущается таким весомым. Положив руку ей на голову, я нежно глажу её. Она прижимается к моему прикосновению, издавая чирикающий звук.

— Теперь ты её. Что бы ни случилось в жизни, она защитит тебя. А когда она будет готова принести потомство, ты будешь высиживать её яйцо.

Вся эта информация укладывается во мне, ошеломляющее чувство покоя поглощает меня. У меня всегда была эта тяга к таким оборотням. Этого места больше нет в Дарконе, и всё же оно всегда манило меня.

— Всегда говорят, что у Судьбы нет любви к существам, она просто дает руководство через внутреннее "я". Но здесь, сейчас, видя, как всё обернулось, я думаю, у Судьбы есть свои любимчики. — Встав, я в последний раз глажу Амарис по голове и поворачиваюсь к своему монстру.

— Думаю, Судьба не смогла удержать нас друг от друга.

— Они добры, — предполагает Арсон. — Они выбрали тебя для меня; они знали, что ты — моя идеальная пара.

Эмоции капают из моих глаз слезами, и прежде чем он завладевает моим ртом, он стирает каждую слезинку с моих щек.

— Полетели домой, Радость. Северному полюсу не помешает твоё рождественское настроение.

Мы летим домой, ветер пробирает её до костей. Она прижимается ко мне, и я согреваю её своим внутренним жаром. Это легко — дарить ей тепло.

— Он здесь! — объявляет Бенджамин, один из разведчиков Рэниш. Начинают звонить колокола, возвещая о моем прибытии, и Ксо сидит рядом со мной в благоговейном трепете. Её глаза полны детского блаженства. Технически она видит эту реальность впервые. Санта реален, и скоро он станет её мужем.

— Это она? — с изумлением кричит Райя; её глаза яркие и фиолетовые. Она одна из наших самых юных эльфов. Оглядывая Ксо с ног до головы, она, кажется, радуется всё больше.

— Это она, — подтверждаю я. — Зови остальных.

Она подпрыгивает на месте, прежде чем броситься к другой башне. Перезвон колоколов, наигрывающих свою мелодию подтверждения, заставляет моё сердце сжаться от надежды. Вся деревня начинает бить в колокола, передавая послание. Санта здесь!

После того как я рассказал им о Ксо и о том, что хочу взять её в жены, они поняли, что она та самая для меня. Я ни разу не делился подробностями своей личной жизни — или её отсутствия. Внезапно, под звуки рождественской мелодии, эльфы выстраиваются в ряд. Они взбегают по арке к куполу, в котором мы приземлились. Мы, по сути, находимся внутри огромного снежного шара.

Собрались сотни и сотни эльфов. Их лица выражают гамму чувств от благоговения до удивления. Некоторые выглядят влюбленными, а на лицах других читается величайшая надежда. Когда вдалеке появляется летящая фигура Пиро, я понимаю: время пришло.

Повернувшись к моей Радости, я опускаюсь к её ногам. Её взгляд тут же падает на мою коленопреклоненную фигуру.

— Арсон? — её голос до краев наполнен эмоциями. Она делала это миллион раз для других. Нет сомнений, она точно знает, что я здесь навсегда.

— Ксочитль Амор, мы знакомы совсем недолго, но я люблю тебя. Конечно, всё происходит быстро, но я схожу по тебе с ума. Я хочу, чтобы ты была моей во всех возможных смыслах. И сегодня я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Арсон, — всхлипывает она, и слезы катятся по её раскрасневшимся щекам. Эмоции играют на её лице, как оркестр. Через нашу связь я чувствую, как она наполнена надеждой и любовью. — Да.

Я надеваю кольцо, которое приказал создать перед отъездом, на её безымянный палец.

— Я потрачу вечность, чтобы быть достойным тебя, детка.

Слезы капают из её глаз, пока она отчаянно кивает.

Встав, я поднимаю её, подхватив под бедра, и целую, пока у нас не перехватывает дыхание. Когда наши взгляды снова встречаются, в них отражается только любовь.

— Я люблю тебя, — повторяю я, целуя её в лоб, а затем снова в губы. Вокруг нас взрываются овации. Эльфы хлопают и прыгают.

— Я тоже тебя люблю, Арсон. Не могу поверить, что это реальная жизнь.

— Я же говорил, что найду тебе любовь, — дразню я, утыкаясь носом в её шею, где укусил её прошлой ночью. Оно пахнет мной, и её запах смешивается с моим. — Просто не знал, что это буду я.

— Я рада, — шепчет она. — В конце концов, ты научил меня, как доставлять удовольствие тебе. А не кому-то еще.

Я рычу в точку её пульса.

— Ты нужна мне. Сейчас же.

— Похоже, мы нужны в другом месте, — объявляет Пиро, замечая перемену в воздухе. Он отстегивает оленей, и они улетают. Затем все эльфы смеются и радуются, расходясь обратно по своим отделам.

Моё тело покрывается потом, жар одолевает меня. Это то, о чем я слышал только в сказках. Сдвиг, происходящий в драконе после того, как он обрел пару.

— Они ушли, — шепчет она. Когда я отстраняюсь, её глаза становятся размером с блюдца. — Что происходит?

Моё тело плавится изнутри, жар нарастает и нарастает.

— Как сильно ты хочешь маленьких детишек, сладость?

Ее взгляд смягчается, как расплавленный шоколад на кренделе с мятной крошкой. Она кусает губу, пока мой член твердеет сильнее, чем когда-либо прежде.

— Больше всего на свете, — признается она. — А теперь скажи мне, почему твои глаза — сплошной огонь, в них буквально не осталось зелени.

— Это своего рода гон. Мы называем это плавлением.

— Звучит... болезненно?

— Может быть, если я не войду в тебя.

Она хихикает и приподнимает бровь.

— Что это значит?

Вот заключительная часть. Это был горячий финал!

— Когда мы спариваемся, в редких случаях мы впадаем в состояние плавления. В это время мы непрерывно занимаемся сексом. Мы должны наполнять наших пар. Снова и снова, — хриплю я, чувствуя, как удовольствие омывает мои яйца. — Мы даже разбухаем внутри. Это потребность в размножении.

Она вздрагивает, её тело дрожит.

— Я чувствую твоё желание через нашу связь.

— Ты нужна мне, Ксо. Прямо сейчас. Если ты не хочешь вынашивать нашего ребенка так скоро, я придумаю, как это остановить.

Ксо тут же качает головой.

— Я хочу этого. Тебя. Ребенка. Трахни меня, — сбивчиво отвечает она; жар бьет в меня в ответ через нашу связь. Я не теряю ни секунды, поднимаю её и взлетаю в небо. Как бы весело ни было в санях, они недостаточно велики для хаоса наших тел, которые скоро будут биться в конвульсиях.

Мы добираемся до моей комнаты в деревне за считанные мгновения, и я врываюсь внутрь. Она не жалуется, когда мои когти раздирают нашу одежду.

— Арсон, — скулит она, когда я сжимаю её грудь. — Пожалуйста.

Я поднимаю её, и она обхватывает меня ногами. Затем я вгоняю член до упора. Я стою, толкаясь в неё, и мой член ноет от желания разрядки. Она стонет, когда я хватаю её за бедра для упора. Я несу нас к кровати, погружаясь в неё, как только мы полностью оказываемся на матрасе. Она сжимает меня, её стоны наполняют всё моё существо блаженством.

Обычно я бы не торопился с ней, но "плавление" нарастает, и я не могу остановить быстрый и жесткий ритм моего члена. Вскоре после этого я взрываюсь с ревом, наполняя её. Она стонет, и я использую пальцы, чтобы довести её до оргазма. Мы двигаемся вместе, пока моё семя изливается в неё и вытекает. Никаких потерь.

Я выхожу, заталкивая каждую каплю обратно в неё. Потребность вылизать её, съесть нашу влажнось — она переполняет меня. Тянусь к её клитору, обхватываю его губами, и она вскрикивает в оргазме. Я не останавливаюсь, использую палец, чтобы удержать сперму внутри неё, и яростно лижу. Потребность остаться здесь навсегда засела в моем мозгу, но я знаю, что это безумие гона.

После того как она буквально плачет от сверхчувствительности, я поднимаюсь и снова погружаюсь в неё.

— Ты так хорошо принимаешь мой член, — хвалю я, целуя её покрытый потом лоб. — Такая хорошая девочка, заставляешь меня кончать так быстро.

Она скулит.

— Это так горячо, мне нужно, чтобы ты наполнил меня. Пожалуйста. Я не могу это описать, но мне нужно больше.

Я знаю, что ей нужно. Как омеги в течку, она будет жаждать моего раздутого члена. Это похоже на узел, удерживающий сперму внутри, пока у меня гон.

— Пожалуйста, Арсон. Пожалуйста, — кричит она, слезы наполняют её глаза.

Я отстраняюсь и с размаху вхожу до упора.

— Ты хочешь мое семя? — Она отчаянно кивает, пот стекает по её виску. — Я дам тебе свою сперму, детка. А потом я разбухну внутри тебя.

— Да, это. Мне нужно это. Пожалуйста, — хнычет она, и мы раскачиваемся вместе, преследуя этот кайф. Её всхлипы вторят каждому моему толчку.

— У тебя так хорошо получается, детка. Ты такая, блять, мокрая. Можешь кончить для меня еще раз?

— Нет, нет, нет, — бормочет она, сжимая меня. — Слишком много.

Я целую её заплаканные щеки.

— Ещё разок. Кончи для меня еще раз, и потом кончу я. Наполню тебя, хорошо?

— Я не могу, — скулит она. — Слишком хорошо.

Я просовываю руку между нами, выводя легкие, как перышко, круги на её клиторе. Она бьется в конвульсиях, крича от удовольствия. И вскоре, когда мои клыки удлиняются, вонзаясь в её шею, она выкрикивает свою разрядку.

То, как она сжимает меня, заставляет искры сыпаться из глаз, и я взрываюсь. Разбухание, о котором я слышал, формируется у основания моего члена, запирая меня внутри неё. Удовольствие пронзает меня, когда я изливаюсь в неё, это ошеломляюще и быстро. Оно остается и посылает ударные волны через мои яйца.

— Что это? — практически стонет Ксо. — Ощущение как в раю.

— Мой узел, типа того. У них нет для этого названия.

— Люблю это, но хочу еще. — Она стонет, когда он пульсирует. Она покачивается на мне. — Это чувство прекратится?

— Какое чувство, сладость?

— Словно мне нужен твой член в каждой дырке, наполняющий меня, дарящий оргазмы?

Я качаю головой.

— Не совсем, хотя плавление делает это в десять раз сильнее. Будет только хуже. Уверен, следующую неделю или около того мы будем трахаться здесь без остановки.

— Ммм, — стонет она. — Мне нравится трахаться.

— Грязная девчонка с грязным, блять, ртом.

— Твоя вина, — шепчет она, сжимая мой ствол. — Ты учитель.

— Тут ты меня подловила, — дразню я, целуя её шею вновь. Она кровоточит там, где я укусил её, и меня немного мучает вина.

— Наши дети будут похожи на тебя? — спрашивает она с широко раскрытыми глазами. — Они будут милыми, с рожками?

Я киваю.

— Или они будут очаровательными, как ты, с розовой кожей и кудряшками.

— И то, и другое?

— Мы можем продолжать, пока не получим и то, и другое, — обещаю я. — Не то чтобы тренироваться было так уж трудно.

Она кивает и начинает засыпать. Мне потребуется время, чтобы "сдуться", но в какой-то момент я тоже засыпаю.

— Папочка! — кричит Роман; его темно-рыжая, как у отца, макушка подпрыгивает на бегу. Я сижу с Эш, кормлю её. Арсон делает идеальные детали для наших пряничных домиков. С тех пор как у нас появился Роман, он действительно увлекся рождественским сезоном. Конечно, я вернула ту первоначальную искру, но, видя его с нашим сыном, я знаю: теперь он любит Рождество именно так, как сам того хотел.

Сначала я волновалась, что Пиро возненавидит нас за то, что мы продолжили играть роль Санты, хотя это место должно было достаться ему. Но он ищет свой собственный покой. И та часть меня, которую всё еще тянет к любви, знает: этот покой — рядом с огненным Купидоном, которому просто нужно увидеть то, что находится прямо у него перед носом.

— Можно мне помочь с глазурью? — спрашивает Роман, дергая Арсона за рубашку. Кожа у Романа цвета темной фуксии. Идеальная смесь меня и его папы. Его волосы кудрявые, но темные, маленькие рожки уже пробиваются, и у него растут темнейшие крылья. Большинство драконов не получают свои летательные крылья лет до десяти. Но он каждый божий день разминает их, надеясь полететь скорее раньше, чем позже.

— Да, мой маленький огонек, — отвечает Арсон, поднимая Романа на столешницу. Он целует его в лоб и продолжает месить тесто. Роман тычет в него пальцем, облизывая потом, и я посмеиваюсь. Арсон смотрит на меня с любовью и искрой желания, и я просто знаю: он захочет третьего ребенка.

Мы много говорили об этом. Особенно с тех пор, как Эш исполнился годик две недели назад. Его глаза горят для меня так, что мне тепло даже в самые холодные дни зимы. Он облизывает губы, а затем приподнимает бровь. Его безмолвный способ спросить, хочу ли я его. Не то чтобы он сам не мог сказать. Учитывая мое возбуждение, пропитавшее воздух, и нашу связь, он прекрасно осведомлен.

Когда Эш засыпает, я поднимаю её и несу в её маленькую кроватку. Они с Романом спят в одной комнате. Ему нравится присматривать за сестренкой. Он говорит нам, что он её защитник. Их связь сильная и трогательная. То, чего мне так не хватало с моими братом и сестрами раньше.

Как только она уложена на дневной сон, Роман следует её примеру. Пока я укрываю его, Арсон подходит сзади, прижимаясь ко мне горячей голой спиной.

— Больше не могу ждать, — голодно хрипит он.

Буду честной, наличие детей сильно усложняет нашу сексуальную жизнь. Мы часто отправляем детей к Пиро и моим сестрам. Чёрт, даже мои родители берут их. Сначала они злились, что я искала любви. Но потом увидели нас вместе. В конце концов, они знали, что такое любовь.

Арсон ведет меня из детской через весь дом в свободную комнату на другом конце нашего нового коттеджа. Это достаточно далеко, чтобы я могла быть громкой и не разбудить детей. На полпути он поднимает меня на руки, его губы находят мои.

— Я хочу еще одного.

Это так привлекательно, когда он такой. Тот факт, что он любит наших детей — это прекрасно, и я влюбляюсь в него чуточку больше каждый раз, когда вижу его с ними.

— Я тоже, — признаюсь я, тоже желая еще одного. Думаю, я хочу двоих.

— Есть способ зачать двойню?

Он посмеивается, глаза сверкают озорством.

— Не уверен, но я могу трахать тебя в два раза больше и проверить, удвоит ли это шансы, — обещает он мне прижимаясь к шеи.

— Думаешь, у тебя скоро будет еще одно плавление?

Как ни странно, каждый раз мы беременели именно во время плавления. И как бы мы ни были заняты Рождеством, я хочу этого сейчас.

— Не уверен, — отвечает он. — Но мои родители упоминали, что есть способ вызвать его, когда хочешь размножаться, и чёрт, детка, я действительно хочу тебя обрюхатить.

Мои глаза расширяются при мысли о спровоцированном секс-марафоне, и я ерзаю, думая о постоянном удовольствии.

— Нам нужно будет отправить их к кому-то из наших братьев или сестер. — Пиро или Вал справятся, — констатирует Арсон. — Твои сестры прислали письмо, они устраивают хаос в мире людей. Где-то в месте под названием Канкун?

Я хихикаю, думая о том месте, где они вечно пропадают. Мои сестры дикие. Если однажды они найдут любовь, не сомневаюсь, это будет один и тот же мужчина, и начнется битва.

— Хватит о них, давай попрактикуемся в создании детей, — говорю я, желая сбежать от реальности ненадолго.