Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года не стала ни самым крупным, ни самым кровопролитным, ни самым интересным в тактическом отношении сражением Тридцатилетней войны. Однако именно она во многом предопределила весь ход этого общеевропейского вооруженного конфликта. Безоговорочная победа императора Фердинанда II Габсбурга и его католических союзников над богемскими мятежниками не только предопределила на столетия вперед судьбу Чехии, но и в немалой степени способствовала тому, что война, как степной пожар, начала стремительно распространяться по всей Европе.

Не следует, однако, полагать, что сама по себе битва на Белой горе не представляет никакого интереса. История богемской кампании 1618–1620 годов была весьма драматичной, наполненной критическими моментами и неожиданными сюжетными поворотами. На Белой горе разыгралась кульминация этой драмы; исход сражения не был предопределен изначально, обе стороны допустили немало серьезных ошибок. Итог битвы казался многим в католической Европе чудом, явленным Девой Марией.

Книга Юлиуса Кребса, посвященная этому сражению, была написана почти полтора века назад. Не устарела ли она за это время? При ответе на этот вопрос нужно учесть, что в конце XIX века историческая наука находилась уже на достаточно высоком уровне, что автор работал в нескольких архивах и использовал все возможные источники, что никакой принципиально новой информации о сражении на Белой горе за прошедшее время не появилось. Поэтому работа на сегодняшний день не утратила своей актуальности. По словам крупнейшего современного отечественного специалиста по истории Тридцатилетней войны, профессора А. Ю. Прокопьева, после публикации книги Кребса ход битвы «можно считать исчерпывающе изученным». Нам остается лишь присоединиться к этой оценке.

Представленная работа снабжена большим количеством авторских примечаний, однако некоторые моменты все же требуют пояснения, в связи с чем к ним добавлены специально обозначенные комментарии переводчика. При переводе текст книги был незначительно сокращен, в первую очередь за счет дискуссий автора со своими предшественниками, эти прения представляются утратившими актуальность и не представляющими большого интереса для современных читателей. Названия чешских населенных пунктов в книге даны в немецком варианте, который используется при описании событий Тридцатилетней войны по сегодняшний день.

Николай Власов,

март 2021

В начале Тридцатилетней войны за словом последовало дело — быстрее, чем это обычно случалось в ходе дипломатических или религиозных конфликтов того времени. Уже спустя два дня после знаменитой Пражской дефенестрации[1], 25 мая 1618 года, в богемской столице состоялись назначения на ключевые военные посты: граф Генрих Маттиас фон Турн[2] стал генерал-лейтенантом, Колонна фон Фельс — фельдмаршалом[3]. Оба являлись аристократами и не демонстрировали ранее никаких полководческих талантов. Однако они принимали активное участие в дворянской революции 23 мая и теперь, в условиях начавшейся охоты за должностями, были таким способом вознаграждены за свои заслуги. Чтобы не вызывать возмущение у представителей рыцарского сословия, следующими по старшинству были назначены его представители: Иоганн фон Бубна-младший[4] стал генерал-вахтмейстером, Пауль Востерски фон Каплир — генерал-квартирмейстером. Они тоже не были прославленными военачальниками и не поднялись в этом деле выше среднего уровня.

В начале XVII века повсюду в Европе, где возникала политическая неурядица, грозившая перерасти в военное столкновение, вскоре появлялась толпа авантюристов разных национальностей, часто носивших звучные имена. В большинстве случаев это были младшие сыновья аристократических семейств. Частью образовательной программы для них считалось не только обычное многолетнее турне по иностранным дворам, но и практическое изучение военного искусства под присмотром какого-нибудь знаменитого полководца. Это позволяло установить связи, которые впоследствии могли прийтись весьма кстати. Кроме того, для обедневших дворян война могла оказаться способом поправить свои финансовые дела, хотя был риск и проиграть. Когда Венецианская республика оказалась в ссоре с эрцгерцогом Фердинандом Штирийским[5] из-за Градиски, венецианские власти буквально захлестнул поток предложений о найме со стороны представителей аристократических домов[6]. Та же ситуация повторилась в 1618 году в Богемии. Уже в июне-июле в Прагу со всех сторон стали прибывать как знаменитые, так и совершенно неизвестные личности, чтобы предложить здешней армии свою шпагу.

По всей видимости, в богемских правительственных кругах понимали, что на четырех вышеупомянутых военачальников полагаться не стоит, и постарались завербовать себе на службу более известного полководца. По рекомендации пфальцского двора был приглашен швабский граф Георг Фридрих фон Гогенлоэ, который прибыл в Прагу в начале июля. Члены богемской Директории вели с ним долгие переговоры, в которых принимал участие и только что прибывший в Прагу посланник Пфальца — Иоганн Альбрехт фон Сольмс, близкий родственник Гогенлоэ. В конечном счете переговоры увенчались успехом. Расчетливыми сомнениями и колебаниями Гогенлоэ смог убедить членов Директории в своих воинских талантах. Правительство в свою очередь ответило ему взаимностью, представив богатство и обороноспособность Богемии в намного лучшем виде, чем они были в действительности[7]. Чтобы не допустить распрей между Турном и Гогенлоэ, члены Директории решили немедленно отправить первого из них «с летучим лагерем» на границу, оставив второго в Праге в качестве своего рода военного министра для вербовки солдат, обеспечения армии всем необходимым и тому подобных вещей.

В следующем месяце к двум уже имеющимся генерал-лейтенантам добавился еще один генерал. Речь идет о графе Эрнсте фон Мансфельде, известном своим неоднозначным поведением в Юлихской войне[8] и участием в войне герцога Савойского против Испании в 1616 году.

30 августа Мансфельд поступил на богемскую службу в качестве генерала артиллерии. С собой он привел вспомогательный корпус в составе двух тысяч солдат, наем которых якобы оплачивал курфюрст Пфальца. В действительности они находились на содержании герцога Карла Эммануила Савойского. Мансфельд знал тайну происхождения этого вспомогательного корпуса, которая была неизвестна богемским правителям и генералам. Благодаря этому он занял своеобразное, можно сказать, выдающееся положение среди прочих военачальников. 21 ноября 1618 года Мансфельду удалось штурмом взять Пильзен — один из двух богемских городов, оставшихся верными императору. Ключевую роль в этом сыграли савойские наемники, и авторитет графа вырос еще больше.

В следующем году Мансфельд попытался наладить взаимодействие с другими богемскими военачальниками для совместных операций против общего врага. Однако, как мы знаем сейчас, полковники Кински и Гогенлоэ под влиянием зависти намеренно медлили, и Мансфельд потерпел поражение, оказавшись на некоторое время в отчаянной ситуации. По всей видимости, именно после этого граф — самый талантливый из богемских полководцев — принял ключевое решение. Он отступил в Пильзен, укрепил этот город, с которым обращался как со своей собственностью, и в дальнейшем действовал исключительно самостоятельно. Он прикрывал правый фланг вторгшейся в Австрию богемский армии, проводил рекогносцировку юго-западных перевалов Богемского леса, однако не отходил далеко от своего Пильзена. Отсюда Мансфельд с холодным спокойствием наблюдал за разложением богемской армии. Незадолго до конца кампании честолюбие заставило его еще раз предложить Фридриху V и его советникам свои услуги. К несчастью для всей Богемии, из-за своего высокомерия и недальновидности окружение короля отвергло их. Уязвленный до крайности, переменчивый граф начал переговоры с противником в тот момент, когда решающего сражения можно было ждать в любой момент. Впрочем, рыцарский образ мыслей не был характерен для Мансфельда.

Пражская Директория изначально хотела вести войну исключительно при помощи наемных войск. Уже 16 июня Турн с 3000 пехотинцев и 1100 всадниками выдвинулся из Праги по направлению к границе. Наемники были намного более боеспособными, чем местное ополчение. Именно поэтому глава правительства 25 июня предложил ландтагу довести численность завербованных солдат до 12 000 пехотинцев и 4000 кавалеристов, полностью отказаться от созыва ополчения и собрать вместо него чрезвычайный налог.

Если бы война продлилась недолго, богемские финансы были вполне способны справиться с таким вызовом. Однако, согласно представлениям того времени, сражение в открытом поле считалось чудовищным риском. Никто не думал о том, что постоянные марши (губительные для благосостояния страны), недостаточное питание и суровая зима вызовут более серьезные потери, чем сражение. Кроме того, благодаря поддержке Протестантской унии[9], география которой позволяла ей оперативно привлечь на службу новых наемников, Богемия смогла бы быстрее восполнить возможную убыль, чем ее противник, запертый в юго-восточном углу Империи. Объем налоговых поступлений составлял немногим более 60 000 флоринов, и этого должно было хватить на содержание наемной армии. В действительности в Праге вскоре стала ощущаться сильная нехватка денег, но главной причиной этого была местная бесхозяйственность — Вильгельм фон Руппа однажды в разговоре с пфальцским посланником открыто назвал финансовую ситуацию «безнадежно запутанной». Значительная часть налоговых поступлений шла на выплаты чиновникам. Деньги, направленные на содержание армии, сперва проходили через множество рук, что также не способствовало их приумножению.

Главная проблема заключалась в том, каким способом денежные суммы распределялись среди солдат. Сначала полковники — своеобразные военные импресарио — получали большие авансы. Полностью на их усмотрение оставался вопрос о том, как и кем они будут комплектовать свои полки, как будут одевать, вооружать и кормить солдат. Полковник получал фиксированную сумму за каждого солдата в месяц, причем регулярно проводились проверки численности боевого состава полка. Считалось, что численность солдат между смотрами остается неизменной. Проверки должны были проводиться ежемесячно — по идее, наниматель был напрямую заинтересован в том, чтобы устраивать их как можно чаще. Во вспомогательных богемских, моравских и силезских частях смотры действительно проводились регулярно, но в главной армии их устраивали лишь после зимней кампании, а также изредка после серьезного боя. Причиной этой халатности было то простое обстоятельство, что большинство богемских генералов владели одновременно собственными полками. Чем дольше откладывалась проверка, тем масштабнее оказывалась их личная выгода: деньги, которые предназначались погибшим или заболевшим солдатам, они могли просто положить себе в карман. Гогенлоэ в богемской армии принадлежали один пехотный и один конный полк; его постоянно обвиняли в алчности и полном отсутствии совести. Но у него — как и у Турна, Сольмса, Кински, Фельса, Каплира, позднее обоих князей Ангальтских — были приятели среди членов Директории, которые в порядке дружеской услуги постоянно отодвигали сроки проверки.

Полковники извлекали выгоду из того обстоятельства, что расчетное жалование солдата было выше реального. Вторая возможность получить прибыль существовала благодаря тому, что они сами устанавливали выплату всем офицерам полка. Однако главным источником дохода были «мертвые души»: благодаря отсутствию проверок в списки включали целые группы солдат, которые уже давно покинули полк. Ведение войны в результате превратилось в весьма прибыльный гешефт. Обманывать государство вовсе не считалось зазорным, более того, это вызывало восхищение в узком кругу посвященных. Красноречивее всего говорят цифры: силезский полк обходился в 2700 флоринов в месяц, моравский — в 3000, в то время как богемский — в 3500 флоринов.

Прямым следствием расточительности стали огромные задержки с выплатой жалованья. На 31 января — через примерно полгода после начала войны — они достигли уже 492 000 флоринов и росли каждый месяц еще на 210 000. 15 августа 1619 года солдаты богемских полков собрались в открытом поле, «дабы посовещаться, как они могут сами помочь себе». Прибывшего к ним Колонну фон Фельса встретили ругательствами, все увещевания Турна оказались напрасными. В конечном счете Гогенлоэ удалось договориться с солдатами: пехота довольствовалась обещанием выплатить задолженность, кавалеристы избрали комитет, который отправился в Прагу, чтобы проконтролировать выполнение обещаний.

Повсюду в новом богемском олигархическом государстве царили посредственность, узость мысли и убожество. Богемские дворяне смотрели на происходящее с невыразимой самоуверенностью. Они гордились славой предков, по сравнению с которыми сами являлись не более чем мелочью. Во всем движении 1618 года не было ни единой черты, которая напоминала бы национальный подъем эпохи Гуситских войн. Крестьяне видели, как нежно господа в Праге заботятся о своем кошельке, и оставались равнодушными к происходящему. Удивленно, а позднее недовольно смотрели на новых правителей и горожане. Лишь армия могла в этой ситуации дать надежду на успех начатого дела. Однако в ней сверху донизу царили зависть, неприязнь, бездарность и тупость. Воспоминания об этой эпохе более, чем о какой-либо другой, должны заставлять богемских дворян потупить взор и краснеть.

Покинем на некоторое время Богемию, чтобы посмотреть, какие меры после дефенестрации принял император. Маттиас благодаря своему тихому, добродушному нраву и в полном согласии со своим министром Клеслем был склонен скорее к мирным переговорам, чем к войне. Колебания, промедления, нерешительность всегда являлись его характерными чертами. Эти привычки доселе помогали ему преодолеть все невзгоды, и он мог быть уверен в успехе, превосходя своих противников терпеливой готовностью ждать благоприятного момента. В этой дипломатии не было ничего оригинального, Маттиас лишь копировал своего предшественника[10], с успехом применявшего ее на протяжении всей своей долгой жизни. Каждый раз, когда Маттиас брался за оружие, он делал это лишь для виду. Почему же угроза, которая столь часто оказывалась эффективной в прошлом, не могла сработать и теперь? В Вене начали громко бряцать оружием, стягивали в Австрию полки, вернувшиеся с войны против Венеции. Но все это делалось без особой энергии и вовсе утратило смысл, когда Маттиас в конечном итоге заявил о своей готовности вести переговоры с зачинщиком богемского восстания графом Турном. Если бы такая политика продолжалась, распад австрийской монархии был бы не за горами.

В этот момент наконец король Фердинанд[11] вернулся из Венгрии в Вену, и дела приняли другой оборот. С помощью своего энергичного дяди Максимилиана и испанского посла Оньяте ему удалось 20 июля арестовать вечного искателя компромиссов — кардинала Клесля — на глазах у беспомощного Маттиаса. Вся власть с этого момента если не формально, то по сути оказалась в руках Фердинанда. Подготовка к войне продолжилась весьма энергично. В начале августа находившиеся в распоряжении императора вооруженные силы составляли 3200 всадников и 9000 пехотинцев, подготовленных по немецкому образцу. К ним добавилось еще около 1400 человек из венгерских и польских вспомогательных отрядов.

Командование этой 14-тысячной армии взял на себя выходец из Лотарингии — Генрих Дюваль граф Дампьер. 14 августа он с частью сил пересек богемскую границу. Дампьер успешно сражался в Венгрии под командованием Георга Басты против Бетлена Габора, а несколько лет назад прекрасно справился с руководством войсками, которые эрцгерцог Фердинанд Штирийский направил на войну с Венецией. Его военного дарования, несомненно, с лихвой хватило бы для того, чтобы справиться с бездарными богемскими командирами. Однако как в Венгрии, так и в войне против Венеции он командовал сравнительно небольшими отрядами и опирался на крепости. Поэтому при императорском дворе хотели заполучить генерала испанско-нидерландской школы, умевшего руководить крупными армиями и вести сражение в открытом поле. «Партия войны» в Вене обратила внимание на графа Бонавентуру Лонгеваля де Бюкуа, который в то время жил во Фландрии, находясь в распоряжении эрцгерцога Альбрехта. Именно последнего попросили выступить в роли посредника, и вскоре Бюкуа отправился на императорскую службу. Граф потребовал единовременной выплаты в 6000 талеров и месячного жалования в 3000 рейнских флоринов. После того, как император дал свое согласие, а эрцгерцог Альбрехт выделил графу еще 15 000 гульденов из собственных средств, Бюкуа в конце июля отправился в путь. 28 августа он выехал из Вены в действующую армию, к которой присоединился у Полы на богемско-моравской границе.

Поскольку Бюкуа и в дальнейшем занимал ответственные посты, и мы будем часто встречать его на страницах этой книги, имеет смысл познакомиться с ним поближе. Бюкуа происходил из старого пикардийского дворянского рода; он родился в 1571 года. Его отец Максимилиан пал при осаде Турне, и десятилетний сирота, благодаря протекции со стороны Александра Фарнезе, был отправлен к эрцгерцогскому двору в Брюссель. Здесь он изучал военное искусство на полях испанско-нидерландской войны под присмотром самых знаменитых испанских полководцев того времени. В 1598 году он находился в армии испанского адмирала Франца Мендосы, расположившегося на зимние квартиры на правом берегу Рейна. После захвата Эммериха Бюкуа был назначен губернатором, однако вскоре неподалеку от этого города его захватили в плен голландцы, и ему пришлось платить выкуп в 20 000 крон. Он был ранен в сражении при Ньивпорте, но все равно попал в немилость при брюссельском дворе; исправил ситуацию лишь его брак с графиней Билья, придворной дамой инфанты. После этого Бюкуа быстро рос в чинах. В 1602 году он стал генералом артиллерии, потом рыцарем ордена Золотого руна, затем, отличившись при осаде Спинолой Остенде, великим бальи Хеннегау. Когда наступила мирная передышка, ему не раз доверяли дипломатические миссии. Так, в 1610 году эрцгерцог Альбрехт отправил его в Париж для передачи соболезнований[12] от лица брюссельского двора. В 1615 году Бюкуа появился на ландтаге в Праге, и Маттиас назначил его генеральцейхмейстером. По некоторым данным, предложенное ему назначение в австрийскую армию он принял, хотя и неохотно, 13 июля 1618 года.

Как полководец, Бюкуа, вне всякого сомнения, принадлежал к испанской школе. Он хорошо умел использовать слабые места своих противников и старался сам не допускать ошибок. Враги восхищались его «искусными маневрами и осторожными маршами» и старались по мере возможности избегать встречи с ним. Тем не менее ему неоднократно удавалось заманивать богемцев в ловушку и наносить им чувствительное поражение. Точно следуя рекомендациям испанских военных писателей, он уклонялся от большого решающего сражения до последней возможности; как говорил Мендоса, полководец должен двигаться к битве медленно, обдуманно и на свинцовых ногах. Временами осторожная стратегия Бюкуа вызывала недовольство у горячих голов в Вене, но знатоки неизменно восхищались ею. О генерале говорили, что он не спешит отправлять своих солдат на бойню.

В личном общении Бюкуа был любезен и гостеприимен. Он любил роскошь и в перерывах между сражениями с лихвой вознаграждал себя за все тяготы прошедших дней. В выпивке он отличался умеренностью, и никто ни разу не видел его пьяным. У него не было личного врача, он спал в палатке среди лагерных костров своих солдат, практически не раздевался в течение всей кампании и был неизменно «в сапогах и при шпорах». Расслаблялся он в компании князей и дворян, прибывавших со всех концов Европы, чтобы научиться военному искусству под его знаменами. Его окружала целая «семья» таких людей, численность которой достигала порой 150 человек. Все они почти каждый день обедали вместе с ним за его счет. Даже его величайший поклонник, отец Фицсимон, с неохотой признавал, что траты Бюкуа в результате оказались «непомерно высокими», и генерал не имел возможности отправлять деньги своей супруге в Нидерландах. Зато ближайшее окружение Бюкуа относилось к нему с величайшей преданностью и почтением. Как и Наполеон, который вечером перед сражением при Иене помогал своим усталым солдатам затаскивать пушки на крутой склон горы, Бюкуа не оставался в стороне, когда нужно было тянуть тяжелые орудия через горные дефиле. Однажды он вместе со свитой с помощью лопат и заступов ровнял дорогу, по которой должны были пройти пушки; и его духовник уверяет нас, что это было захватывающее зрелище.

Щедрость генерала была широко известна, и многие пользовались ею. Так, богемский дворянин фон Штернберг, которого война ввергла в величайшую нужду, хотел занять у него сотню гульденов. Бюкуа дал ему триста, хотя сам испытывал трудности с деньгами. Он был свободен от грязной алчности других императорских генералов. Он даже отказался принять добычу, которую принесли ему в дом после сражения на Белой горе. Когда жители города Куттенберг хотели преподнести ему в дар 13 благородных жеребцов, Бюкуа наотрез отказался; в том же городе он заплатил за понравившийся ему кусок «минеральной руды» десять талеров. Одним словом, это был исключительно благородный человек. Он был убежденным католиком и строго соблюдал все обряды, но мы не находим у Бюкуа никаких признаков фанатичной ненависти к иноверцам.

Генерал не знал страха. Когда перед его палаткой поймали наемного убийцу, Бюкуа лично допрашивал его. При этом у него имелась только шпага для того, чтобы защититься от огромного пьемонтца, которого даже не связали. Личная храбрость не раз заставляла его рисковать жизнью, как свидетельствуют сообщения о полученных им ранениях. У Заблата[13] он с пистолетом в руках и грубыми ругательствами лично повел своих кирасиров в атаку на солдат Мансфельда. У Зицендорфа 12 апреля 1620 года он без всякого доспеха подскакал вплотную к неприятельским линиям и несколько раз разрядил свои пистолеты во вражеских солдат. Конь под ним был убит, перья на его шляпе сбиты мушкетной пулей, рука со шпагой покрыта кровью.

Его настоящий солдатский характер проявлялся и в том, что ему была ненавистна любая писанина. Это доставляло ему определенные неудобства, ведь даже отчет о сражении на Белой горе он отправил в Вену только через восемь дней после битвы, уже получив напоминание о необходимости сделать это. Он хорошо владел испанским, французским и итальянским языками, сносно знал латынь и мог изъясняться на верхненемецком. Генерал любил солдатскую шутку. В одном из боев он был ранен в половой орган и истекал кровью, однако сказал побледневшему Фицсимону: «Чем грешил, там и покарали!» После этого он повернулся к парламентеру от Мансфельда, с которым вел переговоры, заявив: «Скажи своему господину: он заслужил такую кару в этом месте гораздо больше, чем я». На службе, однако, он был строгим и требовательным командиром. Иногда он отказывался принимать младших офицеров или заставлял их по полчаса ждать аудиенции; в результате некоторые из них его недолюбливали. Зато простые солдаты буквально почитали его: ведь он, как Сулла, позволял им практически любые выходки. Когда он участвовал в кампании адмирала Арагонского в Вестфалии, рассказывали, что его полки свирепствовали хуже диких зверей, не делали разницы между подданными императора и врагами, что транспорты с продовольствием приходилось охранять от его солдат. Неаполитанцы бесстыдно занимались содомией прямо на улице.

В мои планы не входит подробное рассмотрение боевых действий 1618–1619 годов. Но необходимо рассказать о том контексте, в котором произошло сражение на Белой горе. Поэтому вкратце опишу предшествующие события.

После захвата Пильзена следующим шагом к успеху богемской революции должен был стать захват города Будвайс, расположенного на юге королевства в болотистой местности. Повстанцам так и не удалось взять этот город, который являлся надежным убежищем для императорских полков в случае поражения и служил исходной базой для всех их операций в южной Богемии. Обе стороны поначалу избегали решающего сражения, и в 1618 году боевые действия представляли собой утомительные маневры, разграбление населенных пунктов и взятие замков. При этом южной Богемии пришлось вытерпеть огромные лишения.

Говоря об этой эпохе, стоит отметить еще одно обстоятельство: земли, ранее присоединенные к Богемии[14], не спешили вставать на сторону Праги, а заняли выжидательную позицию, что нанесло глубокую рану богемскому восстанию. Моравия начала вербовку солдат для самообороны, но одновременно разрешила императорским войскам пройти по своей территории. В результате богемцам пришлось рассредоточить свои силы, чтобы оказывать давление на соседей. Гогенлоэ с половиной армии остался в лагере у Рудольфштадта для наблюдения за Будвайсом, в то время как Турн 25 ноября вторгся с другой половиной в Нижнюю Австрию, захватил Цветтель и отправил авангарды к Вейтре. Поскольку Моравия все еще колебалась, а Нижняя и Верхняя Австрия брали с нее пример, в середине апреля 1619 года Турн получил от Директории приказ направиться в Моравию с восьмитысячным корпусом. Он занял Иглау и Знайм и в результате смог полностью достичь своей цели. Несколько недель спустя моравские полки присоединились к корпусу Турна, а в следующие месяцы примеру Моравии последовали Нижняя и Верхняя Австрия[15]. Силезия и Лаузиц направили своих солдат в распоряжение богемцев еще раньше, и в результате к началу июня 1619 года император утратил контроль над всеми своими провинциями севернее Дуная. 5 июня Турн с 10 000 солдат подошел к Вене.

Положение Фердинанда II внешне выглядело более опасным, чем было в действительности. Бюкуа провел зиму 1618/19 года за стенами Будвайса, его немногочисленные солдаты отдохнули и были готовы к новым вылазкам в Богемию. Богемская армия в окрестностях Будвайса, напротив, значительно поредела за зиму: солдатам плохо платили и плохо кормили. Более двух третей из них — более 8000 человек — стали жертвами эпидемий, остаток был ненадежным и практически небоеспособным.

После смерти Маттиаса 20 марта 1619 года Фердинанд мог действовать более свободно; к нему со всех сторон стекались военные отряды. К Вене и Будвайсу двигались подкрепления из Фландрии, Лотарингии и Нидерландов, где эрцгерцоги Альбрехт и Леопольд спешно формировали новые полки. Под давлением неутомимого посланника Оньяте испанский король Филипп III наконец решил энергично поддержать Фердинанда. Через Тироль в Австрию двинулись испанские полки, отправленные из Неаполя вице-королем Осуньей и из Милана герцогом Ферия. Судьба Вены, однако, висела на волоске. В этот момент — 10 июня 1619 года — Мансфельд потерпел поражение в бою с частями Бюкуа у Заблата. Судьба кампании была решена: Турна спешно отозвали, вывели вторую армию из лагеря у Рудольфштадта и бросили эти силы против наступающего Бюкуа, который приблизился к Праге на десять миль.

Полки, сформированные сословными представительствами, оказались не очень хороши в обороне. Если бы Бюкуа действовал более энергично, ему, возможно, удалось бы уже тогда подавить восстание. Однако в этот час величайшей нужды явился спаситель, вмешательство которого потрясло обе стороны. Речь идет о трансильванском князе Бетлене Габоре.

Основные события 1619 года происходили не в военной, а в политической сфере. В конце августа Фердинанд Штирийский был избран императором, что значительно укрепило его авторитет и моральное превосходство. Параллельно падал авторитет Фридриха Пфальцского, который отобрал у Фердинанда богемскую корону в тот самый момент, когда тут получил императорскую. Однако главным событием года стал заключенный в октябре союз между Фердинандом II и Максимилианом Баварским, значительно ускоривший ход событий. Половинчатость, с которой Фридрих Пфальцский подошел к своим королевским обязанностям, а также то обстоятельство, что он был связан по рукам и ногам самоуверенной богемской аристократией, немедленно привели к печальным для него последствиям в первую очередь в военной сфере.

Получив известие о приближении войск Бетлена, Бюкуа в сентябре ушел из Богемии, а Дампьер из Моравии. Оба генерала отвели войска к Вене, которую следовало защитить первоначально. 23 октября богемско-моравская армия соединилась с трансильванской. Объединенная армия численностью 35 000 человек переправилась 21 ноября через Дунай у Пресбурга и двинулась на Вену по правому берегу реки. Венгерская конница перерезала все пути снабжения австрийской столицы; для переполненного города это была верная катастрофа. Единственным условием победы противников Фердинанда II было сохранение единства рядов на более или менее продолжительное время. Но удача опять улыбнулась императору. Восстание католического аристократа в Верхней Венгрии побудило Бетлена повернуть назад и оставить богемцев в одиночестве.

Трансильванская армия вернулась на родину, а богемские и моравские полки переправились обратно через Дунай, чтобы не сражаться спиной к реке. До конца зимы они оставались в Нижней Австрии, не проявляя никакой активности. 6 декабря 1619 года Фердинанд II чудом оказался спасен — уже во второй раз в этом году. Тем временем 15 ноября семитысячный испанский корпус добрался до Инсбрука, а в середине января его авангард прибыл в Будвайс из Пассау.

Как я уже отметил выше, проблемы, связанные с принятием Фридрихом V богемской короны, вскоре отразились на состоянии армии. 15 февраля в главную квартиру в Эггенбурге прибыл ее новый главнокомандующий — князь Христиан I Ангальтский. Его глазам предстала печальная картина: солдаты требовали выплаты задержанного жалованья, были изнурены тяготами зимнего времени, многие ходили в лохмотьях, другие продали свое оружие маркитантам. Бюкуа тем временем вновь переправился на левый берег Дуная и 10 февраля одержал победу над бездарным генерал-фельдмаршалом Фельсом при Лангенлуисе.

Это очень негативно повлияло на боевой дух богемских солдат, лишив их всякого доверия к командованию. Многим генералам давались дипломатические поручения или создавались благоприятные условия для того, чтобы они могли чередовать зимние невзгоды в полевом лагере с комфортом Праги, Брюнна или Пресбурга. Дошло до того, что Турн, Гогенлоэ и князь Ангальтский отсутствовали в армейском лагере одновременно. В Вербное воскресенье один габсбургский генерал воспользовался этим обстоятельством и атаковал при Зицендорфе неосторожного барона Фельса. В итоге последний и несколько офицеров высокого ранга были убиты, сотни солдат нашли свою смерть вместе с ними, а протестантскую армию охватила всеобщая паника. В этот день погибла лучшая конница, которой располагала Богемия.

Однако даже если все генералы находились в лагере, это не слишком улучшало ситуацию. Взаимная ревность делала масштабные операции практически невозможными. Мансфельд хотел стать генерал-фельдмаршалом и командовать совершенно независимо. Граф Генрих Вильгельм фон Сольмс не желал подчиняться Мансфельду и хотел командовать принадлежащим Турну полком. Но солдаты последнего не признавали его авторитет, этот конфликт все время усугублялся, и Сольмсу пришлось отказаться от полка. Граф Турн, несмотря на свою высокую должность, был недоволен и также хотел стать генерал-фельдмаршалом. Гогенлоэ в Богемии не любили и плели интриги за его спиной, потому что он был немцем. Многие офицеры не понимали новой, нидерландской методики ведения войны и поэтому презирали ее; они явно не соответствовали занимаемым должностям. В Праге полностью выпустили из рук контроль над операциями, военные советники короля не играли никакой роли. В результате в уже принятые решения вносились непрерывные изменения. На военных советах все хотели говорить и никто — слушать. Самые большие секреты свободно обсуждались в присутствии слуг и солдат.

Результатом такого положения дел стали удачные вылазки Бюкуа и предательство полковника Трауна в Нижней Австрии. Поскольку сословия пожалели денег на обеспечение армии повозками, снабжение все время находилось в ужасном состоянии. Было невозможно получить даже две сотни землекопов для нужд артиллерии, а потери оружия и снаряжения не восполнялись. Полки Турна и Гогенлоэ были набраны так поспешно, что солдатам не зачитали их обязанности; существовали даже сомнения в том, что они вообще принесли присягу. В то время как в армии Бюкуа насчитывалось 13 полковников в пехоте и 12 в кавалерии, в более многочисленной богемской армии их оказалось куда меньше. Причина заключалась в том, что, как уже говорилось выше, большинство генералов являлись одновременно командирами полков и получали в итоге двойное жалованье. Каждая провинция назначала своего генерал-лейтенанта. Турн, являвшийся поначалу командующим моравскими войсками, после смерти Фельса стал фельдмаршалом Богемии; чтобы не обидеть Мансфельда, его возвели в такое же звание. Гогенлоэ стал фельдмаршалом войск всех присоединенных земель. Даже Нижний Лаузиц, выставивший в поле всего 300 пеших и 200 конных солдат, мог назначать генерала. Согласно «Акту конфедерации», каждый из «провинциальных» генералов имел право занимать место главнокомандующего на время отсутствия генералиссимуса. В этой ситуации не должно изумлять, что богемской армии не удалось захватить даже Креме — единственный плацдарм, находившийся в руках Бюкуа на левом берегу Дуная.

В таких условиях все напряженно ждали, к каким последствиям приведет назначение главнокомандующим князя Ангальтского. Последний изучал военное искусство только в юности и в весьма ограниченном объеме. У него имелась склонность к военному делу, он в свободные часы изучал труды теоретиков и время от времени просил раздобыть ему ту или иную книгу. Однако попытки применить теоретические знания на практике оканчивались неудачей. В 1600 году он получил от графа Вильгельма Нассауского сведения о том, что Мориц Оранский собирается дать бой испанцам. Христиан немедленно сел на корабль в Магдебурге, однако прибыв во Флиссинген, к своему величайшему раздражению узнал, что сражение уже состоялось. Опасаясь в силу мнительности, что его задержку сочтут намеренной, Ангальтский немедленно отправился во Фрисландию, даже не поговорив с принцем Морицем, что являлось его заветной мечтой. Какое-то время казалось, что ему доверят командование протестантской армией, которая должна была действовать против адмирала Арагонского. Но как известно, эта армия разбежалась уже через три месяца из-за распрей между протестантскими князьями и задержек с выплатой жалованья. В 1610 году князь должен был сыграть значимую роль в событиях вокруг Юлиха[16]. Генрих IV сначала считал его слишком неопытным, однако позднее все-таки дал согласие на то, чтобы Христиан командовал армией, состоявшей из войск немецких князей и нескольких франко-голландских полков; эта армия должна была действовать в Испанских Нидерландах. Вот только кинжал Равальяка перечеркнул все эти планы[17], реализация которых в конечном счете позволила бы судить о наличии у Ангальтского военного таланта. В 1617 году князь безуспешно пытался получить в ходе австро-венецианской войны пост, который соответствовал бы его амбициям. И вот теперь он впервые за долгое время возглавил большую армию.

Нельзя сказать, что Христиан Ангальтский не был готов к этой миссии. С момента начала восстания он внимательно наблюдал за происходящим в Богемии и окрестным странах. В его архиве в Цербсте есть целые тома, наполненные донесениями друзей и агентов. И теперь он со всей душой взялся за работу. Эта выдающаяся личность, имея некоторую свободу действий, серьезно повлияла бы на ход событий. Пока Христиан лично присутствовал в рядах армии, противнику не удалось нанести ей ни одного внезапного удара, искусством которых Бюкуа владел в совершенстве. Схватка у Мейсау показывает, что австрийский генерал встретил в лице князя равного противника. Утром и вечером Христиан лично инспектировал дозоры. Он быстро понял, что крупица практики важнее, чем центнер теории. Знание людей, умение ориентироваться на местности и не упускать из виду целое — важные качества хорошего генерала — присутствовали у князя. С первого взгляда он понял, что Турн, Фельс и Гогенлоэ — высокомерные и бездарные фрондеры, бессовестные эгоисты, маскировавшие отсутствие таланта, безграничное честолюбие и алчность красивыми словами об отчизне и общем благе.

Почему же Христиан не отказался находиться в компании этих людей? Неужели он не понимал, что в тот момент, когда он возглавит армию, вся ответственность ляжет на его плечи?

Фридрих V Пфальцский и его ближайший помощник были искренними кальвинистами. Однако они восприняли лишь саму веру, а не те неизбежные выводы, которые делал сам Кальвин из своего учения. Анонимный сочинитель одной листовки давал Фридриху V совет под благовидным предлогом (например, с помощью дипломатической миссии) удалить Мансфельда из Богемии и одновременно казнить или прогнать несколько сот строптивых богемских дворян; «только тогда он станет королем Богемии». Судя по всему, перед мысленным взором автора стоял пример действий Кальвина против Сервета[18]. Совет может показаться грубым, однако если бы дворяне, погибшие на Белой горе, были устранены раньше, это привело бы к остро необходимому и благодетельному укреплению королевской власти. Но Фридрих V и Христиан Ангальтский были слишком мягкими людьми, неспособными к столь жестоким действиям. Их вера была глубока, они считали, что Господь всегда с ними и смотрит за каждым их шагом. Когда Христиан планирует набег, а внезапно разлившаяся река срывает этот план, князь видит в этом волю Господа, которой можно только подчиниться; когда полк Турна на Белой горе неожиданно обращается в бегство, то следует лишь смириться с этим.

Для конкретного человека такой образ мыслей может быть удобен и весьма утешителен. Но в целом представление о том, что индивид есть слепое орудие высших сил и принимаемые им решения не влияют на ход событий, сковывает энергию и заставляет слепо и бесплодно полагаться на Господа. Кроме того, князь Ангальтский не был гением вроде Густава Адольфа, он даже не обладал упрямством и амбициями Валленштейна[19]; он являлся полководцем старой школы, как Тилли. Последний действовал по шаблону и побеждал лишь до тех пор, пока имел против себя голодные, плохо вооруженные и ненадежные полки. Таким же был и Христиан Ангальтский, в конце концов проигравший более сильному боевому духу, упорству и последовательности своих противников.

Бюкуа оставался в обороне и намеренно избегал крупных сражений до тех пор, пока успехи императорской дипломатии не принесут свои плоды. Христиан разгадал эту стратегию и 26 июня созвал военный совет, в котором приняли участие не только генералы, но и полковники и подполковники. Командующий задал им вопрос о том, следует ли покончить с клеветой о намеренном затягивании кампании, вынудив врага вступить в сражение, или лучше занять оборону. В итоге сошлись на том, что Бюкуа слишком хорошо укрепился, поэтому атаковать его не стоит; в то же время нельзя отходить с занимаемой позиции, чтобы не открыть противнику дорогу в Богемию и Моравию. Для укрепления этой позиции следовало немедленно задействовать пехоту на земляных работах. Ожидалось, что с прибытием вспомогательных войск Бетлена Габора положение Бюкуа сильно ухудшится.

В соответствии с решениями военного совета каждой пехотной роте было поручено построить укрепления на определенном участке; при этом роты должны были сменять друг друга. Наемники сочли это требование несовместимым с их честью, а в условиях нерегулярной выплаты денег командиры не стали требовать его строгого выполнения, что дало плохой результат. В плане оплаты лучше всего дело обстояло у Моравского полка: солдаты получали деньги регулярно, задержка составляла лишь около двух месяцев. Валленштейн безуспешно попытался в апреле 1619 года переманить этот полк на сторону императора; после этого командиром полка был назначен граф Генрих фон Шлик. Однако солдаты так и не увидели ни нового полковника, ни подполковника, и даже большинство капитанов отсутствовали в их рядах. Долгая передышка и обычная для богемских войск распущенность всерьез повредили дисциплине. Полк отказался участвовать в земляных работах; полки графа Гогенлоэ и Турна-старшего присоединились к нему. 2 июля полк Зеротина с развернутыми знаменами покинул свое расположение; однако позднее его солдаты передумали и взялись за работу.

13 июля сцена повторилась. Четыре упомянутых полка взбунтовались, и кавалерия богемских сословий демонстрировала готовность к ним присоединиться. Увещевания графа Гогенлоэ на несколько дней разрядили обстановку. Однако уже 27 июля полк Зеротина вновь продемонстрировал непокорность, причем таким образом, что это грозило вылиться в мятеж всей армии. Все уговоры были бесполезны, посланника от командующего солдаты встретили грубой бранью. Пять рот расположились в чистом поле, и поручить дозорную службу пришлось другому полку. Две роты хотели насильно повести с собой своих офицеров, однако последних освободила силезская конница. Трем другим ротам офицеров удалось задержать. После этого они избрали своим полковником простого богемского мушкетера и заявили, что до врага им вообще нет никакого дела.

Увидев признаки сочувствия со стороны других полков, «зеротинцы» решили действовать радикально. В 10 часов утра 29 июля они с развернутыми знаменами и горящими фитилями двинулись в Пулку, чтобы окончательно отделиться от армии и либо уйти в Прагу, либо пограбить в округе. Полк Турна колебался: половина солдат считала действия «зеротинцев» бесчестными и называла проходящих мимо мятежников клятвопреступниками и предателями, в то время как другая половина взялась за оружие, чтобы присоединиться к бунтовщикам. На следующий день князь Христиан в сопровождении всего лишь тридцати всадников отправился в полк Турна. Он похвалил солдат за их проявленную накануне верность, пообещал удовлетворить их требования и призвал к терпению. Сначала озлобленные солдаты окружили генерала и начали самыми грубыми словами клеймить отдельных полковников, в том числе молодого графа Бернгарда Турна. Жизнь командующего даже находилась в опасности, но затем солдаты постепенно успокоились. Их ярость разбилась о твердое и благородное спокойствие полководца. Полк в итоге заявил Христиану, что останется с армией только из любви к нему, если он примет наконец меры к скорейшей выплате хотя бы части задержанного жалованья.

События в полку Турна решающим образом повлияли на настроение всей армии. Полк Зеротина вернулся и признал в качестве своего нового полковника Каплира. Мы еще встретимся с этим полубогемским-полуморавским полком на Белой горе, где он, как и следовало ожидать, бросится в бегство одним из первых.

Все это надо принимать во внимание, чтобы составить себя объективное представление о личности князя Ангальтского. Командующий прекрасно понимал, что разбить Бюкуа сейчас гораздо легче, чем когда к нему на помощь подойдет 18-тысячное войско Максимилиана Баварского. Однако с 26 июля князь знал, что Богемия осталась без союзников, что Лиге и французскому посланнику удалось запугать Унию и что будущее королевства целиком зависит от сплоченности тех двадцати тысяч солдат, которые были в его распоряжении. Этот ценный материал следовало щадить. Хуже уже стать не могло, зато всегда оставалась возможность внезапной перемены к лучшему. Чтобы удовлетворить требования солдат, Христиан широко задействовал свои личные средства без какой-либо надежды на возмещение[20].

Армия осталась на месте. 6 августа стало известно, что в Линцском замке служили мессу — это значило, что Верхняя Австрия потеряна. Потеря была весьма чувствительной. 7 сентября пришла новость об отходе Бюкуа. Все прекрасно знали, куда он направляется. На следующий день вся богемская армия двинулась сначала в Моравию, а затем по правому берегу реки Молдау[21] на север, параллельно маршу противника.

Ситуация сложилась таким образом, что военная победа неизбежно должна была оказаться на стороне тех, кому удалось бы привлечь на свою сторону баварского герцога. Максимилиан не был полководцем, он даже не испытывал никакой склонности к военному делу. Его ценнейшим капиталом являлось умение понимать и преодолевать самого себя. В религиозных вопросах он был детищем своей эпохи, но в политических далеко опережал ее. Определяющими чертами его личности были ясность мышления и твердость воли. Он ни во что не ставил многое из того, что все еще занимало умы его современников. Простой, трезвомыслящий, умеренный во всем, он твердо сознавал высоту своего положения и обладал обостренным стремлением к независимости. Все права сословий казались ему вторжением в полноту его власти; он был монархом в том смысле, который вкладывали в это слово в XIX веке.

Тридцатилетняя война разрушила власть сословий, позволив начать на ее обломках строительство современной монархии; для Максимилиана этот процесс завершился уже к 1620 году. Уже в самом начале войны он был полновластным хозяином в своей стране. Из своего кабинета герцог неустанно контролировал все сферы государственной жизни. На полях донесений советников он часто оставлял лаконичные пометки, свидетельствовавшие о взятой им на себя трудной задаче — превратить Баварию из средневекового в нововременное государство. Протестантское учение претило ему своим стремлением к автономии, старая Церковь привлекала идеей сильной власти. Несмотря на свою негибкость в религиозных вопросах, Максимилиан заслуживает высокой оценки; фраза о «первом слуге государства» в определенном смысле касается и его.

Современную страну трудно представить себе без постоянной армии. Максимилиан, считавший себя сердцем государственной машины, отлично понимал, что взлет или падение Баварии зависят именно от его политики. Он думал о будущем и, насколько это возможно, оценивал шансы на успех, в том числе в вооруженном конфликте. От его острого взгляда не укрылся тот факт, что тяжеловесный сословный механизм в условиях дороговизны наемной системы и обычной скупости подданных не сможет защитить страну в случае внезапного начала войны. Именно поэтому он начал реформирование с данной сферы. В 1605 году он заявил сословному представительству, что повсюду видит дворян, предки которых возвысились благодаря ратным подвигам, в то время как потомки предпочитают наслаждаться достигнутым. Максимилиан сообщил собравшимся, что будет назначать на государственные посты не наиболее родовитых, а самых способных.

С этого началась военная реформа, которая была проведена вопреки всем возражениям с несгибаемой энергией и не имела себе равных в начале XVII века. Вся Бавария была поделена на двенадцать военных округов; руководство ими взяла на себя «военная директория», занимавшаяся армейскими вопросами. Каждый округ должен был выставить определенное количество мужчин в качестве рекрутов в зависимости от численности населения. В выходные и праздничные дни эти рекруты тренировались под руководством опытных офицеров. Трижды в год их собирали на восьмидневные учения; осенью, когда заканчивались полевые работы, проводились двухнедельные маневры. Специально назначенные комиссары ежегодно инспектировали в сопровождении представителей сословий военные округа и затем докладывали императору результаты своей проверки. Для всего ополчения вводилась единообразная одежда; если портной нарушал предписания, ему на некоторое время запрещалось заниматься своим ремеслом. Порох и свинец закупались за счет средств округа, лучшие стрелки награждались премиями. Тот, кому до стрельбища приходилось идти больше одной мили[22], получал компенсацию — 4 крейцера в день. Таким образом уже в мирное время была создана основа армии, которую уже во время войны можно было дополнить наемниками.

Чтобы наряду с пехотой иметь еще и конницу, каждый округ должен был отправить определенное число всадников и лошадей в Богенхаузен в окрестностях Мюнхена. Там под руководством полковника Тимона фон Линдело была создана кавалерийская школа, одновременно игравшая роль военной академии. Ни один кавалерист не имел права удаляться от своего места жительства дальше, чем на расстояние одного дня пути, чтобы по первому зову немедленно выполнить свой долг. В конную гвардию герцога принимались лишь бывшие фельдфебели, имевшие военный опыт и способные чему-то научить рекрутов. Особое внимание Максимилиан уделял подготовке артиллерии, которую в те времена недооценивали, а также вопросам тыла. Были отлиты новые орудия, а также особые секретные снаряды для них. Каждый военный округ должен был выделить определенное количество повозок; в этом случае он освобождался от всех военных налогов. Наготове держали запасы зерна и дополнительные мельницы. В определенных местах (обычно на берегах рек) были построены провиантские склады. Большую роль в поддержании постоянной боевой готовности играли пороховые заводы, которые были защищены от нюрнбергских конкурентов запретом на импорт пороха, а также ружейные фабрики. Дворян увещеваниями или давлением вынуждали исполнять свой долг. На баварскую службу приглашались способные офицеры, в том числе из-за рубежа; стоит назвать риттмейстера Франца фон Херцелла, ставшего артиллерийским генералом барона фон Грооте, кавалерийских полковников фон Бенигхаузена и фон Линдело, пехотных генералов Александра фон Хассланга и герцога Эрнста Людвига Заксен-Лауэнбургского. Однако в первую очередь следует назвать генерал-лейтенанта барона Иоганна Церкласа фон Тилли, который отлично зарекомендовал себя в боях с Нидерландах и Венгрии.

Перемены происходили, как писали современники, «тихо и бесшумно». Недовольство в городах и селах постепенно сошло на нет, потому что Максимилиан проводил реформу драконовскими методами. Молодой крестьянин, одевавшийся не в соответствии с предписаниями надворной военной директории, не имел права танцевать. Горожанам, которые не умели обращаться с мушкетами, запрещалось жениться. Герцог нередко лично инспектировал дворянскую конницу; не явившихся на сборы наказывали. Короткие кампании против Донаувёрта в 1607 году и архиепископа Зальцбургского в 1611 году показали, что эта первая в Германии попытка введения всеобщей воинской обязанности в виде национального ополчения была полностью достаточной для небольших военных операций. Для более масштабных кампаний были подготовлены кадровые структуры, в которые можно интегрировать новобранцев.

Однажды решив вмешаться в происходящее в Богемии, Максимилиан по своему обычаю быстро и энергично приступил к созданию большой армии. Уже в ноябре 1619 года он пригласил из Нидерландов опытных офицеров и обсудил со своим фельдцейхмейстером Теодором фон Хаймхаузен-Фибеком вопросы закупки продовольствия. На двух собраниях Лиги — в декабре 1619 и феврале 1620 года — он получил в вопросе военных приготовлений неограниченные полномочия. Бурная деятельность закипела на Рейне, в Лотарингии, Нидерландах и самой Баварии. Солдаты, завербованные в архиепископстве Кёльнском, через Веттерау добрались до Вюрцбурга, из Лотарингии барон фон Анхольт перебросил наемников к Рейну. Услышав об их приближении, маркграф Баденский в начале марта выдвинул своих солдат к Ортенау и перекрыл мост через Рейн у Брейзаха, однако, поняв всю серьезность ситуации, вскоре отступил. Маркграф Иоахим Эрнст Аншпрахский во главе 13 000 солдат армии Унии некоторое время занимал позиции между Нордлингеном и Донаувёртом, после чего выдвинулся к Михаэльсбергу возле Ульма. В конце июня 1620 года Максимилиан сосредоточил баварско-лигистскую армию между Гюнцбургом и Лауингеном. В ней насчитывалось 24 500 пехотинцев и 5500 всадников, в том числе 3400 кирасиров и 2100 аркебузиров[23].

После того, как Ульмский договор от 3 июля вместе с баварским ополчением прикрыл тылы герцога, Максимилиан без дальнейших колебаний перешел в наступление. Его армия могла попасть в Богемию либо по перевалу Фурт через Богемский лес, либо вдоль Дуная через Верхнюю Австрию с дальнейшим поворотом на север. Был выбран второй путь. Дороги через Баварский лес считались труднопроходимыми для артиллерии. Кроме того, армия вышла бы по ним в район Пильзена, опустошенный Мансфельдом. Верхняя же Австрия являлась, по мнению императора, источником всех несчастий; боевые действия в этом регионе должны были отвлечь богемскую армию, а также отвести всякую опасность от курфюрста Саксонии, как раз готовившегося присоединиться к императору.

6 июля Максимилиан отдал приказ перебросить шесть пехотных полков на кораблях в Пассау. Конница должна была двинуться в Штраубинг и Браунау сухим путем. Сам герцог 13 июля отправился из Диллингена в Хёхштедт и к 17-му через Нойбург, Регенсбург и Пассау добрался до Шердинга на Инне. Пехота собралась у Рида, кавалерия в районе Браунау. Сам герцог пока еще плохо представлял себе, с какими опасностями и лишениями связана длительная кампания. Это доказывает тот факт, что его сопровождала масса благородных иностранцев и почти весь мюнхенский двор. Все знаменитые генералы и полковники, над привлечением которых на баварскую службу Максимилиан работал много лет, находились в своих частях. После того, как незначительные поползновения к мятежу оказались подавлены в зародыше[24], боевой дух войск был на высоте. Для прикрытия своего левого фланга Максимилиан выделил из основных сил комбинированный корпус в 7000 пехотинцев и 1600 конников под командованием полковников фон Хаймхаузена, фон Герлиберга и фон Линдело. 13 августа этот корпус получил приказ выдвинуться к приграничным селениям Фур, Эшелькам и Нойкирх, чтобы парировать возможный удар со стороны Мансфельда. 26 августа корпусу было приказано продолжить движение вглубь Богемии. Для непосредственного прикрытия левого фланга Максимилиан приказал герцогу Круа, расположившемуся в Пассау с 1000 императорских всадников и 600 пехотинцев, также выступить в сторону Богемии.

24 июля первые отряды Лиги пересекли границу Верхней Австрии. Как и все, что предпринимал в этой кампании Максимилиан, их действия были исключительно осторожными. Армию разделили на три равных части численностью по 7000–8000 человек каждая. Авангардом командовал Александр фон Хассланг, центром Тилли, арьергардом лично герцог. Императорская дипломатия отлично подготовила появление баварцев. Уже в конце июня в Вене был издан указ, в соответствии с которым Максимилиан в качестве императорского комиссара получал всю полноту власти в регионе; сословия Верхней Австрии обязаны были передать ему все замки и перевалы и принести присягу. Сопротивление вооруженных крестьян было вскоре подавлено, протесты сословий проигнорированы. Переговоры, заметил Максимилиан, привели бы к тому, что сословия затянули бы дело на десять лет, оставаясь хозяевами своей территории; но когда начинает пахнуть порохом, они шевелятся гораздо быстрее. 1 августа герцог уже был в Вельсе, 4-го он прибыл в Линц, где представители сословий приветствовали его «в значительном количестве» во дворце.

На следующее утро авангард добрался до Фрейштадта рядом с богемской границей. Еще через пару дней полк Зульца и тысяча всадников под командованием барона Анхольта пересекли границу и приблизились на две мили к Будвайсу. 17 августа за ним последовал полк Анхольта с несколькими орудиями.

Богемские сословия были так ослеплены чувством собственной значимости и независимости, что даже теперь, когда надежда на спасение практически исчезла, не попытались отправить навербованных наемников в лагерь Христиана Ангальтского. Эти наемники получили от баварцев часть причитающегося им жалованья и, согласно обычаям того времени, перешли на службу герцога. Из них был сформирован отдельный полк под командованием полковника Валентина Шмидта. Максимилиан счел их «свежими, бодрыми и чистыми»; они могли бы сослужить хорошую службу Богемии.

В Линце завершился первый этап баварской кампании. Сословия Верхней Австрии смогли отложить присягу до 20 августа. Основные тяготы кампании были еще впереди. В баварской армии начали распространяться эпидемические заболевания. Как признавал сам Максимилиан в письме курфюрсту Майнцскому, ряды его полков значительно поредели. Часть благородных господ в свите герцога стали находить войну уже не столь интересной и покинули армию. Начало наступления задерживали и затянувшиеся дожди. Некоторое время ушло еще и на то, чтобы предотвратить серьезный мятеж среди французских солдат.

23 августа наместником Верхней Австрии был, наконец, назначен Адам фон Герберсдорф. Для контроля над провинцией пришлось оставить в ней пять тысяч солдат. В этот же день Максимилиан наконец начал наступление на Фрейштадт. Раскисшие дороги сильно затрудняли движение — за день удавалось пройти не больше мили. В узких горных перевалах, которые Тилли сравнивал с Апеннинами, переброска пушек создавала большие сложности. В итоге Максимилиан впоследствии оставил тяжелые орудия в Будвайсе.

Во Фрейштадте была сделана двухдневная остановка на отдых, починку транспорта и тому подобные нужды. В это время Максимилиан отправил курьеров с письмами к пфальцграфу, а также богемским, моравским и силезским сословиям. В них он заявлял, что является исполнителем воли императора, который поручил ему подчинить непокорных. Во Фрейштадте герцог провел также переговоры с доном Бальтазаром де Марадасом, защищавшим южную Богемию от войск Мансфельда.

После этого баварская армия выдвинулась в графство Грацен, но внезапно повернула на юго-восток и покинула Богемию. В Нижней Австрии она должна была соединиться с Бюкуа. 30 августа Максимилиан добрался до Вейтры, и у любого, кто захочет проследить его маршрут, неизбежно возникнет вопрос: почему герцог не избрал более короткий, удобный и безопасный путь по Дунаю, который к тому же обеспечивал прекрасную связь с тыловыми складами? Баварские стратеги впоследствии чувствовали необходимость оправдаться за этот долгий и трудный маневр. В военном отношении он был однозначной ошибкой, причем сразу по нескольким причинам. Во-первых, по правилам войны того времени нельзя было оставить в стороне ряд богемских крепостей, в первую очередь Пильзен: эти крепости закрывали путь на север. Во-вторых, было мало надежд на быстрый захват Праги — большого и хорошо укрепленного города. В-третьих, Христиан Ангальтский мог в любой момент покинуть свои позиции и в последний момент появиться перед Прагой (как это позднее и произошло в действительности).

Даже если он не знал о том, насколько ослаблена армия Лиги распылением сил и эпидемиями, то должен был понимать, что каждый шаг прочь от Дуная и каждый день осени уменьшают боеспособность баварских войск. Пока Бюкуа оставался в своем лагере, богемский главнокомандующий мог не особенно опасаться наступления Максимилиана на своем правом фланге. В официальной баварской истории кампании утверждалось, что герцог своими маршами конца августа — начала сентября хотел ввести противника в заблуждение относительно собственных намерений, создать угрозу Праге и тем самым вынудить оставить Нижнюю Австрию. Все это представляется несостоятельным и надуманным. Сами баварцы признавали, что их армия сильно пострадала во время этого маневра. Хотя Максимилиану повезло обнаружить в Линце 350 бочек (70 000 мер) муки, для перевозки которых сословия Верхней Австрии предоставили ему 220 повозок, в начале сентября нехватка продовольствия стала уже сильно ощущаться. Припасы портились, многое «ставшее отвратительным на вид» пришлось выбросить. От воды солдат отделяло полмили. Не имелось никаких удобств — Максимилиан однажды был вынужден ночевать на сеновале, в другой раз герцога видели сидящим под деревом и обедающим куском черного хлеба. Уже в Линце скончалось несколько баварских придворных; тяготы похода привели к новым смертям, так что блестящая свита Максимилиана сильно поредела. Скончалось и много простых солдат, пытавшихся возместить нехватку хлеба за счет изобилия венгерских фруктов. Общее истощение армии подтверждает и тот факт, что 31 августа ей вновь был предоставлен день отдыха. Днем раньше в Вейтру прибыл от Бюкуа полковник Томас Караччиоло, которому предстояло вести переговоры о совместных действиях. Максимилиан постановил соединить обе армии в четверг 3 сентября у Нойпёллы.

Здесь стоит упомянуть одно любопытное обстоятельство: у обеих армий официально не было единого командующего. Герцог командовал лигистами, Бюкуа — императорскими полками. Что произойдет после того, как две армии соединятся? Хорошо известно, как важно единоначалие на войне. Ощущение значимости своего княжеского титула и понимание пагубных последствий двойного командования, по всей видимости, оказывали свое влияние на решения Максимилиана еще до начала кампании. Сразу же после сосредоточения баварской армии он потребовал от императора, чтобы Бюкуа был подчинен ему. Фердинанд II склонялся к тому, чтобы пойти навстречу герцогу в этом вопросе. В Вене графа Бюкуа называли пассивным и ленивым; окружение императора, считавшее кампанию в Богемии легкой прогулкой к Праге, открыто сомневалось в способностях генерала после его долгого бездействия на богемской границе. Однако о пожелании Максимилиана сначала сообщили Бюкуа, совершенно не собиравшемуся подчиняться баварскому герцогу, военные таланты которого он оценивал весьма невысоко. Генерал сослался на свой патент, в соответствии с которым он мог быть подчинен только одному из эрцгерцогов.

Как уже говорилось выше, Максимилиан действительно не обладал полководческим даром. Но сравнивая состав и оснащение своих сил с союзными и вражескими армиями, герцог имел все основания быть довольным собой. У него имелось все необходимое, другим многого не хватало. Герцог был убежден, что сделал все возможное в организационной сфере, нанял хороших генералов и сражается за правое дело — это давало ему определенное моральное превосходство. Он ни минуты не сомневался в конечном успехе кампании. Все колебания осторожного Бюкуа казались ему проявлениями злой воли, каждое упущение в борьбе с противником — сознательным саботажем. Почти на каждой странице баварских отчетов о войне слышны жалобы на медлительность императорских войск, их позднее выступление с привала — с обычным заключением, что из-за этого оказалась упущена «прекрасная победа» и шанс если не разгромить, то нанести чувствительный урон противнику.

Примечательно, что равнодушный к военному искусству герцог, а не опытный императорский генерал выступает в роли движущей силы всей кампании. Именно наступательный порыв Максимилиана обеспечил конечный успех. Как мы вскоре увидим, речь в конечном счете шла о выигрыше нескольких дней. И в том, что это дни действительно были выиграны, несомненная заслуга Максимилиана. Бюкуа, конечно, мог вспоминать, как на протяжении двух лет в сложнейших условиях защищал целостность австрийской монархии, и считать незаслуженным унижением необходимость выполнять приказы герцога, еще ни разу не участвовавшего в крупных военных операциях. Благородная резкость генерала уже проявилась в его отношениях с Дампьером. Кроме того, в окружении Бюкуа могли гордиться ветеранами в рядах императорской армии, многие из которых сражались еще в войне с Венецией, и насмешливо говорить о «рекрутах», нанятых Лигой.

Неудивительно, что с момента соединения сил двух армий началась серия внутренних конфликтов и ссор. Благодаря монаршему авторитету Максимилиана и общности интересов удалось достичь некого единства в том, что касалось стратегии в целом. Но вопросы исполнения общего плана приходилось снова и снова решать на утомительных переговорах. Каждый раз, когда Максимилиану приходилось вести с Бюкуа диалог на равных, он воспринимал это как унижение своего герцогского достоинства. Генерал, в свою очередь, так и не смог преодолеть обиду за то, что оказался оттеснен на вторую роль. Одно из самых удивительных явлений этой кампании заключалось как раз в том, что взаимное недовольство командующих, дошедшее практически до взаимной ненависти, не помешало им добиться совместного успеха.

1 сентября Максимилиан выдвинулся навстречу императорским войскам к Цветтелю и надеялся соединиться с Бюкуа на следующий день в Нойпёлле. День прошел, но императорские полки так и не появились. Когда баварский авангард 6 сентября уже пришел в движение, в герцогской штаб-квартире появился капитан Мероде и заявил, что Бюкуа не смог покинуть свой лагерь, потому что в противном случае подставил бы врагу открытый фланг протяженностью более одной французской мили[25]. Поэтому он приглашает Максимилиана на свой командный пункт в Кремсе. В баварской штаб-квартире были всерьез разозлены тем, что граф сообщает о своих планах так поздно и просит баварцев проделать путь, в который сам опасается пуститься. Герцог даже подозревал, что Бюкуа намеренно заманивает его в ловушку, и со ссылкой на усталость своих солдат отклонил просьбу генерала. Последнему пришлось на следующий день все-таки сняться с лагеря и двинуться навстречу лигистам обходным путем через город Круммау, который он взял по пути. Две армии встретились 8 сентября у замка Грейленштейн неподалеку от Оберндорфа. Поскольку и Бюкуа, и герцог были знатоками придворного этикета, при первой встрече ни один не показал своих искренних чувств — они поприветствовали друг друга самым дружелюбным образом. Граф поцеловал руку Максимилиану; после долгой беседы Бюкуа попросил герцога назначить пароль на ночь. Максимилиан некоторое время отказывался, утверждая, что прибыл не повелевать императорской армией, а помочь ей.

На следующее утро герцог инспектировал императорские полки. Лошади в кавалерии исхудали, что особенно бросалось в глаза на фоне откормленных баварских коней. Ветераны императорской пехоты, напротив, производили куда лучшее впечатление, чем сильно пострадавшие от болезней и тягот баварские солдаты. По свидетельству современников, каждый из этих старых солдат вел себя как опытный капитан. У Бюкуа было десять пушек — пять тяжелых и средних, пять полевых.

Казалось, все идет как можно лучше. Однако уже вскоре вспыхнула ссора из-за расквартирования солдат[26]. Когда комендант находившегося по соседству нижнеавстрийского города Хорн против всех ожиданий заявил о готовности сдаться, Максимилиан настоятельно попросил Бюкуа не штурмовать эту крепость самовольно, если переговоры окончатся ничем. Графу надлежало дождаться герцога, чтобы можно было провести совместную рекогносцировку и подготовить штурм. Как утверждали впоследствии баварцы, Бюкуа не обратил на это письмо ни малейшего внимания, развернул свою артиллерию и захватил город, чтобы присвоить себе всю славу; герцогу он сообщил о произошедшем только тогда, когда тот уже получил сведения из другого источника. Легко сделать вывод, — с горечью говорится в баварском тексте, — что графу больше нравилось командовать, чем подчиняться командам.

Однако внешне все эти противоречия никак не проявлялись. Когда объединенная армада 11 сентября отправилась в путь, движение происходило так, что со стороны казалось, «будто это одна армия одной страны». Подробное обсуждение вопросов снабжения, которое провели два командующих, задержало выдвижение. Продовольствие поступало только в малом объеме и с большими сложностями, одного транспорта хватало на 4–5 дней. Это, конечно, оказывало влияние и на обсуждавшийся план действий.

Богемская армия в это время расположилась у Дрозендорфа, после чего отошла к Знайму в Моравии. Бюкуа охотно последовал бы за ней, чтобы в соответствии с пожеланиями императорского двора первым делом очистить от врага Австрию. Однако Максимилиан справедливо заявил, что именно на это противник и рассчитывает. Чем дальше союзники уходят от Дуная, тем труднее будет кормить армию в опустошенных вражеских провинциях. Голод, бессмысленные марши, недовольство наемников — такими будут последствия. В сочетании с холодом и эпидемиями они приведут к разложению армии. Если же двинуться в Богемию, то удастся не только сдержать обещание, данное курфюрсту Саксонии, но и заставить противника вступить в открытый бой. Моравию и Австрию получится отвоевать только под Прагой.

В конечном счете Бюкуа согласился с этими продуманными и убедительными доводами, хотя и весьма неохотно. Объединенная армия прошла через Дрозендорф — важный стратегический пункт на стыке Богемии, Нижней Австрии и Моравии, где был оставлен гарнизон — а затем через Вайдхофен, Гмюнд и Грацен добралась 22 сентября до Будвайса. Опираясь на эту крепость, Марадас летом 1620 года вел достаточно удачную малую войну против Мансфельда; теперь он со всеми почестями встретил товарищей по оружию. Марадас лично поскакал навстречу герцогу, а потом провел союзную армию мимо своих испанцев и валлонов, выстроившихся в боевом порядке и дававших залпы в воздух.

В Будвайсе союзники остановились на три дня — это время было использовано для раздачи продовольствия и обсуждения дальнейших действий. Из Вены к Максимилиану поступила просьба о помощи: Бетлен Габор хотел короноваться в Пресбурге венгерской короной и угрожал австрийской столице. Дампьер, который до этого находился в рядах союзной армии, взял на себя командование тремя группировками, собиравшимися в районе Вены. Союзная армия отправила ему на помощь один императорский полк и один полк лигистов. Чтобы не ослаблять ударную мощь своих войск, Максимилиан назначил для выполнения этой миссии оставленный в Линце полк барона Анхольта[27].

Герцога не слишком заботила угроза Вене: город уже удачно пережил два вражеских налета и наверняка сможет теперь, при более благоприятных условиях, сопротивляться венгерской коннице до тех пор, пока в Богемии не произойдет решающее сражение. У Максимилиана хватало своих забот. То, что армия сравнительно легко добралась до Будвайса, являлось немалым успехом. Хотя численность полков сократилась, подкрепления были уже в пути. Семь тысяч солдат полковника Хаймхаузена, оставшиеся в Баварии, уже шли через перевалы Богемского леса. Три тысячи вюрцбургских солдат 6 сентября добрались до Штраубинга. Было также известно, что курфюрст Саксонии вторгся в Лаузиц, а Спинола захватил почти все города Нижнего Пфальца и левый берег Рейна.

Марадас с небольшим гарнизоном остался в Будвайсе, а союзная армия 24 сентября вновь пришла в движение. Она двинулась на северо-запад: императорские полки слева, баварцы справа на приличном расстоянии друг от друга. Разделение сил союзников в тот момент не несло в себе никакой опасности, командующие знали местоположение богемских войск. Бюкуа по пути захватил Прахатиц, Максимилиан — Воднян. 30 сентября был взят Писек, и там обе армии встретились снова.

Грубость и озверение тогдашней солдатчины ярко проявили себя в этом походе. Склонность лигистских солдат к бесчеловечной жестокости уже проявила себя в ходе десятидневных погромов при вступлении в Верхнюю Австрию. Однако Максимилиан и Тилли стремились с величайшей строгостью обуздать их. Поэтому действия лигистских войск в несчастной Богемии еще имели некий оттенок человечности, которого солдаты Бюкуа уже давно лишились[28]. Духовник императорского генерала в своей обычной наивной манере рассказывает нам, что только в Прахатице и Писеке было перебито 2700 человек. Не щадили ни мужчин, ни женщин, ни старых, ни молодых. Жертвами солдатской ярости становились даже католики и сторонники императора. Правоверные тоже должны пройти испытание, чтобы стать достойными Небес, — это утешение иезуита Фицсимона напоминает знаменитые слова эпохи Альбигойских войн: «Убивайте всех, Господь узнает своих!»

Среди солдат Бюкуа особой дикостью, варварством и жестокостью отличались поляки. Польский король Сигизмунд, приходившийся Фердинанду II зятем, из добрых чувств к своему родственнику и во имя католической веры отправил императору военную помощь. Папа Павел V лично просил короля прислать войска, и в январе около 4000 польских солдат прибыли в Вену. Уже там, буквально на глазах императора, они вели себя так, что отовсюду слышались жалобы на их бесчинства. Легкая польская конница должна была стать противовесом венгерским кавалеристам. Но, несмотря на всю свою личную храбрость, она не справлялась с этой задачей[29]. Свидетельством тому служат многочисленные успешные набеги венгров.

Снабжение лигистской армии было организовано так хорошо, как это только было возможно в тех условиях. Из Фрайштадта к армии через регулярные промежутки времени отправлялись колонны повозок с продовольствием. Мы часто читаем в источниках о том, что герцог останавливал наступление, чтобы дождаться подвоза. Ничего подобного в императорской армии не наблюдалось. Казаки Бюкуа день и ночь прочесывали местность в поисках добычи и еды, занимаясь этим даже на виду у противника. Они не делали никаких различий между друзьями и врагами. Все это сильно возмущало баварского герцога, который опасался возмездия Господа за столь варварские действия. Разнузданность поляков подавала пример другим императорским солдатам — отбросам практически всех европейских наций. Они захватили Писек в разгар переговоров между их генералом и богемским комендантом города — без приказа, только из желания грабить и убивать. Максимилиан и Бюкуа (с обнаженной шпагой) напрасно пытались пресечь их бесчинства[30].

Польская вспомогательная конница была известна внутри страны и далеко за ее пределами под именем казаков. Они принадлежали к кавалерийскому подразделению, созданному в 1606 году польским дворянином Иосифом Александром Лисовским. Если не считать довольно многочисленного обоза, ядро этой кавалерии образовывали почти исключительно польские дворяне. К ним присоединялись представители всех сословий и наций, населявших тогдашнюю Польшу. Свое вооружение и способ ведения боя они позаимствовали у малороссийских казаков. Так называемые запорожцы, жившие на нижнем Днепре южнее Киева, также присутствовали в рядах польской вспомогательной кавалерии.

1 октября на военном совете было принято решение двинуться прямо на Пильзен. Нельзя было оставлять эту важную крепость с большим гарнизоном на левом фланге наступающей армии. В то же время фактически отсутствовали шансы быстро взять Пильзен штурмом, учитывая то небольшое число тяжелых орудий, которое имелось в распоряжении армии. Достаточного количества войск для осады у союзников также не было, и решение повернуть на Пильзен можно объяснить только тем, что они надеялись решить дело миром. 11 октября обе армии через Стракониц, Гораздовиц, Грюнберг и Бловиц добрались до Стиновица, где остановились на одиннадцать дней. Бюкуа отправил к Мансфельду для переговоров подполковника Карпезона, взятого в плен при Гарсе. В итоге Мансфельд в обмен на выплату ста тысяч флоринов из герцогской кассы обещал придерживаться нейтралитета. Стороны проявили взаимную вежливость: Максимилиан передал Мансфельду без выкупа его пленных гвардейцев, а тот в свою очередь отправил баварцам провиант из Пильзена.

Поведение Мансфельда в этой ситуации демонстрирует как остроту его ума, так и скверный характер. Христиану Ангальтскому и Фридриху V он объяснял переговоры с противником тем, что хотел выиграть время. Мансфельду действительно удалось обмануть короля, графа Турна и других легковерных людей. Но князь Ангальтский не доверял ему и отправил в Пильзен полковника Пеблисса. В ответ Мансфельд отправился в Рокицан к королю, начал там разыгрывать глубоко оскорбленного человека и требовать отставки.

В Литтице к баварскому герцогу прибыл пфальцский подполковник Бальтазар Якоб фон Шламмерсдорф. Он привез с собой просьбу короля Фридриха V о личной встрече. Герцог ответил согласием, однако только при условии отказа Фридриха от богемской короны. На этом последняя попытка примирения и завершилась. Вскоре Максимилиан узнал, что его резервный корпус под командованием Хаймхаузена (6600 пехотинцев и 1700 всадников) успешно прибыл в Богемию и вместе с Марадасом захватил укрепленные города со множеством пушек в тылу союзной армии.

22 октября последняя продолжила свое движение на север. Союзники прошли чуть западнее Пильзена; со стен и крыш домов за ними наблюдали многочисленные зеваки. Как обычно, баварцы двигались слева, а имперцы справа, сохраняя контакт с противником. Поэтому весьма примечательно, что Тилли впоследствии упрекал императорского генерала в том, что он постоянно просил помощи у лигистов[31].

26 октября союзники добрались до Краловица. Здесь они оказались в самой большой опасности за всю кампанию. Баварский герцог принял решение покинуть армию и вернуться в свои земли. Мы знаем, что уже в Линце его свита начала редеть. По мере усиления военных тягот росла и смертность. И теперь, в конце октября, герцог остался практически в одиночестве. Большая часть тех, кто вместе с ним покинул Мюнхен, лежали в могиле, в лазаретах или находились на пути домой[32]. До Пильзена «почти вопреки природе» стояла прекрасная осенняя погода, дни были теплыми и солнечными. Теперь осень продемонстрировала свою неприятную сторону. Внезапно выпал снег «глубиной по пояс», и о быстром завершении кампании не приходилось и думать. Начиная с захвата Писека, достигнутое с таким трудом согласие с Бюкуа вновь повисло на волоске. Баварский герцог привык к повиновению и строгой дисциплине: однажды он чуть не приговорил одного капрала к смерти за то, что тот назвал неправильный пароль. Постоянные колебания и опоздания Бюкуа, медлительность его маршей и тому подобные вещи постепенно переполнили чашу терпения Максимилиана. Естественные последствия низкой дисциплины императорских войск он принимал за намеренные задержки, за проявления непокорности со стороны генерала.

Нежелание Бюкуа продолжать кампанию становилось тем временем все более явственным. Он считал Прагу неприступной, указывал на резкое ухудшение погоды и все время возвращался к своему любимому проекту — занять зимние квартиры в богатой и еще не разграбленной Моравии. Однако Максимилиан отвергал эту мысль. Он считал, что зимовать можно только в окрестностях Пильзена — а лучше прямо двинуться на Прагу и искать решения там. Напряженность в отношениях двух командующих достигла такого уровня, что генералы Максимилиана стали просить его покинуть армию, чтобы обеспечить единство командования.

Кроме того, герцог отвергал любой комфорт. Ежедневно он присутствовал на мессе на глазах у своих солдат. Его советники жаловались, что он заваливает их работой и сам трудится день и ночь, не давая покоя ни себе, ни другим. Физическая усталость, горечь от потери верных слуг, неприязнь к чинимым имперцами насилиям и раздражение из-за действий Бюкуа влияли на настроение Максимилиана. Если он все же остался с армией, то отнюдь не потому, что его уговорил Бюкуа; тот, кто станет утверждать подобное, ничего не понимает в характере гордого герцога. Это произошло, поскольку императорский генерал отказался от своих планов в отношении Моравии и согласился энергично содействовать исполнению замыслов баварского командования. Когда 27 октября союзные армии двинулись на Зеномат, им следовало радоваться тому, что в их рядах еще находился тот человек, без которого будущее католического дела стало бы весьма неопределенным. В три часа дня 27 октября баварцы впервые столкнулись с главными силами противника[33].

После того, как Бюкуа соединился с баварцами, Христиан Ангальтский двинулся от Эггенбурга к Дрозендорфу. Неожиданное падение Хорна вынудило его продолжить отступление: он оставался верен своей стратегии уклонения от решающей битвы. Христиан двинулся в Моравию, надеясь, что противник последует за ним. Богемский главнокомандующий рассчитывал, что непогода принесет ему спасение, которого он не мог ожидать от своих ненадежных солдат, а также алчных и близоруких богемских баронов. Повернув на Знайм, Христиан правильно оценил стратегические соображения Бюкуа; однако Максимилиан перечеркнул его замысел. Увидев, что уловка не удалась, богемский командующий двинулся на Моравский Будвиц и достиг Нойхауса в Богемии чуть раньше, чем союзники достигли Будвайса. От Нойхауса армия двинулась к Табору, где Христиан серьезно заболел, после чего 28 сентября выступила в направлении Мюльхаузена, пересекла Молдау и 5 октября добралась до Бильчица в пяти милях юго-восточнее Пильзена. Богемское войско находилось в тот момент на одной широте с неприятелем, их разделяло всего несколько часов пути. Настроение в штаб-квартире князя Ангальтского было подавленным, надежды на успех таяли одновременно с тем, как они росли в стане католиков. Впрочем, в богемском лагере, «полном дворян и благородных господ», этого не замечали.

17 октября Фридрих V, совершая рекогносцировку в районе Пильзена, чуть не наткнулся на вражескую армию. Король не имел никакого понятия о планах противника, хотя длительная пауза в действиях врага уже давно должна была открыть ему глаза на происходящее. После прибытия короля в штаб-квартиру Христиан Ангальтский продолжал избегать серьезного столкновения противника. Складывается впечатление, что присутствие Фридриха V вообще не слишком воодушевило солдат. И это вполне естественно: король не умел производить внешнее впечатление и охотнее всего играл со своими детьми. Он не находил ничего зазорного в том, чтобы купаться в Молдау среди простых людей и не особенно любил войну. А ведь даже самый простой солдат способен быстро и точно понять, находится ли его монарх в рядах армии по своему искреннему желанию или с большой неохотой.

В итоге сближение двух армий было отмечено лишь обычными стычками легкой кавалерии, в которых венгры демонстрировали свое превосходство над поляками. Последние сами признавали, что казаки лишились в этих схватках нескольких знамен. В ночь с 11 на 12 октября несколько тысяч венгров напали на деревню Лозина южнее Пильзена, где квартировал баварский подполковник Эрвитт с пятью сотнями нидерландских кавалеристов. Венграм удалось перебить значительное число вражеских солдат и поджечь деревню. В результате в баварской штаб-квартире началась такая суматоха, что сам Максимилиан на всякий случай вскочил на лошадь. 17 октября престарелый баварский генерал Александр фон Хассланг, заболев лихорадкой, покинул армию и направился в Баварию; в трех милях от Лудица венгерский отряд схватил его и, подвергая издевательствам, притащил в свой лагерь. Сын Хассланга, который должен был сопровождать отца, задержался за игрой в своей палатке и подоспел на полчаса позднее, чем следовало. Напрасно Максимилиан пытался спасти генерала, который так много сделал для баварской армии, и даже король Фридрих V и князь Христиан не смогли отнять его у венгров, которые ждали большого выкупа. Лишившись всякого ухода, Хассланг умер 24 октября; даже за его тело венгры потребовали тысячу флоринов.

От Бильшица богемская армия двинулась к Рокицану. 23 октября богемское командование узнало, что их противник накануне начал наступление от Пильзена. Замысел неприятеля стал понятен, и Христиан Ангальтский начал принимать срочные меры. Богемская армия выдвинулась к Мауту, и Фридрих V под прикрытием кавалеристов генерал-вахтмейстера Бубны на некоторое время вернулся в Прагу. Полковника Пеблисса послали в Бераун, чтобы он выяснил, можно ли отправить туда артиллерию и обоз. 25 октября армия прибыла в Унхошт, откуда она была готова либо двинуться на выручку Раконица, либо перекрыть противнику путь на Прагу. На следующий день она добралась до Страшица, и уже там выяснилось, что католики угрожают Раконицу. Пехотный полк Ангальтского-младшего с четырьмя конными ротами герцога Вильгельма Веймарского и несколькими ротами ополчения тут же двинулся в путь, чтобы занять и укрепить «очень важный и сложный проход» в получасе пути западнее Раконица. За этим передовым отрядом вскоре последовала вся армия; кавалерийский полк Ангальтского-старшего двигался в арьергарде. Едва богемцы заняли позиции у Раконица, как показались баварцы.

Тем временем к армии присоединился и король Фридрих V, вернувшийся из Праги. Последнюю ночь он провел в городишке Корнхаус и появился во второй половине дня 27 октября как раз вовремя для того, чтобы увидеть первый серьезный бой.

Максимилиан лично сопровождал баварский авангард — 10–12 рот пехоты и 1200 кавалеристов. Увидев вражескую конницу у рощи западнее Раконица, он немедленно приказал занять важную высоту и завязать бой передовыми частями до подхода основных сил. Через час на поле боя появились пехотные колонны Тилли. Богемцы были утомлены последними трудными маршами и не демонстрировали большой энергии.

Ночью герцог установил на захваченной высоте две пушки и перебросил туда пехотное подкрепление. Сразу же после начала боя он послал к графу Бюкуа сообщить о присутствии врага. Имперцы в этот день маршировали на милю левее баварцев. Вечером граф прибыл к лигистской армии в сопровождении своей охраны; командующие договорились сосредоточить все свои силы на следующий день. Однако 28-го имперцы не появились, и Максимилиан отправил баварцев в атаку, как только рассеялся утренний туман. Итог был не слишком впечатляющим: по словам современника, баварские солдаты попросту бежали с поля боя. На следующий день сильный туман сделал боевые действия невозможными, и обе стороны готовились к продолжению схватки.

Христиан Ангальтский и граф Гогенлоэ решили провести разведку боем в направлении вражеских позиций под прикрытием мушкетеров. Тем временем союзные командующие, приказав баварцам подойти ближе к Раконицу, обозревали с холма богемский лагерь. Прямо перед собой, то есть к западу от Раконица, они видели изрытую лощинами гору, вершина которой была покрыта редким хвойным лесом; среди деревьев расположился кавалерийский полк графа Гогенлоэ, роты Ангальтского-старшего, несколько сот мушкетеров — в общей сложности примерно 1500 богемских солдат[34]. Максимилиан и Тилли хотели атаковать эту гору с юга, но Бюкуа убедил их, что удар с запада имеет больше шансов на успех. Имперцам в этот день пришлось пройти сложный путь: сообщалось, что три их пушки перевернулись по дороге, и поэтому на месте был только неаполитанский полк под командованием Карло Спинелли. По просьбе герцога Бюкуа передал его в распоряжение Максимилиана.

Первой в бой вступила легкая польская кавалерия. Тем временем Тилли построил ударную группировку. В авангарде должен был идти Спинелли, за ним полк Герлиберга и несколько эскадронов лигистской кавалерии под командованием полковника Кратца фон Шарфенштейна. Позади них стояла в боевых порядках вся баварская армия. Вперед были отправлены мушкетеры, которые подтвердили наличие противника в роще и открыли по нему огонь. Ожесточенный бой за гору продолжался несколько часов. В тактическом отношении он был весьма прост: роты одна за другой вступали в схватку с противником, на угрожаемые участки направлялись подкрепления. Итальянцы показали себя достойными своей старой военной славы, они же понесли и наибольшие потери. Майнцские всадники под командованием Кратца[35] также сполна выполнили свой долг. Их командир лично застрелил знаменосца гвардейской роты Ангальтского и захватил расшитый золотом штандарт. Хотя богемцы значительно уступали противнику числом, они храбро держались. Особенно пехота дралась с исключительным упорством, и графы Турн и Шлик едва не попали в плен. Хуже показали себя кавалеристы из полка Гогенлоэ. Их командир, барон Теодор фон Дона, брат известных пфальцских дипломатов Ахатиуса и Кристофа, был ранен в шею и скончался на следующий день. Баварская артиллерия, стрелявшая гранатами «или железными разрывными ядрами», продемонстрировала свое превосходство над богемской. Поскольку князь Ангальтский не планировал удерживать гору любой ценой, он отвел с нее войска еще до полудня.

Радость Максимилиана по поводу одержанной победы наверняка была большой. Герцог считал, что наголову разгромил бы противника, если бы имперцы подоспели вовремя. Он постоянно посылал гонцов, чтобы поторопить Бюкуа. Однако императорские полки подоспели только через два часа после окончания боя. Они развернулись левее баварцев и отбросили трехтысячный богемский отряд, пытавшийся занять позиции на болотистой равнине.

В течение ночи обе армии сосредоточились и начали окапываться. Имперцы были защищены от огня вражеской артиллерии складками местности. В баварской штаб-квартире царило недовольство союзником, который так долго медлил, даже старшие офицеры открыто говорили о том, что Бюкуа намеренно стремился к поражению герцога, поскольку не хотел, чтобы Максимилиан за несколько месяцев достиг большего, чем он сам за несколько лет.

Позиции сторон выглядели следующим образом. Богемцы заняли холм западнее Раконица, который был ниже, чем захваченная католиками гора. Между этими двумя вершинами, чуть левее богемских позиций и прямо перед баварцами, были расположены маленькая церквушка и кладбище, окруженное каменной стеной. Имперцы были отделены от противника глубокой низиной. Источники не сообщают о том, что баварцы укрепляли захваченную гору: очевидно, расстояние от нее до богемских позиций было слишком велико для тогдашней артиллерии. Как баварцы, так и имперцы строили в ночь на 31 октября укрепления на равнине. Тилли приказал возвести валы, чтобы по возможности установить пушки на такой же высоте, что и противник. Солдаты Бюкуа копали траншеи.

Утром 31 октября Максимилиан вместе с высшими офицерами обеих армий приблизился к вражеским позициям. Пушечное ядро оторвало обе ноги у сопровождавшего его барона Филиппа Макса Фуггера. Рекогносцировка показала, что богемцы избрали столь удачную позицию и укрепили ее так хорошо, что успех атаки сомнителен, а потери наверняка окажутся большими. По всей видимости, Христиан Ангальтский намеренно не стал тратить силы во вчерашнем сражении, чтобы привлечь как можно больше солдат к земляным работам. Баварцы пришли к выводу, что ничего не выиграют, даже если будут год стоять перед вражеской армией. В итоге командующие решили обойти позицию противника и двинуться прямо на Прагу. При этом они понимали, что несколько дней придется потратить на стычки и отдых солдат.

Нехватка продовольствия тем временем снова становилась угрожающей: в лагере уже пять дней не было хлеба. Даже Бюкуа оказался вынужден попросить лигистов поделиться припасами[36]. Ситуация с мясом была немного лучше: солдаты жарили кровавые ломти на кострах. Маркитанты продавали по высокой цене кислое вино. Как и в худшие дни кампании в начале сентября, быстро росло число заболевших. Целая толпа баварских придворных покинула армию в эти дни. Укрепления обеих сторон находились достаточно близко друг от друга, и солдаты переругивались с типичным юмором ландскнехтов. Серьезных боевых операций не предпринималось; в час пополудни, когда рассеивался туман, ежедневно начиналась артиллерийская и ружейная перестрелка. Учитывая короткий световой день, длилась она недолго и большого вреда противнику не наносила. Бюкуа несколько раз попытался атаковать находившихся напротив него венгров. Между последними и служившими в императорской армии валлонами и итальянцами существовала жесточайшая взаимная ненависть; они не брали друг друга в плен. 2 ноября попытка атаки провалилась, поскольку колонны имперцев разворачивались слишком медленно. 4-го венгры получили заранее сведения о планах противника, и, когда имперцы перешли в наступление, открыли плотину. Вода хлынула в низину и доходила солдатам Бюкуа до груди. Поскольку венгры отошли на высоты, атаку пришлось прервать.

Более успешными оказались действия баварцев. Упомянутую выше церквушку на нейтральной полосе занимало около трех десятков богемских мушкетеров. Они доставляли серьезные неудобства, поскольку отрезали баварцев от воды. Именно поэтому Максимилиан решил в День всех святых захватить церковь. После безрезультатной артиллерийской подготовки (одно-единственное ядро попало в крышу здания) добровольцы из всех полков (в том числе неаполитанцы Бюкуа) сначала открыли огонь из лощины, а затем по сигналу бросились вперед. Перепрыгнув через стену кладбища, они смогли перебить весь гарнизон. Подготовка баварцев к этой атаке была прекрасно видна с главной богемской позиции, но там предпочли принести маленький гарнизон в жертву, лишь бы не подвергать себя опасности.

Во вторник Ъ ноября прибыл долгожданный провиант, а также боеприпасы и деньги из Баварии. Причина задержки заключалась в том, что Максимилиан получил известие о намерении противника перехватить конвой в районе Пильзена. В ночь на 24 октября герцог отправил двух курьеров к полковнику Линдело, командовавшему этим обозом, с приказом остановиться на баварской границе, пока опасность не минует. Слишком многое зависело от безопасного прибытия провианта. Линдело получил приказ в открытом поле у Пласса; полковник немедленно повернул назад и отошел к Таусу, чтобы позднее вновь пуститься в путь. Провиант должны были встречать 29 кавалерийских рот и 500 мушкетеров; на помощь им выслали еще 14 лучших кавалерийских рот. Эти предосторожности оказались отнюдь не напрасными. В одном из лесов венгры атаковали конвой с трех сторон, перебили часть охраны, однако в конечном счете вынуждены были отступить под огнем нидерландских мушкетеров.

4 ноября к лигистам прибыло долгожданное подкрепление: отряд епископа Бамберг-Вюрцбургского, Иоганна Готфрида фон Ашхаузена, который до этого под руководством Бальтазара де Марадаса занимался захватом крепостей в тылу союзной армии. Численность этого отряда под командованием полковника Бауэра фон Айзенэка[37] составляла 2500 пехотинцев и 600 кавалеристов. Вечером того же дня имперцам грозила большая беда: когда Бюкуа, как обычно, объезжал свою передовую линию в красной одежде — прекрасная цель, заметная издали — мушкетная пуля попала ему «в сокрытое место». Генерал сохранил присутствие духа; его отвезли в ближайшую деревню, причем он по пути еще посетил князя Максимилиана Лихтенштейнского. Бюкуа не сложил с себя полномочия командующего, а продолжал распоряжаться как ни в чем не бывало. Его рана оказалась не смертельной, однако он на долгое время лишился возможности ездить верхом. Ему пришлось следовать за армией на повозке, что отнюдь не ускоряло ее движение.

Распределив продовольствие, обе армии 5 ноября в соответствии с договоренностями двинулись от Раконица на Прагу. В этот момент пришло известие о том, что накануне городок Лаун сдался небольшому смешанному отряду под командованием императорского полковника Альбрехта фон Валленштейна. В результате левый фланг наступающих был полностью прикрыт. По словам очевидцев, солдаты католического войска были в хорошем настроении. Развевались знамена, оружие сверкало на ярком осеннем солнце.

Ближе к двум часам дня 5 ноября богемцы обнаружили отход противника. Союзники оставили некоторое число мушкетеров на опушках рощ. Однако их быстро оттеснили, и венгры пустились вслед за врагом, чтобы выяснить его намерения. Тем временем король собрал на военный совет своих генералов. Князь Ангальтский полагал, что противник идет на Прагу и его нужно любой ценой опередить. Старший Турн прервал командующего, заявив, что это невозможно. Он готов поспорить на свою собственную голову, что противник не пойдет прямо на столицу, а сначала попытается захватить в своей обычной манере все ближайшие города. Не Прагу нужно защищать, а ее окрестности! В итоге решение так и не было принято.

Вечером от венгерских разведчиков поступили донесения, не оставлявшие сомнений относительно направления движения католиков. Теперь нужно было действовать быстро. Ночью граф Турн-старший со своим полком был отправлен в Прагу. Солдаты охотно, не требуя ни отдыха, ни пищи, преодолели отделявшие их от столицы семь миль. Турн был выбран для этой миссии, поскольку он носил титул бургграфа Карлштейна и в качестве такового должен был защищать находившуюся в Праге корону. Это отлично показывает, насколько большую роль играли средневековые традиции даже в тот критический момент. Оставшаяся часть богемской армии пустилась в путь утром 6 ноября.

Поскольку хорошая дорога на Прагу была занята противником, богемская армия оказалась вынуждена идти неторными тропами через лес. Чтобы ускорить марш, князь Ангальтский приказал отправить обоз в Берауне, где он был защищен от вражеских рейдов рекой. Двигаясь форсированным маршем, Христиан смог на полдня опередить противника. В полдень 7 ноября богемская армия вышла из лесов на открытое пространство между Друзецем и Унхоштом: сначала кавалерия, а несколько часов спустя и пехота. До Праги оставалось всего две мили, противника не наблюдалось. Здесь король вновь покинул свою армию, предположительно для того, чтобы поприветствовать в столице английского посланника. По другой версии, он хотел ускорить доставку денег, провианта и одежды. Князь Ангальтский попросил монарха как можно быстрее доставить из Праги материалы для строительства укреплений на Белой горе.

Сразу же после отъезда Фридриха V, когда Христиан отдавал распоряжения относительно расквартирования своих полков, венгры сообщили, что союзные католические армии быстро движутся к Праге по большой дороге. Войско было тут же поднято по тревоге и построилось в боевые порядки. Вражеский авангард остановился, начались небольшие стычки. Еще до наступления темноты князь Ангальтский направил 500 мушкетеров в сторону Праги для обороны важного дефиле. Ночью богемский командующий принял решение продолжить отход к столице.

Сделать это было довольно сложно, поскольку богемцы расположились на равнине, а их противник в лесу. Тем не менее в восемь часов вечера отход начался с соблюдением величайшей тишины. Чтобы ввести противника в заблуждение, были оставлены солдаты, поддерживавшие огонь бивачных костров. Возможно, вопреки воле командующего венгры подожгли несколько окрестных деревень. Пламя пожаров ярко освещало местность. За час до полуночи богемская армия добралась до Белой горы.

Солдаты сильно устали, многие просто легли на землю и уснули. Жители Праги тоже спокойно спали — многие из них в последний раз. Для приема отходящей армии не было сделано ровным счетом ничего. Восемью днями ранее сословия отправили немного одежды и хлеба для солдат в Ракониц. Но никаких денег не было выплачено ни тогда, ни сейчас. Никто не пошевелил даже пальцем для строительства укреплений на горе, никто не поприветствовал подошедшую армию. Даже сами богемские вожаки не верили в то, что битва состоится. Они знали осторожную стратегию Бюкуа и считали, что после столь утомительных маршей невозможно убедить солдат атаковать противника, занявшего позиции на высотах. В результате вся богемская армия в течение нескольких часов наслаждалась заслуженным отдыхом. Только венгры и несколько немецких эскадронов не стали взбираться на гору и остались у ее подножия в деревне Русин. По свидетельству одного из очевидцев, освещенная ярким светом луны Белая гора выглядела в эту ночь восхитительно.

Объединенная католическая армия начала движение только во второй половине дня 5 ноября из-за сильного тумана. Перед этим императорские и баварские генералы-артиллеристы, квартирмейстеры и другие командиры разведали дорогу через лес. Для прикрытия отхода были оставлены двести лотарингских мушкетеров Флоренвиля. Для большей безопасности обе армии должны были прийти в движение одновременно, после чего в назначенном месте развернуться в боевые порядки и продолжить наступление привычным образом — баварцы слева, имперцы справа. Когда баварцы добрались до назначенной им точки сбора, они некоторое время ждали прибытия императорских полков и прочесывали окрестные леса. Выяснилось, что всякий контакт с богемцами потерян и на много часов пути вокруг нет ни единого вражеского солдата. Чувствуя себя в полной безопасности, Тилли приказал продолжить марш. Баварцы при этом значительно отклонились вправо, и, проходя через лес, Тилли получил от Бюкуа известие о том, что лигисты заняли предназначенную для него дорогу и должны ее освободить. Баварский генерал высокомерно ответил, что солдаты герцога Баварии следовали приказам своих командиров, которые прекрасно знают, что имперцы должны идти правее — вдоль долины и прудов. Бюкуа счел, что Тилли намеренно хочет оскорбить его и специально перекрыл ему путь. На самом деле баварец действительно был отчасти виноват в произошедшем[38]. Имперцы в результате добрались до назначенных им квартир в Лишане только глубокой ночью.

Бюкуа лично отправился к Максимилиану, чтобы согласовать с ним план на следующий день. Было достигнуто соглашение о том, что баварцы останутся впереди, поскольку пропуск имперцев мимо их огромного обоза занял бы слишком много времени. И все же путаницы хватало. 6 ноября баварцы своевременно добрались до Страшица, захватив по пути 30 повозок с провиантом и перебив две сотни венгров, которые их прикрывали. Короткое сопротивление маленького гарнизона Страшица было быстро сломлено. Имперцы же добрались до этого населенного пункта только к пяти часам утра 7 ноября. Бюкуа утверждал, что виной тому был огромный баварский обоз, забивший все дороги, и объяснял задержку с выступлением своих войск 7 ноября их поздним прибытием; солдатам нужно было предоставить хотя бы короткий отдых. Тилли, напротив, заявлял, что виной всему низкая дисциплина имперцев, их обычная медлительность и лень. Сам Бюкуа прибыл в Страшиц уже в девять часов вечера, приказал перебинтовать свою рану, немного отдохнул и в полночь вновь сел в экипаж, чтобы догнать авангард. В Страшице граф также получил от Тилли известие о том, что богемская армия идет на Прагу — возможно, еще есть шанс ее опередить. Союзники решили оставить в Страшице основную часть обоза и утром как можно раньше пуститься в погоню за врагом. Однако в свете вышесказанного представляется вполне естественным, что эту договоренность не удалось воплотить в жизнь.

С рассветом баварцы выдвинулись к месту сбора и несколько часов ждали «с большим недовольством» своих союзников. Наступил полдень, а имперцы все не появлялись. Максимилиан разозлился и отправил гонцов в Страшиц; те застали императорских солдат спокойно отдыхающими на своих квартирах. В это же время баварские дозоры из района Тухловица сообщили о появлении трех или четырех конных отрядов противника; как мы уже знаем, это была вышедшая из леса кавалерия богемской армии. Она находилась уже неподалеку от места, назначенного союзниками в качестве точки сбора. Надеясь на скорый подход Бюкуа, Максимилиан решил понемногу начать движение. Когда богемская кавалерия заметила наступление баварцев, она отошла к основным силам армии у Унхошта.

Герцог последовал за отступающим противником, но двигался медленно, опасаясь засады. Внезапно, поднявшись на высоту, он увидел перед собой всю вражескую армию в боевом построении. Она стояла на равнине в невыгодных для себя условиях. Максимилиан немедленно поспешил к своим полкам и лично помог их построить. Конные гонцы поскакали к Бюкуа, чтобы сообщить о представившейся союзникам прекрасной возможности и поторопить имперцев. Максимилиан уже давно всем сердцем желал сражения, он сильно сожалел о том, что не удалось дать решительный бой у Раконица! Теперь наконец появилась возможность одним ударом решить судьбу кампании, если только имперцы появятся вовремя.

Полдень давно прошел, а ноябрьские дни коротки. Атаковать превосходящие, особенно в кавалерии, силы противника одной только лигистской армией стало бы безумием, а Максимилиан по природе своей не был расположен к риску. Он бросал страстные взгляды в сторону Страшица. Однако, как писал Тилли, императорские полки прибывали поодиночке, и это заняло столько времени, что наступила ночь и благоприятная возможность оказалась упущена. Герцог был очень зол по этому поводу, и даже императорские полковники и офицеры испытывали сожаление. Насколько велико было недовольство Максимилиана, показывает тот факт, что составленная в весьма дипломатичных выражениях баварская официальная история кампании описывает этот день весьма жесткими словами.

Баварская армия до наступления ночи оставалась на своем месте, отделенная от врага лишь небольшой возвышенностью. Ее предводители не подозревали, что богемцы как раз начали отход к Праге, и думали о том, чтобы начать строительство укреплений на этой возвышенности и разместить там свою артиллерию, которая смогла бы господствовать над полем боя. В девять часов вечера Тилли вместе с генералом баварской артиллерии Александром бароном Грооте[39] отправился к кавалеристам, находившимся на передовой. В процессе рекогносцировки оба генерала заметили, что бивачные огни противника будто бы стали более тусклыми. Тилли поскакал с кавалеристами вперед и, все еще испытывая некоторые сомнения (признак того, как искусно богемцы замаскировали свой отход), отправил на разведку капитана с двадцатью всадниками. Последние вскоре вернулись с сообщением о том, что противник оставил свой лагерь и, похоже, не в лучшем порядке отходит к Праге.

Тилли немедленно поспешил в штаб-квартиру герцога и сообщил ему о происходящем, а также высказал свое мнение. Максимилиан одобрил намерения своего генерала и заявил, что противника надо немедленно преследовать; он также приказал известить обо всем Бюкуа. Поскольку последнее задание являлось весьма важным, Тилли лично отправился вместе с бароном фон Грооте в штаб-квартиру императорского полководца. К своему большому раздражению, баварский генерал узнал, что Бюкуа уже в курсе отхода богемцев[40] и отправил полковника Гошье для наблюдения за ними. Когда Тилли сказал, что герцог желает преследовать врага и попытаться под покровом ночи отбить у него пушки, граф возразил, что считает это невозможным, поскольку его солдаты очень устали, к тому же их квартиры разбросаны на большом пространстве — пока они соберутся, враг уже уйдет. Однако Бюкуа выразил уверенность, что Гошье сумеет навредить врагу. На это Тилли ответил, что Гошье со своими пятьюстами всадниками ничего не сможет сделать богемцам с их сильной кавалерией. Речь всегда шла о том, что нужно идти на Прагу, чтобы преследовать врага и использовать благоприятную возможность для удара. Теперь время пришло, и упускать шанс нельзя. Убедил ли его баварский генерал или он переменил мнение самостоятельно, только Бюкуа все-таки приказал своим солдатам начать наступление.

Как мы уже знаем, венгры и часть немецкой кавалерии богемской армии расположилась на ночь с 7 на 8 ноября в деревне Русин у подножия Белой горы. Бюкуа узнал об этом и последовал старому правилу испанской школы. Как говорил Мендоса, если лагеря враждующих армий расположены поблизости друг от друга, опытный и умелый командир найдет способ ослабить противника; он должен организовать ночную вылазку отряда аркебузиров и алебардщиков под командованием проверенного, храброго и умного солдата. Бюкуа сформировал отряд из 500 всадников и 1000 валлонских пехотинцев и доверил его старому ветерану с тридцатилетним стажем — бургундскому полковнику Гошье. На рассвете отряд добрался до деревни Русин и устроил жестокую побудку венграм, не потрудившимся выставить дозоры. Суматоха была усилена еще и тем, что венгерский командир Борнемисса был несколько дней назад ранен и находился в Праге. Валлоны устроили кровавую месть за все зло, которое им причинили венгры. Пощады они не давали, пленных не брали; барон Петерсгейм собственной рукой вышиб из седла командовавшего венграми дворянина. Было перебито около 200 человек, захвачено около 1000 лошадей и много имущества, в том числе большой железный сундук, доверху набитый дукатами. При свете от горящей деревни венгры сломя голову бежали вверх по склону горы[41].

Шум боя, зарево пожаров и спешащие вверх по склону беглецы вызвали суматоху в богемском лагере. Князь Ангальтский считал, что венгры еще этой же ночью бежали бы прочь, если бы знали дорогу. Проявления паники были отмечены даже у нескольких богемских пехотных полков, которые до этого не подавали никаких признаков слабости. Командующий поговорил с солдатами и успокоил их. Однако само происшествие выглядело недобрым предзнаменованием. Отдыхать этой ночью богемцы больше не смогли. Все, кто еще оставался у подножия горы, спешно поднялись наверх. До наступления дня армия находилась в полной боевой готовности.

Еще до начала вылазки баварская армия начала выдвижение из района Тухловица. Максимилиан лично сел на лошадь около полуночи и возглавил колонну. Рассвет баварцы встретили у деревни Гостивиц. Здесь находившийся в авангарде Тилли получил известие о том, что на той стороне деревни уже началась схватка с вражескими форпостами, и приказал остановиться. Он хотел сперва известить обо всем герцога и дождаться остальную часть армии. Для поддержки передового отряда и наблюдения за противником Тилли приказал барону Иоганну Якобу фон Анхольту с 200 всадниками выдвинуться на другую сторону деревни; вскоре он и сам отправился туда же. Гостивиц с востока окружен низкими холмами, с которых открывается вид на Белую гору.

Если смотреть на Белую гору с запада, то видишь перед собой цепочку из трех возвышенностей высотой до 1200 футов, разделенных долинами. Склоны двух северных сравнительно пологие, южная же самая высокая и самая крутая. Вся эта цепочка тянется с северо-востока на юго-запад. У подножия южной возвышенности находится деревня Реп; этот район имел большое значение для развертывания императорской армии. На юго-востоке Белая гора круто обрывается в долину Мотола и Кошира. У самой северной из трех возвышенностей находился окруженный стенами королевский зверинец, в котором был построен охотничий замок богемских королей в форме шестиконечной звезды — так называемая «Звезда». Эта часть Белой горы изрезана многочисленными оврагами: она сначала полого, затем довольно круто спускается к речке Шарка и расположенной позади нее деревне Русин. Белая гора представляет собой таким образом холмистое плато с более крутым западным склоном и более пологим восточным, обращенным к Праге. Оно поднимается среди равнины, напоминающей своим рельефом волнующееся море. За исключением одного места южнее «Звезды», подъем на Белую гору сам по себе нигде не представляет больших сложностей. В эпоху Тридцатилетней войны гору еще не застроили, ее поверхность была песчаной и неровной. В западной части имелись каменоломни, вершины местами покрывал густой кустарник. К западу от горы протекала небольшая речка Шарка, берущая свое начало в болотах между деревнями Литовиц и Бржве. Эта речка, которую еще называют Литовицким ручьем, течет мимо Гостивица, затем поворачивает на восток к Белой горе и у ее подножия резко устремляется на северо-восток. Далее она течет мимо Русина к Либоцу и Велеславину и впадает в Молдау у Подбабы неподалеку от Праги. Неподалеку от Репа, где речка резко поворачивает, через нее переброшен мостик, который сыграет большую роль в сражении у Белой горы. Именно для прикрытия этого прохода Христиан Ангальтский вечером 7 ноября отправил 500 мушкетеров. По нему следующей ночью вся богемская армия прошла к Белой горе. Возле своего устья Шарка превращается в быструю, даже бурную речку, но по равнине она лениво петляет. В 1620 году она была довольно широка и, хотя не представляла собой серьезного препятствия, все же могла задержать атаку. Обширные заболоченные участки тянулись вдоль обоих ее берегов. Между Русином и Белой горой оставалась лишь не слишком широкая полоса твердой почвы, на которой баварско-лигистская армия могла изготовиться к сражению.

Мы покинули Тилли в тот момент, когда он находился в первых рядах своих солдат у деревни Гостивиц. Посмотрев в сторону Белой горы, генерал обнаружил равнинный участок, хорошо подходящий для развертывания армии. После этого он вернулся к основным силам. Здесь Тилли встретил графа Бюкуа в экипаже и сообщил ему, что противник находится по ту сторону деревни. Граф заявил, что нужно остановить наступление и развернуть войска в боевое построение. Тилли возразил, что до деревни для этого нет подходящего места, а формации в любом случае не смогут сохранить свою целостность при движении через Гостивиц. После этого баварский генерал, не дожидаясь, пока удастся договориться с имперцами, направил свою армию через деревню. Как только первые батальоны и эскадроны баварцев показались на равнине, рассеянные по ней вражеские стрелки отступили за Шарку по упомянутому мостику.

Предположительно для того, чтобы не упустить время и возможность нанести врагу новый удар, Тилли приказал лигистской армии начать наступление с позиции восточнее Гостивица. Заметив, что передовые отряды ведут бой за мостик через Шарку, он отправил туда пехотный авангард. Мы не знаем, прислал ли Христиан Ангальтский подкрепление тем пятистам мушкетерам, которым он поручил оборонять мост. Весьма вероятно, что он не сделал этого, потому что когда крупные силы баварцев подошли к мосту, богемские мушкетеры отступили назад к основным силам. Одновременно они оставили без прикрытия южную вершину Белой горы, склон которой плавно спускается к деревне Реп.

Командир баварского авангарда генерал-вахтмейстер барон фон Анхольт пересек речку по мосту, не встретив никакого сопротивления, и занял упомянутую возвышенность. Таким образом баварцы оказались на позиции, которая была не ниже позиции противника — а возможно, даже и выше. Чтобы поддержать Анхольта, Тилли отправил через мост лотарингский полк под командованием полковника Флоренвиля, который занял позиции в кустарнике. Сам баварский генерал вернулся к основным силам, чтобы провести их тем же путем. Во время его отсутствия Анхольт обнаружил очень выгодную позицию на самой вершине возвышенности, рядом с каменоломней, и приказал полковнику Флоренвилю занять ее. Вернувшись, Тилли узнал об этом маневре и оказался весьма недоволен тем, что все произошло без его приказа; но лично осмотрев местность, генерал признал, что идея была хорошей.

Не все придерживались того же мнения. Бюкуа резко критиковал действия баварского авангарда. Он заявлял, что богемцы при желании могли бы с легкостью уничтожить передовой отряд. Мы потом увидим, что тактическая ошибка Тилли вскоре была обнаружена лучшими богемскими генералами, и не их вина, что Анхольт спокойно оставался на вершине, пока не подошла помощь. Барон однажды уже побывал в плену у Христиана Ангальтского[42]. Теперь он был весьма близок к тому, чтобы оказаться в том же положении снова. Основные силы баварцев даже не дошли до моста через Шарку, а имперцы находились еще дальше. Критика Бюкуа более чем справедлива. Одной-единственной мощной атаки богемской конницы хватило бы для того, чтобы сбросить солдат Анхольта в болота у подножия горы.

Бюкуа был далеко не одинок в своем суждении. Максимилиан, спешивший к основным силам своей армии, отправил вперед для рекогносцировки бывшего коменданта крепости Уденхейм, своего военного советника Эдуарда Жеральдина, подполковника ирландских солдат на императорской службе. Компанию ему составил Фицсимон. Когда иезуит начал восторгаться смелостью Тилли, Жеральдин указал ему на опасное положение, в котором оказался баварский авангард, и с тревогой заявил, что в случае чего ему будет сложно спастись. Возможно, и сам Тилли был не столь уверен в себе, как он говорил впоследствии. По крайней мере, он постоянно отправлял гонцов к Бюкуа, заклиная его двигаться быстрее. Позднее генерал заявлял, что «подгонял» имперцев только из опасений, что они попытаются вообще уклониться от боя, а богемцы успеют хорошо окопаться. Из той поспешности, с которой противник оставил южную вершину Белой горы и отошел к своим укреплениям, Тилли сделал неверный вывод, что врага уже тогда можно было бы легко разбить, если бы имперцы подоспели вовремя.

Рассказы баварского генерала о произошедшем несут на себе отпечаток некой наивности. Когда на слова Бюкуа о том, что баварцы переправились по мосту в полном беспорядке, Тилли отвечает, что легко выстроил их на другом берегу, это звучит разумно. Однако в пользу своей точки зрения он приводит совершенно смехотворные доводы. Он заявляет, что если бы баварцы наступали в беспорядке, противник не отошел бы так спешно, и если бы богемцы действительно могли порубить лигистов в капусту — как утверждает Бюкуа — они немедленно воспользовались бы представившейся возможностью, пока имперцы не подошли на поле боя.

После долгой паузы императорские полки, наконец, появились на сцене[43]. Бюкуа ждал их в Гостивице, с недовольством наблюдая за тем, что расстояние между рвущимися в бой баварцами и его собственными войсками непрерывно увеличивается[44]. Едва выдвинувшись из Гостивица, он приказал своей выстроенной Максимилианом Лихтенштейнским[45] в боевой порядок пехоте забрать правее — то ли потому, что прямой путь перекрыли тяжелая баварская артиллерия и обоз, то ли потому, что он в принципе считал эту дорогу слишком плохой. Обходной путь оказался очень удобным, никаких препятствий на нем не встретилось.

Бюкуа вообще не хотел сражения. Старое правило испанской школы предписывало не посылать в бой уставших солдат. Изнуренные пикинеры не смогут выдержать вражескую атаку, мушкетеры не сумеют метко стрелять, а кавалерия не будет действовать с необходимой скоростью и энергией. Вероятно, именно об этом думал генерал. Максимилиан Лихтенштейнский приказал пехоте остановиться примерно в тысяче шагов от противника. Императорская кавалерия, отделенная от богемских позиций Шаркой, двинулась по большой дороге следом за баварцами. Бюкуа, находившийся в экипаже в рядах арьергарда, к своему величайшему изумлению увидел, что баварцы покинули свои позиции у южной вершины и стали отходить влево, под прикрытие крутого северо-западного склона горы. До этого были видны лишь отдельные эскадроны вражеской кавалерии — теперь в бой вступила и артиллерия. Богемцы искусно расположили свои пушки на левом крыле таким образом, что они простреливали весь склон южной возвышенности. Это оказало бы серьезное влияние на дальнейший ход битвы, если бы большинство снарядов не летело слишком высоко над баварцами.

Тилли начал маневр влево из лучших соображений: он не хотел напрасно подставлять свои войска под обстрел до подхода имперцев, а также намеревался оставить полкам Бюкуа достаточно места для развертывания. Ему казалось само собой разумеющимся, что баварцы в соответствии с обычной практикой образуют левое крыло. Бюкуа впоследствии упрекал Тилли в том, что лигисты отошли слишком далеко, и в результате между союзными армиями образовалась большая брешь. Баварский полководец в ответ указывал на то, что болотистая местность между Шаркой и подножием горы была слишком обширна, и его войска даже при большом желании не могли сдвинуться влево дальше определенного рубежа. Лигисты заняли позиции напротив вершины (или, вернее сказать, под ней), на которой были установлены богемские орудия правого крыла. Справа от этой позиции проходила большая дорога, ведущая от Праги на Бераун.

Императорский генерал был, однако, недоволен. Хотя он сам направил свои полки правее, не поставив в известность герцога или Тилли, его возмущала самодеятельность баварского полководца, который, с его точки зрения, действовал слишком смело, рискованно и в конечном счете ошибочно. Императорская пехота до этого маневра двигалась по правому берегу Шарки; теперь Бюкуа вынужден был направить ее левее, чтобы восстановить потерянный контакт с союзником. При этом хорошую дорогу пришлось оставить, и имперцы двинулись вброд через болото, простиравшееся вдоль Шарки от моста до отрога Белой горы, спускавшегося к деревне Реп. Пушки левого богемского крыла были направлены прямо на это болото. Как только императорские солдаты начали пересекать его (их правый фланг находился у Репа), они попали под сильнейший обстрел.

Тилли утверждал впоследствии, что Бюкуа внезапно из чистого упрямства приказал остановиться, и в итоге его солдаты стояли под огнем пару часов только для того, чтобы дождаться полковника Гошье, отставшего со своей немногочисленной кавалерией. Даже если речь идет не о «паре часов», а о куда более коротком промежутке времени, следует признать, что императорские полки немало пострадали от богемской артиллерии. Так, французский капитан Фурден был ранен ядром, сорвавшим мясо с его груди, плеча и руки, так что видны были кости. Но упрек Тилли следовало бы адресовать не Бюкуа, а Максимилиану Лихтенштейнскому, командовавшему авангардом императорских войск и вопреки воле графа продвинувшемуся слишком далеко вперед. Когда кавалерия Гошье наконец прибыла, имперская пехота пересекла болото и заняла позицию справа от баварцев. Конница Бюкуа, как уже говорилось выше, осталась на дороге севернее Шарки и теперь переправилась через реку по мосту следом за баварцами; некоторым всадникам с хорошими лошадьми удалось преодолеть реку вплавь.

В итоге вся союзная армия оказалась перед лицом противника. Опасный момент остался позади. Фортуна позволила преодолеть кризис, вызванный в равной степени ревностью и упрямством обоих генералов.

Примечательно, что в отчетах о развертывании обеих армий почти не упоминается имя Максимилиана. Но когда полки заняли свои позиции, герцог вновь вышел на первый план. В баварской штаб-квартире с недоверием следили за маневрами Бюкуа, подозревая, что граф хочет избежать сражения и пойти прямо на Прагу мимо вражеской позиции. Сам Максимилиан не испытывал ни малейшего желания упускать благоприятную возможность наконец-то вступить в бой с противником. Именно поэтому он решил бросить на чашу весов свой авторитет монарха и при необходимости отдавать приказы императорским полковникам через голову Бюкуа. Для этого он сразу же после завершения развертывания созвал на военный совет всех высших офицеров императорской армии; на нем присутствовали также Тилли и генерал-вахтмейстер фон Анхольт. Бюкуа принял участие в совете с огромной неохотой. Действия баварцев в этот день не слишком впечатлили его. Поспешное, необузданное рвение не нравилось полководцу, привыкшему действовать методично. Тилли, объясняя свои действия, впоследствии писал, что нельзя навязать противнику сражение, не подвергая себя опасности и не идя навстречу его огню.

К сожалению, мы не знаем, что сказал бы по этому поводу Бюкуа. Однако можно предположить, что он назвал бы эти слова дилетантскими и добавил бы, что одним воодушевлением сражения не выигрывают. В своем отчете императору он утверждал, что противник вынудил союзные армии атаковать его в невыгодных для них условиях. Богемцы выбрали позицию и, что хуже всего, их боевые порядки оставались скрытыми; было неизвестно, построили ли они укрепления, устроили ли какую-нибудь ловушку, не было ли на пути союзных армий какого-либо труднопреодолимого препятствия. Если бы нечто подобное произошло, враг пушечным и мушкетным огнем смог бы рассеять католические полки и добиться победы. По словам Бюкуа, противнику были предоставлены все возможности, а у союзных армий не имелось даже рубежа, на котором они могли бы передохнуть и перегруппироваться. Эта критика не только свидетельствует о том, что генерал был достойным учеником Александра Пармского, что он все время опасался ловушек и готов был вступить в бой только в том случае, если в тылу находился надежный рубеж для отхода, если он прекрасно знает позицию и силу противника. Она показывает нам полную противоположность характеров Бюкуа и Максимилиана Баварского. Бюкуа являлся всего лишь солдатом, готовым вступать в битву с неопределенным исходом только в самой критической ситуации или в самых благоприятных условиях. Его полководческая слава была для него важнее всего остального. Совершенно иную картину мы видим у Максимилиана. Его уверенность в помощи Господа возвышала его над чисто практическими соображениями. Верующий, волевой, энергичный, он увлекал остальных своим примером.

Мы уделили очень много внимания развертыванию католических армий. Самое время вернуться к богемскому войску, которое после поражения венгров в Русине ожидало рассвета в довольно подавленном настроении. Утро 8 ноября оказалось туманным. Как только видимость немного улучшилась, главнокомандующий вместе с генерал-лейтенантом графом Гогенлоэ отправился на поиски выгодной позиции для своей армии. Оба сошлись на том, чтобы развернуть свои полки между зверинцем и склоном горы, спускающимся к Мотолу. С согласия герцога Ангальтского Гогенлоэ расставил полки в две линии на расстоянии чуть более 200 шагов одна от другой. Здесь стоит напомнить, что Белая гора состоит из трех возвышенностей, и зверинец с замком «Звезда» занимает северо-восточную. Между зверинцем и средней возвышенностью пролегает седловина, которая спускается к Русину. Именно на нее опирался крайний правый фланг богемской армии. Далее к югу богемские позиции проходили через среднюю возвышенность примерно до того места, где позднее соорудили капеллу в честь победы. Далее фронт проходил по хребту южной возвышенности до того места, где плато круто обрывается в долину Мотола и Кошира, по которой протекает ручей. По данным князя Ангальтского, общая протяженность богемской позиции составляла не более 3750 шагов. Она, по сути, шла вдоль самой гряды с юго-запада на северо-восток. Богемцы расположились не на краю плато, а чуть позади, ближе к Праге; снизу их позиция не просматривалась. Однако в этом был и недостаток — противник, в первую очередь имперцы, мог беспрепятственно подняться по склону.

Расположение войск было следующим. На правом крыле в первой линии рядом со «Звездой» находились четыре кавалерийских роты Мансфельда под командованием графа Штирума[46]. Слева от них занимали позиции четыре роты моравской пехоты; ими командовал граф Генрих фон Шлик[47]. Отдельные подразделения пехоты и кавалерии разделяло расстояние в 100–250 шагов. Далее следовали четыре силезские роты, еще четыре роты моравцев, восемь некомплектных нижнеавстрийских рот подполковника графа Бернгарда фон Хофкирхена, четыре роты полка Гогенлоэ, пять рот кавалеристов Гогенлоэ и снова четыре роты пехоты из того же полка Гогенлоэ. К ним примыкали слева одна рота королевской лейб-гвардии (остальные находились в Праге вместе с Фридрихом V) и три роты богемской кавалерии, потом девять рот генерал-вахтмейстера Иоганна фон Бубны и графа Генриха Вильгельма фон Сольмса[48]. Крайний левый фланг занимали шесть рот полка Турна.

Вторая линия была организована аналогичным образом: ее правый фланг образовывали — прямо напротив соответствующих интервалов в первой линии — пять рот моравской кавалерии полковника Ганса фон Штубенфоля. Левее к ним примыкали пять рот верхнеавстрийской пехоты подполковника Габриэля Пехмана, семь конных рот князя Ангальтского-младшего, девять пехотных рот князя Ангальтского-младшего, девять пехотных рот генерал-квартирмейстера Каплира, восемь рот моравской кавалерии Мельхиора фон Кайна. Как и в первой линии, полки были разделены на группы в 2–5 рот, кавалерия и пехота перемешаны друг с другом. Наконец, на левом крыле занимали позиции четыре роты пехотного полка Турна.

Если бы роты второй линии вошли в интервалы первой линии, вся богемская армия выстроилась бы в одну длинную шеренгу. В первой линии насчитывалось в общей сложности 22 пехотных и 34 конные роты, во второй — 18 и 20 соответственно. Не считая венгров, в обеих линиях находилось в общей сложности 13 000 — 14 000 солдат.

Примерно в 200 шагах перед центром первой линии находились 4–6 конных рот «экстраординарного авангарда для охраны и стычек» под командованием подполковника Штрайфа. Увидев это имя, мы можем понять, что речь идет о кавалерийском полке князя Ангальтского, насчитывавшем изначально шесть рот. Неизвестно, что именно побудило командующего разделить полки своей армии и перемешать их друг с другом. Один из источников сообщает, что виной была «сильная стрельба» противника; однако это неверно, поскольку богемская армия уже выстроилась к тому моменту, как баварский авангард только-только покинул Гостивиц. Возможно, князь Ангальтский хотел обеспечить тем самым большую подвижность своих сил. Главнокомандующий знал, что противник превосходит его числом и может легко появиться необходимость отправить подкрепление в какую-либо точку поля боя. Мелкие тактические единицы подходили для этого лучше; оперировать цельными полками было труднее. Возможно, князь Ангальтский стремился обеспечить взаимную поддержку различных подразделений; благодаря удачной позиции на высотах даже небольшие отряды могли действовать весьма эффективно. Наконец, не исключено, что необходимость контролировать обширное пространство от северной до южной вершины сравнительно малыми силами вынудила распределить их подобным образом. Однако наиболее вероятный ответ заключается в том, что диспозиция являлась плодом творчества не князя Ангальтского, а Гогенлоэ.

Именно в этот день Турн и Гогенлоэ своим постоянным вмешательством серьезно затрудняли командующему его работу. За несколько часов, которые оставались до начала сражения, Христиану нужно было сделать массу разных дел. Это вынуждало его переложить часть своих обязанностей на чужие плечи. И Турн, и Гогенлоэ считали себя великими полководцами и отдали массу самостоятельных, но при этом бессмысленных распоряжений, которые командующий уже не успевал отменить.

Около восьми часов утра Христиан Ангальтский вызвал к армии находившегося в Праге графа Турна-старшего. Последний явился на Белую гору через час и обнаружил, что армия по большей части уже построилась. Осмотрев позиции, Турн-старший выразил свою удовлетворенность и заявил, что если бы можно было выбирать любое удобное место для битвы, то ничего лучшего найти бы не удалось. Он понял, что противник хочет любой ценой дать бой, и отправился к командующему венгерской конницей Каспару Корнису, замещавшему генерала Борнемиссу, который лежал раненым в Праге. Лейб-рота Корниса численностью в 300 всадников расположилась рядом с моравской кавалерией на крайнем правом фланге второй линии богемской армии. Остальные венгры оставались в тылу позиции и требовали, чтобы им назначили участок за пределами радиуса действия вражеской артиллерии. С помощью полковника фон Штубенфоля, выступавшего в роли переводчика, Турн заявил Корнису, что последний как предводитель крупного контингента, отправленного на фронт королем Бетленом Габором, имеет право осмотреть позицию и, если найдет в ней какие-то недостатки, заявить об этом, как любой богемский генерал. Его жизнь и честь зависят от исхода сражения не в меньшей степени, чем у других генералов. Чтобы еще больше подогреть тщеславие венгра, Турн попросил составить ему компанию в осмотре поля сражения и самостоятельно найти место, с которого великолепная венгерская конница могла бы нанести неприятелю наибольший ущерб. Турн добавил, что не может отдавать господину Корнису приказы, но хотел бы от всего сердца предложить ему определенное место для развертывания его кавалерии. Сказав это, Турн отвел венгерского полковника на левое крыло богемской армии и показал ему «прекрасное ровное место» (пологий склон южной возвышенности в сторону Репа), где венгры «будут уверенно стоять против вражеских войск». Корнис полностью согласился с выбором позиции и с тем, что венгерская конница сможет оттуда атаковать противника, построившись полумесяцем.

После этого Турн отправился к Христиану Ангальтскому и Гогенлоэ и предложил им сосредоточить часть венгров на правом фланге. Поскольку он считал левое крыло самой слабой частью венгерской линии (здесь мы можем с ним согласиться), то предложил, по его собственным словам, направить туда свой собственный полк, который как раз должен был подойти из Праги. Сам Турн после этого направился к авангарду.

Христиан Ангальтский несколько раз отправлял к Корнису переводчиков, чтобы попросить его выдвинуть 1500 венгерских кавалеристов на позицию примерно в 500 шагах перед левым крылом богемской армии. Мы не знаем, был ли венгерский полковник введен в заблуждение противоречивыми приказами или ему просто удалось достичь иной договоренности, однако его всадники так и не появились в указанном месте. Вместо этого около 5000 кавалеристов выстроились полумесяцем в 500–800 шагах позади второй богемской линии. После событий минувшей ночи венгры находились в отвратительном настроении. Решающее влияние на их дальнейшие действия оказывал тот факт, что ни один из находившихся с ними полковников не пользовался в их рядах авторитетом и что несколько тысяч человек подкрепления вместе с канцлером Бетлена Симоном Печи добрались к тому моменту только до района Шварц-Костелец примерно в пяти милях юго-восточнее Праги.

Помимо перечисленных войск, в распоряжении богемского командования находились еще так называемая королевская рота, кавалерийский полк герцога Вильгельма Веймарского и пехотный полк князя Ангальтского-младшего — в общей сложности около 1800 человек. Гогенлоэ разместил их на территории зверинца, окруженного стеной высотой примерно в человеческий рост[49]. Зверинец представлял собой лиственный лес, в центре которого находился замок «Звезда», окруженный двойной стеной с бойницами. С военной точки зрения это решение было совершенно ошибочным. Для прикрытия фланга на данной сильной позиции хватило бы нескольких рот, а выделять столь крупные силы значило серьезно и бессмысленно ослабить и без того немногочисленную богемскую армию. Исход сражения решался отнюдь не здесь, и прикованная к замку группировка теряла возможность активно вмешаться в происходящее.

Относительно числа и расположения богемской артиллерии известно мало. Когда Христиан Ангальтский говорит о шести пушках, имевшихся в его распоряжении, он наверняка имеет в виду только тяжелые орудия. По данным противника, трофеями стало на три-четыре орудия больше — вероятно, разницу составляют легкие полевые пушки[50]. По данным богемского главнокомандующего, три тяжелые пушки находились в шанце в 200 шагах перед правым крылом первой линии, одна была установлена в недостроенном земляном укреплении перед центром, справа от конницы Штрайфа, и две оставшиеся Турн-старший окопал в 500 шагах слева от крайнего левого фланга. Это были именно те орудия, которые доставили столько неприятностей пехоте Бюкуа в районе Репа. На нарисованной Христианом Ангальтским схеме позиций богемской армии можно видеть два неоконченных шанца, расположенных перед левым крылом. Судя по всему, командующий хотел построить нечто вроде пояса укреплений перед фронтом своей армии. Если бы ему удалось выиграть время для завершения этой работы, как произошло при Раконице, армия была бы спасена. Войска могли бы в любой момент отойти в расположенную рядом Прагу, противник же ввиду непогоды и нехватки продовольствия нес бы большие потери.

Однако князь располагал явно недостаточными средствами для выполнения задуманного. Король Фридрих плохо выполнил задачу, поставленную перед ним накануне. Материалы для строительства укреплений не прибыли из столицы. Шанцевый инструмент, закупленный Христианом на собственные деньги, сильно пострадал в Раконице, так что в распоряжении армии на Белой горе оставалось не более 400 исправных лопат и заступов. Командующий вновь послал в город за инструментом, но прежде чем его доставили, противник атаковал. К этому моменту строительство большинства укреплений не было завершено.

Тилли утверждает, что баварский авангард обнаружил спешный отход противника, и объясняет решение стремительно двинуться на врага тем, что богемцы явно были не готовы к бою: они думали не о сражении, а о том, как лучше прикрыть себя укреплениями.

Примерно в девять часов утра богемцы увидели вражеский авангард. Занятые строительством шанцев, они поначалу не уделили внимания маневрам противника. Вспомним, что богемские мушкетеры добровольно оставили позицию на Шарке, которую могли с легкостью оборонять, и что Анхольт и Флоренвиль без всяких помех заняли часть южной возвышенности. Если смотреть со стороны левого богемского крыла, то баварцы находились между ним и деревней Реп. Чуть позднее моравские полковники фон Штубенфоль и граф Шлик заметили, что противник оказался в опасном положении, и решили использовать шанс для атаки. Оба поскакали к князю Ангальтскому, занятому разговором с Гогенлоэ, и сообщили ему, что 9–10 тысяч баварцев переправились по мосту, оторвавшись от основной массы неприятельской армии. Штубенфоль попросил разрешения нанести удар своей кавалерией.

Это предложение полностью соответствовало взглядам богемского командующего, который также заметил, что вражеская армия разделилась на две части. Настал один из самых важных и трагических моментов в истории богемского народа. Христиан Ангальтский колебался. В этот момент Гогенлоэ заявил: вы все хотите драться и только драться, мы этим ничего не добьемся, благодарение Господу, что мы смогли занять эту позицию. Дальше он насмешливо добавил, что каждый судит о ситуации в меру своего понимания. Красноречивый генерал расписал князю все негативные последствия, с которыми будет связано оставление выгодной позиции на высотах: придется атаковать под огнем вражеской артиллерии, неприятельская пехота может просто отойти к деревне Реп и там отбить атаку, переправа через Шарку не так уж и сложна днем, ведь даже ночью через нее перебрались без особого труда. После этого Гогенлоэ показал командующему, что слева от вражеского авангарда, между Репом и Шаркой, достаточно места для развертывания всей вражеской армии. Богемские полки, утверждал он, устали и не слишком рвутся в бой, с ними нельзя идти на риск, нужно держаться сильной позиции. С помощью этих соображений Гогенлоэ смог отговорить князя от намерения атаковать изолированные силы баварцев. Шлик и Штубенфоль были вынуждены вернуться ни с чем к своим полкам на правом крыле.

Гогенлоэ в свою очередь отправился к своему кавалерийскому полку, а затем приказал на ранее намеченном месте окопать три пушки, которые открыли огонь по баварскому авангарду под командованием Анхольта. Под обстрелом баварцы были вынуждены совершить выше упомянутый маневр — отход в направлении Русина под защиту склона высоты. Тилли безуспешно пытался подавить богемскую артиллерию огнем доставленных на передовую баварских пушек. Более того, последние были вынуждены несколько раз сменить позицию. Брешь между лигистами у Русина и имперцами у Репа осталась, похоже, вообще незамеченной богемским командованием. Протестанты сосредоточились на строительстве шанцев. С баварских позиций была видна длинная линия землекопов, которые сооружали траншею между двумя готовыми укреплениями перед фронтом богемской армии.

Князь Ангальтский, Турн и Гогенлоэ в течение всего этого времени находились по большей части на крайнем левом фланге своей армии. Они видели перемещение лигистов к Русину и предполагали, что баварцы развернутся за склоном в боевые порядки. Но их внимание было приковано к императорским полкам в районе Репа, которые находились перед ними как на ладони. Сверху было прекрасно видно, с каким трудом имперцы прокладывали себе путь через болото, как им пришлось развертывать боевые порядки на узком пространстве у подножия Белой горы[51]. Богемские генералы видели, какое воздействие на противника оказал огонь двух их пушек на левом крыле, и ошибочно считали, что Бюкуа взял левее лишь для того, чтобы выйти из зоны их огня (мы знаем, что на самом деле цель этого маневра заключалась в восстановлении контакта с баварцами). Князь Ангальтский и Гогенлоэ полагали даже, что видят признаки колебаний в рядах противника; оба предположили, что вражескому командованию придется приложить чрезвычайные усилия, чтобы исправить ситуацию. Христиан отправил обоих адъютантов Гогенлоэ и нескольких офицеров в полки первой линии, чтобы призвать их быть настороже.

Прошел полдень. Христиан Ангальтский остановился возле двух орудий на левом фланге. Внезапно он увидел, как вражеская пехота стремительно поднимается по южному склону Белой горы. Он быстро поскакал к кавалерии графа Гогенлоэ и смог различить большой конный отряд и две крупные пехотные колонны, шедшие прямо на богемцев. Поспешность, с которой двигался неприятель, внушила князю Ангальтскому надежду на то, что католики не смогут сохранить боевой порядок. Он уже оптимистично настроился на верную победу. Богемцы были построены и готовы к бою; солдаты ни словом не вспоминали о том, что им забыли заплатить. Командиры действовали в гармонии друг с другом, богемские пушки превосходили артиллерию противника и господствовали на поле боя. Враг не мог реализовать свое численное превосходство на узкой полосе местности. Князь знал, что Бюкуа лично присутствует в рядах своей армии; столь опытный полководец вряд ли согласится вступить в бой в настолько неблагоприятных условиях.

Мы можем простить военачальнику эти оптимистические воззрения, проистекавшие из общей оценки ситуации. Однако тем более разительный контраст возникает со свидетельствами людей, которые видели важные детали. От них мы узнаем, что артиллерийская прислуга состояла в основном из местных жителей, «весьма склонных к бегству», что в спешке при развертывании не был согласован боевой клич[52], что проповедники не выступали перед солдатами накануне сражения, что одежда солдат оставляла желать лучшего и что многие высшие офицеры отправились в Прагу, уверенные, что противник в этот день не атакует (Христиан Ангальтский приказал не пропускать через городские ворота простых солдат). В обоих полках графа Гогенлоэ не было ни полковников, ни подполковников. Несколько сот повозок богемского обоза Христиан Ангальтский приказал отвести к стенам Праги вместо того, чтобы оставить их в ближнем тылу и при необходимости использовать для обороны на гуситский манер.

Вернемся к командующим католической армии. Мы оставили их в тот момент, когда около полудня они собрались на военный совет. Существует мнение, что Максимилиан пригласил офицеров императорской армии по настоянию Бюкуа, который не хотел нести единоличную ответственность за решение вступить в бой. С баварской стороны изначально присутствовали лишь герцог и Тилли; позднее «случайно» появился Анхольт, который остался на совете до самого конца. Максимилиан начал с того, что спросил мнение Бюкуа о дальнейших действиях. Граф не хотел говорить первым, но после некоторых колебаний заявил, что не стоит рисковать всем: лучше пройти мимо левого фланга противника по долине Кошира на Прагу и тем самым попытаться заставить богемцев изменить свою позицию на менее выгодную. По словам Тилли, некоторые полковники императорской армии согласились с Бюкуа (особенно те, кто зависел от него). Остальные императорские офицеры, «более опытные и ученые в военном деле», вместе с баварцами высказывали противоположное мнение; однако граф продолжал настаивать на своем. Тогда императорский подполковник Ламот сообщил, что провел рекогносцировку вражеских укреплений[53], которые на самом деле не столь серьезны, чтобы отказываться из-за них от сражения — при быстрой атаке богемская артиллерия не успеет нанести католикам большого урона. Ламот назвал предложение наступать на Прагу невыполнимым, поскольку союзные армии в таком случае подставят врагу открытый левый фланг и вынуждены будут двигаться под непрерывным обстрелом богемских пушек. Нужно либо атаковать противника всей мощью, либо отступить.

Эту точку зрения поддержал и барон Тилли, который добавил, что отойти без потерь перед лицом сильной вражеской кавалерии будет очень сложно. Только, как писал впоследствии сам баварский генерал, все это не убедило Бюкуа. А время шло, противник продолжал строить укрепления, и многие участники совета стали проявлять нетерпение: возможность одержать убедительную победу могла оказаться упущена. Тогда неаполитанский полковник Карло Спинелли предложил организовать схватку передовых отрядов — нечто среднее между сражением и отходом. Бюкуа согласился, что это лучше, чем просто отступить. Конечно, большой радости от принятого решения граф не испытывал, и последствия его плохого настроения первым испытал на себе Максимилиан Лихтенштейнский. Бюкуа несколько раз грубо выругал его за то, что он выдвинул императорские полки так далеко вперед. В конце военного совета было решено, что каждая армия отправит вперед два батальонных каре пехоты, которые будут поддержаны достаточным числом кавалерии. Совещание на этом закончилось, и Тилли отправился к своим баварцам, а Бюкуа — к императорским полкам.

Имперцы были выстроены в три эшелона. Первый включал в себя две большие пехотные колонны. В правую входили полки Бюкуа и Вердуго. Валлонский полк Вильгельма Вердуго[54] составил правую часть каре, полк Бюкуа (также валлоны под командованием подполковника фон Хенина) — левую. Левую колонну образовывали немецкие полки графа Ганса Филиппа фон Бройнера (слева) и Рудольфа фон Тифенбаха[55] (справа). На левом ее фланге двигались вперед восемь рот испанского кавалерийского полка дона Бальтазара Марадаса. Сам дон в день сражения находился в Будвайсе, и поэтому командовал вместо него подполковник из Бискайи Фелипе де Арейкага-и-Авендано. Между двумя каре находились четыре конные роты Лакруа и четыре роты немецкой кавалерии графа Фердинанда Хельфрида фон Меггау и Эрнста графа Монтекукколи[56]. Правый фланг первого эшелона прикрывали четыре конные роты уже знакомого нам бургундского полковника Гошье и шесть рот валленштейновских всадников, которыми в отсутствие находившегося в Лауне командира полка управляли подполковники Ламот и Торквато Конти[57]. В целом в первом эшелоне находилось от 1500 до 1800 кавалеристов, а его общую численность Фицсимон оценивает в 6000 солдат. Однако эти цифры могут соответствовать только штатному составу подразделений, который давно остался лишь в воспоминаниях. В реальности в первом эшелоне наступало не более 4000 человек.

Средний эшелон был еще слабее. Он включал в себя сильнейший полк католической армии — неаполитанцев под командованием Карло Спинелли[58] — с обеих сторон которого разместились по две конные роты под командованием барона Иоганна Христофа Лёбеля[59]. Последний, третий эшелон во многом напоминал первый, однако кавалерия находилась только на его флангах. Правое пехотное каре составляли полки герцога Юлия Генриха Заксен-Лауэнбургского[60] и графа Иоганна Нассауского-младшего, справа от них выстроились пять конных рот полка Дампьера; ими командовал брат погибшего 9 октября 1620 года у Пресбурга генерала Дампьера. Левое каре состояло из полка графа Отто Генриха Фуггер-Кирхберга[61] и четырех рот, о которых ничего не известно. Слева его прикрывали пять «флорентинских» конных рот, находившихся на службе великого герцога Тосканского; имя их командира до нас не дошло.

В общем численность императорской армии, включая поляков, не превышала на поле боя 12 000 солдат. Если верить Фицсимону, около 6000 пехотинцев и 2000 кавалеристов находились вдалеке от поля боя в отрядах Марадаса и Валленштейна или прочесывали окрестности в поисках продовольствия. Тилли не без оснований упрекал Бюкуа в том, что он разделил и без того слабые кавалерийские полки на 15 маленьких отрядов по 2–3 эскадрона в каждом: в результате они не имели никакой возможности противостоять ударам численно превосходящей кавалерии противника, занимавшей выгодную позицию на высоте. Командиром первого эшелона был по его собственной просьбе назначен Рудольф фон Тифенбах. Максимилиан Лихтенштейнский получил под свое командование второй и третий эшелоны — возможно, потому, что командующий злился на него. У императорской армии имелось четыре пушки, из которых две были установлены на позиции перед левым каре первого эшелона, а еще две — чуть южнее правого каре. По словам Фицсимона, для формирования боевого порядка своей армии Бюкуа потребовалось столько же времени, сколько обычный человек «потратил бы на то, чтобы перенести из одного места в другое пару ботинок».

Баварский боевой порядок не являлся простым продолжением линии императорской армии. Лигисты занимали позицию прямо напротив врага, у самого подножия горы; их фронт проходил под углом примерно в 150° к фронту союзника, отклонившегося на юго-восток. Болото в районе Русина ограничивала полосу между Шаркой и Белой горой таким образом, что баварцам пришлось при развертывании несколько сдвинуться вправо, в сторону императорской армии. И все же полоса оказалась настолько узкой, что солдат пришлось выстроить в четыре эшелона.

Первый эшелон включал в себя на правом крыле вюрцбургский полк под командованием уже упомянутого полковника Бауэра, слева — лотарингскую пехоту полковника Флоренвиля. Второй эшелон, состоявший исключительно из кавалерии, был разделен на три отряда. В центре находились пять лотарингских эскадронов, занявших позицию прямо позади промежутка между двумя пехотными полками первого эшелона. Справа разместились пять рот хорошо известного нам полковника Кратца фон Шарфенштайна, которые выдавались за правое крыло первого эшелона и тем самым оказались ближе всего к испанской коннице дона Бальтазара из первого эшелона имперцев. Слева находились пять рот подполковника фон Эйнеттена, которые также выдавались за левое крыло лотарингского полка.

Третий эшелон включал в себя только пехоту, которая разместилась практически точно позади кавалерийских частей второго эшелона: слева полки Шмидта[62] и Рувиля, в центре полк фон Герлиберга, справа полки Хассланга и Зульца[63]. В последнем эшелоне подразделения располагались позади промежутков третьего эшелона; речь шла снова исключительно о кавалерийских частях. Слева находились шесть рот Франца фон Герцеллеса, справа — еще шесть под командованием полковника Энгельберта фон Бенигхаузена. Еще дальше справа за построение третьего эшелона выдавались три роты столь известного впоследствии графа Готфрида Генриха фон Паппенгейма, которому на тот момент исполнилось 25 лет.

Чуть левее последнего баварского эшелона — уже на заболоченном берегу Шарки — заняли позицию 3000 польских кавалеристов под командованием Станислава Русиновского. Триста мушкетеров под командованием капитанов Робертса и Генриха фон Сен-Жюльена[64] вместе с кавалерийским отрядом риттмейстера Грюна уже поднялись южнее Русина на склон Белой горы в районе зверинца и заняли в результате позицию под углом к правому флангу богемской армии. Восемь конных рот графа Вартенберга[65] и полковника Петтингера, а также 200 поляков были оставлены за мостом через Шаркудля прикрытия баварских орудий и обоза. Баварская артиллерия, участвовавшая в битве, включала в себя восемь пушек, разделенных на четыре батареи, занявшие позиции перед фронтом армии. Хотя они открыли огонь сразу же после того, как баварцы пересекли Шарку, эффект был незначительным. Пушкам пришлось неоднократно менять позиции. Большие орудия пришлось вовсе оставить в тылу ввиду спешки и сложности их переправы.

Прикрытие обоза и флангов прекрасно характеризует осторожность Тилли. Баварский генерал подчеркивал впоследствии, что в отличие от Бюкуа он сосредоточил свои эскадроны в плотную массу. Численность баварско-лигистской армии можно оценить в 13 000 — 14 000 человек. Таким образом, в общей сложности союзные армии насчитывали в своих рядах 26 000 — 28 000 солдат. Им противостояла 21 000 протестантов.

Во время военного совета и развертывания обеих армий простые солдаты тоже готовились к бою. Одни подкреплялись телесной, другие духовной пищей. Иезуитам пришлось немало потрудиться в этот день: солдаты молились у распятий и исповедовались. В качестве опознавательного знака католики надели белые повязки на головные уборы и рукава. Герцог Максимилиан назначил боевой клич — имя «Мария», после чего направился за баварскую позицию, к эскадронам Бенигхаузена. Сюда же прибыл в своем экипаже и Бюкуа. Рядом с последним находился и его духовник, ирландский иезуит Фицсимон, отслуживший молебен для обоих военачальников. Время приближалось к часу пополудни. Тифенбах и Тилли отправились к своим солдатам. Как только солдаты узнали боевой клич, поднялся шум. Мушкетеры громко пели свою «соловьиную песнь».

Благодаря условиям местности, сражение началось на крайнем правом фланге имперцев. Здесь пологий склон южной высоты позволял легче всего подниматься вверх. Оба валлонских полка устремились вперед так быстро, как могли. Именно эти батальоны князь Ангальтский внезапно увидел на своем левом фланге и подумал, что их ряды неизбежно расстроятся. Богемский командующий отправился к кавалеристам Гогенлоэ, предоставив последнему право распоряжаться на левом крыле. Впоследствии князь заверял, что граф Гогенлоэ целиком выполнил свой долг и под ним была в бою убита лошадь; однако в реальности мы ровным счетом ничего не знаем о действиях графа.

Еще до того, как валлонские полки смогли атаковать противника, на правом фланге их опередила кавалерия. Эскадроны Гошье и роты полка Валленштейна под командованием Ламота первыми ударили по выдвинутой вперед коннице левого крыла первой богемской линии[66]. Под удар попали три роты полка графа Генриха Вильгельма фон Сольмса под командованием подполковника Исельштейна[67] и шесть рот генерал-вахтмейстера Бубны; в их рядах находился и Турн-старший, который лично участвовал в бою. Итоги первой стычки оказались благоприятными для богемцев. Аркебузиры Исельштейна дали залп в упор по вражеским кирасирам, вынудив последних повернуть назад. Но вместо того, чтобы преследовать врага, кавалеристы полка Сольмса «из-за отсутствия приказа» отошли[68]. Зато шесть эскадронов Бубны успешно атаковали имперцев. Ряды кирасиров были «с Божьей помощью разбиты»; при этом погиб барон Петерсгейм, так отличившийся во время ночного нападения на Русин. В итоге смешались даже первые ряды валлонской пехоты.

Тифенбах заметил угрозу и направил на помощь кирасирам четыре эскадрона графа Меггау из центра своего эшелона. Всадники Бубны оказались теперь перед лицом превосходящих сил противника и, не в силах противостоять им, откатились назад. В этот момент приказ наступать получили шесть пехотных рот старого полка Турна общей численностью около 1300 человек. Они бодро пошли вперед, однако в 300–400 шагах от противника внезапно остановились; часть солдат пустилась бежать, другие стали стрелять в воздух или даже назад; затем они отбросили свои ружья и «дезертировали всем полком».

Это был старейший полк всей армии, на который ориентировались остальные соединения. И Турн, и князь Ангальтский, и даже их противники были впоследствии едины во мнении, что трусливое и ничем не мотивированное бегство этих шести рот стало первой причиной поражения богемской армии. В одно мгновение все левое крыло богемцев смешалось, солдаты толпами бежали в тыл.

Князь Ангальтский в этот момент, вероятно, все еще находился рядом с кавалеристами Гогенлоэ. Он видел «позорное», по его словам, бегство рот Турна. Надежда еще не была потеряна, и командующий сказал сопровождавшему его гофмейстеру Иоганну Альбрехту фон Сольмсу, что начало не слишком обнадеживающее, но все может кончиться хорошо. Но уже в следующие мгновения стало ясно, что его оптимизм не оправдан. Князь Ангальтский увидел, как четыре роты его собственного кавалерийского полка под командованием подполковника Штрайфа, занимавшие позицию в нескольких сотнях шагов перед первой богемской линией, внезапно атаковали противника, а затем повернули назад. Христиан помчался к ним и со шпагой в руке заставил вновь пойти в атаку. Офицеры с готовностью следовали его приказам, но стойкость солдат не впечатляла. Вскоре почти все они разбежались.

Подкрепление, которое Тифенбах отправил валлонской пехоте, схлестнулось с шестью ротам Бубны. Эти кавалеристы были деморализованы бегством пехоты, поэтому развернулись и также помчались в тыл. Граф Хельфрид фон Меггау пал в этой схватке, но его конники захватили два штандарта и знамя пехотной роты. Бегущие кавалеристы Бубны увлекли за собой находившуюся справа от них «королевскую роту» и три роты богемской сословной конницы. Эти подразделения покинули полк боя, даже не попытавшись атаковать противника, с такой поспешностью, словно бежали наперегонки с пехотой Турна, как описывал это впоследствии князь Ангальтский. «Если бы там были Александр Великий, Юлий Цезарь или Карл Великий, даже они не смогли бы остановить этих людей», — утверждал Христиан.

Остатки первой линии левого богемского крыла бежали через интервалы в построении второй линии, которая пока сохраняла боеспособность и удерживала свою позицию. Это касалось и четырех рот полка Турна, которыми командовал Турн-младший. В образовавшуюся брешь справа вошли оба полка Гогенлоэ. Особой надежды на них не было: эта кавалерия уже при Раконице давала достаточно поводов упрекать ее в недостаточной стойкости. И сегодня она самым достойным образом оправдала свою скверную репутацию. После нескольких робких попыток сдержать противника полки Гогенлоэ бросились в бегство.

В начавшейся суматохе и пороховом дыму, который укрыл поле сражения, централизованное руководство с богемской стороны фактически прекратилось. Отдельные полки шли на врага тогда и там, где считали это нужным. Поскольку больше половины частей первой линии сбежали и в ней ощущалась нехватка пехоты, из второй линии вперед выдвинулся полк Каплира, разделенный на три отряда по 800 солдат. Это был уже известный нам своим мятежом при Эггенбурге бывший полк Зеротина. Три роты заняли оборону, однако шесть других предпочли удалиться в более безопасное место. В итоге через полчаса после начала сражения от богемской армии осталось не более 6000 человек. И все же именно в этот момент произошло событие, которое позволило если не победить, то, по крайней мере, остановить и серьезно испугать противника.

На правом крыле второй линии богемской армии находились семь кавалерийских рот под командованием 21-летнего князя Христиана Ангальтского-младшего, сына главнокомандующего. Этот отряд общей численностью около 600 всадников был разделен на две группы — три и четыре роты соответственно. Между ними занимали позицию три роты верхнеавстрийской пехоты под командованием Пехмана. Молодой князь, рыцарственный характер которого внушал уважение даже его противникам, внимательно наблюдал за вступлением в бой полка Каплира. Поскольку его кавалерия находилась во второй линии, Ангальтский-младший считал, что у него еще есть время — в результате всадники вскочили в седла уже тогда, когда пехота Каплира вовсю бежала, преследуемая вражеским кирасирским полком. Оценив положение, молодой князь поскакал к своему подполковнику Вольфу фон Лёбену и вместе с ним принял решение поспешить на помощь бегущим товарищам. Его аркебузиры были не слишком хорошо вооружены, лишь немногие имели броню, в то время как вражеские кирасиры, численность которых была примерно такой же, оказались оснащены всем необходимым. Но молодой князь обратился к своим кавалеристам с короткой речью, призывая их с легким сердцем вступить в бой, ведь на кону стоит их честь. Он смог вдохновить своих солдат и во главе четырех эскадронов галопом бросился на вражеских кирасир. Последние вынуждены были прекратить преследование и остановиться. Тогда и Ангальтский-младший прекратил атаку, дожидаясь подхода оставшихся трех рот. Он приказал своим солдатам не открывать огня до тех пор, пока сам не разрядит свой пистолет.

Примечательным образом противник также отдал приказ не открывать огня слишком рано. В результате два полка без потерь подошли друг к другу на короткую дистанцию «и некоторое время обменивались взглядами — казалось, это встреча добрых друзей». Наконец Вольф фон Лёбен подал сигнал. «И тогда началось то, что обычно бывает в таких случаях. Порох затмил противнику глаза, многие его солдаты пали, и враг больше не смог держаться». Начатое пистолетом было довершено палашом. Неприятельская конница — это были кирасиры полка Марадаса под командованием Фелипе де Арейкага-и-Авендано — бежали в беспорядке. Под их командиром была убита лошадь, и он вынужден был вскочить на другую. Испанские офицеры тщетно пытались остановить своих солдат; полк потерял штандарт и устремился в тыл.

Воодушевленные, богемские кавалеристы хотели немедленно преследовать противника. Однако Вольф фон Лёбен — «старый, испытанный солдат» — смог удержать их и перегруппировать эскадроны. Тем временем Тифенбах отправил на помощь испанцам полковников Лакруа и Лёбеля из первого и второго эшелона; каждый вел за собой по четыре конных роты. Но и их отбросили и рассеяли богемские аркебузиры. Полковник Лакруа при этом погиб. Богемцы повернули направо, проскакали через позиции императорской артиллерии и, несмотря на окружавшую их со всех сторон вражескую пехоту, бросились, «словно молния», на левое пехотной каре первого эшелона (полки Бройнера и Тифенбаха).

Первый мощный удар пришелся по полку Бройнера. Он был полностью разгромлен, богемцы захватили три знамени и взяли в плен самого полковника. Полк Тифенбаха также оказался охвачен паникой. Весь первый эшелон императорской армии (не считая стоявших на самом краю валлонов) и значительная часть второго пришли в замешательство[69]. О том, насколько жестоким был бой, свидетельствуют потери. По данным имперцев, в полку Бройнера были убиты и ранены все знаменосцы, кроме одного, в полку Тифенбаха — все без исключения. Первый из названных полков потерял 150 человек убитыми и 200 ранеными, второй — в общей сложности 40 солдат. Если учесть, что в составе полка Бройнера в начале сражения находилось не более 750 солдат, получается, что его состав сократился вдвое.

Опасность для правого крыла союзных армий была тем серьезнее, что баварцам до сих пор так и не удалось до конца преодолеть крутой склон горы. Благодаря этому богемцы смогли послать кавалеристам молодого князя подкрепление. Четыре роты моравского пехотного полка численностью около 1000 человек вышли из первой линии и отправились на помощь товарищам. В тот же момент на левом богемском крыле показались венгры, которые до этого пассивно стояли позади второй линии. Если бы их многочисленная кавалерия на полном скаку ринулась вниз по склону, императорским полкам пришлось бы плохо. Католическая армия оказалась в критическом положении.

В любой армии есть трусливые душонки, тонко чувствующие момент, когда надо спасать свое драгоценное «я». Такие нашлись и в рядах католиков. Заметив первые признаки замешательства, они побежали с криками «все потеряно!» Один баварский солдат добрался даже до того места, где находились Максимилиан и Бюкуа. Вскоре за ним последовали новые беглецы, рассказывавшие, что имперцы отступают и враг берет верх.

Оба военачальника немедленно покинули экипаж и вскочили на лошадей; Бюкуа пришлось при этом бороться с невыносимой болью. Оба хотели поскакать к своим солдатам и вдохновить их. Но необходимости в этом уже не было. Прежде чем они смогли исполнить свое намерение, ситуация на двух участках поля сражения решающим образом изменилась в пользу католиков. Узнав об этом, Бюкуа вновь пересел в свой экипаж, «не меняясь в лице».

Первый удар богемцы получили на своем левом фланге. Максимилиан Лихтенштейнский, командовавший вторым эшелоном имперцев, распознал весь масштаб грозившей ему опасности и бросил навстречу венграм легкую польскую кавалерию. Мы не можем точно определить, были ли поляки приданы императорской армии или все они (как явствует из баварских и польских донесений) стояли на крайнем левом фланге последнего баварского эшелона. Источник из рядов императорской армии сообщает о присутствии польских казаков в третьем имперском эшелоне. Как бы то ни было, по приказу Максимилиана Лихтенштейнского поляки под командованием Станислава Русиновского атаковали венгров «с жуткими криками или скорее воем»[70].

Венгров заставили сдвинуться с места только успехи Ангальтского-младшего и надежда на трофеи. Теперь они увидели, что сопротивление имперцев повсюду растет. Беспокоясь за свою добычу, а также деморализованные событиями прошлой ночи и бегством левого богемского крыла, они не стали дожидаться польской атаки, а повернули своих лошадей и весьма поспешно бежали. Часть венгров при этом попала на близлежащие виноградники, по которым трудно было пробираться верхом; большинство из них спешились и попытались бежать на своих двух[71]. Но это им не удалось. Многие оказались перебиты, и дорога к горе Лаврентия была покрыта мертвыми венграми[72]. Преследуя противника, поляки настигли остатки ранее бежавших подразделений, в том числе «королевской роты» и полка Каплира; их тоже безжалостно изрубили.

Некоторое число венгров смогли счастливо добраться до долины Мотола и Кошира, а оттуда до Молдау. В панике беглецы бросались в реку, которая проглатывала их сотнями. Еще много недель после битвы пражские рыбаки вытаскивали своими сетями из Молдау трупы венгров — разумеется, не для того, чтобы обеспечить им христианское погребение, а в надежде на поживу. Поляки, в свою очередь, захватили множество лошадей. После сражения видели казаков, у которых было по 6, а то и по 9 хороших коней. В общей сложности поляки, не понеся практически никаких потерь, захватили около 5000 лошадей. На третий день после сражения риттмейстеры Стройновский и Сулонирский передали главнокомандующему 52 захваченных их всадниками трофеев: 38 венгерских знамен, 5 пехотных знамен и 9 штандартов, в том числе большое королевское знамя Фридриха V с зеленым крестом на желтом бархате. На нем были вышиты гордые слова: «Diverti nescio»[73].

Практически одновременно с польской атакой ситуация приняла плохой оборот для богемцев и на левом крыле императорской армии. Эскадроны Ангальтского-младшего в результате своего столкновения с вражеской пехотой сильно перемешались. Во время перегруппировки они были атакованы во фланг и отброшены. Тилли, находившийся в первых рядах баварцев, наблюдал за замешательством в императорской армии. Он отдал приказ полковнику Кратцу из своего второго эшелона, чьи солдаты находились ближе всего к имперцам, атаковать противника пятью эскадронами. Кратц выполнил этот приказ и еще до того, как подоспела помощь императорских резервов, ударил по правому флангу Ангальтского-младшего «с таким рвением, решимостью и храбростью», что прорвал их построение, обратил в бегство и отнял знамя[74]. Молодой князь еще до этого получил пулевое ранение в грудь и потерял много крови; тем не менее он остался в седле. Теперь вражеский мушкетер[75] попал ему в правое плечо, лишив возможности двигать рукой. Обессилев, Ангальтский-младший сполз с коня. На этом любое сопротивление богемцев на данном участке прекратилось. Вдобавок ко всему полк Марадаса успел перегруппироваться и вместе с эскадронами Лакруа и Лёбеля вернулся на передовую при поддержке 300 неаполитанских мушкетеров, которых Карло Спинелли отправил сюда по собственной инициативе. Полковник Бройнер был освобожден, потерянное знамя отбито.

Четыре моравские роты, поспешившие на помощь кавалерии Ангальтского-младшего, не успели присоединиться к ней[76]. На полпути их встретила валлонская пехота, захватившая пушки левого богемского крыла и повернувшая налево, так что теперь ее фронт был обращен в сторону баварцев. После короткого, но ожесточенного (судя по потерям валлонов) боя моравы под давлением численно превосходящего противника отошли к остаткам богемской армии — ее правому крылу.

Во время описываемых событий князь Христиан Ангальтский поскакал на правое крыло, которое составляли в основном войска присоединенных к Богемии земель. Как мы помним, этим солдатам лучше платили. Здесь, на средней возвышенности Белой горы, поблизости от зверинца, баварцам потребовалось сравнительно много времени, чтобы вскарабкаться по крутому склону. Именно поэтому сравнительно небольшой группе протестантских войск в сочетании с исключительно эффективной артиллерией, наносившей противнику серьезный урон, удавалось некоторое время отстаивать свои позиции. Однако в конце концов баварцам удалось продвинуться вперед. Конница Мансфельда под командованием графа Штирума успешно атаковала лигистскую пехоту поблизости от зверинца. Моравская кавалерия полковника Штубенфоля на крайнем правом фланге также смогла произвести две или три удачных атаки. Однако после этого мы больше не встречаем в описаниях битвы упоминания этих подразделений. Судя по всему, численное превосходство баварцев оказалось столь велико, что протестантская конница вскоре рассеялась.

Лигисты продолжили атаку. Богемский командующий пытался встретить их контрударами. Так, он приказал двинуть вперед восемь неполных нижнеавстрийских конных рот под командованием подполковника фон Хофкирхена. Эти роты сперва храбро ринулись на врага, но затем проскакали вдоль неприятельского фронта, разряжая в баварцев свои пистолеты. Энергия атаки оказалась утрачены, тяжело раненый Хофкирхен попал в плен[77]. После этого командующий бросил в атаку 300 силезцев. Последние выполнили свой долг, однако превосходство противника было слишком велико для того, чтобы эти атаки могли дать какой-то реальный результат. И все же они задержали наступление баварских колонн, а отдельные отряды лигистов устремились вниз по склону. Хотя мы не располагаем точной информацией, но можем с уверенностью утверждать, что речь в данном случае могла идти только о пехотных ротах вюрцбургского или лотарингского полков. Князь Христиан в процессе приблизился к вражеской пехоте, которая дала залп по его свите; один из спутников командующего был ранен, лошадь его гофмейстера убита.

Примерно в это же время поле битвы покинул командующий венгерской кавалерией. Как мы помним, он вместе со своей гвардией численностью в 300 всадников находился рядом со стеной зверинца. Увидев это, герцог Веймарский покинул свой полк, стоявший в глубине парка, и поскакал к венгерскому полковнику, чтобы убедить его остаться. «Немцы бегут», — заявил Корнис на латыни в оправдание своего трусливого поступка. «Вы не немец, а венгр, — возразил герцог на том же языке. — Оставайтесь твердым!» Корнис на минуту остановился, однако затем сделал вид, что не понимает латыни, и продолжил бегство. В целом поведение венгров в этот день прекрасно охарактеризовал князь Ангальтский, заявивший: «Если я видел сотню, это значило, что изначально их было десять тысяч». Общая паника была так велика, что когда герцог Веймарский догнал одного полковника и приказал вернуться в строй, угрожая в противном случае пристрелить его, тот лишь ускорил свое бегство.

Поблизости от Христиана Ангальтского оставалось в этот момент лишь 16 всадников. Богемской кавалерии вокруг не было[78], а конные и пешие массы противника продолжали двигаться вперед. Настало время командующему позаботиться о своей собственной безопасности; без каких-либо проблем он добрался до большой дороги, ведущей в Прагу. У князя еще сохранялась надежда найти там какие-нибудь подразделения и бросить их в бой. Но она оказалась тщетной. Из состава протестантской армии на поле сражения к тому моменту оставались моравский полк графа Генриха фон Шлика, пять верхнеавстрийских пехотных рот Пехмана и четыре роты полка Турна под командованием Бернгарда Турна. Эти четыре роты в ходе сражения переместились с крайнего левого на правый фланг второй богемской линии. С перечисленными подразделениями, до последнего защищавшими честь богемского оружия, находился и герцог Веймарский. Сам он храбро сражался; нам известно, что пистолетная пуля попала в его кирасу, а осколок сорвал шлем с его головы.

Названные богемские роты до последнего сражались в открытом поле и не отступили в зверинец; с другой стороны, гарнизон «Звезды» не принимал участие в последнем бою. Из этого следует, что информация о наличии проломов в стене зверинца весьма сомнительна. Кроме того, перечисленные подразделения не остались вместе до конца сражения. Первыми были рассеяны верхнеавстрийцы; за ними последовали четыре роты полка Турна, и граф Турн-младший покинул поле боя. Только моравские роты Шлика сражались до последнего.

Отразив кавалерийские атаки князя Ангальтского-младшего, перемешавшиеся подразделения первого эшелона имперцев на некоторое время остановились для перегруппировки. Затем вся императорская армия проделала тот поворот, который уже совершили валлоны. В результате ее фронт стал проходить перпендикулярно фронту баварцев. В итоге остатки богемцев были зажаты с трех сторон — неприятелем с юга и запада и стеной зверинца с севера. Единственный путь отхода вел на восток, к Праге, и даже он оказался под угрозой. Два валлонских полка отклонились от изначально взятого курса на «Звезду», повернув на северо-восток и поспешив за бегущим противником в надежде на хорошую добычу. Выйдя на ведущую к Праге дорогу, они неизбежно оказывались в тылу еще сражавшихся богемцев, включая гарнизон «Звезды».

И все же остатки богемской армии не покинули свою позицию. Под напором имперцев они очистили среднюю вершину Белой горы и отошли в низину, протянувшуюся вдоль парка в направлении деревни Русин, чтобы иметь хотя бы прикрытие с тыла. Вильгельм Вердуго препоручил свой полк барону Хенину, временному командиру второго валлонского полка, и поскакал к коннице Лёбеля. Именно она первой атаковала противника и была встречена плотным огнем моравской пехоты. Короткая рекогносцировка убедила Лёбеля и Вердуго в том, что местность плохо подходит для кавалерийской атаки, поэтому они послали за пехотой. Максимилиан Лихтенштейнский отправил им на помощь 300 солдат неаполитанского полка, еще практически не принимавшего участие в бою.

Неаполитанцы с яростью бросились на противника, разгорелась ожесточенная рукопашная схватка. Граф Генрих Шлик провел большую часть своей жизни на испанской службе; Вердуго всего три года назад сражался бок о бок с ним при Верчелли. Теперь Шлик перешел в другой лагерь, но не утратил своего искусства и храбрости. Для него было делом чести проявить себя сегодня перед лицом противника. Моравская пехота сражалась с мужеством отчаяния; потери неаполитанцев наглядно демонстрируют, как дорого им дались лавры победителей. Однако в конце концов численное превосходство имперцев сломило этот последний очаг сопротивления. Один очевидец заверяет нас, что вдоль стены зверинца лежали друг на друге по 10–12 тел. Подавляющее большинство моравских солдат было перебито разгоряченными имперцами, лишь немногие, включая графа Шлика[79], попали в плен.

Сражение фактически завершилось. Стремление богемского народа к государственной и церковной самостоятельности было пресечено на много веков. Местность у юго-восточной стены зверинца стала могилой чешской независимости.

На территории зверинца еще оставались значительные силы богемской армии. Они могли бы еще некоторое время эффективно обороняться за каменной парковой стеной или за стенами «Звезды», снабженными бойницами. Но при виде подступающего со всех сторон неприятеля их мужество испарилось. Сначала к зверинцу подошли императорские полки, затем баварцы, захватившие пушки правого богемского крыла. Лоренцо Медичи из полка Марадаса впоследствии утверждал, что первым вместе со своими испанскими кавалеристами добрался до артиллерийского шанца, однако затем поскакал дальше ввиду необходимости преследовать врага. Судя по всему, тогда еще не было принято писать на захваченных пушках свои имена или выставлять возле них часовых, как это делалось впоследствии.

Баварцы и имперцы устремились к «Звезде» со всех сторон. Гарнизон замка частью бежал в Прагу, частью сдался, умоляя о пощаде. Неаполитанцы, разъяренные упорным сопротивлением моравских рот, перебрались через стену и убивали всех, кто попадался на их пути. Тем временем положение окруженных в замке солдат было замечено католическими офицерами. Барон Мероде де Варру подъехал к Бюкуа и заметил, что богемский гарнизон будет полностью перебит разъяренными и алчными наемниками, если их не остановить. Граф приказал капитану собрать 200 солдат для защиты окруженных; последние, правда, уже попросили о помощи Максимилиана Баварского. Когда Мероде прибыл в зверинец, бойня уже прекратилась. Хуже всего пришлось второй королевской роте. Опознанные по своей одежде, ее солдаты были практически полностью перебиты неприятелем. Каждый императорский солдат постарался захватить одного или нескольких пленных, общее число которых превысило полтысячи; в особенности выискивали тех, у кого можно было чем-нибудь поживиться. Здесь же были захвачены не то 14, не то 16 знамен; когда Мероде прибыл в зверинец, они уже валялись на земле, сваленные в кучу.

Было два часа дня. Бой, продлившийся всего полтора-два часа, постепенно замирал. Победители ликовали. Испанский посланник Оняьте позднее заявил графу Бюкуа, что величайшее счастье и честь в жизни человека — одержать столь блистательную победу, «как в этой известной всему миру битве, равной которой не было с незапамятных времен». Бюкуа был счастлив; осторожный полководец, которому доверили столь ценный материал, как тогдашняя армия, изначально не хотел сражаться, а теперь получилось так, что он сыграл решающую роль в достигнутом успехе. Солдаты и офицеры в едином радостном порыве столпились вокруг генеральского экипажа. Одни приводили сюда пленных, другие приносили знамена, третьи опускали на землю свою добычу, чтобы поприветствовать генерала. Бюкуа пожимал руки и награждал храбрецов. Всякий принесший вражеское знамя получал десять талеров из личных денег командующего. Бюкуа радостно приветствовал Тифенбаха, шутил с полковником Бройнером по поводу превратностей судьбы и особо отметил Вильгельма Вердуго, ставшего героем дня. «Я не зря доверил Вам этот пост, — заявил командующий. — Вы сполна выполнили свой долг, и я не забуду рассказать об этом Его Величеству Императору».

Баварцы были в столь же приподнятом настроении, хотя достигнутые ими результаты давали меньший повод для радости. Им удалось подняться на высоту относительно поздно и в значительной степени благодаря действиям имперцев. Захват богемских пушек правого фланга был скорее случайностью, чем достижением. Потери баварцев оказались незначительными, из высших офицеров ни один не был убит, а ранен только граф Паппенгейм. Согласно донесениям, активно участвовали в бою только пять эскадронов Кратца и вюрцбургский полк под командованием полковника Бауэра. Менее надежные источники называют также лотарингский полк и полк Герлиберга. Спустя месяц после сражения брат Максимилиана писал ему из Кёльна с просьбой перечислить, какие конные и пешие части участвовали в схватке и отличились. Герцог заметил на полях этого письма, сохранившегося в мюнхенском архиве, что все полки участвовали в битве и проявили себя хорошо. Из этого можно сделать вывод, что в реальности в бой вступила лишь малая часть баварской армии. Если учесть, что третий эшелон императорской армии также не принял участия в сражении, получается, что непосредственно сражались в этот день в общей сложности не более 8000 католических солдат.

Оба командующих встретились друг с другом, чтобы посовещаться; при этом присутствовал и Вердуго. Было принято решение двинуть часть армии дальше на Прагу. Максимилиан Лихтенштейнский рассказывает, что императорские полки вновь приняли боевое построение и начали наступление на богемскую столицу. Их встретил огонь пушек с городских стен. Согласно одному источнику, имперцы встали лагерем неподалеку от стены (другой источник уточняет — на расстоянии арбалетного выстрела). Роль передового охранения, похоже, играли валлоны[80]. Спустилась ночь; Максимилиан Лихтенштейнский провел рекогносцировку местности и осмотрел городские укрепления. Последние не произвели на него большого впечатления, и он поскакал к герцогу и Бюкуа, которые как раз искали себе пристанище на ночь. В качестве такового была выбрана «Звезда», где оба командующих впервые за сутки смогли поесть и выпить. Именно здесь их обнаружил Максимилиан Лихтенштейнский, который заявил, что рассчитывает с помощью своих орудий за 6–7 часов пробить в стене брешь, которая заставит город сдаться. Герцог и Бюкуа отклонили его план — вероятно, чтобы дать отдых измученным маршами и битвой солдатам.

Оставшаяся часть союзной армии встала лагерем среди мертвых и умирающих на Белой горе. Вскоре здесь закипела жизнь: маркитанты ставили свои палатки, солдаты собирали пленных, мародеры добивали умирающих и грабили трупы. При этом молодой князь Ангальтский встретил командира валлонов Вильгельма Вердуго: юноша отдал свою шпагу и назвал себя капитаном веймарского полка, надеясь, что в суматохе ему все же удастся ускользнуть. Но на следующий день он попался на глаза Бюкуа, которого под руки вели по полю боя; сопровождавший командующего брат полковника Лёбеля узнал молодого князя.

С наступлением ночи на горе зажглись костры, у которых грелись солдаты. На высотах было холодно и неуютно; кроме того, богемцы со стен Праги стреляли по огням на горе из пушек.

Число захваченных в бою знамен превысило сотню; кроме того, победители взяли в качестве трофеев десять орудий. Общее количество убитых и тяжелораненых составляло, вероятно, немногим более 2000 человек. В плен было взято примерно 600–700 солдат и офицеров богемской армии. С захоронением тел победители не особенно спешили; еще 18 ноября очевидец сообщал, что поле боя завалено трупами.

Богемского главнокомандующего мы оставили в тот момент, когда он поскакал в тыл на большую дорогу, чтобы собрать находившихся там солдат. Поняв, что остановить бегство не получится, Христиан Ангальтский поспешил в Прагу и благополучно достиг ее. Богемский обоз при получении известия о поражении спешно направился от Белой горы к Градчанам. Повозки пытались обогнать друг друга, многие из них перевернулись, остальные создали затор у Погоржелецких ворот. Среди этих повозок находилась и полевая канцелярия главнокомандующего — захватив ее, католики обзавелись множеством документов, компрометировавших самого князя и Протестантскую унию. Масса бумаг была также впоследствии найдена и в Пражском замке. В одной перевернутой повозке валлонский мушкетер нашел Орден подвязки самого богемского короля, который оценивался в 15 тысяч флоринов. В обмен на щедрый денежный подарок солдат передал орден баварскому герцогу.

Князь Ангальтский тем временем все-таки попал в город. У стен он встретил множество солдат, пробравшихся внутрь через всевозможные лазы, поскольку ворота были все еще заперты. Командующий потребовал от них оборонять город; однако отчаяние и страх были так велики, что только шесть человек согласились подняться на стену. В Градчанах князь Ангальтский встретил короля Фридриха, который недавно вообще не подозревал о том, что его армия ведет в бой. Поскольку в военном отношении монарх был абсолютным нулем, его не поставили в известность о происходящем[81]. В результате Фридрих в приподнятом настроении сел обедать с английским посланником. Он был весьма оптимистичен и заявлял, что обе армии, скорее всего, предпочтут отказаться от сражения. После обеда король вскочил в седло и решил навестить свою армию. Именно в этот момент он узнал от князя Ангальтского, которому составили компанию Гогенлоэ и другие офицеры, обо всей безнадежности своего положения.

Естественно, король был глубоко потрясен. Все страхи, которые преследовали его с самого начала богемской авантюры и побуждали удалить из столицы жену и старшего сына, вдруг стали реальностью. Фридрих повернул свою лошадь и поскакал в замок. Он отправил своего конюшего Обентраута к Христофу фон Доне с заданием доставить королеву в Старый город. Елизавета сначала отказывалась уехать, не веря, что все потеряно в один миг. Однако, увидев своего супруга, обратившегося в бегство вместе с генералами, королева больше не колебалась. Замок был оставлен в большой спешке. Как писали очевидцы, трофеями противника стали «почти все сокровища и регалии короля и его супруги, платья и обувь его детей, их игрушки, даже Библии королевской четы и вся их библиотека, в которой, впрочем, насчитывалось больше комических, чем серьезных книг».

С наступлением темноты король с супругой и придворными оказался в Старом городе, где он был отделен от неприятеля рекой Молдау. Фридрих разместился в доме Лангенбрука напротив Иезуитской церкви. Однако это место рядом с рекой казалось ему недостаточно безопасным, и вскоре он вместе с Елизаветой перебрался в дом Валентина Кирхмейера фон Рейхвица, примаса Старого города. Корону вместе с прочими регалиями и грамотами принесли в ратушу Старого города. Князь Христиан Ангальтский, графы Турн и Гогенлоэ вместе с другими богемскими генералами всю ночь совещались в доме Иоганна Езберы из Коливахоры. Христоф фон Дона играл роль вестового между этим домом и квартирой короля. В военном совете приняли участие также верхнеавстрийский барон фон Чернембль и английский посланник.

Некоторые участники совета предлагали продолжить сопротивление на следующий день. Они ссылались на то, что богемские солдаты вели себя спокойно, тихо сидя у костров на улицах Старого города. Однако подобные предложения выдвигали главным образом люди, не принимавшие личного участия в сражении. Любой, кто представлял себе лень и отсутствие патриотизма у пражских бюргеров, жадность и эгоизм богемского дворянства, у кого перед глазами еще стояла картина трусливого бегства пехоты Турна, вынужден был признать, что оставаться в столице нет никакого смысла. Если солдаты не стали защищать прекрасную позицию на Белой горе, неужели они смогут набраться мужества за ветхими стенами Праги?

Чтобы выиграть время, английский посланник еще вечером отправил письмо баварскому герцогу; поскольку ночью ответа не было, ранним утром отправили второе письмо. Однако ответ по-прежнему заставлял себя ждать. Беспокойство за безопасность короля вынудило принять решение о его бегстве из Праги. Еще до полудня печальная процессия прошла на восток через городские ворота Горска Брана. В ее составе находилось множество представителей богемской аристократии: канцлер Руппа, Берка и другие, скомпрометировавшие себя перед императором, Христиан Ангальтский, оба Турна, Гогенлоэ, три герцога Веймарских, два английских дипломата и т. д. Эскорт составляли 200 всадников. Все разговоры в пути вращались вокруг проигранного сражения. Король переночевал в Лимбурге в семи милях от Праги и продолжил на следующий день свой путь через Глац в Бреслау, куда благополучно прибыл 17 ноября.

Объединенная католическая армия встретила 9 ноября в полной боеготовности. Максимилиан Баварский и Бюкуа подъехали ближе к городу. К этому моменту валлоны обнаружили участок стены, который использовался в качестве тюрьмы, прорвались в Погоржелец и как раз намеревались войти в Прагу. Чтобы не допустить грабежа, солдатам приказали остановиться, после чего барабанным боем вызвали к герцогу бургомистра Малого града. Малый град и Градчаны подчинились безо всяких условий — уже в 8 часов утра ворота были открыты, и в город вошли один императорский и один баварский полк. Бюкуа въехал в Прагу в 11 часов утра, герцог еще час спустя. Оба первым делом приняли участие в короткой службе в Капуцинском монастыре.

Герцог разместился не в замке, а в расположенном поблизости частном доме. Во второй половине дня он принял у себя оберстгофмейстера короля Фридриха, Вильгельма Поппеля фон Лобковица, и пятерых бывших членов сословного представительства. Эти столпы ушедшей эпохи производили довольно жалкое впечатление: словно дети, они проливали слезы раскаяния. Особенно мощными слезные железы оказались у Лобковица: как свидетельствуют очевидцы, он плакал еще три дня спустя на церемонии присяги.

Следующие дни были заняты переговорами. Первым делом договорились с богемскими солдатами, которые все еще стояли лагерем на улицах Старого города. Баварский полковник фон Хаймхаузен увещеваниями и угрозами заставил их 10–11 ноября уйти из Праги, не дождавшись оплаты. Вместе с ними город покинул граф Бернгард фон Турн, который тщетно пытался организовать последнее сопротивление. 11 ноября присягу императору принесли представители трех городских районов Праги, на следующий день присягнули сословия. Они поклялись в верности и послушании герцогу как представителю Фердинанда II, отказались от всех союзов и договоров и вручили Максимилиану соответствующие грамоты, «густо усеянные печатями, как святой Яков раковинами».

Несмотря на то, что командующие обеих армий при вступлении в город отдали приказ о том, что ни один солдат не должен удаляться из своей части под угрозой казни как самого солдата, так и его командира, на практике жителями Праги пришлось немало пострадать от грабежей. Императорские офицеры подали здесь дурной пример. Сопровождавшие армию французские дипломаты докладывали, что князь Лихтенштейнский и господин Билья немало обогатились в Праге за счет грабежей. Когда Бюкуа вскоре издал приказ, требуя всем императорским полкам удалиться из Праги, чтобы было видно, что грабежами занимаются баварцы, это лукавство никого не могло обмануть. В отличие от него, Максимилиан и Тилли умели держать своих солдат под контролем. Они были очень недовольны имперцами, которые, как писал герцог 16 ноября императору, «без конца грабили, воровали, бесчестили девиц». Тилли впоследствии обвинял Бюкуа в том, что он нарушил слово, данное жителям Праги, которые в результате лишились ценностей на сотни тысяч талеров.

15 ноября герцог передал свои полномочия новому наместнику Богемии — князю Карлу Лихтенштейнскому, старшему брату многократно упомянутого выше Максимилиана. В качестве опоры нового режима он оставил в Праге Тилли вместе с баварскими полками, которые сильно уменьшились в размерах[82]. Уже 25 ноября князь Лихтенштейнский и канцлер Славата получили из Вены приказ начать подготовку к конфискации имений богемских мятежников. Бюкуа в эти дни, похоже, был резче, чем обычно: между ним и новым наместником, по словам герцога, существовала напряженность. Сам Максимилиан перед отъездом передал графу меморандум, в котором снимал с себя всякую ответственность за те проблемы, которые могут возникнуть в дальнейшем.

Возможно, раздражение императорского генерала привело к тому, что состояние его раны в середине ноября внезапно резко ухудшилось. Жизнь Бюкуа оказалась в опасности. Однако генерал выздоровел и 12 ноября вместе с основными силами своей армии отправился на покорение Моравии.

Баварский герцог, как уже было сказано, покинул Прагу еще ранее. Даже этот строгий по своему характеру монарх не упустил случая прихватить что-нибудь на память. Речь шла о конях бывшего короля и двух больших ящиках, полных золота и серебра, которые ему принес из Пражского дворца граф Гогенцоллерн. Вместе с сопровождением, которым командовал полковник фон Герлиберг, Максимилиан покинул 17 ноября богемскую столицу и уже 25-го прибыл в Мюнхен. Видимо, после больших лишений и гибели многих солдат он всем сердцем стремился вернуться домой. Ему всегда больше нравился кабинет, чем полевой лагерь.

Максимилиан вернулся со славой победителя. Хотя основную роль в самом сражении сыграл его соперник, все понимали, что конечный успех похода был достигнут благодаря энергии и воле герцога, которому и в дальнейшем предстояло оказывать огромное влияние на политические процессы в Европе. В Мюнхене Максимилиан первым делом посетил церковь, чтобы возблагодарить Господа, «которому одному принадлежит вся слава».

Собственно, все руководители католической партии считали, что именно Господь чудесным образом вмешался в ход событий. Он простер свою длань над тремя мужчинами, выброшенными из окна Пражского замка. Именно он — в ответ на искренние молитвы императора Фердинанда и герцогини Баварской или в наказание за то, что кальвинистка Елизавета Пфальцская назвала распятие на мосту в Праге «голым купальщиком» — отнял все мужество у богемских солдат на Белой горе и вынудил их бежать, подобно зайцам.

Разумеется, иначе видели причины произошедшего протестанты, размышляя о проигранной битве. Ангальтский-младший примерно год спустя, находясь в плену в Праге, однажды вместе с множеством дипломатов и генералов был в гостях у испанского посланника Оньяте. За столом много говорилось о храбрости испанской пехоты, славили ее неприхотливость и способность переносить лишения, ее товарищеский дух, наличие в ее рядах множества дворян. Однако в конце концов один из присутствующих заметил: нельзя ставить храбрость победителей выше храбрости побежденных; исход битвы находится в руках Господа, и он дарует победу тому, кому считает нужным. Вечером молодой князь записал этот разговор в своем дневнике, добавив весьма приземленный комментарий: «Я слышал однажды от простого мушкетера, что Господь наш обычно поддерживает тех, у кого больше пехоты и конницы».

Это сухое примечание в нашем случае весьма справедливо. Победа католической армии объяснялась в первую очередь численным превосходством, а во вторую тем, что солдаты лучше снабжались. Дело было не в военном таланте командиров. С учетом тех ошибок, которые были допущены католиками при развертывании, кажется счастливым случаем, что им так легко удалось одержать победу. Но союзные армии были лучше одеты, лучше вооружены, им лучше платили и — пусть это покажется странным — лучше кормили. Богемские солдаты были деморализованы постоянными отступлениями. У католиков, напротив, каждый день наступления повышал веру в свои силы. В союзных армиях находился цвет баварского, австрийского, испанского, валлонского дворянства. Чувство религиозной общности побудило в этот тяжелый момент разбросанные по всей Европе католические земли отправить на Белую гору своих вдохновленных сынов. Вместе с ними сражались поляки и ирландцы, итальянцы и французы. Даже ставший впоследствии знаменитым французский философ Рене Декарт сражался под Прагой 8 ноября 1620 года.

В протестантском лагере мы видим нечто прямо противоположное. Лишь немногие аристократы подавали хороший пример самопожертвованием или готовностью переносить лишения. Даже богемские дворяне появлялись в лагере скорее для развлечения. Если служба становилась слишком тяжкой или погода слишком плохой, эти благородные «военные туристы» возвращались в Прагу. Здесь они отдыхали, развлекались и использовали свои связи при дворе для получения новых выгодных должностей в армии или гражданской администрации. Они боязливо прятали свои богатства. Когда потребовалось 7 ноября собрать 600 талеров для закупки лопат и заступов для строительства укреплений на Белой горе, высокопоставленным офицерам это показалось слишком большой суммой. Они заявляли, что 500 гульденов — максимум того, что у них есть. Позднее они оценивали нанесенный им в результате поражения ущерб в миллионы[83]. Господин фон Берка бежал 9 ноября из Праги столь поспешно, что оставил в своем доме 30 тысяч флоринов, которые стали добычей имперцев. Четыре года спустя он вместе с Руппой, Бубной и другими жил в Гамбурге практически как попрошайка; Ангальтский-младший подавал ему милостыню.

С чисто военной точки зрения битва на Белой горе менее интересна, чем многие другие сражения Тридцатилетней войны. В тактическом отношении она принадлежит прошлому; интересное решение князя Ангальтского — рассредоточить кавалерию между пехотными ротами — не принесло своих плодов из-за трусливого бегства богемских солдат. Конницу давно ставили на флангах, а четырехугольное построение еще Якоби фон Валльхаузен называл «фундаментом, или корнем, всех сражений». Битва не демонстрировала никаких новых тактических решений вроде тех, которые Густав Адольф использовал при Брейтенфельде. И в стратегическом отношении она не представляет собой ничего примечательного. Напрасно было бы искать здесь смелый обход (как при Витштоке), рискованные фланговые марши (как при Вимпфене) или полную смену фронта (как на второй день битвы при Янкау).

И все же сражение на Белой горе обладает своеобразной привлекательностью. Этим оно обязано не своему ходу, а своим огромным последствиям. Процитируем мнение Альбрехта фон Валленштейна, который писал, что это сражение «было славным не из-за атаки и боя, ибо в других боях теряли столько же народу, а из-за огромного выигрыша в виде королевства Богемия и присоединенных к нему земель». Сражение не стало, как считают некоторые историки, залогом сохранения созданной Фердинандом I австрийской монархии; если какая-либо битва и заслуживает такой характеристики, то это Нордлинген. Но сражение на Белой горе посеяло семена тех слез и крови, которые так обильно взошли в течение следующих тридцати лет. Богемская победа никогда не смогла бы поколебать устоит католической Церкви и политическое равновесие в Европе. Огромная мощь католических княжеств, Испании, императора, тогдашней Франции в союзе с лютеранской Саксонией была способна на новые усилия. Возможно, эти державы выставили бы в поле новые армии. Но острие реакционной Контрреформации оказалось бы сломлено, и она никогда не дошла бы до тех крайностей, которые имели место в 1620-е годы. Изолированное кальвинистское королевство в Богемии даже в том случае, если бы в борьбу активно вступили Англия или Уния, страдало бы от множества внутренних проблем и перед лицом превосходящих сил католиков пошло бы на серьезные уступки. Компромисс между государством и Церковью был бы возможен. Однако эту возможность устранила победа католиков на Белой горе, которую можно назвать национальным несчастьем не только для Богемии, но и для Германии.

Эта победа вырвала с корнями самостоятельность чешского народа, который столь многое сделал для прогресса европейской культуры. Она разорвала и без того непрочные узы, связывавшие между собой протестантские княжества, которые теперь поодиночке истекали кровью в безнадежной борьбе. Она открыла двери необузданной католической реакции, подобной которой в Германии больше не было. Она косвенно способствовала созданию военной диктатуры, которая уничтожила национальное благосостояние на века вперед. Она, наконец, вновь оживила мечту об испанской универсальной монархии, что повлекло за собой возобновление войны в Нидерландах уже в следующем году. Именно в этом смысле нужно понимать заключительные слова донесения, которое Оньяте отправил Филиппу III через несколько недель после битвы: «Значение достигнутого успеха огромно, от победы или поражения зависело многое. Благодарю Господа за то, что он даровал мне возможность сообщить Вашему Величеству об этой победе. И добрые, и дурные люди согласны в том, что сохранение католической религии и австрийского дома стало возможным только благодаря солдатам Вашего Величества, и путь Вас защитит Господь, ибо христианский мир нуждается в Вас».

Пражская дефенестрация — начальный эпизод восстания против императорской власти в Богемии; 23 мая 1618 года толпа восставших ворвалась в королевский дворец и выбросила из окна в ров императорских наместников. — Прим. пер.

Родился в 1598 году, в юности много путешествовал, в том числе на Востоке, затем сражался под командованием Рудольфа II против турок, был ранен в 1602 году в стычке у Грана. В ходе усобицы между императором Рудольфом II и его братом Маттиасом в 1611 году Турн оказался на стороне последнего. 16 февраля того же года он, командуя отрядом из 500 всадников, был ранен в бою. Современники называли его «господином с впечатляющей наружностью, либеральным, весьма щедрым, любителем охоты, который плохо одевался (носил всего одно платье, не снимая) и был очень любим в народе). В 1594 и 1606 годах он сопровождал в Польшу австрийских принцесс Анну и Констанцию, которые одна за другой стали супругами короля Сигизмунда. Умер Турн в возрасте 73 лет, в 1641 году, в Пернау в Лифляндии после долгой и насыщенной жизни. Похоронили его в Ревеле.

В данном случае это были не звания (как сегодня), а именно должности с определенным объемом полномочий. Так, фельдмаршал являлся командующим богемской армией, а генерал-лейтенант — заместителем командующего. — Прим. пер.

Бубна родился в конце 1570 года. В молодости он проявил себя в ходе австро-турецких войн в Венгрии, и Рудольф II пожаловал ему чин полковника. Позднее Бубна стал ближайшим советником Турна. Скончался он в 1635 году в изгнании в городе Галле.

Будущий император Фердинанд II. — Прим. пер.

Это явственно следует из докладов Христофа фон Доны Христиану Ангальтскому. Последний хотел лично вместе со своим сыном вступить в ряды венецианской армии и отправил Дону в Венецию для улаживания этого вопроса.

Говорят, члены Директории вспоминали Яна Гуса, который враждовал со всеми своими соседями. В дальнейшем они проявили себя его достойными учениками.

Юлихская война — боевые действия в рамках конфликта между претендентами на наследство умершего в 1609 году Иоганна Вильгельма, герцога Юлих-Клеве-Бергского. Эта территория имела большое стратегическое значение, поэтому ее судьба затрагивала интересы всех держав региона, включая Францию, Нидерланды и Испанию. Исход конфликта был также важен в контексте противостояния католиков и протестантов в Империи. Главными претендентами являлись курфюрст Бранденбурга и герцог Пфальц-Нойбурга. В 1610 году начались военные действия между державами, поддерживавшими претендентов, однако в дальнейшем конфликт был заморожен и окончательно разрешен уже после окончания Тридцатилетней войны. — Прим. пер.

Протестантская уния (или просто Уния) — союз протестантских (в первую очередь кальвинистских) немецких княжеств и вольных городов, созданный в 1608 году. На следующий год в качестве противовеса была создана Католическая лига (или просто Лига), неформальным лидером которой являлась Бавария. — Прим. пер.

Имеется в виду император Рудольф II, находившийся на престоле с 1576 по 1612 год. — Прим. пер.

Имеется в виду уже упоминавшийся выше Фердинанд Штирийский, постепенно вступавший в наследство Маттиаса; в 1617 году он принял титул короля Богемии, в 1618 году — Венгрии. — Прим. пер.

В связи с убийством короля Генриха IV. — Прим. пер.

Сражение при Заблате 10 июня 1619 года завершилось победой Бюкуа над армией Мансфельда. — Прим. пер.

Имеются в виду Моравия, Силезия и Лаузиц. — Прим. пер.

Войска из Нижней и Верхней Австрии соединились с богемцами только в январе 1620 года.

10 августа 1610 года в бою возле Юлиха под ним была убита лошадь.

Французский король Генрих IV планировал создание большой коалиции против Габсбургов и начало крупномасштабной войны в Европе; его убийство Равальяком в 1610 году не позволило осуществить этот замысел. — Прим. пер.

Мигель Сервет — испанский теолог и естествоиспытатель, сожженный на костре кальвинистами в Женеве за ересь в 1553 году. По одной из версий, Кальвин сыграл ключевую роль в расправе над Серветом. — Прим. пер.

Автор в своей книге упрямо использует настоящую фамилию полководца — Вальдштейн. — Прим. пер.

По сообщениям источников, в декабре 1619 и мае 1620 года Христиан Ангальтский выделил на жалование солдатам по 60 тысяч флоринов из личных средств.

Современное название — Влтава. — Прим. пер.

Очевидно, имеется в виду немецкая миля — около 7,5 км. — Прим. пер.

По разным данным, при армии находилось от 20 до 24 пушек.

Речь идет о коннице графа Липпе, из которой дезертировало около 100 человек, и полке Рувиля.

Около 4,5 километров. — Прим. пер.

В баварских источниках говорится: «Сразу же после воссоединения Его Высочества с императорским войском можно было заметить, что граф Бюкуа предпринимал всевозможные попытки присвоить себе всю честь и славу. Когда обе армии подошли к Пёлле, названный граф, солдаты которого находились несколько позади, но на очень хороших квартирах, вопреки уже принятым мерам выдвинулся вперед под предлогом мнимой нехватки фуража, коего на деле было в избытке. Он занял позиции на левом крыле, которые уже были назначены баварцам, и отдал прямо противоположные распоряжения».

Из этого следует, что полк Анхольта, который 17 августа находился во Фрайштадте, к тому моменту вернулся в Линц.

Гарнизону Водняна (400 солдат) Максимилиан по условиям капитуляции разрешил свободно покинуть город, однако большая его часть была затем перебита баварцами.

Тилли многократно жаловался на них, в том числе на плохое ведение разведки.

У монастыря Пласа Бюкуа так яростно избивал мародеров, что ему, по свидетельству очевидцев, не успевали подавать новые дубинки.

У Дрозендорфа за помощью к баварцам был отправлен полковник Караччиоло, у Грюнберга и Бловица — полковник Меггау.

По данным источников, к 10 декабря умерли или лежали при смерти 279 человек из свиты Максимилиана, в том числе множество дворян. Среди умерших называли и полковника Хаймхаузена.

Некоторые историки объясняли странный маршрут движения католической армии, направившейся от Пильзена на Краловиц и Ракониц, тем, что Христиан Ангальтский перекрыл ему путь у Берауна. Это звучит весьма странно, поскольку желанием Максимилиана было как можно скорее встретиться с врагом.

По данным источников, около 500 мушкетеров, 500 кавалеристов Гогенлоэ и шесть рот князя Христиана, в которых 4 июля насчитывалось 600, а 8 ноября 500 всадников; в сумме около 1500. Максимилиан оценивал численность богемцев в 2000 человек.

Иоганн Филипп Кратц (позднее граф) фон Шарфенштейн, барон фон Ризенберг, в молодости настоятель собора в Вормсе, где его брат Гуго Эберхард с 1610 года занимал пост епископа. В 1619 году он стал полковником в армии архиепископства Майнцского. После битвы на Белой горе служил герцогу Баварии, в 1633 году попытался сдать крепость Ингольштадт шведам, бежал, пойман при Нордлингене, 26 июня 1635 года по инициативе Генриха фон Шлика казнен в Вене.

Донесение Бюкуа Фердинанду II начинается со слов: «Из района Раконица, где мы остановились на шесть дней, чтобы дождаться колонны с провиантом герцога Баварского...». Это звучит как упрек в сторону Максимилиана. Баварцы в свою очередь не лезли за словом в карман и утверждали, что необходимость тащить с собой большой обоз и везти продовольствие издалека объясняется в первую очередь тем обстоятельством, что недисциплинированные имперцы грабили и опустошали все на своем пути.

Имя Айзенэка упоминается в связи с Вюрцбургским полком лишь в одном источнике. Тем не менее я считаю именно его командиром полка по нескольким причинам. Во-первых, известно, что он находился 8 ноября в первых рядах лигистов — туда ставили в первую очередь свежие и полнокровные подразделения. Во-вторых, в бою между Тилли и Мансфельдом при Вайдхаузене 16 июля 1621 года именно Айзенэк командовал вюрцбургским полком и получил смертельное ранение; его конь, пойманный протестантскими солдатами, оказался бывшим конем Фридриха V. Возможно, что Айзенэк — это тот самый «полковник Бур», который в июле 1610 года командовал пятитысячным отрядом при Бирке в армии эрцгерцога Леопольда, а также «полковник Бастиан Бауэр», находившийся в конце того же месяца с трехтысячным полком в Люксембурге.

Впоследствии он стремился оправдаться, заявляя, что при движении от Раконица баварцы находились в авангарде, следовательно, имперцы должны были составлять арьергард, поскольку опасности на войне делятся поровну. Он, Тилли, двинулся вперед, чтобы не сбавлять темп. Весьма иезуитски выглядит пассаж в конце оправданий: если договоренность была такой, как утверждает Бюкуа (в авангарде должны были идти имперцы), то нужно учесть, что противник находился позади графа, а авангардом якобы называется часть войска, обращенная к противнику. Поэтому упрек в его, Тилли, адрес, несправедлив — двигаясь позади, Бюкуа на самом деле находился в авангарде.

Он был одним из основателей баварской военной мощи, однако после сражения забросил службу в артиллерии и постарался обогатиться в Богемии, чем вызвал недовольство Максимилиана. Умер в декабре 1621 года в Пфальце от чумы.

Точно неизвестно, от кого Бюкуа получил информацию. Мы можем с уверенностью утверждать, что Тилли обнаружил отход богемцев одним из первых.

В некоторых источниках подчеркивается храбрость поляков в ходе этой вылазки. Возможно, упомянутые 500 всадников были польскими казаками. Однако барон фон Петерсгейм был офицером валлонской кавалерии. В других источниках указывается, что в вылазке принимали участие баварцы; Фицсимон пишет об участии 600 баварских солдат под командованием полковника Кратца. Поскольку стороны не смогли договориться о том, кто пойдет впереди, 400 из них вернулись назад, однако оставшиеся 200 под командованием подполковника Нивенхайма выполнили свой долг. В то же время нам известно, что Кратц уже давно вернулся в Баварию из-за болезни. В условиях противоречащих друг другу источников мы в данном случае ориентировались на отчет самого Бюкуа.

Это произошло во время Юлихской войны, когда 1 мая 1610 года Анхольт, сражавшийся на стороне эрцгерцога Леопольда, был взят в плен вместе с 400 солдатами и множеством офицеров в деревне у Моока на Маасе. Впоследствии, в 1620-е годы, Анхольт отличился как баварский военачальник на Рейне и в Вестфалии; в 1629 году ему был пожалован титул графа.

Имеет смысл еще раз напомнить о том, что имперцы должны были ежедневно собирать провиант в окрестностях. Именно это в конечном счете было причиной их позднего выступления с квартир и общей медлительности.

Он неоднократно посылал к Максимилиану гонцов с просьбой остановиться и дождаться его. Впоследствии герцог и Тилли представляли это таким образом, что Бюкуа просто не хотел оставлять им все лавры победы. Они также говорили, что Максимилиан лично остановил своих солдат «для удовольствия Бюкуа и в честь Его Императорского Величества». Это явное преувеличение: действия Бюкуа объяснялись тем, что события грозили принять скверный оборот для обеих армий.

Максимилиан (1578–1645), князь Лихтенштейнский с 1623 года, рассказывает в одном из своих отчетов, что Бюкуа передал ему «все командные полномочия» и что он «по совету господина генерала» развернул армию в боевой порядок. Однако его командование длилось лишь несколько часов.

По некоторым данным, полк лейб-гвардейцев Мансфельда прибыл в Прагу вечером 6 ноября и принимал участие в сражении. В действительности это не так. Если полк вообще добрался до Праги, что весьма сомнительно, то он был оставлен в гарнизоне. Штирум со своими всадниками сопровождал главную армию уже несколько месяцев.

Имеет смысл рассказать об этом ловкаче подробнее, чтобы продемонстрировать ту легкость, с которой солдат в начале XVII века мог служить самым разным господам. Генрих (IV) фон Шлик в 17-летнем возрасте служил в императорских войсках в Венгрии под командованием Георга Басты, затем находился на испанской службе в Нидерландах. Во время Юлихской войны он командовал ротой пфальц-нойбургских кирасиров, а затем вернулся на испанскую службу. Позднее он командовал четырьмя ротами герцога Брауншвейгского. Затем мы снова встречаем его в Нидерландах, а в 1617 году он принимал участие в осаде Верчелли в составе испанской армии во время войны против Савойи. Следующей весной он в качестве подполковника навербовал в Нидерландах на испанскую службу 12 рот; однако еще до того, как он смог отправиться в Италию, там был заключен мир. Оставшись не у дел, граф вернулся в родную Моравию, где богемские сословия назначили его в 1619 году подполковником, а моравские — полковником в пехотном полку. Взятый в плен во время битвы на Белой горе, он быстро примирился с императорским двором. Уже в 1622 году мы видим его императорским генерал-фельдвахтмейстером у Глаца, сражающимся против того самого Бернгарда фон Турна, с которым он бок о бок дрался на Белой горе. Позднее граф сделал быструю карьеру в армии Валленштейна, однако вскоре поссорился со своим военачальником. Он отличился в битва на Дессауском мосту, в Вестфалии и Ютландии и стал в 1632 году президентом надворного военного совета в Вене. На этой должности он многое сделал для ареста и казни полковника Кратца, во многом благодаря которому католики победили на Белой горе. Судя по всему, на императорской службе Шлик сменил конфессию. Он приобрел поместья в Моравии и имел в 1630–38 годах чин верховного камергера этой провинции. Скончался Шлик в 1650 или 1653 году.

Из Сольмс-Лаубахской линии. Он с ранних лет находился на службе у богемских сословий. Позднее сражался под командованием Густава Адольфа и умер в 1632 году в Швейнфурте от раны, полученный в бою с войсками Тилли у Бамберга. Первый брак заключен с графиней Мансфельд, второй — с графиней Эттинген, которая после его смерти вышла замуж за неоднократно упомянутого в нашей книге Гогенлоэ.

По данным некоторых источников, в стене имелось множество проломов.

Фицсимон пишет еще и о двух мортирах.

Судя по всему, Христиан Ангальтский был введен в заблуждение относительно развертывания противника небольшими отрядами конницы Бюкуа.

Чтобы отличать друг друга от противника, богемцы носили на головных уборах и рукавах белосиние повязки.

По словам Фицсимона, Ламот вернулся со своей рекогносцировки, когда совет был в самом разгаре.

Он был сыном знаменитого испанского фельдмаршала Франца фон Вердуго (ск. 1595) и учился военному искусству в Нидерландах под присмотром отца. Внес большой вклад в захват Верчелли, после чего был отправлен со своим полком из Италии в Богемию. Вердуго был рыцарственной натурой; Фицсимон не случайно особо выделяет его наряду с Бюкуа из числа других офицеров. Участник многих сражений, он скончался 10 декабря 1628 года в Кройцнахе.

Вероятно, речь идет о том самом Тифенбахе, по поводу перехода которого в католическую веру Фердинанд II писал в 1623 году: «Я бы целовал Вашу голову, если бы был рядом». На момент описываемых событий Тифенбах был лютеранином, однако его веру вряд ли была слишком глубокой. Рассказывают, что 7 октября 1620 года во время стычки он в запале обозвал своих врагов «лютеранами». Когда его спросили, почему он, придерживаясь названной веры, использует это слово как ругательство, его ответ весьма насмешил окружавших его католиков. Тифенбах ответил, что словом «лютеране» принято, пусть и несправедливо, называть всякий сброд. Он был также братом казненного в 1621 году в Инсбруке Фридриха фон Тифенбаха, победителя при Вистернице. Сам он прожил более долгую жизнь, приобрел множество поместий в Австрии, Богемии и Моравии и скончался в 1653 году в чине императорского фельдмаршала.

Скончался в 1633 году в Кольмаре от ран, полученных в бою при Брейзахе. Приходился дядей знаменитому Раймонду Монтекукколи.

Широко известный впоследствии соратник Валленштейна, являвшийся в первой половине 1630 года комендантом Померании.

Спинелли, маркграф Орсо-Ново в королевстве Неаполь, родился в 1574 году. Участвовал в осаде Остенде, битве за Слюйс, деблокаде Герцогенбуша, захвате Верчелли. В последнем случае командовал полком неаполитанской пехоты численностью в 2000 человек. В 1621 году его полк дислоцировался в княжестве Тешен, позднее в Венгрии, Вене и Регенсбурге. В 1623 году сражался под командованием Тилли при Штадтлоне, в 1624 году был отправлен императором во главе вспомогательного корпуса (2000 конницы, 3000 пехоты) к испанской инфанте в Нидерланды и участвовал в следующем году в осаде Бреды. Фердинанд II пожаловал ему чин камергера и военного советника, а также княжеский титул. Спинелли принимал участие в десяти сражениях и был трижды ранен. Умер в 1633 году в Неаполе.

Позднее отличился при подавлении крестьянского восстания в Верхней Австрии в 1626 году. Скончался еще десять лет спустя в чине императорского генерала на должности коменданта Вены.

Родился в 1586 году, скончался в 1665 году в Праге. Был вовлечен в судебный процесс своего брата Франца Альбрехта, некоторое время находился в заточении, перешел в католическую веру. После смерти в 1657 году своего старшего брата Августа унаследовал Лауэнбург.

Родился в 1592 году, отличился в 1617 году при Верчелли под командованием испанца дона Педро Толедского, вербовал в Швабии солдат в императорскую армию для войны с Богемией и повел свой полк в 1619 году через Пассау на фронт. Активно участвовал в дальнейших событиях Тридцатилетней войны, скончался в 1644 году.

Тот самый Валентин Шмидт, который в начале августа взял на себя командование наемниками, перешедшими на баварскую службу от верхнеавстрийских сословий. Судя по всему, он погиб в бою у Визлоха 27 апреля 1622 года.

Судя по всему, это Альбиг фон Зульц, императорский полковник, который погиб в 1632 году при Бамберге, сражаясь в рядах армии Тилли.

Также называл себя де Гюйяр. Родился 18 апреля 1586 года в Авиньоне, в сражении при Росслау командовал полком Валленштейна, впоследствии стал комендантом Вены и имперским графом фон Вальдзее, скончался в 1642 году.

По некоторым данным, сын герцога Фердинанда Баварского и Марии фон Петтенбек.

Некоторые источники утверждают, что именно богемцы первыми атаковали имперцев. В сообщении Турна утверждается противоположное. Очевидно, обе стороны по-своему правы. Кроме того, нужно учесть, что полки Сольмса и Бубны находились за пределами первой богемской линии.

Он занимал данный пост с 28 июля, сменив подполковника Цорна фон Булаха.

По некоторым данным, Сольмс и Бубна 8 ноября находились в Праге, а не на поле боя.

Любопытно письмо испанского посланника Оньяте своему королю от 23 ноября. Он сообщал, что испанские офицеры отрицают факт бегства авангарда. Если же Бюкуа признает этот факт, то лишь потому, что командовал из своего экипажа и в результате не видел всей картины. Из этого письма видно, что уже через несколько дней после сражения победители стремились затушевать неудобные для них обстоятельства. Однако в конечном счете даже Оньяте вынужден признать в том же письме, что эскадрон немцев немного отступил, что отдельные кавалерийские подразделения на этом крыле показали противнику спину и т. д.

В одном из источников говорится: «В этом эшелоне прекрасно сражались поляки, в каждой руке по сабле, с уздечкой в зубах, и многих они порубили, крича: лютеране — шельмы, курвины сыны, разрази вас гром!»

Турн писал впоследствии: «Те, кто завел венгров направо в виноградники, будут держать ответ перед Господом за невинную кровь честных людей, ибо они не могли идти ни вперед, ни назад».

Фицсимон придерживается мнения, что Бетлен Габор казнил венгерских командиров за трусливое бегство. По крайне мере, в отношении Корниса и Хорвата Иштвана это неверно — в 1623 году они командовали авангардом Бетлена в Верхней Венгрии.

«Не умею отступать». — Прим. пер.

Так утверждал сам Кратц. Испанцы из полка Марадаса претендовали еще на одно захваченное знамя. Ангальтский-младший отрицал потерю знамен.

Так утверждал впоследствии сам князь. Испанский подполковник Авендано заявлял, что именно он выпустил эту пулю.

Часть моравов, судя по всему, все-таки участвовала в бою с полками Бройнера и Тифенбаха; 600 кавалеристов просто не могли нанести этим полкам столь серьезные потери.

Оказался в плену у Максимилиана Лихтенштейнского и скончался в ночь на 9 ноября от сильной раны в голову.

Мы ничего не знаем о действиях восьми моравских кавалерийских рот Кайна и Борсиды. По всей видимости, они были увлечены бегством левого крыла в самом начале сражения.

Шлик, судя по всему, воспользовался своими старыми связями, чтобы быстро примириться с противником и сделать успешную карьеру. Примечательно, что его имя ни разу не упоминается в 1621 году.

По некоторым данным, они хотели тем же вечером попытаться взять Прагу штурмом, однако эта информация не подтверждается другими источниками.

Информация о том, что король получил известие о готовящейся битве утром 8 ноября, основано на неправильно понятой фразе из письма английского посланника. В нем говорится только, что богемская армия находится у «Звезды», и кавалерия участвует в небольших фланговых стычках.

Очевидцы говорят о «множестве» умерших в течение двух месяцев после сражения. Общее количество умерших в лигистской армии за все время кампании оценивается в 14 000, то есть почти половину ее состава.

Только конфискованные имения Турна-старшего оценивались в 550 тысяч талеров.

Стандартная богемская рота в 1619 году состояла из 24 ефрейторов, 76 пикинеров и 200 мушкетеров.

В книге по военному делу пехоты Валентина Фридриха, изданной в Берне в 1619 году, пехотный полк состоит из 3000 человек, из которых 1000 — это мушкетера, еще 1000 — латники с длинными копьями, а последняя треть — солдаты с копьями и алебардами без защиты.

Неизвестно, соблюдалось ли при этом главное правило Мендосы: одна из сторон каре не должна превышать другую более чем в три раза. Фицсимон подчеркивает, что узость полосы развертывания оказала большое влияние на боевой порядок имперцев.

Некоторые авторы того времени советовали ставить на фланги «лучших мушкетеров», поскольку многое зависит от воздействия первых залпов. Мендоса предпочитал слабые крылья, хотя в те времена их размер нередко достигал 300 солдат (у Бюкуа — 400).

Эгон граф цу Фюрстенбург, сын Фридриха Фюрстенберга и Елизаветы, дочери Альбита фон Зульца, родился в 1588 году. Сначала стал духовным лицом, еще в 1616 году являлся настоятелем Кельнского собора. После смерти старшего брата женился в 1619 году на дочери графа Эйтеля Фридриха фон Гогенцоллерна. В том же году отправился с курфюрстом Кельнским во Франкфурт, где Фердинанд II посвятил его в рыцари. В дальнейшем пребывал на баварской службе, сражался в Италии и при Брейтенфельде, скончался в 1635 году.

По данным князя Ангальтского, первые пять полков в этом списке находились на содержании испанского короля.

В конце сентября один императорский полк был вместе с баварским полком Анхольта отправлен в Вену.

В скобках — расчетная цифра, на основании которой богемское правительство платило жалованье.

Под командованием Штаренберга; остался в Австрии в качестве гарнизона Лааба, Горна и других крепостей.

Примечательно, что численность подразделений завышали почти исключительно богемцы, но не моравы или австрийцы. Кавалерия Штирума была навербована в Нидерландах, конница Гогенлоэ состояла из валлонов.

В действительности гораздо больше.

При этом нужно учитывать, что общее число участвовавших в сражении богемских рот не превышало 108.