— Ты что тут делаешь, Рита? — распахнув дверь в свою каморку под крышей, уставилась на двоюродную сестру, которая бессовестно рылась в моих вещах.

— Я на свидание иду, — похвасталась нахалка, как ни в чем ни бывало продолжая потрошить сундучок. — Сам Прохор позвал! — хвастливо покосилась на меня. — Хотела взять у тебя что покрасивше. Но тут хлам один.

Она вытряхнула содержимое на узенькую койку с продавленным тюфяком. Глазки тут же жадно заблестели.

— О! — прохиндеина цапнула зеленую брошку в форме солнышка с лучиками. — А вот это сойдет!

Покрутила ее в руках, давая самоцветам ярко, несмотря на тусклый свет свечного огарка, засиять.

— Положи на место, — тихо сказала я.

— Тебе что, жалко? — сестра приколола брошь к корсажу и начала кривляться передо мной. — Мне идет?

— Положи, сказала! — повысив голос, хлопнула хлипкой дверью, зайдя в комнату, где жила по милости тетки после того, как осталась сиротой.

— Ты жадина, Чароита, — недовольно протянула Рита и сняла дорогую моему сердцу вещицу. — Ладно, не злись. На вот, держи. Возвращаю твое сокровище. — Она положила украшение на кровать. — Еще лучше себе куплю!

Я прошла к постели и начала собирать старые ленты, детские игрушки, потертые дешевые бусы обратно в сундучок. Для кого-то, может, и хлам, а для меня — воспоминания. Все, что осталось от прежней, счастливой, жизни, когда мама и папа любили меня, и казалось, все всегда будет хорошо.

Перебирая вещи, упустила из виду хитроумную сестрицу. И тут же пожалела об этом. Ведь та схватила брошь и юркой куницей метнулась к двери!

— Ах ты моромойка охамевшая! — бросилась за ней следом.

Мы кубарем скатились с лестницы и понеслись по прядильне, что располагалась на первом этаже.

— Не догонишь, не догонишь! — Рита обернулась на бегу, показала язык и тут же врезалась в массивный ткацкий станок. — Ой-ей-ей-ей-ей! — заскулила, упав на колени и прижав руки к животу. — Больно! — украшение вывалилось из ее ладони и упало на пол.

— Сильно ударилась? — перестав злиться, спросила я, подняв украденное и склонившись над ней. — Болит?

— Вы что тут творите? — громыхнуло рядом. — Совсем страх потеряли? Корзины с шерстью опрокинули, прялки пороняли, кошки дурные! Ща розги возьму!

К нам, громко топая, подошла тетушка Люсьена — похожая на глыбу хозяйка прядильни. Нависла над нами, уперла руки в отсутствующую талию, свела густые брови вместе и выдвинула вперед массивную челюсть.

— Это все она, она, маменька! — плакса Рита торопливо начала тыкать в меня пальцем. — Погналась за мной. Я думала, прибьет. Испужалася, матушка. Наваляла мне, в живот кулаком вдарила!

— Ты чего, осатанела, девка?! — тетка уставилась на меня.

— Никто ее не бил, — пробормотала, косясь на кулаки-кувалды. — Сама на станок налетела. И мою брошь украла. — Я отползла подальше, чтобы не попасть под раздачу пенделей да затрещин — на них родственница была щедра.

— Неправда! — взвилась сестрица. — Взяла только на свиданку сходить с Прохором. А она как зверюга на меня набросилась!

— Потому что это единственное, что на память о маме осталось! — выпалила, поднявшись на ноги.

— И чего? — Люсьена пожала плечами. — Скареда экая, сестренке пожалела на вечер цацку одолжить. У вас все общее должно быть, родня ж, чай, а не вода на седьмом киселе! Ну-ну. Я усмехнулась. Чего же тогда мне каморка чердачная стала пристанищем, где не развернуться, да тюфяк на чурбанах, что по недоразумению кроватью зовется, а Рите роскошная спальня, как у принцессы, постель с пуховой периной да наряды один другого краше, в то время как я обноски таскаю, что и нищенке с паперти надеть зазорно? Да и одолжишь этой моромойке вещь какую, обратно уже не получишь. Она ж как сорока — схватит, припрячет, а сама на честном глазу скажет, что потеряла. Подумать-то подумала, а вот озвучивать свои мысли не стала. Дешевле выйдет. Мне мои зубы милее вставных костяных. Да и переломы — на любителя удовольствие. - Ступай, лекарке покажись, — велела тетка, подняв дочку, словно куклу. — И хватит реветь. Придешь на свиданку опухшая, Прохор-то испужается и сбежит! Рита затопала прочь, а взор родственницы обратился на меня. Тяжелый, будто каменюка с тонну весом, он придавил к полу, не давая шелохнуться. - Неблагодарная ты, Чара, — качая головой, сказала Люсьена. — Я тебя в свой дом взяла, как сиротой ты осталась. Кормлю, пою и одеваю задарма. Люблю, как дочь родную. А ты что? - Простите, — глядя в пол, пробормотала смиренно, зная, что иначе отповедь будет продолжаться час. А если приведу свои аргументы, так и побоями закончится. Могла бы ответить, что работаю прядильщицей по две смены подряд, а после готовлю да прибираю, продукты закупаю, стираю белье да заказчикам пряжу отвожу. И ни гроша не получаю за это. Что руки все в мозолях жестких, что кормят меня последней, да и то остатки отдают, чуть ли не помои хлебать приходится. Но тогда тетка точно схватит одну из поломанных прялок, что в углу горкой сложены, да начнет по хребту ею охаживать, как она говорит, учить неразумную племянницу уму-разуму, дурь из нее выбивать. А у меня еще с прошлых воспитательных процедур синяки не сошли с тела. Так что хоть и чешется язык, сил нет, но все ж промолчу. Целее буду. - Значитца, так, — тетка хрустнула пальцами, сплетя их в замок. — Ты уже деваха взрослая и пригожая. Не сильно сдобная, конечно, костлявая, как дохлый карась. Кормить надо было лучше! Мысль пронеслась в голове, но там и осталась. Заодно и голова уцелела. - Но на любую самку кобелек сыщется, — продолжила тетка. — Посему вот тебе моя воля, Чара: ищи себе мужа. - Что?! — мои брови от удивления улетели на затылок, знакомиться с толстой, золотисто-рыжей косой. Такого я точно не ожидала. Думала, наказанием станет помывка всей прядильни — как раз к зорьке утренней, когда город начал бы просыпаться, закончила бы. Или еще что позаковыристей. Но замуж? Это уж слишком жестоко! - Что слыхала. Сроку тебе месяц и ни днем более. Не сыщешь дурака, что в жены возьмет, себя вини. А все одно, ровнехонько через тридцать деньков соберешь пожитки свои и пойдешь вон со двора. Слыхала наказ? - Куда же податься-то мне? — пробормотала потрясенно. — Тетушка, не поступайте так, умоляю! - Не моя печаль! — отрезала та. — Я тебя вырастила. Дальше — сама! Развернувшись, Люсьена тяжело зашлепала прочь. А я осталась глотать горькие слезы. Вот же, как все повернулось. Угодила, будто кура в ощип. За кого же мне замуж-то выходить? Не видать что-то толпы женихов у ворот. Где найти того несчастного, которого можно таким даром осчастливить? Кого же мне совсем не жалко, хм?

Через 25 дней

Летние пухлые облака быстро бежали по безмятежно голубому небу. Совсем как денечки, что песком просачивались сквозь мои пальцы, приближая отведенный теткой срок. Я посмотрела на лесную поляну, которая шелестела пахучими травами, прогибаясь под ветром, будто тот ласково гладил ее огромной рукой. Чего тут только не росло!

Шагнув вперед, вспомнила, как бабушка-ведунья учила меня, совсем еще маленькую, распознавать цветы и складывать с их помощью заговОры. Рука сама потянулась к стеблю, а губы зашептали нужные слова:

— Иван-чай полевой — чтоб любимый пришел за мной. — А вот и звездочка в траве, словно поцелуй неба, — василек синий — чтоб он был красивый. Я добавлю девясил — чтобы добрым муж мой был. И веточку багульника — чтоб не стал разгульником. — Наморщила лоб, припоминая продолжение, и, услышав шепот бабушки, продолжила, — и немножечко осоки — чтобы милый был высокий.

Увидев неподалеку нужные растения, шагнула туда.

— Колокольчик, позвони, мне миленка позови, — букетик пополнился. — Чувства расцветут как мак. — Я улыбнулась и закончила заговор, — будет, будет только так!

— Ты что тут делаешь? — меня обхватили за талию сильные руки.

— Никифор! — попыталась вырваться, но куда там, этот двухметровый парень облапал, как медведь.

Он был сыном трактирщика. Красавцем не назвала бы, нос картошкой, глазки малюсенькие, свинячьи, копна русых кудряшек на дурной голове. Но других вариантов не имелось. Остальные городские парни хоть и зыркали, и свистели мне вслед, и шуточки сальные отпускали, но предлагали только в кусты прогуляться.

А Никифор на свидание пригласил. Цветы подарил. И говорил красиво. Вернее, шептал на ушко, пока мы по городу гуляли. Что красивая я, в сердце ему запала, что таких никогда не встречал. За первым последовало и второе свидание, там он мне бусики подарил коралловые и поцеловал. А на третье и вовсе в кафе пригласил. Мы ели пирожные, безумно вкусные, и его рука гладила мою коленку. Поняла — влюбился.

Но свиданки продолжались, а дело никак не продвигалось. Уж вся прядильня надо мной потешалась — с подачи Риты, разумеется. Три недели провожались, даже целовались, а замуж приглашения не поступало. Прижмет к себе, бывало, пыхтит, смелости наберется, за ягодицу ухватит. Замрет от своей наглости. И…

И ничего. Опять тишина. А срок-то теткин к концу скоро подойдет. Что тогда делать? По законам нашим или опекун мужского полу должен быть у девицы, или в замуже она должна находиться. У кого деньжата водились, могли в монастыри податься. А без монет туда сунешься, только в лоб получишь. Остальных ждала незавидная судьба — иная работа таким не светит, кроме как в нехороших домах.

Потому я и обрадовалась, когда Никифор меня пригласил в лес. Сначала опасалась, мало ли, там же опять кусты, и много. Но он сказал, что друзья его с девушками едут, будем медовицу собирать. Я такой ягоды не знала, но не в деревне выросла, какой с горожанки спрос? Решила, что коли много народу, значит, все чинно будет. Да и срок теткин уже в темечко заботливо дурным дятлом стучал. Кто не рискует, тот замуж не выходит — решила и согласилась.

— Все, хватит цветы рвать, — оборвал мои воспоминания Никифор. — Идем к костру, с друзьями познакомлю. Уж все приехали. — Он сжал мою ладошку и потащил за собой в лесок.

Там, и правда, уже ждали, рассевшись около костра, три пары. На вид приличные. Перезнакомились, расселись около огня, что уютно потрескивал, пожирая поленья, потекли разговоры ни о чем.

— А вы слыхали, что тут неподалеку живут орки? — вдруг спросила одна из девиц с бусами в три ряда на шее.

— Сплетни это, — ее спутник нервно дернул плечом.

— Не знаааю, — протянула она. — Мне отец сказывал. И еще говорил, что они людей едят, представляете?

— Орки? — переспросила я и вздрогнула, почувствовав, как рука Никифора ползет по талии.

— Не боись, зазнобушка, защищу, — шепнул он на ушко.

Ты лучше женись, едва не ответила ему. Спаси от участи, которая куда хуже, чем стать ужином орка.

— А когда мы медовицу собирать пойдем? — полюбопытничала, глянув на небо. — Уж вечереть скоро начнет.

Все дружно засмеялись.

А что я такого сказала?

Мои хорошие, добро пожаловать в мою новиночку!

Она будет книгой-антистресс, веселой, доброй и с кучей забавных детешек и зверюшек)) Надеюсь, роман не раз заставит Вас улыбнуться. Если так, то не пожалейте для нас с Музом сердечка-лайка!))

А еще мы очень-очень ждем комментарии к книге!)) Таков уговор: с Вас коммы, с меня проды! Первое время главы будут выходить каждый день, потом через день с возможными парными выходными раз в неделю или на официальные праздники. График выхода размещу, как обычно, в аннотации, на странице романа))

Итак, запасайтесь какао с печеньками и устраивайтесь поудобнее, будем выяснять, кто же все-таки чудовище и какие тайны у загадочного орка! Приятного чтения!))

Аннотация

Или замуж, или вон со двора. Так меня «порадовала» тетка. Но едва я отыскала несчастного на роль супруга, как удача повернулась ко мне тем местом, с которым не здороваются. Я угодила в лапы чудовища-орка! Есть меня он не стал — видать, невкусная. Вместо этого взял, да и сделал своей женой, привереда этакий! Говорит — пришлось, и называет чудищем меня!

И что теперь делать с тонной зеленого счастья, ума не приложу. Еще и брошка моя артефактом оказалась и вовсю намекает, что я не просто так во все это вляпалась.

Муж явно тайну какую-то скрывает. Вокруг орчата хулиганят, избы горят, орки скачут, ведунья о пророчестве вещает. А я прыгаю, как бешеный кузнечик, из огня да в полымя, стараясь уцелеть в опасном замуже. Ведь надо успевать и супы варить, и за хозяйством следить, и грядки полоть, и интриги распутывать.

И при этом самой не позеленеть — сначала от гнева, потом — от любви!

— Что? — хмурясь, посмотрела на хихикающих друзей Никифора, потом на него самого.

— Да ничего, — он ухмыльнулся. — Просто ты не так все поняла.

— В каком смысле?

— Медовица — это такая сладкая ягодка, но не всем показывается, — он обнял меня и потянулся к губам. — И уединение любит, ласку.

— Ты о чем? — уперлась руками в его грудь, чуя неладное.

— Она что, и в самом деле думала, что ее по ягоды позвали? — одна из девиц расхохоталась.

— А зачем еще? — недоуменно посмотрела на нее.

— Ой, вот наивная! — та залилась смехом.

И я все поняла. Щеки вспыхнули ярче маков. Вскочив, зашагала в лес.

Шла, не глядя. На глазах вскипели горячие слезы. Нашла, кому поверить! Ведь слышала, что на счету Никифора много разбитых девичьих сердец и надежд. Но верила, что в меня он по-настоящему влюбился, а все, что до того, было просто проявлением молодецкой удали. Кто из парней за девками не увивается? Все ж такие. Потом находят по сердцу себе, женятся, приличными мужьями становятся.

А оказалось, что мне он тоже вранья навешал на уши, чтобы… Вот мерзавец!

Со злости пнула гриб, что попался под ногу. И тут же хлестко получила веткой по лицу, будто в наказание.

— Чара, стой! — Никифор догнал меня, вставшую у наказавшего дерева. — Ты чего, дурашка, обиделась, что ли?

Его руки поползли по талии.

— Думал, ты знаешь, что такое медовица, — горячо зашептал на ухо. — И раз поехала, то согласна.

Не успела ахнуть, как меня развернули и прижали спиной к стволу.

— Я ж извелся весь по тебе, Чарушка, — хрипло выдохнул парень и потянул вверх подол моего платья. — Какую ночь уж снишься, зеленоглазая!

Слюнявые губы коснулись шеи. Меня передернуло.

— Прекрати, Никифор! — попыталась его оттолкнуть. Но с ним, медведем двухметровым, разве сладишь? — Не знала я ни про какую медовицу.

— Сейчас узнаешь, ягодка моя! — он начал лапать за коленки.

— Отстань, не такая я!

— Чего ерепенишься, дурочка?

— Пусти! — извиваясь, как нить, соскочившая с прялки, изловчилась и вдарила ему коленом аккурат в то место, с которым он меня познакомить хотел без моего на то согласия.

Силы не жалела. Всю обиду в тот «маневр» наказательный вложила. Гаденыш взвыл так, будто орк впился клыками в его зад. Отскочил в сторону, согнулся пополам, глаза выпучил и хватал ртом воздух. Так тебе и надо, срамотун!

— Ополо… умела ты, девка? — выдохнул рвано, руками держась за пострадавший жезл всевластия.

— Ну, коли порядочность так зовется, то да! — рявкнула в ответ, поправляя помятый подол, что чуть ли не на уши мне натянул этот нахал. — Я не из тех девиц, что по медовицу в лес бегают, понял? Ты, видать, к таким привык, кот блудливый. А я-то думала, замуж позовет, коли полюбил.

— Чего? — он зло рассмеялся, уперевшись рукой о дерево. — Замуж? Тебя? Чарка, ты совсем кукухой поехала, что ли? Я — сын трактирщика! А ты кто? — окинул презрительным взглядом. — Сирота без роду и племени. Из приданого только коса роскошная у тебя. Ты приживалка у тетки, служанка в прядильне, надрываешь там спину, как рабыня. Пошто такая женка мне? Да в страшном сне представить не мог, чтобы такую, как ты, невестой назвать!

Обида снова зажгла мои щеки. Вот как, выходит. Позабавиться хотел, да и только. А на деле и за человека-то не считал.

— Я хорошую девку замуж возьму, — продолжал яриться Никофор. — С приданым большим. Чтобы деньги к деньгам. Вон, за Танькой, дочкой мельника-то, дом дают в два этажа — хоромы настоящие! Да хозяйство огромное, самоцветов сундук. Будем жить-поживать, да добра наживать. Все иззавидуются. Но это когда натешусь вами, дурочками, что всерьез верят, что они достойны такого жениха, как я!

— Ах ты пакость двуногая! — сжав кулаки, шагнула к нему.

Ох и наподдаю же этому мерзавцу! От всех щедрот недостойной невесты схлопочет, вовек не забудет!

Но гулкий рев, что ударил в спину, спас Никифора от расправы. Мы оба замерли, вслушиваясь. Казалось, сам лес трубит в рог что есть силы, оповещая о наступающей беде.

Звук прервался также резко, как и накатил. Следом затрещали ветки, деревья закачались, будто великан по чаще шел, раздвигая «прутики» руками.

— Ой, мамочка! — взвизгнул мой горе-ухажер и понесся прочь, дав стрекоча не хуже зайца.

А я-то чего встала, будто вкопанная?

Стряхнув оцепенение, тоже помчалась прочь, стараясь не упустить из виду белеющую впереди рубаху, что стремительно уменьшалась в размерах. Ишь, как шустро драпает! Стоило про замуж услыхать, почесал прочь! Не хотят мужички жениться, никак не хотят. Чуть что, вон, рекорды по бегу из-под венца ставят!

Вот нашла время шутки шутить! Одернула сама себя, перепрыгивая через кочки. Вечно меня хиханьки одолевают, когда по пятам беда несется. Тут кричать надо в голосину, да у высших сил заступничества просить, взамен обещая все, что пожелают, а не смешинки выплевывать.

Никифор вдруг остановился. Я налетела на него, едва не упала. Но он словно и не заметил, с ужасом выпученными глазами глядя на что-то за моей спиной.

Я тоже резко обернулась. И тоже замерла, увидев чудище, что неслось к нам — неотвратимо, будто валун с горы. Вот-вот нагонит, подомнет под себя, раздавит. И не останется ничего, только…

Резкая боль вдруг обожгла бедро на ладонь выше колена. Недоуменно посмотрела туда и увидела нож — что мне в ногу воткнул Никифор.

— Ты… ты что делаешь? — пробормотала ошеломленно.

По коже вниз заструилась горячая струйка крови. В ботинке мигом захлюпало, будто в дождь по лужам пробежалась. Это что же такое он делает, супостат? Как же так?..

— Пр-р-рости, уж очень жить охота, — выдохнул парень, отступая.

Сказать ничего не успела. Подонок повернулся спиной и понесся прочь. А до меня дошло, как до утки на двадцатые сутки. Хорошо придумал — пока орк со мной расправляется, этот гад успеет сбежать!

— Жить тебе охота? — я тоже попыталась бежать, но боль растеклась по телу и уронила на траву. — Мерзавец! А мне что, помирать?! — схватив камень, с силой швырнула ему вслед.

И удачно, как оказалось — тот влетел прямо в башку негодяю. Никифор упал, как подкошенный. Но мне легче не стало. Чудище ведь было совсем близко.

Вот и смертушка моя пришла.

Я проследила взглядом за орком. Его бледно-зеленая кожа блестела от пота и пыли, мышцы под ней двигались ритмично, как поршни в ткацком станке. Пройдя мимо меня, он прошипел что-то, подошел к лежащему ничком Никифору, толкнул того ногой.

— Падаль! — сказал, как выплюнул, а потом обратил свой взор на меня.

Замерла мышью, не дыша, уставилась на него. В землю так вжалась, что думала — утянет та в себя, к корням деревьев, скроет от чудища, спасет. Но такое, конечно, только в сказках бывает.

Три тяжелых шага, от которых тряслась земля, и вот орк уже совсем близко, одетый в какие-то кожаные доспехи, штаны и сапоги со шнуровкой. Высокий, мощный, широкоплечий. Такой сожрет и не поморщится. Или, наоборот, поморщится, что костлявая. Им, поди, девок понажористей подавай, чтобы сытненько было.

Я попыталась отползти, но нога почти отнялась. От него не уйти. Все кончено.

— Жри! — выкрикнула, рванув платье на груди, отвернув голову вбок и подставив чудищу шею. Так хоть быстро будет.

Орк навис надо мной. Так близко, что даже дыхание его ощущала. Прощайте все, не поминайте лихом! Как говорится, кому должна, я всем прощаю!

Прошло несколько минут. Острые зубы не впились в шею, боль не пронзила тело, свет не померк в глазах, помогая всей жизни промелькнуть перед глазами. Хотя чему там мелькать, особо ничего и не было.

Подождала чуток. Может, он место повкуснее выбирает. Придирчивый попался. Сейчас еще и протрет тряпочкой, чтобы в чистое клыки воткнуть.

Нет, ну так нельзя. Меня жрать будут или нет? Приоткрыла один глаз и покосилась на орка.

Он был совсем близко, его тело накрывало меня, хотя веса этого чудища не ощущала. Хм, хоть и зеленый, но красивый. Лицо по-мужски грубовато вылеплено, но человеческое, и поросль аккуратная на широком подбородке ему идет. Брови густые, под ними глаза карие сияют. Волосы черные, густые, блестящие. А мускулы какие, не всякий кузнец такими похвалиться может. Очень даже и ничего мужчина. Только зелененький. Ну, у всех свои недостатки, если здраво рассудить.

А этот хмурится и, упираясь на руки, рассматривает…

— Ты куда пялишься, наглец? — поинтересовалась у него.

Ответа не дождалась. Этот злобный кочан капусты даже не соизволил посмотреть в мои глаза. Что он там такое интересное углядел? Скосила глаза вниз. Декольте, что ль, разглядывает, охальник? Нет уж, только не это! Мало мне было развратника Никифора, так еще и чудище попалось одержимое нехорошими мыслями. Не может же так дважды не повезти!

— Ты жрать меня будешь или нет? — раздраженно спросила нахала. — Если насчет другого чего задумался, то и не мечтай — я порядочная девица. Сожрать можно, а вот об остальном забудь, понял?

— Во-первых, не жрать, а есть, — вдруг раздалось в ответ низким, хрипловатым, но вполне приятным голосом. — Во-вторых, нет, не буду, спасибо, угощение не в моем вкусе.

Ничего себе! Чуть не подскочила от возмущения. Я что, настолько плоха, что даже орк не желает меня есть? И кусочка не откусил, чтобы хотя бы попробовать. Обидно ведь!

День откровенно не задался. До срока теткиного, что мне отведен, чтобы замуж выйти, пять деньков всего осталось. Никифор оказался подлецом распоследним. Другого супруга не успею теперь уж сыскать. И даже орк меня есть не стал! Печаль печальковая… **************** Мои хорошие, вот Вам претендент на роль орка — только у нашего клыков нет! Как Вам?))

— Давно она у тебя? — спросил задумчиво, разглядывая все то же проклятущее декольте.

И зачем я только это платье нацепила? Для Никифора старалась. Красивой хотела быть, когда он предложение сделает. А выходит, для орка старалась. Вот судьба-судьбинушка, надо же так пошутить над горемычной сиротой!

— Так давно или как? — повторил любитель ложбинок, не сводя глаз с выреза платья.

— С рождения, — пробормотала, пожав плечами. — Ну, в смысле, расти-то начала гораздо позже, конечно. Как у всех. А такая, как сейчас, года четыре, наверное. — Наморщила лоб, вспоминая. — Ну, или пять. Мне ж восемнадцать. А расти она начала где-то в одиннадцать. Стало быть, семь. Короче, выходит, да, семь лет мы с ней вместе.

— Человечки, — орк прикрыл глаза и покачал головой, ухмыляясь. — Я про брошь твою спрашиваю, — ткнул пальцем в мамино украшение, что нацепила на ворот платья.

— А! — покраснев, откашлялась.

Позорище-то какое! Лежу тут, про грудь ему рассказываю, как распоследняя дурында, а он цацкой заинтересовался, оказывается. В этом вся я — сказану, так сказану. Хоть стой, хоть падай, хоть колбаской катайся. Стыдобень!

— Это мамина. Все, что на память о ней осталось. А тебе какое дело? — спросила, спохватившись.

Потом вспомнила, как бабка рассказывала, что ежели напал разбойник, надобно его к себе расположить. Побольше рассказать о себе, тогда ему станет жалко тебя убивать. В каждом отпетом бракоделе есть что-то человеческое — ежели поглубже копнуть.

— Я, кстати, Чара. А тебя как зовут? — с надеждой уставилась на него, не сводящего глаз с брошки. Далась она ему, в самом деле!

— Самайн, — донеслось в ответ. — Ты… — вздрогнув, вскинул на меня глазищи, пылающие гневом, и зло скрипнул зубами.

— Чего? — на что разъярился-то?

— Ничего, — буркнул.

Имя такое странное для орка. Самайн. Хотя откуда мне знать, как у них принято называть детей?

— Идем, — он легко подхватил меня на руки.

Повела носом. Не воняет как дикий кабан или козел, как говорят. Все врут об орках. Травами пахнет. Теми самыми, луговыми. Свежесть, мед и искушение пряное. А еще силой мужской тянет. Вот настоящей, когда рядом стоишь с таким и чувствуешь себя в безопасности. Странно даже.

— Куда ты меня тащишь? — спохватившись, начала извиваться, как колбаска.

— Чего взбеленилась? — снова положил на землю.

Но едва открыла рот, в него засунули кляп.

Возмутительно! Никакого этого, как его, пиетету к девицам! Я замычала, прожигая его взглядом.

— Не успокоишься — свяжу, — предупредил Самайн.

Я замерла. Кляп мне сбежать не помешает. А вот веревки на руках-ногах еще как. Ладно, помолчу, за умную сойду.

Идти молча было неинтересно. Я смирилась с тем, что меня не будут жрать — хоть и обидно было все ж таки, ну да ладно, но неизвестность пугала. Во все стороны зыркая по лесу, уже укутанному дымкой сумерек, старалась запомнить путь обратно. Но тут все такое одинаковое было, попробуй сообрази, через сколько сосен или полян поворот направо. А может, и налево. Ну вот, уже запуталась.

В городе-то все совсем наоборот. Скажешь кому — у лавки молочника, у колодца, за поворотом к мельнице, каждый поймет. А здесь как сообразить? Я ж не сова какая.

Горестно вздохнула, вынула кляп и покосилась на Самайна. Тот ничего не сказал. Неразговорчивое мне чудище попалось. И сытое, что важнее.

К моменту, когда показалась деревенька, мой настрой сбежать совсем уж сдулся. Но домики с островерхими крышами, крытыми соломой и травой, порадовали сердце. Все ж таки не землянки какие или норы, как люди сказывали. Вполне себе нормальные жилища. Из труб даже вон дымок вьется. Поди, кушать готовят к ужину. Милота!

Желудок тут же выдал трель, на весь мир объявив, что хозяйка бестолковая с утра не емши. Мой орк, на руках которого я с комфортом проделала весь этот длинный путь, усмехнулся, но ничего не сказал. Конфузиться не стала. Может, меня даже покормят чем. На трапезу пригласят. Главное, чтобы не я сама на ней главным блюдом стала. А то вон их как много, одной мной точно не наедятся.

Посмотрела на жителей, что высыпали из домов и с любопытством глазели на нас. Поползли шепотки, шуточки — ну, все, как всегда. У людей также. Хлебом не корми, дай лясы поточить.

Но Самайн широко шагал вперед, не обращая внимания на пересуды. Прошел все поселение, подошел к избе на холме — большой, важной на вид, с россыпью сараек рядом, толкнул тяжелую дверь и внес меня внутрь. Положил на что-то мягкое и отошел в сторону.

Когда глаза привыкли к темноте, увидела его силуэт. Что-то зашипело, и несколько огоньков от свеч заплясали на столе. А следом зажегся желтым и кристалл под потолком. Стало уютно, светло — достаточно, чтобы оглядеться.

Жилье орка не было роскошным, но по сравнению с моей куцей каморкой на чердаке прядильни производило хорошее впечатление. На стенах висели пушистые, узорно вытканные ковры, уступая место луку со стрелами, мечу и еще какому-то предмету, назначение которого осталось неясным. На полу лежала шкура медведя. Из мебели имелась большая кровать, стол со стульями у окон, прикрытых деревянными ставнями, да сундуки вдоль стен — кованые, богатые, таких никогда не видала, они ж сами по себе на сокровища похожи. Чего в таких хранить-то?

Орк растопил камин — быстро и умело. Подкинул в него поленьев, и тот весело загудел, наполнив комнату смоляным ароматом.

— Не вздумай вставать, — велел Самайн и вышел из избы.

Я, конечно, тут же попробовала вскочить. Но куда там! Лишь шаг сделать успела. А на втором, когда наступила на ногу с ножом, тут же упала. Слезы прыснули из глаз от боли, что жгутом опоясала все тело. Когда Никифор сподличал, так не болело. А теперь, видать, пришло время все прелести от раны изведать.

Раздались тяжелые шаги. Орк выругался, поставил ведро с водой на пол, поднял меня и уложил обратно.

— Велено лежать было. Чего непонятного? — с укором глянул в лицо. — Не девка, а шилопопень мелкий!

Я промолчала. Сказать-то было нечего.

— Сбегать не рекомендую, — веско обронил мужчина. — По нашим законам ты — добыча. Если сбежишь, то любой сможет поймать и присвоить себе, а тебе это не понравится, поверь.

Он налил воды в котел, повесил над огнем и принялся что-то варить. Вскоре мой нос уловил аромат похлебки. Рот наполнился слюной. Желудок снова нетерпеливо напомнил о том, что пуст, как мой кошель.

— Сейчас дойдет варево, поешь, — накрыв котел крышкой, ответил ему Самайн и начал что-то делать на столе, повернувшись ко мне спиной. Запахло травами. — На, пей, — чуть погодя протянул мне кубок.

— Что это? — с недоверием взяла его в руки, принюхалась к содержимому.

— Для восстановления сил. Чтобы вылечилась.

— А потом что? — спросила прямо. — Ты меня домой отпустишь?

— В город хочешь вернуться? — его взгляд посуровел. — После того, как череп проломила тому парню, что тебя там ждет — темница или сразу виселица?

Я вновь промолчала, закусив губу. Да, так бывает, что и мне ответить нечего. Хоть и редко.

— Пей, — повторил орк. — Это обезболит рану.

Я начала пить отвар, но вздрогнула, когда почувствовала, что он трогает мою ногу. Теплые пальцы поползли по лодыжке вверх, разгоняя мурашки и стыд.

— Ты чего меня лапаешь, совсем совесть потерял, что ли? — возмутилась, когда руки коснулись нежной кожи бедра. — Чего под подол лезешь?

— Рану лечить надо, а не то загноится и придется тебе ногу отрезать, этого хочешь?

— Нет, но лучше лекаря позови.

— Лекаря нет, — отрезал он. — Сам сделаю, пей, — кивнул на кубок. — И помолчи.

Я допила отвар и закрыла рот. Было больно, особенно когда Самайн зашивал рану. Но страдания притупились, когда наложил на швы какую-то травяную мазь. Та пахла очень вкусно, я даже не удержалась и попробовала ее на вкус, подцепив немного пальчиком.

— Конфетка! — выдала, захихикав.

— Вовсе нет, — Самайн отнял у меня ступку с мазью. — Не балуйся.

— Я не виновата! — покачала головой и все поплыло. — Это все отвар твой. Что в нем было, признавайся! Чего намешал туда? Это что, веселящий напиток?

— Сонный отвар, — вздохнув, пояснил он. — Медведя с ног свалить может. Но не тебя, видимо. Ты угомонишься когда-нибудь?

— Никогда-нибудь! — заявила я и упала на подушки.

— Подожди, поешь, — орк наполнил плошку похлебкой из котла и дал мне.

Я схватила ложку и начала уплетать. М-м-м, картошечка, морковка, капуста и мяско — так вкусно, что пальцы откусишь по колено!

— Не торопись, обожжешься ведь, — Самайн улыбнулся, продолжив накладывать повязку.

— Спасибо, вкуснотища! — я мигом опустошила миску. - А теперь спи, — накрыл меня одеялом.

Я что-то пробормотала, но веки закрылись, будто были по весу не меньше ткацкого станка каждое, и сон утащил меня в свои неведомые дали, дав столь необходимый отдых. ******************** Мои хорошие, если книга Вам нравится, побалуйте нас с Музом, пожалуйста, лайками-сердечками! Нам будет очень-очень приятно и мы примемся творить для Вас с утроенной силой!))) Заранее всем огромное спасибо!)))

Что за вонь? Не открывая глаз, сморщила нос. Опять, что ли, Рита какую-то пакость устроила? Она может. Крысу дохлую на подушку положить или паука. С нее станется. Ей идиотские шутки кажутся смешными.

Но пахнет гвоздикой. Странно. Я вдохнула резкий назойливый запах, открыла глаза и увидела…

Голый торс орка!

Не знаю, было ли обнажена остальная его часть, самая любопытная, это оставалось интригой — по фарватеру лежало одеяло, мне было не до этого — ведь явственно ощутила, что моя нога, которая здоровая, на него закинута!

Мамочки!!!

В голове злым роем голодных ос закружились вопросы. Отваром опоил, а сам воспользовался! В доверие втерся, порядочного изобразил, а потом… Да неужто мало мне Никифора гулящего, чтоб его в аду черти жарили на вертеле, так еще и зеленый попался распутный?!

Так, а ведь я одета. Ощупала себя. Уф. Тогда отменяем задушение зеленого распутника подушкой. Зря о нем плохо подумала. Хорошо, что он спит и понятия не имеет об этом.

Хотя нет, не спит.

Я уперлась взглядом в его открытые глаза и тут же с испугу перешла в атаку:

— Ты как посмел лечь ко мне в постель, охальник?

— Это ты приползла ночью! — Возмутился он. — Бормотала, что замерзла и вообще, до утра храпела, как первостатейный кабан.

— Неправда! — ахнула, густо покраснев.

— И это мой дом, моя постель, — логично заявил Самайн. — Где было спать? В хлеву? Я на край лег, чтобы ты не свалилась. Так ты приползла и греться об меня вздумала.

Я признала, что с его словами не поспоришь и перешла к другой теме:

— Чем так пахнет? — поинтересовалась, сморщив нос.

— Это мазь от комаров.

— Ты боишься комаров? — хихикнула. — Огромный орк боится мааааленьких комариков?

— А тебе приятно, когда спать не дают, кусают всю ночь? — огрызнулся, из зеленого став розовым.

Ага, так орки умеют краснеть. Занятненько!

— Меня они не кусали, — возразила ему.

— Вот именно, они такое не едят, — съехидничал он.

— Какое такое? — я выспалась, отдохнула и была готова к словесным баталиям.

Раз убивать и жрать не будут, так чего себе отказывать в небольшом скандале? Или большом — это уж как пойдет.

— А вот такое — немытое, вздорное чудовище, — рыкнул орк.

— Кто чудовище? Я?! — поперхнулась возмущением. — И почему немытое?

— Ты сутки не купалась.

— А ты сам-то?

— Я мылся вчера, когда ты уснула, — с превосходством пояснил Самайн. — Нагрел воды и вымылся. Нельзя же грязным ложиться.

— А мне даже не предложил, — пробурчала я.

— Тебе было малость не до того, — ухмыльнулся нахал. — Да и если бы ты вчера получила такое занятное предложение, боюсь, меня тоже лечить бы пришлось.

Опять не могу не согласиться. Что за мужик такой, во всем прав! Это же не дело. Как тут спорить-то?

— А вот теперь я не против помыться, — заявила, понимая, что даже стойкий и резкий аромат гвоздики не перебьет запах от меня. — Но без твоей помощи, — добавила торопливо на всякий случай, чтобы не поступало заботливых предложений.

— Ладно, пришлю к тебе помощницу, — кивнул и откинул одеяло. — Что так смотришь? — покосился на меня, в один прыжок встав с постели. — Думала, голый сплю?

— Еще чего, — фыркнула пренебрежительно.

— Обычно, кстати, да, без одежды, — он потянулся, потом вскинул руки вверх и начал разминаться.

Как ладно у него выходит, даже загляделась. Мышцы перекатываются, как у хищника мощного, что вот-вот на свою жертву прыгнет, играют под атласной кожей легкого изумрудного цвета, с оттенком бирюзы из-за света, что просачивается сквозь ставни. И пушок на ней так нежно и забавно подсвечивается хулиганистыми лучиками…

Ой! Мой взгляд, без зазрения совести скользящий по орку, натолкнулся на его глаза — чуть прищуренные, опушенные густыми ресничками, через которые он и взирал на меня с усмешкой.

— Что? — заерзала, снова краснея. Я тут в свеклу скоро превращусь. За всю жизнь столько не краснела. Хотя особо не от чего и некогда было.

— Налюбовалась? — осведомился Самайн.

— Я просто… — забормотала смущенно. — Просто…

— Что? — упер руки в талию.

— Просто знакомилась! — выпалила в ответ. — Никогда еще орков не видела, любопытно же. А почему вы… ну…

— Чего?

— Почему вы зеленые?

Мое чудище зависло, нахмурилось, хмыкнуло. Потом развело руками:

— Понятия не имею. Пойду плавать. — Мужчина достал из сундука полотенце и одежду. — Лежать просить не буду, все равно вскочишь, — вздохнул. — Но хотя бы будь осторожнее, хорошо?

— Постараюсь.

— С трудом верится, — орк с сомнением покачал головой. — Постарайся себя не угробить и избу мою не разнести, она мне очень нравится — сам строил.

— Сделаю все возможное, — щедро пообещала.

Надо же, он еще и хозяйственный, и рукастый, работы не чурается. Меня вчера вон каким рагу накормил, ничего вкуснее уже много лет не едала. А тут еще выяснилось, что и дом свой он сам поставил. Ну просто идеальный мужчина!

Просто чуток зелененький. А кто без изъяна?

Проводила его взглядом, села на кровати, спустила ноги на пол. Пошевелила пальчиками, коснулась ими пола осторожненько. Надо же, почти не больно. Рана хоть и заныла предупреждающе, но после побоев тетки для меня это были семечки. Встав, заправила постель, прибралась немного, пылюку протерла, веником, что в углу нашла, быстренько пробежалась по полу, пауку в углу пригрозила, но трогать не стала, вдруг это любимец Самайна, почем я знаю, кто у орков в домашних животных ходит?

Доковыляв до окна, распахнула ставни, полюбовалась на мужчину, плавающего в реке, что вилась вдалеке, ослепляя своими серебристыми чешуйками. Ишь, карась какой, плещется, фырчит довольно. Ни дать, ни взять, огромная лягуха. Хихикнула, решив, что непременно надо ему об этом рассказать, пусть повозмущается, он так смешно бровями шевелит. А пока что поищу туалет.

Следом нашла умывальник, привела себя в порядок — хотя бы относительно. На глаза попался гребень, расчесалась и косу переплела, вытащив из нее ветки да листики с травинками. Та еще, поди, кикимора я была: немытая, лохматая да злая. Даже комары и то побоялись кусать такую раскрасавицу. Бедный Самайн!

А вот и кухня. Я нашла закуток с дровяной печкой, растопила ее и замесила оладушки — благо все нужное оказалось под рукой. Зашворчало масло, тесто зашипело на старой сковороде, я себе под нос замурлыкала песенку. А что, уютненько, жрать меня не стали, невинности под тихую не лишили, красота же! После теткиного дома, где жила, как в казарме, и работала, не покладая рук, не слыша и «спасибо», да ни гроша ломаного не получая, так и вовсе сказка.

Мысль о позабытом побеге обиженно напомнила о себе. Я вздохнула. А куда бежать-то? В прядильню обратно? Даже если в лесу не заплутаю, что сильно вряд ли, и все же сыщу путь в город, что меня там ждет? Через несколько дней срок, Люсьеной данный, истекает. Сунут мне в руку котомку и выставят за дверь, ступай на все четыре стороны, пропади пропадом, мы о тебе и не вспомним. Лишь ручкой вслед помашут. Или каменюкой запустят — с них станется.

А еще Никифор есть. Моя рука с половником, полным теста, задрожала над раскаленной сковородой. Неужели и правда, я его того?.. Ведь не хотела, честное слово же! Он хоть и гнус первостатейный, но все ж живая тварь. Что тварь — это уж точно. А вот живая ли…

По спине пробежал мерзкий холодок. Я смахнула слезы со щек. Натворила дел, дурында. Ладно, о таком лучше не думать. Что сделано, то сделано. Уж не отвертишься. Прошлое всегда за каждым хвостом тянется, не убежать. Как будет, так будет.

Раз-раз-раз — в тарелку с щербатыми краями полетели золотистые ароматные оладушки. Когда хлопнула дверь и тяжелые шаги, под которыми жалобно заскрипели, прогибаясь, половицы, зазвучали за спиной, я уже с горкой напекла вкусностей. Руки-то привычные, работу помнят.

— Садись, завтракать будем, — обернувшись, выдохнула с улыбкой.

Но это был не Самайн.

Улыбка тут же сбежала с губ.

— Спасибо за приглашение, уж больно дивный аромат, — сказал гость — высокий зеленый громила с коротким ежиком рыжих волос, толстенной шеей и маленькими, глубоко посаженными глазами. — Не откажусь. Давай, мечи на стол вкусняхи, красавица.

Он сел на лавку, уставился на меня.

— Чего замерла-то, как кузнечик? — крошечные черные глаза буравчиками впились в лицо. — Тащи хавать, голодный я. А где Принц-то?

— Принц? — уставилась на него, не понимая.

— Ну, хозяин твой, в хате этой живет, — пояснил гость. — Кличут его так — Принц. Не знала, что ль?

— Купается, — пробормотала, и начала накрывать на стол.

Ну, а что делать-то? Не гнать же его. Почем я знаю, что это за гусь? Только бы побыстрее мой орк вернулся. Неуютно как-то с незнакомцем наедине. Да еще с таким — зыркает на меня, взгляда прям не сводит, да уминает вон за обе щеки. По два оладушка в свою пасть закидывает. Челюсти квадратные ходят ходуном — такими и камни, поди, разгрызть не проблема. Отменный аппетит, однако. Этак Самайну только тарелку облизать останется, когда он явится, заплывы свои закончив.

Вздохнув, начала снова тесто замешивать.

Может, у этого рыжего привычка такая? По утру прошелся по гостям, везде поокусывался, брюхо свое бездонное набил угощением и готовить не надобно. А что, удобненько.

— Как пахнет, — раздалось из сеней. — Слюнки аж текут! — в дом вошел Самайн.

Наконец-то! Я облегченно улыбнулась.

— Это добыча твоя расстаралась, — ответил ему рыжий, продолжая прытко уминать оладьи. — Видать, порадовал ты ее ночкой темной, — сальный взгляд скользнул по мне, гость хохотнул.

Вот охламон наглый, кочан капусты с одной грядки с Никифором, только срамота на уме! Я густо покраснела — казалось, даже коса до кончика порозовела от стыда.

— Язык придержи, не то огребешь, — одернул его Самайн.

— Да ладно, уж слово сказать нельзя, — пробурчал тот.

— Ты чего пришел, Бык? — мой орк сел на соседнюю лавку.

Как имя-то подходит гостю, подивилась, занимаясь оладьями. Бык он и есть. Шея так точно бычья. Рогов только не хватает на башке.

— Так все по тому же вопросу.

— И прямо дождаться не мог, сюда явился, — Самайн усмехнулся. — Ступай, после поговорим. Только день начался, не торопи.

— Чего тянуть-то то? — тот пожал плечами, но встал. — Ладно, пойду. Жду на поговорить, не забывай.

Посмотрел на меня, подмигнул и утопал.

— Прости, я не знала, пускать его или нет, — поставила перед Самайном тарелку с оладушками. — Он как к себе домой ввалился и все съел.

— Ничего, — орк кинул в рот угощение. — Вкусно. Но ты села бы. С раненой ногой не дело скакать дикой козой по избе. Натрудишь, проблемы будут.

— Так разлеживаться-то не привычная, — села. — У тебя сметанки или вареньица нету? Вкуснее с ними будет.

— В хладнике. Сиди, сам достану, — встал, поставил на стол кувшин и банку. — Давай, тоже кушай. А потом кой-куда тебя отправим.

— Это куда же? — замерла, глядя на него.

А вдруг в котел общий, чтобы потом вечером все поселение мной поужинало? Ой, мамочки! А ежели домой? Это еще хуже будет! Там под белы рученьки цапнут стражи порядка, да в темницу и определят — за Никифора. Только обрадоваться успела, как жизнь опять не самым гостеприимным местом поворачивается. Что за напасть!

— Так куда… меня? — повторила дрожащим голосом.

— Все тебе скажи, — Самайн поставил на стол плошки со сметаной и вареньем. — Сама скоро все увидишь. А пока ешь, силы скоро понадобятся. — Он усмехнулся.

— А ты пока купался, на лягуху был похож! — брякнула от обиды. — Интриган! Поквакал и в тину, да? А я голову ломай!

— Ага, — орк продолжил невозмутимо подъедать оладушки, как довольный кот. — Вон даже слышно, как у тебя извилины скрипят. Не смазывала, поди, давно.

Я плотно сжала зубы. Вот взять бы сковородку, да попробовать достучаться до мозгов этого зеленого наглеца! Устроить им встряску. Говорят, массаж чугунный весьма полезен.

— Не зыркай так, — прервал мои фантазии орк. — Я отвратительно испепеляюсь по утрам, не старайся. Завтракай давай.

— Надеюсь, это не последняя моя трапеза, — пробурчала, взяв оладушку.

— Да кто ж знает, — тут же ответил зловредный зеленый жук — все так же посмеиваясь. — Приятного аппетита!

Не дав помыть посуду, Самайн выставил меня, протестующую против такого самоуправства, из дому сразу после завтрака, наказав пройти в избу около пруда. Сказал, там уже ждут. Больше ничего из вредного орка выжать не смогла. Молчал да улыбался. Смирившись, потопала прочь со двора.

Солнышко тут же дружелюбно расцеловало в щеки. Видимо, соскучилось. Нечасто ведь видела его раньше. Поднималась затемно, весь день трудилась, не покладая ноющих рук, а потом, задремывая на ходу, поднималась в каморку и засыпала еще до того, как голова коснется подушки, предусмотрительно храпя на подлете.

Я спустилась по тропинке с холма, где наша изба красовалась, будто приглядывая за остальными, что в низинке стояли, и не спеша пошла по деревенской улочке, любуясь ладными домами, вокруг которых цвели пышные сады да самодовольные красавицы-клумбы. Воздух был густой и теплый, пахло мятой, кедром и дымком от соседних изб.

Деревня дышала своим ритмом: куры деловито кудахтали возле колодца, подъедая рассыпанное кем-то просо, кузнец разогревал печь, женщины вязали на лавке и шептались о погоде. Орки-мужчины здесь занимались повседневной работой: один чинил лопату у сарая, другой перегонял коз, третий мастерил ловушки из прутьев и веревок. Детишки гонялись за жеребенком, что весело взбрыкивал, убегая от них. Все при деле.

Я ловила на себе любопытные взгляды, но никто из них ничего не спрашивал. Что было странно, но меня устраивало. Для самой ведь будущее было темным-темно. Как сложится оно, что ждет — никто не скажет. Только время покажет.

Тропинка привела к той самой избе, около которой разлился огромный пруд, больше похожий на озеро, но едва свернула к ней, как в ноги ударился зеленый шар. Испугаться не успела, все произошло быстро. А потом выяснилось, что ничего страшного и не было.

Оказалось, что это ребятенок с забавным рыжим хохолком на голове, веселый, улыбающийся, упитанный, щекастый — настоящий Колобок да и только. Бежал куда-то, дороги не разбирая, торопился по важному мальчишескому делу, очевидно, а тут я ковыляла не вовремя. Да еще и с пониженной прыгучестью вследствие раны в бедре.

— Яюшки, — пробормотал он, потирая лоб и глядя на меня яркими синими глазенками.

— Ушибся? — заволновалась тут же.

Первый день в деревне, а уже в аварию вляпалась и дитенка местного зашибла. Нехорошо же!

— Неа, — орчонок махнул рукой и рассмеялся. — Чего мне станется? У меня ж лобешник-то из этого, чугундия! А звать меня Пузырик!

— Очень приятно, я Чароита. Можно просто Чара. Ну, коли ты жив-здоров, Пузырик, пойду, — направилась дальше, с облегчением выдохнув.

— А куда ты идешь? — полюбопытствовал мальчик, увязавшись за мной.

Видать, дело важное мальчишеское могло чуток подождать.

— Вон в ту избу, — указала на дом возле пруда.

— Там Дубина живет.

— Дубина? — удивленно изогнула бровь. Какие имена у них странные. Принц, Бык, Дубина. — А кто он такой, этот Дубина?

И, что гораздо важнее, зачем меня к нему Самайн направил?

— Скоро сама увидишь, — маленький зеленый колобок крутанулся на одной ноге и захихикал.

Понятно, у этих зеленых вреднюх есть общая черта — не разговорить их, хоть танцуй, хоть пой, хоть пытай. Хотя пою я так, что это вполне можно приравнять к пытке. Надо будет на Самайне испробовать. Если у моего орка уши остроухие не завянут и не отвалятся, то даже не знаю, что еще придумать.

Мы подошли к калитке. За ней нас встретила рослая, ростом под два метра, не меньше, объемная, как кадушка, орчиха с черными волосами, что толстой косой лежали у нее на плече. Уж на что тетушка Люсьена была крупногабаритной, как шкаф у нее в гостиной, но эта дама могла ее на ручки взять и, как дите малое, покачать, колыбельную мурлыкая.

— Это и есть Дубина, — шепотком подсказал Пузырь, что скакал вокруг резвым козленком.

Теперь понятно. Я облегченно выдохнула и улыбнулась ей.

— Здравствуйте, меня к вам…

— Знаю, знаю! — перебила орчиха. — Уж заждалась тебя. Чего пристал к новенькой? — она замахала рукой на мальчишку, и мне показалась, что его силой ветра отнесет сейчас прочь на сотню метров. — Катись, Пузырик, тетка заждалась тебя, поди. Чего шныряешь тут, любопытень? А ты проходи, девонька. Банька уж истоплена, истомилась, тебя ожидаючи. Ступай за мной.

Пока я тянула маленькими глоточками травяной настой с ароматом корицы и привкусом меда и ромашки, Дубина подвесила рядом пучки каких-то трав и принялась растирать меня полотном, смоченном в растворе. Тот покалывал кожу и не очень приятно пах. Затем последовало омовение. Вода струилась по плечам, и казалось, что вместе с веселыми струйками уходит и усталость, боль, обиды.

— Приляг, — велела орчиха и начала разминать тело.

Сначала было страшновато, я помнила, что у нее кулаки размером с голову ребенка, а то и поболе. Но потом отдалась сладкой боли, что быстро прошла, и даже пожалела, когда все закончилось. По ощущениям — так будто заново родилась, не иначе. Каждая мышца в теле пела, играла тонко, как струна, наполняя силой и желанием бежать и что-то делать. Но это было еще не все.

Меня мыли, натирали, смывали, терли. Я понятия не имела, что используется и как. Но в конце, когда и волосы были вымыты, умащены, а кожа головы отмассажирована, едва ли не мурлыкала от удовольствия.

Дубина вытерла тело, чем-то нас обеих намазала — пахло сладко и моментально впиталось в кожу. А потом укутала меня в большущее мягкое полотенце, словно дитенка, оставив торчать наружу лишь нос, и скомандовала:

— Дуй в предбанник! Охолонишься малость, рану перевяжу и пойдем морсу тяпнем. Я сама делаю. С калиной, брусникой да морошкою. Вкусненный выходит. И пользительный.

— Спасибо, дивная банька вышла, — с признательностью на нее посмотрела.

— Да ладно, было б за что, — она махнула рукой. — Ступай, не отсвечивай тут.

Я вышла и уселась за стол. Вскоре на нем появились кубки с морсом, плошки с медом, баранками да кулебяками. А следом и разговоры потекли. Сама не заметив, как, рассказала Дубине все о своей горькой судьбинушке. И как сиротой осталась, к тетке попала, где горбатилась с утра до вечера даже не за спасибо, а за подзатыльник. И о том, что срок Люсьена поставила — за месяц мужа сыскать или катиться колбаской прочь со двора, куда глаза глядят. И о Никифоре, и о Самайне поведала, ничего не утаила.

— Стой! — она вдруг хлопнула рукой по столу — так, что все подпрыгнуло вместе со мной. — Самайн говоришь? Он имя тебе свое назвал? — ее глаза широко распахнулись.

— Да, — кивнула, недоумевая, почему женщину это так удивляет.

— О как, выходит, — пробормотала банщица. — Свадебка, стало быть, скоро будет.

— Ты о чем? — теперь удивилась я. — Какая свадебка?

— Шумная, хлебосольная да громкая! — Дубина хлопнула себя по ляжкам и рассмеялась. — Вот уж не думала, что Принца кто охомутает. Все бобылем на отшибе жил, как медведь-шатун! Девки наши сохли по нему, а толку не добились, сколько ни форсили перед ним фигурами своими, кренделя всеми выпуклостями выписывая.

— Ничего не поняла, — помотала головой. — Объясни, пожалуйста.

— Да все просто, — она хлебнула морсу. — Смотри: настоящие имена наши хранятся в тайне, их только родные да близкие знают. А для жизни как бы прозвище дается. Вот Самайн твой — Принц в быту. Потому как… — она замялась. — Ну ты видала его, чего объяснять. Не такой он, как все, на особинку у него все. Потому так и кличут.

— Поняла, — я кивнула.

Это да, даже манеры у него были какие-то… Сама не знаю, как сказать. Не такой, как все, верно.

— Меня вот Дубиной кличут, — продолжила банщица. — Ну, оно и понятно, да? — сжала локоть, бицепс показала. — Я кулаком гвоздь могу забить на раз, да дерево свалить. А уж коли в рожу кому забубеню, так и вовсе поминай, как звали! — рассмеялась, снова ухая гулко, как филин в ночном лесу.

— А как это со свадьбой-то связано? — напомнила ей, заерзав.

— Точно. Так вот, имя настоящее мОлодец только избраннице своей открывает. Так он в род свой пускает, берет в семью, душу перед ней распахивает. Так что ежели Самайн имя тебе настоящее молвил, то все, жена ты теперь его.

— К-как это? — я подавилась морсом, теперь понимая, чего он так рассердился в лесу, когда имя свое назвал. Нечаянно, видать, вышло. На брошку мою засмотрелся, оно само и вылетело.

— А то так не знаешь, — женщина хитро подмигнула. — Или не было еще ничего у вас?

— Конечно, не было, — покраснела, вытирая морс с лица и шеи.

— Ничего, еще будет! — обнадежила Дубина. — И не боись, Принц — мужик справный, работящий, все у него ладится. За ним как за каменной стеной будешь, девка. Это счастье твое, не упусти!

— А если… — нахмурилась, боясь высказаться.

— Чего такое?

— Если я замуж не хочу? — решилась все-таки и крепко сжала кубок с недопитым морсом.

— А чего ж не хотеть-то? — банщица недоуменно воззрилась на меня, высоко подняв брови.

— Так ну… Я ж не знаю его совсем. И он орк. И… не люблю, — пробормотала, под ее взглядом чувствуя себя дурной малолетней девчонкой, сотворившей глупость.

— А, это! — женщина махнула рукой и даже дверь приоткрылась, словно от сквозняка. — Да ерунда ж. Привыкнешь, полюбишь. За уши не оторвать тебя от муженька будет, вот увидишь!

Неужели все ж таки придется бежать в лес? Я вздохнула. Как-то замуж без моего согласия в планы не входил. Крякнула досадливо. Вот ведь судьба шутница! Еще вчера хотела за Никифора, предложения ждала с замиранием сердца, о замуже грезила. А сегодня, когда не спросив под венец ведут, думаю о побеге.

— А ты, кстати, откуда знала, что его Самайном зовут? — вдруг спросила у Дубины, что делала кусь пирожку. — Ты же не удивилась, когда я имя его сказала родовое.

— Так ну да, — она кивнула и потянулась за следующим и огорошила меня знатно, — он же брательник мой!

Я шагала по деревенской улице, держась за руку Дубины, и смотрела на простую жизнь местных. Вокруг красовались деревянные дома, крытые соломой. Детишки играли в груде песка, строили домики и лепили куличики. Старики сидели на лавках и щурились на солнце. Ветер шевелил листву, и в воздухе пахло свежестью и дымком из печных труб.

Из-за одной избы выскочила и залилась лаем мелкая смешная собачонка.

— Не пугайся, — Дубина топнула на нее, заставив дом подпрыгнуть вместе с огородиком, где из земли выскочила морковка — полюбопытничать, что за землетрясение нагрянуло, и псинка замолчала, убежав обратно. — Это Бестолочь, всех облаивает. А это Трындец, — указала на орка, что нес перед собой держа крынку, уставившись на нее и не глядя больше ни на что.

— А почему у него такое забавное имя? — полюбопытствовала я.

— Гляди, — шепнула сестра Самайна.

Долго ждать не пришлось — не дойдя до калитки, орк споткнулся, крынка полетела на землю и разбилась на черепки. Содержимое — по виду молоко — растеклось лужицей по утоптанной тропинке, и на него тут же налетели местные жирные кошаки.

— Опять разбиииил! — завопила, высунувшись из окна орчиха. — Говорила ж, не ходи, сама сбегаю! Вот я тебе ща устрою! — ставни захлопнулись, но через пару секунд женщина вылетела из дома, вооруженная скалкой.

— Трындец! — выдохнул мужик и бросился наутек, удирая от разозленной жены.

— Теперь поняла, — отсмеявшись, сказала я.

Мы пошли дальше и увидели избу с большим крыльцом, с дымоходом из глины и большим котлом у двери. Там стоял орк с таким пузом, будто бочку проглотил, и помешивал какое-то варево.

— Это Сварник, — пояснила Дубина. — Он в местном трактире работает, готовит дома, туда относит.

Мне со многими еще предстояло познакомиться. Даже начала опасаться, что не запомню все имена-клички, когда банщица кивнула на мужчину, что копался в траве, словно выискивал там что-то потерянное, и представила его:

— А это Подорожник — лекарь тутошний.

— Подожди, так лекарь все-таки есть?! — я ахнула. — Но Самайн говорил…

— Лучше зови его Принцем, — шепнула Дубина. — Только наедине можно по имени, иначе беду накликаешь.

— Еще как накликаю! — я стиснула кулачки и понеслась к Самайну, даже позабыв о ране в ноге.

— Шустро бегаешь, — отметил он, когда подскочила к нему, что-то мастерящему около избы.

— Так ведь такие новости! — прищурилась. — Ты почему мне соврал, что лекаря нет у вас?

— Потому что его нет, — ответил и спокойно продолжил обтесывать топором ствол.

— А Подорожник? — торжествующе заявила ему. — Почему его не позвал меня лечить?

— Поверь, тебе бы не понравилось его лечение.

— Почему это?

— Он бы просто отрезал тебе ногу! Почему его Подорожником прозвали, не задумывалась? — топор вонзился в бревно. — Мнит себя лекарем, а по сути только хуже делает.

— А ты лучше?

— Сама как думаешь? — кивнул на мою ногу. — Бегаешь, как кура, что в суп попасть не хочет. Значит, неплохо лечу.

И ответить нечего. Я посмотрела на доски, щепки и решила перевести разговор:

— А что ты делаешь?

— Кровать, — буркнул Самайн.

Я промолчала, но тут же расстроилась, вспомнив слова Дубины о свадьбе. Вот, он уже к ней готовится, постель для новобрачных мастерит. А меня никто и не спрашивает, хочу ли замуж. Как за бессловесную скотину решили все. Из-под теткиного гнета не успела освободиться, как под другого тирана угодила. Что ж за невезуха-то такая, а?

— Пойдем обедать, — сказал орк и направился в дом.

Прошла за ним, повела носом. Запах был такой аппетитный, что слюнки потекли сами собой.

— Как вкусно пахнет! Это уха?

— Она самая, — он прошел к умывальнику.

— Ты сварил? — удивленно спросила.

Никогда не видела, чтобы мужчина готовил. В городе это считалось сугубо женской обязанностью. Мужья гнушались такую работу выполнять, боясь, что засмеют.

— Да, — посмотрел на меня и пожал плечами. — Чего сложного-то? Рыбы наловил да сварил, пока ты в бане парилась. — Взяв тарелки, начал накрывать на стол.

— Давай помогу, — стало стыдно.

— Давай, — принес с кухни пузатую кастрюлю, поставил в центре и протянул половник. — Хозяйничай. — А сам принялся нарезать хлеб.

Тот умопомрачительно пах: свежий, еще горячий, ноздреватый. Не удержавшись, цапнула корочку, попробовала и тут же закатила глаза от удовольствия. М-м-м, хрустящая, вкуснотень какая! Люсьена никогда не покупала такой хлеб. Брала самый дешевый, залежалый, в треть цены, жесткий. Ну, это работникам, разумеется. Себе-то с дочкой сдобу пышную покупала, разумеется. А мы о сухари зубы ломали, плесень с них счистив.

— Вот точно шилопопень, — наблюдая, Самайн улыбнулся.

— Да уж больно вкусно, — смущенно ответила, зардевшись.

— Ты уху попробуй. Да с лучком, с сальцем, огуречиком вприкуску, — подвинул ко мне тарелку с овощами. — Ничего, я тебя откормлю, вот увидишь.

— З-зачем? — поперхнувшись, просипела я.

— Чтобы потом съесть! — сделал большие глаза.

Хм, так съесть или жениться ты на мне хочешь? Задумчиво посмотрела на него, наполняя миски ароматной ухой. Ничего не понимаю, право слово!

— Ты куда? — недоуменно спросила, когда чистоплотный орк, к ночи сходив искупаться, улегся на новую кровать, которая наполняла жилище смоляным запахом.

— Не на полу же мне спать? — снял рубаху и вытянулся на постели. — Или ты думала, я тебя неволить буду?

— Нет, просто… — совсем запуталась. — Все, давай спать.

Легла на постель, с которой, выходит, выселила хозяина, и даже прослезилась. Вот ведь, порядочное чудище мне попалось. А я так плохо о нем думала! Стыдно-то как. Другой бы и не подумал выделять гостье отдельное спальное место, чтобы она дрыхла, как порядочная девица. А он вон как.

— Самайн, ты спишь? — спросила через несколько минут.

— Уже нет, — со вздохом донеслось из темноты.

— Скажи, а… — замолчала, не зная, как это сказать. — А как мы дальше будем? Ну, жить?

— Как живется.

Типичный мужчина. Даже не видя его, легко представила, как плечами пожимает. Вот такие важные вопросы поднимаю, советуюсь с ним, а ему абсолютно неинтересно. «Как живется». Вот как так можно девушке ответить, скажите на милость? Нам же подробности нужны, чтобы все точно знать, по полочкам необходимо все разложить.

— А точнее?

— Что ты хочешь узнать, Чара?

— Все, — заерзала. — Зачем ты меня сюда принес? Что дальше будет? — тут же засыпала орка вопросами. — Я не понимаю просто, зачем такая тебе нужна?

— Какая такая?

— Ну, человечка, в смысле. Ты же этот, бобыль, как говорят. Тебя девушки не интересуют.

— Чего это не интересуют? — Самайн даже обиделся. — Интересуют. Очень даже. — Хмыкнул. — Ты больше всяких слушай.

— Но ведь жены у тебя нет?

— Тебе больше понравилось, если бы она у меня была? — по голосу поняла, что улыбается. — Представь, что было бы, если бы я ей из леса тебя притащил?

— Ой, — даже одеяло натянула по глаза, представив. — Скажешь тоже. Такие ужасти да ночь! Типун тебе на язык!

— Вот. Тогда радуйся, что жены не имеется. Это же значит, что тебя никто не будет закапывать на заднем дворе — метра под три в землю.

— Злыдень зеленый, — пробормотала с нервным смешком.

— Спи давай. Ты жива, нога скоро заживет, крыша над головой имеется, злобной тетки и жениха-идиота нету рядом. Все же отлично.

— Я же переживаю, — какие все-таки мужчины бесчувственные.

Не понять им нас, женщин, мы существа с тонкой душевной организацией, как некоторые умники говорят. А у них, чурбанов, вон как все просто: дом имеется, еда в наличии, никто мозг не выковыривает маленькой ложечкой, и замечательно, жизнь удалась, радуйся. И совершенно фиолетово, белый этот чурбан, черный, красный или зеленый. Все ж мужик есть мужик. Окрас роли не играет.

— О чем переживаешь, Чара?

— О том, как все дальше будет. И о женихе, кстати, тоже.

— Он того не стоит, — фыркнул презрительно. — Падаль этакая. Забыла, как негодяй тебе в ногу кинжал воткнул, чтобы свой зад за твой счет спасти?

— Но может, его все же закопать надо? — голос предательски задрожал. — Негоже ему там просто так лежать, мертвяку-то.

— Боишься, что восстанет и придет по твою душу?

— Самайн!!! — я даже подпрыгнула. — Вот не смешно ни разу! Я же теперь не усну до утра, пока петухи не прокричат!

— А петухи-то тут причем?

— Как это? Их крик утренний разгоняет все зло обратно по местам их обиталища, — наставительно ответила ему.

Такой взрослый орк, а простых вещей не знает.

— Хочешь, схожу в курятник, разбужу бедного петуха, притащу в избу, он зевнет, прокукарекает, выругается, и мы сможем после этого спокойно поспать? — предложил коварно.

— Хочу!

А что, неплохая очень даже идея! Птицу, конечно, малек жалко. Но ничего, завтра поспит подольше и вся недолга. У него и так дел немного. Утром зорьку встретить, поорать дряниной, выслушать наши проклятия. Днем по двору разгуливать с умным видом, червяков копать, дамочек своих радовать вниманием, чтобы яички исправно несли нам на завтрак, да гусей гонять, коли на его территорию забредут. А, еще цыпляток беречь надо бы от ястреба, что своего не упустит. Но наш Петя едва тень его завидит, первый в курятник сломя голову спасаться несется, позабыв про все свое потомство и женушек. Надо этого труса в Никифора переименовать, самое оно получится.

— Ну, чего лежишь? — окликнула Самайна. — Тащи петуха-то.

Из темноты послышался смешок и тяжелый вздох следом.

— Чара, это была шутка.

— С такими вещами нельзя шутить! — возмутилась обиженно.

Вот точно, обычный мужик, не смотри, что зеленый, как квакуха. Наобещает с три короба, а сам бултых, да в тину. Он сказал, что сделает завтра, значит, сделает. И не надо ему об этом каждые полгода напоминать!

— Все, как хочешь, я сплю.

— Ну и спи! — решив показать, что обиделась, замолчала.

Но во тьме за окном привиделось синее лицо Никифора, и решила воспитательные маневры для зеленых пока что отложить.

— Самайн, ты спишь? — позвала орка.

Все же он большой, страшный, с ним безопасно. Помню, как мой горе-жених от него улепетывал, пока живой был. Только пятки сверкали! Поди, и мертвому ему не сильно-то захочется в дом лезть, когда хозяин тут. Никифор же дохлый, но не идиот.

— Самайн?

— Сплю, — донеслось в ответ, и послышался храп — явно не всамделишный, а этакий, намекательный — чтобы я, стало быть, отвязалась.

Вот нахал! Нахмурилась и подумала, что надо снова обидеться.

Сложила руки на груди, тяжело повздыхала — чтобы слыхал, как мне тут тяжко. Покосилась в его сторону — подействовало ли? Потом легла и закрыла глаза, чтобы понаглядней выглядело. Но вышло по-другому. Пока обижалась, не заметила, как и по всамделишному уснула…

Утро началось как обычно.

Повела носом. Опять пахнет чем-то. Не иначе, как сестрица двоюродная удружила какой-нибудь пакостью. Подложила, поди, гнусь какую-нибудь гнилую в кровать. По ее мнению, это страсть, как смешно.

Открыв глаза, уставилась на голый торс орка. Хм, это точно не Рита постаралась, мне под бочок закинула. Да и не гнилой он, вполне себе свеженький, зелененький. Вон как сопит мило. И реснички у него длиннющие, от них тень по щекам бродит. А тепло-то как — словно от печечки хорошо растопленной!

— Доброе утро, Чара, — хрипловатый голос заставил вздрогнуть.

— Да какое уж тут доброе, — пожаловалась ему, с трудом сдерживая довольную улыбку, — коли ты опять ко мне в постель залез?

— Оглядись, — посоветовал мужчина, улыбнувшись.

— А, ну да, — приподнявшись и скользнув взглядом по комнате, погруженной в серый сумрак, покраснела.

Кровать-то его. Та самая, что он вчера соорудил. Еще сосновым духом приятно так благоухает.

— Наверное, холодно было, — пробормотала в свое оправдание.

— Конечно, снег ведь за окном, — поддакнул орк.

Вот зубоскал! Я встала. Пойду умываться и завтрак готовить. Глядишь, и забудется мой очередной позор.

И опять я напраслину на хорошего мужика возвела. Вздохнула, виновато глянув на него. А зеленому хоть бы хны. Сидит спокойненько, смотрит на меня глазюками своими из-под челки длинной, что на лицо падает. Надо бы подстричь его, а то ходит чучелком.

— Но нынче все в хате имеется, — бабка обвела бардак рукой и, пододвинув жирного паука, что мирно дремал на хвосте у кота, взяла печенье с тарелки. — Ничего не надобно. Спасибо, что проведали, деточки. — Сделав печеньке кусь единственным зубом, что одиноко притулился у нее во рту, махнула рукой. — Ступайте домой. Не стоит вам тут задерживаться. Дорога ждет. Уж ночь почти пришла.

— Зайду позже, бабуль, — пообещал орк, и мы, попрощавшись, вышли из избы.

Уже стемнело. Лес глянул на нас, щетинясь верхушками елок, что теперь казались черными. От дома в него, петляя змеей, убегала едва видимая тропка. Чаща тихо шуршала ветром, что шевелил ветви, вздыхая стонами старых стволов, вскрикивая редкими воплями ночных птиц, шебурша мелкими животными, потрескивая сучьями. Вся природа казалась живой, дышащей, творящей дела, нам неведомые.

Совы гулко ухали в вышине, будто неупокоенные души, напоминая о Никифоре. Задрожав, прильнула к Самайну — как всегда теплому и невозмутимому, сильному.

— Идем, — сжав мою руку, зашагал в темноту. — Чего дома-то тебе не сиделось, Чара?

— Подумала, что… — осеклась, чуть не выдав, что решила, будто у него любовница имеется, и отправилась на разборки.

— Что?

— Не беги так, не поспеваю за тобой, — отговорилась этим, хотя и в самом деле спотыкалась, торопясь, ведь один шаг орка равнялся моим трем, как минимум. — Ничего же не видать.

— Так что подумала-то? — не отставал мужчина.

Ишь память какую хорошую наел! Я досадливо крякнула.

— Не помню уже, — пожала плечами. — Ой, что это? — Остановилась, повернувшись правым ухом по направлению к тонкому писку. — Будто плачет кто.

— Птица, может, — Самайн подергал за руку. — Идем же, завтра вставать рано, на покос пойду.

— Подожди, — уверившись, что не показалось, зашагала к кустам.

Раздвинула ветви, вышла на поляну и поняла — звук усилился. А вот и источник. Я присела на корточки и увидела двух малышей. Совсем еще крошки, размером с котенка каждый, они копошились в траве, тыкались мордочками друг в друга и тоненько, тоскливо плакали.

— Как же вы здесь очутились? — взяв их на руки, прижала к себе и тут же ощутила, как сильно дрожат от холода влажные ледяные комочки.

Маленькие, беззащитные, они казались такими хрупкими, что сердце сжималось от жалости.

— Что ты тут нашла? — спросил Самайн, подойдя ко мне.

— Смотри, — встала и повернулась к нему. — Совсем малышня. Слепые еще. И пуповинки, гляди, свежие и кровят. Новорожденные, похоже. Что это за зверятки, скажи, ты же лучше моего разбираешься в лесной живности?

— Медвежата, — ответил он.

Я на мгновение замерла, не веря ушам, а потом поняла — шутит. Вон, в глазах смешинки сияют, и уголки губ дергаются, хотя старается серьезное выражение сохранить — на обнаглевшей морде!

— Вот самое время зубоскалить! — надулась, с укором косясь на него, совесть потерявшего где-то по пути из избы бабкиной.

— Самое время их обратно положить, — возразил орк. — Может, мамка несла в новую нору, обронила. Скоро вернется. И ей точно не понравится, если она тут тебя обнаружит.

— Нельзя обратно! — возмутилась тут же. — Там холодрыга. Вон, туман уж ползет по земле! Они и так дрожали оба. — Погладила крошек. — А теперь пригрелись, молчат.

— На такой-то груди пригретый любой замолчит, — пробормотал Самайн.

— Чего? — вскинула бровь.

— В смысле, хорошо им в тепле, — покачал головой. — Чара, нам домой идти надо. Клади на место и пойдем.

— Еще чего! — вскинула на него глаза. — Ты бездушный? Ночь, холод, хищники кругом. Их сожрут! А раз мамки рядом нет, стало быть, бросила она их.

— Может, и так, — кивнул. — Значит, нужда такая была.

— Не может быть такой нужды, чтобы ребенка своего бросить! — загорячилась я. — Это ж дитенок неразумный! В холоде да на ночь глядя как можно в траве оставить малышей?

— На погибель, стало быть, бросила. — Самайн пожал плечами. — Может, у нее семеро в гнезде, этих не прокормить. Вот и оставила тут. Или сама сгинула. А может, больные они, не выживут. Вот мать и ушла. Природа порой очень безжалостна, Чара.

— Но я-то не природа! — помотала головой. — Нельзя так поступать, это же ребятенки живые! Коли судьба их на моем пути положила, стало быть, теперь мне о них заботиться. Я их с собой забираю!

— Чара, диких зверей в дом нельзя! — орк начал злиться.

— Это дети! — в душе вскипела решимость.

— Нельзя им в избу!

— Ежели им нельзя, то и мне нельзя, выходит! — села на поваленное дерево, прижав малышей к себе. — Тогда мы с ними останемся здесь!

— Зачем? — удивился Самайн.

— Мамку их ждать буду, — ответила, глядя на темное небо, усеянное крупными, яркими звездами. — Вернется, отдам их ей и домой пойду.

— А если нет?

Я вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается.

— Тогда мы все втроем тут замерзнем, потому что ты — бессердечная зеленая жаба! — выпалила, отвернувшись, чтобы он не увидел моих слез.

В лесу стало тихо, только слышался мягкий шорох ветра, который играл с ветками, и тихий плач ночных птиц. Время от времени вдалеке звенели крики сов, а где-то в глубине леса — тихий шорох падающих листьев. Вся природа казалась живой, словно прислушиваясь к нашим чувствам, к нашим решениям. Она будто ждала, что победит — разум или сердце.

Бессердечный разум или неразумное сердце.

Малыши у меня на груди уснули и тихонечко засопели. Чувствуя, как их крошечные коготки легонько впиваются в кожу, я поглаживала влажную шерстку, вспоминая Маруську — кошку, которую тетка держала при прядильне ради охоты на крыс. Те пакостили — путали, рвали в клочья пряжу, утаскивали ее в свои гнезда, грызли готовые ткани, подтачивали острыми зубами дерево и портили запасы.

Наша трехцветная крысоловка свои обязанности знала четко и отменно их выполняла. Каждое утро на пороге в ряд красовались головы грызунов, пойманных ею за ночь. В мои обязанности входило их сгребать на совок и выкидывать, содрогаясь всем телом, ведь это было то еще зрелище, не для слабонервных.

Я очень любила Маруську. Она стала единственным дорогим мне существом на новом месте обитания, куда меня привезли после смерти родителей. Кошка приходила в каморку, ложилась под бочок, грела меня, плачущую и дрожащую от холода под тонким рваньем, что по недоразумению звалось одеялом, и успокаивала, мурлыча добрые песенки.

Иногда, правда, охотница приносила в кровать дохлых мышек, но это было явно для того, чтобы меня порадовать и подкормить. Приходилось выкидывать эти щедрые дары — так, чтобы она не заметила, и научиться не орать в голос, обнаружив очередной трупик около носа рано утром. Я тайком от тетки тоже делилась с кошкой едой, хотя особо было и нечем, если честно. Но главное, у меня был друг, с которым обсуждались и горести, и радости. Вторых было значительно меньше, но мы не унывали.

И вот однажды наша крысоловка окотилась. Принесла шестерых крупненьких, толстеньких малышей. Маленькие пушистые комочки с ушками и короткими хвостиками мигом завоевали мое сердце, заполучив его без остатка. Есть ли вообще кто-то в мире милее новорожденных котяток?

Трое были в маму, а вторая половина подозрительно напоминала одноглазого рыжего кота-нахала, что верховодил на помойке и держал в страхе всех окрестных собак. Этот Пират имел рваное ухо, хромал на одну лапу и, наверное, сразил нашу Марусю наповал своим бандитским обаянием. Результат возился в коробке, сосал мамино молочко, мурлыкая и иногда устраивая драки из-за любимой титечки.

Понимая, что тетка не порадуется прибавлению в кошачьем семействе, я прятала котяток как могла. Но Люсьена все равно о них прознала — Ритка, гадина этакая, наябедничала. Проследила за мной и тут же доложила матери.

Не взирая на мои крики и слезы, тетка сложила всех Марусиных деток в мешок и, не обращая внимания на плач кошки, что бегала у нее в ногах, заглядывая в лицо, утопила малышей в пруду за домом.

В ту ночь моя подруга впервые не пришла в каморку. Рыдая, я не спала до утра. Едва жидкий свет рассвета пролился из-за серых туч на наш квартал, бросилась ее искать.

Крысиных голов на пороге не обнаружилось, и сердце упало в пятки. Несколько дней я бегала по окрестностям, получала люлей от тетки, вся покрылась синяками, но все равно снова уходила, надеясь, что поиски все же увенчаются успехом. Тщетно. Маруська ушла и больше никогда не появлялась.

Тетка принесла новую охотницу на грызунов. Но толку не было. Прядильню словно прокляли — все кошки теперь сбегали от нас, словно чувствовали «черную метку», что оставила здесь вместе со своим вдребезги разбитым сердцем моя Маруся.

А крысы и мыши радостно усиленно плодились, пользуясь своей полной безнаказанностью и доводя Люсьену до истерики. Но сколько бы она с пеной у рта не орала, бегая среди испорченных тканей и погрызенных припасов, ничего поделать не могла. Ведь эта гадина своими руками убила детей нашей крысоловки и обрекла свое хозяйство на разбой, получив лишь то, что заслужила.

Я искренне надеюсь, что трехцветная красавица нашла более добрых и чутких хозяев и вырастила других деток в покое и безопасности. Мне было так стыдно, что не смогла тогда помешать Люсьене! Никогда не забуду глаза кошки, полные слез, никогда!..

Зато теперь в моих силах помочь этим малышам. Судьба им выпала жестокая, как и мне самой. Но именно поэтому я их не брошу. Даже если придется переселиться жить на кочки!

Всхлипнув, распустила косу и прикрыла деток, что спали на моей груди, прядями волос. Так им будет теплее.

— Ладно, идем, Чара, — наконец сдался орк, и его голос прозвучал чуть мягче. — Но учти, выкармливать зверят сама будешь. И если волки вырастут — переселишь их в лес.

Я подпрыгнула, обняла моего зелененького и чмокнула в щеку.

— Прости, что жабой назвала, — попросила, улыбаясь сквозь слезы. — Ты не жаба.

— Знаю, — буркнул и зашагал вперед. — Поторопись, мне косить с утра.

— Нет, иногда ты вредный головастик, это уж точно, — разглагольствуя, последовала за ним. — Но в глубине души ты хороший, чувствую. У тебя сердце доброе. Я думала, орки — кровожадные и злые. А ты совсем не такой оказался. Хоть и зелененький.

— Под ноги смотри, — обернувшись, бросил он.

— Смотрю, — кивнула. — Я ж не одна теперь. У меня двое деток! — погладила спящих малышей. — Вернее, у нас теперь двое деток. Ты рад?

— Ага, прямо прыгаю от восторга.

— Не язви! — одернула его. — Ребенок — это ведь счастье. А двое, стало быть, двойное счастье.

— У меня вот уже трое — если считать с тобой вместе, — отозвался мужчина. — Вот чую, пожалею я еще об этом решении, ох, пожалею! — пожаловался лесу Самайн, тяжело вздохнув.

А лес улыбнулся, глядя на нас и шевеля ветвями. На небо выплыла луна и стали видны все кочки — чтобы я не споткнулась. Даже совы притихли, чтобы не будить крошек — которым теперь не придется прощаться с жизнью в темноте, страхе и голоде.

Отныне у них есть я! И Самайн, разумеется!

Через неделю

— Здравствуй, Дусенька, — пропела я, глядя на корову и фальшиво улыбаясь.

В полутьме сарая, разбавляемой солнечными стрелами, что прорывались сквозь доски, пахло сеном, свежестью травы и тепло-молочным коровьим запахом. Держа в руках ведро, я стояла как раз напротив нее — рыже-белой красавицы с изогнутыми рогами, что напоминали ухват. Я таким чугунок из печки вынимала.

Как бы самой чугунком не стать. Подденет меня рогатая на рожищи и все, поминай, как звали. А все орк мой виноват. Где его носит? Обычно-то ведь он это чудовище доит. У него ладно, быстро и дельно получается. Но вариантов не имеется. Детки кушать хотят, пищат, молочка требуют. Так что придется мне добывать им пропитание. Надеюсь, выживу.

— Ну, начнем, да? — принялась увещевать корову, обходя ее сбоку. — Ты же хорошая девочка, умненькая, добрая, — покосилась на острые кончики рогов и поставила перед буренкой чурбан, на который собиралась сесть.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Никогда ведь не доила никого. Но малыши, которых нашла в лесу, нуждались в молочке. Придется преодолеть страх.

Я осторожно села на чурбан, чувствуя, как он чуть покачивается подо мной. Корова шумно выдохнула, с опаской покосилась на меня своими теплыми карими глазами, а потом лениво отмахнулась хвостом, словно пытаясь прогнать надоедливую муху.

Самайн эту «метелку» к ноге коровьей привязывал, когда молоко добывал из своего огромного агрегата с округлыми боками. Но я его подвиг не рискну повторить — а то ведь каааак лягнет, так и душа вон. Кто тогда детей кормить будет?

— Милая, так просто ты от меня не отделаешься, — стараясь говорить ровно и спокойно, сказала Дусе. — Давай договоримся: я все сделаю быстро и аккуратно, а потом принесу тебе яблок и морковки, хорошо? Ну давай, не вредничай, детки кушать хотят.

Я достала из ведра влажное полотно и омыла «молокосборник». Затем насухо вытерла его и, вынув из кармана кусочек сливочного масла, завернутого в тряпицу, глубоко вдохнула и принялась смазывать большое, теплое вымя, стараясь не напугать его владелицу.

Дусенька слегка дернула хвостом, чувствуя чужие руки, и я вздрогнула, но продолжила.

— Вот видишь, как хорошо, — приговаривала тихо, — приятно, да? Я не Самайн, конечно, но тоже ничего, да? У тебя вон как все разбухло, молока много скопилось, тяжело носить его, наверное? Давай поможем тебе, станет легче.

Взяла ведро, выплеснула воду и подставила под корову. Сжала соски у основания двумя пальцами, большим и указательным, как учил орк — мягко, но уверенно, провела ими вниз. Веселые струйки звонко ударили в дно ведра. Подняла его, рассмотрела, удостоверилась, что все в порядке, никаких примесей нет, и продолжила доить.

Ароматное молоко вспенивалось в густую пену, наполняя емкость. Я довольно улыбалась. Тут и деткам хватит, и на творог, сыр останется. И по стаканчику на завтрак, и на блинчики. Красота!

Дуся посмотрела на меня, когда без внимания не осталось ни одного сосочка. Я снова помассировала вымя, отставила в сторону «добычу», чтобы корова не опрокинула, лягнув ногой, и погладила ее по боку.

— Спасибо, милая, ты умница! Сейчас накормлю малышей и принесу тебе вкусностей.

Подхватив полное до краев ведро, вышла из сарая. А вот и Самайн нарисовался. Покачала головой, увидев недавно подстриженного мной орка, что стоял у подножия холма и о чем-то спорил с сестрой, с Дубиной.

— … да сколько ж можно тянуть-то? — донесся до слуха ее зычный грудной голос.

— Сам разберусь! — рыкнул Самайн.

— Да пока ты разбираешься, я ж поседею!

— Потерпишь. Не беги впереди телеги!

— А ты совесть поимей! Нельзя ж так, попросту жить!

О чем собачатся, непонятно. Я посмотрела на них, хмурясь, потом решила, их семейные разборки — не мое дело, и понесла драгоценный груз в избу.

Там процедила молочко, горячее и ароматное, через марлю. Отлила часть деткам, остальное поставила у лавки. Пусть настоится, потом сливки сниму, вкуснотища будет.

Требовательный писк позвал меня к себе. Взяв по пути бутылочку с соской, которая чудом отыскалась у Дубины, прошла к яслям, что сколотил Самайн. Мои крошки, подросшие за неделю, ползали внутри. Задрав мордашки, они, еще слепые, водили носиками, чуя еду.

С той ночи, когда я нашла их, новорожденных, в лесу, прошла неделя. Теперь уже ясно, что они не медвежата и не волки. Ура! Оказалось, что один малыш предположительно — рысенок, а второй — енотик. Как они вместе оказались в ту ночь в траве — ума не приложу. Но так уж вышло.

Я подхватила на руки темно-рыжего, что был покрупнее и имел кисточки на ушах, положила на колени и сунула в ротик крохи соску. Он заурчал довольно, как мурлыкающий котенок, и быстро выдул содержимое — несмотря на рычание и пыхтение, ел очень аккуратно, ни капельки не пролилось мимо.

— Ты точно девочка, Кисточка, — я погладила ее по спинке. — Молодец. А теперь иди пока в домик.

Положив рысь в ясли, взяла в руки собрата крошки — серого, почти черного, с острой мордашкой. Он суетливо завертелся и успокоился, лишь когда соска оказалась во рту. Но тут мигом проявилась натура зверенка: еда лилась мимо, он весь замарался, маленькая торопыжка.

— Вот Егозун ты и есть, — я рассмеялась, когда брюшко енотика надулось. — Типичный мальчишка!

После мы приступили к туалету. За неимением маминого языка приходилось мне влажной тряпочкой массировать им под хвостиками, чтобы малыши сделали свои детишки. После этого они, довольные и сытые, прижавшись друг к дружке, уснули на моих руках. И даже шаги Самайна их не разбудили.

— Спят? — спросил он, войдя в комнату и с улыбкой глянув на моих подопечных.

— Ага, — кивнула. — Аппетит отменный, по бутылочке выдули на раз. — Я вгляделась в его лицо. — А о чем ты с Дубиной спорил, что-то стряслось?

— Нет, — буркнул и напрягся, прислушиваясь к песне, что через окно лилась в комнату. — Но скоро стрясется. — Орк нахмурился и метнулся ко мне. — Чара, слушай внимательно!

Объяснить он не успел — дверь в избу распахнулась, и вместе с незваными гостями в нее влетела песня, которую старательно выводили женские голоса:

Он мне имя сказал, Души вместе связал. Он костер запалил, И похлебку сварил. Он мне имя сказал.

Голоса были нежными, сильными и протяжными, словно ветер, что пробирается сквозь щели в стенах. Песня звучала так просто, но в ней было столько смысла — обещание заботы, любви и верности. Я улыбнулась, и сердце на миг наполнилось теплом. Прислушалась, и слова проникли в самое сердце:

Он мне имя сказал И навеки связал, Он теперь мой супруг — Самый верный мой друг. Вместе с ним мы пойдем Жизни смысл обретем. Он мне имя сказал...

Переложив малышей в ясли, я встала, вышла к гостям и увидела странную процессию. Во главе шла седая орчиха, высокая и гордая, с тяжелым посохом в руках, украшенным резьбой и разноцветными лентами. Кажется, это была Леди — жена вождя. За ней шли соседи, женщины и мужчины, одетые в праздничные одежды, лица их были серьезны и полны решимости.

— Чара! — громко позвала орчиха, остановившись в шаге от порога, и огорошила, — сегодня свадьба твоя с Принцем!

— А может, не сегодня? — пробормотала сдуру, не зная, что еще сказать.

— Нет, мы довольно ждали, — важно провозгласила жена вождя, помотав головой. — Всем уж ведомо, что Принц тебе имя свое родовое молвил. Стало быть, выбрал в жены. И живете вы как муж и жена давненько. Пора узаконить ваше сожительство обрядом!

— Что делать? — прошептала, глянув на Самайна, что стоял мрачнее тучи.

Не сообщать же им всем прилюдно, что я столь же невинна, как в день своего появления на свет?

— Меньше болтать надо было, — прошипел он и заиграл желваками на скулах.

— Меньше тайн разводить надо было, — огрызнулась в ответ. — Почем мне знать ваши обычаи?

— Хватит шептаться, голубки, — вперед вышла Дубина. — Песнь брачная пропета. Теперь дело за малым — жениться пора!

— А если я… — набралась смелости пополам с наглостью и уточнила, — не хочу замуж?

— Почему? — седая орчиха выпучила глаза.

— Да глупая она еще девка, — поморщившись, начала торопливо объяснять ей Дубина. — Счастья своего не ведает.

— Имеет право не хотеть, — защитил меня Самайн.

— Ты-то хоть помолчи! — рыкнула на него сестра. — Сам из лесу девку притащил, дома у себя поселил, а жениться кто будет, я, что ли?

— Ничего против не имею! — рыкнул он. — Только желающих такое сокровище, как ты, в жены взять что-то не видно.

— Ща втащу, — пообещала сестра, прищурившись и показав огромный кулак.

— Не надо, — торопливо вмешалась Леди. — После твоих воспитательных маневров он в несознанке проваляется с неделю, кого женить-то тогда?

— Ах ты хитрый недобитень! — Дубина всплеснула руками. — Этого и добивался, да? От щедрот моих отхватить, да немощным прикинуться? Не бывать тому! Женись, не позорь меня! Мы ж не люди, а нас не принято девку портить и никакой ответственности за это не нести! Так что не крути мне тут своей хитрой зеленой попой.

— Хорошо, готов жениться, — буркнул Самайн.

— Отлично! — жена вождя расплылась в довольной улыбке. — Давно у нас праздничка хлебосольного да веселого не было! Ух, гульнем!

— Простите, — вклинилась я в ее мечтания, рискуя испортить все планы гульбы, — а если невеста против?

— Что ж ты не уймешься-то? — Дубина скривилась. — Такой мужик тебе достался, только ж мечтать можно! А она нос воротит. Дура девка! — вздохнула. — Ну, да, есть у него недостатки, ясень пень. Но кто ж без них? Воспитаешь под себя, делов-то. Лаской да скалкой сделаешь таким, каким надобно. А ежели что, — подмигнула, — меня позовешь, подсоблю!

— Не хочешь, значит, стать моей женой? — уточнил Самайн, почему-то помрачнев.

— Ты ж сам только что трепыхался, как червяк на крючке! — удивилась его реакции. — Чего тучей грозовой почернел вдруг?

— Ничего, — глаза отвел и лицо непроницаемое сделал.

— Так что же, выходит, невеста против? — уточнила Леди, тоже хмурясь.

— Против, — я кивнула.

Будь, что будет. Но не хочу из-под палки под венец идти. Сначала тетка вынудила первого желающего хватать под локоток и тащить под венец. Теперь орки всполошились насчет моей репутации. Я сама хочу решать, кто мужем моим станет, хватит уже!

— Тогда, девонька, придется тебе жениха в схватке победить, — сообщила седая орчиха. — Бой у вас будет. До первой крови. Чья прольется, тот и проиграл.

— Чара, давай заключим брак, — зашептал Самайн, оттащив в сторону. — Ничего не изменится. Клянусь, я…

— Хватит! — Дубина схватила меня за руку и потащила на улицу. — Решили, что схватка будет, так деритесь!

Перед домом, как оказалось, уже собралась вся деревня. Услышав новости о моем отказе идти замуж, они неодобрительно заворчали. Но узнав о схватке, тут же радостно закричали.

— И даже не думай, что буду поддаваться, — бросил мне орк и встал в круг, в который меня втолкнули.

Смерила его взглядом. Шансы, как минимум, неравные. Как победить такого? Я наморщила лоб. Хотя…

Бой был недолгим. Мы походили по кругу, примериваясь. Самайн выглядел спокойным и уверенным. А когда он бросился на меня, вскрикнула и сделала вид, что упала в обморок — с перепугу. А что, эта у меня, тонкая душевная организация, стало быть.

— Чара? — орк склонился над моим якобы безжизненным телом. Затормошил. — Чара? — в его голосе было столько тревоги, что даже стало совестно.

Самайн склонился, подставил ухо к моему рту, пытаясь уловить дыхание. И тут я кааак тяпнула его за это самое ухо! Со всей дури, на радостях ошалев от победы, что сама шла в руки. Пусть знает, что моя тонкая душевная организация еще и хитропопая!

Он взревел — больше от неожиданности, наверное. Вскочил, прижав руку к голове.

Я открыла глаза.

Сквозь зеленые пальцы орка тонкой струйкой заскользила кровь.

— Свадьбы не будет! — громко провозгласила жена вождя.

— Что же ты наделала, Чара… — прошептал Самайн.

***************************** МОЯ НОВИНКА СТАРТОВАЛА!!! Муж до стуж, или Ты — мой папа? План был прост, как рецепт вареников: краду у дракона амулет и спасаю крошку-дочь. Кто ж знал, что подлый чешуйчатый будет против и сцапает меня на горячем? Ну, сам виноват. Напугал ведьму — получи магией в лоб! А в довесок брачные метки — я не хотела, метлой клянусь! Но на кой мне супруг, и так проблем по самую ступу! А дракону жена нужна, как мозоль на хвосте. Но его амулет спасет мою дочурку. Вот же угораздило! Что ж, заключим договор. Крылатый работает в моей таверне до зимы. А я ищу способ за это время увести у него раритетную вещицу. Заодно стараюсь удержать заведение на плаву, помочь иномирцам вернуться домой, разобраться с бедами домашних и… Не влюбиться в мужа — дракона! ведьма с зубками ах, какой дракон фиктивный брак любовь — не отвертитесь детки и бедки всех мастей деда «хоть записывай» метла Чистюля и сундук Зубастик опасные тайны и интриги врагов океан юмора, щепотка ужастей таверна и всемогущий ХЭ А на сдачу спасение местного мира, как же без этого!)) ЧИТАТЬ

Что наделала? В каком смысле? Я избежала очередного навязанного брака, как и хотела. Почему Самайн так расстроен? Конечно, ему неприятно, должно быть, проиграть в схватке с женщиной, но все же видели, что я схитрила. Хотя это не отменяет результата. Никто же не говорил, что так нельзя.

— Отличный исход! — прогремел зычный мужской голос, и из толпы вышел Бык.

На его лице играла такая широкая улыбка, что видны были все зубы до единого. При желании можно и кусочки еды, что застряла в задних, разглядеть. Чему этот орк так радуется?

С подозрением на него посматривая, я поднялась и принялась отряхивать подол.

— Раз девица замуж за Принца идти отказалась, как все собравшиеся видели, — продолжил рыжий гигант, — то заявляю прилюдно, что беру ее замуж!

Чего? Я поперхнулась. Удивление горьким комом встало в горле. У них что тут, эпидемия пошла, всех резко поразил вирус желания на ком-нибудь жениться? Можно мне спокойно пожить, чего сразу замуж-то?

— И думать не смей! — прорычал Самайн и бросился к моему новому жениху.

— Чего это? — тот спокойно зыркнул на него. — Все по обычаям. Если девка в отказ идет, на нее другой права заявить может — она ж добыча. Ты сам ее из леса приволок.

— Должен быть бой тогда! — к ним подошла Дубина. — Кто победителем из него выйдет, того и добыча!

— Да разве ж я против, милая? — Бык развел руки в стороны. — Вот он я. Кто желает кулаков моих изведать, налетай! Ну? — обвел взглядом собравшихся.

Тишина была столь громкой, что заболели уши.

— Я буду биться за нее! — проревел Самайн.

— Нельзя, — вступила в разговор жена вождя. — Тебя она отвергла и в схватке одолела, ты не можешь сражаться со следующим претендентом, это запрещено.

«Что же ты наделала, Чара». Вспомнила я его слова. Так вот что мой орк имел в виду. Но если бы знала, то согласилась бы, конечно, на брак с ним. Это куда лучше, чем стать супругой Быка! Такой участи и тетке своей злобной не пожелала бы!

— Претендентов на схватку из-за добычи нет, — заключила седая орчиха. — Тогда — она твоя! — кивнула рыжему.

— Я не пойду за него! — замотала головой, отступая к лесу. — Ни за что!

— Надо было раньше головой думать, — пробурчала Дубина. — Дура девка, ох, дура!

— Опять хочешь драться? — спросила жена вождя. — Если и от этого жениха отказываешься, то должна с ним сразиться — также, до первой крови.

Я посмотрела на Быка, что ухмылялся. Все отлично понимали, что второй раз моя уловка не пройдет. А шансов одолеть этого громилу у меня, разумеется, нет ровным счетом никакого. Окаянный рыжий! Что же делать?

Мысли забегали в голове перепуганными букарахами. Натворила дел, Чара, молодец! Как теперь из этого выпутываться будем?

— Так что скажешь, девица? — спросила Леди. — Пойдешь за Быка послушной женой, или…

— Не пойду! — перебила ее.

— Тогда деритесь! — провозгласила она и отступила, освобождая место.

— Я бы это дракой не назвал, — рыжий фыркнул и, не успела и моргнуть, как оказался рядом со мной и молниеносным ударом разбил мой нос.

Резкая боль взорвала голову. Из глаз во все стороны сыпанули искры. Кровь хлынула на губы, подбородок и грудь. Я едва устояла на ногах. В ушах замолотили молоточки. И словно сквозь вату услышала, как самодовольный Бык бросил:

— Схватка закончена — добыча моя!

Это сон. Сейчас проснусь, рядом будет лежать Самайн — зелененький, горячий и, как всегда, с шуточками. Встану, накормлю малышню молочком, завтрак приготовлю, пока мой карась в озере плещется…

— Идем в дом, жена! — рыжий подхватил меня, небрежно забросил на плечо и пошагал прочь. — Устроим первую брачную ночку!

— Отпусти! — рык Самайна, преградившего ему путь, заставил вздрогнуть даже моего новообретенного муженька — почувствовала это своим телом.

— Вызываю тебя на бой! — слова рвались из горла моего орка огнем, что опалял все вокруг.

— Ты потерял свое право! — отозвался Бык. — Не слыхал, что ли? Нет у тебя прав биться за эту бабу, она тебя отвергла и в схватке до первой крови победила!

— Но право сделать вызов тебе у меня осталось, — парировал тот, тяжело дыша. — Я вызываю тебя, Бык! При всех вызываю тебя, — он оглядел собравшихся, — на смертный бой!

Народ снова затих. Лишь ветер гулял между замершими орками, с недоумением заглядывая в их лица. Кажется, он так же, как и я, не понимал, что происходит.

— Вызов брошен, — провозгласила седая орчиха и стукнула посохом о землю. — Что скажешь, Бык? Можешь откупиться или отказаться от боя и покинуть поселение навсегда.

— Я принимаю его! — проревел рыжий и сбросил меня на землю. — И ты, Принц, пожалеешь о том! На части разорву, голыми руками! — он сорвал с себя рубаху и швырнул в мое лицо.

Отбросив ее, будто ядовитую змею, посмотрела на Самайна.

— Рано хвалишься, — мой орк усмехнулся и стащил свою. — Я тебя много раз побивал, и этот исключением не станет! Но на этот раз схватка будет последней!

— Для тебя!

— Посмотрим.

Мужчины медленно двинулись по кругу. Напряженные тела играли мускулами. Глаза остро следили за каждым движением противника.

— Доигралась, идиотина? — прошипела Дубина и смахнула со щек слезы. — Чего натворила-то!

— Вот все беды из-за баб, — принялся причитать Трындец. — Все беды из-за них! — глянул на меня с неодобрением. — Что же дальше-то теперь будет, а? Полный ведь трындец!

Да уж, иначе и не скажешь. Полнейший трындец!

Я с замиранием сердца смотрела, как мужчины налетели друг на друга. Тела столкнулись с глухим стуком, сплелись в тугой зеленый комок, в котором уже и не различить было, где один, где другой. Рычание, шлепки, удары — летели во все стороны. Как и комья земли, взрытой мощными ногами.

Время стрелой пронзило все вокруг. Показалось, что прошла всего секунда. И тут…

— Стойте! — женский крик был таким громким, что перекрыл даже шум от толпы, что усиленно рычала, подбадривая противников.

Самайн с Быком распались на две отдельные составляющие и, тяжело дыша, уставились на ту самую бабушку из леса, к которой недавно шастал мой орк.

— Чего тебе, ведунья? — недовольно на нее глядя, спросила седая жена вождя.

— Остановите схватку! — властно велела та.

— С чего бы это? — удивилась Леди.

— Видение мне было. Боги пришли и сказали, что так нельзя.

— Все по обычаям, почему нельзя? — не уступала седая.

— Потому как не тутошняя она, — бабка ткнула в меня пальцем. — Законов ваших не знала. Потому и надо дать ей еще один шанс.

— Верно боги-то говорят, — поддакнула Дубина. — И не стоит их сердить. А то неурожай случится. Или болезнь какая придет. Бед потом не оберемся.

— А то и катастрофа какая нагрянет, — старуха свела брови к переносице. — Боги обидчивые!

— Да плевал я на их обидки! — взревел разгоряченный Бык, все также тяжело дыша. — Бой начат, к чему тут хухли-мухли какие-то бабские разводить!

— Помолчи, а не то первым от богов и огребешь! — прикрикнула на него бабуля. — Ишь, раздухарился. Есть вещи посерьезнее, чем кулаками-то махать.

— Ладно, — Леди с неохотой кивнула и провозгласила, — дадим городской человечке последний шанс. Она ведь, и правда, не здешняя. Законов наших не ведала. Боги правы.

— На, — сестра всунула Самайну букет помятых ромашек и пригладила его растрепанные волосы. Вот вечно он такой. А ведь подстригала недавно! — Ступай к невесте, чего в землю-то врос? — подтолкнула его ко мне. — Не тушуйся!

— Давай, спроси у суженой еще раз, — подбодрила его старуха из леса.

— Пойдешь за меня замуж? — буркнул он, исподлобья глядя в мое лицо.

Как будто выбор есть!

— Пойду, — зло бросила в ответ.

— Держи, — сунул в руки цветы.

Романтика…

— Все, давайте свадьбу праздновать! — жена вождя оживилась. — Гуляем!

Семейная жизнь началась с того, что я проснулась в одиночестве. Муж рядом отсутствовал — от него осталось только пятно крови на подушке. Зато имелись два голодных пузика, что возились в яслях и требовательно попискивали.

— Бегу, зайчики, — спрыгнула с постели и, набрав на кухне еще теплого коровьего молочка — Самайн с утра подоил Дусю, видимо — принялась кормить деток.

Те усиленно чмокали, запуская в мои руки лапки с острыми крошечными коготками.

— О, да у вас глазки открываются! — обрадовалась, увидев мутно-голубые глазенки малышей. — Скоро будете по избе бегать, значит! Вот научу я вас дяде орку кусь делать в одно зеленое место, чтобы знал, как от новобрачной сбегать!

Но детям было не моих печалей. Им хотелось исследовать мир, который они теперь видели.

— Ну, тогда пойдемте на улочку, — решила я, подхватив карапузов. — Хватит вам дома сидеть, на солнышке хоть погреетесь.

Я вынесла их из избы, положила на травку, огородила поленьями новые ясли и вгляделась в окрестности. Не видать моего муженька. Зато вон Дубина бодренько к нам чешет. Даже интересно, что она на этот раз удумала? И не сбежать ли прямо сейчас, пока еще есть шанс?

— Утречко доброе, невестка, — она широко улыбнулась, подойдя ко мне. — А где супружник твой?

— Ушел по делам, — прикрыла орка, чтобы не получил люлей от сестрицы.

— Ну, тем лучше. Пойдем, — золовка ухватила под локоток и увлекла к избе. — Да не боись, никуда твое зверье не денется, малОе оно еще.

Ладно, я смирилась, открыв дверь. Напою ее чаем травяным да отправлю восвояси.

— Ну, кажи, — велела новая родственница, когда мы вошли в дом.

— Что казать?

— Не знаешь, что ли? — Дубина усмехнулась и пояснила, — доказательство чистоты девичьей, конечно же. Таков обычай. Наутро после первой брачной ночки родня по мужниной линии в дом является, чтобы женка новоиспеченная предъявила им простыню, которая доказывает, что в брак она невинной девой пришла.

Ну Самайн, погоди! Я сжала кулаки и зубы. Вот вернется он, наподдаю этому зеленному по самое не балуйся! Неужели не мог упомянуть о таком незначительном нюансе, что меня с утреца ждет? Вот жаб злопамятный, отомстил, так отомстил. А я теперь выкручивайся, как хочешь!

— Чего, порченая ты была, что ль? — Дубина нахмурилась. — Так и знала, что у вас все сразу сладилось! Ну, не с добра семейная жизнь начинается, но ничего, не велика беда, это мы поправим, а я никому ни словечка не скажу, можешь…

— Да нет, все есть! — я широко улыбнулась. — Только немного ге по уставу. То есть, не по обычаю. — Прошагала в комнату, где постель еще была не заправлена как раз, и ткнула в нее пальцем, — вот, все в наличии!

— О как! — глаза золовки стали квадратными, когда она углядела подушку со следами крови — от раны, что осталась на покусанном мной орке. — Это ж как вы умудрились-то, затейники? — у нее даже ушки острые к голове прижались — видимо, от попытки представить наши ночные выкрутасы, вследствие которых могла появиться метка девичьей непорочности на подушке.

— Вот так вышло, — я скромно потупилась, давясь смешком.

Получается, у нас муженек отпыхтелся за невинность, пролив свою кровушку.

— Ну, что уж есть, — Дубина пожала плечами и сдернула наволочку. — Пойдем хвалиться! — схватив за руку, потащила прочь из избы.

— К-как это? Куда? Что значит хвалиться? — нутром ощущая, что ничего хорошего ожидать не стоит, приготовилась спорить.

— То и значит, — она вытолкала меня из дома и водрузила кусок ткани с пятном на штакетник, будто флаг какой. — Так принято, не спорь. Вообще, скажи спасибо.

За что, любопытно? За позор на всю деревню? Скрестив руки на груди, исподлобья глянула на чересчур деятельную родственницу. Как бы ей так необидно намекнуть, что пора уже и восвояси некоторым удаляться?

— За то спасибо, что не повела тебя по всей деревне похваляться и каждому кровь казать честную, — золовка вздохнула. — По обычаю-то так надобно. Но я уж пожалела тебя. Ты ж городская, у вас не принято. Да и дел у тебя немерено, не до шествий. Вон, кумушки углядели, что честь девичья подтверждена, сейчас вмиг разнесут по окрестностям, — кивнула на соседок, что глядели на наволочку и перешептывались.

— Спасибо, — искренне вырвалось у меня, ведь перспектива каждому ее под нос совать вызвала ужас.

— Завсегда пожалуйста, сестренка, — она хлопнула меня по плечу, и я едва не улетела в ясли к рыси и еноту. — Ты ж теперь родня моя. Со всем помогу, обращайся! Кстати, ты ж городская, поди и курице башку срубить не сумеешь, забрезгуешь?

Несушка, что мирно вышагивала по двору, в сторонке от товарок, замерла, почуяв неладное.

— Вот, так и знала, — Дубина все поняла по выражению моего лица. — А ведь ты должна дом поутру кровью окропить. Куриной, не своей, конечно. Это чтобы счастье в семье было и не сглазил никто.

Что ж орки такие кровавые-то? Все у них на крови!

— Ну, а потом приготовить надобно куряку, чего добру пропадать.

— Это я могу.

— Знаю, — она мне подмигнула, — брат сказывал, дюже вкусно готовишь, он даже поправился слегонца, как с тобой жить стал. Да и ты, гляжу, поотъела все нужные места, чтобы было за что мужу-то ухватиться! — засмеялась, заухала, как филин. — Ну, приступим.

Мы вошли в курятник. Курицы вздрогнули, увидев Дубину. Трое сразу упали с насестов — то ли в обморок, то ли замертво, я не уточняла.

— Ну, сразу на несколько дней запас будет, — заключила золовка и, подхватив трусливые тушки, вышла на улицу.

Несушка, увидев в ее руках подружек, заквохтала и понеслась прочь с такой скоростью, что чуть не сшибла с ног петуха. И, если опустить момент знакомства пернатой шеи с острым топором, то уже через несколько минут я ходила вокруг дома и, приговаривая слова по обряду, окропляла траву кровью.

Чем бы новобрачная не тешилась, как говорится, лишь бы мужа в саду не закапывала.

Я ожесточенно ощипывала курицу, выдирая перья с таким усердием, будто это была сама тетка Люсьена. Рядом Дубина, моя золовка-орчиха, ловко перерезала шеи своим боевым ножом — тем самым, которым, по ее словам, она когда-то "подстригла" тролля. Теперь, после проведенного с ней утра, я куда больше, чем хотелось бы, знала о лесных эльфах, лешем и водяном с гаремом из кикимор.

— Не завидую тому, кого ты на месте куряки представляешь, — хрипло рассмеялась она.

— И я тоже, — пробормотала, осмотрев тушку и довольно кивнув. Та была такой голенькой, что могла бы покраснеть со стыда, если бы умела.

Но меня волновала вовсе не порядочность будущего обеда. Где моего новоиспеченного муженька носит, скажите на милость? Хмурясь, потопала на кухню и обдала огненной магией бедную курицу. Только женился, уже деру дал. Зеленый жаб! А я тут обряды всякие творю, над птицами издеваюсь, вкусняшки ему готовлю. Поливаю кровью и пОтом окружающее пространство. Да еще сестру его веселю попутно.

Так, теперь специи и жариться. Я натерла тушку смесью, что сама недавно приготовила, смачно шлепнула ее на разогретую, злобно зашипевшую сковороду и замерла, услышав раздавшийся снаружи оглушительный бууумс, от которого даже изба подпрыгнула.

— Чой-то у нас там такого стряслось? — протянула золовка.

Мы переглянулись и бросились к окну — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Самайн, очевидно запнувшись о таз с куриной кровью, в этот же таз рухнул зеленой попой и, с размаху снеся часть забора, как на санках покатился вниз по склону.

Нам с Дубиной оставалось только одно — проводить неожиданные покатушки глазами. Выскочив из дома, мы успели к самому «апофигею» этого мероприятия: мой супружник на всех порах мчался к сараю.

— А-а-а-а! — трубный глас ошеломленного орка ударил по ушам.

— Что-то будет, — предрекла золовка.

Это уж точно. Вот только вдовой мне как-то не особо хотелось становиться. А еще меньше второго мужа в виде Быка, затаившего обиду, хочется. Он же наверняка своего не упустит. Да и кто знает, вдруг у орков есть и на этот счет какой-нибудь закон. Что-то в стиле «нельзя человечке простаивать без мужа более трех месяцев, отведенных на траур».

Тьфу, о чем я только думаю!

Всмотрелась в сарай. Тот стоически выдержал удар, но лишь из-за того, что Самайн проломил его стену насквозь и рухнул внутрь, подняв густое облако пыли.

«А-а-а!» оборвалось. Вернулись звуки деревенской идиллии.

— Чего же я в землю-то вросла? — спохватилась и, подхватив ведро с водой, что стояло у крыльца, бросилась бежать вниз по склону.

Бедный сарай укоризненно глянул на меня дырой в стене. Я прошла через нее внутрь и увидела мужа, что лежал на спине в позе звезды, широко раскинув руки-ноги в стороны. Сверху, на его животе, лежал приплюснутый, основательно покореженный таз.

— Эй, черепах, ты живой? — дрожащим голосом осведомилась, замерев рядом.

Тишина.

— Самайн? — позвала его.

Пригляделась. Дышит. Я не вдова, уже ура!

Подняла ведро, в котором воды осталось с треть после моего забега вниз по склону, и плеснула в лицо этому спящему красавцу.

— Утопить решила? — пробурчал зеленый, приоткрыв один глаз.

— Ты не потонешь, — облегченно выдохнула.

— Это оскорбление?

— Лежи молча, — присела рядом. — Ничего не поломал, покатун?

— Нет. Но мозг ты мне сломала окончательно.

— Было бы что ломать, — фыркнула. — Ты почему не сказал, что с утра придут проверять простыни на доказательство моей невинности?

— Забыл.

— Ой ли? — вгляделась в зеленое лицо.

Вокруг вдруг стало темно — из-за того, что дыру в стене полностью закрыла собой подоспевшая на помощь Дубина.

— Ишь, умный какой! — орчиха покачала головой. — Женка тут старается, за двоих отдувается, готовит ему вкусняхи, обряды проделывает, как и положено, а он тут попенью своей в тазик шлеп и покатушки по горе устраивает, как маленький. И ведь взрослый женатый мужчина!

— Уймись, — буркнул орк.

— Еще чего. Вставай давай. Сарай раздербанил, таз расплющил и лежит. Иди, прибирай за собой последствия. По траве вона кровавый след тянется. Соседи увидят, стыда не оберешься. Решат, что супружница тебя прибила на первый же день семейной жизни. Замывай иди!

— Так кто ж таз с кровью оставляет во дворе? — возмутился Самайн.

— А кто ж под ноги-то не зырит вовсе? — парировала его сестра.

— Что-то гарью пахнет, — сказал он, поведя носом.

— Это у тебя совесть подгорела! — не упустила случая Дубина.

— Да серьезно, — он приподнялся. — Горит что-то.

— Курица! — подскочив, как заяц от выстрела, я помчалась к избе.

Изба вздрогнула удивленно. Гул ударил по ушам, будто рядом кто-то надел мне на голову кастрюлю и с силой вдарил по ней половником. Я посмотрела на Самайна, который шустро выкидывал в окна какие-то вещи.

Сундук — за борт! Стул — долой! Теплые портки — летите прочь, голубчики!

Красиво у него это выходило. Быстро и слаженно. Вот только зачем? Я нахмурилась, не понимая, зачем он это делает.

А потом кааак поняла!

Когда крыша дома подпрыгнула, как крышка на вскипевшем чайнике, и съехала на бок, пламя полыхнуло, загудев, и в один прыжок расползлось по стенам. Те затрещали возмущенно, как тысяча сорок. В лицо дохнуло натуральным адским пеклом. Казалось, прямо сейчас из него демоны полезут.

Магическая защита, догадалась с опозданием, когда орк схватил меня в охапку и выскочил на улицу. Дом был под заклятием и от моего удара магией буквально взорвался, словно я в костер плеснула керосина.

— Ты почему не сказал, что изба магией защищена? — возмущенно воззрилась на супруга.

— Мне, знаешь ли, как-то в голову не пришло, что ты решишь спалить мое жилье! — прорычал муж.

— Ну, хоть стены устояли, — пробормотала, глядя на пожар.

В тот же миг изба услужливо закряхтела, и стены попадали плашмя, как у карточного домика. Искры сыпанули во все стороны. Мы отступили подальше.

Дым щипал глаза, когда мы с Самайном стояли перед пылающим домом. Ветер раздувал пламя, отбрасывая на нас тревожные тени. Да уж, сготовила покушать, ничего не скажешь. Приятного всем, стало быть, аппетита.

— Я… я не нарочно, — прошептала, отступая от супруга — погорельца, что буравил меня недобрым взглядом. — Что ты так смотришь?

Нервно сглотнула. Глядит так, будто думает, свернуть мне шею, утопить, сжечь или сожрать. Лучше не озвучивать эти догадки вслух от греха. А не то… Хотя вряд ли уже может быть хуже.

Самайн промолчал. Я подхватила на руки притихших рысенка и енотика, готовясь дать деру с места преступления.

— Чара, иди сюда, — сказал муж.

— Нет уж, — покачала головой, лихорадочно соображая, в какую сторону бежать. Хотя какая разница, куда, главное — нестись со всех ног, очень, очень быстро.

— Чара! — он повысил голос.

Я судорожно прижала к груди рысенка и енотика — они задрожали, уткнувшись мордочками в одежду, словно почувствовали мой страх.

— Идем, — коротко бросил Самайн, схватив меня за локоть и потащив к старому сараю — второму, без дыры в стене в форме орка.

Дверь скрипнула, пропуская нас внутрь. Внутри пахло сеном, молоком и чем-то уютно-домашним.

— Посиди тут, — приказал муж, усаживая меня на тюк соломы. — И постарайся ничего не натворить, пожалуйста. Очень тебя прощу.

Орк ушел. Я огляделась, стараясь думать о хорошем. Тут по-любому лучше, чем в старом подвале, куда меня частенько упекала тетка Люсьена. В нем даже в летнюю жару царил промозглый, влажный холод, что забирался под одежду и мигом награждал насморком и кашлем. По ледяному полу бегали, попискивая, маленькие шустрые мыши и не торопясь ходили, вальяжно переваливаясь жирными боками, обнаглевшие крысы. А с потолка спускались знакомиться огромные пауки, заставляя чувствовать себя мухой в беде.

Здесь же, в сарае, тепло. На соломке мягко. Пахнет приятно… - Пффррррррр! — раздалось снизу, разрушая мой позитивный настрой — это пустила газы старая хрюшка, лениво перевалившаяся на другой бок в своем загоне.

— Вот ты... свинья! — возмущенно замахала рукой перед носом, стараясь разогнать зловонное облако. — Кошмар, даже глаза заслезились! Пукозавр какой-то, вредная ты свинина!

Я притихла, прислушиваясь. Снаружи слышались голоса — к пожару наконец-то прибежали соседи, по тревоге поднятые Дубиной.

-...раз у человечки есть магия, стало быть, она ведьма! — разносился чей-то визгливый голос. — Не место таким в деревне! От ведьм одни беды да проклятия!

— Вот-вот! — присоединилась другая паникерша. — У меня вот молоко скисло, едва она мимо прошла.

— А у меня рассада завяла! — поддакнул кто-то. — И внучок засопливился. Это все она виновата, ведьма!

— Как сглазит, как беду навлечет... - поддакивал мужской бас.

— Да-да, трындец же будет, — ну, это понятно, кто.

— Только появилась, а уже все селение перебаламутила, — вторила другая женская фигура. — Хату сожгла наутро после свадьбы — не иначе как обряд какой-то ихний, ведьмин. Жертвоприношение, видать!

Я хмыкнула. И это говорят, на минуточку, орки, у которых традиция — куриной кровью окроплять жилище, чтобы в доме молодых счастье задержалось.

— А может, она тебя приворожила, Самайн? — раздался ехидный вопрос.

Мой муж вздохнул — даже через стену я это услышала.

— Она наказана, — спокойно ответил он. — Сидит в сарае и думает о своем поведении.

Я прикусила губу. Кисточка жалобно пискнула у меня на коленях, а Егозуня сунул холодный нос под ладонь, словно пытаясь утешить.

Снаружи продолжался спор, но голос Самайна звучал твердо, заглушая возмущенные возгласы.

А я сидела в полутьме, вдыхая смесь запахов сена, молока и… всего остального со свиной ароматической отдушкой, и думала о том, как же трудно быть не такой, как все — даже если твоя "магия" пока что умеет только поджигать курицу и случайно ронять орков в тазы с кровью.

Что же теперь дальше-то будет?

Вот правильно говорят: хорошее дело браком не назовут!

— Спишь? — спросил Самайн, войдя в сарай.

— Нет, — виновато посмотрела на него. — Прости, пожалуйста. Не думала, что так все получится.

— Ладно. — Кивнул, сел рядом. — Все живы и хорошо.

— И как же дальше?

— Ничего, отстроимся заново, — откинулся на спину. — Не переживай. Все будет хорошо.

— Пфффффр! — поучаствовала в разговоре пахучая хрюшка.

— Глашка, вонючка ты этакая! — рыкнул орк, замахав руками около лица. — Чара, идем отсюда!

Мы выбежали из сарая и чуть не налетели на толпу, что уставилась на нас исподлобья. Судя по взглядам, ничего хорошего этот визит нам с супругом не сулил.

— Зачем пришли? — спросил Самайн, выйдя вперед и прикрыв меня собой.

— За женкой твоей пришли! — раздалось из толпы.

— Все обговорено было. Сам разберусь, сказал же, — орк повысил голос.

— Не тебе решать такое, — возразила Леди, выйдя вперед. — Дело поселения касается, а не только тебя. Мы решили, что надобно подвергнуть ведьму испытанию. Коли пройдет его, оставим жить в деревне. А нет — так прогоним от греха, чтобы в другом месте своими выкрутасами проклятия наводила!

— О чем они? — шепнула я, шагнув к мужу и почти прижавшись к широкой спине.

— Я на такое добро не дам! — рыкнул он. — Ступайте восвояси!

— Твое согласие не требуется, — ответила жена вождя. — Все решено. Берите ее!

— Не подходите! — Самайн развел руки в стороны.

— Не надо, — я погладила его по спине и встала рядом. — Сама пойду, по согласию. — Потому как не ведьма и зла никому не желаю. Если есть проверка какая-то, что поможет это доказать, так то к лучшему.

— Чара, не надо, — рука мужа обвила талию.

— Идемте, — улыбнулась ему через страх, что колючей лапой стискивал душу. — Где это испытание будет, ведите.

— Проснулась? — спросил Самайн, когда я открыла глаза.

На миг почудилось, что все события последних дней — свадьба, схватки, пожар, встреча с лесной девой — мне почудились. Но хрюшка тут же развеяла все сомнения, заставив окончательно проснуться под ее ароматный «будильник».

— Глашка, зарежу ведь! — пообещал муж.

Он встал, распахнул ногой дверь сарайчики и снова улегся ко мне на сено.

— Как ты, Чара?

— Хорошо. — Пробормотала, прислушиваясь к себе. — Вроде бы. А что было-то?

— Ты потеряла сознание, — пояснил орк и бережно провел по моей щеке мизинцем, убирая от лица волосы. — Я принес тебя домой. То есть, сюда.

— Так испытание пройдено? — навострила ушки. — Или меня таки погонят из поселения поганой метлой?

— Пусть только попробуют, — он улыбнулся. — Не отдам!

В животе что-то жарко полыхнуло — словно там сгорела еще одна изба. Я зарделась и тихо спросила:

— Почему не отдашь?

— Потому что ты моя жена.

Вот мужики! Одна извилина, и та след от шапки! Ждешь от них признания, а в ответ получаешь…

— Только поэтому? — вконец обнаглела я, напрочь позабыв, что сама совсем недавно заявляла, что не хочу замуж за него.

— Чара, что ты хочешь услышать? — Самайн усмехнулся, и стало ясно, что все он прекрасно понимает, но издевается надо мной внаглую!

— Ничего, — буркнула и начала вставать.

— Ты куда? — заволновался супруг.

— Работать, — пожала плечами и поднялась. — Я ж недавно твой дом спалила. Надо исправлять ситуацию. И деток кормить нужно. Где они? — ахнула, начав оглядываться по сторонам.

— Спят на солнышке снаружи. Сытые и довольные. Накормленные и покаканные. И завтрак, кстати, готов. Пойдем есть.

Есть — отличное предложение. Я не устояла, услышав возмущенную трель, которую выдал желудок.

Мы вышли на улицу и уселись около разведенного там костра. На сковороде уже остывала поджаренная рыба — пойманная, подозреваю, в соседней речке. Вскоре от нее остались лишь косточки.

— Ну, а теперь, муженек, давай-ка поговорим, — вытерев рот и руки, объявила я.

— О чем? — орк напрягся.

— У нас так много тем скопилось, что можешь сам выбирать, — предложила великодушно.

Он вздохнул обреченно, промолчав.

— Итак, скажи главное — зачем ты меня притащил из леса в вашу деревню? — взялась за допрос.

А чего мелочиться? Начинать надо с начала!

— Ты была ранена, тебе требовалась помощь. — Прозвучало в ответ, но мы оба поняли, что правдивым он был лишь отчасти.

— Не юли, зеленый, — предупредила я. — А то ведь у тебя еще сарай есть, могу и его сжечь!

— Чара, есть вещи, которые мне тебе нельзя рассказывать.

— Тогда расскажи то, что можно. Например, о моей брошке. Ты ведь на нее пялился, когда мне имя свое сказал — нечаянно?

— Ты поэтому за меня замуж не хотела?

— И поэтому тоже. Ты же не из-за любви великой мне сообщил родовое имя, а по случайности. Но не заговаривай мне зубки, хитроумный карась. Что там с брошкой?

— Это как раз то, что сказать тебе не могу.

— Как же с тобой сложно! — сжала кулачки.

— С тобой тоже весьма непросто, — он многозначительно глянул на пепелище.

— Ладно, взаимно. Тогда еще вопрос: кто была эта женщина в лесу?

Уставилась на него, ожидая очередное «нельзя». Но тут орк был куда более словоохотлив:

— Богиня Жизни. Считается, что она создала орков — давным-давно. Для защиты природы и животных от людей.

— Вот как? — удивленно хмыкнула и пробормотала, — интересно, откуда у нее кулон тот?

— Какой кулон?

— А это я не могу тебе рассказать! — язвительно протянула в ответ.

— Чара!

— Что? Думаешь, только тебе можно тайнами обрастать, как ежику иголками?

— Ехидна, а не жена!

— Привыкай. Значит, та Богиня Жизни меня проверяла, да? И что решила?

— Что ты хоть и пожароопасное шилопопое создание, но все же не ведьма. Ты ворожея.

— А есть разница? — недоуменно посмотрела на мужа.

— Ведьмы вредят, тянут силу из природы, — пояснил он. — Ворожеи — помогают, лечат, спасают. Природа сама им силы дает.

— Хм, ясно. Но я даже не знаю, откуда это во мне. Магия проявилась, когда сиротой стала. От тетки скрывала, знала, что иначе выгонит.

— Значит, мать твоя была ворожеей. Это по женской линии передается. А после ее смерти дар перешел к тебе.

— Мама? Никогда не замечала за ней ничего такого.

— Должно быть, она хорошо скрывала, — супруг пожал плечами. — Раз вышла замуж за человека, пришлось. А ты, кстати, полна этой силой под завязку.

— Ну да, целую избу спалила.

— Я не о том. Вспомни, в день свадьбы Бык ударил тебя в нос — пусть и не сильно, по его меркам. Разве у тебя до сих пор болит лицо?

— Точно нет! — ахнула, щупая пострадавший от рыжего мерзавца нос. — Как это? Так быстро прошло?

— Ты сама себя лечишь, Чара.

— Но почему раньше такого не было? Когда меня тетка дубасила, синяки неделю не сходили.

— Думаю, тогда твоя магия еще спала. А вот сейчас проснулась.

— Почему это?

— Причин может быть несколько. — Самайн улыбнулся загадочно.

— И какие же это причины?

— Сила ворожеи просыпается и расправляет крылья в то время, когда она, — он помолчал и закончил, — влюбляется.

Я смущенно отвела взгляд и ничего не ответила Самайну. Он тоже больше ничего не говорил. Молчание затягивалось. Слышно было, только как потрескивают дрова в костре и шумит ветер, летая на просторе.

— Чара, ты ничего не ответишь? — тихо спросил орк, ловя мой взгляд.

— Отвечу, — кивнула. — Когда придет время.

— Хоть так, — тепло улыбнулся. — Буду ждать.

Покраснев окончательно, я встала и начала собирать посуду с травы.

— Пойду помою на речке, — пробормотала и зашагала к воде.

Там присела на берегу и начала тереть утварь песочком, что приятно хрустел под пальцами. Я делала это с таким усердием, будто пыталась стереть не только остатки еды, но и смущение, жаром прилившее к щекам после слов орка. Речной ветерок шевелил пряди волос, смешивая запах воды, нагретых солнцем камешков и чего-то терпкого — то ли полыни, то ли мяты, что росла по берегу.

"Сила ворожеи... влюбляется..." — в голове назойливо кружились его слова. Я вздохнула, прополоскав тарелку в воде. Вокруг слишком много загадок: брошка, сгинувшая в пожаре, лесная дева и ее слова про выбор. Да и другого всякого-разного так много вокруг, что не знаешь, за что и хвататься. Не до любовей сейчас. Но все же...

Сердце екнуло, подтверждая, что оно несвободно. Как же в этой жизни все непросто!

Я сполоснула посуду в воде, поднялась, чтобы обратно идти, но услышала крики — детские, звонкие, возмущенные. Приставила ладонь козырьком ко лбу и вгляделась в малышню, что неслась по берегу. О, да это Пузырик! Удирает, подпрыгивая колобком, от каких-то девчонок, кажется.

Подбежав ко мне, он спрятался за спину. Девчонки притормозили.

— Иди сюда, трус! — крикнула первая.

Я знала ее, это была Крапива — худая, как прутик, с рыжими волосами, собранными в бестолковый хвост, и острым, как жало, языком.

— Я не трус! — крикнул парень, выглянув осторожно, но вас двое, так нечестно!

— Но мы же девочки, — ехидно пропела вторая, белобрысая Зараза, что была плотнее, с круглыми щеками, но хищным, кошачьим взглядом, и ядовитой ухмылкой. — Боишься девчонок? Вдвойне трус!

— Давайте все миром решим, — попробовала урезонить их, но Крапива лишь фыркнула и скрестила руки на груди.

— Он сам напросился, — заявила она.

Зараза тут же присоединилась, бросив Пузырику:

— Никуда ты от нас не денешься. Все равно найдем и наподдаем!

— Да-да, — подтвердила ее подружка. — Позже тебя встретим. Никуда не денешься.

Две юные орчихи переглянулись и медленно зашагали назад.

— Ну, рассказывай, что случилось, — повернулась к Пузырику.

— Это Крапива и Зараза, — он вздохнул. — Они обе в меня влюбились, поссорились из-за этого и разодрались. А я сказал, что не люблю их. Они обиделись. Почему-то. И задружились. Я ничего не понял, но теперь они лучшие подруги, а меня считают своим главным врагом. Дружат против меня, короч. — Озадаченно посмотрел в мое лицо и пожал плечами. — И как так вышло?

Отвергнутые женщины опасны в любом возрасте. Я подавилась смехом. Не повезло маленькому орку.

— Они тебя так разукрасили? — указала на синяки у него на лице.

— Нееее, не они. Они не догнали. Пока что.

— А кто тогда?

Он понурился, промолчал.

— Ладно, идем, — я погладила мальчика по голове.

Мы вернулись к пожарищу, которое споро чистил Самайн. Уже почти все сделал, шустрый какой! Успел разобрать бОльшую часть обгоревших балок, сложив их аккуратными штабелями. Мускулы на его спине играли под кожей, а в глазах, когда он обернулся, все еще теплилась та самая, теплая улыбка.

— Помощника тебе привела, — сказала я, подталкивая Пузырика вперед.

Орк окинул мальчишку оценивающим взглядом:

— Ага. Вижу, боец закаленный. Ну что, поможешь нам?

— Конечно! — мальчуган закивал.

— Тогда бери вот это, — Самайн протянул ему короткий, но увесистый обрубок бревна, — и неси туда.

— Беру! — тот подхватил ношу и, пыхтя от натуги, потащил, куда сказано.

— С таким помощником быстро управимся, — усмехнувшись, бросил ему вслед мой супруг.

— Будем строить новую избу? — спросила я, улыбаясь.

— Будем вить гнездо, — орк привлек меня к себе. — Для нашей семьи. Согласна?

— Согласна, — прошептала, чувствуя, что щеки вновь запылали, а сердце затрепыхалось радостно.

— На пепелище всегда вырастает что-то новое, — задумчиво произнес он. — Порой куда красивее прежнего. - Посмотрим.

— Кстати, вот, спас от огня, — он взял мою руку и положил на ладонь брошку.

Ту самую, мамину, которую считала сгинувшей в пожаре по моей же собственной вине!

— Как ты умудрился? — ахнула, погладив ее, будто живую.

— Она много значит для тебя. Поэтому и выкинул в окно, чтобы пламя не добралось.

— Спасибо! — я обвила его шею и повисла на супруге. — Ты такой замечательный! — расцеловала его в щеки и рассмеялась. — Мою зеленое чудо!

— Вот, глядишь, и повышение подвезли, — он рассмеялся. — Был ужасный жаб или как там? Потом еще карась зеленый. А теперь вот зеленым чудом стал.

— Будешь язвить, переименую в чудо-юдо, — пропела я, не сводя глаз с брошки маминой.

Никак не могу наглядеться!

Да и она, такое ощущение, мне радуется. Искрится вся, переливается, сияет изнутри ярко и… словно сердце бьется. Наверное, кажется. Тут солнышко на улице яркое, вот и грезится мне.

Правда же?

Нет лучшего снотворного, чем тяжелая физическая работа. Умаявшись за день, мы с Самайном на скорую руку поужинали и рухнули в сено в сарайчике, что стал нашим временным пристанищем.

— Посуду-то так и не помыла… — пробормотала и зевнула во весь рот.

— Я утром помою, Чара, — отозвался муж, — ложись, надо выспаться.

— Хорошо, — кивнула и легла к нему под бочок.

Прильнула к горячему телу, улыбнулась и тут же начала падать в сон, все еще сжимая в руке мамину брошку.

Металл, холодный и тяжелый, будто впитывал в себя тепло ладони. Сквозь сон до слуха донесся шепот — медный, древний, словно голос самой земли.

— Проснись, ворожейка…

Тропинка споро убегала из-под ног юркой змейкой, но оборвалась, когда привела меня к лесу. Я постояла, оглянулась на деревеньку, что мирно раскинулась вдалеке, снова повернулась к чаще. Изнутри пахнуло холодом и темнотой. Но любопытство все же оказалось сильнее страха, и я шагнула вперед, под плотно сплетенный соснами и елями зеленый свод.

Ветер гулял в их кронах и гудел себе под нос какую-то песню, будто огромный шмель. Стволы покачивались, потрескивая, и щекотали нос ароматом смолы. Под ногами мягко подавалась подстилка из желтоватой хвои. Редкие солнечные лучики, долетая до меня, поглаживали лицо теплыми ладошками. Где-то в вышине, над лесом, парил то ли орел, то ли ястреб, время от времени пронзая воздух протяжными криками. Пустое лукошко покачивалось на моем сгибе локтя молчаливым укором.

Так, кажется, здесь направо. Теперь налево. Сердце испуганно ойкнуло, когда не увидела избушку бабули, над которой взял шефство мой супруг. А, нет, вон она, просто лес ее спрятал, словно сокровище, укрыл зеленью, сразу и не приметишь. Ведь в тот день, когда Самайна выследила, уж темнело, а домик звал теплым светом в окне.

Перешагнув поваленную сосну, направилась к нему и заметила ведунью. Ну ничего себе! Чуть не ахнула в голос, наблюдая, как старая, едва живая, в чем душа только держится старушка лихо вскидывала топор и как семечки колола на раз большущие колуны! Да еще и приплясывала, поленницу складывая!

Вот те нате! И это ей помогал мой добросердный муженек? Да такая немощная бабуленция без проблем могла лес валить, шкурить и новую избу себе отгрохать! А в лесу медведя завалить, чтобы не хулиганил, супостат! Любой дровосек дюжий, двухметровый, косая сажень в плечах ей бы позавидовал. Еще бы, такая бабулькина удаль, ух!

А помогал ли, кстати, ей мой супружник, вдоль и поперек поросший тайнами, как заброшенный пруд тиной? Не надурили ли эти двое меня? И ведь повелась, как наивная городская девчонка, во все поверила, еще сама себя стыдила, что такого хорошего зеленого мужика подозревала во всяких пакостях. Но, с другой стороны, все же Самайн явно не на свиданки к ней в избушку бегал, в это тоже не поверю. Однако тогда зачем?

Старуха вдруг замерла, зорко по сторонам глянула, потянула воздух носом, как гончая и, отбросив топор, шустро потрусила в избушку. По пути спохватилась как будто, сгорбилась и захромала, как подраненный олень. Ай да притворяльщица! Но зачем?

Я хмыкнула, ничего не понимая, подошла к домику и вошла в сени.

— Ктой-то тама? — донесся слабый голос.

Ну, ни дать, ни взять, помирает, последние секундочки бегут, прощайтесь с бабушкой, обнимитесь напоследок!

— Доброго здравия вам, — улыбнулась ей, войдя в комнату. — Простите, что без спросу нагрянула в гости. По ягодки вот вышла, — кивком указала на лукошко свое, — дай, думаю, и к бабуле загляну, проведаю, как она тут поживает, не требуется ли ей помощь какая.

— Спасибо, дочка, что навестила, — прошелестела та, лежавшая на кровати, и слабо улыбнулась. — Плоховато чувствую себя сегодня. На дождь кости ноют. Не иначе, как польет нонче. Но да это и хорошо, посохло все, того и гляди, искра где пролетит, займется пожар, беда будет. Тьфу-тьфу-тьфу, язык мой без костей, не накаркать бы! Ох, как ломит поясницу! — застонала, как столетний дуб в бурю. Не знала бы, что показушничает, непременно бы поверила.

Я усмехнулась, глядя на то, как расстаралась ведунья. Угу, видела только что, как тебе плохо — лишь колун тяжеленный в руках свистел и поленья в сторону одно за другим отлетали!

— Может, помочь вам чем? — с трудом сдержала улыбку, глядя на врунишку, на щеках которой все еще горел предательский румянец после рубки дров.

— Нет, милая, благодарствую. А что хотела-то ты, сказывай? — ее глаза, полуприкрытые веками, блеснули любопытством. — И сидай вон на стульчик. Так и мне тебя видать будет, и ты меня услышишь. Ну, так что ж тебя, молодую и красивую, привело-то в дом помирающей старухи?

Помирающей разве что от острого воспаления хитрости.

— Расспросить вас хотела о Лесной деве, — я перешла к сути, сев на недовольно скрипящий стул и поставив лукошко на колени.

Кот, спящий на соседнем, приоткрыл глаз и недовольно покосился на незваную гостью. Ходят тут всякие — читалось на его морде, а потом мыши, пойманные с утреца, пропадают.

— О защитнице, стало быть? А что ты хочешь узнать?

— Кто она такая? Что вы о ней знаете?

— Так хранительница леса, знамо дело, — бабуля была очень полезна, ну просто кладезь информации.

— А откуда взялась, где живет, кто родня ее? — поднажала, решив не отступать. В крайнем случае ведунья за колун схватится и погонит прочь. Но тогда ей придется объяснять их с Самайном загадочную ложь. Так что, куда ни посмотри, я всюду в выигрыше. — Мне все интересно.

— Ишь, любознательная какая! — она хихикнула. — Ладно, расскажу, что самой ведомо. Коли неинтересно будет, не взыщи, не мастерица я слова-то хороводить.

— Ничего, вы как есть, говорите, и все.

— Уговорила. Таааак, — она подняла глаза к потолку, с которого свисала густая паутина, похожая на легчайшее кружево. — Говорят, что давным-давно в лес наш заповедный, древний, пришел крестьянин. Дерево искал, чтобы невесте подарок сработать — то ли люльку вырезать, то ли украшение. Кто ж его знает уж, столько лет прошло. — Бабушка пожевала губы. — Ну так вот. А в лесу-то Древо добра и зла росло. Говорят, первозданное оно было, богами даденное. А мужик тот возьми да и начни рубить его, чтобы под самый корешок извести, стало быть! Вот так-то.

— И что дальше было? — тихо спросила я.

— Так знамо что. Заплакало от боли то дерево смоляными зелеными слезами, о пощаде взмолилось. Услышали крик его птицы, спорхнули с ветвей и дальше понесли недобрую весть. И пришла на зов Лесная дева, разгневалась, увидав, как святое древо поранено. Велела волкам разорвать лихоимца, что такое зло учинил, в наказание.

По моей коже пробежали мурашки. Я словно на своей шкуре ощутила боль священного древа, будто топор в мою плоть впивался, раня и мучая.

— Крестьянин-то тот почуял, что смертный час его близок, пал наземь, лбом начал биться, рыдать и молить о пощаде, — продолжила вещать старуха. — Чего ж ему еще, окаянному, делать-то было? Все обещал отдать, лишь бы Лесная дева жизнь ему сохранила. Кричал, что невеста его ждет, что мать уж в годах и болеет, что сестер еще на ноги ставить надо, что всю жизнь он трудился без продыху.

— И что же, пожалела его дева?

— Она ж добрая. Пожалела, вестимо. Но наложила наказание.

— Какое же?

— Соразмерное вине, знамо дело. Все ж Древо добра и зла чуть не погубил тот лихоимец, — важно ответила бабуля. — Собрала она слезы древа — смолу зеленую, яркую, как твои глазищи, пошептала на нее, та и застыла камнями драгоценными. А потом в оправу оформилась.

Я замерла.

— Отдала защитница леса две броши сотворенные из волшебной смолы, крестьянину и велела ему, как родятся, двух дочерей ему в лес принести и оставить у этого дерева. А к одежам младенчиков броши приколоть, чтобы лес их оберегал. Так, мол, зло его искупится.

Две броши! Я прокусила губу до крови и спросила:

— И он это сделал, принес дочек ей?

— Конечно, — последовал кивок. — А то как же? Иначе проклят был бы весь род его. Принес, слезами весь свой путь полил горючими, но сделанного зла не воротить уж было, надо было наказание исполнить. А на месте, где слезинки его упали, горечавка выросла, с листьями колючими и такими горькими, что ни одно животное их не ест.

— А что было потом с этими девочками?

— Лесная дева растила их как своих детей. А когда пришла пора уйти ей в небытие, они стали Лесными девами заместо нее.

Я с трудом вдохнула — ведь дальше могла рассказать сама. Про то, как одна из девочек, когда выросла, полюбила человека — высокого парня с золотисто-рыжими кудрями и задорной улыбкой. Она отдала ему сердце и жить без него не смогла. И в итоге ушла к людям. Или вернулась к ним? Не знаю, как правильно. А потом у них родилась я…

— Чего ж тебя так Лесная-то дева интересует? — бабуля прищурилась.

— Так любопытство, сами знаете, оно такое, не отмашешься от него и веником. — Я встала. — Спасибо вам, побегу.

— Беги, милая, беги.

Выйдя из избушки, смахнула горячую влагу, что полилась по щекам, и быстро зашагала прочь.

Неслась, не видя дороги из-за слез, что застили глаза. Правду о себе оказалось тяжело узнать. Разом нахлынули воспоминания о маме и папе. Снова накатила тоска, обручем сдавила грудь. Вроде бы и давно их уже нет на этом свете, а так хочется снова ощутить сильные объятия, хоть на мгновение стать маленькой девочкой, что любима родителями, которые защитят от всего на свете.

Я всхлипнула и резко остановилась.

Ведь дорогу мне преградил огромный рычащий волк!

Добегалась, Красная шапочка!

Мысль пронеслась в голове и растаяла, как последний солнечный лучик перед грозой. Я вцепилась в корзинку так, что ивовые прутья хрустнули. Передо мной стоял он.

Волк.

Не просто зверь, а исполин — серебристая шерсть дыбом, глаза-янтари, горящие в полумраке леса. Он оскалился, сморщив черный, влажный нос и показав острые белые клыки, чуть покрытые вспененной слюной. Утробное рычание, предупреждающее о неприятностях, заставило меня вновь обмереть от страха.

Что называется, почувствуй себя зайцем.

Интересно, а с разбегу забраться на дерево мне под силу? Хотя, что потом? Сидеть там, свить гнездо и кукукать начать, пока волчара уляжется внизу и будет спокойно ждать, когда обед или ужин соизволит спуститься ему прямо в желудок?

— Ч-что тебе надо, п-песик? — хрипло пробормотала и, откашлявшись, продолжила. — Я невкусная. Видишь? — подняла руки. — Не толстая, нечего есть. Одни кости. Хотя кости ты тоже любишь…

Волк сделал шаг вперед, спружинил, словно намекая, что может прыгнуть в любой момент.

— Мама! — вскрикнула я и, швырнув ему в морду лукошко, рванула прочь.

Ноги сами несли меня. Ветер свистел в ушах. Воздух рвал легкие. В боку начинало противно колоть. И не думала, что умею так быстро бегать! Но это ненадолго. В таком темпе мне гонку не вытянуть.

А хищник не отставал. Мельком оглянувшись через плечо, увидела, как он легко перемахивал через бурелом, едва касаясь лапами земли. Бежал, даже особо не напрягаясь, словно с ленцой, красуясь.

Сходила к бабушке за знаниями о Лесной деве! Прекрасная была идея! Теперь унесу эту тайну с собой в могилу. Вернее, в желудок волка.

Я свернула к ручью — может, вода собьет след? — но зверь лишь прыгнул следом, подняв фонтан брызг. Да, мысль была явно не самая разумная.

И вдруг...

Лес разомкнулся.

Я замерла, остановившись, позабыв обо всем на свете и запрокинув голову.

Дворец.

Нет, не дворец — видение.

Башни из переплетенных ветвей, стены, сотканные из папоротников, золотистый свет, лившийся сквозь купола из листьев. Казалось, будто сам лес на миг раскрылся, показав скрытое...

Что это такое?

Разум застыл. Он словно цепенел, отказываясь верить в то, что видели глаза. Вроде, нужно было бежать от волка. Но мельком глянув через плечо, увидела, что тот стоит в паре шагов позади меня и вполне дружелюбно смотрит, приоткрыв пасть и вывалив розовый язык. Ну, прямо дружелюбный пес, только волк.

Я снова посмотрела на дворец. Шагнула вперед. Ветви, еще секунду назад сплетавшиеся в непроходимую стену, теперь расступились, будто давно ждали. Воздух дрожал, пропитанный запахом влажного камня и горьковатой пылью.

Ступни начало холодить сквозь подошву. Чиркнула ногой, отодвигая в сторону опавшие листья. Да тут ступеньки! И они, похоже, мраморные. Прикоснулась к стволу дерева, но плющ, обвивающий его, сполз вниз, как упавший чулок, и под ним оказалась колонна, украшенная бронзовыми завитками. Металл потемнел от времени, но под слоем патины угадывались тончайшие узоры — листья, плоды, лица, застывшие в вечном шепоте.

Я прошла дальше, делая по пути все новые открытия. Это не природный дворец, а самый что ни на есть настоящий! Вот и зал, в котором, должно быть, кипели, искрились смехом балы, порхали в танцах придворные. Здесь, наверное, влюблялись, ревновали, расставались, решали пожениться…

Шагнув под его своды, я замерла.

Купол — некогда величественный, теперь прошитый корнями и ветвями, зиял дырами, сквозь которые лился свет, как сквозь витраж. Лучи касались стен, и на миг вспыхивали росписи: охотники, звери, боги с глазами из стеклянной глазури. Но стоило свету сместиться, и краски снова погружались в тень, оставляя лишь блеклые силуэты.

Полусгнившие стулья с ножками, изогнутыми изящно, как лебединые шеи, стояли вдоль стен. На одном даже сохранилась бархатная обивка — лиловый шелк, выцветший до бледно-сиреневого. На полу лежали пожелтевшие, частично покрытые травой статуи. Их словно разметала огромная рука, смахнув, пороняв, как безмолвные шахматные фигуры.

Женщина с отбитой рукой, державшая когда-то чашу. Юноша с лицом, стертым временем, лишь острый нос и губы напоминали, что он был прекрасен. Старик с роскошной бородой и куском молнии — зигзагом в руке. Мох стыдливо прикрывал их обнаженные тела, устанавливая свои порядки.

Раздался скрип — едва уловимый, будто кто-то осторожно шагнул на рассыпающийся паркет. Я обернулась. В глубине зала покачивалась дверь, висящая на единственной петле. Ветер? Или...

Как тут, в чаще, вообще оказался дворец?

Лес не просто вырос вокруг, он врос во дворец, накрыл его собой, проглотил. Деревья подняли каменные плиты корнями, лианы стянули стены, словно звери, пожирающие добычу. Но кто построил это место? И почему его бросили?

Журчание воды вывело меня из раздумий. Я прошла дальше, ступая по мозаике, где уцелели лишь отдельные кусочки — золотая рыбка, синий лепесток, потемневший от времени, кусочек лица. Она привела меня в атриум — круглый, с небом вместо крыши.

Посредине, между руин колонн, низвергался водопад. Негромкий, но упрямый, он струился по каменным уступам, покрытым изумрудным мхом, и падал в чашу, выдолбленную в скале. Вода была настолько прозрачной, что на дне виднелись монеты — кто-то, вероятно, еще верил, что здесь обитают духи. А на ступенях, у самой воды, сидела она.

Лесная дева.

Ее платье было соткано из крохотных листиков, перевитых с цветами. Зеленые прямые волосы украшал венок, колокольчики в котором тихо звенели, рождая нежную мелодию. Ноги, босые, с аккуратными пальчиками, отдыхали в воде.

Женщина посмотрела на меня и улыбнулась.

— Добро пожаловать, Чара, — сказала она.

Голос прозвучал как шелест листвы.

— Спасибо, — я подошла ближе. — Что это за место?

— Хороший вопрос, — она улыбнулась. — Узнаешь, когда придет время.

Стиснула зубы. И эта туда же! Почему мне никто ничего толком не объясняет, скажите на милость?! Что за привычка дурацкая говорить загадками? Одни экивоки, никакой конкретики! Я с ними загавкаю скоро, как дурная псина.

Кстати, о псах. Проводила взглядом волка, процокавшего когтями по камням. Он, как ни в чем ни бывало, подошел к Лесной деве и улегся у ее ног, сбоку, всем своим видом выражая добродушие и отличный, покладистый, миролюбивый характер. Скажи кому, что эта хищная зверюга на меня рычала, скалилась, показывая огроменные клыки, а потом гнала по лесу, как безумную лань, не поверят. Вот же, лежит песик, милейшее создание, да он и паучка не обидит, чего ты напраслину на животное возводишь!

— Не злись, — женщина похлопала по ступенькам рядом с собой. — Присядь, поговорим.

— Не злюсь, — пробормотала, приземлив попу. — Просто многого не понимаю, а это знаете, как сильно раздражает?

— Знаю, — она кивнула. — Но так надо.

— Зачем?

— Для сохранения равновесия. Ты сама должна принять решение. Без чьих-либо подсказок. Только ты.

— Спрашивать, какое решение, бессмысленно, да? — уточнила на всякий случай.

— Совершенно верно, — Лесная дева кивнула и рассмеялась.

— Но вы ведь моя тетя, так? — попытала удачу еще раз.

— Да, Чара. Твоя мама — моя сестра, — она достала из-за ворота платья кулон — в точности такой же, как и моя брошь. — Застежка сломалась, — пояснила и в глазах протаяла грустинка. — А починить некому, потому и ношу так, на цепочке.

— А вы… — начала я, но тут послышался хруст веток.

Волк поднялся и мигом оскалился, глядя в чащу.

Из которой вышел…

— Самайн! — я вздрогнула и вскочила так же резко, как Арх у моих ног — его серебристая шерсть встала дыбом, а теплые желтые глаза вспыхнули молнией.

Мой орк вывалился из чащи, словно лось, потревоженный охотниками — тяжело, шумно, с хрустом ломая под собой молодую поросль, и теперь стоял, широко расставив ноги, сжав кулаки, и дышал так тяжело, будто пробежал через весь лес без остановки.

Вечернее солнце, пробиваясь сквозь листву, золотило его зеленую кожу, оставляя на ней подвижные блики, словно чешую. Его глаза метались от меня к Лесной деве и обратно, а толстые пальцы сжимались в кулаки, будто уже готовые разорвать любую угрозу на мелкие клочки.

— Чара... - голос мужа был хриплым, будто он только что кричал. — Ты цела?

— Ну, вроде да, — развела руки в стороны, чувствуя, как легкий ветерок играет оборками моего платья.

Орк шагнул ко мне, схватил за плечи, осматривая с ног до головы, будто проверял, вся ли комплектация на месте.

— Пальцы пересчитывать будешь? — ехидно осведомилась я.

— Думал, тебя уже... - не договорил, но по зеленому напряженному лицу и по тому, как вздулись толстые жилы на шее, как дрогнули губы, поняла: в его голове пронеслись все возможные (и невозможные) картины моей гибели.

— Все в порядке, успокойся, — провела ладонью по его груди, чувствуя под пальцами жар кожи и шрамы — знакомые, как узоры на собственной ладони. — Прости. — Стало очень стыдно. Шутить больше не хотелось.

Но супруг не расслабился. Взгляд скользнул к Лесной деве, и его рука непроизвольно дернулась, будто он готов был в любой момент броситься между нами, закрыть меня собой.

Лесная дева усмехнулась.

— Не волнуйся, орк. Я людей не ем.

Самайн фыркнул, внимательный взгляд его немного смягчился.

— Идем домой, — прошептал он мне и сжал мою ладонь в своей — огромной, шершавой, но такой теплой.

— Спасибо за… беседу, — улыбнулась деве и последовала за мужем в лес, где уже сгущались сумерки, а воздух пах смолой и влажной землей.

— Тебе чего? — бросил орк, глянув через плечо на волка, что увязался за нами. — Пошел вон!

Хищник оскалился, но не убежал.

— Брысь! — прорычал Самайн — так, что у меня по спине мураши размером с кулак побежали, и топнул.

Но на волка это тоже не произвело ни малейшего впечатления.

Лесная дева засмеялась легким, как шелест листьев в дождь, смехом.

— Не злобствуй, орк, — сказала она. — Его зовут Арх. Он пойдет с вами. Будет защитником Чары.

— У нее есть я, — недовольно глянув на нее исподлобья, возразил мой супруг.

— Теперь будет еще и Арх.

Лесная дева пожала плечами, улыбнулась и отступила к деревьям. Еще миг — и ее фигура словно растворилась среди них, слившись с зеленью, став с ней единым целым.

А мы двинулись в путь.

Арх шел за нами, крадучись, как тень — бесшумный, зоркий, с серебристой шерстью, мерцающей в последних лучах солнца. Самайн косился на него, но больше не пытался прогнать. Видимо, смирился с тем, что это бесполезно. Ну, теперь у нас пополнение в семействе, выходит!

— Могла бы предупредить, что отправишься на поиски проблем, — наконец прорычал муж, раздвигая перед собой ветви.

— Ты бы не отпустил, — ускорила шаг, чтобы идти рядом.

— Конечно, не отпустил бы! — загорячился. — Ты знаешь, что в этих лесах... - Знаю, — перебила его. — Но я хотела получить ответы. На те вопросы, на которые ты не отвечаешь.

Он остановился, повернулся ко мне.

— Ну и что, получила?

— Разве что по лбу, — призналась, глядя на золотистые лучи, пробивающиеся сквозь листву.

Орк хмыкнул, но в глазах оставалась тревога.

Мы зашагали дальше.

— Пузырик сказал, ты по ягоды пошла, — уже более миролюбиво продолжил Самайн.

— Ага.

— Лукошко-то где?

— Там же, где и ягоды, видимо, — хихикнула.

Арх фыркнул, будто смеялся вместе со мной. Я покосилась на него, вспомнив, что лукошком запустила в него, перед тем, как дать стрекача с перепугу.

— Ладно, сплету еще одно, — сказал орк.

И тут...

Впереди, сквозь деревья, донеслись крики, рычание, потом — резкий свист и скулеж — полный боли, что мольбой забиралась прямиком под кожу, прося спасения. Мое сердце сжалось, как бывает от плохого предчувствия.

Арх насторожился, шерсть на его загривке встала дыбом.

— Что это... - начала я, но волк уже рванул вперед, большими прыжками отмеряя расстояние. Лишь серебристый хвост мелькнул и исчез в зелени.

Я бросилась за ним.

— Чара, ты куда?! — закричал Самайн, догоняя. — Женщина, ты меня с ума сведешь!

— Надо помочь! — ответила на бегу.

— Кому?!

— Вот, — остановившись, указала рукой на поляну, где из стороны в сторону метался, жалобно завывая, черный волк, лапа которого угодила в капкан.

Рядом стояли люди. Один из них, с кнутом в руке, снова замахнулся. Плеть взвизгнула в воздухе, породив тот свист, что мы слышали их чащи. Но Арх не дал негодяю ударить собрата — встал перед ним, закрыв собой, и зарычал так, что незнакомцы попятились.

Двое упали с перепугу. Но тот, что держал кнут, достал из-за пояса мушкет. Черное смертоносное дуло уставилось на храброго Арха.

Тени уже тянулись длинными сиреневыми полосами, и солнце, словно расплавленный мед, медленно сползало за зубчатый край леса, когда тропа, петлявшая между вековых сосен, наконец вывела нас на открытое пространство. Перед глазами раскинулся луг, залитый золотом заката. Высокие травы, еще хранящие дневное тепло, мягко колыхались под легким ветерком, словно шепча друг другу последние вечерние секреты.

Воздух был теплым, густым, пропитанным запахом нагретой за день земли, вереска и чего-то сладкого — наверное, нектара цветов, раскрывшихся на опушке. Мы шли по тропинке, утопающей в рыжей пыли, и под ногами мягко хрустели прошлогодние листья, случайно занесенные сюда ветром.

Впереди, сквозь завесу вечерней дымки, показалась деревня: темные крыши, столбы дыма из труб, знакомые очертания заборов. Мирный, теплый свет в окнах. Будто и не было ни Лесной девы, ни капканов, ни ее загадочных слов — будто все это растворилось в сумеречном воздухе, как сон.

Напоминал об этом лишь Арх, что шел рядом. Его серебристо-серый мех отливал в последних лучах солнца, а желтые глаза холодно блестели. Самайн шагал впереди, широкоплечий и неспешный, изредка косясь на волка. Все было спокойно.

Пока из-за поворота не вывалилась Дубина, представ перед нами во всей своей красе — мощная, как вековой дуб, с лицом, на котором читалось явное недовольство. Она намертво вросла в дорогу, уперев руки в мясистые бока, перекрыв собой весь проход.

— Где это вас носило? — рявкнула она, сверля нас взглядом, в котором смешались подозрение и раздражение.

— В лес ходили, — признались мы с мужем — хором.

— Почто вас туда понесло-то? — не унималась она, скрестив руки на груди.

— Так по ягоды, — усмехнувшись, Самайн покосился на меня.

— И где они? — орчиха оглядела нас с ног до головы, явно ожидая увидеть полные корзины.

Отвечать не пришлось — спас Арх, выйдя из-за наших спин.

— Батюшки, волк! — Дубина мигом выхватила из-за пояса топорик.

— Не надо, — я погладила его. — Он наш!

— Чего? — орчиха заморгала, словно сова на солнце, ее маленькие глазки округлились от изумления.

— Сувенирчик вот из леса прихватили, — продолжал веселиться орк.

— На кой вам волк? — Дубина все еще не могла прийти в себя.

— Дом охранять будет, — пояснил орк, а Арх в этот момент выразил всю гамму своих чувств одним-единственным взглядом — от возмущения до полного презрения к этой идее.

— Вот дурные! — орчиха закатила глаза. — Волчару из леса притаранили. Совсем ополоумели! Это ж не белка какая, а зверюга целая, дикая.

— Ничего ты не понимаешь, — брат хлопнул ее по плечу. — Будку ему поставим, Цепь найдем. Будет служить верой и правдой, облаивать всех незваных гостей.

Я глянула на Арха. На его морде было ясно написано все, что он думал об этой затее. Казалось, он вот-вот заговорит и объяснит всем присутствующим, куда именно им деть цепи, будки и прочие "радости" собачьей жизни.

— Погодь-ка, малец. Ты на что это намекаешь? — сестра моего мужа-весельчака прищурилась. — Что за незваные гости? Это в чей огород камешек?

— Он ничего такого не имел в виду, — торопливо влезла я, видя, что она уже засучивает рукава, чтобы проучить нахала. — Просто сказал, так ведь? — ткнула нахала локтем в бок.

— Конечно, — ухмыльнулся. — Но что сказано, то сказано.

— Договоришься, — проворчала Дубина.

— Непременно, — Самайн взял меня за руку, и мы пошли дальше, спиной чувствуя ее тяжелый взгляд.

Хм, а если?..

Я не удержалась. Обернулась. Дубина стояла на том же месте, смотрела нам вслед. Я сжала в пальцах брошку, что досталась мне от мамы, и посмотрела на нее.

Да, вот он, тот самый ореол, будто двоение вокруг фигуры, которую словно наполовину стерли. Это как рисунок, что окунули в воду. Краски поплыли, очертания размылись, силуэт вроде как и виден, а детали не разберешь, как ни напрягай глаза.

Я поморгала. Странно, как перья на ее голове торчат. И не какие-то простые, куриные, а пушистые, дорогие, какими дамы богатые на шляпках козыряют.

Я поморгала, пытаясь избавиться от видения.

В детстве пару раз видела таких модниц. В те времена в городе царила настоящая перьевая лихорадка — чем экзотичнее и пышнее украшение на шляпе, тем выше статус дамы. Детишки из нашего бедного района постоянно бегали в центр города — поглазеть на бесплатное представление, суть которого состояла в следующем.

Сначала к дому подъезжала роскошная карета с запряженной в нее шестеркой лошадей. Затем модница, что восседала в ней, приподнималась, принимала позу рогалика — это когда попа в кринолинах упирается в окно, а голова целится в дверь, будто готовится забодать заботливого лакея, что готов помочь мадам покинуть транспорт.

Оттолкнувшись задней точкой от окна, она делала пару шагов вперед. И карета, будто диковинное чудовище, рожало огромный пучок перьев, словно наружу лез этакий птенец. Следом, однако, появлялась шляпка, прическа, голова, а потом и все остальное, что должно идти в комплекте у женщины.

Распрямившись, новорожденный рогалик, потряхивая перьями, отправлялся в магазин, кафе или домой — с полным осознанием своей исключительной модности.

Со временем перья были забыты. Их повыдергивали из головных уборов и выкинули на помойку, где былую роскошь находила детвора, мигом втыкающая украшения в свои жиденькие волосенки. Куча малышей с важным видом расхаживала тогда по улицам, пила «напитки» из лужи, манерно оттопыривая мизинчик, и кушала пирожные, слепленные из грязи.

Вскоре беспощадная мода дошла до того, что в прическах размещали клетки с живыми птичками, домики с хомячками и даже небольшие фонтанчики. Крыши у карет стали разбирать, чтобы красота торчала наружу и не повредилась. У изобретателей же оного крыши, думаю, не имелось вовсе, она уехала давным-давно, сделав на прощанье ручкой…

Так, что-то я в воспоминания ударилась. Улыбнувшись, отвела взгляд от Дубины. Вряд ли орчиха щеголяла когда-то в шляпках с перьями. Почему же тогда брошь мамина мне такое показывает? Никак не могу догадаться. Или я не понимаю, что она хочет сказать, или… Может, мне досталась сломанная брошка?

Соломинка щекотала нос, настойчиво вытягивая меня из сладкой дремоты. Я чихнула, потянулась и открыла глаза. Над головой переплетались балки старого сарая, а сквозь щели в стенах пробивались золотистые лучи — солнце уже вовсю играло в небе.

Рядом шумно переваливалась с бока на бок Глашка, наша с Самайном розовощекая сожительница по сараю. Вполне себе мирная, если не считать «ароматные» атаки, что она иногда устраивала.

— Доброе утро, толстушка, — улыбнувшись, почесала ее за ухом. Она радостно хрюкнула в ответ, демонстрируя хорошее настроение.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы поселились здесь. Дом, который строил мой орк, постепенно обретал форму: тяжелые бревенчатые стены поднялись, пол был уложен, а крыша медленно, но верно расправляла крылья, как большая птица, что готовилась укрыть нас под собой. Скоро новоселье, скоро покинем этот уютный сарай — но почему-то даже стало немного грустно от этого. Здесь так хорошо пахнет свежим сеном, теплым деревом и чем-то домашним — даже словами не объяснить.

Я вышла наружу, и утренний воздух обнял меня, свежий, чуть пряный от дыма костра. А там, у огня, стоял он, мой муж. Высокий, как дуб, с руками, что легко тягали тяжеленные бревна, а теперь ловко жарили яичницу на сковороде.

— Доброе утро, жена, — сказал он, и его голос был низким и теплым, как мех старого медведя.

— Сплюнь через левое плечо, — ответила я, суеверно коснувшись деревянной балки у входа в сарай. — А то мало ли.

Мужчина фыркнул, но все же сплюнул, больше для моего спокойствия, чем из-за веры в приметы.

— Привет, Арх, — улыбнулась волку, что сидел у двери, охраняя меня, и направилась к костру.

На траве уже красовались деревянные тарелки, а вокруг них кружили два маленьких разбойника — рысенок Кисточка и енот Егозуня. Они носились по лужайке, пытаясь поймать роскошную яркую бабочку, но, увидев еду, мгновенно сменили приоритеты.

— Эй, чертенята! — прикрикнул Самайн, но было поздно.

Егозуня уже схватил край тарелки и потащил прочь, важно переваливаясь на кривоватых лапках, будто совершал великое ограбление века. Далеко разбойник уйти не успел — орк настиг его и отнял добычу.

Я рассмеялась, кинула полотенце на плечо и пошла к реке. Пора приступать к умывательным процедурам.

Утро было тихим, сладким, как спелая груша. Солнце целовало кожу, трава шептала под ногами, а вода в реке переливалась, будто кто-то рассыпал по ней горсть мелких серебряных монет.

Я опустилась на корточки у берега, ополоснула лицо, ощутив, как холодная живительная влага смывает остатки сна. Пальцы ловко переплели косу, зубы почистились мятной веточкой — и мир вокруг показался еще прекраснее.

И тут…

Топ-топ-топ.

Я обернулась.

Егозуня. Разумеется. Неугомонное маленькое существо, что не может прожить без проказ ни минуты.

С важным видом, с тарелкой в лапках, он пристроился у воды и уже заносил добычу над гладью, видимо, решив помыть ее перед трапезой.

— Стой! — вскрикнула я, ловко выхватив миску за секунду до того, как она отправилась в плавание — а вернее, на дно, знакомиться с раками.

Енот возмущенно цокнул, но я пригрозила ему пальцем.

— Тарелки же тонут, проказник!

Он склонил голову, делая вид, что страшно огорчен, но уже через мгновение увлекся лягушкой и забыл о своем преступлении.

Я улыбнулась, поднялась и пошла обратно — к дыму костра, к орку с яичницей, к утру, которое пахло счастьем.

Возвращаясь к костру, вдруг услышала из-за сарая тихий присвист — будто крошечный сверчок устроился вздремнуть в тени. Но сверчки так не дышат — прерывисто, с легким посапыванием и всхрапыванием в конце. Я замедлила шаг, наклонилась, раздвинула густые заросли мяты и зверобоя, и...

— Пузырик?!

В кустах, свернувшись калачиком, спал маленький орчонок. Его зеленоватые щеки были расцарапаны, на лбу красовался свежий синяк, а одно ухо выглядело так, будто его пробовали на зуб.

— Эй, храпунька, проснись, — осторожно тронула его за плечо.

Он вздрогнул, шмыгнул носом и открыл большие, круглые глаза, в которых сначала вспыхнул страх, а потом засиял радостный блеск.

— Ты чего тут делаешь? — спросила, отряхивая с его рубашонки прилипшие травинки.

Пузырик покраснел — что весьма забавно смотрелось на зеленоватой орочьей коже, и пожал плечами, упорно глядя в землю.

— Опять от Крапивы и ее подружки удирал?

— Нет! — фыркнул, но тут же поджал губы, понимая, что слишком резко ответил.

Я прищурилась. Что-то тут было не так.

— Тогда от кого?

Мальчик замолчал, надулся, но я уже достала брошку — ту самую, что показывала не пойми что. Взглянула сквозь нее...

И ничего.

Обычный орчонок. Без перьев, без двойной тени, без магии.

— Ничего не понимаю! — вздохнула, погладив его по головенке. — Ладно. Пойдем завтракать.

— А... а можно? — оживился он, и тут же его пузцо издало громкое урчание, подтверждая, что ребенок не ел уже давно.

Я рассмеялась:

— Даже нужно.

Мы пошли к костру, где весело потрескивали дрова, а в воздухе витал аромат жареного хлеба и яичницы. Но не успели сделать и трех шагов, как из-за угла вылетела Кисточка. Она радостно бросилась к Пузырику, начала тереться о его ноги, мурлыча и заглядывая в глаза, будто умоляя поиграть.

А следом, с важным видом, шествовал енот.

С той самой тарелкой. Опять. Видимо, Самайн прошлепал и посуда вновь была сворована.

— Егозуня! — вскрикнула я, но енот уже разворачивался для побега, оставив нас в компании яичницы, голодного орчонка и рысенка, который теперь с интересом следил за приключениями тарелки.

— Ну вот, — улыбнулась я, глядя на эту ватагу. — Доброе утро.

И правда — доброе.

********************** Мои хорошие, не пропустите скидки на е! У меня на все (почти) книги! Они ждут Вас здесь: https:// /profile/190/books Приятного чтения!))

Вот так хорошо. Всего должно быть в меру. Я отложила в сторону комки мха, аккуратно вытаскивая пальцами излишки из щелей между бревен. Наше жилище уже почти обрело форму: толстые стены, крепкая крыша, только кое-где еще оставались зазоры, которые и должен был скрыть мох, утепляя новую избу.

— Вот ты где.

Голос Самайна заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела его, стоящего в дверном проеме. Солнечный свет, просачивающийся сквозь не до конца затянутые оконные рамы, золотистыми полосами ложился на его широкие плечи.

— Что случилось? — спросила, смахивая со лба прядь волос. — Опять малыши что-то натворили?

— Нет, они доводят дядю волка, — орк усмехнулся, но в его глазах мелькнуло какая-то неуверенность. Он замялся, затем, явно смущаясь, протянул мне сверток, завернутый в шуршащую коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. — Это тебе.

— Что это? — удивилась и отложила в сторону лукошко с мхом.

— Ну, открой и посмотри. Подарок.

— Подарок? — осторожно взяла сверток, ощущая под пальцами жесткую хрусткую бумагу.

— Он не кусается, — неловко пошутил муж. — Если не понравится, можно обменять на другое, и вообще... — Орк замолк, потому что я уже разворачивала бумагу.

Внутри лежало платье. Васильковое. Расшитая золотистыми цветочками и веточками, с пышными оборками по подолу ткань очень красиво переливалась. У меня никогда такого наряда не было! Люсьена отдавала мне обноски после дочери, когда на те уже смотреть было страшно. Половые тряпки в мастерской, которыми половицы драила, и то лучше выглядели.

— Не нравится? — Самайн нахмурился. — Так и знал, надо было зеленое брать, оно больше к твоим глазам подходило. Давай обменяю.

Он протянул руку, но я отступила, прижав платье к груди.

— Еще чего! — воскликнула, замотав головой. — Очень нравится, не нужно ничего менять! И зеленое не надо, один лягух у нас уже имеется — ты! — замолчала, вдруг осознав, как дрожит мой голос. — Просто... я никогда не получала подарков, — тихо добавила, поглаживая ткань, приятно холодящую ладони. — Ну, в детстве только, пока мама и папа были живы.

Я подняла глаза и увидела, как его лицо смягчилось.

— Спасибо, — прошептала и обняла его.

Самайн пробормотал что-то невнятное, явно смущенный еще сильнее.

— А за что подарок? — уточнила, отстраняясь и всматриваясь в мужа с лукавой улыбкой. — За то, что избу сожгла? Если что, я ведь запомню, ты смотри!

— Нет уж, хватит, отожгла один раз и будет, — проворчал он, тряся головой — опять уже лохматой. Сколько ни стригу, мигом обрастает.

— Тогда за что?

— Просто праздник ведь сегодня, — пояснил супруг, и в его глазах вспыхнул огонек. — Надо принарядиться и идти к остальным, на гуляния. Вся деревня соберется. Там много интересного будет. Да и мы заслужили отдых.

— А что за праздник? — мое любопытство подскочило до небес.

Тетка не отпускала меня на городские события. Всегда находила работу, нагружала по маковку, как Золушку из сказки. Говорила, нечего о глупостях думать. Лишь иногда удавалось куда-нибудь вырваться и издалека поглазеть на фейерверки и танцы.

— Сама все увидишь, — продолжал дразнить мой зеленый интриган. — Переодевайся и пойдем.

— Ну расскажи!

— Нет уж!

— Вредный жаб! — проворчала и отправилась за половину стены, отделявшую комнату от кухни. — Не подглядывай! — предупредила муженька.

— А одним глазком если? — донеслось из недостроенной прихожей.

— Если хочешь с этим глазком одним и остаться, то рискни, — бросила в ответ, снимая одежду. — Будешь орк — циклоп!

Я замерла, любуясь платьем. Подняла его — ткань была невесомой, словно сотканной из летнего ветра. Нырнула в него, и материя скользнула по коже, обнимая, лаская, покрывая мурашками. Прищурилась, как довольная кошка на солнцепеке. Прияяяяятно! А вот если бы Самайн так ладонями провел...

Я резко оборвала эту мысль, от которой бросило в непонятный, тягучий жар, что мигом захватил все тело. Дрожащими пальцами затянула кулиску под грудью, чтобы наряд красиво облегал верхнюю часть выпуклостей, приоткрывая декольте. Так, лучше думать о празднике.

Причесавшись, закрепила мамину брошку на платье и, сделав глубокий вдох, вышла к Самайну.

Тот стоял посреди нашей еще пахнущей смолой и свежей стружкой горницы, застыв, как дуб, в который ударила молния. Его широкие руки сжимались и разжимались, будто он не знал, куда их деть. Глаза сияли, напоминая расплавленный янтарь.

— Что скажешь? — спросила, смущенно краснея.

Может, стоило потуже завязки затянуть, чтобы не так много приоткрывать сверху? А то что-то орк туда смотрит и молчит. Не нравится ему, что ли? Так ведь сам подарок выбирал.

— Ну что, — его голос прозвучал хрипло. — Васильковое даже больше к глазам подходит.

Его взгляд все еще ночевал в области моего декольте. Осоловелый, как у мартовского кота. И чего он там такого углядел? Измазалась чем, что ли?

— Ты красивая, Чара, — добавил орк.

— Правда? — покрутилась, заставив подол взметнуться волной.

Он надулся колокольчиком, во все стороны раскрыл оборки, как диковинный цветочек. Я рассмеялась.

— Правда, — Самайн внезапно сделал вперед два широких шага и прижал меня к себе. — А пахнешь как трава после дождя.

Его голос был низким и бархатистым, чуть хрипловатым. И от этого сочетания мои ноги почему-то подкосились. Ни один мужчина никогда так не смотрел на меня. Так, словно я единственная девушка во всем мире!

Мое сердце заколотилось так, что, казалось, его стук слышно даже за стенами нашего почти достроенного жилища. Ладонь легла на щеку мужа. Она была горячей и немного колючей. Он всегда брился по утрам — просто ножом. Когда видела это, всегда сердце замирало. Но после обеда сквозь кожу все равно начинали проступать колкие щетинки. Они так забавно щекотали пальцы, что я улыбнулась.

И тут...

Бам-бам-бам! В дверь, что только сегодня повесили на петли, яростно заколотили — так, что та затряслась.

— Дядя Принц! Тетя Чара! — прокричал Пузырик, подпрыгивая и заглядывая в окно. — Вы там чего делаете? Там уже гуляния начинаются!

Самайн зарычал что-то ругательное под нос, но я уже отстранилась, поправляя оборки прекрасного платья.

— Идем, — прошептала, проводя пальцами по его ладони. — Будем отдыхать!

За порогом нас ждал Арх, измученный малышней, что использовала дядю волка как огромную игрушку, а за ним сияли огни деревни, доносилась музыка и обещание праздника. Но прежде чем шагнуть вперед, я на мгновение задержала взгляд на лесе за спиной.

Там, в гуще деревьев, мелькнул силуэт. Не звериный, человеческий. Проскользнул между стволов едва уловимой тенью, заставил сердце сжаться, и тут же исчез, будто ветер его сдул.

И брошка на моем платье вдруг резко стала холодной. Словно льдинка на грудь упала, даже сквозь ткань чувствовалось.

Я всматривалась в лес, пока не начало резать глаза.

Нет уж, хватит «непоняток». Только не сегодня!

Его тело, мощное и рельефное, блестело в последних лучах солнца. Каждый налитой мускул, каждый шрам, каждая тень подчеркивала силу, выкованную жизнью, что прошла у него без меня. От этого сердце кольнула острая игла ревности. Но я мигом позабыла о ней, когда орк направился к столбу. Супруг не просто шел — он двигался, как дикий зверь, уверенный в своей неоспоримой власти.

Толпа одобрительно загудела, поддерживая его, и дружно начала скандировать:

— Принц! Принц! Принц! Принц!

— Давай, братишка! — подхватила Дубина, приставив ладони рупором ко рту. — Покажи, чего стоишь, уделай их всех, малохольных! Впееерееед!

От ее крика я даже оглохла — как и все, кто стоял рядом. Вот что называется «луженая глотка».

Пока я трясла головой, как Арх, вылезший из реки, Самайн подошел к столбу, обхватил его руками-ногами, и… полез.

Масло скользило под пальцами, но он карабкался упрямо, с тем же упорством, с каким делал и все остальное. Вот уже середина… еще немного и…

— Так держать! — закричала Дубина.

И в этот момент он сорвался.

Но не упал. Зацепился одной рукой, повис на мгновение, и — снова вперед!

— Надеюсь, заноз не нахватает в самое новобрачное место, — пробормотала его сестра и, заухав смехом, толкнула меня локтем.

Удар был настолько мощным, что я будто камешек из-под ботинка полетела вбок — и врезалась в Быка. Огромный орк зыркнул на меня, но тут же вернулся к своему занятию — отчитыванию Пузырика. Малыш стоял с опущенной головой, и на его худеньких ручках виднелись свежие ссадины и синяки.

— …И больше не смей! — прогремел Бык, отвесив ему подзатыльник.

Пузырик всхлипнул — и бросился прочь.

Я хотела было бежать за ним, но в этот момент толпа взревела. Самайн, весь в масле, с торжествующим видом спрыгнул вниз, сжимая в руках голубую ленту, сорванную с самой вершины.

— Для тебя, — он протянул ее мне.

— Спасибо, — сказала рассеянно, все еще выглядывая Пузырика в толпе.

Но того и след простыл. Шустрый какой этот зеленый колобок! И за что же ему все время достается?

Когда муж, вытершись и снова облачившись в рубаху, подошел ко мне, я спросила:

— А в чем суть праздника?

Он улыбнулся.

— День Воздаяния — благодарность природе за ее дары. В этот день мы думаем о том, что сделали хорошего, что плохого… Просим прощения. — Супруг помолчал. — Просим искупления за совершенные грехи.

Он почему-то помрачнел. Я предпочла не развивать эту тему и принялась повязывать красивую шелковую ленту на волосы.

Гулянья продолжались. Квас лился рекой, дети облизывали пальцы, вымазанные в меде, выпрашивали петушков на палочке и калачи. Орки соревновались в метании топоров и перетягивании каната. Потом начались танцы — дикие, неистовые, с топотом и криками.

Но когда солнце коснулось верхушек деревьев, все смолкло. Толпа, теперь уже тихая, двинулась к лесу. Мы шли по тропинке, неся в руках подношения: хлеб, фрукты, кувшины с молоком. На опушке все аккуратно разложили на большом плоском камне. И стали ждать.

Пришла ночь. Туман пополз по поляне, словно та натягивала на себя одеяло в преддверии сна. Показалась луна. Но из леса никто не вышел. Ни одно животное, ни один дух не принял дары.

— Почему так? — прошептала я, ежась от прохлады и какого-то неприятного чувства в душе.

Самайн не ответил. Он лишь еще сильнее помрачнел, а жители, опустив головы, молча потянулись к своим домам.

На обратном пути мы нашли Пузырика. Он сидел под кустом, всхлипывая, и, увидев нас, тут же спрятал лицо в коленях. Мы взяли его с собой.

Дома нас встретил Арх. Волк выглядел измученным, как молодая мать. Рысенок и енотик сидели в углу, завернувшись в одеяло и делая вид, что они идеальные ангелочки. Но по тому, как Арх тут же ринулся к двери, виляя хвостом и бросая на нас полные надежды взгляды, все стало ясно.

— Довели дядю волка? — прищурилась я, глянув на хвостатых шалопаев.

Малыши тут же широко раскрыли глазенки, словно говоря: кто, мы? Ни за что, мы хорошие и пушистые, это волки нервные какие-то! Арх уже толкал носом дверь, явно торопясь на свободу и с опаской поглядывая на детвору. Как только щель стала достаточно широкой, он метнулся в сумерки, исчезнув в темноте с радостным взмахом серебристого хвоста.

— Ну хоть кто-то сегодня счастлив, — Самайн рассмеялся.

Он схватил полотенце и направился к реке — смывать с себя масло и праздничную усталость.

Я осталась с детьми, но, разбирая подносы с выпечкой, что мы прикупили на гуляниях, краем глаза заметила движение за окном. Тень мелькнула между кустами — слишком высокая, слишком... человеческая. Сердце екнуло. Я тут одна. Да еще и у Арха некстати увольнительная.

— Кто там? — бросилась к двери и побыстрее задвинула щеколду.

Тень снова промелькнула за окном. Я прильнула к нему, пытаясь что-то разглядеть в темноте, но двор был пуст. Только ветер шевелил траву, и где-то вдалеке кричала сова. Показалось? Или это мои ужасы разгулялись, тоже устроили себе праздник? Может, там птица пролетела, или ветви качаются. Да мало ли. У страха глаза велики, не зря же говорят.

Пузырик, все еще сопевший в углу, вдруг поднял заплаканную мордочку:

— Это был Леший.

— Какой Леший?

— Который в лесу живет. — Малыш шмыгнул носом. — Он злой. Детей ловит и ест.

Я хотела расспросить его подробней, но в этот момент вернулся Самайн. Вода стекала с его плеч, застревая в шрамах, как ручейки в руслах рек.

— О чем говорите?

— О сказках, — уклончиво ответила, заворачивая Пузырика в одеяло.

Но когда муж отвернулся, еще раз глянула в окно. Тени за ним сгущались, принимая странные очертания. И мне снова почудилось — на этот раз у самого края леса — силуэт, слишком прямой, слишком четкий...

Словно кто-то стоял там и наблюдал.

И ждал.

Той ночью мне снились странные, тревожные сны.

Леший из сказок Пузырика шагал по опустевшей деревне, а за ним, как тени, тянулись дети — десятками. Их лица были бледными, глаза пустыми. И среди них я увидела… его.

Маленького орчонка с ободранными коленками, который смотрел на меня и плакал.

Пузырик.

Я проснулась с его именем на губах. Шепот замер на языке — колючий, как игольница. Облегченно выдохнула, унимая бешено бьющееся сердце. Это лишь сон. Всего лишь кошмар. Напугалась вчера из-за всяких непонятных теней, вот и приснилась ночью всякая муть.

За окном уже светало. Сонно чирикали птахи, расправляя крылышки и готовясь отправляться охотиться на мошкару, чтобы кормить голодных деток, что скоро раскроют клювики. Шумел ветер — видимо, стирая с небесных вершин серые тучки и протирая солнышко ото сна.

Я зевнула и заметила, что на подоконнике лежал венок из увядших лесных цветов.

Откуда он тут взялся? Точно помню, что не было ничего вечером, когда мы спать ложились. Кто же принес его и зачем?

Утренний свет, бледный и холодный, струился сквозь щели ставней, рассекая темноту нашего дома на полосы. Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на венок. Его стебли уже почернели, а лепестки, когда-то яркие, теперь съежились, словно их выпили изнутри.

— Самайн, — позвала тихо.

Рука мужа покоилась на моей талии, тяжелая и теплая. Он пробормотал что-то невнятное во сне и перевернулся. Я осторожно приподнялась, протянула пальцы к венку, и тут же отдернула их обратно, словно тот мог укусить.

От цветов исходил запах. Не горький аромат увядания, нет — сладковатый, прелый, как влажная земля на забытой могиле.

— Ты уже проснулась? — Самайн сел, потирая лицо.

Я молча показала на подоконник.

Орк замер. Потом в один прыжок оказался у окна, распахнул ставень. Свет хлынул внутрь, и стало ясно: венок не просто увял. Он истлел за одну ночь.

— Это не просто так, — прошептал муж.

— Может, чья-то шутка? — пробормотала я. — Бык решил поглумиться или еще кто?

— Может, — донеслось в ответ, но по голосу супруга поняла, что он думает совсем о другом.

Я села, размышляя о зловещем венке, как вдруг наша кровать зашевелилась.

С пола раздался довольный писк, и на одеяло с трудом, цепляясь коготками, взгромоздилась Кисточка. Рысенок, еще сонный и взъерошенный, гордо выпрямил лапы, но тут же потерял равновесие и шлепнулся мне на колени.

— И тебе с добрым утром, малышка! — я рассмеялась, почесав крошку за ушком.

В ответ она что-то буркнула, а потом принялась вылизывать мне руку с видом полновластной хозяйки.

Но покой длился недолго.

Из-под кровати раздалось шуршание, и на белый свет вынырнул Егозуня. Кажется, он целую ночь копал тайные ходы под постелью! Весь в пыли, с торчащими в разные стороны усами и хитрыми горящими глазами, он тоже начал взбираться к нам.

— Ты что, подкоп к соседям рыл? — удивился Самайн, но енот уже залез на одеяло и, громко пыхтя, пополз к нам, как крот-диверсант.

Кисточка насторожилась. Ей явно больше нравилось быть единственной и неповторимой, королевой кровати. А тут на тебе, конкурент нарисовался! Надо отстоять территорию!

Она прижала уши, напряглась пружиной, будто готовилась броситься на свою добычу. Хитрый енот понял, что весовые категории неравны — ведь подружка уже была вдвое крупнее, и нырнул под одеяло.

Кисточка озадаченно вытянула шею, не понимая, куда делся противник. А тот, проделав путь тайком, выстрелил из-под одеяла, как пробка, и плюхнулся прямо на спину рыси. Та завертелась волчком, пытаясь сбросить нахального енотика. Но Егозуня вцепился ей в холку мертвой хваткой, будто всадник на взбешенном коне.

— Да вы сейчас все тут разнесете, хулиганы! — прокричала я сквозь смех, но было поздно.

Они понеслись по кровати, топоча, кувыркаясь, мяукая и рыча, пока одеяло не превратилось в поле боя.

— Гляди-ка, настоящее сражение, — пробурчал Самайн, но в его глазах искрился смех.

Но битва, что быстро вспыхнула, столь же скоро и закончилась. Сообразительная Кисточка сбросила Егозуню, надавала ему лапками по морде за непотребное поведение, а напоследок еще и цапнула его за пушистую попу.

Тот возмущенно зацокал, отпрыгнул от нее и тут же нырнул мне под бок в поисках защиты

— Ну что, трусливый бандит, побили тебя? — я рассмеялась, но он уже подставил мне пузо, глядя жалобными глазками.

— Некогда тебя гладить, — сказала, почесав его за ухом. — Пора завтрак готовить.

У обоих зверят ушки тут же встали торчком.

Еда. Священное слово.

Кисточка попыталась прыгнуть с кровати, но переоценила свои силы и шлепнулась на пол, как мешок с картошкой.

«Пф-ф-ф!» — раздалось со стороны Егозуни (уж не знаю, смеялся он или чихал), а потом малыш нырнул под одеяло и пополз к краю, извиваясь, как опытный крот. Я расхохоталась, глядя, как одеяло шевелится, будто под ним завелся маленький подземный змей.

Шлеп! Для енота коварная кровать тоже кончилась внезапно. Не расстроившись, он подскочил и понесся на кухню, словно мини-ураган.

— Меня подождите, голодная орава! — крикнула им вдогонку, потягиваясь.

Самайн фыркнул, но встал следом.

— Что насчет того венка? — спросил он уже серьезно.

Я вздохнула.

— Подумаем после завтрака, хорошо?

Потому что даже если мир рушится — сначала нужно накормить зверюшек!

День закрутился в обычных делах. После завтрака я устроила постирушку — всего, что нашла. Пришлось, правда, зорко следить, чтобы только что прополосканное белье не попадало в шустрые лапки Егозуни. Тому доставляло неимоверное удовольствие стащить из-под моего носа чистую простыню и шлепать ею по грязи у реки, заставляя меня кричать так, что все караси, должно быть, в панике зарывались в ил.

Затем мы все вместе помогали Самайну с избой. Со всем старанием и трудолюбием, на какое только были способны. Пока он, неблагодарный зеленый карась, не взмолился о пощаде и не упросил нашу дружную банду заняться чем-то менее разрушительным, иначе осень придется встречать в недостроенном доме.

Обидевшись, мы со зверьем занялись другими хлопотами. Вычистили хлев, всех накормили, навели порядок в огороде, приготовили обед. И только тут, к стыду своему, я поняла, что весь день не видела Пузырика. С самого рассвета ведь его не было. Куда же делся наш постреленок? Убежал с утра пораньше? Даже не позавтракал, что странно. Обычно он любитель плотненько набить пузцо, чтобы на каверзы всякие силенок хватало.

Сначала я не придала этому значения. Мальчишка-орчонок, поди, унесся на речку удить рыбу, выпросив кого-нибудь из взрослых снасти, или затеял какую-нибудь шалость с местной ребятней в дальнем конце деревни. Пузырик был как ртуть — неуловимый, вездесущий, заряженный безудержной энергией детства.

Но когда, поправив на поскрипывающей на ветру веревке постиранное белье, которое наполняло двор свежим запахом луговых трав, и накормив требовательно пищавших Кисточку и Егозулю теплым молоком и кусочками мяска, я принялась накрывать на обед, тоска сдавила грудь. По телу пополз неприятный, холодный мурашок. В душе заныла знакомая струна беспокойства.

— Самайн! — окликнула мужа, что вовсю орудовал топором, стесывая сучки у досок. Звонкие, ритмичные удары по дереву, обычно такие обнадеживающие, сегодня резали слух своей монотонностью.

Орк обернулся, нахмурив свои густые брови. На его зеленом лбу блестели капельки пота, делая супруга похожим на огурец с пупырышками. В другое время я бы не упустила случая поделиться с ним столь ценным наблюдением, но сейчас было не до того. Смеяться и шутить совсем расхотелось.

— Что, уже обедать пора? — спросил муж, утираясь платком. - Нет. Ты Пузырика не видел? — спросила, подходя ближе и вытирая руки о фартук.

— Нет, — покачал головой, окидывая взглядом двор. — А что?

— Так его с утра нет! — в голосе прозвучала тревога, которую уже не могла скрыть. — Обычно он к завтраку как шустрый колобок уже тут как тут, вертится под ногами и выпрашивает первую оладушку.

Самайн пожал своими могучими плечами, но в его карих, обычно таких спокойных глазах, мелькнула та же тень беспокойства, что сжимала и мое сердце ледяным кольцом.

— Наверное, с пацанами где-то заигрался. Или к Дубине сбегал за сладким корнем. У нее всегда вкусняшки водятся.

— Думаешь? — задумчиво нахмурилась. — Добегу до нее, спрошу. Пригляни, чтобы зверята котел с супом не перевернули, ладно?

— Я ж занят. Где нянька-то их, волк твой?

— Тоже пропал. — Вздохнула. — Как убежал вчера, не оглядываясь, так и не видать его. Может, решил, что не нужна ему такая работенка. Вернулся к Лесной деве, упросил уволить с такой должности.

— Как я его понимаю, — орк усмехнулся.

Сняв фартук, я дошла до избы Дубины. Та зазывала меня в баньку, но пришлось отказаться. А вот Пузырика орчиха, как оказалось, не видела сегодня.

Хмурясь, вернулась домой. Муж уже ждал меня к обеду, накрытому на пледе перед домом. Зверюндели наши спали кверху пузиками, можно было спокойно перекусить и подремать затем под теплым солнышком. Но аппетит пропал окончательно. В голове назойливой мухой жужжала одна-единственная мысль — о том, что с зеленым карапузом что-то стряслось.

Быстренько поев и помыв посуду, отправилась по деревне, поднимаясь по утоптанным тропинкам от одной аккуратной избы к другой. Воздух был наполнен привычными звуками — кудахтаньем кур, стуком молотка из кузни, голосами женщин, перекликавшихся у колодца. Но сегодня сквозь эту мирную суету проступала тревога.

Я опросила всех соседей. Крапива и Зараза, вечные мучительницы и обожательницы Пузырика, только переглянулись, и на их обычно насмешливых личиках появилось неподдельное недоумение, смешанное с тревогой.

— Не видали, — коротко бросила Крапива, теребя свой рыжий хвост.

— С утра его и не было, — подтвердила Зараза, и в ее хищных глазках мелькнуло что-то похожее на заботу. — Все куда-то делись. Вчерась вон у кузнеца дочка загуляла, тоже не сыскалась еще.

— Ага, — добавила ее закадычная подружка. — Сегодня этих, близнецовых Трындеца не видать. А обычно с утра носятся так, что пыль столбом.

— Может, они все с Пузыриком какую-то игру затеяли, — пробормотала я с надеждой.

— Дак не дружбанили ж они, — девчонки переглянулись. — Дочь кузнеца взрослая. Парня, поди, нашла, вот и нету ее.

Что за загадка? Я нахмурилась и отправилась на поиски Трындеца.

Тот, вечно всем недовольный, копался у своего забора и на мой вопрос лишь буркнул, не глядя в лицо:

— Мои вечно где-то пропадают. Ничо, жрать захочут, явятся. А малец ваш, небось, где-нибудь в овраг свалился, по глупости своей. Вечно он по пням да кочкам скачет, как кузнечик.

От этих беспечных слов у меня похолодело внутри. Я представила его, нашего колобка, лежащего на дне темной ямы, одного, напуганного... И бегом помчалась обратно к мужу.

Выложила все ему и расплакалась.

Тут уж и мой зеленый супруг насторожился по-настоящему. Он воткнул топор в колоду и выпрямился во весь свой немалый рост. Широкое, открытое лицо стало серьезным, маска привычной сдержанности сползла, обнажив ту же материнскую — или, вернее, отцовскую — тревогу, что бешеной собакой глодала и меня.

— Идем искать, — сказал тихо и взял меня за руку. — И не реви, найдем пропажу, не переживай.

К вечеру, когда мы с Самайном обыскали все окрестные кусты, овраги и даже старую барсучью нору на окраине деревни, по ней поползли тревожные, как осенний туман, шепотки. Пропажа ребенка — это было серьезно, это выбивалось из размеренного ритма жизни общины.

— Ладно, не будем паниковать, — сказал супруг, но его голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Он парень самостоятельный. Уже не малыш. Может, в лесу загулялся, по грибы-ягоды. Знаешь, как его тянет на приключения.

— Один? — вырвалось у меня, и сама испугалась дрожи в своем голосе. — Скоро ночь, — сказала, глядя на лес. — А вдруг он там один? Если с ним что-то случилось? Он же маленький совсем еще!

Я знала, как страшно ночью в лесу, по собственному опыту. Подсуетившись, память услужливо подсунула мне еще и воспоминание о вчерашнем походе и встрече с Лесной Девой.

— Да и в лесу… в лесу последнее время неспокойно.

Он изменился, стал другим после нашего возвращения из развалин дворца — более настороженным, более живым, более... наблюдающим. Почему — понятия не имею.

— Не пори чушь, — разражено фыркнул Бык, которого мы тоже привлекли к поискам. — Куда он денется? Ну заигрался пацан, бывает. Явится, никуда не денется.

— Тебе совсем на него наплевать?! — вспылила я. — Только тумаки и умеешь раздавать!

— Да пошла ты! — рыкнул рыжий наглец и зашагал прочь.

— Кто он вообще Пузырику? — уставилась на Самайна. — Отец?

— Нет, — мой орк покачал головой.

— Тогда кто?

— Это сложно объяснить. — Отвел взгляд. — Малыш живет в его доме. В этом доме раньше жила его семья. Теперь его занял Бык. Заодно и за Пузыриком присматривает.

— Ничего не понимаю! И он не присматривает, этот гад попросту третирует ребенка! — загорячилась я. — Объясни понятно, ничего не ясно!

— Чара, потом, — Самайн зашагал к площади, где уже собрался взбудораженный нами народ. — Что стоите? — проворчал он. — Организуем поисковый отряд. Разделимся, прочешем опушку. Берите факелы и вперед! Давайте, пошустрее, хватит сплетни разводить, надо ребенка искать!

Его слова, несмотря на грубый тон, стали первым лучом надежды. Жена вождя, высокая и седая, что стояла, опираясь на свой резной посох, закивала одобрительно. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тревога.

— Разделимся на группы, — скомандовала она, и ее зычный, грудной голос звучал властно и обнадеживающе. — Обшерстим лес по секторам. Он далеко не ушел. Дети редко уходят далеко.

Мы быстро вернулись домой. Самайн молча, с лицом, высеченным из камня, взял свой большой, тугой лук и колчан, туго набитый оперенными стрелами. Перекинул их через плечо, и его движения были отточенными и резкими. Я видела его таким лишь однажды — когда он бросал вызов Быку, защищая меня. В его глазах бушевала буря, но на поверхности царил ледяной штиль.

— Пойду с тобой, — заявила, хватая свое плетеное лукошко — по привычке, на всякий случай, словно в нем могло найтись что-то, способное помочь пропавшему Пузырику.

— Нет, — резко, почти грубо оборвал он, не глядя на меня. — Оставайся здесь. Жди.

— Я не останусь! — взвилась, хватая его за рукав. В глазах у меня стояли слезы от страха и бессилия. — Это же Пузырик! Он мне... он мне как младший брат! Или сын... и сама не знаю кто, но не могу сидеть здесь сложа руки и ждать! Я не вынесу этого!

Орк обернулся, и его суровый взгляд встретился с моим. Он хотел что-то возразить, приказать, но, увидев мое лицо, искаженное горем, сдался. Тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость, страх и любовь.

— Ладно, — уступил неохотно. — Но только иди позади меня. Прямо за спиной. И слушайся с первого слова, поняла? Лес сейчас... — запнулся, — лес сейчас не место для неосторожных прогулок.

Мы шагнули под сень деревьев первой группой — Самайн, я, Дубина и пара других орков. Лес, еще вчера казавшийся мне загадочным и прекрасным, полным шепотов и тайн, теперь был полон скрытых угроз. Каждый шорох, каждый хруст ветки под ногой заставлял вздрагивать и вжимать голову в плечи. Тени между деревьями казались глубже и чернее, шелест листвы — зловещим шепотом.

Я шла, почти бежала за широкой, надежной спиной Самайна, цепляясь взглядом за каждый куст, каждую подозрительную кочку, каждое движение в траве, в надежде увидеть знакомый рыжий хохолок моего колобка. Воздух был густым и влажным, пах мокрой землей, грибами и чем-то еще, тревожным и незнакомым.

— Пузырик! — звала мальчика, и мой голос, такой жалкий и тонкий, терялся в густой, почти осязаемой листве. — Пузырик, откликнись! Дядя Самайн здесь! Чара здесь!

В ответ — лишь настойчивый, равнодушный шелест листьев над головой и отдаленный, методичный стук дятла, будто отбивающего время, которое безжалостно утекало. Мы углублялись все дальше по едва заметной звериной тропе, и надежда, теплившаяся в груди, медленно таяла, как весенний снег под первым по-настоящему жарким солнцем.

И вдруг из-за кустов ко мне выскочил Арх.

Виляя хвостом, как добрый песик, ткнулся мокрым холодным носом в руку.

— Тебя где носит, волчара? — заругалась на него, уперев руки в боки. — Ты так нужен сейчас! У нас Пузырик пропал, а ты самоволку себе устроил! Вот все Лесной деве расскажу. Нажалуюсь на тебя!

Арх виновато понурился, понимая, что виноват. Из-за кустов вышел еще один волк, черный. И хромающий на одну лапу. Он остался стоять поодаль, настороженно на меня глядя.

— А, так у тебя девушка завелась, — помимо воли улыбнулась. — Та, самая, которую ты из капкана циркачей спасал? К ней сбежал, значит. — Охотился для нее, наверное. Ей же с больной лапой не побегаешь за дичью. — Ясно. Но все равно, главное — найти Пузырика, понял?

Волк вернулся к кустам, оглянулся.

— Что? За тобой идти? — я огляделась и поняла, что осталась в лесу одна — все ушли вперед, позабыв про меня. — Ты знаешь, где мальчик? — подошла к Арху. — Тогда ладно, веди!

Арх, не дожидаясь моего ответа, рванул в чащу, его серебристая шкура мелькнула в сумраке, словно всплеск лунного света. Мне ничего не оставалось, как броситься за ним, позабыв о всякой осторожности. Крики остальных поисковиков быстро растворились за спиной, поглощенные густым переплетением ветвей и листвы.

Бежать за волком было все равно что пытаться угнаться за самой тенью. Он скользил между деревьями, почти не касаясь земли, а я спотыкалась о корни, хлестала себя по лицу мокрыми от росы ветками, и колючие лапы елей цепко хватались за мой платок и подол. Дышалось тяжело, воздух был густым, как кисель, и пах он теперь не просто сыростью, а чем-то протухшим, сладковато-приторным, отчего в горле вставал ком.

Нехорошее место, лихорадочно пронеслось в голове. Нельзя сюда. Плохое предчувствие сжало грудь. Но надо отыскать мальчика. Так что — вперед!

Лес вокруг преобразился. Деревья будто сдвинулись теснее, их стволы, покрытые шершавыми наростами, напоминали искаженные лица. Серый мох свисал с ветвей, как седая борода древних сторожей, и шевелился от каждого порыва ветра, словно шепча предостережения. Свет, едва пробивавшийся сквозь плотный полог, был болотного, гнилостного оттенка. Даже птицы не пели здесь — стояла гнетущая, мертвенная тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и приглушенным шорохом лап Арха.

— Постой! — выдохнула я, чувствуя, как в боку закололо, а сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, как тот самый шустрый колобок, и умчаться прочь от этой жути.

Арх наконец остановился на небольшой поляне, где трава была неестественно примятой, будто здесь недавно кто-то валялся или дрался. Он нервно похаживал туда-сюда, уткнувшись носом в землю, и издавал низкое, нетерпеливое рычание. Его хвост был напряжен, шерсть на загривке стояла дыбом.

— Что ты там нашел? — прошептала, с трудом переводя дух и озираясь. Спину ломило от усталости. Казалось, из каждого куста на меня смотрят чужие, враждебные глаза.

Волк подбежал к зарослям густой, почти черной крапивы у подножия старой, полузасохшей ольхи, и снова рыкнул, уже настойчивее, словно сетуя на мою непонятливость. Он скреб лапой землю, затем ткнулся мордой в направлении кустов и отпрыгнул, снова зарычав.

Сердце у меня упало. Я поняла. Подошла ближе, раздвигая длинные, обжигающие стебли дрожащими руками. И увидела.

Земля здесь была рыхлой, свежевскопанной. А между корнями ольхи, почти скрытый свисающими ветвями, зиял темный провал. Неглубокая, но узкая яма, словно волчья ловушка. И в ней...

Сначала я увидела лишь комок грязной ткани. Потом разглядела бледное, испачканное землей личико. Рыжий хохолок, слипшийся и темный от пота или слез. Пузырик сидел, скорчившись, на дне ямы, его руки были грубо стянуты за спиной толстой веревкой. На щеке у него темнел синяк, а рот был затянут грязным кляпом. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели на меня, полные немой мольбы.

— Пузырик! — вырвался у меня сдавленный крик. Я рухнула на колени перед ямой, протягивая к нему руки. — Детка, я здесь! Сейчас вытащу тебя!

Арх, стоя рядом, издал короткий, тревожный вой, будто предупреждая об опасности. Но я уже ничего не слышала. Вид связанного, перепуганного ребенка выжег в мозгу все, кроме одного — нужно его спасти. Сейчас. Немедленно!

- Доброта стольких дур погубила!

Голос, что раздался за спиной был скрипучим, влажным, словно терлись друг о друга два прогнивших бревна. Он сочился такой лютой злобой, что по коже побежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось от тошноты. Даже не видя того, кто это сказал, я поняла, что слова принадлежали не человеку.

Замерла, не в силах пошевелиться. Пузырик, услышав этот скрежет, затрясся еще сильнее. По грязному личику, смешиваясь с землей, потекли беззвучные слезы, падая тяжелыми каплями на туго стянутые веревкой маленькие руки. В широко раскрытых глазах, полных слез, я увидела не просто страх, а настоящий, всепоглощающий ужас, от которого кровь стыла в жилах.

Медленно, преодолевая оцепенение, будто поворачивая голову в густой смоле, я обернулась.

И застыла, не в силах издать ни звука.

Существо, стоявшее в нескольких шагах, было кошмарным сплетением плоти и древесины. Это точно был не Леший, дух леса — это было нечто оскверненное, больное. Словно тело человека когда-то заживо прошили корнями и ветвями, и они проросли сквозь кожу, выпили душу, оставив лишь оболочку, наполненную ненавистью.

Его туловище было кривым, скрюченным стволом, покрытым не корой, а чем-то вроде серой, потрескавшейся кожи, сквозь которую проступали бурые, жилистые корни. Вместо носа из середины лица торчал сучковатый, гнилой сучок, из которого сочилась липкая, темная смола. Но самым ужасным являлись глаза. Они горели в глубоких глазницах, как два крошечных уголька, полыхали алым, нечеловеческим светом, в котором читалась лишь одно — бесконечная, извращенная злоба.

Существо сделало шаг, и раздался сухой, похрустывающий звук. Его руки, больше похожие на сплетенные корни, протянулись ко мне. На концах этих жутких конечностей шевелились тонкие, цепкие отростки, напоминающие скрюченные пальцы, готовые впиться и не отпустить. ************************

Арх, забыв про собственную безопасность, с низким, яростным рыком бросился вперед, встав между мной и чудовищем. Он оскалил клыки, его спина выгнулась дугой.

— Пошел вон, шавка! — проскрипел негодяй, и его голос прозвучал, как треск ломающихся сучьев. Одна из рук-плетей взметнулась в воздух и со страшной силой ударила волка, словно тяжелым хлыстом, отшвырнув того в сторону.

Мой защитник с визгом отлетел в кусты, с грохотом сломав несколько молодых побегов. Но он был настоящим бойцом. Не прошло и секунды, как волк, уже окровавленный, одним мощным прыжком выскочил из зарослей и впился клыками в сплетение корней на «ноге» твари. Раздался сухой, неприятный хруст. Арх рвал врага клыками, выдирая целые клочья гнилой древесины и чего-то, похожего на волокна плоти.

— Держись! — крикнула я Пузырику, пользуясь тем, что чудовище было отвлечено яростной атакой.

Схватив валявшийся неподалеку тонкий, подсохший ствол молодой березы, с силой закинула его в яму, чтобы получился импровизированный мостик.

— Ползи! — шепнула орчонку. — Хватайся, чем можешь! Давай же, маленький, — прошептала умоляюще, сама дрожа как осиновый лист.

Пузырик, рыдая, послушался, ухватился своими связанными руками за ствол и начал медленно, неловко подтягиваться. Он был слаб, напуган, и веревки сковывали каждое движение. Я тянула ствол на себя, помогая ему. Еще чуть-чуть, совсем немного и смогу ухватиться на него и вытащить наружу!

Мальчик почти выбрался, его плечи уже были в сантиметре от моих пальцев, готовых вцепиться в его рубашку, но нога соскользнула, и он с тихим стоном шлепнулся обратно на дно, ударившись и громко всхлипнув от боли и отчаяния.

Мое сердце тоже упало. Позади я слышала яростный рык Арха и скрежещущие крики существа. У нас так мало времени!

— Все сначала! Быстро! — скомандовала я — себе и малышу. — Давай, поднажми, мы сможем, давай!

Пузырик снова начал карабкаться. Я свесилась в яму по пояс, держась сама не знаю, чем. Дыхания не хватало, перед глазами плясали противные огненные мушки. Но…

— Держись за меня! — крикнула, умудрившись ухватить ребенка за связанные запястья. — Хватайся!

На этот раз я собрала все свои силы и впилась пальцами в его тонкую руку так, что он вскрикнул от боли, но я уже не обращала внимания. Рывком, стиснув зубы, потащила его наверх. Он цеплялся ногами за скользкую землю, помогая, как мог. И вот, наконец, орчонок оказался снаружи, весь в грязи и слезах, но живой. Я прижала его к себе, и облегченный выдох вырвался из моей груди.

— Рано радуешься! — проскрипел тот мерзкий голос прямо за моей спиной.

Я обернулась, до ужаса медленно, чувствуя, как тело сводит судорогами, что простреливали в голову. Бедняга Арх лежал в стороне, скуля, и не мог подняться. А существо, с ободранными клочьями коры и источающее зловоние, стояло над нами, и его горящие алые глаза были прикованы к нам с Пузыриком. Руки-плети снова поднялись, готовые обвить и раздавить.

Ледяная волна страха ударила мне в затылок. Я резко обернулась, прижимая к себе дрожащего Пузырика. Существо стояло в двух шагах, заслоняя собой чахлый свет, пробивавшийся сквозь кроны. Его изуродованная фигура казалась теперь еще чудовищнее — там, где Арх впился клыками, зияли темные, влажные раны, сочащиеся чем-то густым и пахучим, словно смесью смолы и гноя. Ободранные корни на его «руках» извивались, как змеи, готовые к броску. Алые глазки-угли пылали с новой силой, впиваясь в нас с ненавистью.

— Думала, уволочешь мою добычу, дрянь? — прошипело оно, и из «носа»-сучка брызнула струйка липкой темной жижи. — Он мой! Мой выкуп! Его жизнь вернет мне мою плоть!

Оно сделало шаг, тяжелый и неуклюжий, но неумолимый. Я отступала, спотыкаясь, прижимая к себе Пузырика, который зажмурился и спрятал лицо у меня на груди. Мы были прижаты к яме, пути к отступлению не было.

И вдруг в голове у меня что-то щелкнуло. Не мысль, а инстинкт, чистое, животное желание защитить своего детеныша. Я почувствовала, как по моим рукам, по спине, пробежала знакомая волна жара. Та самая сила, что спалила избу. Та самая магия, о которой говорил Самайн.

Я не думала. Просто вскинула свободную руку, ладонью вперед, словно хотела оттолкнуть это исчадие ада, и выкрикнула первое, что пришло в голову:

— НЕТ!

Это не было заклинанием. Это был крик души. И он сработал.

Из моей ладони вырвался не огненный шар, не ослепительная вспышка, а короткая, густая волна чего-то невидимого, но ощутимого. Воздух затрепетал, загудел.

Существо, сделавшее уже последний шаг для броска, вдруг замерло, будто наткнувшись на невидимую стену. Его горящие глазки на миг расширились от изумления, а затем... затем оно издало пронзительный, нечеловеческий визг. Не ярости, а боли. Чистой, невыносимой боли.

Оно затряслось, его тело, сплетенное из дерева и плоти, начало корчиться в судорогах. Корни на руках и ногах стали скручиваться, сжиматься, словно их бросили в огонь. Из ран хлынула та самая темная жидкость, но теперь она шипела и испарялась, поднимая едкий дым.

Оно пало на колени, вернее, на то, что служило ему коленями, и продолжало выть, высоко и жалобно, и в этом вое было что-то... знакомое.

— Н-Никифор? — прошептала, осознав, чей голос скрывался под этим скрипучим ужасом.

— Н-Никифор? — прошептала, осознав, чей голос скрывался под этим скрипучим ужасом.

Существо, услышав свое имя, замерло. Его алые глазки на миг погасли, и в их глубине мелькнула искра чего-то человеческого — боли, осознания, ужаса перед тем, во что он превратился.

— Чароита... — проскрипело оно, и в этом скрипе послышались знакомые нотки. — Прелестная... зеленоокая... дур-р-ра... — Его голос оборвался, переходя в булькающий стон. Он протянул к нам одну из своих изуродованных рук-плетей, не с угрозой, а словно в немой мольбе. — Все... все твоя вина!

— Моя?! — вырвалось у меня. — Ты сам попытался меня убить, подлец! Ты воткнул мне в ногу нож!

— А ты... ты камнем... в башку... — затрясся, и из его «рта», щели в коре, потекла темная слюна. — Я упал... думал, конец... Но нет... Лес, этот гадский лес... — простонал, и звук этот был полон такой безысходной муки, что мне стало почти жаль его. Почти. — Он испил моей крови... пролитой тобой! Он впитал мою боль... мою ненависть... Он сделал меня таким! — Никифор с силой ударил себя в грудь, раздался сухой хруст. — Корни... они пронизали меня насквозь... росли во мне... пожирали изнутри... Это все ты!

Я сжала Пузырика, который тихо хныкал, уткнувшись мне в плечо.

— Зачем тебе мальчик? — спросила, пытаясь отвлечь его, выиграть время. Где же Самайн?

Никифор захихикал, и звук этот был противнее любого рыка.

— Жертва... — прошептал с болезненным подобострастием. — Мне нужна жертва... Я слышал, так сказали темные духи леса... Шептались в корнях, шелестели листьями... — Он затрясся, и на его лице-сучке зазмеилась пародия на улыбку. — Принести в жертву невинное дитя... тогда... тогда они снимут это проклятие! Мне вернут мой облик! Я снова стану человеком!

У меня похолодело внутри. Невинное дитя... Пузырик... И тут до меня дошло.

— Другие... другие орчата, что пропадали из деревни до этого... Это тоже ты?

— Они тоже у меня! — с гордостью признался упырь, и его горящие глазки вспыхнули. — Сначала хотел циркачам продать... они таких уродцев скупают втридорога, для своих представлений... — Махнул рукой-плетью. — Но потом я понял... они мне нужнее! Мне! Для великого обряда! Иди... иди, я покажу! — сделал неуклюжий шаг в сторону, маня за собой вглубь чащи.

Сердце бешено колотилось. Я понимала, что иду на поводу у безумца, но мысль о других плененных детях не оставляла выбора. Я крепче прижала к себе Пузырика, чье дыхание стало чуть спокойнее, и пошла, отставая на несколько шагов. Арх, хромая, плелся следом, не спуская с чудовища настороженного взгляда.

Путь лежал через самые гиблые, забытые тропы. Лес здесь стал гуще, деревья — старее и зловещее. Их ветви, подобно скрюченным пальцам, цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать. Воздух был тяжелым, спертым, пахнущим гнилью и влажной плесенью. Никифор двигался впереди, его тело с сухим треском ломало попадавшиеся на пути сучья. Он не переставал бормотать, обращаясь то к лесу, то к самому себе.

— Вот... видишь? — проскрипел, указывая на замшелый валун. — Здесь я первый раз услышал их шепот. Они сказали — кровь за кровь... жизнь за жизнь. А здесь, — остановился у заросшего папоротником пня, — здесь я прятался от дождя... корни тогда так болели... росли, понимаешь ли, прямо в костях...

Я слушала его бред, стараясь не вдаваться в жуткие подробности. Мои пальцы работали без устали. Я нащупала узел на грубых корнях, сковывавших его запястья. Они были живыми, влажными и упругими, но мои ногти, закаленные годами работы на прядильне, оказались крепче. Я царапала, дергала и понемногу ослабляла хватку растительных пут, борясь с ними.

— Скоро... скоро все кончится... — бормотал Никифор, оборачиваясь и зыркая на меня своими алыми глазницами. — Стану снова красивым... сильным... Все эти зеленые уроды будут ползать у моих ног!

Мы вышли на знакомую поляну. И вновь, как и в прошлый раз, лес перед нами расступился, открывая вид на заколдованные руины дворца. Но на сей раз они не казались таинственными и печальными. В сером свете надвигающихся сумерек обломки колонн и провалы окон выглядели как ребра огромного мертвого зверя. Воздух здесь был ледяным и неподвижным.

— Сюда! — проскрипел Никифор, с явной гордостью в голосе, и поволок меня через груду камней, что когда-то была парадной лестницей.

Мы вошли в огромный зал с обрушившимся куполом. Лунный свет лился сквозь дыры в переплетениях ветвей, создавая призрачное, мерцающее освещение. И в центре этого зала, на месте, где, должно быть, когда-то танцевали знатные господа, зияла еще одна яма. Глубокая и круглая, словно колодец.

Вокруг нее Никифор устроил жуткий алтарь. По краю были расставлены неровные камни, испещренные выцарапанными странными символами. На некоторых из них темнели бурые, засохшие пятна. Между камнями стояли самодельные свечи из застывшего жира, чадившие едким, сальным дымком. От всей этой композиции веяло таким примитивным, диким злом, что по коже побежали мурашки.

Из ямы доносились тихие всхлипы. Я, не в силах сдержаться, подбежала к краю и заглянула внутрь.

Внизу, на земляном дне, сидели трое маленьких орчат. Две девочки и мальчик. Они жались друг к другу, их зеленые личики были бледны от страха и грязи, а огромные глаза полны слез. Увидев склонившееся над ними чудовищное лицо Никифора, они подняли оглушительный, пронзительный визг.

— Не шумите! — зарычал на них бывший сын трактирщика, хлестнув рукой-плетью. — Скоро вы все пригодитесь! Ваши жизни откроют мне дорогу назад!

— Нет! — вырвалось у меня.

Отшатнувшись от ямы, прижала к себе Пузырика, чьи руки наконец-то были свободны. Я почувствовала, как он убрал их за мою спину, стараясь не выдать нашей маленькой победы.

Никифор обернулся ко мне. Его алые глазки сузились.

— Ты видишь? Видишь, какая сила у меня будет? Не одного... а всех! — гад широко раскинул свои корявые руки-ветви. — Такой жертвы темные духи не смогут отвергнуть! Они вернут мне все, с прибавкой!

Он собирался принести в жертву всех четверых детей. Здесь и сейчас. В этом проклятом месте, под сводами леса, помнившими его собственные преступления. Ирония судьбы была столь чудовищной, что не находилось слов.

Мой взгляд метнулся к Арху. Волк стоял, прижав уши, его рана сочилась, но он был готов к бою. Но одного его мало. Где же Самайн? Успеем ли мы?

Никифор приблизился к краю ямы, его деревянные пальцы сцепились в подобие когтистой лапы.

— Начнем с самого шумного... — прошипел он, глядя на одного из орчат.

Я отступила на шаг, готовясь броситься вперед, заслонить детей собой, крикнуть, сделать что угодно. И в этот самый миг из-за обломка колонны вышла Лесная Дева!

Ее лицо было холодным и безжалостным.

— Игра окончена, грешник, — тихо сказала она.

Голос прозвучал негромко, но от этих слов воздух в руинах задрожал, словно от удара колокола. Даже пламя уродливых свечей на жертвеннике Никифора затрепетало и приникло к жиру, словно стараясь спрятаться.

Сама чудовищная тварь застыла, ее ветвистая рука, уже протянутая к яме, замерла в воздухе. Алые глазки-угли сузились, уставившись на появившуюся из тени фигуру.

— Ты... — проскрипел Никифор. — Ты... не помешаешь! Я все приготовил, как они велели! Жертва готова!

Лесная Дева сделала несколько бесшумных шагов вперед. Платье из живых листьев не шелестело, а венок из колокольчиков оставался недвижим и безмолвен. Взгляд хранительницы, холодный и пронзительный, скользнул по мне, по притихшему в моих объятиях Пузырику, по яме с плачущими орчатами, по кошмарному алтарю и, наконец, остановился на Никифоре.

— Темные духи? — ее губы тронула легкая, безжалостная усмешка. — Ты слышал лишь эхо собственной ненависти, жалкий человек. Лес не давал тебе обещаний. Он лишь показал тебе твою суть. Ты был гнилым деревом и стал им во плоти. Вот и все. Обратной дороги нет. Лес сделал тебя тем, кто ты есть.

— Нет! — взвыл Никифор, и его тело затряслось в конвульсиях. — Ты лжешь! Они шептали мне! Они обещали! Они…

— Они были твоей собственной жаждой крови, — оборвала его дева. Голос стал твердым, как сталь. — Ты тот, кто предал и попытался убить, кто видел в детях лишь разменную монету, ты и впрямь думал, что силы этого места, хранящие жизнь, примут в душу такое осквернение?

Она подняла руку, и ветви, опутавшие руины, зашевелились. Они потянулись к Никифору — не с угрозой, а с неотвратимостью судьбы.

— Нет! — закричал он снова, отступая. — Я не позволю! Я все равно совершу обряд! Их кровь будет на тебе!

Мерзавец рванулся к яме, но было поздно. Тонкие, но невероятно прочные побеги плюща и дикого винограда обвили его руки-плети, ноги-стволы, сковывая каждое движение. Он визжал, вырывался, ломая ветки, но на смену сломанным тут же нарастали новые, опутывая его все плотнее, словно живые кандалы.

— Твое наказание не в том, чтобы остаться в этом облике, — сказала Лесная Дева, и в ее глазах не было ни жалости, ни гнева, лишь спокойное принятие неизбежного. — Твое наказание — в том, чтобы навсегда остаться собой. В самом чудовищном проявлении твоей сути. Лес не станет тебя убивать. Он оставляет тебя наедине с тем, кем ты стал.

Никифор издал последний, душераздирающий вопль — уже не ярости, а полного, абсолютного отчаяния и ужаса. Ветви сомкнулись над ним, увлекая его вглубь зарослей, в самую чащу, где царила вечная тьма. Его крики быстро затихли, поглощенные мхом и густым переплетением корней.

Воцарилась тишина. Тяжелая, но на этот раз — чистая. Будто нарыв прорвался, и гной вышел наружу.

Я стояла, не в силах пошевелиться, все еще прижимая к себе Пузырика. Мальчик обнял меня за шею и разрыдался — теперь уже не от страха, а от облегчения.

— Не плачь, малыш, — хранительница погладила его по щеке и тот несмело улыбнулся, просияв зеленым солнышком. — Все хорошо.

Она повела рукой, и лианы бережно достали из ямы остальных орчат. Те, громко плача, бросились к нам.

Лесная дева подошла к волку.

— И тебе досталось, друг, — прошептала, присев на корточки рядом с ним.

Тот заскулил, подтверждая.

— Я все исправлю, не переживай. — Женщина погладила его. Из-под ладоней потек зеленый свет. На какое-то время мой хищник стал зеленым, как орк. — Может, так и оставить, как думаешь? — Лесная дева глянула на меня, лукаво улыбаясь.

— Уаррх! — возмутился волк, глядя на зеленые лапы с таким искренним недоумением, что все мы не сдержали смеха.

— Ладно, будь таким, каким создан природой, — она снова прикоснулась к нему и шерсть приобрела привычный серебристый окрас. — Так-то лучше.

Лесная Дева поднялась и подошла ко мне, облепленной орчатами.

— А что будет с Никифором? — спросила я.

— Для него все кончено, — голос прошелестел нежно. Она улыбнулась. — А вот для тебя только начинается. — Посмотрела куда-то за мою спину. — И для него тоже.

Я обернулась — как раз вовремя, чтобы увидеть, как в зал ворвался Самайн. ********************** ЕЩЕ ОДНА МОЯ НОВИНОЧКА!!! Моя новогодняя новиночка стартовала!!! 16+ АПЧХИ! или НОВОГОДЬЕ У ВЕДЬМ https:// /books/read/57524 Она — юная ведьмочка, что заставляет снеговиков танцевать, обожает фамильяра Веснуха с его аллергией на магию, и мечтает, чтобы ее, полукровку, признали ведьмы. Он — офицер, дракон, живет по уставу, верит в правила и жаждет смыть с семьи пятно позора, что навлек младший брат. Что у них общего? Ни-че-го. Но им обоим нужен ведьмоцвет, чтобы попасть на Бал ведьм. Там исполнится самое заветное желание. То самое, о котором они еще даже не подозревают. Ведь в Новогодье случаются таааакие чудеса! неунывающая ведьмочка властный дракон новогодняя любовь Веснух — летающий аллерген злые ведьмы волшебная зима танцующие снеговики Бал Ведьм интриги, тайны, коварство ХЭ в гирляндах Новогодняя сказка начинается!)) Однотомник Эксклюзивно для а https:// /books/read/57524

— Ты вовремя.

Слова Лесной Девы прозвучали как финальный аккорд в той чудовищной симфонии, что разыгралась в зале. Воздух над жертвенником дрогнул, и я почувствовала, как что-то сдвигается — не в пространстве, а в самой ткани реальности. Брошка на моей груди, та самая, что привела меня в мир орков, вдруг вспыхнула ледяным огнем.

— Сейчас ты все поймешь, — тихо сказала дева, и ее голос стал эхом, идущим сквозь время.

Руины вокруг нас поплыли. Каменные глыбы, поросшие мхом, поднялись и сложились в стены, покрытые гобеленами. Поваленные колонны встали на свои места, упираясь в сияющий фресками потолок. Исчез запах сырости и тлена, его сменили ароматы воска, дорогих духов и печеного мяса. Мы стояли не в руинах, а в тронном зале величественного дворца, залитого светом тысяч свечей.

И я увидела их.

На роскошном ложе, под горой шелковых покрывал, лежал седой старец с иссохшим, восковым лицом — умирающий король. У его изголовья, склонившись, стоял юноша. Высокий, темноволосый, с гордым профилем и умными, но полными тревоги глазами. Сердце мое упало и замерло. Это был Самайн. Молодой, в человеческом обличии, Самайн!

Рядом, всхлипывая в дорогой платок, рыдала дородная девушка с румяными щеками и добрым лицом. Дубина. В шелках и бархате, но та же самая Дубина — принцесса Роза.

— Сын мой... - хрипло прошептал старый король, сжимая руку наследника костлявыми пальцами. — Запомни... Власть — это одиночество. Доверяй только своему мечу. Все... все предадут. Жалость — удел слабых. Будь... строг. Неумолим. Завоевывай... пусть соседи боятся твоего имени... пусть твои подданные трепещут... Только так... удержишь корону...

Он испустил последний вздох, и рука безжизненно упала на покрывала.

Время снова рванулось вперед, как испуганный конь. Я видела пышные, мрачные похороны. Видела, как на голову Самайна возлагают тяжелую золотую корону. Видела его лицо — оно становилось все жестче, холоднее, отчаяннее. Он следовал заветам отца. Бунты подавлялись в зародыше, непокорные вельможи шли на плаху, чужая земля поливалась кровью солдат.

Но самым страшным была его страсть. Охота. Не для пропитания — для забавы. Весь двор выезжал в охотничьи обширные угодья, и там творилась настоящая бойня. Оленей, кабанов, волков убивали десятками, сотнями, оставляя тушки гнить на земле. Воздух пах кровью, страданием, тлением и равнодушием, злостью.

Я видела, как старейшины орков, эти древние защитники леса, пришли к Самайну с поклоном. Их зеленые лица были искажены горем и гневом.

— Король! Останови это безумие! — взмолились они. — Лес дает пищу, но он не терпит глумления! Убивать ради забавы — великое проклятие! Очнись, посмотри, что творишь ты и твои подданные, одумайся — пока не поздно!

Самайн, сидя на троне, холодно выслушал их.

— Это мои земли. И моя воля — закон. Не вам указывать мне.

И он отдал приказ — уничтожить орков.

Хранительница подошла к нему, опустилась на колени и обняла его шею, не боясь крови, пачкающей одежду.

— Любимый мой, — прошептала, и ее голос был тише шелеста листьев, но он прозвучал в каждом уголке леса. — Я так и не стала твоей женой... Прости меня.

Она подняла голову и посмотрела на Самайна. В ее глазах не было ни слез, ни ярости. Была пустота. Более страшная, чем любая ненависть.

— Ты не просто убил зверя, король, — сказала она, и каждый ее звук падал на землю, как ледяная слеза. — Ты убил любовь. Ты убил невинность этого леса. Ты убил часть меня.

Она медленно поднялась, и вместе с ней поднялся ветер. Небо потемнело.

— Ты жаждал крови, Самайн? — голос зазвучал громче, подхваченный вихрем. — Отныне ты будешь пить ее из луж, как низкий зверь. Ты презирал всех, кто не похож на тебя? Теперь твое отражение будет вызывать у тебя самого омерзение. Ты видел в охоте лишь забаву? Вечно сам будешь дичью, вечно бежать, вечно бояться за свою шкуру!

Она простерла руку в его сторону, и Самайн почувствовал, как кости выкручиваются, кожа растягивается, а разум заволакивает красный туман звериного инстинкта.

— И пусть твоя сестра, — Дева бросила взгляд на принцессу, с ужасом смотревшую из седла, — которая видела твою жестокость и молчала, обожая тебя, разделит твою участь. Она станет тем, кем всегда была — верным, сильным, но лишенным твоей коварной хитрости существом. Вы, весь твой двор, прокляты!

Последнее слово прозвучало как удар грома. Ослепительная вспышка окутала короля и принцессу. Когда свет рассеялся, на месте гордого монарха стоял орк. Рядом с ним стояла Дубина. А позади, не понимая, что происходит, с ноги на ногу переминались подданные — тоже орки отныне.

— Они не помнят, — прошептала защитница, глядя на Самайна. — Но ты, ты, король, будешь помнить все! И каждый день это станет рвать твое сердце в клочья!

Она в последний раз склонилась над телом Белого Оленя, и из ее глаз, наконец, скатилась единственная слеза. Она упала на окровавленную шерсть, и на том месте вырос нежный, белый цветок, похожий на звезду.

— Спи, мой жених, — прошептала хранительница. — Их наказание — мой вечный траур.

Повернувшись, она растворилась в лесу, оставив руины своей собственной жизни и орков, обреченных на вечное искупление.

— Ты говоришь, что готов стать хранителем. Лес услышал тебя. — Подняла руку, и на ее ладони замерцал тот самый нежный, белый цветок, что вырос из слезы на теле Оленя. — Но дверь не открывается лишь желанием. Нужен ключ. Ключ — это доверие. Того, кого ты считал своим врагом. Того, чью жизнь ты когда-то счел ничего не стоящей.

Ее взгляд скользнул по мне, по орчатам, по Арху.

— Ты должен доказать это не мне. Ты должен доказать это им. Всем, кого ты притеснял. Всем, кого не видел. Только когда они поверят в твое перерождение, когда ты сам поверишь в него не умом, а сердцем, тогда проклятие дрогнет.

Цветок на ее ладони испустил мягкое сияние и рассыпался на мириады светящихся частиц. Они обволокли Самайна, и тот вздрогнул, закрыв глаза. Ничего не изменилось. Он остался орком. Но что-то в нем сдвинулось. Тяжесть веков на его плечах казалась теперь не бессмысленным грузом, а испытанием, которое нужно пройти.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Чара. Ты... видела. Ты знаешь. — В его голосе снова появилась неуверенность, но уже иного рода. Не гордеца, а того самого юноши у смертного одра отца, который боялся не справиться. — Я не прошу тебя о доверии. Я его не заслужил. Но прошу... о шансе.

Я смотрела на этого могучего вождя, в чьих глазах бушевала буря из прошлого, и понимала — наш путь только начался. Спасение орчат от Никифора было лишь первой битвой. Главная война — война за душу Самайна — была еще впереди.

Я отпустила малышей, и они, немного помедлив, робко потянулись к своему вождю. Не как к повелителю, а как к раненому зверю, который наконец-то показал свою боль.

— Шанс... - тихо сказала, глядя на Лесную деву, а потом на Самайна. — Это все, что у нас есть. Давайте воспользуемся им. Вместе.

И впервые за долгое время я увидела, как в глазах орка дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее надежду.

Лесная Дева вышла из тени. Ее лицо было суровым.

— Ты не принял урок, — сказала она, и в голосе не было ни капли жалости. — Ты увидел свое прошлое и возжелал его вновь. Ты не раскаялся. Захотел повторить свои ошибки. Лес не терпит таких. Ты будешь молчать. Будешь наблюдать. Пока не поймешь. Или... пока не сгниешь заживо.

Она махнула рукой, и черные лианы потащили онемевшего от ужаса Быка вглубь руин, в самую тьму, где его вопль тут же был поглощен мхом и камнем. Тем камнем, которым он стал.

Я стояла, тяжело дыша, все еще чувствуя, как по моим рукам бегут мурашки. Посмотрела на Самайна. Он не сводил с меня взгляда. В его глазах бушевала буря — шок, благодарность, и что-то еще... что-то глубокое и невыразимое.

— Чара, — начал и замолчал, словно не находя слов.

— Я не дала тебе совершить последнюю ошибку, — тихо сказала ему. — Принять смерть — это не искупление. Это бегство. Ты должен жить. Чтобы искупить все это. — Обвела рукой руины, орков, саму память о его прошлом.

Он медленно кивнул, и впервые за все время осанка, осанка вождя и короля, выпрямилась не от гордыни, а от обретенной цели.

— Я буду жить, — сказал Самайн. Голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Чтобы искупить. Начиная с сегодняшнего дня.

Солнце пробивалось сквозь густой полог леса, у которого теперь снова имелись защитники — орки. На опушке, у подножия величественного, но по-домашнему ухоженного дуба, располагалась необычная таверна. Вывеска, искусно вырезанная из цельного куска сосны, гласила: «Очарованный орк». Чуть ниже висела еще одна табличка со стрелочкой вбок: «Приют для животных».

Внутри царил оживленный хаос, пахнущий медовыми лепешками, дымом от очага и чем-то неуловимо волшебным.

За самым большим столом восседала Чара. Вернее, Чара-орчиха. Одной рукой она с легкостью поднимала полную кружку домашнего сидра (рецепт ее, еще человеческий, пользовался бешеным успехом), а другой поправляла венок из полевых цветов на голове у маленькой зеленой девочки, что уютно устроилась у нее на колене. Девочка, помесь орка и чего-то совершенно уникального, с любопытством тянула ручонки к блестящей брошке на материнской груди.

— Неееет, солнышко, это не игрушка, — ласково рычала Чара. — Без него мама не сможет превратиться в хрупкую леди и проучить наглых купцов, которые думают, что оркам можно продавать тухлую крупу.

Рядом, обняв ее за плечи, сидел Самайн. На его лице застыла умиротворенная улыбка, которую уже никто не называл зловещей. Он был по-прежнему огромен и зелен, но в его глазах исчезла вековая скорбь, уступив место спокойной мудрости.

На его коленях, свернувшись калачиком, храпел Арх. Серебристый волк окончательно променял дикие тропы на роль домашнего любимца и грелки для ног вождя. Иногда во сне он погонял воображаемых зайцев, и тогда его лапы дрыгались, а Самайн терпеливо поправлял его, словно одеяло. Во дворе перед таверной бегали его волчата, за которыми присматривала дремлющая в сторонке мама — черная волчица.

По всей таверне бегали орчата. Те самые, спасенные когда-то от Никифоровской ямы, теперь подросшие и невероятно бойкие. Они сновали между столами, разнося заказы, и к ужасу (и тайному восторгу) немногочисленных смелых гостей-людей, могли запросто принести целого жареного кабана на плече, не пролив ни капли соуса.

За ними бдительно присматривали Кисточка и Егозуня, что грелись у камина, выставив кверху плотно набитые обедом пузики.

Дверь с бубенцом распахнулась, и в таверну вкатилась, точнее, вплыла Дубина. Она несла на своих богатырских плечах корзину, размером с небольшую повозку, доверху наполненную румяными яблоками.

— Гляньте-ка, какой урожай! — протрубила она на всю таверну. — Лес нонче щедрый! Самайн, твои любимые, медовые!

— Благодарю, сестра, — кивнул он, и в его голосе звучала неподдельная нежность.

Дубина, оставив корзину, устроилась рядом и принялась с упоением рассказывать Чаре о новых успехах в садоводстве, периодически одобрительно хлопая по спине зашедшего на огонек старого орка-дровосека, от чего тот чуть не падал со скамьи.

В углу, у камина, располагалась «тихая зона». Там, на мягком ковре из шкур, под присмотром пары взрослых орков-хранителей, играли самые маленькие обитатели леса — дети, рожденные за эти пять лет. Среди них был и сын Самайна и Чары — крепкий карапуз, который уже пытался оседлать щенка Арха, к полному восторгу последнего.

Внезапно дверь снова открылась, и на пороге появилась фигура в плаще. Незнакомец сбросил капюшон, и все увидели усталое лицо человека. Это был один из «смельчаков» — торговец, рискнувший зайти в лес, прослышав о странной таверне, где орки не едят путников, а кормят их.

Орчата моментально окружили его.

— Столик у окна? — просипел один.

— Сидра? Медовины? — тут же предложил второй.

— А у нас сегодня пирог с морошкой! — добавила третья, тыча пальцем в витрину. — Хозяйка сама готовила!

Торговец, слегка ошеломленный, кивнул и робко проследовал к указанному столику. Чара, уловив его нервный взгляд, мягко улыбнулась, отчего торговец инстинктивно отшатнулся. Тогда она коснулась броши. На мгновение свет окутал ее, и на месте могучей орчихи возникла та самая рыжеволосая девушка, что когда-то забрела в этот лес.

— Не бойтесь, — сказала она своим прежним, мелодичным голосом. — Здесь вас обидят разве что ценами на ночлег. Они, признаться, кусаются.

Торговец выдохнул и неуверенно улыбнулся. Чара снова стала орчихой, подмигнула ему и пошла на кухню, чтобы лично проследить за его заказом.

Вечер тянулся неспешно, наполненный смехом, музыкой (один из орков обнаружил в себе талант к игре на барабане) и вкусной едой. Лес за стенами гудел своей жизнью, но теперь этот гул был не угрозой, а частью общего уюта.

Когда последний гость ушел, а орчата, зевая, поплелись в свои постели, Чара и Самайн остались вдвоем на крыльце. Она прижалась к его могучей груди, слушая ровный, спокойный стук его сердца.

— Никогда не думал, — тихо проговорил Самайн, глядя на звезды, проглядывающие сквозь листву, — что мое королевство будет пахнуть пирогами, а троном станет деревянная скамья в таверне.

— Скучаешь по короне? — с улыбкой спросила Чара.

Он крепче обнял ее.

— У меня есть нечто гораздо лучшее. У меня есть дом. И я теперь самый счастливый, очарованный своей женой Чарой орк!

Она рассмеялась. И от этого доброго смеха где-то в глубине леса, в самой чащобе, вздрогнула заросшая мхом каменная глыба. Если приложить к ней ухо, иногда можно было услышать приглушенный, безумный шепот. Это Бык, навеки заточенный в объятиях леса, все еще твердил о герцогствах и престолах. Но его голос тонул в щебетании птиц, смехе орчат из таверны и мирном храпе Арха у ног его брата.

Проклятие не было снято. Оно было переосмыслено. И в этом новом, странном, шумном и бесконечно счастливом мире оно обрело свой, совершенно неожиданный, смысл.

А вот тетка Чары и ее дочурка, напротив, все потеряли. После того, как Люсьена выгнала свою самую трудолюбивую работницу, прядильня начала выдавать некачественную продукцию. Клиенты ругались, закупщики разрывали договора и взымали неустойки и требовали погашения убытков. Вскоре никто не хотел иметь общих дел с этим предприятием.

Дома у родственниц Чары дела обстояли еще хуже. Готовить было некому, прибираться обе и не умели, и не желали. Поэтому хорошо там жилось теперь только паукам.

Женихи тоже обходили Риту стороной, сплетни ведь летают быстрее ветра. Даже Прохор, что раньше звал ее на свиданки, больше не появлялся, а потом и вовсе женился на дочери прачки, скромной и работящей Марфе.

Люсьена проклинала судьбу, не ведая, что сама виновата во всех бедах, что свалились на ее голову. Но так ведь проще — когда кто-то гглазил, проклял, позавидовал или порчу навел. А думать, что я сам сделал не так, как это исправить, возместить вред и больше не повторять старых дурных ошибок — это же сложно. Проще найти виноватых и проклинать их пуще прежнего, трясти кулаками да брызгать слюной — вот это дело!

У каждого в этой жизни свой урок. Кто-то встречает чудовище, спасает его и становится самой счастливой орчихой. А кто-то сам становится чудовищем и до конца жизни жалеет себя, отпугивая всех и вся от себя, не желая видеть очевидное и меняться. Один приручает свое внутреннее чудище, исцеляет его. А другой дает ему проглотить себя целиком. Каждый сам делает свой выбор, и живет с последствиями своего решения — весь отмерянный ему срок.

Мои хорошие, книга закончена!)) Как она Вам, понравилась? Буду рада, если поделитесь в комментариях) Спасибо, что были со мной и Музом на протяжении всего времени, пока писался этот роман)) Приглашаю Вас в новиночки, их у меня было много в последнее время! Приятного чтения!))