Плохо началась неделя.

Такой была моя первая мысль, когда сразу на входе в учительскую меня перехватила директор школы, где я работала — Алла Семеновна.

— Пришли, Василиса Васильевна?

Улыбка директора, которой она меня встретила, походила при этом на ту, которой блистал небезызвестный чеширский кот. То есть выглядела так, что сразу и не разберешь — то ли надо срочно в ужасе ноги уносить, то ли посмотреть с интересом, что дальше будет?

Подавив вздох, я вежливо улыбнулась в ответ.

— Да, Алла Семеновна.

Интересно, а какого ещё ответа она от меня ждала? Нет, это не я, вам показалось?

— Отлично!

Директор радостно потёрла руки, после чего мне стало окончательно ясно, что если у кого-то тут что-то и было отлично, то абсолютно явно — не у меня.

— У меня для вас прекрасные новости! — объявила она. — Переобувайтесь скорее и ко мне в кабинет!

Голова Аллы Семеновны, как того самого кота, исчезла за дверью кабинета так же внезапно, как оттуда появилась. Я с мрачным сарказмом подумала, что единственная «прекрасная новость», которую она могла бы мне сообщить — это повышение зарплаты, но судя по её воодушевленному виду, речь шла точно не о таких щедротах.

Сменив обувь и повесив в шкаф зонтик — сегодня который раз за последние дни обещали ливень — я оправила свое платье сдержанного голубого оттенка и шагнула к кабинету директора.

Перед смертью не надышишься. Раньше сядешь — раньше выйдешь. Такие мудрости промелькнули в моей голове перед тем, как я постучала.

— Заходите! — донеслось из-за двери.

Я отворила дверь, прошла внутрь. Алла Семеновна оторвалась от монитора, махнула мне на стул…

— Присаживайтесь, Василиса Васильевна!

Я хмыкнула про себя от забавного сочетания собственных имени и отчества. Василисой, а коротко — Васей или Лисой — меня назвал папа. Сам он при этом величал меня исключительно Васькой, видимо, пытаясь таким образом компенсировать себе тот прискорбный факт, что вместо меня не родился сын.

Папа не уставал напоминать, как он мечтал о мальчике и как хотел назвать его так же, как себя. А родилась я. И все, что он так хотел привить сыну, легло на мои плечи — попытки научить меня играть в футбол, совместные походы на стадион, поездки на рыбалку…

Всё это выглядело тем более нелепо, что на мальчика я никак не походила. Хрупкое, миниатюрное сложение, длинные густые волосы, мягкие черты лица — все это совсем не писалось с теми занятиями, к которым он хотел меня приобщить.

И разочарованию его не было предела, когда вместо рыбалки и футбола я увлеклась музыкой, которая и стала в итоге делом всей моей жизни.

Приземлившись на стул, я стала терпеливо ждать, когда Алла Семеновна наконец закончит истязать клавиатуру и перейдёт к этим своим «прекрасным новостям».

Наконец она отвернулась от монитора, сосредоточив внимание на мне. Торжественно зашла издалека…

— Итаааак…

Судя по виду директора, я должна была радостно подхватить за ней и нетерпеливо начать расспросы, но я безмятежно ждала продолжения.

Нахмурившись, Алла Семеновна с куда меньшим воодушевлением продолжила:

— Итак, хорошие новости!

Она сделала драматическую паузу, как в лучших театрах — жаль только, что все это актёрское великолепие предназначалось лишь мне одной — после чего радостно добавила:

— Я увеличиваю вам количество часов!

«Вот радость-то!» — чуть не сорвалось сарказмом с губ, но, к счастью, неуместное остроумие я умела держать при себе. Деликатно откликнулась…

— Спасибо, конечно, Алла Семеновна, но вы ведь знаете, что меня полностью устраивает текущее расписание. Кроме того, не совсем понимаю, как это вообще возможно — уроки музыки ведь идут только раз в неделю…

Учитель музыки — такова была моя доля в последние годы.

Директор выпрямилась в кресле, ничуть не смущенная моим ответом.

— А вот в этом и сюрприз! Вы будете вести новый предмет!

«Боже, одна новость лучше другой!» — едко прокомментировал мой внутренний голос.

— И какой же? — сдержанно поинтересовалась я.

— Ну, как вам известно, наш Андрей Николаевич, будь он здоров, уволился, а замену мы так и не нашли, так что вы сможете себя попробовать в новом деле!

Мне захотелось принюхаться. Может, Алла Семеновна уже с утра угостилась из бутылочки «для особых случаев», припрятанной, как мы все, учителя, знали, в шкафчике позади стола?..

Ничем иным эту блистательную директорскую идею я попросту не могла объяснить.

Терпеливо возразила…

— Алла Семеновна, я учитель музыки. Я не могу вести Основы Безопасности Жизнедеятельности — это вообще не мой профиль.

Директор на это лишь поморщилась с досадой.

— Ну, не глупите, Василиса Васильевна! Почитаете учебник, надиктуете детям умных вещей про то, как выжить в лесу и чтобы не съел медведь… Можете даже выездной урок провести! Съездите с детьми на природу, разведете костерок, картошечку запечете… Вот это будет польза! Нынче ведь дети какие пошли? Ничего не умеют, ничего не знают без интернета! Их брось в лесу без телефона — никогда в жизни не выберутся!

«Может, просто не стоит бросать детей в лесу?», — прокомментировала я про себя.

Ещё раз попыталась вложить разумное зерно в голову Аллы Семеновны…

— Извините, Алла Семеновна, но я не буду браться за то, в чем совершенно некомпетентна.

По её ответному взгляду поняла — она начинает раздражаться.

— Чтоб вы знали, Василиса Васильевна, я в свое время, когда потребовалось, взялась вести черчение! А ведь я учитель русского языка и литературы!

Да уж, могла я представить, какому черчению, а лучше сказать — чертовщине, она научила то несчастное поколение детей.

И повторять её подвиг у меня желания не было.

Я открыла рот, чтобы ещё раз дать понять, что не буду учить детей как общаться с медведями и разводить костры, но директор успела раньше…

— Не понимаю, Василиса Васильевна — вам лишние деньги не нужны?!

Деньги мне, вообще-то говоря, были совсем не лишние, как и любому человеку, не входящему в список «Форбс». Но от той надбавки, что мне светила за «преподавание» ОБЖ можно было разве что заплакать. Причём не от радости.

Я сделала глубокий вдох. Ужасно не любила влезать в конфликты, но здесь этого, похоже, было просто не избежать.

Алла Семеновна с меня просто так уже не слезет.

— Давайте откровенно, Алла Семеновна, — заговорила я размеренно. — Вы прекрасно знаете, что, помимо преподавания музыки здесь, я даю так же частные уроки. И кроме уже озвученных причин, по которым я, говоря по совести, просто не имею права преподавать не свой предмет, скажу вам прямо — за уроки вне школы я получаю гораздо больше. И это важная часть бюджета моей семьи…

Директор гневно вскочила с места.

— Тогда, может, своими частными уроками и займётесь полностью?! Зачем вам школа, которая была к вам добра и которую вы теперь не желаете выручить в трудной ситуации?!

Я встала следом за ней. Вежливо, но твёрдо сказала…

— Хорошо, я напишу заявление сегодня же.

На этих словах направилась к двери — больше говорить было не о чем.

В спину мне прилетело:

— Но отработать все равно придётся! Учтите!

Две недели в аду — судя по всему, именно под таким лозунгом мне предстояло доработать свои последние дни в школе. ве недели в аду — судя по всему, именно под таким лозунгом мне предстояло доработать свои последние дни в школе.

Эта мысль крутилась в голове, когда я открыла дверь квартиры. Судя по небрежно брошенным в прихожей ботинкам — Рудольф уже был дома. Что-то подсказывало мне, что новость о моем увольнении мужа совсем не обрадует.

Я водрузила свою сумку на привычное место, аккуратно поставила ботинки мужа на полку, разулась сама и прошагала в комнату.

Сын — Паша, сидел за уроками. Дочь возилась с планшетом, по всей видимости врученным ей отцом, который, сидя на диване, по телевизору смотрел футбол…

Я подошла к сыну, поцеловала его в макушку, в очередной раз радуясь тому, каким ответственным он растёт. Ни разу за все школьные годы я не заставляла его делать уроки из-под палки — Паша справлялся сам.

Направившись к дочери, я присела с ней рядом, обняла…

— Игрунья, ты уроки-то сделала? — поинтересовалась мягко.

— Да сделала я, сделала! — поморщилась она.

Я посмотрела на мужа:

— Ты проверил у детей уроки?

Ноль реакции.

— Рудольф!

Ноль эмоций.

Но я знала, как обратить на себя внимание.

Встала прямо перед телевизором, закрывая экран, сложила на груди руки…

— Вась! — мигом прозрел он. — Ну я же смотрю! Там как раз голландцы атаковали, а тут ты!

— А тут я, — подтвердила спокойно. — И я ничуть не хуже твоих голландцев.

Хотя в последнее время Рудик об этом, похоже, порядком подзабыл.

— Ну отойди, — недовольно проворчал он.

— Не раньше, чем ответишь на вопрос.

— Да какой ещё?

— А вот думай теперь.

— А вот давай без этого, а! Ну не слышал я тебя! Ты же знаешь, что когда я смотрю футбол…

Я терпеливо повторила:

— Ты проверил у детей уроки?

— Проверил!

Выпалил слишком быстро, с явным желанием поскорее отвязаться.

— Не проверил он ничего, — донёсся спокойный голос сына.

— Предатель, — мрачно констатировал Рудольф.

Паша лишь плечами на это пожал и снова натянул наушники.

Я тихо вздохнула. Отошла от телевизора, сама посмотрела на экран…

До конца первого тайма — семь минут.

— Как будет перерыв — жду тебя на кухне, — скомандовала мужу.

Только по короткому кивку поняла, что он услышал.

Пройдя на кухню, устало посмотрела на бардак в раковине. По почерку поняла, что это работа мужа. Только он никак не мог запомнить, что грязную посуду надо сразу грузить в посудомойку, а не строить Вавилонскую башню из тарелок, которые грозили закончить так же плачевно.

Я как раз заварила себе чай — аппетита после такого малоприятного дня совсем не было — когда Рудольф послушно появился на кухне.

— Посуду загрузи, куда положено, — устало напомнила, указав на то, что творилось в раковине.

Мужчины иногда хуже детей, честное слово. Последних ещё можно было хоть как-то приучить к порядку, а вот эти великовозрастные дитяти дрессировке уже практически не поддавались.

Он уперся руками в бедра.

— Ты меня за этим сдернула?!

— Не только.

Я пригубила чай, собираясь с мыслями, но вскоре отставила чашку в сторону и просто сообщила…

— Я уволилась из школы.

Он уставился на меня непонимающе, а потом выдал то, чего я никак не ожидала…

— Ты что же… теперь дома сидеть будешь?!

В его глазах, в его голосе было столько откровенного возмущения, почти обвинения, что я сама мигом ощетинилась. Какого черта на мои слова об увольнении, не узнав даже причин подобного решения, он реагировал так, будто я призналась не в том, что ухожу из школы, а в каком-то страшном преступлении? Можно подумать, что я не работу бросаю, а по ночам ловлю невинных котят и пожираю их без соли и перца!

Он так заметно занервничал, что я мстительно решила, что муж вполне заслуживает того, чтобы на его нервах сыграли, как на скрипке. И неважно, что я — пианистка.

Присев в кресло у окна, я нарочито расслабленно откинулась на спинку, снова взяла в руки чашку и сделала глоток. Медленно, безмятежно, невозмутимо.

Рудольф шагнул ближе. Раздражённо проговорил…

— Ничего больше сказать не хочешь?

Я закинула ногу на ногу, ласково улыбнулась…

— Хочу. Это прекрасная идея, дорогой. Спасибо за поддержку!

Его лицо приняло крайне забавное выражение. Я так и видела, как бешено бурлит его мозг, пытаясь найти ответ на расхожий вопрос: «Просчитался, но где???»

В конце концов он просто тряхнул головой, и, не выдержав, спросил прямо…

— Ты, блин, о чем?..

Я снова пригубила чай. Бросила на него взгляд искоса, спокойно пояснила…

— О твоём предложении, чтобы я сидела дома, конечно же!

— Это не предложение!

Он выпалил это так поспешно, что хотелось рассмеяться. Я бы не удивилась, если бы он ещё нервно подпрыгнул на месте, пробив головой потолок.

— Да? Как жаль. Но я все равно склонна согласиться.

Он смотрел на меня некоторое время в упор. А затем его лицо расслабилось, просветлело… Видимо, до Рудика дошло, что я специально испытывала его на прочность.

И эту проверку он не прошёл.

— Вась, это не смешно, — заключил муж мрачно.

Я пожала плечами.

— Да я, вроде бы, и не смеюсь. Кроме того, разве не ты так любишь подчёркивать, что вся семья только на тебе и держится, а я приношу домой сущие копейки? Тогда что страшного случится, если мы потеряем эти, как ты говоришь, крохи?..

Он вздохнул, явно не готовый к тому, что к нему ядовитой стрелой прилетят обратно его же слова.

Я терпеливо ждала.

Кто-то, послушав нас, наверняка задался бы вопросом: зачем эти люди вообще живут вместе, если у них друг к другу такие претензии?

Я ответила бы на это просто: покажите мне тех, у кого нет друг к другу никаких претензий. Люди спорят и это нормально. Спорят из-за денег (что чаще всего), еды, отпуска, да даже дурацкого выбора — какое кино или сериал посмотреть?

Я и сама, будучи двадцатилетней девочкой, пришла бы в ужас от такого диалога с мужем. Но правда в том, что с годами, хоть и с горечью, но неизбежно понимаешь одну вещь: идеальных браков не существует. Ну, или это, как минимум, огромная редкость.

И страсти не горят вечно, значительно затухая после того, как появляются дети. Такова проза жизни — нравится это или нет. И я старалась смотреть на все это философски, не теряя природного оптимизма.

Ну, в конце концов, не бежать же разводиться как только в партнёре что-то перестаёт устраивать? Люди с годами меняются, как и чувства.

Любовь становится более спокойной, и брак больше стоит не на эмоциях, а на искренней привязанности, уважении и доверии.

Мой муж был не безупречен, но жизни без него я просто не представляла.

Рудольф подтащил себе табуретку, сел рядом со мной, примирительно погладил меня по коленке…

— Ну извини меня. Твои деньги, хоть и небольшие, нам совсем не лишние. Да и что тебе вообще вдруг в голову стукнуло?

Я усмехнулась.

— Ну, стукнуло, как ты выразился, прямо скажем, не мне, а Алле Семеновне. Может, у неё и впрямь какой-то черт в голове живёт, который бьёт в тарелочки и со всей дури подкидывает гениальные идеи?

Рудольф сочувственно покачал головой.

— Что на это раз?

— Хотела, чтобы я взяла на себя ОБЖ. Предлагала учить детей, как удирать от медведя. Я не стала ей говорить, что бегать с медведем наперегонки изначально представляется мне не слишком перспективным занятием, которому я вряд ли смогу научить ребят, особенно на практике. Есть подозрение, что живых адептов после этого у меня не останется.

Муж хохотнул.

— Обожаю твои словесные выверты.

Я улыбнулась, подалась к нему ближе, устало положила голову на мужнино плечо…

— Не подлизывайся теперь. Откровенно говоря, Хмелевский, ты заслуживаешь того, чтобы я и впрямь осела дома. Тогда, может, до тебя наконец дойдёт, что, вообще-то, я приношу в дом не так уж и мало. Сколько можно забывать о том, что я ещё даю частные уроки?

Он снова вздохнул и его дыхание дразняще защекотало моё ухо...

Приятная дрожь пробежала по телу. Может, хоть сегодня?..

— Ну и что ты делать-то теперь будешь? — спросил Рудольф, убивая этим бытовым вопросом все предвкушение и желание близости.

Я отстранилась, сдержав ответный тяжёлый вздох. Спокойно откликнулась…

— Ничего. Сейчас уже конец учебного года, летние каникулы на носу. Буду понемногу подыскивать замену, а пока увеличу количество частных уроков.

— Уверена, что этого хватит, чтобы компенсировать потерю работы?..

Я сложила на груди руки.

— Вообще-то, ко мне очереди образуются — твоя жена ведь не тапер из кабака, а пианистка с завидным опытом. Так что ещё один такой вопрос — и я решу, что нам все-таки стоит пожить исключительно на твою зарплату.

Он поднял вверх руки.

— Понял, больше не спрашиваю.

Рудольф ещё немного неловко поёрзал на табуретке, потом сказал…

— Слушай, там второй тайм начинается…

— Да иди уж. Только посуду загрузи туда, где ей положено быть.

Он нарочито страдальчески закатил глаза…

— Я надеялся, ты забыла.

— Черта с два.

Следующим вечером мне пришлось после работы забежать в магазин.

Надеялась обойтись заказом продуктов на дом через приложение, но обнаружила, что нужных овощей к вечеру не осталось.

Я придирчиво выбирала хоть мало-мальски приличную морковь среди удручающе-вялых корнеплодов, когда меня вдруг окликнули…

— Вася!

Обернувшись, я обнаружила за своей спиной приятельницу из соседнего дома. Не могла назвать её громким словом «подруга», хотя наши дети нередко вместе играли во дворе, но человеком, с которым всегда было приятно пообщаться, она для меня была однозначно.

— Привет, — улыбнулась я Лиле.

Она приобняла меня в ответ.

— Давно тебя не видела! Вот ведь нелепость, правда? Ведь в одном дворе живём! Как твои дела, как работа?

Я усмехнулась.

— Работа — отлично. Потому что у меня ее скоро не будет.

— Как так?

Я коротко рассказала ей о своём отказе вписываться в затею директора с ОБЖ.

Лиля нахмурилась, словно о чем-то размышляя…

— А новое место ищешь? У нас в сто семнадцатой школе как раз уволилась учитель музыки… Могу тебя порекомендовать.

Я не готовилась к тому, чтобы сразу сменить одну школу на другую, хотела присмотреться, поискать, подумать…

Но раз уж этот вариант сам меня нашёл, то, наверно, стоило хотя бы сходить на собеседование?..

Утром Рудольф поднялся мрачный, недовольный.

Разговор с женой накануне совсем не добавил ему радости. Чего доброго, Вася и впрямь надумает осесть дома, а его это совершенно не устраивало.

Баба в доме, все равно, что на корабле — исключительно к беде. От безделья женщины начинают страдать откровенной ерундой и напрочь разучиваются считать деньги!

От некоторых друзей он знал, как это бывает. Стоит только бабе засесть дома, перестать самой зарабатывать, как у неё заходит ум за разум. Начинаются эти бесконечные зависания на маркетплейсах, покупки всякой ерунды, типа «милых полотенечек» или сотого по счету платья, а то и того хуже — баба вписывается в какой-нибудь идиотский марафон, полагая, что счастье свалится ей само с неба, если она будет выполнять идиотские инструкции другой бабы, только более предприимчивой, так ещё и мозги этим мужу станет проедать, рассказывая о своих «успехах»!

Ему такого было не надо!

Он совсем не горел желанием, чтобы Василиса стала требовать у него все больше и больше, а сама при этом ничего не приносила. Содержать её полностью в его планы не входило совершенно.

Наливая себе кофе, он хмуро подумал — хоть бы она поскорее нашла новую работу.

Допив, хотел по привычке бросить чашку в раковину, но вспомнил вчерашнюю выволочку.

Просто поразительно, какая сталь крылась внутри этой женщины за обманчиво-мягким обликом и бархатисто-ласковым голосом.

Фыркнув, он все же открыл дверцу посудомойки и погрузил чашку внутрь, после чего направился в спальню, чтобы переодеться и отправиться… на работу.

Во всяком случае, так должны были считать его домочадцы.

Когда выходил из спальни — наткнулся на сына, который его, похоже, и подкарауливал.

— Пап, до школы подкинешь? Погода сегодня дрянь, малая вон вообще ревет, молний боится.

Ещё не хватало!

Рудольф нарочито выразительно посмотрел на часы, отрезал…

— Слушай, Паш, мне некогда. Если буду вас ещё развозить — на работу опоздаю, а у меня прямо с утра важный созвон. Так что дойдёте уж, наверно, как-нибудь, не маленькие! Школа практически за углом!

Пашке скоро исполнялось двенадцать, а Карина ходила во второй класс. Учились оба в первую смену, в школе, которая располагалась на соседней улице, поэтому старший сын водил обычно младшую туда и обратно и все этим были довольны.

Сын посмотрел на него так, что весь его вид откровенно говорил:

«Ничего иного от тебя и не ожидал».

Вслух же ровным голосом прокомментировал…

— Вот именно — школа почти за углом, ты мимо поедешь. В чем проблема-то?

Проблема была в том, что ехать он собирался в совсем другом направлении. И вопросы на этот счёт ему были совершенно ни к чему.

Но взгляд сына что-то в нем задел. Какого черта он смотрел так, будто смертельно разочаровался? Мало, что ли, он, Рудольф, им всем давал?! Ходили обутые, одетые, сытые!

Заведясь, желая как-то выплеснуть свое недовольство, Рудольф поинтересовался с раздражением:

— А мать где?

— На работу ушла уже. У неё сегодня открытый урок прям первым.

Это объяснение Рудольфа совсем не устроило.

— Ну что она, не знает, что ли, что Карина грозу не любит? Что она за мать такая?! Могла бы сначала детей проводить, потом своими делами заниматься!

Пашка усмехнулся.

— А ты это ей скажи. Если рискнешь. А заодно объясни, что ты сам за отец такой.

Отвернувшись, сын направился к комнате, отделённой когда-то от родительской спальни, которую теперь делил с сестрой… Рудольф возмутился ему вслед:

— Ты давай повежливее с отцом!

Тот не отреагировал. Открыл дверь, окликнул Карину…

— Малая, давай поживее. Пешком идти придётся. Папе некогда нас везти.

Зареванная дочь появилась на пороге…

— Не пойду я никуда! Там молнии! Сыро! Фу!

— Сочувствую тебе, конечно, но училке твоей это объяснение не понравится. Хочешь, чтоб она маме позвонила?

— Не хочу! И на улицу не хочу!

Рудольф не выдержал.

— Черт с вами, пошли в машину!

К созвону он, естественно, опоздал.

Когда везёшь маленького ребёнка — надо быть готовым к тому, что пять минут дороги превратятся во все двадцать пять.

Сначала дочь уронила куда-то ручку, которую вообще черт знает, зачем достала. Пришлось все в машине перевернуть, чтобы найти этот розовый кошмар с перьями, без которого идти в школу она отказывалась.

Вдобавок, оказалось, что дети не взяли с собой зонт. Ему пришлось открыть свой, довести их до самых дверей школы…

Но, наконец, теперь он добрался до места. Выбежав из лифта, открыл дверь своими ключами, влетел в квартиру…

— Ты сегодня поздно, — проговорила Алёна, выходя ему навстречу.

Он быстро поцеловал её в губы, торопливо объяснил…

— Пришлось задержаться… сама понимаешь, из-за кого. Все, я на кухню помчал, там созвон без меня идёт, мне уже написывают вовсю, спрашивают, где я! Ничего без меня не могут!

Он на ходу вытащил из сумки ноутбук, открыл, раздражаясь каждой секунде, что тот загружался, и, наконец, присоединился к звонку…

Василиса ничего об этом не знала, но с некоторого времени весь их айти-отдел перевели на работу на дому. Для него это было идеально: он мог исчезать из дома на целый день, и все это время проводить здесь, со своей другой семьёй…

А первая ничего об этом не подозревала.

Пока он, надев наушники, слушал бормотание коллег, на кухню вбежала Стефания… его Стеша.

Мгновенно стала забираться к нему на колени, чтобы он, как она любила, покачал её и поиграл с ней.

Рудольф подхватил дочку, усадил её и отключил микрофон во избежание лишних звуков, продолжая при этом оставаться на созвоне.

— Моя принцесса, — произнес ласково, целуя Стешу в обе щёчки.

Алёна появилась на пороге кухни.

— А что, созвон уже все?

— Нет, но я же не могу отказать своей принцессе?..

Алёна улыбнулась, подошла ближе, обняла его за шею, поцеловала в ушко…

— А своей королеве?

Он повернулся к ней, перехватывая её губы — своими…

— А чего хочет моя королева?..

Ее язык дразняще скользнул по его губам… Но вместо продолжения поцелуя она выдохнула:

— У Полинки и Максима завтра родительское собрание в школе, а я в это время не могу — у меня важная сьемка… Ты ведь сходишь за меня?..

Оторвав руки от лица, я усталым взглядом обвела кабинет музыки, в скором проводила свои последние дни.

Открытый урок завершился, на смену ему пришёл перерыв, но ощущение было такое, будто отработала не сорок пять минут, а все триста сорок пять — до того это мероприятие меня вымотало.

Накануне, по возвращении домой, сил не осталось уже ни на что, поэтому утром я встала пораньше и поехала в школу, чтобы завершить подготовку к уроку.

Неблагодарная это была работа — преподавание: требований к тебе много, сил отдаёшь много, а зарплата совсем не равна потраченным усилиям. И хорошо ещё, если кто-нибудь скажет хотя бы «спасибо» за то, что делаешь.

Не о такой жизни я когда-то мечтала, не таким видела свое будущее. Как, в общем-то, и многие другие люди. И сетовать на жизнь теперь никакого смысла не было.

Аккуратно потерев виски, стараясь не задеть и не размазать скромный макияж, я выдохнула. С утра нагрянула непогода — надо было узнать, как добрались до школы дети, хоть им и было идти совсем недолго.

Бросив взгляд на часы, я дождалась момента, когда настала перемена и позвонила сыну.

— Да, мам, — отрывисто ответил Паша.

— Сынуль, вы как до школы дошли? Карина не плакала из-за грозы?

Он почему-то помедлил прежде, чем ответить.

— Нормально. Папа подвез.

Иллюзий на этот счёт я не питала — видимо, дети сами попросились. Рудольф был из тех отцов, которых пока не пнешь — не полетят, то бишь до очевидного не додумаются. И с этим можно было только смириться.

— Если так и будет хлестать ливень — позвони мне, я попрошу тётю Любу, маму Вадика, вас подвезти, ладно?

— Не волнуйся, — просто ответил сын.

Я улыбнулась: ну совсем как взрослый.

Вечером, вскоре после того, как мы всей семьёй поужинали, раздался звонок от Лили.

— Васюш, привет. Я насчёт собеседования… ты там не передумала?

Я представила новую школу, новых учеников, новый кабинет, а обязанности и повинности — старые. Почти затухший во мне голос авантюризма нашептывал, что, возможно, настало время перемен и не стоит торопиться ступать на прежнюю, уже накатанную дорожку, но голос реализма был громче и настойчивее, и он говорил, что возвращение к прошлому практически невозможно, и причин на это — вагон и маленькая тележка.

Я ответила честно:

— Лиль, не уверена, что соглашусь в итоге на эту работу, но сходить, узнать условия мне, в целом, было бы интересно.

— Ну и правильно! — горячо откликнулась она. — Только совсем отчаявшиеся люди сходу кидаются на первое попавшееся предложение. Ну, в общем, вот что. Я созвонилась с директором сто семнадцатой, её зовут Альфия Аслановна. Знаю, что у тебя продолжаются уроки в школе, плюс ты ещё частные даёшь, поэтому договорилась на вечер, на семь часов. Тебе подойдёт?

Я с благодарностью выдохнула:

— Идеально. Позвоню тебе сразу после.

Закончив разговор, я отвернулась от окна, у которого стояла, и заметила, что на кухне была не одна. Рудольф замер на пороге и, судя по всему, слышал конец разговора, потому что в глазах его светилось любопытство, чего он, впрочем, и не думал скрывать, открыто поинтересовавшись:

— Кто звонил?

Вот все-то ему надо знать!

Я не удержалась от того, чтобы его подразнить:

— Любовник. Встречаюсь с ним завтра в семь вечера, ты же посидишь в это время с нашими детьми?

Шутка Рудольфу почему-то не понравилась.

— Вась, тебе бы с твоими шутками да в стенд-ап. Ты не можешь просто нормально ответить?

Я, конечно, могла. Нормально, но не откровенно. Зная Рудольфа, не сомневалась — он будет меня подстегивать срочно принять это предложение о работе, а мне самой ещё нужно было подумать. Поэтому, пока не было никакой определённости касательно этой должности, я сочла за лучшее не говорить ему о собеседовании вовсе.

— Лиля звонила, — ответила, пожав плечами. — Обсуждали всякие школьные дела. Так что зря ты тут уши грел — ничего интересного.

Он немного помялся, словно хотел что-то сказать, но в итоге передумал.

— Ладно, я тогда пойду отдыхать.

Ох уж эта счастливая семейная жизнь, где обязанности мужа по дому — это отдыхать, а жены — все остальное. Благодать, да и только.

Но не в моем доме.

— Сначала Паше с информатикой помоги, он тебя ждал.

— Ладно, — буркнул себе под нос. — И это… картошка сегодня очень вкусная была.

— Только сегодня? — приподняла я бровь.

— Сегодня — особенно, — выкрутился Рудольф.

Следующим вечером я бежала по коридору незнакомой мне школы, на ходу читая таблички на кабинетах, чтобы найти искомый, директорский.

Дверь одного из классов оказалась распахнута, поэтому я автоматически скользнула взглядом внутрь…

И уже почти пронеслась мимо, потому что это точно было не то, что мне нужно — судя по тому, что класс был наполнен взрослыми людьми, тут проходило родительское собрание.

Однако что-то, вернее — кто-то, вдруг зацепил мой взгляд, показавшись знакомым.

Я автоматически притормозила, вгляделась…

Захотелось протереть глаза, потому что они меня, не иначе, как обманывали. Откуда на этом собрании… мой муж?..

Мысли бешеным вихрем завертелись в голове.

Я инстинктивно отступила в сторону, скрывшись за открытой дверью, чтобы Рудольф меня не заметил. Стала размышлять…

Какого черта он мог забыть в чужой школе, да ещё на родительском собрании, куда он к нашим детям отродясь не ходил???

Мысли потекли в ироническом русле, словно пытаясь таким образом сохранить мне разум.

Версия первая, самая безопасная для Рудольфа, но при этом нереальная — впал в маразм и сам не понял, куда пришёл. Но маразма у него прежде не наблюдалось, поэтому версия была совершенно не состоятельная.

Версия вторая, бредовая и маловероятная — кто-то из друзей попросил его подменить. Знала я эту крепкую мужскую дружбу, когда они друг за друга впрягались даже в самых странных ситуациях.

Версия третья, как из индийских фильмов — у моего мужа был брат-близнец, о котором никто не знал. Вот только откуда у него могла быть точно такая же одежда, в какой Рудольф ушёл утром из дома? Конечно, это абсурд.

И, наконец, версия четвертая, самая неприятная, но самая очевидная — я не знаю о своём муже чего-то очень важного. Например, наличия детей на стороне.

Можно было сейчас эффектно появиться в классе и пусть бы объяснял, как он сюда попал, но, во-первых, собрание уже началось и было бы странно туда вломиться, а во-вторых, меня саму ждали и я уже опаздывала.

Но и уйти так просто тоже не могла.

Сердце гулко билось о ребра, будто уже знало нечто, чего разум ещё не готов был признать.

Я огляделась по сторонам, будто надеясь найти какую-то подсказку…

И нашла.

К кабинету, у которого я стояла, спешила какая-то женщина — видимо, чья-то опоздавшая родительница.

Когда она поравнялась со мной, я её спешно окликнула…

— Извините, пожалуйста!

Она остановилась. Я заставила себя безмятежно, вежливо улыбнуться…

— Простите, а в этом кабинете собрание какого класса проходит? Я первый раз пришла, заблудилась, никого не знаю, не могу понять, куда мне идти…

— Это первый «А», — ответила она.

Я решила пойти дальше.

— А вы не знаете, там вон мужчина сидит за второй партой в первом ряду, в голубой рубашке и сером костюме — это чей папа? Лицо кажется знакомым, я вот стою, мучаюсь — где видела…

Объяснение было так себе, но она впопыхах этого не заметила. Быстро заглянула в класс…

— Вы про Рудольфа? Это папа Полины и Максима Морозовых.

— Спасибо вам большое! — нашла я в себе силы выдохнуть. — Пойду искать своих.

Я отошла, тяжело сглотнула…

Вот, значит, как. Папа Полины и Максима…

Очень интересно, учитывая, что я родила этому человеку Карину и Пашу.

Сердце тяжело, надрывно колотилось, мысли путались.

Сомнений не было — у моего мужа была другая семья. Другие дети, которые, видимо, оказались ему дороже тех, что родила я, раз он пришёл к ним на собрание и, очевидно, не в первый раз, коли другие родители знали его в лицо.

Простые, бесстрастные выводы. До тошноты очевидные, если отбросить в сторону желание найти всему объяснение, оправдание…

Но я была не из тех, кто убегает от реальности. Я была из тех, кто сразу ищет решение, когда возникает проблема.

Сглотнув, попыталась мыслить трезво. Могла бы дождаться окончания собрания, чтобы поймать мужа с поличным прямо на месте, но не имела склонности к публичным скандалам. В криках и ссорах, как и в вине, истины не было.

Кроме того, у меня были обязательства — я пришла сюда не просто так, а на собеседование. И хоть понимала, что уже абсолютно точно не стану здесь работать, должна была хотя бы явиться к директору и поговорить, чтобы не подводить Лилю.

Я заставила себя сдвинуться с места. Каждый шаг казался таким тяжёлым, будто к ногам привязали гири.

«Не думай об этом, просто не думай об этом», — слова, которые я повторяла про себя, как мантру.

Если за все годы профессия учителя чему-то и научила меня саму — так это умению справляться со стрессом. Оставлять все проблемы и тяжёлые мысли за пределами школы и кабинета.

Этот опыт и помог наконец дойти до кабинета директора. Помог держать лицо, когда внутри меня творилось такое, что хотелось выть, как зверь. Но я умела держать при себе неуместные эмоции. Этому тоже научила школа.

Миновав учительскую, я отыскала нужный кабинет, перед которым располагалась небольшая секретарская.

За столом слева от меня сидела женщина лет шестидесяти, в очках с толстыми стеклами и, что-то бормоча себе под нос, одним пальцем стучала по клавиатуре.

Я поздоровалась, коротко пояснив:

— Я к Альфие Аслановне, на собеседование.

Секретарь коротко кивнула и, не отрывая взгляда от монитора, ответила:

— Идите, она вас ждёт.

Медлить не стала.

Постучав и получив разрешение войти, шагнула внутрь.

Показалось, что словно в другом мире очутилась — спокойная, умиротворенная атмосфера кабинета являла собой яркий контраст с сошедшим с ума миром, ждавшим меня снаружи. Миром, в котором в секунду обрушилось все то, что я строила годами.

— Извините, пожалуйста, за опоздание, — начала я разговор первой. — Я немного тут у вас заблудилась.

Директор спокойно кивнула, жестом пригласила меня присесть. Однако её профессиональная выдержка мигом улетучилась, когда она заговорила…

— Рада вас видеть! Не могу даже поверить, что вы заинтересовались нашей вакансией. Знаете, Василиса… я ведь видела вас когда-то в деле, много лет назад… была под таким впечатлением! Как божественно вы играли Ференца Листа! Вы ведь были выдающейся пианисткой!

Она, конечно, не хотела ничего дурного. Очевидно, совсем напротив — пыталась сделать комплимент. Но слышать из чужих уст о том, кем я была и сознавать, кем стала, в этот миг оказалось невыносимо.

Вспомнился Рудольф, сидящий сейчас на чужом родительском собрании.

Вспомнилось все, чего я лишилась.

Глаза резануло болью.

Душу — словно надвое раскололо.

Двенадцать лет назад

Я ждала Рудика в небольшом кафе в центре города. Обычное место наших встреч. Только вот повод — совсем не обычный.

Я увидела его первой. Он вбежал на территорию летней веранды, заозирался по сторонам, выглядывая меня…

Я подняла руку, подавая ему знак. На его лице расцвела улыбка, он стал пробираться ко мне через другие столики, не отрывая взгляда…

С тех пор, как он появился в моей жизни, я все чаще пыталась найти для себя ответ на вопрос — что такое счастье? И что важнее: семья или призвание? Ведь однажды, возможно, придётся выбирать.

Только я и не подозревала, что это «однажды» наступит так скоро.

Оказавшись рядом, он поцеловал меня, никого не стесняясь, присел напротив и взял мои руки в свои…

Держал их так трепетно, так нежно, будто касался хрупкой статуэтки, которую боялся повредить, но не касаться при этом — не мог.

— Что-то случилось? — поинтересовался, заметив мою задумчивость.

Я сделала вдох, решив не ходить вокруг да около. К чему? От оттягивания разговора ничего не изменится.

— Случилось, — ответила спокойно. — Я беременна, Рудольф.

Он моргнул. Его взгляд сделался задумчивым. Но прошло несколько мгновений и он загорелся радостью, словно Рудик принял про себя какое-то решение.

— Хотела посоветоваться с тобой насчёт того, что мы будем с этим делать, — добавила, давая ему возможность говорить честно.

Он выпалил, не задумываясь:

— Как что? Конечно же, будем рожать!

Будем, ага, — подумала про себя. Только вот самая сложная часть этого мероприятия достанется мне.

Не говоря уже о том, что рождение ребёнка перечеркнет всю мою привычную жизнь. Изменит её полностью и абсолютно. Нарушит все планы.

Готова ли я была на это пойти?

— Ты понимаешь, что нас ждёт? — спросила осторожно. — Мы ещё молоды. Ты едва устроился на работу. Мне — придётся закончить с карьерой и на какое-то время я останусь вообще без денег. Кроме того, нам негде жить…

Он отмахнулся в ответ на все это.

— Снимем квартиру. Я ещё одну работу найду.

Я закусила губу. Моих слов он не понял.

А я в этот момент стояла перед выбором: создать семью и покончить навсегда с карьерой пианистки или отказаться от ребёнка и этих отношений и, возможно, потом всю жизнь об этом жалеть?..

Я понимала — от женщины, решившейся стать матерью, всегда требуется куда больше жертв, чем от мужчины. Именно к маме ребёнок привязан сильнее всего, именно она — центр семьи, ее фундамент и тот очаг, к которому все тянутся.

Я просто не смогу больше гастролировать. Вернее, смогу, но какой ценой?..

С кем мне оставлять ребёнка, когда буду уезжать? Рудольф ведь тоже работал. Даже если помогут родители — как я буду себя чувствовать, находясь где-то далеко, зная, что сын или дочь растут без меня?..

А если возить ребёнка с собой… нужна ли ему будет такая жизнь? Как он пойдёт в школу, как будет себя чувствовать, не видя подолгу отца?..

Нет, родить ребёнка — значило отказаться от прежней жизни. От карьеры, что едва только начиналась, от всего того, о чем я мечтала…

Я прикусила губу. Под тяжестью выбора, легшего на мои плечи, привычный оптимизм испарился, оставив меня с проблемами один на один.

— Рудольф, — заговорила снова. — Ты ведь знаешь, кто я. И знаешь, как мне тяжело будет бросить карьеру, гастроли. Ты уверен, что мы об этом потом не пожалеем? Уверен, что тебе не надоест играть в семью, как только родится ребёнок?

Он посмотрел на меня твёрдо.

— Я люблю тебя и хочу этого ребёнка. А музыку ты не бросаешь — сможешь играть для нашего малыша… и найти что-то новое, при этом оставаясь рядом с сыном.

— С сыном? — изогнула я бровь.

Он посмотрел на мой живот, уверенно ответил…

— Это будет сын.

Я решилась.

За все годы никогда не жалела о том, что поставила в приоритет семью и ребёнка.

Рудольф выполнил обещание — он не слишком помогал с малышом, но зато работал за двоих, чтобы у нас было все необходимое.

Но одного обещания он все же не сдержал.

Семья ему все-таки надоела. Или, может, одной семьи стало мало и для разнообразия он завёл другую?

Я не понимала. В голове роилось все больше вопросов…

А директор все продолжала восхищаться тем, что я оставила в прошлом.

— Я так мечтала побывать на вашем концерте ещё раз! И вот надо же — вы пришли работать ко мне в школу!

Я заставила себя улыбнуться. Не хотела врать этой искренней, открытой женщине.

— Альфия Аслановна, извините меня. Возникли некоторые обстоятельства… по которым работать у вас я не смогу.

— Вам предложили должность лучше? — искренне огорчилась она.

— Нет… это личные дела.

Я поднялась, чтобы больше не отнимать зря времени у хорошего человека. Она встала следом, протянула мне руку для пожатия…

— Так жаль… Если вдруг передумаете — дайте знать. И если чем-то смогу быть вам полезна — тоже.

Я вежливо улыбнулась, собираясь распрощаться, но вдруг поймала себя на мысли…

— У меня действительно есть один вопрос, если позволите…

— Да, конечно!

— Я случайно узнала, что у вас тут учатся Максим и Полина Морозовы… у моей подруги были дети с такими же именами. Я давно потеряла с ней связь и не знаю, как её найти, не могли бы вы сказать мне, как зовут маму ваших учеников?

Вместо ответа директор полезла в компьютер.

— Алёна. Морозова, — сообщила она. — Это она? Могу дать вам её номер и адрес… но это только между нами!

Я уже собиралась было сказать, что это не та женщина, чтобы не усугублять ложь, но номер и адрес заставили меня передумать.

Кто знает, не пригодятся ли они мне?..

— Я буду вам очень благодарна, — выдохнула искренне. — И, конечно, никому не скажу ни слова.

Директор взяла бумагу, выписала на неё данные и протянула мне. Я тут же спрятала листочек в сумочку.

— Ещё раз простите, что зря отняла время.

Альфия Аслановна отмахнулась:

— Ничего страшного. Я правда была рада вас увидеть.

Мы распрощались и я быстро вышла в коридор, спеша вернуться к тому кабинету…

Увы, он уже был пуст. Собрание окончилось.

Но это ничего, впрочем, не меняло.

Я ожидала, что муж уже будет дома, когда я вернусь, но Рудольфа все ещё не было.

Так как мы оба работали, дети, приходя из школы, прекрасно справлялись дома одни. Вот и теперь Паша, делая уроки, параллельно успевал посматривать за сестрой.

Я расцеловала обоих, немного с ними поговорила и направилась на кухню готовить ужин.

Дело шло к девяти вечера, когда Рудольф наконец появился дома.

Я дождалась, когда он зайдет на кухню и, сама удивляясь тому, что голос звучит ровно, поинтересовалась…

— Где ты был?

Рудольф посмотрел в ответ с нескрываемым раздражением. Он нередко возвращался домой не в духе, оправдывая свое дурное настроение проблемами на работе, но только теперь я подумала о том, что дело может быть совсем в ином.

Он просто не хотел к нам возвращаться. Вывод, очевидный до тошноты.

Только одного я во всем этом никак не могла понять — что его тогда здесь держало?

Нежелание делить квартиру? Точно нет. Налаженный быт? Слишком слабое объяснение.

Было что-то ещё. Что-то, о чем я не догадывалась. Но должна была выяснить прежде, чем развяжу с ним открытую войну.

— Василис, ну что ты ерунду спрашиваешь? — огрызнулся он. — Знаешь ведь прекрасно, что на работе!

Конечно, я знала. Знала, что он врет, как сивый мерин. И даже не краснеет. Хотя, чему удивляться? Совесть явно его не мучила. Завидное и отвратительное качество — бесстыжесть.

Мой голос прозвучал глухо, опустошенно, когда я заметила:

— Не припоминаю, чтобы ты раньше так задерживался.

В голове всплыл ещё один закономерный вопрос: а как, собственно говоря, ему удавалось так долго скрывать другую семью?..

Если он пришёл на собрание к первому классу, то, очевидно, детям было уже семь лет.

Семь лет… и я ничего не замечала? И он ни разу не спалился?..

Ну как это у мужиков получается? То не догадаются за собой тарелку помыть и трусы хотя бы в корзину кинуть, то выдают просто чудеса хитроумия и шифровки — сам Джеймс Бонд позеленел бы от зависти и ушёл в отставку.

Рудольф ведь никогда заметно не задерживался на работе, не отлучался по выходным, и если бы я не собственными глазами видела его в той школе, а кто-то другой мне сказал бы — никогда не поверила, что каким-то образом он мог скрывать от меня вторую семью. Решила бы, что это все наветы, ложь, какая-то ошибка.

Но собственные глаза не обманешь.

Я никогда не замечала, чтобы неизвестно куда пропадали крупные суммы денег — а ведь детей на стороне тоже надо на что-то содержать. Слабо верилось, что эта Алёна — мать-героиня, которой достаточно только того, что Рудольф их навещает и по собраниям ходит, а деньги ей от него совсем не нужны.

Голова шла кругом. Послать бы все подальше и просто запустить в этого засранца грязной тарелкой, высказав все, что думаю на его счёт. Выпустить бы пар…

Но нельзя. Потому что я понимала, что на все есть свои причины. И что он что-то скрывает — именно потому не торопится уходить из опостылевшего дома навстречу новому счастью.

Сорваться, выплеснуть, выкричать, вырыдать боль — это значило дать ему преимущество. Возможность замести следы. И лишить себя шанса разобраться в том, что он мутит.

Наверно, к лучшему, что он так и не узнал, что я была в той же школе.

Рудольф, тем временем, шумно выдохнул. Подошёл к плите, на которой стоял ужин, заглянул под крышку сковороды…

Отыскал ложку и, даже не положив еду в тарелку, стал есть прямо так.

Руки задрожали от желания взять эту сковороду и так его приложить, чтоб еда в горле комом встала.

Накатила обида — такая острая, горькая, безумная, которую до этого момента ещё удавалось сдерживать.

Я отвернулась, не желая смотреть, как он ест, не желая вообще больше видеть его физиономию.

Он знал, чем я пожертвовала ради семьи. И у него даже не хватило духу сказать мне о том, что завёл другую. Не хватило смелости честно признаться и отпустить, не тратить моё время, мои годы на любовь, в которую я верила, но которой, как оказалось, давно уже не было.

С этим человеком я хотела встретить старость. Не представляла для себя иного будущего, как нас вдвоём, поддерживающих друг друга до самой смерти, держащихся друг за друга, потому что больше никому на свете так не верили.

Я воображала, как в будущем мы, два старых, но бодрых человека, вместе идём в магазин, выискивая, где лучше купить мясо, и он поддерживает меня под руку, чтобы я не подскользнулась на льду. А я помогаю ему по утрам найти его вставную челюсть, которую он снова не помнит, где оставил… или тапочки, которые кот в очередной раз затолкал под шкаф…

Такая обычная, стандартная… счастливая жизнь. Счастье — оно ведь в мелочах. Как и забота, и любовь. Но ничего этого с нами никогда уже не будет.

Потому что терпеть то, что мне открылось, я не стану.

А Рудольф продолжал, как ни в чем не бывало, есть. Его беззастенчивое чавканье проехалось по моим обнажёнными нервам, стало вдруг последней каплей, которая переполнила чашу терпения…

Я встала. Подошла к плите, взяла крышку и хорошенько приложила его по пальцам, когда он попытался в очередной раз занырнуть в сковородку ложкой…

Рудольф взвыл. Уставился на меня с обидой и непониманием…

— Ты чего?!

— Ты мне на вопрос не ответил, — процедила холодно.

— Да на какой? — поморщился он.

— Не помнишь — записывай, — отозвалась сухо. — Почему сегодня задержался?

Он гневно отбросил ложку в сторону.

— Потому что проблемы были на работе! Мне тебе детальный отчёт предоставить? Может ещё и в письменном виде?!

— Я бы почитала.

— Вась, что за хрень-то началась?! Ты в чем меня подозреваешь?! И за что?!

Я прикусила губу. Подозреваю — ха! Нет, для подозрений причин не было. Потому что я знала все наверняка.

Но пусть лучше думает, что я ревную на ровном месте, чем сообразит, что мне кое-что известно.

— А ты как думаешь, в чем? — позволила я себе выплеснуть обиду. — У нас близости практически нет…

Он фыркнул.

— Вась, ну мы двенадцать с лишним лет в браке. Ты уж прости, но что я там у тебя не видел? Да и, к тому же, ты не молодеешь…

Это он сейчас намекал, что в свои тридцать пять я старая и непривлекательная? А жизнь ему, видимо, не слишком-то дорога!

— А ты у нас, надо полагать, Бенджамин Баттон? Вроде не похоже. Выходит, ты тоже стареешь… может, пора тогда таблеточки попить, раз само собой уже не получается?

Он посерел от предположения, что его лучшие годы прошли и в постели он ни на что не годится.

Я стиснула зубы, ледяным тоном добавила…

— Ты вообще в курсе, в каком месте после этих слов у тебя может оказаться эта сковородка?

Рудольф опасливо посмотрел на плиту — видимо, приценивался. По глазам было ясно — представленная перспектива ему не понравилась.

— Слушай, ну что мы на ровном месте… Сказал ведь уже — на работе были проблемы, полетело клиентское приложение, пришлось срочно разгребать…

Я смотрела на него и горечью на языке растекался лишь один вопрос: в какой момент моя жизнь свернула не туда?..

Нет, я не считала, что виновата в его измене — этому браку, семье, детям я отдала абсолютно все. А в ответ получила лишь плевок в душу.

— Ладно… — выдохнула наконец, делая вид, что поверила и попыталась успокоиться, пока не выдала лишнего. — Но ты мог бы меня предупредить.

— Прости, было вообще некогда.

Он подошёл ближе, извиняющимся жестом коснулся моего плеча… мне показалось, будто кожу обожгло чем-то ядовитым, мерзким.

Спешно отстранившись от него, я решила сменить тему. Неплохо было кое-что проверить…

Что-то подсказывало: в его героическом присутствии рядом, вопреки тому, что его здесь, на первый взгляд, ничего не держало, таилась какая-то немаловажная и весьма неочевидная причина.

И я вознамерилась прощупать, какая именно.

— Слушай, а я тебя вообще-то ждала, чтобы поговорить кое о чем важном…

— Ты нашла работу? — живо отреагировал он.

— Нет, — улыбнулась криво в ответ. — Но считаю, нам пора кое-что сделать для будущего детей. Например, взять для них квартиру — в ипотеку. Как ты считаешь?

Повисла тишина.

Казалось, я чётко слышала его неровное дыхание. Слышала, как отчаянно, безумно, панически ворочаются шестерёнки в его хитрожопом мозгу.

Пожалуй, если бы Рудольф сейчас ел — то непременно подавился после моего предложения.

Конечно, ни в какую ипотеку с этим человеком я влезать на самом деле не собиралась — только этого мне нынче и не хватало.

Но какая ещё причина, кроме самой примитивной — денег — могла держать его рядом?..

Уж точно не желание сохранить семью. К нелюбимым и ненужным детям на родительские собрания не ходят.

Так что по всему выходило, что нелюбимыми оказались именно те, кого родила я… а не другая.

Больно. Горько. Несправедливо. Обидно — до пожара в груди…

И, к сожалению — неисправимо. У человека можно просить, что угодно и почти что угодно он способен дать — время, внимание, деньги, иллюзию счастья…

Но только не любовь. Её не выпросить, не вымолить, не заслужить.

Рудольф подошёл к столу, взял в руки графин с водой и, так и не налив себе в бокал, раздражённо хлопнул им по столу. Искал выхода своей нервозности.

— Я так и знал! — выпалил в итоге агрессивно. — Ну вот как у вас, женщин, это работает? Стоит только заняться бездельем — сразу в голове какие-то идиотские идеи!

О, как мы заговорили. Да вы, батенька, самоубийца.

— Бездельем, значит? — переспросила таким тоном, что Рудольф от него должен был превратиться в ледышку. — Прекрасно. Я сейчас тебе расскажу, что такое безделье, а вернее — даже дам его по полной вкусить.

Он нахмурился, не понимая, что его ждёт, но явно по моему тону почувствовав — ничего хорошего.

— Если ты забыл, то я все ещё работаю в школе. Все ещё даю частные уроки, но тебе ведь бесполезно об этом говорить, да? Так вот, с завтрашнего дня ты готовишь себе сам. Стираешь — тоже сам. Кажется, тебе надо было костюм к утру погладить? Берешь, значит, утюг — хоть в руки, хоть в зубы — и гладишь тоже сам. А я буду, как ты выразился, хотя бы дома страдать бездельем.

Он дёрнулся. Сжал челюсти — явно хотел что-то ответить, но быстро понял, что надо аккуратнее выбирать выражения.

— Вась, ну что ты начинаешь…

— Я начинаю? — переспросила, вздёрнув бровь.

— Ну ладно, прости, я погорячился. Я просто не понимаю — как тебе такой бред вообще в голову пришёл? Мы что, плохо живём? Квартира ведь есть — чем она тебя не устраивает?

— Есть? — переспросила я. — Ты прекрасно знаешь, что не так с этой квартирой. Это первое. А второе — я не для себя попросила, а для детей.

Он сделал глубокий вдох, шумно выдохнул…

— Ну ты хоть головой подумай сначала, честное слово! Мы не можем сейчас себе ипотеку позволить. Денег свободных нет, сама же знаешь — я от тебя свою зарплату не скрываю!

Я прикусила изнутри щеки, чтобы не расхохотаться презрительно от его пламенной речи. Ну прямо отец-герой, который все своей семье до копейки отдаёт, того и гляди последние трусы от такого благородства порвутся!

И ещё как-то детей на стороне содержит.

А Рудольф продолжал…

— И кто нам, вообще, даст ипотеку? Ты почти безработная!

— А ты, я смотрю, даже не вникал в этот вопрос? Ипотеку могут дать тебе одному. От меня требуется лишь письменное, заверенное у нотариуса разрешение — и я тебе его милостиво, конечно же, дам.

Напоминать ему о том, что я, вообще-то, со своих частных уроков честно плачу налоги, как самозанятая, я не стала.

Рудольф сделал ко мне шаг, поднял руку, чтобы коснуться щеки, но я отшатнулась, на сей раз даже не скрывая отвращения.

— Слушай… — начал он заискивающе. — Вот когда найдёшь работу, тогда давай вернёмся к этому вопросу…

— Прекрасно, — кивнула я спокойно. — А пока иди, брючки себе наглаживай. И спать ложись пораньше, иначе не выспишься и утром не успеешь приготовить себе завтрак. Спишь ты, кстати, теперь на диване.

Он явно растерялся.

— Вась, ну ты чего…

— Ты меня слышал, — отрезала спокойно и ушла в спальню.

В ту ночь долго не могла уснуть.

В голове так и вертелись по кругу одни и те же вопросы…

Что он скрывал?.. Что боялся потерять при разводе?..

Недвижимость, о которой я не знала?

Но ипотеку без моего разрешения он взять не мог. Купил квартиру без кредита? А откуда деньги?..

Я ведь и впрямь видела и знала его зарплату. Понимала, куда уходят средства.

Но что-то не сходилось. На что он содержал своих внебрачных детей?..

Было что-то ещё. Какие-то дополнительные источники дохода. Возможно, это даже могло бы объяснить его нежелание брать ипотеку и затевать развод — боялся, что тайный заработок всплывёт?..

Но как же его найти, как обнаружить?..

Не понимала я и того, в какое время он столь незаметно ездил к своей второй семье. В обед? С утра?..

Возможно, я чего-то не знала о его работе? Хотя смс о зачислении зарплаты приходили от прежнего работодателя…

Может, стоило бы переговорить с кем-то из его сослуживцев? Но я никогда не стремилась контролировать мужа настолько, чтобы тщательно знакомиться со всеми его друзьями, коллегами, знакомыми и прочими встречными и поперечными.

У меня были свои подруги, у него — свои друзья и острой потребности лезть в его компанию я не испытывала. Отдыхать раздельно хоть иногда — это нормально и даже полезно.

Тупик.

Но где-то ведь он должен был осечься?..

Оставалось лишь понять, где именно.

Следующим утром на работу Рудольф ушёл раньше меня — в этот день я собиралась в школу только к третьему уроку.

Краем уха слышала, как он раздражённо гремел посудой, хлопал дверцей холодильника, но, судя по тому, что никаких признаков еды на кухне после этого не обнаружилось — посуда его победила и на работу он отбыл голодный.

Детей я, конечно же, накормила — ещё до того, как Рудольф встал. И так, что завтрака хватило ровно на нас троих.

Как только Рудольф уехал, я решила воспользоваться его отсутствием дома и взяться за документы, хорошенько их перерыв в поисках хоть какого-то следа, который даст мне понимание происходящего.

Как раз листала очередную папку, когда сын, примчавшийся домой на время отмененного урока, меня окликнул…

— Мам!

Было в его голосе что-то… странное. Что-то такое, что заставило меня тут же подойти…

Он растерянно стоял возле шкафа Рудольфа, выдвинув один ящик. Увидев меня, нахмурился и пробормотал…

— Я на физре носок один порвал… прибежал переодеться, раз уж физику отменили… Обнаружил, что у меня носки кончились и я к папе залез, чтобы взять у него… а тут…

Он поднял руку…

На его ладони лежал телефон.

Телефон, который я раньше никогда не видела.

— Папа, покатай меня!

Стеша требовательно дёрнула его за штанину, явно уверенная в том, что он, как и всегда, выполнит любой её каприз. Рудольф раздражённо к ней обернулся…

— Подожди, не видишь, что ли, что я поесть пытаюсь?! — гаркнул, не задумываясь, в ответ.

И замер, сам придя в ужас от того, что сорвалось с губ, от того, как себя повел.

Ещё никогда он не повышал голоса на свою любимую дочь, на свою принцессу.

Её личико тут же исказилось, подбородок задрожал. Стефания заревела во весь голос и убежала с кухни.

Рудольф шумно выдохнул. Зло отбросил в сторону контейнер с едой из доставки, которую как раз хотел выложить на тарелку, чтобы наконец позавтракать…

Чёртова эта Василиса! Какая муха её укусила?!

Откуда вдруг эти идеи про ипотеку, эти дурацкие капризы?

И ведь, сволочь, действительно оставила его голодным! Он опустил раздраженный взгляд на джинсы, которые пришлось натянуть с утра, потому что костюм она ему тоже так и не погладила!

Совсем место свое забыла. А на кой хрен она ему вообще нужна, если даже обязанностей своих не выполняет?! Ещё и того гляди на шею сядет, безработная!

Рудольф бесился. И в этот момент даже не думал о том, почему на самом деле с ней не разводится. Хотелось рвать, метать, бить, ломать, просто сорвать на ком-то злость!

И ведь сорвал. И тоже из-за этой зажравшейся Василисы! Надо было ей вообще ни копейки не давать! Тогда, может, больше бы ценила то, что он делает! Да многим бабам только скажи, сколько он в дом приносит — обезумели бы от счастья, ноги бы ему целовали!

Он набрал в грудь побольше воздуха, пытаясь усмирить свой гнев. Из комнаты доносился рев — это заливалась слезами Стеша. Ну, отлично! Теперь ещё ее успокаивать придётся минимум полчаса!

— Рудик, что случилось?

Алёна влетела в кухню, посмотрела на него с упреком.

— Что ты такое Стеше сказал, что она теперь плачет?! Я её успокоить не могу!

Он стиснул зубы, изо всех сил борясь с раздражением, которое все и искало и искало выхода.

— Случилось то, что я с самого утра не могу пожрать, а у меня скоро очередной созвон! Можно хоть ненадолго оставить меня в покое?!

Алёна сложила на груди руки, смерила его холодным взглядом.

— Можно. А знаешь, что ещё можно? Забрать свои манатки и поехать к своей другой семье. Кто тебя выбесил — на тех и ори!

Всю его злость тут же как рукой сняло. Она права — виновата ведь Вася, а он в итоге кричит на тех, кого любит!

Алёна развернулась, чтобы гордо удалиться, но он перехватил её за руку. Порывисто прижал к себе, стал целовать её лицо, шею, руки. Бормотал…

— Прости. Прости меня. Ты права… во всем права. Василиса совсем с ума сошла… разозлила меня с утра, а я на вас сорвался… прости…

В этот момент он почти хотел, чтобы она сказала ему — бросай свою дурацкую жену, останься с нами насовсем. Пусть они оба и понимали, что это плохая идея, и он всегда ей был благодарен, что она не настаивает на его разводе…

Но сейчас хотел, чтобы она попросила бросить ради неё всех и вся…

Но Алёна молчала. Точнее, произнесла совсем не то, чего он ждал.

— Иди и проси прощения у дочери.

Он тяжело сглотнул. Бросил жалобный взгляд на контейнер с едой, до которой так и не добрался…

Молча прошёл в зал, где заливалась слезами Стеша.

Рудольф присел с ней рядом на ковёр, погладил по голове, ласково сказал…

— Принцесса, прости папу. Я не хотел на тебя кричать. Просто очень устал…

Стеша замолчала, утерла кулаками слезы с глаз, посмотрела на него обиженно…

— А ты купишь мне щеночка-лобота?

Её взгляд переменился: из обиженного стал выжидающим. Рудольф понял, что это его шанс легко отделаться.

— Куплю, конечно, — пообещал с облегчением.

Дочь тут же бросилась ему на шею, поцеловала в щеку…

— Ты самый лучший папа на свете!

И он ей верил.

Время до обеда пролетело незаметно.

Во всей этой кутерьме он даже не сразу понял, что забыл дома свой второй телефон. Вспомнил лишь тогда, когда пришло время ехать за близнецами в школу.

Рудольф был осторожен — никогда не связывался с Алёной и детьми по своему основному номеру, как и она знала, что лучше ему писать, а звонить следует только в самом крайнем случае.

Он тяжело вздохнул. Что ж, даже если каким-то чудом жена отыщет телефон в его отсутствие — он найдёт, что ей соврать.

А близнецам позвонит Алёна, чтобы вышли из школы и ждали его на улице. С этими мыслями он и поехал за Полиной и Максом в школу.

Привезя домой, заказал для них еду — Алёна готовить не любила и он её не заставлял.

Позже проследил за тем, чтобы Поля и Макс уселись делать уроки. Когда было нужно — помогал, подсказывал…

Это были не его дети — Алёна родила их от другого, что до сих пор царапало его изнутри, вызывая ревность. Но и Поля, и Макс называли его папой и ему это нравилось. Он любил Алену — а значит, любил и её деток.

Когда рабочий день был окончен, Рудольф стал собираться к первой семье, заранее ненавидя одну лишь мысль о том, что его ждет Вася, которой постоянно от него что-то надо. И которая, чего доброго, опять оставит его голодным!

— Завтра суббота, — многозначительно проговорила Алёна, провожая его. — Ты ведь помнишь, что надо сделать?

Он притянул её к себе.

— Исчезнуть в выходной будет непросто…

— Но ты ведь сделаешь это для нас? — улыбнулась она.

— Для своей королевы я сделаю все, — пообещал Рудольф, и, поцеловав её на прощание, с неохотой переступил порог.

Любимые читатели, у меня завершилась подписка и сейчас можно купить готовую книгу по самой минимальной цене

Двойная жизнь моего мужа

— Не глупи. Успокойся. Выслушай.

Муж увещевал меня таким ровным голосом, будто мы говорили о погоде, а не о том, что раскололо на «до» и «после» всю мою жизнь.

— Как интересно ты рассуждаешь! Успокоиться? Выслушать? О чем нам говорить вообще после того, как я узнала, что у тебя есть вторая семья, с которой ты прекрасно проводишь время?..

Случайно заскочив в первое попавшееся кафе, чтобы спрятаться от дождя, я невольно стала свидетелем чужого праздника: здесь отмечали день рождения маленькой девочки.

И меня это никак не касалось бы, если бы эту девочку на руках не держал мой собственный муж, смотревший на неё с любовью.

Так я узнала о том, что человек, которому я беззаветно верила, годами вел двойную жизнь.

Я посмотрела на телефон в руках сына.

Ощутила, какими холодными стали кончики пальцев, когда протянула руку, чтобы его забрать.

— Мам, что происходит? — спросил Паша.

Я заметила, что он изо всех сил старался выглядеть спокойно, но в голосе слышалось напряжение.

Я сделала глубокий вдох. Говорить сыну, что все прекрасно и тем самым — врать, уже прекрасно зная, что его отец живёт на две семьи и что скоро наша жизнь необратимо изменится, я не стала. Не могла и не хотела.

Ложь подарит лишь короткое облегчение моему ребёнку, но никак не избавит его от дальнейшей боли. Но и вываливать на него правду прямо сейчас тоже было не самой блистательной идеей.

— Я не знаю, Паш, — произнесла, не в состоянии отвести взгляд от телефона. — Может, это папин рабочий телефон. А может…

Я передёрнула плечами. Сын как-то очень сурово и строго для своего возраста заметил…

— Рабочий телефон не прячут.

Мне нечего было ему на это возразить. Осталось лишь улыбнуться и сказать:

— Спрошу у папы, когда придёт. А ты давай беги обратно в школу, а то на следующий урок опоздаешь.

Он немного помялся на месте, потом неохотно кивнул и отступил.

Я дождалась, пока за ним захлопнется дверь. Кинула взгляд на наручные часы — у меня оставалось не так много времени, чтобы успеть разобраться с этим телефоном. Что ж… если что — вызову себе такси и доберусь до школы на машине, а не как обычно — пешком.

Нажав на экран смартфона, я ожидаемым образом обнаружила, что он заблокирован.

Прикусила губу. Угадать чужой пароль — сложно. Но иного выхода, кроме как попытаться, у меня все равно не было. Просто тыкнуть Рудольфу этой находкой в лицо — это отличная возможность устроить скандал, но крайне плохая — получить информацию.

А что-то там было, на этом телефоне, раз уж он его прятал.

Я начала с самого банального — с ввода в качестве пароля его даты рождения в разных вариациях. Не сработало.

Остановилась, немного подумала. Жаль, не знала дат рождения его любовницы и их детей. Поэтому не знала, что ещё попробовать.

Был, конечно, вариант отнести телефон в мастерскую. Но делать это надо было прямо сегодня, прямо сейчас, а это автоматом значило, что Рудольф, конечно же, поймёт, что его тайный смартфон обнаружили и вскрыли.

Я замерла в сомнениях. Пробовать все цифры подряд, пока не попаду, возможности не было — телефон просто заблокируется, да и у меня времени на такие развлечения имелось не так, чтобы много.

Отчаянно нахмурившись, я набрала самые банальные цифры — один-один-один-один и… телефон разблокировался.

Я неверяще хмыкнула. Просто удивительно, как столь хитровыделанные люди порой прокалываются на сущей ерунде!

Медлить не стала. Пролистала телефон, изучая, какие на нем стоят приложения.

Их было не слишком много, зато… некоторые вызывали вопросы.

Например, приложение банка, в котором я и не знала, что у Рудольфа был счёт.

Приложение, естественно, оказалось защищено отпечатком пальца и кодом. Я попыталась несколько раз угадать код, но на этот раз ничего не вышло.

Чуть подумав, бросилась к ноутбуку. Может, удастся зайти через ноут по номеру телефона?..

Позвонила с этого телефона на свой, чтобы узнать номер. Сразу после этого, чтобы не забыть, удалила с телефона Рудольфа этот звонок из истории.

Пальцы дрожали, пока вводила на сайте банка тайный номер мужа. Сердце дрогнуло, когда забила полученный из смс код…

…И упало, потому что на следующем шаге банк попросил пароль.

Вот черт!

С этим оставалось только смириться — сделать я больше ничего не могла.

Отбросив мысли о банке в сторону, на потом, стала изучать другие приложения на телефоне.

Дыхание перехватило, когда наткнулась на то, чего совсем не ожидала. Но и это приложение было защищено — войти я не могла.

Немного подумав, открыла приложение электронной почты. Обнаружила там единственный аккаунт, зато совершенно мне незнакомый…

Писем было не очень много. Поэтому я без особо труда нашла то, о чем подозревала…

Открыла прикрепленный документ, прочитала…

Шумно выдохнула. Все становилось ясным. Очевидным. Но от этого — не менее мерзким.

Я сфоткала прямо на свой телефон эти документы — могло впоследствии пригодиться — и тяжело упала на кровать.

Не хотела заниматься бесполезной рефлексией, но невольно задалась вопросом…

Пусть он меня разлюбил, пусть нашёл другую. Да, это тяжело, больно, страшно. Но я одного не могла понять: мы ведь столько лет вместе прожили… любовь, видимо, у него ушла, но почему не осталось ко мне даже уважения?..

Насколько же деньги способны лишить человека совести, превратить из родного — в незнакомого монстра!

Всё упиралось в жадность. Иного вывода я сделать не могла.

Больше не хотелось ничего искать, ничего проверять — до того было тошно на душе, но я заставила себя посмотреть и другие приложения…

Конечно же, нашла мессенджер. Ожидаемо, даже банально.

Открыла его, обнаружила практически единственный чат…

Само собой, с ней.

Стала листать, действуя уже не автомате…

Там были фото. На них — красивая, вполне зрелая блондинка. В разных позах, с разной степенью обнажённости.

Признания в любви. По большей части — от него.

Но самое интересное — в конце…

«Рудичка, ты помнишь ведь, какие подарки Поля и Макс хотят на день рождения? Не забудь купить заранее. Отправляю тебе ссылки».

Ниже и в самом деле были ссылки. Я их, не задумываясь, открыла.

Выяснилось, что Макс хотел Плейстейшн, а Поля — игрушку, при виде цены на которую у меня в жилах кровь вскипела.

А Рудольф, конечно же, ответил, что все купит!

Я вонзила ногти в ладони. В голове не укладывалось — ну какая сволочь!

Я заставила себя дышать глубже. Потому что казалось — в следующий момент меня может просто разорвать от эмоций!

Снова посмотрела на телефон. Из остальной переписки выяснила, что день рождения у детей — завтра…

В голове вспыхнула неожиданная идея. Губы вдруг растянулись в улыбке…

Кажется, у меня тоже был подарочек для Поли и Макса.

И, раз мне уже все стало ясно — я готова была его преподнести.

Я находилась на кухне, когда Рудольф вернулся вечером домой.

Дети уже были накормлены и я как раз складывала грязные тарелки в посудомойку, когда он промчался мимо меня сразу в спальню.

Усмехнулась. Видимо, побежал проверять, не нашли ли его тайник.

Я, конечно же, все положила на место — ровно так, как было, предварительно скопировав себе ещё и те части переписки, которые могли бы мне потом пригодиться.

Минут через пять муж нарисовался в кухне. Я даже не стала поворачивать голову в его сторону.

Просто слушала, как он гремит посудой, ища, что поесть. Но ему я ничего съестного, конечно же, не оставила. Достаточно он уже хорошо пожил за мой счёт.

— Вась, ну ты серьёзно? — разъярился Рудольф, останавливаясь со мной рядом. — Опять дома жрать нечего?!

Я спокойно, неторопливо выпрямилась. Посмотрела на него, отчеканила…

— Приготовишь — будет, что поесть. Мы с детьми уже поужинали. А ты теперь готовишь себе сам, если забыл.

На его лице заиграли желваки.

— Вот, значит, как… прекрасно. Мне это все надоело! Я завтра уезжаю с друзьями на рыбалку! Сиди тут одна!

Я поджала губы, чтобы не рассмеяться в ответ. Знала я, что у него завтра за рыбалка такая!

— Замечательно, — ответила как можно равнодушнее. — С интересом посмотрю, какую ты поймаешь селёдку. Или щуку.

На следующий день Рудольф уехал из дома около двух часов. Вылетел из квартиры гордо и стремительно, как понос из одного места, не сказав мне при этом ни слова.

А мне его слова и не требовались.

Я прикинула в уме: как раз наверно около трех на этот день рождения уже подтянутся люди. Судя по их переписке, гостей они ждали дома, а адрес у меня имелся благодаря директору школы.

Я тщательно собралась: туфли, платье, макияж. Хотела выглядеть красиво. Следом — свалила в мусорный мешок то, что везла в качестве подарка.

Было чуть больше трех, когда оказалась на месте. Нужный подъезд нашла, вглядываясь в номера квартир, что были на указаны над каждой дверью.

Поднялась на этаж, смело позвонила в дверь…

Открыла мне сама Алёна. Странно прищурилась, глядя на меня, будто пыталась вспомнить, где меня прежде видела.

Видимо, не интересовалась, с кем именно по закону живёт Рудольф. Судя по их переписке — даже не метила особо на моё место. Вероятно, не имела особого желания его обстирывать и обслуживать…

А теперь придётся.

— Здравствуйте! — наконец сказала она. — А вы, простите…

— Я на день рождения, — заявила, спокойно шагая в квартиру.

— А чья вы мама? — не отставала она, но мешать мне не стала.

Я обернулась к ней, ослепительно улыбнулась…

— Сейчас узнаете.

В большой комнате был накрыт стол, бесновалась детвора.

Рудольф обнаружился за столом, на коленях у него сидели близнецы: мальчик и девочка. В середине стола стоял огромный, пышный торт: нашим детям Рудольф такой никогда не заказывал, потому что количество нулей за такое творение явно перевешивало силу его любви к Паше и Карине, которая, очевидно, стремилась к нулю. То ли дело эти детки от профурсетки!

Словно почувствовав мой взгляд, муж поднял голову…

Глаза его испуганно округлились, рот приоткрылся в немом ужасе…

Я повернулась к Алёне и громко, чётко проговорила…

— Я к вам не с пустыми руками. С подарком.

После чего вывалила на богато накрытый стол грязные трусы и носки, которые Рудольф побросал в корзину в ванной.

Кое-что из этого добра эпично зацепилось за дорогущий торт и осталось на нем висеть.

— Это теперь ваше, — отчеканила, обращаясь к любовнице мужа. — Наслаждайтесь!

Лукавить не стану: я была откровенно довольна плодами своих трудов и тем, что произошло дальше.

Поднялся шум и гвалт. При виде грязных трусов (что было хорошо заметно, потому что они были вывернуты наизнанку), повисших на когда-то изящной верхушке торта, украшенной фигурками близнецов, кто-то из взрослых отвернулся, пытаясь скрыть смех. Кто-то — смеялся в открытую, не стесняясь. Были те, кто все это фотографировал, даже снимал на видео — вероятно, ждал продолжения. Дети в основном смотрели молча, непонимающе, открыв рты.

Полина, сидевшая на коленях у Рудольфа, зарыдала. Максим вскочил на ноги, подбежал к торту и стал прямо руками выдирать из него куски, на которые не попало грязное белье, и тут же заглатывать, словно дикий зверь.

Я смотрела на это все и, возможно, должна была испытывать раскаяние и сожаление, но их не было. Да, эти дети не виноваты в грехах своих родителей, но в чем были виноваты мои дочь и сын, раз с ними так поступили? Кто их пожалеет, кто о них подумает?..

Уж точно не их папаша-кобель, который сидел тут, на дне рождения нагулянных детей с таким видом, будто все это было нормально.

Я перевела взгляд на него. Стало даже интересно, какое из чувств в нем победит: жадность по отношению ко мне или любовь к этой женщине и их детям?

Попытается ли он оправдаться, придумать какую-то чушь? Ведь больше не удастся усидеть на двух стульях, больше не удастся отделаться от нас подачкой в виде его официальной зарплаты.

Но Рудольф сидел, как парализованный. Первой очнулась Алёна.

— У вас совесть есть?! — возмутилась она, подходя ко мне вплотную. — Что вы себе позволяете вообще?!

Я спокойно выдержала её гневный взгляд. Ну это же надо — она ещё смеет мне претензии предъявлять, будто то, что тут происходит — в порядке вещей!

Ведь не могла же она не догадаться, кто я?

Я склонила набок голову, посмотрев на неё, как на неведомую зверушку. Громким, чётким, хорошо поставленным голосом ответила:

— А вы?

Всего два коротких слова — а она резко скуксилась, будто поняла вдруг, что если продолжит — сцена разыграется не в её пользу.

А вот я останавливаться отнюдь не собиралась.

— У вас-то совесть есть? — продолжила я так же бесстрастно, с нарочитым любопытством. — Спите с чужим мужем. Родили от него детей. Нагло сидите у него на содержании, зная, что он обкрадывает ради вас законную семью. Не стесняетесь его на родительские собрания отправлять… Как вам, хорошо спится по ночам?

Она стиснула зубы. На лице читались отчаянные попытки найти достойный ответ, но рот она открыть так и не сумела.

Я обвела взглядом собравшихся людей. Они притихли. Кто-то смущённо отводил глаза, кто-то — перешептывался, явно обсуждая услышанное.

Видимо, для всех Алёнушка и её козленочек были приличной семьёй. О том, что пользуется чужим мужем, она, очевидно, предпочитала не распространяться.

— Уходи отсюда, — наконец процедила она, резко переходя с мнимо вежливого «вы» на «ты». — Вон!

— Я-то уйду, — хмыкнула равнодушно, хотя изнутри меня всю колотило. — А ты готовься со своим Рудичкой складываться в общую казну, чтобы деньги мне возвращать за вашу безбедную жизнь.

Рудольф наконец вскочил с места. Я оглянулась на него, испытывая лишь отвращение. Такой смелый был, когда тявкал на меня дома, а тут, на публике, язык в одно место засунул, не зная, как свою кралю защитить!

— Ну хватит! — рявкнул деловито. — Хватит тут устраивать концерт!

Я вопросительно изогнула бровь.

— А у вас тут концерт? Надо же, и кто выступает, помимо двух клоунов?

Я изящно помахала пальцем, указывая на него и его любовницу. Он побагровел, она — побледнела.

Неожиданно из толпы вышла девочка лет трех. Встала прямо передо мной, грозно спросила:

— Ты кто такая?

Я с детьми проработала больше десяти лет. Меня хмуро сведенными бровями было не напугать.

— А ты? — парировала ровным голосом, хотя уже начинала догадываться.

— Я — Стеша!

— А я — Василиса, — ответила ей спокойно.

— Это — мой папа! — ткнула она в Рудольфа. — А ты — плохая, уходи!

Я расхохоталась. Вот оно как. Да он тут времени и семени даром не терял!

— Да ты, я смотрю, Рудольф, просто бык-осеменитель! Пятерых детей настрогал! А может, у тебя ещё где-то с десяток припрятано?

— Так ведь близнецы-то не от него! Алёнка их от другого родила! — выкрикнула вдруг одна из родительниц.

— А ну заткнись! — проревела Алёна и бросилась на женщину.

Они сцепились. Таскали друг друга за волосы, рвали одежду, царапали кожу…

Рудольф помчался их разнимать.

А с меня уже было достаточно — этот визит и так превзошёл все мои ожидания.

Я понимала, что когда Рудольф заявится обратно домой — хорошего ждать было нечего. А заявится он непременно, чтобы отыграться на мне за все, что сегодня случилось.

Скандал был неминуем. Я могла, конечно, попытаться сменить на двери замки или закрыться изнутри, но занятие это было достаточно рисковое и в целом бесполезное. Муж наверняка поднимет шум, соседи вызовут полицию, те станут разбираться, кто хозяин квартиры и чем все это кончится — можно было только гадать.

Нет, у меня имелся совсем иной план. Возможно, неудачный, но не попробовав — не узнаешь. Набрав воздуха в легкие, я сделала один важный звонок.

Детей я ещё перед своим отъездом на день рождения отвела к Лиле — не хотела, чтобы они стали свидетелями потенциального скандала. Знала, как это бывает, когда родители ссорятся не на жизнь, а на смерть, и никому на свете не желала при таком присутствовать, тем более, своим сыну и дочери.

Была уверена — из Рудольфа теперь неприкрыто хлынет все дерьмо, ведь причин сдерживаться у него уже не было.

И, конечно, оказалась права.

Он явился где-то часа через полтора после меня. Злой, как черт — это было ясно по тому, как он распахнул входную дверь столь резко, что та ударилась о соседскую.

Влетев в квартиру, бешено вращая глазами, он отыскал меня взглядом — я сидела в зале — и рявкнул:

— Что, довольна собой, гадина?!

Я молча ждала продолжения.

— Так вот, и я доволен! — продолжил он орать. — Наконец избавлюсь от твоей опостылевшей рожи и от этих сраных детей твоих!

Я презрительно усмехнулась.

— То ли дело, конечно, дети Алёнушки! — парировала зло. — От другого мужика! Как тебе, глядя на них, нравится думать, что другой мужик её имел? А может, до сих пор имеет?

Показалось, что его глаза раздулись от гнева настолько, что сейчас просто лопнут.

— Заткнись! — рявкнул он так, что даже голос охрип, и помчался в спальню.

Я прошла за ним следом. Он швырял на пол вещи, вот только не свои… а мои.

Но я была к этому готова.

Заметив меня, он выпрямился и гаркнул:

— Забирай свое барахло и пошла вон!

Весьма вовремя за моей спиной раздался голос…

— Ну-ну, не так быстро, Рудольф.

Глаза Рудольфа метнулись мне за спину.

Сначала его взгляд сделался испуганным, но вскоре вновь обрёл былую уверенность. Очевидно, у него не было сомнений в том, на чью сторону встанет человек, что стоял позади меня.

У меня, в свою очередь, никакой уверенности в том, что будет дальше, не было. Был лишь шанс. Лишь надежда. А ещё — желание, чтобы этот человек из первых уст, лично услышал, как относится Рудольф к своей семье.

И он услышал. А что из этого последует… Я не знала.

— Что ты тут делаешь… папа? — спросил Рудольф, натягивая на лицо безмятежную улыбку.

Ну прямо ни в чем не повинный агнец божий. Вот только все то время, что Рудольф на меня орал, его отец находился у нас на кухне и все слышал.

Я отошла в сторону — так, чтобы видеть лица обоих мужчин.

Свекор нахмурился. Смерил сына тяжёлым взглядом. С присущей ему сдержанностью, даже сухостью, ответил:

— Василиса позвонила, сказала, что у вас тут какие-то проблемы.

Рудольф усмехнулся — нагло, самоуверенно.

— Нет у нас никаких проблем. Просто она собирает свои манатки и сваливает отсюда вместе с детьми.

Я ожидала, что он именно так и поступит. Понимала, что нахожусь в проигрышном положении. И что единственный человек, который может хоть как-то мне помочь — это, как ни парадоксально, отец моего мужа.

Если, конечно, посчитает нужным это сделать.

Свёкор заложил руки в карманы своих идеально отглаженных серых брюк, спокойно поинтересовался:

— И по какому поводу Василиса с детьми должна, как ты выразился, отсюда свалить?

Рудольфу явно не понравился тон отца. Улыбка сползла с его лица, сменившись недовольной, злобной миной.

— А по такому, что они мне тут больше не нужны! Теперь здесь будет жить моя настоящая семья!

Антон Андреевич сложил на груди руки, качнулся задумчиво с пятки на носок…

— Вот как… настоящая? А твоя законная семья — надо полагать, поддельная? У тебя есть повод подозревать, что детей Василиса родила не от тебя? Или в чем причина твоего поведения, что-то я не могу понять?

Я видела, как Рудольф заводится буквально на глазах. Как неудобные вопросы отца, заданные спокойным, уравновешенным тоном, все сильнее выбивают его из колеи.

— Причина в том, что я люблю Алёну и хочу жить с ней! Все, точка! Какие тебе ещё нужны объяснения?!

— Ах, Алёну… ту самую, надо полагать? — поинтересовался Антон Андреевич.

Ту самую… Я внезапно ощутила, как мои внутренности буквально скрутило от мелькнувшей в голове догадки…

Которую Рудольф тут же практически и подтвердил.

— Да, ту самую! И что?! У нас с ней общий ребёнок!

— И двое чужих, — прокомментировала я насмешливо. — Но ты ведь, Рудольф, настоящий герой! Даже если она тебе в подоле ещё троих чужих детей принесёт — все стерпишь, все примешь! Вот это любовь!

— А ты вообще заткнись! — гаркнул он, окончательно выходя из себя.

— Рот будешь Алёне своей затыкать, на которую кучу денег из семейного бюджета слил, а на меня гавкать не смей, — отчеканила холодно.

Рудольф сморщился, ясно показывая, что ему все эти разговоры надоели. Стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, он процедил:

— Короче, меня достало это все. Нечего тут обсуждать! Квартира моя, так что я решаю, кто тут будет жить!

Я внутренне напряглась, стараясь внешне этого не показывать. Главные слова были произнесены и от того, что сейчас ответит свёкор, по сути, зависело все дальнейшее.

Он посмотрел на сына немигающим взглядом. Ясно, чётко произнес…

— Ну, допустим, квартира не твоя, а моя.

— Но ты купил её для меня! — проорал Рудольф. — И я её унаследую рано или поздно, так что она — моя!

Я неверяще покачала головой, издав презрительный смешок. Ну он бы ещё отцу прямым текстом смерти пожелал!

— Я купил её для твоей семьи, — строго проговорил Антон Андреевич. — А это Василиса, Паша и Карина. А не какая-то посторонняя девка!

— Выбирай выражения, когда об Алёне говоришь!

— Что-то ты их сам не выбирал двенадцать лет тому назад!

Рудольф смотрел на отца, как взбесившийся бык, готовый накинуться и забодать. Но Антона Андреевича таким было не запугать.

— Значит, так, — постановил он. — Не думал я, что воспитал такого человека. Мало того, что бессовестного, так ещё и безмозглого. Хочешь к Алёне своей идти — иди, но тогда тебе и вещи собирать. Василиса с детьми останутся жить здесь.

Рудольфа перекосило, лицо его исказилось в гримасе ненависти столь сильно, что стало едва узнаваемо.

— Ты, вообще-то, мой отец! Ты должен на моей стороне быть!

— Я и был. Хотя предупреждал тебя — не стоит торопиться с женитьбой! Но ты решил, что тебе пора, что нужна семья. Я тебя поддержал, купил квартиру, чтобы вам было где жить. А теперь что же? Семья уже не нужна, оказывается? Поиграл да выбросил?

Рудольф багровел все сильнее, слушая эту отповедь.

— А если бы я с тобой так поступил? — продолжал Антон Андреевич. — Нашёл бы новую жену, принял ее детей, родили бы мы еще своего общего ребёнка… а тебя, как ненужного… или как ты там сказал — сраного? — на улицу выкинул. Как считаешь, так и надо было сделать?

Рудольф тяжело дышал. В конце концов он, запинаясь, едва выговаривая слова от бешенства, бросил…

— И без твоих… подачек… проживу!

И просто выбежал из квартиры.

Антон Андреевич немного постоял на месте, словно пытался собраться с мыслями, переварить все произошедшее… Теперь, когда Рудольфа тут не было, на его лице проступили неприкрытые усталость и разочарование.

— Пойдём на кухню, поговорим обо всем этом, — предложил он. — И я тебе мастера вызову, чтобы замки сменил.

Алёна злилась. Злилась так сильно, что стали болеть зубы от того, как она безотчетно их стискивала, думая обо всем, что сегодня произошло.

Ну как Рудольф умудрился так проколоться? От него только и требовалось, что не спалиться перед женой!

Алёну полностью устраивала такая жизнь, какая была до этого дня: Рудольф находился у неё только днем, был занят работой и помогал с детьми. Алёна совсем не горела желанием, чтобы он поселился у неё насовсем!

На кой черт ей это надо? Она не планировала его кормить, поить и вообще как-либо обслуживать. Хлебнула она уже однажды такого счастья — хватило по горло!

Ещё один мужик, который будет от неё что-то требовать, в частности — пресловутого «семейного уюта», ей был совсем ни к чему.

Есть женщины, созданные для того, чтобы прислуживать — как, например, жена Рудольфа. А она, Алёна, была выше всей этой бытовухи, она и для детей не готовила — просто заказывала еду на дом, а уж вокруг Рудольфа и подавно плясать не планировала!

Алёна осклабилась, недовольно поморщилась, глядя на себя в зеркало. Чёртова эта супружница Рудольфа — как там её звали вообще? — припёрлась, устроила скандал, довела её, Алёну, до драки!

Теперь у неё на лице красовались царапины, которые не факт, что удастся замазать тоналкой. А значит — с таким лицом выйти сегодня в ночную смену она не сможет!

Алёна пододвинула к себе тональный крем, принялась злыми, резкими движениями вбивать его в кожу…

Чёртовы мужики! Ни в чем на них положиться нельзя, даже если ничего особо сложного и не просишь!

Алёна никогда не намекала любовнику на то, что тот должен уйти от жены. Она даже не интересовалась его благоверной, потому что прекрасно знала, что та ей вообще не конкурентка. Рудольф был только от неё, Алёны, без ума, она могла вертеть им, как угодно, получала от него все, что хотела и не склоняла к тому, что ей было совсем не нужно.

А что теперь? Алёне оставалось лишь надеяться, что у Рудольфа хватит ума как-то успокоить жену, наобещать ей, что больше не изменит и от души навешать лапшу о том, что хочет сохранить семью.

Многие бабы, как правило, боятся остаться одни и мужику достаточно лишь прощения попросить — и они дают ему шанс, потому что всеми силами держатся за его штаны. Были ещё такие, кто сохранял семью ради детей: Алёну это смешило, даже вызывало презрение.

Дуры недалекие! Жить надо только ради себя, а не ради детей. Жизнь у женщины всего одна — другой не будет, чтобы тратить её так бездарно! Но ей было только на руку, если жена Рудика окажется из таких же вот трусливых, глупых, по-идиотски жертвенных овец.

Тем более, что на фоне Алёны она была просто бледной молью. Ей найти нового мужика будет гораздо сложнее, с двумя-то детьми в придачу!

Алёна вздохнула. Как же все хорошо складывалось до недавнего времени! А если этот осел все же разведётся…

Алёна замерла, так и не донеся до лица кисть. Она мысленно высчитывала, что останется от его дохода, если он будет платить алименты на детей…

Эта перспектива ей совсем не понравилась.

Впрочем, что толку сейчас об этом думать? Проблемы надо разгребать по мере их поступления.

Закончив макияж, Алёна посмотрела в зеркало, чтобы убедиться, что выглядит прекрасно. Царапины, конечно, никуда не исчезли, но мастерский макияж спасал. А учитывая специфику её работы… никто их и не разглядит под слоями пудры, румян, консилера и тональника.

Затем она кинула взгляд на часы… Скоро придёт соседка, чтобы посидеть с детьми, пока Алёна будет на работе.

— Мам! Мам! — раздалось за дверью.

Она закатила глаза. Ну что там ещё случилось?!

Открыв дверь — без её разрешения дети никогда не смели входить в спальню матери, даже если было не заперто — она обнаружила за порогом сына. Лицо его было искажено болью, руками он держался за живот.

— Что такое? — поинтересовалась она обеспокоенно.

— Живоооот, — простонал Макс.

— Ну вот зачем ты этот торт чёртов руками ел?! — проворчала она.

— Я хотел попробовать хоть кусочек! Пока злая тётка не испортила его насовсем!

Алёна вздохнула, взяла сына за руку и повела к аптечке, чтобы найти лекарство.

Порылась там, выбирая между двумя разными препаратами, в итоге решила дать оба — хоть что-то, поди, да сработает. Ей совсем не улыбалось пропустить смену из-за того, что сын приболел. А Анфиса, соседка, наверняка откажется сидеть с больным ребёнком — такое уже бывало раньше.

Ещё и Стефания дулась. После всего, что случилось днем, младшая долго ревела и требовала ответа насчёт того, что за противная тётя испортила праздник и почему над ними все смеялись. Алёна предоставила Рудольфу объясняться самому — в конце концов, это его жена была виновата — но его объяснения дочь, видимо, не удовлетворили.

Да и плевать. Пусть там сидит в углу и дальше щеки дует, Алёне было некогда вокруг неё плясать.

— Посиди-ка немного, пусть таблетки улягутся, — проговорила Алена, усаживая сына на диванчик в кухне. — А я тебя поцелую, чтобы быстрее прошло.

Она только наклонилась, чтобы чмокнуть Макса в лоб, как именно в этот момент в дверь позвонили.

Наверняка пришла Анфиса. С этими мыслями Алёна и направилась в прихожую, и, не заглядывая в глазок, открыла дверь.

О чем тут же и пожалела.

— Ну, здравствуй, дорогая, скучала по мне? — промурлыкал знакомый голос.

Она отшатнулась, попыталась захлопнуть дверь…

Но он стремительно выставил вперёд ногу.

— Негостеприимно с твоей стороны, куколка, — усмехнулся мужчина. — Я ранен в самое сердце таким приёмом!

Алёна собиралась уже послать непрошеного гостя куда подальше, но его взгляд вдруг нырнул ей за плечо…

Ухмылка на его лице стала ещё шире.

— А это кто у нас? Не соврала, значит, твоя подружка, и ты обзавелась ещё одной лапочкой-дочкой?

Свёкор быстрым, уверенным шагом проследовал на кухню, я — неторопливо пошла за ним, укладывая в голове все, что увидела и услышала.

Казалось, этот бой остался за мной: Антон Андреевич встал на сторону внуков. Но все же я не могла отмести полностью тот факт, что Рудольф его сын, причём сын единственный и совсем отворачиваться от него отец вряд ли станет.

Как знать — может, он в итоге передумает и попросит нас с детьми собрать вещи? Ничего исключать было нельзя. Ко всему следовало быть готовой.

— Хотите чаю? — поинтересовалась вежливо, когда свёкор присел за стол, держа при этом спину безупречно ровной.

Он едва мазнул по мне взглядом, коротко покачал головой…

— Не до чаев сейчас, Василиса. Присядь, обсудим все толком.

Я покорно села напротив. Двенадцать лет брака за плечами — а отец мужа все ещё оставался для меня загадкой.

В наши с Рудольфом дела он никогда не лез — ни советом, ни делом. Было очевидно, что он придерживается той позиции, что взрослый сын должен сам отвечать за свою жизнь и свою семью. Внуков Антон Андреевич, тем не менее, навещал регулярно: как минимум раз в неделю. И Паша, и Карина его любили, несмотря на некоторую эмоциональную отстранённость деда.

Я понимала, что Антон Андреевич не тот человек, у которого вся душа — нараспашку. Он был сдержан, вдумчив и, казалось, тщательно взвешивал каждое слово прежде, чем произнести его вслух.

Что нельзя было сказать про Рудольфа — из него все дерьмо буквально хлестало наружу, и слов он при этом не выбирал, что я сегодня в полной мере и увидела.

— Ты мне вот что скажи, Василиса, — проговорил Антон Андреевич после паузы. — Что ты намерена дальше делать?

Я усмехнулась.

— Рудольф назвал наших детей сраными и хотел нас всех выставить из дома — как вы считаете, Антон Андреевич, что я буду дальше делать? Конечно же, подавать на развод.

Свёкор покачал головой, словно сам с собой вел какой-то внутренний диалог и не мог прийти к единому мнению. Его пальцы безотчётно подхватили лежавшую на столе чайную ложечку, беспомощно её повертели…

Наконец он тяжело вздохнул.

— Что ж, не могу тебя осуждать. Тем более, что Рудольф сам ясно дал понять свои приоритеты.

Он поджал губы, немного пожевал их и неодобрительно добавил:

— Я удивлён, что он уже давно не ускакал, как болван последний, к этой своей Алёне, тем более, раз она ему родила ребёнка…

Я приоткрыла рот, чтобы ответить, но он проговорил первым…

— Он ведь на ней даже жениться хотел, дурак такой. Попросил у меня денег на кольцо, пошёл предложение делать…

Антон Андреевич махнул рукой, словно пытался отогнать от себя воспоминания.

А вот меня они накрыли с головой. Так, что даже дышать стало трудно. В районе солнечного сплетения что-то зажалось, защемило, скрутило…

С губ сорвался горький смешок. Я повертела на пальце свое помолвочное кольцо, стянула его и положила на стол перед свекром.

— Это кольцо?

Он едва посмотрел на украшение и тут же отвёл взгляд в сторону. Вслух не произнес ни слова, но это и не требовалось. Ответ крылся в самом его молчании.

Было больно так, что хоть вой, хоть кричи…

Но я знала от боли лишь одно средство: необходимость сосредоточиться на чем-то действительно важном. И я заставила себя вернуться мыслями к одной вещи…

— У Рудольфа была причина со мной не разводиться. Очень такая… увесистая причина, — проговорила глухо, с прорвавшейся наружу горечью.

Антон Андреевич поднял на меня взгляд. Этот разговор давался ему нелегко, но он никогда бы не признал этого вслух. Свёкор был из тех мужчин, что любую жалобу считают за слабость.

— Чего ещё я не знаю о своём сыне? — поинтересовался коротко.

Я открыла свой телефон, на котором были копии документов с тайного телефона Рудольфа, пододвинула его к Антону Андреевичу…

Лаконично, сухо, без лишних эмоций пояснила:

— Рудольф тайком от меня открыл ИП — его спокойно можно совмещать с работой по трудовому договору. На его втором телефоне, который он от меня прятал, я нашла выписки из ЕГРИП и с расчётного счета в банке. Ему туда приходили такие суммы…

Я сделала глубокий вдох, борясь с отвращением, и продолжила:

— В общем, становится очевидным, что Рудольф боялся, что информация о том, что он ИП, всплывет при разводе и ему придётся на двоих детей отстегивать такие алименты, которые и в сравнение не шли с тем, что он получал на обычной работе и на что щедро нас всех содержал, как он любит говорить. Я полагаю, что и Алёне нравилось, что все деньги с предпринимательской деятельности он тратит на неё, и она наверняка понимала тоже, что алименты сильно ударят по её кормушке, вот и не горела желанием заполучить себе целиком и полностью такое сокровище, как Рудольф.

Антон Андреевич некоторое время посидел молча, блуждая взглядом по документам на моем телефоне. Стиснув зубы, склонился ближе к экрану, стал изучать все тщательнее…

— Плохого я человека воспитал, — выдохнул наконец. — Сам в этом, наверно, виноват. Ты ведь знаешь — Рудольф без мамы рано остался… а я человек такой… неласковый. Не хватало ему, наверно, любви, тепла какого-то человеческого… Может, и стоило мне жениться снова, а я побоялся — вдруг не поладит другая женщина с моим сыном? Вроде, и как лучше хотел… а вышло вот что.

Кажется, это была самая длинная речь, которую я только слышала от свёкра за все эти годы.

Он немного помолчал, добавил…

— Мне кажется, он и в Алёну-то вцепился так в поисках долгожданной ласки, что ли… Вот и торопился с ней семью создать, а у неё приоритеты другие были…

Антон Андреевич поморщился, легонько хлопнул ладонью по столу…

— Ладно, это дела былые. А проблемы нам надо решать нынешние.

Я молча ждала продолжения. Короткое слово «нам» всколыхнуло внутри робкую надежду.

— Значит, вот что, — решительно продолжил свёкор. — Во-первых, чтобы Рудольф тут больше павлином не ходил, я эту квартиру перепишу на Пашу и Карину. Во-вторых, тебе нужен хороший адвокат. Сам я помочь тебе не смогу — у меня специализация другая, но человека толкового посоветую. Дети сейчас где?

— У соседки. В гостях.

— Вот и хорошо. Замки мы сейчас поменяем, а дальше…

Он встал, неловко похлопал меня по плечу, желая, видимо, выразить поддержку, подбодрить…

— А дальше наладится все как-нибудь, — договорил нарочито бодро.

Около тринадцати лет тому назад

Сердце бахало по ребрам, словно молот по наковальне. Рудольф сам себя ненавидел за то, что так откровенно, неприкрыто нервничал — ему казалось, что подобные эмоции мужчине не к лицу.

Пытаясь успокоиться, сделал глубокий вдох. Тут же поморщился, потому что букет белоснежных роз все равно нервно плясал в дрожащих руках. Он сжал его крепче, пытаясь подавить этот недостойный мужика тремор.

Ещё не хватало, чтобы Алёна это заметила и поняла, как он волнуется! Будто мальчишка какой-то, что впервые девушку на свидание приглашает! А ведь ему уже давно не пятнадцать, ему уже почти двадцать три года!

Он сделал глубокий вдох и вошёл в хорошо знакомый подъезд. Когда позвонил утром любимой, чтобы назначить встречу, она пригласила его к себе домой — сказала, что ночует сегодня одна.

И Рудольф счёл это за добрый знак. Понял, что сейчас самое время, чтобы наконец сделать решительный шаг, о котором думал уже несколько месяцев…

Выйдя из лифта на заветном этаже, Рудольф оправил рубашку, проверил, как выглядит букет, нащупал в кармане брюк квадратную коробочку…

Протяжно выдохнул, словно с воздухом пытался изгнать из собственного нутра нервозность.

Нажал на дверной звонок.

Алёна открыла быстро. От её свежей, неповторимой красоты перехватило дыхание. Едва успокоившееся сердце снова пустилось вскачь, а из глотки не удалось вытолкнуть даже короткого «привет»…

— Это мне? — улыбнулась Алёна, опуская взгляд на пышный букет роз. — А в честь чего?

Рудольф так растерялся, что даже не сразу сообразил вручить ей цветы.

Черт, черт, черт! Ну точно, как глупый подросток!

Собравшись с духом, он наконец протянул ей букет, улыбнулся и сказал:

— Тебе, конечно. И можно я хоть зайду для начала?

Она рассмеялась и на душе тут же стало хорошо. Рудольф вошёл в квартиру, закрыл за собой дверь…

И понял, что больше терпеть не может. Рухнув перед Аленой на колени, он едва сумел вытащить из кармана коробочку с кольцом — собственные пальцы казались ужасно непослушными — и выдохнул:

— Алён, я люблю тебя. Так люблю… Выходи за меня замуж!

На её лице отразился ужас. Сердце у него в груди замерло, застыло — показалось даже, что оно вовсе забыло, как биться…

Это была совсем не та реакция, на которую он рассчитывал.

— Рудичка, — наконец произнесла она неловко. — Встань, пожалуйста.

Но он не мог. Все тело одеревенело, отказывалось ему подчиняться.

С тяжёлым вздохом она добавила:

— Хотела попозже тебе сказать, но раз уж так получилось… Меня одно столичное агентство пригласило к себе — я им очень понравилась! Я уже и билет на поезд купила… Завтра уезжаю. Подумала, что как раз сможем эту ночь вместе провести, попрощаться…

Язык отказывался его слушаться, когда он растерянно пробормотал:

— А как же… я… мы…

Она наклонилась, дёрнула его на себя, помогла подняться. Горячо проговорила…

— Рудик, это же мечта всей моей жизни! Это мой шанс! Я наконец смогу стать настоящей моделью! Покорю столицу, а потом — вообще весь мир! Буду ходить по подиумам в Милане, Париже, Нью-Йорке, ты только представь!

Её голос дрожал от восторга. А он ничего не хотел представлять. Он с ужасом понимал, что его в её планах на жизнь никогда и не было.

— Я думал… у нас семья будет. Что ты… любишь меня.

Он произнес последние слова и сам себе показался бесконечно жалким… беспомощным.

Он всего лишь хотел, чтобы его кто-то любил. Разве это так много?..

— Рудик, прости, но…

— Но ты меня променяла. На подиумы эти свои… и прочую хрень, — зло перебил он. — Что ж… надеюсь, ничего у тебя не получится. И ты ещё обо мне вспомнишь! И локти будешь кусать, и жалеть, что так поступила!

Он гневно вырвал у неё из рук букет — не хотел, чтобы тот у неё оставался — и, выскочив из квартиры, не вызывая лифта, сбежал по лестнице вниз.

Сам себе едва отдавал отчёт в том, куда направлялся. Он то брел, то начинал бежать. Ветер хлестал его по щекам, но не мог ни остудить, ни успокоить воспаленного отказом и обидой сердца…

Да пошла она к черту! Он другую найдёт и на ней женится! Да! Женится вообще на первой попавшейся девушке! Вот прямо сейчас возьмёт и выберет кого-то из прохожих!

Рудольф стал озираться по сторонам. Взгляд упёрся в одинокую женскую фигурку. Девушка стояла, всматриваясь в табличку на одном из домов. Она была облачена в длинное светлое платье, пышная юбка которого порхала на ветру, как бабочка…

Подходя ближе, Рудольф отметил миловидное лицо, длинные, тёмные волосы, что блестели на солнце, как шёлк. Конечно, далеко не такая красивая, как Алёна, но…

Был в ней какой-то свой, особый шарм.

— Девушка! — позвал он, оказавшись совсем близко.

Она обернулась. Синие глаза посмотрели на него с любопытством и легким недоумением.

Он порывисто протянул ей букет.

— А выходите за меня замуж!

Её брови взлетели вверх от удивления. А следом она… рассмеялась.

— Это розыгрыш какой-то? — поинтересовалась мягким, глубоким голосом.

— Ни в коем случае! — запротестовал он.

— И сколько девушек вам уже отказали?

Одна. Самая главная. Но этого он вслух говорить не стал.

— Вы первая, кому я решил предложить, — проговорил вместо этого Рудольф. — И, надеюсь, вы мне не откажете. По крайней мере, сразу! Просто дайте мне шанс — вдруг я вам понравлюсь?

Она усмехнулась.

— Ну и как же вас величать, жених?

— Рудольф.

— А я — Василиса…

Она всего лишь произнесла своё имя, а он в тот момент почему-то твёрдо решил…

Он и в самом деле на ней женится.

Любимые читатели, следующая глава выйдет 2го июля

А пока приглашаю вас заглянуть в прекрасную новинку от Полины Рей

Я беременна от вашего мужа

— Я не понимаю, что случилось с Вадиком, но сейчас он очень отстранился от меня и нашей старшей дочери.

Невысокая рыжеволосая незнакомка положила руку на аккуратный живот и улыбнулась мне во все тридцать два. Веснушчатое лицо ее стало каким-то простецки неприятным.

— Он все ждёт, когда ваш сын сделает дарственную на тот дом. Но, наверное, уже не дождётся. Вы не могли бы с ним поговорить? Сказать ему, что раз у вас всё давно кончено, то ему нужно нести ответственность за нашу дочь и будущего сына?

От шока у меня даже во рту пересохло, а язык прилип к нёбу. У нас все кончено? Вадим ждёт, когда Лёня сделает дарственную? Но мы ведь с ним официально женаты и разводиться не собираемся. Господи, что происходит?

— А кто вы вообще такая? — выдавила я из себя, уже прекрасно понимая, что творится.

— Я жена вашего мужа, — уверенно ответила рыжая абсолютную чушь. И добавила: — Мы с ним обвенчались пару лет назад. Вадик же пробивной, он смог договориться…

Рудольфа било мелкой дрожью.

Сидя в машине, он, прикрыв глаза, размеренно дышал, пытаясь унять сумасшедшее сердцебиение. На смену гневу постепенно приходили стыд и растерянность.

Он всегда был вспыльчивым — такой уж достался характер. Мог быстро разозлиться и так же быстро — остыть.

Вася всегда умела в таких ситуациях разрядить обстановку умелой шуткой и все его раздражение как рукой снимало.

Но теперь Вася была той, на кого была направлена вся его злоба, весь гнев. Краем сознания Рудольф понимал, что это неправильно, несправедливо, ненормально, но…

Ему нужен был кто-то, кого он мог винить в том, что, на самом-то деле, был глубоко несчастен внутри.

Рудольф пустым взглядом смотрел, как по двору носится счастливая детвора под заботливым присмотром родителей. Когда-то он думал, что сам станет отцом, который станет лепить со своим ребёнком песочные замки, играть в футбол, а если появится девочка — будет заплетать ей смешные косички…

Дети у него и в самом деле появились. Не от той женщины, о которой он мечтал, но Рудольфу много лет казалось, что он полностью счастлив.

Пока снова не встретил Алёну…

Четыре года тому назад

— Рудичка! Это ты?!

Рудольф обернулся на смутно знакомый голос. Прежде, чем успел толком осознать то, что видят глаза, Алёна бросилась ему на шею, крепко обняла и поцеловала в щеку… едва не задев его губы своими.

— Боже, ты так возмужал, — восхитилась она, отстранившись и восторженно оглядела его с головы до ног, беззастенчиво проведя по его рукам своими ладонями. — Стал ещё лучше, чем прежде! И ты, как я посмотрю, сделался сластеной?

Она улыбнулась, кивая на пакет в его руках. Там были пирожные, которые обожала Карина. Каждый вечер после работы он заходил в эту кондитерскую, чтобы порадовать дочь.

Ему следовало ответить Алёне, что эти сладости — для его маленькой дочки, но…

Он почему-то не смог. Почему-то не хотел, чтобы Алёна узнала, что у него есть семья. Хотя именно ей он так отчаянно желал отомстить в тот день, когда встретил Василису.

А теперь… почему-то испугался, что Алёна исчезнет, как только он упомянет о своем ребенке.

Рудольф ощутил себя предателем по отношению к своим близким, но…

Правды так и не сказал.

Просто неопределённо пожал плечами в ответ на её реплику.

А Алёна, тем временем, по-свойски подхватила его под руку, буквально на нем повиснув, и проворковала:

— Боже, так хочется с тобой поговорить обо всем на свете! Слушай, я сейчас свободна, давай зайдём в тот ресторанчик неподалёку и посидим немножко?

Он должен был отказаться. Должен был сказать, что торопится, что дома его ждут жена и дети. Он должен был…

Но поступил совсем иначе. Со стыдом посмотрев в последний раз на несчастные пирожные в своих руках, он повёл Алёну в ресторан…

Они устроились за столиком у окна. Алёна изящным движением откинула назад копну своих светлых, по-прежнему густых и длинных волос, и, подавшись к нему ближе, выдохнула:

— Ну же, милый, рассказывай скорее, как ты жил все это время? Чем сейчас занимаешься?

Совесть шевельнулась внутри жалящей змеей, требуя, чтобы он сказал о Василисе и детях, но вместо этого Рудольф неожиданно произнес нарочито безразличным тоном:

— Да нормально все, знаешь… Вот ИП открыл на днях.

Об этом он пока не говорил даже своей жене — сам толком не знал, что выйдет из этой затеи. А вот Алёне сказал…

И, если не пытаться соврать самому себе, то Рудольф понимал, почему так поступил — он хотел покрасоваться перед Алёной, показать ей, каким успешным и счастливым стал без неё…

— Ооо… и каким же бизнесом ты занимаешься? — поинтересовалась она, глядя на него так, будто он был не ИП, и самым настоящим супергероем.

Ему льстило её внимание, её восхищение, её восторг от всего, что он говорил. Она слушала его, едва не заглядывая ему в рот.

Рудольф охотно ей все рассказывал. А когда закончил свою речь, пригубил немного из бокала, и, словно между делом, спросил:

— Ну а ты? У тебя все как сложилось?

Она мигом отвела в сторону глаза. Даже руки спрятала под стол, будто пытаясь стать незаметной, невидимой…

— А я… — наконец выдохнула она. — А я… я все эти годы жалела о том, что бросила тебя тогда…

Она произнесла эти долгожданные для него слова — и внутри у Рудольфа словно плотину прорвало.

С этого момента пути назад уже не было.

Настоящее время

На первый взгляд, его мечта сбылась — ничего у неё без него не сложилось. И тайная жизнь на две семьи, которую он стал вести, была, словно… закрытие давнего гештальта.

Он любил Алёну, обожал, и каждый день боролся с искушением бросить ради неё все на свете.

Останавливали лишь мысли об алиментах: с его доходами по ИП за двоих детей пришлось бы платить в два с лишним раза больше того, что он давал семье сейчас.

Так он, по крайней мере, оправдывал собственное бездействие. Но где-то глубоко внутри, если приглядеться, под слоем жадности крылось кое-что ещё…

Страх. Неуверенность…

Алёна уже подвела его однажды. Где гарантия, что если ради неё он бросит семью и вляпается в огромные алименты, то она не кинет его снова?..

И каждый день он возвращался к своей нелюбимой семье, взращивая в себе все больше отвращения и раздражения по отношению к ним.

Он пытался ненавидеть их, потому что это было проще, чем признать собственные низость и трусость.

Он винил жену и детей в том, что не может быть с любимой женщиной, но в глубине души сознавал…

Что они — его последнее пристанище. И если с Алёной все пойдёт не так… у него останется хотя бы его привычная жизнь.

Ведь Алёна даже не пыталась увести его из семьи.

Она делала вид, что не хочет от него подобной жертвы. Он — убеждал себя в том, что благодарен ей за это…

А в сухом остатке он до чёртиков боялся остаться один. Ни с чем.

Смахнув со лба выступивший пот, Рудольф заставил себя снова разозлиться на жену. Ну какая стерва! Настроила против него его же отца!

Такого предательства Рудольф не ожидал. Папа был для него примером, кумиром, единственным ориентиром…

Но он от него отвернулся. И плевать! Не нужны ему отцовские нотации. Теперь он сможет жить так, как хочет!

Заводя машину, Рудольф говорил себе, что должен чувствовать себя счастливым и свободным, но вот ведь какая дрянь…

Почему-то не чувствовал.

К моменту, как доехал до дома Алёны, Рудольф уговорил себя, что все случилось к лучшему.

Выходя из лифта, он нацепил на лицо улыбку, думая о том, как обрадует любимую тем, что теперь они больше не расстанутся… и все ночи проводить будут тоже вместе.

Но улыбка живо сползла с его губ, как только он повернул к знакомой двери.

Там стоял какой-то мужик. Засунув руки в карманы джинсов, этот тип расслабленно опирался на стену и говорил с его женщиной…

Ни о чем больше не думая, Рудольф подлетел ближе, пихнул этого козла в плечо и гаркнул:

— Ты кто ещё, нахрен, такой?!

В ушах бешеным водопадом шумела кровь. Она стучала по вискам, кипела в венах, заглушая все мысли, все чувства. Все, что в нем осталось в тот момент — только инстинкты. Только желание на ком-то выместить свою злость, разочарование, гнев.

Психическое напряжение последних часов, когда в столь короткий промежуток времени случилось столько всего дрянного, что разрушило всю его привычную жизнь, требовало выхода. И Рудольф видел сейчас в этом непонятном типе только грушу для битья, только возможность выплеснуть на кого-то все, что болело внутри него.

Когда этот урод повернулся к нему в ответ на тычок, Рудольф кинулся на него снова, словно бык на красную тряпку. Но стоило лишь занести кулак, как тип молниеносно перехватил его руку, сжал её пальцами, как клещами, и с презрением отбросил от себя.

— Ты чего, мужик, нормальный вообще? — поинтересовался так спокойно, будто был свято уверен в том, что имеет полное право находиться здесь, у квартиры любимой женщины Рудольфа.

Рудольф не стал отвечать, не стал задавать новых вопросов. Просто расправил плечи, готовясь снова накинуться на эту гору стальных мышц, но тут…

Между ними влезла Алёна.

Вцепилась в воротник его рубашки, попыталась встряхнуть…

— Рудик, ты чего?! Человек просто квартирой ошибся! Я ему объясняла, как пройти в нужный корпус!

Рудольф смотрел на её губы, которые выговаривали знакомые слова, но едва воспринимал их смысл. Переведя взгляд на типа, заметил, что тот как-то странно ухмылялся, словно все происходящее его неимоверно забавляло.

Рудольф сжал зубы. Руки Алёны, лежавшие на его груди, постепенно успокаивали, усмиряли запредельное сердцебиение…

В какой-то момент она обернулась к непонятному типу, проговорила…

— Я вам, вроде бы, все объяснила. Думаю, доберётесь. Если опять заблудитесь — спросите у кого-нибудь на улице, вам подскажут.

Её голос звучал как-то странно: холодно, но одновременно — напряжённо, с нажимом. Рудольф нахмурился, пытаясь понять, почему его это так цепляет, тревожит…

Тип, тем временем, насмешливо хмыкнул. Отсалютовав Алёне, коротко ответил:

— Благодарствую за объяснения.

После чего, снова заложив руки в карманы джинсов, ленивой походкой пошёл прочь.

Рудольф смотрел ему вслед со странным чувством: вроде бы мерзавец свалил и он должен чувствовать себя победителем, но…

Легче почему-то не стало. А тип уходил с таким видом, будто делал огромное одолжение…

Рудольф схватился за стену, согнулся пополам и шумно выдохнул. Энергия, что кипела в нем несколько минут назад, подогреваемая гневом и страхом, теперь иссякла, оставив после себя лишь пустую, обессиленную оболочку.

— Папочка! — донёсся до него голос. — Ты плишёл!

Рудольф поднял глаза. За порогом квартиры стояла Стефания. Как долго она тут была? Что слышала?

Эти вопросы промелькнули в голове, но не вызвали уже никаких эмоций.

— Пришёл, — коротко отозвался Рудольф.

Перевёл взгляд на Алёну. Говорила ли она правду? Он не знал. Верил ли он ей? Не знал тоже, но… очень хотел верить.

Это было проще, чем даже просто представить, что она его снова предала.

— Папа!

Стефания выбежала на лестничную площадку, дёрнула его за штанину, требуя взять её на руки…

Он выполнил это молчаливое требование. Дочь, с совершенно детской непосредственностью, заявила:

— Холошо, что ты плишел. Мне не понлавилмя этот дядя. Он маму куклой назвал.

Рудольф нахмурился. Это ещё как было понимать?

— Объясни, — потребовал отрывисто, посмотрев на Алёну.

И заметил, что она мгновенно вспыхнула от злости.

— Объяснить что? Лексикон какого-то незнакомого мне мужика?! Рудольф, да что с тобой такое?!

— А ещё… — начала было Стеша, но Алёна перехватила у него дочь и, поставив её на пол, строго скомандовала:

— Иди к себе в комнату. У нас с папой важный разговор.

Она жестом показала ему, чтобы наконец вошёл в квартиру. Рудольф закрыл за собой дверь, застыл у порога, словно даже сам не знал, что делать дальше.

— Разувайся — и на кухню, поговорим, — проронила Алёна, исчезая в глубине дома.

Он скинул обувь, пошёл следом. В голове почему-то всплыло, как Василиса всегда требовала, чтобы он не разбрасывал ботинки по прихожей, а ставил их на специальную полку. Он инстинктивно обернулся, посмотрел на брошенную, как попало, обувь… и сразу же отвернулся. К черту! Он наконец избавился от жены и больше она ему — не указ!

Войдя на кухню, он плотно притворил дверь. Алёна стояла у окна, боевито скрестив на груди руки.

— Почему ты вернулся? — сходу приложила его вопросом, которого он совсем не ожидал.

Рудольф неверяще моргнул. Растерянно поскреб щеку…

— А где еще мне быть? Я наконец свободен от жены и мы можем жить вместе! Ты что, не рада?

Черты её лица смягчились, она подошла ближе, обняла его за пояс и, положив голову ему на плечо, тяжело вздохнула.

— Я рада, но как мы все объясним детям? Они думают, что по ночам ты работаешь, а по выходным уезжаешь к их тяжело больной бабушке. А теперь что?

— Алён, родная, ну не раздувай проблему, где её нет, — пробормотал в ответ, касаясь губами её волос. — Скажем, что бабушка умерла, а я теперь не буду так много работать. Они же мелкие ещё, что они там понимают?

Она снова вздохнула, отстранилась от него…

— Ну хорошо, а жить мы все где будем?

Рудольф недоуменно свёл на переносице брови.

— Здесь. Я ведь плачу за аренду квартиры… Мне что же, места не найдётся?

Он произнес последние слова шутливо, но внутри неприятно заскребло.

Алёна покачала головой.

— Рудичка, у нас же трое детей. Мы все не поместимся в этой двушке.

Он раздосадованно выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Ну, снимем новую квартиру! Побольше.

— Рудольф, ты хоть понимаешь, что такое переезд с тремя маленькими детьми?! Я не могу бесконечно мотаться с одной съёмной квартиры на другую!

Он запустил руку в волосы, с силой стянул их, словно так можно было унять начинавшуюся головную боль.

— Ну а что ты хочешь от меня?

Алёна обняла себя за плечи, и этот жест показался ему очень ранимым, уязвимым.

— Нам нужно собственное жилье.

Рудольф тут же вспомнил, как поступил с ним отец. Если бы не эта дрянь Василиса, свое жилье у его новой семьи уже было бы!

Впрочем, он не терял надежды достучаться до своего старика. Пусть остынет, а потом… они ещё поговорят.

Он притянул Алёну к себе. Коротко пообещал…

— Купим. Как только с разводом будет покончено — обязательно купим…

Но в тот момент и не подозревал, что его ждёт дальше.

Несколько недель спустя

Время — странная штука. Иногда оно бежит так, что едва замечаешь, как меняются времена года, а порой — тянется так мучительно и медленно, что кажется, будто это никогда не кончится.

Последние недели стали самыми тяжёлыми в моей жизни. На меня разом навалилось все: уход из школы, заботы с разводом и алиментами, необходимость объяснить происходящее детям и оказать им достойную поддержку…

Порой мне казалось, что я стою, беззащитная, на открытой местности, а в меня со всех сторон летят стрелы. И надо выдержать, выстоять, потому что за спиной у меня самое дорогое, что только может быть — мои дети.

Паша отнёсся к новости об уходе отца из семьи достаточно спокойно. С каким-то недетским смирением, даже — неожиданной мудростью. Возможно, понимал, что это — к лучшему. Возможно, сознавал, что отец был с ним не настолько близок, чтобы безумно по нему скучать.

С Кариной было сложнее. Она стала чаще капризничать, каждый день спрашивала, когда придёт папа…

А я просто не знала, что ей на это сказать, потому что не могла, да и не должна была отвечать за поступки другого человека. Все, что мне оставалось — сказать правду, какой бы гадкой и жестокой она ни была. Потому, не пытаясь смягчить обстоятельств, не выгораживая Рудольфа, не приукрашивая действительность и не давая никаких обещаний за почти уже бывшего мужа, я обозначила все прямо и честно — у Рудольфа была другая семья и он теперь живёт с ними.

Казалось, сделала все правильно, но в душе осталось устойчивое ощущение, что в развале семьи дочь винила именно меня, пусть и не говорила этого вслух.

А я старалась, как могла, разрываясь между детьми и необходимостью давать частные уроки, причём как можно больше и чаще.

Понимала, что нужна сейчас сыну и дочери, как никогда, но при этом должна была заботиться и о том, чтобы нам было, на что жить.

На алименты я подала одновременно с разводом, но такие вещи — дело совсем не быстрое.

Резкий, громкий звук заставил меня вздрогнуть и отвлечься от своих невеселых мыслей — это судья ударил молотком и зычным голосом объявил:

— Следующее заседание назначается на семнадцатое число!

Я устало растёрла ладонями лицо. Это было первое слушание по делу о нашем с Рудольфом разводе.

Послышались звуки возни: собравшиеся постепенно покидали зал заседания.

Я знала, что за моей спиной сидит сын в компании дедушки. Паша уже имел право решать, с кем из родителей останется, потому присутствовал на суде. Карину пришлось снова отвести к Лиле и это, кажется, совсем не обрадовало дочь.

Кто-то похлопал меня по руке. Шумно выдохнув, я посмотрела на своего адвоката. Тезку моего свёкра.

— Все прошло нормально, — попытался юрист меня приободрить. — На первом заседании никогда ничего не решается. Надо быть готовыми к тому, что процесс будет затяжной, особенно учитывая все обстоятельства.

Я смиренно кивнула.

Всё необходимое мы с адвокатом, Антоном, уже предприняли: запросили данные о движении средств по счетам Рудольфа, подали ходатайство о том, чтобы они были заморожены…

На алименты подали согласно закону — одна треть от доходов на двоих детей. Причём алименты на доходы от предпринимательской деятельности мы намерены были получить согласно выручке Рудольфа за год. А сумма там была такая, что становилось тошно от осознания, как этот мерзавец столько времени экономил на своих родных детях.

Сам Рудольф даже не пытался со мной договориться. Казалось, он просто вычеркнул из своей жизни все, что нас связывало все эти годы. И дети не были исключением — он даже ни разу не позвонил никому из них.

Но на суд, тем не менее, явился лично.

И я вскоре поняла, зачем.

Он перехватил меня уже в коридоре.

— Василиса! — окликнул полным именем, которым называл довольно редко, пока мы жили вместе.

А теперь — словно баррикады каждой этой буквой между нами возводил.

Я молча обернулась. Вопросительно приподняла бровь…

Он приблизился. Руки держал в карманах брюк, но я видела сквозь ткань, как он сжимал их в кулаки.

Злился.

— Довольна собой? — поинтересовался бывший муж с кривой усмешкой. — Думаешь, счета мои заблочила и все? Я теперь с голоду умру? Да хрен тебе!

Он наклонился ко мне ближе, добавил уже тише…

— У меня выручка все равно идёт. И ты на неё лапу уже не наложишь! Потому что не имеешь права!

Я чуть откинулась назад, чтобы не видеть его физиономию так близко.

— Это вся ценная информация, которую ты хотел мне сообщить?

Он стиснул челюсти.

— Не вся. Я тебя предупредить хочу. Вздумала ободрать меня вместе со своим адвокатишкой? Советую тебе отвалить и отозвать этот иск…

— Или что?

— Или пожалеешь.

Он произнес это угрожающим тоном, не оставлявшим сомнений, что он что-то замыслил.

Было ли мне страшно? Да. Потому что в этом мерзавце я совсем не узнавала человека, с которым прожила столько лет.

— Ничего я отзывать не буду, — ответила ледяным тоном. — Ты детей своих обокрал в пользу чужих. Я этого так не оставлю.

Он снова оказался рядом, пугающе близко. Схватил меня за предплечье, больно сжал…

— Они мне не чужие! Я их люблю! Люблю, ясно?! А тебя никогда не любил!

Он брызгал слюной, как ядом, но это вызвало у меня лишь усмешку.

— Ты жалок, Рудольф, — ответила спокойно. — Ты кого хочешь убедить — себя или меня? А главное — зачем? Может, затем, что тебе не так уж и сладко живётся с твоими, как ты говоришь, любимыми?

Он разозлился сильнее. Его хватка стала крепче, злее. Я краем сознания отметила, что на этом месте потом, наверно, будут синяки…

— Я тебя предупредил и лучше бы тебе подумать над этим, — проговорил он с нажимом.

Я собиралась ответить, но в этот момент позади раздался спокойный голос:

— У меня для вас тоже совет есть, Рудольф. Отойдите подальше и больше не смейте угрожать моей клиентке, если не хотите ещё один иск вдобавок к тому букету, что у вас уже собрался.

Рудольф резко обернулся к Антону. Я заметила, как гневно ходят желваки на лице бывшего, но он так ничего и не сказал. Презрительно скривившись, отдернул от меня руку с таким видом, будто обжегся, и просто пошёл прочь.

— Ты в порядке? — поинтересовался Антон.

Я коротко кивнула. Болела рука, в которую так зло цеплялся бывший муж, но ещё сильнее — душа.

От того, что именно этому человеку отдала столько лет, любви и тепла.

— Не переживай, — улыбнулся адвокат. — И не с такими экземплярами справлялись.

Я улыбнулась ему в ответ, но внутри образовалось какое-то необъяснимое, но ощутимо тяжёлое и давящее чувство…

И, как вскоре выяснилось — не зря.

Колотило. Колотило так сильно, что дрожь достигала самого сердца, пускала по всему телу ледяные иглы, и Рудольф едва вообще видел, куда идёт, потому что пугающе-белая пелена застилала ему глаза.

На улице стояла гадкая, невыносимо-удушающая жара, а его трясло так, будто голым оказался на морозе.

И во всем этого была виновата его жена.

Практически бывшая жена, если быть точнее. Но эта поправка почему-то вызывала в нем желание досадливо поморщиться.

Рудольф дошёл до небольшого сквера, упал там на лавочку и попытался сделать самое простое — дышать.

Вот только воздух будто бы застревал в лёгких, причинял боль, царапал внутренности…

Впрочем, нет. Это был не воздух. А странное чувство, что поселилось в нем с тех пор, как Василиса выставила его из дома.

Чёртова баба! Даже теперь, когда они уже не жили вместе, она умудрялась делать его несчастным!

Рудольф хрипло, неверяще хохотнул и этот порыв ранил глотку, словно по ней наждачкой прошлись.

Он её недооценил.

Всегда, вроде бы, знал, что женился на совсем не глупой женщине, но то, что она сделала, полностью застало его врасплох.

Рудольф полагал, что худшее, что ему грозит — это чёртовы алименты, но Василиса, видимо, вознамерилась всю его жизнь превратить в ад, отсудив все то, чего он ей недодал за последние годы.

Дурацкие законы! Горбатился, значит, исключительно он, так какого хрена чего-то должен был этой дряни?! Это были только его деньги! Он их заработал и имел право тратить, как только ему угодно!

Рудольф помнил свой шок в тот день, когда деньги на его тайном счёте арестовали. Он не был к этому готов, он и не думал, что Василиса как-то доберётся до его сбережений…

Когда первая волна паники прошла, он набрал знакомому юристу. Тот немного успокоил его, сказав, что те средства, что будут приходить на счёт после ареста, полностью в его распоряжении и он может ими спокойно пользоваться, потому что разделу они уже не подлежат. Были, так же, у него и кредитки — на эти деньги Вася тоже не могла замахнуться, потому что они принадлежали банку.

Рудольф знал, что выживет — его месячный доход позволял существовать вполне комфортно, но это ничуть не убавляло его злости на то, что какого-то черта он должен делиться с женой!

Бывшей женой, — напомнил себе снова.

Рудольф снова и снова, неустанно и беспрерывно, выдумывал все новые причины ненавидеть Васю. Кажется, дошёл уже до того, что злился на сам факт ее существования…

Но никому и ни за что не признался бы, что под этим скрывается совсем иной повод для обиды…

То, что она так легко от него отказалась. Просто взяла и выгнала!

Он должен был ощущать себя свободным и счастливым, должен был радоваться, что наконец может открыто жить с любимой женщиной, мечтой всей его жизни…

Но счастья не было. И даже он сам не мог объяснить себе — почему чувствует себя таким… брошенным?..

И чёртова Василиса словно знала то, что он сам от себя так старательно скрывал.

Рудольф обречённо посмотрел на наручные часы…

Ему совсем не хотелось идти обратно в то место, что так и не стало ему домом.

Войдя в квартиру, он раздражённо, резко бросил ключи на столик в коридоре. Хлопнул дверью, гневно повернул замок, скинул обувь, забросив один ботинок куда-то под шкаф…

В прихожей появилась Алёна. Хмуро шикнула на него:

— Можно потише?! Близнецы только пришли из школы и легли подремать!

— А нечего дрыхнуть днем! — огрызнулся Рудольф, даже не думая понизить голос.

Его все бесило.

С каждым днем — всё больше, все сильнее. Полноценная, совместная жизнь с Алёной совсем не походила на то, что он рисовал в своих мечтах теми ненавистными ночами, когда лежал в постели с нелюбимой женой…

Лёгкость из их отношений куда-то ушла. Алёна начинала все реже просить, все чаще — требовать…

Раздражали даже дети, их вопли, бесконечные просьбы поиграть, помочь, погулять…

Отдушиной была лишь любимая дочка. Его Стефания, его принцесса.

Рудольф злобно прошлепал на кухню. Открыл холодильник, рассчитывая перекусить…

При виде почти абсолютной пустоты на полках кровь бросилась ему в голову.

— Алёна, какого хрена?! — гаркнул он, гневно захлопывая дверцу.

— Да что ты орёшь-то?! — огрызнулась она, врываясь в кухню.

— Где моё пюре с котлетами?! Я утром заказывал! Кто опять его сожрал?!

— Дети были голодные! Мне что, надо было у них еду отобрать?!

— Да мне насрать! — окончательно сорвался он. — Просто не трогайте мою жрачку, это что, так сложно?!

— Так закажи себе ещё!

— Сейчас обед! Все уже к черту разобрали!

Они сверлили друг друга взглядами. Рудольф ощутил, что находится у опасной грани…

И он её перемахнул.

— И вообще, может начнёшь уже готовить?! Чёртова куча денег уходит на эту еду из доставки!

Алёна раздражённо скрестила на груди руки. Холодно процедила…

— Рудольф, это ты ко мне подселился! И прекрасно при этом знал, что я — не готовлю! Я тебе не вонючая повариха!

— Тогда за свой счёт заказывай еду!

— А ты мне тогда зачем?!

Эти слова прозвенели в воздухе смертоносной стрелой и оба они резко замолчали, словно осознав, до чего докатились.

Алёна испуганно сглотнула. Бросилась ему на шею, стала целовать…

— Прости. Прости, любимый… Просто ты меня так разозлил… твоя эта Василина тебя накручивает, а ты срываешься на нас… это несправедливо!

Она жалобно всхлипнула. А Рудольф мертвенным голосом поправил:

— Она Василиса.

— Да какая разница… — выдохнула Алёна, прижимаясь к нему теснее. — Я просто боюсь, что она все ещё стоит между нами!

Рудольф поджал губы. Алёна права — это Вася во всем виновата. Будь она проклята.

Но он этого так не оставит…

Некоторое время они молчали. Рудольф позволял Алёне прижиматься к нему, но сам при этом ощущал себя каменной статуей. Неживой, бесчувственной.

— Рудичка, родной, мне сейчас убегать надо. Иначе опоздаю на съёмки… — первой прервала Алёна возникшую тишину.

С тех пор, как они стали вместе жить, Алёна работала исключительно днем. Как она говорила — поменяла график ради их семьи, чтобы вечера они проводили все вместе…

— Иди, — коротко проронил он.

А в голове вспышкой возникла идея.

Он знал, как устроить Василисе весёлую жизнь.

Встреча с мужем в суде оставила на душе тяжёлый, неприятный осадок.

А ещё — привкус непрошеной, нежданной горечи, затопившей все существо против моей воли, и бороться с ней уже не было никаких сил.

Я так долго держалась — словно стойкий оловянный солдатик. Запрещала себе ныть, расклеиваться и даже просто рефлексировать. Боялась сломаться. И только по ночам иногда позволяла себе беззвучно плакать, чтобы не слышали дети…

Что я оплакивала? Зря потраченные годы, загубленную карьеру, рухнувшие мечты. И веру — в то, что смогу прожить счастливую жизнь, несмотря ни на что.

Проматывала в голове прошедшие годы, словно кадры черно-белой, выцветшей фотопленки. Задавалась вопросом, правильно ли поступила, согласившись на столь скоропалительный брак, родив ребёнка, и тем самым поставив крест на своём призвании?..

Сожалеть о рождении сына казалось чем-то преступным, грешным, практически святотатством. И я не жалела — никогда.

Просто… наверно, не могла понять, как не разглядела раньше в Рудольфе ту сволочь, какой он в итоге обернулся. Как не почувствовала фальши?..

Может, просто очень сильно хотела верить в то, что у меня будет все иначе…

Я росла в не очень счастливой семье: мать и отец жили друг с другом, как кошка с собакой, и порой я вообще не понимала, что они делают вместе. Мать часто терпела от папы несправедливые упрёки, грубые окрики, оскорбления. Ко мне папа относился иначе, но легче от этого не было. Глядя на этих двоих, я ясно сознавала, какой жизни для себя не хочу.

Знала я и то, что была для мамы нежеланным ребёнком.

Злость и ненависть, которые испытывала к отцу, но не смела их показать, мать потом часто вымещала на мне — мне доставалось за абсолютно любую провинность, а порой и вовсе без всякого повода.

Из этого ада для меня был лишь один выход: музыка.

В ней я пряталась от пугающей, несправедливой реальности. Моя страсть и моё убежище.

Я уехала из дома при первой же возможности. Была уверена, что очень нескоро вступлю в какие-либо отношения и уж тем более — заведу семью…

Но потом появился Рудольф. Случилась беременность…

Меня подкупило то, что он, как тогда казалось, искренне хотел этого ребёнка. И я позволила себе поверить в то, что наконец обрету семью: настоящую, любящую, искреннюю, какой не было у меня самой.

И я всей душой хотела создать её для своего сына.

Так как же вышло так, что в итоге оказалась ничуть не счастливее собственной матери?..

А все мои усилия и вся любовь, что я вложила в семью, обратились в пепел?..

Я утерла повлажневшие глаза и заставила себя больше об этом не думать. Вряд ли я когда-нибудь отыщу ответы на эти вопросы, так что толку мучиться?..

Тем более, что думать стоило о другом.

Об угрозах Рудольфа.

Я могла надеяться, что это пустое сотрясание воздуха, но…

В его глазах видела такое, что не оставляло никаких сомнений — он способен абсолютно на все.

Но и уступить я не могла, отказавшись от всех своих, весьма справедливых, требований.

Оставалось лишь надеяться, что сумею выстоять — даже на одной ноге.

Вопреки всему.

На следующий день я собиралась на урок к одной из своих учениц, когда раздался звонок.

Звонила мама этой девочки, к которой я как раз должна была выезжать.

— Анна Сергеевна, добрый день, — отозвалась я. — Я уже к вам собираюсь…

В динамике стояла пугающая тишина. Сердце у меня замерло, налилось какой-то странной тяжестью, будто внезапно стало весить целую тонну.

— Вы меня слышите? — проговорила я с надеждой.

Вдруг просто связь плохая?..

Но она наконец откликнулась. И голос её прозвучал тревожно, напряжённо… напуганно?..

— Василиса Васильевна, я вам хотела сказать, что не надо сегодня приезжать на урок.

Сердце у меня в груди содрогнулось, словно в него ударили, как в набат. Словно неясные предчувствия, которые мучили меня накануне, теперь приобретали конкретную, пугающую форму.

— А что случилось? — поинтересовалась в ответ, надеясь, что голос мой звучит спокойно и ровно.

И ясно услышала, как собеседница нервно сглотнула.

— Просто… Ксюша больше не хочет играть на фортепиано!

— Как? Почему? У неё ведь прекрасно получалось…

— Извините! — донеслось до меня истерично в ответ и родительница просто отключилась.

Я хмуро смотрела на экран телефона, пытаясь найти произошедшему какое-то объяснение.

Хотя в голове вовсю копошились ужасные подозрения.

Прикусив губу, я решила пока не паниковать. Бросив взгляд на часы, припомнила, что другая родительница накануне просила приехать к ним по возможности пораньше.

Что ж, теперь эта возможность появилась.

Я набрала номер. Ответом мне стали странные обрывистые гудки.

Это усилило мою тревогу. Возникло твёрдое ощущение, что происходит что-то ужасное, но что именно — я пока не могла понять.

Чтобы как-то успокоиться в ожидании, когда надо будет ехать к другому ученику, я взялась за уборку.

Спустя пару часов, когда уже была готова выйти из дома и ехать по нужному адресу, новый звонок застал меня буквально на пороге.

Я даже не удивилась, когда поняла, что звонила мама того ученика, к которому я сейчас направлялась.

И ясно сознавала, что сейчас услышу.

Я едва успела поздороваться, когда на меня, прямо с ходу, обрушилось:

— Хотела вам сказать, что мы больше не нуждаемся в ваших услугах!

Голос родительницы звучал истерично. Взвинченно. Обвиняюще.

Я нашла в себе силы спросить:

— А в чем дело, Ангелина Алексеевна?

— И у вас ещё хватает наглости спрашивать?!

— Была бы благодарна, если бы вы пояснили своё решение.

Она возмущённо фыркнула, но все же презрительно процедила:

— Да вы хоть посмотрите, что о вас пишут в интернете! Хорошо, что все это вскрылось раньше, чем вы нанесли вред моему ребёнку, иначе я бы вас засудила!

Я прикрыла глаза. В трубке раздались обрывистые гудки — клиентка бросила трубку.

Я протяжно выдохнула, добрела до дивана и, упав на него, зашла в приложение, где меня находили клиенты и где могли оставить обо мне отзыв.

То, что я там увидела, было ожидаемо, но от этого ничуть не менее больно.

Свежие отзывы, написанные от разных имён, были сплошной грязью.

Там говорилось, что я бью своих учеников. Унижаю их. Веду себя неподобающе и даже… занимаюсь растлением малолетних. Удивительно, что там ещё не нашлось обвинения в том, что я ем детей…

Скрепя сердце, я зашла в браузер и забила свое имя в поисковике. Вышло несколько сайтов, где люди тоже оставляли обо мне отзывы и могли найти мои контакты…

И там было ровно то же самое.

Чудовищные обвинения, до которых мог додуматься лишь самый извращенный ум.

И я даже не сомневалась, чей именно.

Сделав скрин одного из таких «отзывов», я отправила его в мессенджере бывшему мужу с коротким вопросом...

«Твоя работа?»

Пусть только сознается, мерзавец!

Ответ пришёл быстро.

«Какой ужас. Хотя чему я удивляюсь? Ты всегда была ненормальная!»

Я до боли закусила губу. Мне бы сейчас сюда этого урода и ту сковородку, которой в диснеевском мультфильме орудовала Рапунцель…

Отвечать ему что-либо было бесполезно. Лучше было подумать, что теперь делать, как из этого выбираться?..

Я почти уже отложила в сторону телефон, когда следом от Рудольфа пришло ещё одно сообщение…

«Я тебя предупреждал. И это ещё не конец».

Почти мгновенно это сообщение исчезло — он его удалил, но я успела сделать скриншот.

Сцепив зубы, я отбросила от себя смартфон, как нечто ядовитое. Это была самая настоящая война. И можно было только гадать, что ещё он устроит мне в отместку. Я ведь посмела покуситься на то, что нам с детьми принадлежало по закону — на его драгоценные деньги!

Впрочем, ответ на этот вопрос подоспел быстро. Как только дети вернулись домой из …

Карина, не сказав мне ни слова, даже не сняв обуви, промчалась сразу в свою небольшую спаленку…

Хмурый Паша смотрел ей вслед.

Встревоженная поведением дочки, я пошла за ней…

И увидела, как она спешно вытаскивает из шкафа вещи и бросает их в свой небольшой чемоданчик…

Ощущая, как внутри нарастает ужас, я помертвевшим голосом спросила:

— Кариша, ты что это делаешь?..

Уткнувшись в экран телефона, Алёна сидела на лавочке, примыкавшей к детской площадке.

Терпеть не могла гулять с детьми, потому что прогулка обычно оборачивалась чрезмерным любопытством со стороны соседей — обязательно кто-нибудь норовил подойти, присесть на уши или того хуже — залезть в личные дела самой Алёны. Можно подумать, тот факт, что она вышла на прогулку с детьми, давал право всяким посторонним личностям лезть к ней с задушевными беседами!

Хотя с некоторыми мамочками она все же поддерживала общение, в основном с теми, чьи дети дружили с её близнецами. Впрочем, после того скандала на дне рождения многие её сторонились — кажется, весь двор уже знал, что она сожительствовала с чужим мужем!

В целом, ей было на это плевать, но вот о близнецах она беспокоилась — некоторые дети после того праздника по приказу родителей больше не общались с Максом и Полей. А вот как та ситуация отразилась на Стефании — её волновало мало.

Одним словом, Алёна предпочитала, чтобы с детьми гулял Рудольф — мужчина, как правило, подвергается нападкам и осуждению куда как меньше, чем женщина. И самое гадкое, что бабы первые же и готовы заклевать другую бабу, стоит той только дать для этого хоть малейший повод!

Алёна выдохнула, раздосадованно сдув со лба прядь волос. Как бы её ни раздражали соседи, а дома сейчас было и того хуже — Рудольф ходил перманентно злой и, кажется, вообще ни о чем больше не думал и не говорил, кроме как о своей драгоценной жене!

Это так её достало, что прогулки с детьми стали казаться буквально раем.

Алёна бы и послала его нахрен, но тогда осталась бы вообще ни с чем, разве что с алиментами, что тоже было неплохо, но…

Хотя бы от этого мужика она вознамерилась получить что-то полезное. Пусть сначала обеспечит её с детьми квартирой, а потом катится на все четыре стороны!

Поэтому она терпела. Иного выхода не было — Рудольф хоть и зарабатывал прилично, но пока львиная часть его денег была арестована, квартиру купить он ей не мог.

Поморщившись, Алёна прищурилась и отыскала глазами детей.

Близнецы обнаружились у качелей — Полина заливисто смеялась, пока Макс старательно её раскачивал. А вот Стефания…

Где эта чёртова Стефания?!

Алёна вскочила с места, оббежала по периметру всю площадку — младшей дочери нигде не было.

И куда делась эта своенравная девчонка?! Ну вся характером пошла в своего папашу!

— Стефания! — поорала отчаянно.

Ей ещё нужна эта мелкая! Она была её ключом к кошельку Рудольфа!

Стефания одиноко пинала мячик о стены беседки.

Никто из детей не хотел с ней играть после того дня рождения. Многие тыкали в неё пальцем и смеялись. Некоторые и вовсе говорили о маме очень плохие слова, после чего Стефания даже подралась…

А мама только отругала её за порванное платье.

Поэтому Стефания больше любила гулять с папой. С ним она чувствовала себя спокойно. Знала, что никто её не обидит.

Макс и Поля тоже не хотели с ней играть. Говорили, что она для этого мелкая. И что им с ней неинтересно.

Обиженно шмыгнув носом, Стефания в очередной раз зло пнула мячик, но промахнулась — он улетел куда-то в кусты.

Надув губы и понурив голову, она поплелась за своей игрушкой.

Вот только, обойдя кусты, вместо мячика увидела чьи-то ботинки…

Задрав голову, Стефания обнаружила перед собой того плохого дядю, что недавно приходил к маме. Он держал в руках её мячик.

Стефания испуганно взвизгнула. Хотела убежать, но… почему-то не смогла.

А дядя аккуратно наклонился к ней и с ласковой улыбкой сказал:

— Ты чего кричишь? Я вот мячик твой нашёл. Честное слово, собирался его тебе вернуть.

Стефания настороженно смотрела, как он протягивает ей мяч.

Вцепившись в игрушку обеими руками, она прижала мячик к себе…

— Я вас боюсь, — выпалила, однако убегать почему-то расхотелось.

Дядя вёл себя сегодня иначе. Улыбался, говорил приятным голосом, казался добрым.

— Ты плакала? — спросил он обеспокоенно.

Стефания снова шмыгнула носом, но ощутила, как сопли все равно упрямо текут.

Дядя достал из своего кармана платок, аккуратно утер ей нос и вдруг, словно по волшебству, в его руках оказался ещё и леденец. Её любимый!

Он протянул лакомство ей:

— Не плачь.

Папа говорил Стефании, что ничего нельзя брать из рук незнакомых людей, но этот дядя начинал ей нравиться. Тем более, разве он незнакомый? Мама ведь его знала.

Стефания приняла угощение, сорвала обертку и принялась за леденец. Дядя наблюдал за ней с улыбкой.

— Почему ты маме не нлавиштся? — поинтересовалась она, легко переходя на «ты».

Дядя как-то иначе, неприятно усмехнулся.

— Потому что твоя мама — врушка.

Стефания нахмурилась.

— Почему это?

— Потому что она тебе не сказала, что я… могу быть твоим папой.

Стефания замерла. Подавилась слюной… Закашлялась.

— Вланье! — выкрикнула торопливо, как только смогла спокойно вдохнуть. — У меня уже есть папа! Я его люблю!

Теперь нахмурился мужчина. Он открыл рот, чтобы что-то сказать в ответ, но тут до них донёсся крик:

— Стефания!

— Это мама! — оживилась она.

— Прекрасно, идём к ней. Только ты, наверно, выплюнь леденец, а то вдруг мама будет ругаться, что ты его взяла?

Стефания сочла, что такое и в самом деле может быть. Ей жалко было расставаться с лакомством, но съесть его она бы все равно не успела…

Они вышли на площадку вместе. Озиравшаяся по сторонам мама наконец увидела их, побежала навстречу…

— Я же тебе сказала, чтобы ты больше тут не появлялся! — закричала она на дядю, не обратив на Стефанию особого внимания. — Хватит мне жизнь портить, сволочь!

— Извини, куколка, но я сначала должен кое-что выяснить.

Стефания встала между ними, посмотрела на маму…

— Он доблый, он подалил мне леденец, — заявила решительно. — И дал платочек. А ещё он сказал…

— Замолчи! — рассердилась мама. — Мы уходим домой!

Грубо взяв Стефанию за руку, мама потащила её прочь.

Но Стефания закапризничала.

— Мне больно!

— А нечего разговаривать с кем попало! Я чему тебя учила?!

— Но он сказал, что он мой папа!

Мама резко остановилась. Лицо у неё вдруг стало белое.

— Он врет, — проговорила она таким голосом, какого Стефания всегда боялась. — И даже не вздумай папе об этом рассказать, поняла?! Если не хочешь, чтобы папа от нас ушёл!

Стефания испуганно, быстро кивнула.

Она уже не понимала, кто врет.

Но очень боялась остаться без папы. Потому что только он её любил.

В голове проносились тысячи мыслей — испуганных, панических, тревожных, пока я ждала от дочери ответа.

А Карина уверенно, деловито продолжала складывать в чемоданчик вещи, которые, что интересно, тщательно отбирала: лёгкие, яркие платьишки, шорты, футболки…

Я с молчаливой болью смотрела на этот раскрытый чемодан с изображением Микки-Мауса на крышке: его купил Карине Рудольф, когда той ещё было лет пять. Обещал, что однажды с этим чемоданчиком они поедут далеко-далеко, на моря, где когда-то свирепствовали пираты, прямо как в серии фильмов с Джонни Деппом…

И где теперь были те обещания?..

— Я жду ответа, — напомнила о себе строго.

Дочь повернулась, едва мазнула по мне взглядом и снова полезла в шкаф. Недовольным голосом бросила, как собаке — кость…

— Я теперь все знаю. Всю правду!

Я горько усмехнулась. Сомнений не было — Рудольф взялся за детей. И страшно даже представить, какую такую правду он им рассказал.

Одну партию его вранья я сегодня уже вкусила, но ему этого, конечно же, было мало.

Все годы совместной жизни, всю мою заботу, любовь и жертвы, этот человек, не задумываясь, теперь втаптывал в грязь и при этом ничем не чурался.

Он не думал о том, что превращает в ад не только мою жизнь — хотя я ни в чем перед ним не была виновата — но и жизнь своих детей.

Боль разливалась по всему телу от осознания, что я бессильна с этим что-либо сделать. Я уже рассказала детям правду, но это не помогло.

— Поделишься? — откликнулась спокойно, хотя хотелось кричать, но я сумела собрать волю в кулак — годы преподавания делали свое дело. — А то мне тоже интересно, что это за правда такая.

Дочь развернулась ко мне всем корпусом, уперев руки в бока, с вызовом заявила:

— Папа сказал, что это ты запретила ему нам звонить и приезжать! Ты хотела ему отомстить за то, что полюбил другую женщину, а на нас тебе плевать! Но он нас любит и теперь все будет по-другому!

Стоило ожидать чего-то подобного, но слова собственной дочери все равно ранили — так глубоко, как не смог бы ранить никто другой.

— А ещё он сказал, что ты пытаешься забрать у него все деньги! Ты специально ушла с работы и выгнала его из дома, чтобы жить за наш счёт и деньги, которые он будет нам присылать, будешь все тратить на себя! — добавила Карина.

Эти слова были настолько несправедливы, настолько жестоки, что в глазах появилась резь от желания заплакать.

Но я понимала — никакие крики и никакие слезы тут не помогут. Только спокойный разговор, только язык фактов.

— И много я на себя трачу? — проговорила размеренно, но голос все же дрогнул. — Когда я себе последний раз что-то купила? Разве что блузку для того, чтобы ходить на работу. Зато тебе и Паше мы регулярно покупаем обновки, потому что я в первую очередь думаю о вас.

Карина на это только фыркнула — видимо, не нашлась, что возразить.

— Это ты сейчас так говоришь! — наконец огрызнулась она. — Папа сказал, ты требуешь от него огромные деньги — нам столько просто не нужно! Но ты жадная, поэтому хочешь у него все отобрать!

Я прикрыла глаза. Возражать, похоже, было бесполезно — Рудольф отлично засрал мозг дочери, которая ему даже не была нужна.

Просто поразительно, как легко одурачить ребёнка, который страдает от развода родителей. Как легко выставить виноватым другого, прикрывая собственную мерзость.

— Есть такое понятие, как закон, Карина, — все же ответила я. — Я прошу у твоего отца ровно то, что нам положено. А ты даже не думаешь о том, что он годами содержал другую женщину и её детей. Что тратил на них очень большие деньги, на которые мог бы покупать тебе новые платья и игрушки.

Я не собиралась играть грязно и уподобляться Рудольфу, пороча его в глазах детей. Просто говорила все так, как есть.

— Неважно! — заявила в ответ Карина и повторила упрямо:

— Папа сказал, что теперь все будет по-другому!

— И что же именно?

— Он возьмёт нас со своей новой семьёй в отпуск! Мы летим на Кубу! Кстати, где мой купальник? Не могу его найти!

По спине побежал холодок. Какая, к черту, Куба?! Как я могу отпустить своих детей в другую страну, на другой континент, настолько далеко, да ещё и с чужими людьми?! И весьма вероятно, что самая большая опасность в этом всём — это сам Рудольф!

Я железным тоном отчеканила:

— Никакой Кубы. Я не могу вас отправить туда одних…

Карина посмотрела на меня со злостью.

— Папа сказал, что ты так и будешь говорить! Потому что завидуешь! Ты злишься, что мы тебя с собой не берём!

Она била каждым словом и каждое входило мне в грудь раскалённым ножом.

— А ты не спросила папу, почему он свою новую семью везёт в отпуск, а нас никогда не возил?

Карина поморщилась — этот вопрос ей, видимо, не понравился.

— Он везёт нас сейчас! И ты мне разрешишь, понятно?!

Переходя на крик, она гневно ко мне подступала.

— Я полечу на Кубу! Я хочу на море! Все мои одноклассники туда постоянно ездят! А с тобой я никогда нигде не побываю, потому что ты нищая и всегда такая будешь!

Я поднесла ладонь к глазам, сжала брови, пытаясь сдержать слезы.

Есть ли более страшный и чудовищный способ ранить женщину, чем настроить против неё её собственного ребёнка?..

Я пыталась дышать. Просто дышать…

Среди потоков боли вдруг промелькнула мысль…

Рудольф все рассчитал.

Именно на это он и делал ставку — что я не дам разрешения на вывоз детей за границу. И тогда он сможет выставить меня перед ними в ещё худшем свете… сделать так, что, как минимум, Карина меня возненавидит.

Хотелось надеяться, что хотя бы Паша окажется умнее.

Что же делать?..

Я точно не могла допустить этой поездки. Но… что, если Рудольф на самом деле вовсе и не собирался никуда везти наших детей?..

Если просто использовал этот отпуск, как провокацию, полностью уверенный, что детей я не отпущу и обещание выполнять не придётся?..

Я вспомнила выступление его дочери на том празднике. У малышки явно был непростой, боевой характер. А знала ли она вообще, что у её папочки есть и другие дети?

Что-то подсказывало: нет. И Рудольф вряд ли рискнет и впрямь везти их всех вместе куда-то за границу.

Картина казалась ясной. Оставалось лишь решить, чем ему на это ответить.

Я потёрла виски. Коротко обронила:

— Твой купальник на второй полке.

И просто вышла из комнаты. Нужно было поговорить ещё и с сыном, прежде, чем что-то предпринимать.

Паша сидел на кресле в зале и с кем-то переписывался в телефоне. При моём появлении поднял голову…

Коротко произнес:

— Козёл он.

Не стоило одобрять такие выражения, но на меня нахлынуло чувство облегчения. Хотя бы сын был на моей стороне.

— Расскажи, что произошло, — попросила просто.

Паша почесал затылок.

— Ну… батя перехватил нас у школы. Ждал прям у дверей. Начал говорить все это… про отпуск. Про то, что ты во всем виновата… ну, в разводе этом. Карина ему поверила, обрадовалась…

— А ты? Хотел бы с ним поехать?

Паша презрительно скривился.

— Никуда я с ним не поеду!

Я положила руки на его плечи, умоляюще сжала.

— Мне нужно, чтобы ты мне помог. Сделал то, что я попрошу.

Он коротко кивнул.

Я поцеловала его в лоб и пошла обратно к дочери.

— Я приняла решение, — объявила коротко. — Куба — это очень серьёзно. Я должна быть уверена, что вы будете в безопасности. Поэтому… Когда папа обещал вас увезти?

— Через неделю, — выплюнула дочь, вызывающе скрестив на груди руки.

— Прекрасно. Чтобы быть уверенной, что он справится и что вы сами захотите с ним ехать, эту неделю вы поживете у папы и его новой семьи. Бери свой чемоданчик, я вас отвезу.

Выйдя из комнаты, я подошла к сыну и шепнула:

— Ты ведь присмотришь за сестрой?..

Судьба нечасто была ко мне добра, а в последнее время и вовсе словно бы вознамерилась пропустить всю мою жизнь через мясорубку. От проблем, которые на меня без конца валились, буквально взрывалась голова, и каждый день походил на бесконечное испытание.

Я столько всего пережила, но могла с уверенностью сказать, что ещё никогда в жизни мне не было так тяжело, как в этот момент…

Когда везла своих детей к их отцу, которому они совсем не были нужны.

Везла, умирая от страха и беспокойства, но при этом понимая — нет иного способа вернуть свою дочь, кроме как отпустить.

Хотя Рудольф вовсе и не намеревался её отнимать. Он просто хотел сделать меня виноватой в глазах дочери, заставить её меня ненавидеть.

Я понимала — Карина сейчас очень уязвима. В силу возраста и привязанности к отцу она страдала от его ухода сильнее Паши и готова была цепляться за любые его слова, готова была верить всему, что давало какую-то надежду, что он её не бросит.

Самое жестокое разочарование ещё ждало её впереди.

Я была уверена — Рудольф своими собственными действиями очень быстро перечеркнет все то, что навешал Карине на уши. Потому что он абсолютно точно долго не выдержит и неизбежно покажет свое истинное лицо.

Ну а его дочь и любовница ему, несомненно, в этом помогут.

Я успокаивала себя этими размышлениями, но на душе все равно было погано.

Когда такси остановилось у уже знакомого мне дома, я сделала глубокий вдох и вышла из машины. Дождалась, когда дети вылезут следом, и обозначила:

— Я провожу вас прямо до квартиры.

Карина осталась стоять на месте. Нервно кусая губы, она спросила:

— А это обязательно?

— Что?

— Жить у папы…

Я понимала — дочь вовсе не предпочла меня отцу. Не выбрала его вместо меня. Она просто хотела верить, что папе на неё не все равно. Она купилась на рассказы о Карибах — том месте, куда он так давно обещал ей поехать…

И я тоже вовсе не отправляла её к Рудольфу насовсем. Просто ей стоило понять, что из себя на самом деле представляют все эти люди — её отец и его новое семейство.

— Ты ведь скучаешь по папе? — уточнила я спокойно, а у самой сердце дрожало и болело.

Карина кивнула.

— И он сказал вам, что тоже скучает, так?

Ещё один кивок.

— Так почему вам не погостить у папы немного?

Я наклонилась к дочке, прямо посмотрела ей в глаза и твёрдо произнесла:

— Карина, ты собираешься в другую страну с незнакомыми тебе людьми. Мы не знаем — может быть, они тебе совсем не понравятся. Поэтому вам лучше познакомиться сейчас. Если вам будет плохо — я смогу приехать и забрать вас в любую минуту. Но если ты уедешь так далеко, а потом поймёшь, что не хочешь с ними находиться — мне будет уже не так просто к тебе добраться. Поэтому сначала узнай, с кем ты собралась на Кубу, а потом уже решишь, хочешь ли ты вообще туда ехать.

Дочь упрямо вздернула подбородок, показывая всем своим видом, что ничто не заставит её отказаться от Кубы.

Я подавила тяжёлый вздох. Коротко скомандовала:

— Идемте.

За прошедшие недели я выяснила, что Рудольф уже давно не ездит в офис и работает из дома — это объясняло то, как ему удавалось столь долго скрывать другую семью. А потому сейчас он наверняка находился дома.

Поднявшись с детьми на лифте на нужный этаж, я позвонила в дверь. Послышалась какая-то возня, шум и весьма отборный мат.

Готова была поклясться: это Рудольф споткнулся о собственные ботинки, которые, как обычно, бросил прямо у входа.

Наконец дверь открылась. Увидев на пороге меня и детей, бывший муж буквально онемел. Чем я и воспользовалась, быстро зайдя с детьми внутрь.

Рудольф резко повернулся к нам. Гневно нахмурился, рявкнул:

— Какого…

Но тут же оборвался. Видимо, хотел поинтересоваться, какого черта мы припёрлись, но вспомнил, что взялся играть роль любящего папочки.

Ну-ну, посмотрим, насколько его хватит.

— Я привезла к тебе детей погостить, — заявила стальным тоном, хотя самой хотелось просто придушить этого гавнюка за все, что он сделал. — Так сказать, репетиция перед Кубой.

Рудольф открыл рот, явно желая что-то выпалить, но в итоге проговорил сквозь зубы:

— Вася, так не делается. Ты могла бы меня сначала предупредить! Я ведь работаю! Мне некогда сидеть с детьми!

Я осталась невозмутима.

— Ну, с другими детьми, в том числе чужими, ты же находишь время сидеть. А на родных, которых ты, как уверял, очень любишь, времени уже нет? Я верно тебя поняла?

Рудольф покосился на Карину. Она напряжённо смотрела на него в ответ.

— Вась, давай без ерунды, — поморщился он. — Я сам за ними приеду, как будет возможность!

— Это когда? Когда пора будет ехать в аэропорт, наверно? Кстати, покажи-ка билеты, пожалуйста. Я должна знать, когда вас провожать и во сколько. И куда конкретно вы летите — на Варадеро или Кайо-Коко?

Рудольф сжал зубы так сильно, что, казалось, я слышу, как они скрипят.

— Я ещё не брал билеты, — процедил он злобно.

Я сделала удивленное лицо:

— Как? Вылет ведь уже через неделю, их могут разобрать! А Карина вот уже и чемоданчик собрала. Неужели зря?

Дочь подошла к Рудольфу, встала перед ним и, перехватив его взгляд, почти жалобно пробормотала:

— Пап, ты же обещал…

Мне стало больно. Так больно, как не было даже за себя саму. Карина ещё не знала, чего стоят обещания этого человека.

— Потом разберёмся, — хмуро огрызнулся он.

— Разбирайся поскорее, — обронила я сухо. — Мне ведь надо успеть ещё разрешение на вывоз детей за границу оформить, на Кубу без него могут не пустить, вот будет обидно, правда? И завтра не забудь заранее выехать с детьми в школу — отсюда ехать не близко, а по утрам пробки. Это последний учебный день, поэтому сначала будет итоговая линейка, так что проследи, чтобы дети были одеты, как положено. Карина, кстати, ничего подходящего не взяла — так что съездите и купите ей новую форму. Ну все, пока.

Я коротко махнула рукой и уже приготовилась уйти, когда в прихожую выскочила Стефания.

— Плохая тётка! — выкрикнула она, показав на меня пальцем. — Ты опять плишла! Уходи!

Я усмехнулась. Характер у девочки был не сахар, да и воспитание хромало. Можно было заранее порадоваться за Рудольфа, представляя, что она ему устроит, когда узнает, что у папочки она далеко не единственная дочь.

— А это кто? — набычилась Стефания, наконец заметив Пашу и Карину.

Меня так и подмывало ответить, но я решила, что пусть уж лучше Рудольф сам разбирается со всей этой трагедией, какая даже Шекспиру не снилась.

— Ну, счастливо оставаться, — хмыкнула я.

Напоследок шепнула сыну:

— Чуть что не так — звони.

Он кивнул и я выскользнула за дверь. А вслед мне донесся крик:

— Вася, не смей!

Слушать я его, конечно, не стала.

Тем более, пока Рудольф явно будет сильно занят детьми, мне стоило экстренно взяться за решение проблемы, в которую этот мерзавец меня и окунул.

Сразу, как вышла на улицу, я позвонила своему адвокату.

Рудольф чувствовал себя загнанным в тупик.

Самонадеянный охотник, угодивший в свой собственный капкан.

Что ему было делать теперь? Как лучше поступить?

Стефания, без сомнения, поднимет истерику, как только узнает, что у него есть другие дети. Он даже представлять боялся масштаб той катастрофы, что разразится от подобного открытия.

Но отослать Пашу и Карину сейчас же обратно — значило, позволить Васе выиграть. Ведь она наверняка именно на это и рассчитывала — что он поведёт себя так, что дети захотят обратно к ней, домой…

Рудольф был зажат с двух сторон. И даже не знал, какой сценарий будет хуже.

— Папа, кто это? — повторила свой вопрос Стефания.

Он опустил на неё взгляд. Она смотрела на него хмуро, требовательно… бескомпромиссно.

Пока Рудольф отчаянно пытался найти выход из этого положения, в разговор вступила Карина. Сделав к Стефании шаг, она обозначила, указав на Рудольфа пальцем…

— Я Карина и это и мой папа тоже. И Паши, — кивнула она на старшего брата.

Глаза Стефании злобно сузились. Она резко, гневно дёрнула Рудольфа за штаны…

— Скажи, что она влет! Ты только мой папа!

Рудольф тяжело сглотнул. Надо было что-то делать…

Между гневом младшей дочери и победой Василисы он решил выбрать первое.

— Это правда. Это мои дети. От той тёти, что приходила… Я с ней раньше жил, до мамы…

Паша громко фыркнул.

— Ты хочешь сказать, что со своей шалавой ты стал встречаться, когда жил с нашей мамой. Ещё вроде не старый, а последовательность уже путаешь.

Рудольф грозно зыркнул на сына.

— Тебя рот открывать не просили.

— А мне твоё разрешение и не нужно.

Пока они сверлили друг друга глазами, свое слово снова сказала Стефания. Топнув ногой, она истерическим тоном потребовала:

— Папа, выгони их! Выгони! Я ведь твоя плинцесса, я тебе пликазываю!

Рудольф присел перед ней на колени. Пытаясь успокоить, погладил дочь по волосам, привлёк к себе и, обняв, ласково сказал…

— Конечно, ты моя принцесса. Но они тоже мои дети…

Рудольф не видел, как после этих слов побледнела Карина. Как в отчаянной попытке не заплакать затрясся её подбородок…

Он лишь ощутил её прикосновение к своему плечу. Услышал вопрос, заданный жалобным, растерянным голосом…

— Папочка… а я?..

Он обернулся к ней. В её глазах стояла такая боль, что показалось, что ему в грудь воткнули пику.

— Что ты? — спросил внезапно севшим голосом.

— Почему ты никогда меня не называл принцессой? Почему не обнимал…

Её голос резко прервался.

Карина отчаянно пыталась продолжить говорить, но в горле встал удушливый ком. От накатившей обиды она едва могла дышать, а слова уже никак не шли наружу.

Она просто смотрела на отца. Просто вопрошала — одними лишь глазами, но так красноречиво, как не могла бы языком — почему меня ты так не любишь, как ее?..

Карина ещё помнила папу другим.

Тем, кто, приходя с работы, приносил домой её любимые пирожные. Тем, кто заплетал ей совершенно кривые, но все равно милые косички.

Тем, кто делал все, чтобы она не расстраивалась.

Карина помнила, как однажды, когда они наряжали ёлку, она разбила свой любимый шарик. Она плакала так сильно, что даже охрип голос. И тогда папа сказал, что они вместе сделают новый и он будет ещё лучше старого.

Они слепили шарик из глины. Склонившись над ним, вместе, дружно расписывали его красками. Получалось немного аляписто, косо и не очень красиво, но этот шарик Карине был дороже всего на свете.

А потом все изменилось.

Папа перестал приносить ей пирожные, перестал заплетать косички, перестал с ней играть…

Он был рядом, но уже словно бы не с ней.

Карина знала, что папа много работает, поэтому не капризничала. Просто ждала, когда все станет, как раньше…

А в итоге узнала про развод.

Это её напугало. Показалось, что теперь папа точно никогда не вернётся. Тот добрый, заботливый папа, каким она его помнила и любила…

Карина не могла так просто перечеркнуть эти тёплые моменты, не могла взять и забыть…

Поэтому когда папа приехал к школе и пообещал взять их собой в отпуск — она поверила. Поверила всему, что он говорил. Потому что то, что он рассказал про маму, могло хоть как-то объяснить, почему папа так долго не приходил…

Ей проще было поверить в то, что это мама ему запретила с ними общаться, чем смириться с мыслью, что папе они не нужны.

Она не нужна…

Но теперь Карина смотрела на то, как другой девочке папа отдаёт любовь, которой она так от него ждала…

И её сердце разбивалось, разлеталось на миллионы осколков.

— Потому что папа, как видишь, завёл другую дочь и мы ему уже не нужны, — раздался голос Паши в ответ на её вопрос. — Это как с игрушками. Появилась новая — про старые забыл.

Карина хотела зажать уши руками. Хотела ничего этого не слышать, не знать…

Но с губ сам собой слетел вопрос…

— Это правда… папа?..

Рудольфу хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Все эти годы он жил, не мучаясь угрызениями совести, считая себя во всем правым. Но все эти годы он просто не смотрел, вот как сейчас, в глаза собственным детям, а те не смотрели на него в ответ с такой болью и разочарованием.

Это были очень разные эмоции: Паша скрывал свою боль за напускным безразличием, делал вид, что его ничего не волнует, не задевает. Карина смотрела прямо и откровенно, с неприкрытой болью, что выплескивалась наружу из её глаз, что дрожала в каждой букве и каждом её слове…

Рудольф впервые задумался о чьих-то ещё чувствах, кроме своих собственных.

Но не нашёл ничего лучше, чем сказать:

— Не выдумывайте. Стефания ещё маленькая, ей просто нужно больше внимания и ласки!

И в этот же миг почувствовал, как Стеша сильно потянула его за рубашку, снова капризно привлекая к себе внимание.

— Выгони их! — потребовала она в очередной раз.

— Нет, — словно со стороны услышал он свой собственный голос.

Стефания буквально вспыхнула.

Зло ударила его кулачком в плечо. Выпалила:

— Тогда я пойду к своему длугому папе! И он будет любить только меня! А ты плохой! Ты меня не любишь!

Рудольфу показалось, что какая-то невидимая рука ударила его — сильно, больно, прямо под дых.

Слова дочери врезались в сознание острыми стрелами, раня и дезориентируя.

— Какой ещё… другой папа? — выдохнул Рудольф.

И едва узнал собственный голос: так пугающе, страшно он звучал.

Стефания замерла. Лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами и раздражающе-медленно хлопала ресницами.

— Отвечай, — потребовал Рудольф.

Так грубо, резко, зло, как никогда ещё с ней не говорил.

Лицо Стеши исказилось, сморщилось. Она громко заревела.

В обычной ситуации Рудольф бросился бы успокаивать дочь, стал бы ее утешать, обнимать, говорить ласковые слова…

Но её единственная фраза в нем словно выжгла все живое. Задушила все чувства, все эмоции, превратив душу — в лед.

«Другой папа»…

А Стеша, тем временем, сама кинулась к нему, обняла за ноги, проревела…

— Никакой! Я плосто так, назло сказала! Потому что ты меня обидел!

Рудольф ощущал, как ткань брюк пропитывается чужими слезами. И как постепенно разжимается, расслабляется внутри него пружина, которая готова была взорваться…

Ну конечно, она сказала это просто от обиды и ревности. Маленькие дети такое нередко делают, так что не стоит этому придавать значения. И все же…

В груди словно заноза застряла, мешая выдохнуть с облегчением, забыть сказанное…

— Папочка, плости, — плакала Стефания, сжимая его одежду в своих кулачках, будто боялась выпустить, потерять...

— Иди, играй, — коротко, глухо откликнулся Рудольф.

Она оторвалась от него, посмотрела растерянно, неверяще…

Привыкла совсем к другому — к любви и ласке, абсолютному обожанию. Но сейчас, когда на него смотрели его другие дети, он просто не мог себя заставить как-то утешить младшую.

Словно предавал их у них же на глазах.

Пусть и сделал по факту это уже давно, но вот так, открыто… отчего-то больше действовать просто не мог.

— Так и будем тут стоять в коридоре? — выплюнул недовольно Паша. — Или покажешь свою новую хату, которая тебе стала дороже нашей квартиры?

Сын открыто бросал ему вызов. А Рудольф… не находил в себе сил ответить.

Он махнул в сторону зала:

— Можете пока там устроиться.

Дети прошли в зал, огляделись. Карина — без особого интереса. Она выглядела подавленной, апатичной. Паша — осмотрел все с вызовом и коротко бросил:

— Ну и где мы спать будем?

В комнате стоял диван, на котором спали близнецы и в углу — раскладное кресло для Стеши. Единственную спальню занимал сам Рудольф вместе с Алёной.

На него снова накатило раздражение.

— Да откуда я знаю?! Я вас не ждал!

— И не звал, мы помним, — презрительно процедил сын. — Отлично. Тогда, раз мы в гостях, то займем спальню, а вы уж тут как хотите. И пожрать приготовь, что ли. Мы голодные.

— А какого черта мать вас не накормила?!

— Накормила, не ори. Но знаешь, есть такое свойство у людей — они хотят есть не один раз в день. Ну так что? Или мне рассказать судье в следующий раз, как мы у тебя гостили, а ты нас даже не накормил?

Рудольф ощутил, как его лицо вспыхивает. Этот малолетний гавнюк ему ещё судьёй угрожать будет?!

— Ты как с отцом говоришь? — огрызнулся Рудольф.

Паша вместо ответа спокойно развалился на диване, усадил рядом сестру и повторил:

— Мы есть хотим.

Рудольф сжал зубы. Надо держаться, не допустить, чтобы какой-то пацан его вывел из себя…

Он полез в приложение с доставкой еды. Накидал в корзину всякого, чтобы всем хватило, но когда увидел итоговую сумму…

Он так без денег останется, если будет без конца заказывать готовые блюда!

К черту все! Разозлившись, Рудольф просто кинул в корзину несколько килограмм пельменей — сегодня всем придётся довольствоваться этим!

— Рудольф! Что за обувь у нас в прихожей?!

Крик Алёны раздался резко и неожиданно. Рудольф, пытающийся разобраться с рабочими задачами, даже испуганно подскочил на стуле…

Встав, вышел к ней и коротко обозначил:

— Мои дети сегодня у нас ночуют.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Это шутка, я надеюсь?

Прежде, чем он успел ответить, она прошла в зал и увидела Карину и Пашу. Повернувшись к нему, не понижая тона, не скрывая своих эмоций, взвизгнула:

— Это как ещё понимать?!

Рудольфу захотелось зажать уши руками от этого гадкого, неприятного звука.

— Они приехали погостить, — процедил он тоном, который не терпел возражений.

Но Алёне было плевать.

— Немедленно убери их отсюда! Пусть у своей матери ночуют! Мне тут чужие дети не нужны!

Убери их… Словно они — какой-то мусор. Рудольф ощутил, как в груди зарождается гнев, как он подбирается к самому горлу, выплескивается наружу словами…

— Я же чужих детей терплю, которых ты неизвестно где и от кого прижила!

Её глаза округлились, затем — зло сузились…

Рука взметнулась, и щека Рудольфа загорелась от хлёсткой пощёчины, которую она ему влепила.

— Не смей так говорить о моих детях! Твоё счастье, что близнецов сейчас нет дома!

— А ты — о моих! — проорал он в ответ. — Я плачу за эту квартиру, я содержу твоих ублюдков и я решаю, кто тут будет жить!

Они убивали друг друга глазами. Наконец Алёна сделала глубокий вдох и ледяным тоном отчеканила:

— Если хочешь со мной остаться — избавишься от этих детей. Второй раз повторять не буду. Я сейчас иду в свою спальню — у меня срочный звонок по работе, а когда я оттуда выйду — чтоб их тут не было! Это ясно? Или вылетишь отсюда с ними вместе и Стефанию будешь видеть только по праздникам!

Вывалив на него все это, она прошагала в спальню и закрылась там на замок.

А Рудольф остался стоять на месте…

И в груди у него разливалось странное чувство…

Что он, возможно, вовсе и не хочет с этой женщиной оставаться.

— Паш, — тихо шепнула Карина.

Её ладошка скользнула в его ладонь, просительно ее сжала…

— Давай убежим отсюда. Я хочу домой. Я хочу к маме. Очень-очень хочу…

Паша видел: сестра почти плачет. Ему и самому было бесконечно тошно здесь находиться, да и, по большому счету, просто бессмысленно…

Он уже давно понял, что отец на них плевать хотел. Он уже научился с этим жить.

И стоило бы взять сестру за руку, выскочить на улицу и просто позвонить маме…

Но что-то не давало ему покоя.

Паша встал с дивана, подошёл к двери спальни, за которой скрылась любовница отца, и прислушался…

Как она там сказала? У неё рабочий звонок? Тогда почему не слышно разговора?..

Доносились лишь какие-то странные звуки. Скрип пола. Шаги. Шуршание… одежды?.. Стук ногтей по клавиатуре?..

Очень странный набор.

Рядом с ним вдруг выросла Стефания. Грозно уперев руки в бока, она недовольно, но очень тихо проговорила:

— Нельзя тут стоять!

— Это почему?

— Мама лаботает!

— А заперлась зачем?

— Нам нельзя ей мешать!

Паша нахмурился, но отошёл. Присел рядом с сестрой на диван, немного поразмыслил…

— Карин, у тебя шпилька есть? Или заколка… — шёпотом спросил у сестры.

Она поднесла руку к тщательно уложенным волосам, повозилась и вскоре протянула ему ладонь, на которой лежала небольшая заколка с заостренным кончиком…

— Сойдет, — постановил он.

Во время игр во дворе у пацанов можно было много чему научиться. В частности, как-то раз один приятель показал ему, как вскрыть несложный замок с помощью обычной девчачьей цацки…

Замок на двери спальни как раз выглядел совсем хлипким и простым.

И если Стефания была приучена слушаться мать, то Паше было плевать на приказы этой противной женщины. Что ему терять-то?

Одно он знал точно — люди так просто обычно не запираются.

— Отвлеки эту мелкую, — попросил он Карину, а сам снова подошёл к спальне.

Возился совсем недолго. Буквально пара движений и… щелчок. Недолго думая, Паша слегка приоткрыл дверь, чтобы понять что за ней происходит, и не удержался от возгласа:

— Фуууу!

Распахнув дверь шире, он отпрянул и громко заорал:

— Папань! Тут твоя тёлка голая перед другим мужиком на камеру пляшет!

Папаша нарисовался рядом мгновенно. Послышались крики, мерзкая матерщина…

Подбежав к сестре, Паша схватил её под руку и быстро скомандовал:

— Вот теперь точно сваливаем!

Ранее

В груди болело так, что мне казалось — сердце скоро не выдержит, заглохнет, оборвется.

Хотелось просто остановиться, выдохнуть, закрыть глаза и забыть обо всем на свете. Психика уже едва выдерживала все то напряжение, в котором я постоянно находилась. Но именно такой роскоши, как расслабиться хоть на минуту, я себе позволить и не могла.

Потому что понимала — в той ситуации, в которой я оказалась, нужно действовать быстро и незамедлительно.

И это было верное решение, судя по тому, как обеспокоился Антон, когда я ему вкратце рассказала по телефону о том, что сделал Рудольф с моим именем в интернете.

— Вы где? — спросил адвокат торопливо.

Я назвала ему адрес, где теперь проживал Рудольф, потому что ещё не успела отойти от дома, где, скрепя сердце, оставила своих детей.

До меня донеслись характерные звуки — Шахов что-то быстро печатал на своём телефоне.

— Отлично, — наконец донёсся его голос. — Там в соседнем доме есть нотариус. Идите туда и ждите меня. Я, к счастью, недалеко, приеду быстро. Обсудим все подробнее позже.

Он говорил быстро, но уверенно. Таким тоном, какого и на ум не придет ослушаться. Поэтому я коротко ответила, что жду его и огляделась по сторонам.

Табличка с надписью «Нотариус» и в самом деле виднелась на одном из соседних корпусов. Я неторопливо пошла туда, периодически оглядываясь назад, словно каждую секунду ожидала, что сейчас мои дети выбегут из подъезда, попросят забрать их домой и хотя бы одному кошмару настанет конец.

Но, к сожалению, иногда лучшее, что мы можем сделать — это набраться терпения и ждать.

И я заставила себя сосредоточиться на том, что сейчас особенно требовало моего внимания.

Антон подъехал минут через десять. Он шёл мне навстречу широким, размашистым шагом, и его долговязая фигура от этого казалась ещё важнее, ещё внушительнее.

— Вы не проверяли — эти отзывы ещё на месте? — поинтересовался он быстро, как только оказался рядом.

Я покачала головой.

— Не проверяла. Но мои мессенджеры буквально разрываются от сообщений разгневанных родителей. Я их просто не читаю.

— Ясно. Вы сделали скрины отзывов?

— Да.

— Отлично. Проверьте приложение и идём.

Я неохотно, подавляя тошноту и боль от всей этой несправедливости, зашла в приложение. Все гадости, что понаписал Рудольф, все ещё были там.

А заодно — ещё и новые уведомления об отмененных уроках.

— Все тут, — обозначила я коротко.

— Идём, — скомандовал он.

От нотариуса мы вышли спустя примерно час. Я предоставила Антону действовать самому — он явно понимал, что надо делать, я же вступала в разговор только тогда, когда меня о чем-то спрашивали.

Теперь у нас на руках были документы, где говорилось о том, что все скрины с отзывами — настоящие, нотариус заверил и подтвердил их подлинность. Таким образом, у нас появилась возможность всю эту гадость прикрепить к делу.

— Теперь поехали в полицию, — распорядился мой юрист. — Так как твой муж все это понаписал анонимно и у нас нет прямых доказательств, что это именно он, придётся действовать через них. Они все расследуют и перенаправят дело в суд, когда будет ясность.

Я покорно кивнула.

Антон походил на смерч — действовал стремительно, чётко, беспощадно. А я — просто следовала за ним.

— Теперь наконец можем спокойно поговорить, — проронил юрист, когда мы, после посещения участка, очутились в небольшом уличном кафе, примыкавшем к городскому парку.

Я сглотнула ком в горле и прикусила губу.

— Не знаю, что тут ещё можно сказать, — выдавила, сделав над собой усилие.

Теперь, когда оказалась в спокойной обстановке, ощущала себя так, словно все мои силы окончательно иссякли.

— Рудольф бьёт в самые больные места, — заметила отстранённо. — Он не просто пытается отнять у меня работу… он знает, что для меня это гораздо больше, чем деньги. Это моя последняя возможность заниматься музыкой… от которой я когда-то отказалась в пользу семьи. Он хочет перечеркнуть всю мою сущность.

Я поднесла к губам чашку, заставила себя сделать глоток, но ком, стоявший в горле, никак не уходил.

— Что ж, видимо, Рудольф добивается, чтобы я и впрямь жила за его счёт — на алименты, — пошутила следом невесело. — Хотя кассиры вот всегда нужны. Вряд ли в магазине кому-то будет дело до моей репутации в интернете.

Антон сокрушенно покачал головой.

— Со стороны сложно даже поверить, что такой абсурд вообще мог произойти… но такова наша реальность. А ведь все, кто отказался от твоих уроков, знали тебя не первый день… и поверили во всю эту грязь.

Я устало откинулась на спинку плетеного кресла.

— Понимаешь, какая штука… Уроки музыки — не самое дешевое удовольствие. Мои клиенты — в основном, либо сильно занятые люди, которые много работают и по этой причине никак не присутствуют на занятиях, либо женщины, которые живут за счет мужей. Когда я приезжаю на урок — они используют это время, чтобы убежать в салон красоты или на встречу с подругами. Редко кто из родителей наблюдает за занятием. То есть… они способны поверить во все, что угодно. А такие случаи, как этот… для многих безалаберных мамаш и вовсе просто прекрасный шанс поднять вой и начать кричать, как они волнуются о своём ребенке, которому я угрожаю, хотя в обычное время им может быть вообще плевать на своих детей. До правды им дела нет.

— Но сами дети, если их спросить…

— Не скажут ничего дурного. Но сомнения у родителей все равно останутся. Они будут думать: «да, пока она не причинила вред моему ребёнку, но что, если это случится в другой раз?». Они предпочтут перестраховаться и будут, в общем-то, правы.

Антон протянул руку, утешающе похлопал меня по ладони…

— Мы докажем, что все это — мерзкая клевета. Да, кстати, дай-ка мне телефон, я напишу в службу поддержки этого приложения и потребую все эти, так называемые отзывы, удалить. Разъясню им, что мы уже обратились в полицию.

Я разблокировала телефон и протянула ему. Невесело улыбнулась…

— Даже если нам это удастся… знаешь, интернет все равно помнит все. Взять хоть любой скандал с какой-нибудь звездой. Даже если людям удаётся доказать, что их оболгали, всегда остаются те, кто будет сомневаться и помнить произошедшее, продолжать считать тебя виновным... Многие из тех, кому я давала частные уроки — из той школы, где я работала учителем музыки. Так что меня уже ославили на все родительские чаты. И, как я уже говорила, даже если есть люди, которые во все это не поверили, потому что достаточно хорошо меня знали — под влиянием всей этой шумихи они вряд ли рискнут снова со мной связываться. Увы… я почти в тупике.

Юрист слушал меня, глядя в стол. Затем поднял взгляд, посмотрел в глаза и отчеканил:

— Мы найдём свидетелей. И хорошенько разорим твоего мужа, получив компенсацию, так что тебе и впрямь можно будет больше не работать.

Последние слова он произнес шутливо. Я автоматически улыбнулась ему в ответ…

Знала, что смогу все это пережить…

Но знала так же, что без музыки, что сопровождала меня всю жизнь, попросту потеряю свое собственное «я».

Когда мы с Антоном распрощались, я решила не торопиться с возвращением домой.

Было жутко от мысли оказаться в опустевшей квартире, наедине с тяжёлыми мыслями.

Свернув в парк, я неторопливо побрела по одной из аллей.

Старательно смотрела по сторонам. На деревья, растения, проплывающих мимо людей. Пыталась затеряться во всем, что меня окружало, лишь бы не погрузиться в собственные проблемы, страхи и переживания.

Спустя какое-то время мой блуждающий взгляд вдруг споткнулся о беседку, стоявшую в стороне от главной аллеи. Внимание привлекла даже не сама беседка, а то, что было внутри неё — белоснежный, миниатюрный рояль.

Я знала, что подобные инструменты иногда ставят на вокзалах и в аэропортах, чаще всего за рубежом, чтобы желающие могли поиграть, а прохожие — насладиться живой музыкой, но даже не представляла, что рояль может находиться прямо у нас в парке. Такой одинокий, забытый… ненужный?..

Меня повлекло к инструменту с той непобедимой силой, что притягивает друг к другу железо и магнит.

Я зашла в беседку, присела на несуразную, немного кривую лавочку и с трепетом положила пальцы на клавиши…

Мир вокруг перестал существовать: исчезли прохожие, все посторонние шумы, даже мои собственные мысли куда-то рассеялись. Все растворилось в музыке. В отчаянных, надрывных звуках чуть расстроенного инструмента…

Я играла, как в последний раз. Отдавала музыке, как это столь часто бывало со мной прежде, все свои чувства, эмоции, страхи и надежды…

Играла так, как чувствовала. Даже не сразу осознав, что за мелодия вырывается из-под моих пальцев, из самой моей души…

И когда последний аккорд отгремел, улетев куда-то ввысь, в самое небо, совсем не была готова к тому, что рядом вдруг раздастся чей-то голос…

— Простите, а что такое вы сейчас играли?..

Рудольф ураганом ворвался в комнату.

Сердце словно с цепи сорвалось, когда увидел Алёну практически голой, в одних лишь настолько узеньких трусах, что они представляли из себя, по большому счету, лишь две тонкие лямочки.

Она стояла, прикрывая рукой грудь. Глаза — испуганно расширены, дыхание неровное…

Рудольф обернулся к стоявшему позади, на столе, ноутбуку. С шоком заметил там какого-то азиатского вида мужика, что взирал в ответ с экрана с не меньшим потрясением, чем сам Рудольф — на него.

— Алёна! Алёна! Кто это? — донёсся откуда-то звук.

Рудольф увидел на столе, рядом с ноутом, наушники. Понял, что это мужик с экрана, с дичайшим акцентом, пытался дозваться Алёну… его Алёну.

Рудольф подошёл ближе, вгляделся в экран и его взгляду предстал чат…

Там Алёна писала этому азиату такое, что к горлу подкатила тошнота. В весьма сочных и детальных выражениях предлагала ему залезть к ней буквально во все места…

Рудольф на миг прикрыл глаза. А в следующее мгновение с громким стуком захлопнул крышку ноутбука, схватил его и, хорошенько размахнувшись, просто шарахнул о пол.

Алёна взвизгнула. На этот звук прибежала Стефания, испуганно закричала:

— Мама! Папа!

Она растерянно смотрела то на него, то на голую Алёну. Но Рудольфу сейчас было не до возни с дочерью.

— Вон отсюда! — гаркнул он на Стешу и, предварительно выпроводив её, с размаху захлопнул дверь.

Алёна стремительно побледнела. Даже не рискнула открыть рот на этот раз. А сам Рудольф ощущал, как по всему его телу разливается холод. Как кровь в жилах замерзает, делая его невосприимчивым ко всему…

Он смотрел на Алёну, не отрываясь. На женщину, которую так долго хотел, о которой так сильно мечтал…

Которую так отчаянно боготворил.

И вот она стояла перед ним, во всем своём нагом великолепии, все ещё красивая, как статуя Афродиты, вот только…

Вся былая позолота слетела с неё резко и разом. А под этим наносным слоем — оказалась сплошная грязь…

— Прямо у меня под носом… — хрипло выдохнул он.

Голос сорвался, не дав договорить. Но Рудольф упрямо набрал в лёгкие воздуха, и, надрывая связки, проорал:

— Ты занималась этим дерьмом прямо у меня под носом!!!

Она вздрогнула и наконец словно бы очнулась. Сделав к нему шаг, ничуть не стесняясь своей наготы, горячо заговорила:

— Рудольф, послушай, я все объясню...

Конечно, он мог её выслушать. Мог даже поверить в любую её чушь, мог закрыть на все глаза и просто жить дальше…

Вот только он не хотел. Врать себе самому больше не хотел.

Потому что вся эта ситуация вытащила на поверхность те мысли, которые его преследовали уже давно, но он упрямо от них отмахивался. Давил их, потому что даже себе самому не хотел признаваться в том, что совершил ужасную ошибку.

Алёна так долго была его несбыточной мечтой, недостижимым идеалом, больным местом. Ему казалось, что он действительно хочет её больше всего на свете, но на самом деле он просто отчаянно пытался прожить с ней ту жизнь, которая когда-то не случилась…

Возможно, в отношениях с ней он искал даже не любви. Он искал себя самого, того двадцатилетнего паренька, чьи первые чувства были жестоко растоптаны.

Он пытался вернуть себя самого, свою молодость, свои лучшие годы… Словно рядом с ней становился кем-то другим… таким, как раньше…

Но только сейчас Рудольф понял, что Алёна и в самом деле его изменила. Вот только это были страшные перемены. И она вытащила из него наружу вовсе не лучшее, а все то худшее, что в нем было…

Он получил её. Но оказалось, что она ему уже давно была не нужна.

Оказалось, что цена, которую он заплатил за эту женщину — это все то, за что ему по-настоящему стоило держаться, но что он бездарно спустил в унитаз…

Любящая и преданная жена. Прекрасные дети. Дом, где было все, что только нужно для счастья…

А с чем он остался?..

С женщиной, которую поимело черт знает сколько мужиков. С двумя чужими детьми. В чужой квартире, где он сам стал прислугой…

— Я же все тебе давал, — произнес бесцветным голосом.

Зачем — и сам не знал. Что бы она сейчас ни сказала — это уже не имело значения.

Алёна подскочила ближе. Схватила его за руки, принялась их целовать…

— Рудичка, родной, ты просто пойми… меня так часто обманывали, что мне пришлось подрабатывать этим — просто на всякий случай! А вдруг у нас что-то пошло бы не так?

— Я же стал с тобой жить! Ушёл из семьи!

— Но при этом постоянно только и говорил, что о своей чёртовой жене!

Рудольф нервно растёр ладонями лицо. Вася…

Он знал, что в своём несчастье виноват сам. Но проще было обвинять её, ненавидеть её, мстить ей…

Просто за то, что она не хотела принять его назад.

— Рудик… я брошу это занятие… я хотела завязать, как только у нас будет хотя бы своя собственная квартира… чтобы мне было спокойнее…

Черта с два теперь у нее будет эта квартира.

— Ты мне врала, — пресёк он её излияния. — Говорила, что снимаешься для каталогов интернет-магазинов… а сама?..

— Меня никто не брал на работу! У меня было двое детей, которых нужно было на что-то содержать, как ты не поймёшь! Я была вынуждена заняться вебкамом!

Как бы он хотел просто отцепить её от себя, гордо уйти прочь…

Но вот какая хрень: ему некуда было идти. Никому он больше был не нужен…

Точнее — никому не был нужен по-настоящему. Сам по себе… Просто так.

А Алёна принялась к нему ласкаться. Гладила по плечам, по груди, целовала в шею…

— Рудичка, давай забудем об этом, как о кошмаре… у нас ведь семья… Макс и Поля любят тебя, как родного папу… И подумай о Стефании!..

Имя дочери взорвалось его в голове, словно звук сигнализации…

— Кстати, о Стефании, — проговорил глухо. — Что это за история с тем, что у неё есть другой папа?

Он ощутил, как руки Алёны, блуждающие по его телу, задрожали. И это против её воли о многом ему сказало.

— Это она тебе такое ляпнула? — все же быстро нашлась Алёна. — Господи, Рудик, она же просто ребёнок! Придумала себе какую-то ерунду!

Он решительно отстранил её от себя.

Может, она и говорила правду о Стефании. Но слушать это у него уже не было сейчас никаких сил.

Это словно стало последней каплей.

Не говоря ни слова, Рудольф развернулся и пошёл прочь, на выход.

Краем сознания уловил топот бежавших за ним маленьких ног. Детский голос, что отчаянно его звал…

К черту все. К черту всех.

Он не знал, куда уходил. Но знал, что оставаться здесь сейчас просто не мог.

Я вздрогнула от неожиданности, когда рядом столь внезапно послышался чужой голос.

Не думала о том, что у меня были слушатели. Вернее, всего один слушатель.

Незнакомый мне мужчина с забавными каштановыми кудряшками резко поднялся со ступеней ротонды, где, по видимости, все это время сидел, подошёл ближе и повторил:

— Пожалуйста! Расскажите, что вы сейчас играли!

Я со смущением убрала руки с клавиш. С нарастающей неловкостью осознала, что даже не заметила, как во время игры заплакала, теперь же ясно ощущала, что щеки у меня мокрые.

Порой музыка способна вытащить из души те эмоции, что мы так старательно внутри себя хороним. И я, так долго запрещавшая себе что-то чувствовать, сейчас, играя, словно наконец обнажила душу…

И этот мужчина это слышал. Видел. Понял.

Он порывисто опустился рядом со мной на скамью. Его глаза горели каким-то странным восторгом, возбуждением… предвкушением. Он внезапно оказался так близко, что краска кинулась мне в лицо. И, видимо это было настолько заметно, что незнакомец, откашлявшись, спросил:

— Я вас напугал? Смутил?

Я растерянно потёрла виски.

— Я уже не в том возрасте, чтобы смущаться из-за мужского общества.

— Жаль. Вам очень идёт румянец.

Краем сознания я отметила, что наш диалог какой-то… странный. Но неловкости в нем отчего-то не было. Её начисто сметала та непосредственность, с какой мужчина говорил, смотрел… будто даже не задумываясь о том, что делает и как. Не выверял каждую фразу, не пытался понравиться. Он был, словно… открытая книга.

И это подкупало.

— Вы можете ещё раз сыграть вот тот кусочек? Который в самом конце? — попросил он неожиданно, с откровенным нетерпением, и даже попытался напеть мелодию.

Я скорее интуитивно, чем из его объяснений, поняла, что именно он хочет услышать.

Наиграла…

Мужчина захлопал в ладоши. В его янтарного оттенка глазах бушевали неподдельные эмоции.

— Потрясающе, — выдохнул он. — Что это? Что-то из классики?

Я приподняла одну бровь, легонько усмехнулась. Несмотря на весь его восторг, в музыке он совершенно явно не разбирался.

— Это… моё произведение, — призналась, подавляя неловкость. — Я писала когда-то…

Когда-то давно. С появлением семьи все пришлось отодвинуть на задний план… А точнее — вообще отказаться от того, что прежде приносило радость и удовлетворение.

Написание музыки. Гастроли. Даже мой верный рояль пришлось продать в конце беременности…

Денег тогда не хватало. Места в квартире — тоже…

— Это ещё лучше! — непонятно чему восхитился незнакомец. — Мне нужна эта мелодия!

Всё, что мне оставалось — это просто спросить в ответ:

— Зачем?

Только теперь он спохватился, резко осознав, что даже не представился.

Выпрямившись, попытался принять важный вид, но сразу же махнул рукой и снова расслабился. Протянув мне руку, сказал:

— Меня Макс зовут. Я режиссёр. Вообще-то театральный, но сейчас снимаю свой первый фильм. И нахожусь в поисках заглавной музыкальной темы…

Моё сердце замерло.

— Я шёл мимо и тут — вы! — продолжил он возбужденно. — Я слушал, как вы играете… и понял, что эта музыка — именно то, что мне нужно!

Едва зародившаяся в душе надежда вдруг стремительно погасла.

Я коротко пожала его протянутую ладонь и тут же спрятала руки под рояль, принявшись расправлять юбку, которая и без того совсем не была мятой…

Пыталась скрыть накатившую горечь. Такой шанс! Который, быть может, только раз в жизни и случается. И при этом — в такой чудовищный момент. Да если он только пробьёт моё имя в интернете и почитает все, что там сейчас творится — тут же убежит прочь…

Но ничего скрывать я не собиралась.

— Василиса, — представилась коротко в ответ. — Послушайте, я…

— Василиса, — повторил он, словно пробовал моё имя на вкус.

От его голоса почему-то побежали по коже мурашки.

Но я взяла себя в руки и выдала все так, как есть.

— Мне очень приятно, что вам понравилась моя музыка. Но не думаю, что вы захотите со мной сотрудничать…

— Но я уже хочу, — упрямо возразил он.

Вместо ответа я просто достала из сумки телефон, открыла браузер и набрала в поисковике своё имя, после чего протянула Максиму, чтобы увидел плоды трудов Рудольфа.

— Вот что обо мне пишут в интернете, — обозначила лаконично. — Не думаю, что вам нужен скандал.

Он принял телефон из моих рук, пробежался глазами по экрану…

— Ерунда какая, — заключил хмуро. — Уверен, что это все — гадкий поклеп.

Я потрясенно на него посмотрела.

Просто поразительно: человек, который знал меня не более получаса, не верил в грязь, в которую поверили те, кто знал меня куда лучше и дольше.

— Верно, — подтвердила в ответ. — Бывший муж объявил мне войну.

— Вот мерзавец! — искренне возмутился Макс. — Но мне, знаете, плевать. Мне нужна ваша музыка. Мне нужны вы… в смысле, я хотел бы послушать, что ещё вы написали… А все это… — он поморщился, давая тем самым понять, что речь о гадких отзывах, — с этим мы что-нибудь придумаем.

Подхватив меня под руку, он помог мне спуститься по ступенькам ротонды вниз и повёл куда-то дальше по аллее, продолжая говорить. Я резко остановилась, заставив затормозить и его.

— Простите, но куда мы идём?

Он удивлённо огляделся по сторонам, словно и сам не знал ответа на этот вопрос. Откашлявшись, проговорил…

— Я… разрешите вас проводить? Мне просто хотелось бы ещё поговорить с вами.

— А если я откажусь? — поинтересовалась, сама не зная — почему.

Он моргнул.

— Я очень расстроюсь, — ответил прямо и непринуждённо.

Он был… чудаковатым. Но я его понимала. В его глазах я узнавала тот огонь, который когда-то горел и во мне. Одержимость идеей. Неиссякаемая жажда творить…

— Идемте, — проговорила в итоге.

Он снова оживился. На автомате положил мою руку себе на сгиб локтя, пошёл вперёд, даже не спросив дороги…

Поэтому приходилось его периодически направлять.

Максим много говорил — о предстоящем фильме, о театре, о своих ожиданиях. Говорил так открыто, будто знал меня сто лет.

И так же много — спрашивал. Обо мне, о музыке, и порой — о совсем неожиданных вещах…

Я легонько удержала его за руку, когда он едва не прошёл мимо моего дома.

— Пришли, — сообщила ему и улыбка невольно коснулась губ при виде того, как он огорчённо нахмурился в ответ на мои слова.

— Уже… — проронил бесхитростно. — Как жаль.

Повернувшись ко мне лицом, он добавил:

— Мне нужен ваш номер телефона.

Я хмыкнула. Очаровательная простота. Он не спрашивал, скорее ставил перед фактом, но не с самоуверенностью дешёвого альфача, а с той искренностью, что не подразумевала ничего дурного.

Я молча приняла из его рук телефон, куда и вбила свой номер. Как знать… может быть, эта встреча была неслучайной? Может, она и впрямь приведёт к чему-то хорошему?.. Несмотря на все плохое, что меня сейчас окружало.

Мне сейчас очень нужна была эта надежда.

Забирая у меня обратно свой телефон, Макс ненадолго коснулся моей руки, словно давал какое-то обещание, и проговорил:

— До встречи.

Однако, уходить не спешил. Поэтому, махнув ему рукой на прощание, я исчезла первой, войдя в подъезд.

От этой встречи внутри кипело множество впечатлений. Я прокручивала их в голове, когда открывала дверь квартиры, потому не сразу поняла, что здесь… что-то не так.

Карина пулей вылетела в прихожую. Завидев меня, остановилась, посмотрела огромными, блестящими от слез глазами и стремительно бросилась ко мне в объятия.

— Мамочка, прости, — заплакала так горько, так надрывно, что у меня самой на глазах мгновенно выступили слезы. — Я просто хотела… я поверила… прости…

Её речь была бессвязной, путанной, постоянно прерывающейся всхлипами. Но мне и не нужны были слова — я все понимала по тому, как крепко, как моляще она меня обнимала.

В коридоре показался и Паша.

— Вы почему не позвонили? — спросила я, сглотнув ком в горле. — Я бы приехала…

Он подошёл ближе, обнял нас обеих…

— Не хотел тебя гонять туда-сюда… ты и так устаёшь. А мы добрались, не маленькие. Там ведь прямой трамвай ходит.

Я крепче прижала к себе детей, ощущая, как в груди зарождается рыдание — от счастья, от облегчения.

Мои дети были со мной. И теперь я точно сумею со всем справиться.

В комнате было прохладно — кондиционер работал на полную мощность.

Рудольф попытался размять, растереть мигом озябшие пальцы, чтобы прогнать чувство дискомфорта…

Но понимал, что дело было не в холоде вовсе.

— Ну, может скажешь наконец, зачем пришёл?

Голос отца звучал сухо. Требовательно. Как, в общем-то, и всегда…

Рудольф большую часть своей жизни пытался соответствовать единственному родителю, что у него был, но сейчас…

Просто очень хотел хоть каплю тепла. Понимания. Но, видимо, искал их попросту не там. Хотя больше было и негде…

— Я все просрал, — выдохнул он.

— Ну и кто в этом виноват?

В тоне папы не было осуждения или упрека — вопрос прозвучал с беззлобной риторичностью. И это немного ободряло. Поэтому Рудольф, преодолевая себя, продолжил…

— Я столько всего натворил… что Вася со мной теперь и говорить не захочет… дети — тоже… А Алёна… она меня предала… снова предала, понимаешь?..

Рудольф поднял голову, посмотрел на отца в поисках сочувствия и поддержки…

— А чего ты ждал после того, как она один раз уже тебя прокатила? — последовал безэмоциональный ответ. — А исправить все со своей семьёй — настоящей семьёй — ты ещё можешь попытаться. Я знаю о том, что ты сделал Василисе. Её юрист рассказал мне про эти мерзкие отзывы. Признайся во всем, отзови их, попроси прощения…

Рудольф хотел, чтобы его пожалели. Чтобы встали на его сторону… Но в ответ получил лишь очередные папашины нотации. А до его чувств никому и дела не было!

Он стиснул челюсти, чтобы это стерпеть. Но, не выдержав, все же сорвался.

— Ты меня вообще слышишь?! Мне плохо, мне тяжело! Мне даже некуда пойти!

Он вскинулся, подался ближе к отцу…

— Вот если бы ты отдал мне ту квартиру…

— Так вот оно что… квартира, значит…

Голос отца теперь звучал неприязненно, неодобрительно. И так холодно, что показалось, будто температура в комнате упала ещё на несколько градусов.

— Та самая квартира, где живут твои дети, верно я понял? Предлагаешь их на улицу выгнать? — добавил он следом презрительно.

— Но я ведь твой сын! — запротестовал Рудольф. — Ты должен в первую очередь думать обо мне!

Отец встал с кресла, неверяще покачал головой…

— Даже не думал, что ты разочаруешь меня ещё сильнее, но ты смог. Рудольф, ты мой сын, но ты давно не ребёнок! У тебя хватило хитрости, а лучше сказать — низости, обворовать свою семью на миллионы рублей! Значит, и квартиру себе ты тоже способен купить! Но вместо этого ты приходишь ко мне и просишь забрать жилье у твоих детей! Уходи. Ни смотреть на тебя, ни слушать тебя сил моих больше нет. Мне стыдно, что я такое вырастил.

Рудольф вскочил с места. Слова отца ранили неожиданно сильно и он ненавидел за это и его, и себя самого.

— Про эту квартиру можешь забыть навсегда, — донеслись последние слова отца уже ему в спину. — Я давно переписал на её на Карину и Пашу.

Оказавшись на улице, Рудольф нервно дёрнул себя за галстук, пытаясь его развязать. Не хватало воздуха, не хватало… смысла дышать.

В чем-то отец был прав. Рудольф мог сам себе купить квартиру. Он хорошо зарабатывал — даже с учётом алиментов, которые доила с него Василиса.

У него было больше, чем у многих других. Свое дело, которое приносило стабильный, немалый доход. А ещё…

Он с ужасом понял, что больше у него ничего не осталось.

Не было любви, в которую он верил, а она рассыпалась у него на глазах, как ветхая труха. Не было семьи, которая была ему тылом. Не было дома, куда хотелось бы возвращаться…

Даже отца… и того уже не было.

И, обладая деньгами, которые так старательно укрывал от жены, он впервые в жизни чувствовал себя… настолько бедным.

Он никому не был нужен.

Никто его не любил.

Да и он сам…

Видимо, не способен был на любовь.

— Рудичка, ты вернулся! Я так рада!

Алёна бросилась ему на шею, как только он вошёл в квартиру.

Её руки обвились вокруг его шеи, показавшись ему бесконечно грязными, липкими. Кого ещё она вот так обнимала? Что ещё и с кем вытворяла этими пальцами, которыми гладила сейчас его лицо?..

Он не мог отделаться от этих мыслей. Но куда ещё ему податься… просто не знал.

Всю ночь бродил по городу, как бездомный пёс. Под утро заснул в машине на парковке…

А когда проснулся — осознал, что иного пути нет. Только вернуться к Алёне, позволить ей и дальше себя использовать и пытаться самого себя уговорить, что его это все устраивает…

Вот только оказалось, что это не так и просто. Потому что от одного лишь её запаха становилось невыносимо тошно.

Он отстранил её от себя. Строго, сухо, невольно подражая тону отца, проговорил…

— Вернулся. Но тебе придётся принять, что теперь все будет по-другому.

Она сглотнула. Он — продолжил…

— Больше никакого вебкама. Ты сидишь дома и ведёшь себя, как нормальная баба. А это значит — убираешься, готовишь и прочая. Мне надоело платить за клининг и готовую еду. Это ясно?

Почему-то вспомнилось вдруг, как он был счастлив, когда Василиса забеременела. Хотел тогда не столько ребёнка, сколько радовался возможности привязать девушку к себе. Намертво. Понимал, что ей придётся отказаться от гастролей и карьеры, и это тешило его эго, особенно после того, как Алёна променяла его чувства на шанс стать моделью…

А Василису он поймал в ловушку. И это порождало в нем чувство победы. Некоего торжества.

— Тебе ясно? — повторил он громче, когда Алёна так ничего и не ответила.

В конечном итоге она кивнула.

Над ней он тоже одержал теперь верх…

Но радости почему-то не испытывал.

Это произошло во второй половине дня, ближе к вечеру.

Услышав звонок в дверь, Рудольф пошёл открывать сам. Алёна в это время возилась на кухне, и оттуда периодически доносилась лютая матерщина и проклятия… И совсем не пахло чем-то вкусным.

Распахнув дверь, Рудольф окаменел. По позвоночнику пробежал холодок — предвестник чего-то страшного…

На пороге стоял тот мужик, которого он уже застал у Алёны однажды.

— Что тебе надо? — выпалил грубо Рудольф.

Хотелось захлопнуть дверь. Ничего не знать… Но он стоял и ждал ответа.

Мужик усмехнулся, ничуть не испугавшись его воинственности. Спокойно, уверенно ответил:

— Мне нужна моя дочь. Стефания.

Он сунул ему в руки какие-то бумаги и нагло протиснулся в квартиру. Рудольф краем глаза заметил, что это были результаты теста днк…

И все понял. Читать эти бумажки ему не требовалось.

Кровь ударила в голову. Кулаки гневно сжались. В этот момент в нем не было ничего человеческого, остались лишь звериные инстинкты, требовавшие крови… расправы… мести.

Рудольф кинулся на кухню. Алёна повернулась в его сторону с каким-то ковшом в руке, от которого шёл пар, недовольным голосом спросила:

— Кто там припёрся?

Он её не слушал. Не собирался отвечать. Просто выхватил ковш из её рук и плеснул кипятком ей в лицо…

Она заорала. Но этого ему было мало…

— Шлюха! Дрянь! Мразь! — вырвалось из него диким, утробным рычанием.

А в следующее мгновение руки удавкой сомкнулись на её шее…

Несколько лет назад

Внезапный звонок в дверь заставил Алёну вздрогнуть. От резкого звука проснулся Макс, стал хныкать и звать её.

Алёна понимала, что её нервозность передаётся детям, но ничего поделать с этим не могла. Близнецы видели, как она каждый раз трясётся от страха, когда в дверь звонят и тоже стали бояться этого звука.

Успокоив сына, Алёна на носочках подошла к двери, заглянула в глазок. Увиденное успокоило её — но лишь на миг. Потому что следом пришёл на ум пугающий вопрос — зачем эта… женщина здесь?..

— Открывай, — послышалось из-за двери. — Я знаю, что ты тут.

Алёна стала нервно кусать губы. Что хуже — открыть или нет?..

А вдруг эта мадам поднимет шум? Только этого сейчас и не хватало! Алёна не хотела пугать детей. Она открыла.

— Наконец-то, — проговорил холодный голос и стройная фигура без стеснения протиснулась в квартиру. — Могла бы и порасторопнее открыть. Хотя, ты ведь дрожишь, как крыса, от каждого звонка в дверь. Да-да, я все знаю. Ну, где тут у тебя можно поговорить по душам?

Алёна молча указала рукой в сторону кухни.

Она знала, кто к ней пожаловал, хоть и видела эту женщину вот так, живьём — впервые в жизни. Ту, с которой Саша, отец её детей, так давно обещал ей развестись…

А потом он просто умер.

Просто умер… Ещё недавно он был — а теперь его нет. Нигде нет. И бесполезно звонить, искать, звать…

— Что вам нужно? — спросила Алёна негромко, приглушенно.

Не хотела потревожить детей. Они и так в последнее время плохо спали.

— Узнала меня, значит, — констатировала гостья, одарив Алёну презрительной улыбкой.

Она была красивая. Представительная. С безупречной осанкой и столь же совершенным вкусом — в одежде, в причёске. Но Алёна смотрела на неё и понимала, почему Саша не любил эту женщину. Она была такая холодная, бесчувственная, жестокая.

Саша говорил, что именно в ней, своей Алёнушке, нашёл то, чего у него не было в браке. Что только её, Алёну, любил…

Да только что толку? Не было больше Саши. Остались только его дети, которых она не знала, как прокормить…

При его жизни он щедро её содержал, а она никогда не откладывала на чёрный день — все тратила подчистую здесь и сейчас. Поэтому когда Саши вдруг не стало, оказалась буквально без всего. С одними лишь долгами… И коллекторы регулярно её навещали. Как и хозяин квартиры, которому она уже тоже задолжала.

— Что вам нужно? — повторила Алёна, но голос трусливо дрогнул.

Жена Саши сложила на груди руки. Стальным тоном отчеканила:

— Мне нужно, чтобы ты перестала лезть туда, куда тебя не звали. Решила, что имеешь право на наследство моего мужа? Черта с два!

— Мои дети имеют! — прошипела Алёна в ответ. — Саша их любил и не оставил бы без всего! И меня он любил, ясно?!

Гостья презрительно расхохоталась.

— Дура ты, недаром что блондинка. Он тебя использовал. Когда любят — не кормят годами обещаниями развестись. И я все о тебе знала. Муж увлекся молодой шлюшкой — с кем не бывает? Но твоё место — на помойке. И ты туда непременно попадёшь, если не отзовёшь свой иск. А точнее — тебя найдут в какой-нибудь канаве с оторванной башкой, а ублюдков твоих в детдом отправят. Этого добиваешься? Можно устроить.

У Алёны по позвоночнику пробежал холодок. Эта женщина говорила все эти ужасные вещи совершенно спокойным тоном… и от этого было ещё страшнее.

Алёна не сомневалась — это были не пустые угрозы.

Но как же ей теперь быть? Без хоть какого-то наследства от Саши она с детьми не протянет…

Алёна сглотнула. Ну почему жизнь была к ней так несправедлива?!

Она совсем не искала в столице любви, хотя и успеха особого не снискала. Подрабатывала моделью для каталогов, иногда снималась в низкопробной рекламе…

А потом, на одном мероприятии, встретила его. Красивого, богатого, успешного…

И женатого, как узнала позже. Но к тому моменту уже влюбилась в него настолько, что весь остальной мир перестал для неё существовать.

Алёна родила ему детей, которых обожала, как и их отца. Верила, что однажды он выполнит все свои обещания…

А он просто умер. Умер, черт бы его побрал! Бросил её одну — нищую, несчастную, беззащитную!

— Значит, так, — решительно продолжила жена Саши. — Я тебя предупредила. И чтобы ты побыстрее отсюда свалила, даже принесла тебе кое-что…

Открыв сумочку от «Прада», женщина бросила на стол пачку купюр.

— Этого тебе хватит, чтобы расплатиться с долгами. А потом ты исчезнешь и больше никогда не вернёшься. И начисто забудешь про наследство. Я два раза не повторяю.

Даже не посмотрев на Алёну, словно ей это было глубоко противно, женщина ушла.

А Алёна… взяла деньги. И сделала то единственное, что ей оставалось — вернулась в родной город, где остались хоть какие-то знакомые, которые могли ей помочь…

Но и в родном городе легче ей не стало.

Работы для неё не было. Во всяком случае, с достойной оплатой, а пачкать руки за копейки она не привыкла.

В итоге Алёна пошла той дорожкой, которой до этого избегала — подалась в вебкам.

Её тело было в прекрасной форме, несмотря на то, что она родила двоих — Саша в свое время дал ей денег на операцию.

И теперь только этим телом она и могла зарабатывать.

Там, в чате, она и познакомилась с Ринатом. Он стал часто брать приват с ней, у Алёны сложилось впечатление, что он богат…

И она, вопреки правилам, согласилась встретиться с ним в реальной жизни.

Поначалу все было нормально. Он ухаживал достойно. А потом выяснилось, что он никакой не богач, а грязный байкер, который перебивается случайными, нестабильными заработками…

Такого Алёне было не надо.

Она бросила Рината, а вскоре обнаружила, что беременна.

В очередной тяжёлый момент ей наконец повезло: один знакомый шепнул, что Рудольф, который когда-то за ней увивался, начал собственное дело, которое наверняка станет успешным. Алёна аккуратно выяснила, где сейчас можно встретить Рудика, а дальше дело было за малым…

Он снова валялся у её ног. Алёна посчитала, что даже если что-то пойдёт не так — она будет обеспечена хотя бы алиментами, если повесит на Рудольфа этого, уже третьего по счету, ребенка…

Стефанию она не любила так, как Полю и Макса, даже не хотела её. Но именно эта девчонка стала её золотой жилой…

И её погибелью.

Настоящее время

Нервно, жадно хватая воздух ртом, Алёна открыла глаза.

Она тяжело, надрывно дышала. Не сразу даже поняла, где находится…

Безнадёжно-белые стены. Койки в ряд… Она в больнице?

Воспоминания вернулись резко и беспощадно.

Тонко вскрикнув, Алёна подскочила на койке и панически коснулась своего лица… Оно было в бинтах. Значит, не приснилось, не почудилось — Рудольф её изуродовал! Она потеряла своё красивое, идеальное личико!

А ещё он пытался её убить. Душил прямо голыми руками, а она могла лишь беспомощно хрипеть…

Но она все же жива. Изуродована, но жива.

И она всего этого просто так не оставит.

Алёна любила деньги, но жизнь она любила куда сильнее. И она не сможет жить спокойно, пока не упечет этого психа за решётку. Кто знает, что ещё он может вытворить?!

Она ему всего этого не простит. Ни за что.

Он за все ей ответит!

Рудольф был сломан.

Он ощущал себя, как кукла-марионетка, которой оторвали руки и ноги и оставили беспомощно, безропотно наблюдать за тем, как все вокруг рушится.

Жалел ли он о чем-то, сидя в этой холодной, мрачной камере? О многом. Столь многом, что психика человека просто не способна, наверно, выдержать такого груза.

Но о чем не сожалел ни грамма — так это о том, что пытался придушить эту дрянь, которая расчётливо сломала всю его жизнь.

Он даже ничего не отрицал, когда его прямо из квартиры Алёны увезли на допрос. Не пытался оправдаться. Не стал отговариваться тем, что был не в себе. Признал все, как есть.

А заодно — облегчил задачу органам, признавшись ещё и в том, что сделал с Василисой.

Что ему теперь терять?..

На нем уже висело столько всего, что нормальной жизни все равно больше никогда не будет. Лишь бесконечные суды… с неизвестным исходом.

У него не было на это сил.

— Эй, ты! Вставай давай, к тебе пришли!

Рудольф не сразу понял, что звали его. Только когда дверь камеры открылась, осознал смысл произнесённых слов.

Сердце забилось чаще. Мелькнула совсем уж абсурдная мысль — вдруг Василиса?..

Он встал, молча позволил себя препроводить. Но когда увидел, кто его ждёт…

Попытался повернуть обратно.

Однако получил неприятный тычок в спину, поэтому был вынужден опуститься на сиденье и посмотреть ей в лицо.

Точнее, в то, что от этого лица осталось.

Она была сильно перебинтована. Большая часть лица, даже левый глаз — под повязкой. Видимо, его он тоже повредил ей кипятком.

Рудольф с мрачным, нездоровым торжеством подумал, что теперь ни один мужик на неё даже не посмотрит. Больше никто не захочет купить её шлюшьи услуги.

— У меня к тебе предложение, — сразу приступила она к делу.

Он криво усмехнулся. Даже и не думал, будто она явилась сюда по доброте душевной. Он уже не такой идиот. Он протрезвел. Жаль, что так поздно.

— Сначала я хотела, чтобы ты сгнил в тюрьме, — проговорила Алёна с ненавистью. — Но мне от этого никакого толку. Я буду просить в суде денежного возмещения за то, что ты сделал. А ты в ответ будешь щедрым. Очень щедрым. Ты дашь мне намного больше того, что постановит суд. Потому что мне нужны деньги. Много денег, чтобы исправить то, что ты натворил!

Она отодвинула край бинта, позволяя ему увидеть свою изуродованную кожу.

Но ему не нужно было напоминать, потому что он и не забывал. Он упивался воспоминаниями о том, что с ней сделал.

Посмотрев Алёне прямо в лицо, он расхохотался.

Вырывающиеся из него звуки были хриплыми, каркающими, попросту жуткими.

Встав, он наклонился к ней, насколько это было возможно, и грубо, с издёвкой, бросил:

— Пошла ты нахрен!

Лучше он будет страдать за решёткой, но при этом знать, что эта дрянь тоже за все заплатила.

Позже, сидя на жёсткой койке, Рудольф анализировал свою жизнь. Не то, чтобы охотно — скорее, просто никак не мог спастись от всего, что на него накатывало удушливыми приливами.

И пришёл к единственному выводу, единственному решению.

Он опустил взгляд на свои руки — они предательски дрожали. Сможет ли он? Отважится ли?..

Снова накатила горечь. Сожаление, разъедающее душу. Одно-единственное — о том, что не может ни увидеть, ни услышать своих детей.

Чертову уйму раз он хотел позвонить им. Попросить прощения. Пару раз даже брался за трубку, набирал номер…

И сбрасывал. Потому что страх был сильнее. Страх, что с ним не захотят говорить. Страх услышать разочарование в их голосах или даже ненависть…

Сейчас он хотя бы мог тешить себя иллюзией, что, возможно, им хоть немного будет его жаль.

Рудольф встал, стал бродить по узкой камере из угла в угол.

Вспоминал…

Лелеял, бережно качал на волнах памяти самые тёплые, дорогие моменты…

Как первый раз взял на руки сына. Как на руках выносил из загса Василису. Как заплетал косички Карине… Как отец учил его ездить на машине…

В камере стояла глухая тишина, но в его ушах слышались голоса, смех…

«Папочка, покатай меня!»

«Папа, смотри, я еду! Сам еду!»

«Рудик, отдохни хоть немного. Я испекла твой любимый пирог…»

«Сын, я знал, что ты сможешь!»

Рудольф знал, что больше никогда не увидит и не услышит их — свою семью. Папу, Васю, Карину и Пашу…

Но в этот миг они все были с ним.

В его последний миг.

Некоторое время спустя

День похорон выдался дождливым.

Я сухими глазами проводила гроб, который опустили во влажную, гостеприимную землю.

Слезы уже закончились. Осталась лишь горечь.

На кладбище нас было лишь двое — я и Антон Андреевич. Пашу и Карину я старалась по максимуму отгородить от всего этого кошмара, однако остаться дома дети пожелали сами.

Они уже попрощались с отцом.

Свекор держался с достоинством, даже осанку сохранял безупречной, хотя внешне постарел ещё лет, наверно, на двадцать.

— Кончено, — произнес он севшим голосом. — Вот и кончено… Пойдём, Василиса.

Я положила его руку себе на локоть, сама не зная, кто из нас кого сейчас держит. Может, мы просто держались друг за друга, чтобы не упасть.

Возможно, то, что случилось с Рудольфом, было даже закономерным, но от этого потрясало ничуть не меньше.

— Ужасно даже говорить такое… — послышался голос свёкра, когда мы уже вышли за пределы кладбища, — но он, наверно, сделал лучшее, что мог в этой ситуации.

Я молча сжала его ладонь. Он продолжил…

— Ничего хорошего ему уже не светило, с какой стороны ни посмотри. А так… он всех от себя освободил. И на детей его позор теперь не ляжет.

Я коротко кивнула.

Рудольф ушёл — таково было его решение. От него осталось лишь завещание, где все имущество он оставлял Паше и Карине.

Нам больше нечего было делить.

Не за что было воевать.

Всё, что я могла теперь — это оставить все худшее в прошлом, постаравшись помнить лишь лучшее.

Лучшую версию Рудольфа. Ведь я ее знала.

Обняв Антона Андреевича на прощание, прошептав ему напоследок несколько тёплых слов, я побрела по лесной тропинке куда-то в сторону дороги.

Свёкор предлагал меня подвезти, но я отказалась. Хотела проветрить голову, подумать о том, что будет дальше…

Но одной остаться все же не удалось.

— Василиса!

Я обернулась на окрик. Ко мне со всех ног спешил Макс. И откуда он только здесь взялся?..

Однако я ощутила, что рада его видеть. Что при виде него на душе становится легче и светлее.

Всё это время со дня знакомства мы были на связи. Он не отказался от желания нанять меня композитором для своего фильма, даже уже продумал план, как отмыть мою репутацию, собирался задействовать СМИ…

Но Рудольф в итоге сознался во всем сам.

— Ты чего это тут? — спросила с легким удивлением.

Он порывисто пожал плечами и его кудряшки от этого жеста забавно заплясали.

— Ну, ты говорила, где будешь… и я решил приехать и дождаться тебя. Не знаю, как тебе, а мне, когда грустно, становится легче, если кто-то есть рядом.

Я мягко улыбнулась.

— Ну, не знаю, как насчёт кого-то… но от того, что рядом ты, мне и вправду легче.

От этих слов он просиял и тепло его улыбки коснулось самой моей души.

— Значит, не зря приехал, — заключил он, уже почти привычно укладывая мою руку на сгиб своего локтя.

— Не зря, — подтвердила я просто и честно.

Мы неспешно побрели вдоль сосен, окруженные умиротворяющей тишиной леса, прерываемой лишь шумом едва накрапывающего дождя…

И мне впервые за последние несколько месяцев было так спокойно.

И так верилось, что будущее обязательно будет лучше прошлого.

Год спустя

Бирюзовые воды океана ласково омывали босые ноги.

Шаловливые волны набегали, игриво целовали загорелую кожу и тут же вновь скрывались в бесконечной, вечной синеве.

Я сидела на белоснежном, мягком и мелком, как мука, песке. Сидела, не заботясь о том, что потом придётся долго смывать песочек с кожи и купальника, не думая, что жгучее солнце может обжечь мою спину и руки. Все это — такая ерунда в масштабах всей нашей жизни.

Ведь это такое счастье — хотя бы ненадолго оставить позади все заботы, волнения, бесконечные задачи и обязанности…

И разделить эту безмятежность только с самыми родными и близкими.

Я повернула голову, отыскивая глазами детей. Сын и дочь с самого нашего прибытия почти безвылазно плескались в море. Вот и сейчас Паша кружил на воде надувной матрас, на котором лежала Карина, и оба они счастливо смеялись…

В этом году мы всей семьёй выбрались на Кубу. И дочь наконец гордо везла по аэропорту свой заветный чемоданчик…

Таким образом, я исполняла те обещания, которые когда-то дал детям Рудольф.

Имя бывшего мужа, всплывшее в голове, заставило меня ненадолго погрузиться в мысли о прошлом.

Первое время после его ухода было весьма непростым.

В наследство детям остались, практически, только деньги на счетах отца и машина, но это было не так уж и мало. Бизнес Рудольфа погиб с ним вместе — статус индивидуального предпринимателя по наследству не передавался.

А мне пришлось разбираться с ещё несколькими моментами.

К счастью, у меня был свёкор, что до выхода на пенсию являлся авторитетным юристом. Вместе с ним мы сели и проанализировали ситуацию.

Для начала, нельзя было исключать, что Алёна захочет через Стефанию тоже претендовать на наследство, ведь Рудольф был записан отцом девочки. Я уже знала, что на самом деле Стефания вовсе не его дочь, поэтому притязания Алёны, если такие и последовали бы, решались очень просто — проведением днк-экспертизы.

Так же мы с Антоном Андреевичем проговорили и исключили всякую вероятность, что Алёна сумеет получить с меня и детей возмещение ущерба — морального и физического — нанесенного ей Рудольфом. Согласно закону, долги подобного рода не переходили наследникам, поэтому она могла, конечно, попытаться, но суд был бы на нашей стороне.

Впрочем, Алёна о себе никак не напоминала. И вскоре я поняла, почему.

Единственный раз, когда я ещё о ней услышала, был связан с громким скандалом. По СМИ разлетелась новость, что в нашем городе прикрыли вебкам-студию. При обыске этой студии были обнаружены записи, в том числе и с участием Алёны, поэтому она проходила как соучастница в деле о распространении порнографических материалов и ей могло грозить до двух лет лишения свободы.

По слухам, облаву на эту студию устроили по чьему-то доносу. Я сильно подозревала, что в этом был замешан отец Стефании, который на фоне вскрывшейся правды об Алёне сумел отсудить у неё опеку над дочерью.

В общем, Алёна осталась буквально без всего — работы, содержания, привлекательной внешности и возможности доить хоть с кого-нибудь алименты или завести богатого любовника. И ещё имела все шансы получить судимость.

— Вот ты где, — раздался позади уже такой родной голос и Макс неловко приземлился рядом со мной на песок. — Я тебя под зонтиками искал. Ты не обгоришь тут? Сидишь прямо на солнце…

Его искренняя забота заставила меня улыбнуться.

— Все нормально. Мне хорошо. Просто хорошо… понимаешь?

Он кивнул. Взял меня за руку, переплёл наши пальцы…

Последний год мы были практически неразлучны. Сначала — в связи с работой, потому что я стала композитором для его первого фильма. Это в итоге дало толчок моей дальнейшей карьере — меня стали звать и в другие проекты. Нередко написанную мной музыку покупали различные артисты, и песни, основанные на ней, становились хитами.

В какой-то момент моя жизнь пошла не совсем так, как я когда-то, в свои двадцать лет, мечтала, но в конечном итоге все вернулось на круги своя: я снова занималась музыкой и этим же зарабатывала достойные деньги.

С ростом моей востребованности встал и вопрос о том, чтобы переехать в другой город, где мне было сподручнее строить карьеру. Дети отнеслись к этому спокойно, как и свёкор — будучи на пенсии, он мог в любой момент приехать повидаться, как и я сама нередко отвозила внуков к нему погостить.

А ещё рядом был Макс, который помогал мне во всем.

Одним словом — я была счастлива.

— Слушай, мне пришла просто обалденная идея для нового фильма, — с привычным энтузиазмом затараторил Макс. — Это всех потрясёт!

Он принялся рассказывать мне свою задумку, периодически прерываясь, на ходу добавляя новых деталей, одновременно вычеркивая в уме те ходы, что ему разонравились…

В конце концов подытожил:

— Мне нужно, чтобы ты написала саундтрек к этому фильму!

Я внимательно выслушала его, потом подтянула к себе телефон и, открыв на нем виртуальное пианино, наскоро наиграла мелодию, которая возникла в голове, пока Макс говорил.

— Это потрясающе! — восхитился он с присущей ему искренностью. — Только ты так тонко меня чувствуешь! Как же я тебя люблю!

Он выпалил последние слова и мы оба замерли.

Я — от того, что слышала это признание впервые и даже не знала, как его воспринимать. Может, это лишь случайный порыв?..

Он — внимательно смотрел на меня, будто пытался понять мою реакцию прежде, чем говорить что-то ещё…

В итоге я склонила голову набок и просто переспросила:

— Что ты сейчас сказал?

Он не отвёл взгляда. Смотрел прямо и открыто. Твёрдо повторил…

— Я люблю тебя, Василиса. Вообще, давно стоило это сказать.

Я не смогла сдержать улыбки. Потянувшись к нему, коснулась поцелуем его губ…

И, положив голову ему на плечо, совершенно искренне ответила:

— И я тебя люблю.

Любимые читатели, спасибо вам за то, что были со мной в этой истории! Надеюсь, она вызвала в вас отклик — а это для меня самое главное)

И напоминаю вам, что у меня уже выкладывается новинка — в ней все будет не столь трагично, но тоже очень эмоционально и интересно) присоединяйтесь, если вы ещё не там)

Грешная жизнь моего мужа

— Пока я лежала на сохранении, ты заделал ребенка на стороне! И восемь лет его скрывал!

Мой голос срывается от эмоций, я говорю и сама поверить не могу своим словам.

— Злата, не кричи. Я просто содержу пацана — и все!

— Это меня успокоить должно?!

Муж подходит ближе, кладёт руки мне на плечи, мягко говорит:

— Послушай, у меня с этой женщиной ничего нет…

— С этой — нет? А с другими?

Невольно вырвавшийся вопрос неожиданно попадает прямо в цель… ***

В день, когда я увидела у перехода несчастного мальчишку, игравшего на скрипке и привела его к себе, чтобы разобраться с тем, где его родители, моя жизнь неожиданно рухнула. Как и брак длиною в десять лет, который я считала таким счастливым.

Выяснилось, что этот мальчик — внебрачный сын Влада от женщины, по которой он когда-то сходил с ума. И что он изменил мне в тот особенно сложный период, когда я с огромным трудом вынашивала нашу дочку.

А потом я узнала, что это — лишь малая доля грехов моего мужа.