Эмми



Проблема с понятием «временный» в том, что иногда оно длится вечность.

Или, по крайней мере, триста шестьдесят один день.

Ровно столько я прожила в квартире над бабушкиным гаражом — в сверкающем розовом убежище, которое должно было стать лишь временной остановкой после того, как мои отношения разбились вдребезги, а стало моим самым любимым местом на свете.

Здесь только я. Пушистые розовые пледики, опаловые ручки на ящиках, призмы в окнах, рассыпающие радуги по деревянному полу и белым мраморным столешницам. Ну, когда они не испещрены глазурью.

Морщинки расходились лучиками вокруг глаз бабушки, пока она наблюдала за мной. Ее седые кудри пушились вокруг лица, словно сахарная вата. У нее всегда были румяные щеки, искрящиеся глаза и что-то от миссис Клаус — теплое, мудрое и достаточно озорное, чтобы мы с кузенами гадали, не скрывает ли она истинных магических способностей.

— Эммелайн… — она изучает меня взглядом, в котором в равной мере смешаны улыбка и беспокойство.

Я подвигаю к ней тарелку с сахарным печеньем, покрытым ярко-розовой глазурью и крупными кристаллами сахара, чтобы избежать грядущей лекции.

— Солнцестояние — для пар, — объявляю я, снимая с тарелки печенье. — Для того, чтобы судьба улыбнулась им, чтобы их союз получил одобрение Старейшин, а затем они прожили жизнь в супружеском блаженстве. — Я делаю паузу, откусываю печенье и добавляю: — Не для таких, как я, чье сердце публично разнесли в клочья на глазах буквально у всех, кого я когда-либо знала.

В груди становится тесно, мои слова звучат слишком громко в этом уютном пространстве.

— Он даже не извинился, — бормочу я, возвращаясь к тому же разговору, который веду сама с собой (и со всеми, кто готов слушать) уже целый год. — Просто сказал, что это ничего личного. Что это «слово» судьбы. Как будто я была временной заменой. Пробным вариантом, пока не появилась настоящая партия.

— Мы не пойдем по этой дороге снова, Эммелайн.

Бабушка на мгновение замолкает, и тишина между нами наполняется всеми доводами, которые она уже приводила. Всеми вещами, которые я знаю как истину, но слышать не хочу.

Слезы щиплют глаза, а в горле встает комок.

— Это точно, — я выдавливаю улыбку, широкую, яркую и приторно-сладкую. — И ты будешь рада узнать, что я поклялась навсегда забыть о мужчинах и посвятила себя выпечке.

Я отправляю в рот остаток печенья, а затем облизываю глазурь с кончиков пальцев.

Бабушка издает тихое, неодобрительное ворчание.

— Оборотни должны быть с оборотнями во время Зимнего Солнцестояния, если уж не в другое время.

Ее рука накрывает мою — теплая и мягкая, как сахарная пудра.

— Я не говорю, что тебе нужно приехать на всю неделю, — продолжает она, слегка сжимая мою руку. — Только на пик Солнцестояния.

— Пик? — я фыркаю. — Когда там будет каждый член каждой стаи, а Старейшины объявят о новых парах? Пасс. Я не собираюсь снова позориться.

Бабушка наклоняет голову.

— Никто не просит тебя позориться, да ты и раньше не позорилась.

— Разве нет?

— Ты была во власти страсти, — говорит она, и я не могу сдержать гримасу от использования ей этого слова. — А страсть, — и вот оно снова, еще одна полномасштабная гримаса, — хоть раз в жизни делала дураками нас всех. Судьба просто не сочла, что Брандт — твоя истинная пара. И слава богу. Я слышала, у него уже появилась мягкость в области талии, а та его пара заставила его продавать какие-то витаминные наборы, участвуя в той финансовой пирамиде. То есть, сетевой маркетинг. Или как они это сейчас называют, чтобы избежать обвинений в мошенничестве, — она качает головой. — Они даже начали делать эти прямые эфиры в TikTok, господи помилуй. Это как наблюдать за аварией в замедленной съемке. Не хочется смотреть, но ты просто не можешь удержаться.

Из меня вырывается смех.

Бабушка улыбается, торжествуя, и поднимает чашку с чаем, чтобы сделать медленный, удовлетворенный глоток.

— Но кто знает, что может случиться в этом году?

— В этом году ничего не случится, — говорю я, тянусь за следующим печеньем в основном чтобы избежать зрительного контакта. — Потому что я не поеду.

— Даже чтобы составить компанию старой женщине?

— М-м, интересно. Ты «молодая семидесятилетняя», пока тебе ничего не нужно, а потом вдруг начинается — ой, бедная я, мои хрупкие косточки. — Я кусаю, и розовая сахарная глазурь трескается под моими зубами. — Макс, Либби и остальные кузены будут там. Ты даже не заметишь моего отсутствия.

— Для меня будет много значить, если поедешь ты, Эммелайн. Хотя бы на пик. Северное сияние в этом году будет прекрасным. Говорят, оно озарит всю поляну.

— «Говорят», да? — приподнимаю бровь. — Кто это говорит? Большое Сияние?

Ее чашка с громким лязгом опускается на блюдце.

— Эммелайн Ларк, если ты не притащишь туда свою лисью задницу, я, того гляди…

— Бабуля, — перебиваю я, поднимая обе руки. — Мне двадцать два. Я взрослая. Ты не можешь заставить меня поехать.

Она сужает глаза, уголки которых морщатся в том обманчиво-милом виде, что говорит: «О, еще как могу заставить», вероятно, даже не вставая со стула. За этим взглядом кружится целая буря древней лисьей магии и материнского чувства вины, и я буквально чувствую, как моя свободная воля усыхает под ее взором.

Я выдыхаю так сильно, что сдуваю розовые крошки глазури через всю столешницу.

— Я подумаю, — говорю я наконец, что является моим самым вежливым способом прекратить разговор. И моим еще более вежливым способом сказать «ни в коем чертовом снежном случае».



Прошло два дня и примерно два десятка печенек, съеденных с тех пор, как Бабушка уехала на Фестиваль Огней Судьбы. Я лежу, укутанная под горой одеял, вооруженная очередной тарелкой печенья с розовой глазурью и кружкой какао, настолько густого и сладкого, что его можно квалифицировать как пудинг.

Фильм, который идет на ноутбуке, агрессивно бодрый — поддельный снег, поддельная любовь, поддельный конфликт. Мне сейчас не нужно ничего глубокого. Мне нужна безопасная версия счастливого конца. Та, где нет риска, нет разбитого сердца, и все гарантированно разрешится к девяностой минуте.

Радиатор шипит, а ледяные снежинки постукивают по окну. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, сдувая пар от какао.

— Зимнее Солнцестояние может оставить себе свое космическое шоу и судьбоносную пару. Мне и без них хорошо.

Рингтон, который стоит на бабушкин контакт, пронзает тишину. Это переливчатая смесь колокольчиков и приглушенных лисьих зовов, которую мы с Максом и Либби записали для нее два Солнцестояния назад, когда я еще не была озлоблена, а любовь не вызывала у меня тошноты.

Я думаю проигнорировать звонок, но бабушку во время Зимнего Солнцестояния не игнорируют. Не в том случае, если хочешь дожить до Нового года.

Я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить.

— Горячая линия Эмми против Солнцестояния.

— Эммелайн, я… — линия трещит. Связь на вершине горы в лучшем случае ужасная.

— Бабуля? Ты прерываешься.

Еще помехи, месиво оборванных слов. Затем, слабо, но безошибочно:

— Медовые кексы!

Я моргаю.

— Медовые кексы?

Каждый год Бабушка привозит медовые кексы, чтобы новоиспеченные нареченные разделили их после объявления пар. Это традиция — сахарный, липкий символ сладости, которая должна длиться всю жизнь.

Пропустить медовые кексы было бы эквивалентом забыть свадебный торт для не-оборотней. Полный скандал. Бабушка привозила их каждый год еще до моего рождения, и когда ее не станет, будет моя очередь нести этот факел. Или, полагаю, нести эти кексы.

— Я забыла их! — кричит она, хотя связь искажает голос, и она звучит как робот. — Нужно… принеси… традиция!

Я резко сажусь, едва не расплескав горячее какао по своему гнездышку из одеял.

— Нет, — я качаю головой и смотрю в окно, где снег размывает улицу в акварельные пятна. — Абсолютно точно нет.

— Медовые кексы… традиция! — снова доносятся искаженные слова.

Прикусив нижнюю губу, я смотрю на свое отражение в окне и вижу растрепанный пучок, розовый свитер и усы из какао над верхней губой.

— Макс, или… или Либби. Как насчет них? Они могут приехать за кексами, верно?

Даже произнося это, я знаю, что это бессмысленно. Макс в патруле с Северной стаей, а Либби вот-вот родит первенца. Она едва ковыляет, не говоря уже о том, чтобы самой вести снегоход через лес. Я цепляюсь за оправдания, и мы обе это знаем.

— Ты единственная, кто…

Раздается треск помех, несколько искаженных слогов, которые могут быть «скорее» и «приезжай быстрее», а затем звонок обрывается.

— Бабуля? Алло?

Ответа нет.

— Громадные сахарные мошонки, — ругаюсь я, высвобождаясь из буррито одеяла.

Я ставлю какао в холодильник и запихиваю оставшееся печенье в жестяную коробку, прежде чем забросить ее в свою сумку вместе с пастельного цвета зефирками и контейнером розовой глазури на случай, если мне понадобится быстрая сладкая подзарядка, чтобы пережить этот поход на вершину горы. Затем начинаю натягивать одежду слоями: розовый блестящий пуховик, подходящие к нему перчатки и сапоги с пайетками. Нет нужды заморачиваться с полноценным зимним комбинезоном. Я вернусь на диван, прежде чем успею осознать, что куда-то уходила.

К тому времени, как я хватаю коробку с медовыми кексами с бабушкиной кухни и возвращаюсь в гараж, снег усилился, падая мягкими белыми хлопьями.

— Я просто отвезу их, — бормочу я, глядя на светящиеся гирлянды, обрамляющие окно квартиры, — и вернусь задолго до того, как Старейшины даже задумаются об объявлении пар.

Снежинки покрывают очки, пока я веду снегоход вдоль края замерзшей реки, двигатель урчит подо мной, а тропа вьется все выше в гору. Прямо за тем гребнем, между соснами, находится поляна, где проводится Фестиваль Огней Судьбы. Каждая стая Северного полушария будет там купаться в сиянии судьбы, словно это не один большой космический своднический цирк.

— Как я успела так устать от всего этого? — бормочу я, крепче сжимая руль. — Разве мне не положено хотя бы еще лет десять, прежде чем я начну ненавидеть любовь?

Река уходит в сторону, сосны редеют по мере подъема. Пульс бьется в такт ровному урчанию снегохода. Я уже проделала большую часть пути, когда небо разверзается.

За считанные минуты свежий слой белого укрывает мир. Я налегаю на газ и щурюсь сквозь снежную пелену на тонкую серую ленту тропы, что быстро исчезает под порывами, шлепающими и кружащими снег. Козырек заиндевел, изнутри запотев от моего дыхания, и я, по сути, еду вслепую.

— Ты меня не остановишь, буря! — кричу я ветру. — Я доберусь до фестиваля, а потом вернусь домой. Судьба может поцеловать мою замерзшую задницу.

Ветер нарастает и летит такой стеной, что снегоход едва ползет вперед. Каждый порыв толкает меня, вырывает воздух из легких, превращая снегоход в брыкающееся существо, которое я едва могу контролировать. Я пригибаюсь ниже, уговаривая его пробиться сквозь сугробы, вглядываясь в белую пелену.

Резкий порыв ветра сбоку бьет меня. Левая лыжа зацепляется. Сани дергаются. Мир наклоняется.

Внезапно я в воздухе, в невесомости, лечу, прежде чем земля устремляется навстречу и… Удар. Снежный сугроб поглощает меня целиком, и холод взрывается вокруг, цепляясь ледяными пальцами под рукава, заползая за воротник, под джинсы, заполняя каждую возможную щель. Ветер приглушен, звук схлопнулся до слабого хруста оседающего льда.

— Гребаные масляные пышки, — я откашливаюсь, выбираясь наружу и стаскивая шлем с очками. Волосы распадаются мокрыми прядями, рассыпая повсюду ледяные кристаллы.

Снегоход опрокинулся, как пьяный лось. Спотыкаясь, я подбираюсь к нему, хватаюсь за руль и с силой толкаю. Каким-то чудом мне удается поставить его на место.

— Да! — задыхаюсь я. — Девчачья силища!

Я забираюсь обратно на сиденье, каждая мышца дрожит от усилия и холода. Перчатки промокли, из носа течет, а пальцы ног я вовсе не чувствую.

Я вжимаю стартер. Двигатель кашляет раз, другой. Затем чихает и глохнет.

— Давай же, — бормочу я, снова поворачивая ручку газа. Ничего. Пробую снова. И снова. И снова. Каждый раз машина издает один жалобный вздох и затихает.

Секунду я просто сижу, пытаясь отдышаться, а снег тает и стекает по спине холодными ручейками.

— Что за глазурное хуеверчение? — кричу я в безмолвный лес, и голос эхом отражается от деревьев. — Вы, должно быть, шутите!

Я бросаю взгляд к вершине, хотя сейчас это лишь белое размытое пятно. Я не смогу пройти оставшийся путь пешком, не в такую бурю, а превращаться в арктическую лису не вариант. Смена формы в канун Солнцестояния будет сигналом Старейшинам, что я хочу участвовать в церемонии спаривания. Это, по сути, как послать судьбе приглашение: да, пожалуйста, найдите мне пару! Поэтому нет, спасибо. Я не собираюсь добровольно записываться на очередной раунд унижения и разбитого сердца.

Я поднимаю сумку, проверяю телефон (связи, естественно, нет), запихиваю в рот пригоршню зефирок, словно походный паек, и начинаю идти.

Холодно так, что легкие режет. Сосны склоняются ко мне, их ветви отяжелели от снега. Я подтягиваю шарф на нос и иду вперед, сапоги в пайетках пробивают маленькие дырочки в белом снежном покрове. Минуты сливаются в единый ритм — вдох и хруст, вдох и хруст — пока мозг не начинает закадрово комментировать собственный документальный фильм «Сверкающая и напуганная».

— Вот так я и умру, — говорю я вслух, выдыхая в бурю облачко пара.

— Замерзну насмерть на склоне горы. Большой розовый маяк для стай, когда они вернутся с фестиваля. По крайней мере, мне не придется присутствовать при этом позоре.

Я фыркаю и качаю головой.

— Нет. Знаешь что? Я справлюсь. У меня есть перекус. Я сохраняю присутствие духа, или как там говорят люди, чтобы доказать, что они умные. Я уже призвала всех миллениальных духов-наставников, крикнув «девчачью силищу». Я не позволю Зимнему Солнцестоянию победить меня второй год подряд.

Серое пятнышко впереди тянется вверх, в самую гущу бури. Я останавливаюсь и щурюсь сквозь завесу снега.

— Дым… — бормочу я, и дыхание вырывается облаком.

А дым означает огонь. А огонь означает тепло. Огонь также означает, что кто-то его развел. Человек. Люди. Цивилизация. Возможно, даже выпечка.

Облегчение накрывает так быстро, что кружится голова.

— Ха! Видишь это, Солнцестояние? Я выиграла!

Я перехожу в неловкий, одеревеневший бег рысцой навстречу обещанию тепла. Холод иголками колет ноги, пальцы онемели внутри варежек, и каждый вдох отдает обморожением. Ветер впивается когтями в куртку, таща меня в сторону, но я продолжаю идти прямо.

К тому времени, когда сквозь бурю полностью проступают очертания домика, я уже покрылась инеем, как сахарное печенье. Из окон льется мягкий золотистый желтый свет, отражаясь от снега. Тут есть тепло, укрытие, огонь. Я готова заплакать.

Я разминаю пальцы, пытаясь вернуть чувствительность, и пробираюсь сквозь снег к двери.

— Пожалуйста, не будь убийцей, — шепчу я, поднимая руку, чтобы постучать. — Пожалуйста, не будь убийцей.

— Я не планирую никого убивать, — говорит позади меня низкий голос, — но это всегда может измениться.

Я вскрикиваю, оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с мужчиной, который выглядит как один из тех лесорубов из TikTok — идеальная жертва для жаждущих взглядов. За исключением того, что этот мужчина стоит прямо передо мной.

И он держит топор.

Белая термо-футболка туго обтягивает широкие плечи и бицепсы, явно знакомые с физическим трудом. Припорошенная снегом клетчатая куртка висит на его толстом предплечье. Влажные от бури темные волосы с проседью прилипли ко лбу. Аккуратно подстриженная посеребренная сединой борода обрамляет челюсть, которая творит неописуемые вещи с моим кровяным давлением.

Он постарше. Может, ему около сорока с хвостиком. Но не тот вариант «папочка с пузиком и большим семейным внедорожником», а скорее зрелый мужчина из категории «чинит все своими руками и разбирается в хорошем виски».

И эти глаза. Стального серого цвета. Холодные, спокойные и слишком оценивающие для того, кого я только что встретила, стоя в промокших штанах и с тонким слоем панического пота.

Он великолепен. Но он также незнакомец. С топором. В глуши.

Поэтому я делаю то, что сделала бы любая разумная женщина, столкнувшись с мускулистым незнакомцем с топором посреди метели.

Я снова вскрикиваю, на этот раз громче, и бью его кулаком в лицо.

Уэст



— Ты ударила меня, — прорычал я, прижимая ладонь к челюсти.

— Ты подкрался ко мне сзади в темноте с топором! — парировала она.

— Это моя собственность, — отчеканил я. — Я ходил за дровами и увидел кого-то на своем крыльце. Ни к кому я не подкрадывался.

— Что ж, может, попробуй быть менее… — она махнула дрожащей рукой в мою сторону, трясясь так сильно, что стучали зубы, — убийственно пугающим.

Круглые широко раскрытые глаза цвета океана, ресницы покрыты инеем. Щеки вишнево-красные от ветра. Розовое пальто-пуховик выглядит промокшим, а сама она усыпана блестками и льдом, словно почти замерзшая рождественская игрушка.

Волк внутри меня шевельнулся.

Лиса.

Теперь я могу учуять ее острый, сладкий, арктический аромат. Он витает в воздухе, словно сахар, и одновременно любопытный и территориальный зверь во мне ощетинивается.

Заблудившаяся оборотень-лиса на Солнцестояние. Именно то, что мне не нужно.

Она пошатывается, колени дрожат.

— Со мной все в порядке, — говорит она, язык слегка заплетается.

— Конечно, — бормочу я, шагаю вперед и распахиваю дверь. Теплый воздух обрушивается на нас обоих. — Заходи, пока не заледенела насквозь.

Она колеблется.

Умная девочка.

Но вой бури заглушает все, и инстинкт самосохранения побеждает гордость. Она топает своими сапогами в пайетках на пороге, стряхивая снег на деревянный пол.

Я захлопываю дверь, опускаю задвижку и мгновенно сожалею об этом, когда ее теплый, дикий, сладкий запах заполняет весь дом.

Дрожь сотрясает ее, а руки дрожат так сильно, что она едва может ухватиться за молнию на пальто.

— Садись, — приказываю я. — Тебе нужно согреться, пока ты не грохнулась.

— Со мной все в порядке, — настаивает она снова, стуча зубами. Шатаясь, она проходит мимо меня к огню, бросает сумку и стаскивает перчатки зубами. — Мне просто нужно… эм… перекусить.

— Тебе нужно согреться.

Она игнорирует меня и роется в сумке, вытаскивая жестяную коробку и бормоча что-то о печенье. Ее пальцы настолько одеревенели, что она едва может открыть крышку.

Беспокойный волк внутри негодует.

Переохлаждение.

Я пересекаю комнату, хватаю шерстяное одеяло с дивана и накидываю ей на плечи.

— Закутайся. Сейчас же.

Она вздрагивает от прикосновения, но не спорит.

— Я и сама собиралась это сделать, — бормочет она.

— Я так и думал, — говорю я.

Я разжигаю огонь сильнее, держась к ней спиной, чтобы она могла притвориться, что не разваливается на части от дрожи.

Позади меня что-то грохается. Я оборачиваюсь и застаю ее разрывающей пакет с пастельным зефиром.

— Что ты делаешь?

— Перекусываю, — говорит она. Зубы все еще стучат. Ее руки трясутся так сильно, что несколько мятно-зеленых и нежно-розовых зефирок выскальзывают, подпрыгивая по полу. Она подбирает их и заталкивает пригоршню в рот.

— Зачем?

Она моргает, как будто это очевидно, жует и глотает.

— Потому что я до конца не уверена, что переживу эту ночь, — говорит она наконец. — И если нет, то я хотела бы, по крайней мере, уйти со вкусом.

Я провожу рукой по лицу.

— Со вкусом?

Ее губы дрогнули. Она достает из коробки печенье с розовой глазурью.

— С сахарным вкусом.

Я выдыхаю через нос.

— Ты не умрешь сегодня.

— Большинство людей, пропадающих в метель, тоже не думают, что умрут, — говорит она, голос дрожит, как и все тело. — Но я наслушалась достаточно подкастов про убийства, чтобы знать, что так обычно начинается пугающая сцена-пролог.

— С тобой не произойдет ничего такого, что попадет в подкаст.

Она наклоняет голову.

— Значит, ты говоришь, меня не убьют. Отлично. Что оставляет мне другой вариант — вернуться туда и превратиться в сосульку. Если только… — ее глаза загораются. — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть один из этих спутниковых телефонов.

— У меня нет телефона.

По-прежнему дрожа, она бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Вау. Я знала, что ты старше, но не думала, что настолько.

Моя челюсть напрягается.

Она откусывает еще кусок печенья, стряхивая одеяло с плеч. Пальцы неловко пытаются ухватить полу пальто, стараясь стащить его. Я пересекаю пространство за два шага и стягиваю его с ее плеч. Оно промокло насквозь, тяжелое и ледяное. Свитер под ним не намного лучше — мокрая ткань прилипла к коже.

— Тебе нужно снять эту одежду, прежде чем температура тела упадет еще ниже, — говорю я, протягивая руку за другим сухим одеялом с дивана. — Как я сказал, ты не умрешь сегодня.

Ее губы приоткрываются, будто она собирается бросить что-то саркастическое, но что бы это ни было, оно замерзает у нее на языке. Вместо этого ее зубы стучат, и она просто кивает.

— Г-где ванная? Чтобы я могла переодеться.

Я бросаю взгляд в сторону окна и указываю подбородком.

Она моргает.

— Снаружи? Это что, восемнадцатый век?

Я хмурюсь.

— Это дом в лесу, а не отель.

Она осматривается, словно наконец-то разглядывает пространство. В доме одна открытая комната с огромной кроватью в дальнем углу, дровяной печью и маленькой кухней с одной стороны и большим камином с другой. Это практично и просто. Построено для уединения, а не для гостей. Определенно не для сладко пахнущих лис с переохлаждением.

Когда она пошатывается, я шагаю вперед, подхватываю ее под локоть.

— Давай, — тихо говорю я. — Я не буду смотреть.

— Потому что ты такой джентльмен? — слабо подтрунивает она.

— Что-то вроде того, — говорю я и поднимаю одеяло, словно импровизированную занавеску.

Каждый мой мускул напряжен до предела. Я пялюсь на половицы и слушаю тихий шелест мокрой ткани, глухой стук сапог, едва уловимый звук ее сбившегося дыхания, когда воздух касается обнаженной кожи.

Ее запах изменился, в нем стало меньше инея, больше теплой кожи, корицы и сахара. Он завился в воздухе, словно дым, одновременно сладкий и пряный. Голодный, беспокойный, рыскающий под ребрами волк во мне зашевелился.

Пальцы непроизвольно сжали одеяло.

Хватит, приказываю я себе, подавляя горячий импульс инстинкта.

Я возвращаю внимание к полу, выбираю сучок в дереве и сосредотачиваюсь на нем, медленно вдыхая через нос и выдыхая сквозь стиснутые зубы. Волк проснулся и ходит взад-вперед, хлеща хвостом, вбирая ее запах в ноздри. Он годами так не шевелился. Слишком много лет прошло. Я почти забыл, каково удерживать его, слышать его голос, позволять ему вырваться на волю.

Ткань зашелестела снова, на этот раз тише. Затем раздался ее тихий и неуверенный голос.

— Готово.

Я укутываю ее в одеяло, стараясь не касаться больше, чем необходимо. Она такая маленькая внутри него, дрожит, будто огонь не может достаточно быстро ее согреть.

Волк замер, наблюдая моими глазами, весь в инстинкте и осознанности. На этот раз нет голода, только что-то более древнее, притихшее.

Сохранить ее в живых.

Она пошевелилась в руках, повернувшись ко мне лицом. Одеяло чуть сползло, коснувшись моих костяшек, обнажая ее гладкое плечо. Она приподняла голову, губы бледные, взгляд незащищенный и доверчивый. Дом сжался до потрескивания огня, ее мелких, дрожащих вздохов и ударов моего сердца.

Я заставляю себя опустить руки, отступаю назад и прокашливаюсь.

— Я приготовлю чай.

Снимаю чайник с плиты и наполняю его у маленькой раковины. Ставлю обратно на конфорку, поворачиваю газовую ручку, и с тихим шипением оживает синее пламя. Две потертые кружки ждут на столешнице. Я бросаю по пакетику ромашки в каждую, и аромат сушеных цветов поднимается в воздухе, пока нагревается чайник.

На другой стороне комнаты она свернулась калачиком на диване перед огнем, глубоко зарывшись в одеяло. Колени поджаты, выглядывают босые ноги, кожа все еще бледная от холода. Ее светлые волосы начали высыхать, ниспадая длинными, спутанными волнами на плечи. Отблески огня играют на них, превращая золото в медь.

Чайник свистит, пронзительно нарушая тишину. Я наливаю воду в обе кружки, плеснув немного шотландского виски в свою (честно говоря, больше, чем просто немного), и отношу их к ней.

— Чай готов, — бормочу я, ставя ее кружку на столик рядом.

Она не шелохнулась. Ее голова склонилась набок, щека прижата к диванной подушке, губы слегка приоткрыты. Дыхание медленное, ровное, спокойное. В уголке рта все еще виднеется пятнышко розовой глазури.

Волк шевелится.

Моя.

Нет.

Огонь трещит, кружки остывают в моих руках, а я просто стою. Я не знаю, что делать со стеснением, сжимающим грудь. Она вдвое младше меня, незнакомка, чертова лиса, в конце концов.

— Возьми себя в руки, Уэст.

Я занимаю кожаное кресло рядом с диваном. Дом скрипит под натиском бури, а огонь потрескивает в камине. Я заставляю себя отхлебнуть чай с виски и смотреть на пламя, а не на нее.

Пока что волк успокоился, удовлетворившись тем, что загадочная лиса в безопасности и жива, но запах корицы и сахара все еще витает в воздухе, достаточно теплый, чтобы пробудить во мне нечто, чего я не чувствовал очень, очень давно, и я уже знаю, что сегодня мне будет не до сна.

Эмми



Мне тепло. Так тепло. Блаженное, пронизывающее до костей, невозможное тепло.

Глухое урчание поднимается по горлу и вырывается наружу, а я зарываюсь в толстое одеяло. Каждый инстинкт во мне жаждет превратиться, свернуться в тугой меховой комок, прикрыть нос хвостом и проспать остаток дня. Но даже в полусне я знаю, что это было бы ошибкой. Я не собираюсь подавать сигналы Старейшинам, что хочу пару, и уж точно не позволю судьбе вмешаться, как бы ей того ни хотелось.

Я делаю глубокий вдох, наполняя нос запахом дыма, сосны, намеком на виски. И еще что-то. Гвоздика и перец. Отчетливо мужской аромат. Отчетливо волчий.

Дерьмо в сахарной пудре!

Мои веки распахиваются. В камине потрескивает огонь, а свет, просачивающийся сквозь занесенные снегом окна, утренний, мягкий и медовый.

Это одеяло не мое. Как и потрепанный кожаный диван. А словно высеченный из камня широкоплечий мужчина с сединой в темных волосах определенно мне не принадлежит.

Воспоминания обрушиваются, как снег, сползающий с крыши. Буря. Падение. Топор. Крики. Удар.

Раздевание.

Я натягиваю одеяло, пытаясь скрыть все свои прелести и румянец, ползущий по груди.

— Доброе утро, — говорит он, не отрывая взгляда от огня.

— Ты волк, — пищу я, предавая каждую крупицу самоуважения, которое должно быть у моего вида.

Он хмыкает и тянется за кружкой. Огонь играет на его лице. Высвечивает серебро в бороде и четкий контур челюсти. Что-то предательски трепещет внизу живота. Я немедленно подавляю это чувство.

— Почему ты не на фестивале? — выпаливаю я, потому что, по всей видимости, мой рот проснулся раньше мозга.

Он смотрит на меня глазами цвета грозовой тучи.

— А ты почему?

— Я была на пути туда, — говорю я, а потом спохватываюсь, — Не чтобы, типа, участвовать-участвовать. Я не ищу пару.

Он приподнимает бровь, и жар приливает от шеи к щекам.

Я откашливаюсь и поправляю одеяло вокруг себя, пытаясь сесть прямее и окидывая взглядом дом, замечая грубые балки и полки, заставленные наколотыми поленьями. На маленькой плите рядом с чайником стоит чугунная сковорода. Моя одежда, включая бюстгальтер, трусики и сапоги, аккуратно развешана на сушилке перед огнем.

— Я, эм… хотела бы одеться.

Он делает еще один медленный глоток из кружки и пожимает плечами.

— Не стесняйся.

— И где ты предлагаешь мне это сделать?

Он обводит рукой дом, состоящий из одной комнаты.

— Я закрою глаза.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня. Молчаливый волчий вызов. Не знаю, почему я ожидала чего-то иного.

Ладно. Если он хочет играть, давай, блядь, поиграем.

Я встаю, прижимая одеяло к груди.

— Помнишь, когда я сказала, что ты джентльмен?

— Ага… — огонь потрескивает, а он прослеживает взглядом, как я двигаюсь в сторону камина.

— Беру свои слова обратно.

Я роняю одеяло.

Теплый и мягкий, как зефир, воздух в домике обволакивает меня. Несмотря на тепло, я вздрагиваю. Мурашки бегут по обнаженной коже, каждым дюймом тела я чувствую его тяжелый взгляд.

Кожаный подлокотник скрипит, когда он сжимает его одной большой рукой. Сухожилия на предплечье выпирают, челюсть напрягается, будто он сдерживает что-то дикое, что-то первобытное. Он рычит, и этот звук, это напряжение скользит по позвоночнику и оседает внизу живота.

Его неторопливый взгляд скользит вниз, пробегая по линиям ключиц, задерживаясь на изгибе груди и талии, на моем мягком, чувствительном центре, который ноет под его вниманием.

Когда его глаза снова поднимаются, они уже не цвета грозовой тучи. Они залиты ярким, расплавленным серебром, от которого переворачивается желудок, и хочется сжать бедра.

Его волк.

Этот взгляд выбивает воздух из легких. Осознание того, что мне нравится, как этот дикий блеск ловит свет огня, как его дыхание углубляется, как каждый дюйм его тела выглядит так, будто он едва сдерживается, поражает меня не меньше, чем желание внутри. Я никогда раньше не искала опасных ощущений. Никогда не хотела быть женщиной, которую мужчина изо всех сил пытается не поглотить.

Дикий, запретный трепет струится между моих ног. Пульс спотыкается. Кожа горит. Соски твердеют, превращаясь в пики. Я хочу, чтобы этот волк смотрел. Хочу, чтобы он прикоснулся. Хочу узнать, что происходит, когда мужчина вроде него перестает сдерживаться.

Но вместо этого я поднимаю подбородок, притворяясь, что его внимание не заставляет все внутри таять, не заставляет меня хотеть быть безрассудной и дикой.

— Спасибо большое, что высушил мою одежду, — я морщусь, когда голос звучит на тон выше, чем нужно. — Может, ты все-таки джентльмен.

Что-то мелькает на его лице… Вина? Сдержанность? Я не могу определить. Его взгляд опускается, серебро снова тускнеет до цвета грозовой тучи, и он качает головой. Рука на подлокотнике расслабляется, и он низко и хрипло выдыхает.

— Не за что, — он делает долгий, медленный глоток из кружки и пялится в потолок, будто только что не трахал меня глазами.

Я поворачиваюсь спиной и начинаю одеваться перед огнем. Заставляю руки оставаться твердыми, когда натягиваю трусики и застегиваю бюстгальтер.

— Уэст, — говорит он позади меня.

Я снимаю джинсы с сушилки и замираю.

— Что?

— Мое имя, — говорит он после паузы. — Уэст Мерсер.

— А, — я бросаю взгляд через плечо, ухмыляясь. — Приятно познакомиться, Уэст. Я Эмми. Ларк. Эмми Ларк, — тут меня осеняет. Он первый мужчина, который увидел меня обнаженной до того, как узнал мое имя. — Обычно я получше справляюсь с такими вещами. Знаешь, сначала знакомство, потом обнаженка, — я снова поворачиваюсь к камину и пытаюсь втиснуться в жесткие джинсы.

— Значит, с тобой часто случаются подобные вещи?

Щеки горят, и я выдавливаю смешок. Ничего хоть отдаленно настолько захватывающего со мной не случалось почти год. Ни свиданий, ни секса, ни повода носить настоящие штаны большую часть дней. Просто работа из дома, выпечка, чтобы подавить поглощающее одиночество, и куча контейнеров с едой на вынос.

Я натягиваю свитер через голову и встряхиваю волосы.

— Твой кофе хорошо пахнет, — отчаянно пытаясь сменить тему, бросаю я через плечо.

— Я, эм… — кожаное кресло скрипит, Уэст поднимается на ноги, — я налью тебе.

Когда я оборачиваюсь, он уже у кухонной стойки сосредоточенно наполняет кофейник, словно от этого зависит судьба мира. Без серебра в глазах и едва сдерживаемого голода, направленного на меня, он выглядит почти… безобидным.

Моя любопытная и беспокойная лиса шевелится под кожей. Она хочет проверить границы его контроля. Хочет дразнить, играть и посмотреть, что еще она может сделать, кроме стриптиза, чтобы снова довести его до края.

Я подхожу и забираю свой телефон оттуда, где он поставил его заряжаться у раковины. Сети все еще нет. Я издаю стон.

— Буря сегодня утихнет, — говорит он, не отрывая взгляда от кофейника. — Тогда я отвезу тебя, куда захочешь.

Я прислоняюсь бедром к стойке, уголок рта приподнимается в дразнящей усмешке.

— Ты меня прокатишь, старичок?

Его рука дрогнула. Кофе опасно плеснуло к краю кружки. Краска заливает его шею и пробивается в ту самую, с проседью, бороду.

— На моем грузовике, — добавляет он. — Куда захочешь.

Он протягивает мне кружку. Пар ароматного кофе с корицей и примесью чего-то более острого завивается между нами. Я вдыхаю его и наклоняю голову.

— Ты добавляешь виски во все напитки здесь, или только тем мелким лесным созданиям, которых находишь на пороге?

— Это скотч, и я не добавлял его в твою кружку, — говорит он, бросая на нее взгляд. — Я берегу его для себя. Что-то подсказывает, что он мне еще понадобится.

— Разве джентльмен не поделился бы?

На мгновение он замирает, затем тянется к бутылке на стойке. Наливает несколько капель Гленливет² в мою кружку и подает ее, стараясь не коснуться моих пальцев.

— Спасибо, — говорю я тихо. — За то, что не дал мне умереть. И еще, прости, что ударила тебя.

Он потирает челюсть, губы его дернулись в намеке на улыбку.

— Ты бьешь довольно резко для того, кто почти замерз.

— В свое оправдание скажу: ты возник у меня за спиной в темноте с топором.

— Ты была на моем крыльце.

— Мелочи, — я поднимаю кружку между нами. — Перемирие?

Его взгляд задерживается на мне, затем он кивает.

— Перемирие.

Я делаю глоток и тут же давлюсь кашлем, когда жидкость обжигает горло. Глаза слезятся.

— О боже, — хриплю я. — Это… жуть как плохо.

— Да, крепкий, — он прячет смешок за кружкой. — Полагаю, я привык.

— Как можно к этому привыкнуть? На вкус как старый носок, зарытый на заднем дворе.

— Ты поймешь, когда твое вкусовое восприятие созреет.

Я ахаю, прижимая руку к груди с преувеличенной обидой.

— Ты только что назвал меня молодой?

— Просто говорю, что скотч на любителя.

— Как и седовласые волки?

Он дарит мне кривую улыбку, от которой сжимается живот.

Я уже почти делаю еще один глоток, когда вспоминаю, что на вкус это как заплесневелая губка. Я ставлю кружку с преувеличенной осторожностью.

— Слушай, я бы хотела отплатить тебе. За то, что спас мне жизнь, и за то, что приютил, пока Мать-Природа закатывает истерику снаружи.

Он громко сглатывает.

— Я знаю, ты была обнаженной ранее, но тебе не нужно ничего делать…

— Фу, нет. Нет, нет, нет.

Уэст застывает.

— Фу?

— Я не собираюсь оплачивать твою простую порядочность сексом.

— А, — он моргает в смущении. — То есть, не «а, как жаль». Просто «а… понятно».

Он треплет себя по затылку и оглядывает дом, будто предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Это до обожания неловко, и у меня действительно замирает сердце. Он такой мягкий. Вся эта суровая внешность и абсолютная каша внутри. Честно говоря, мне не потребовалось бы много усилий, чтобы захотеть отплатить ему сексуальными услугами.

Он открывает рот, но слова в предложение не складываются.

— Я не имел в виду… я просто подумал…

— Стоп, — я поднимаю руку, обрывая его. — Давай не будем думать об этом как об оплате. Думай об этом как о восстановлении моего раненого самолюбия. Я могла и не умереть на твоем крыльце, но оно, по сути, получило серьезный удар. Я воскрешаю его с помощью сахара.

Я марширую к набору маленьких шкафчиков рядом с плитой, словно дома, и распахиваю верхний. Роюсь, пока не нахожу миску для замешивания, которая, вероятно, повидала больше зим, чем я. Я вытаскиваю бумажный мешок, шлепаю его на стойку, и мука вздымается облаком. Затем сахар, ваниль, разрыхлитель, соль. Один за другим я выкладываю продукты, пока небольшой участок столешницы не оказывается погребенным под всеми ингредиентами.

Я роюсь в его холодильнике, грохаю банками и бормочу себе под нос, пока не выхожу победительницей с маслом в одной руке и коробкой яиц в другой. Локтем случайно задеваю мешок с сахаром, и он рассыпается по стойке белой сверкающей волной, когда я ставлю яйца.

— Ты устраиваешь…

— Печенье! — ликующе восклицаю я, размахивая венчиком, как факелом.

— … беспорядок. Это мой дом, а не пекарня.

— Неверно, — я подталкиваю сахар к нему и начинаю отмерять муку в потрепанную миску. — Теперь это пекарня. Она называется… — я замираю. — «Лиса и Топор», — я помахиваю венчиком. — Ладно, может, название требует доработки. Но мое печенье — нет.

Он издает тихий звук, похожий на смешок.

— Я не большой любитель сладкого.

Моя челюсть буквально отвисает. Я смотрю на него, как будто он предложил мне самой поменять шины. Затем упираю руки в бока и ухмыляюсь.

— Готовься, старичок. Сейчас я изменю твою жизнь.

Уэст



Я не помню, когда кто-то в последний раз наполнял этот дом таким количеством звуков. Это сбивает с толку. Ящики открываются, столовые приборы грохочут, а Эмми фальшиво напевает какую-то песню.

Я ненавижу это.

Лжец.

Мой волк рыскает под кожей с той самой минуты, как она уронила то одеяло сегодня утром. Кого я обманываю? С прошлой ночи, когда она ударила меня по лицу. Это первый раз за долгие годы, что он захотел выйти наружу, и я не знаю, радоваться этому или бояться. Поэтому я держусь в углу кухни, притворяясь, что читаю обратную сторону банки с кофе или смотрю в окно, словно я, блядь, метеоролог.

Эмми наклоняется, чтобы вытащить из духовки первый противень с печеньем, и вид ее округлой задницы в этих джинсах бьет меня ниже пояса.

Сочная. Укуси ее.

Я стискиваю челюсти. Мы никого не кусаем.

Она будет на вкус, как сахар.

— Боже, — бормочу я себе под нос, проводя рукой по лицу.

— Еще несколько минут! — чертовски бодро говорит она, словно не провела утро, выворачивая наизнанку мою выдержку.

Она снова поворачивается к беспорядку на стойке, будто ведет кулинарное шоу. Полоса муки пересекает ее щеку, она напевает под нос, покачивая бедрами в ритме, известном только ей.

Облокачивается на стойку, сдувая прядь волос с лица.

— Боже, как тут жарко, — говорит она, потянув за край свитера, приподнимая его достаточно, чтобы мелькнула полоска нежной кожи над джинсами. — Как думаешь, это из-за духовки или из-за сексуального напряжения?

— Нет, нет никакого… мы не… — я захлебываюсь воздухом.

Она ухмыляется, явно довольная собой.

Качая головой, я засовываю руки в карманы.

— Я знаю эту игру. Чисто лисья. Играть с огнем, наблюдать этими большими голубыми глазами, чтобы увидеть, что загорится первым.

— О? — говорит она, делая шаг ближе и хлопая ресницами. — Ты заметил цвет моих глаз?

— Конечно, заметил. Они заметные, потому что они… на твоем лице, — я молча проклинаю себя и бросаю взгляд через ее плечо, притворяясь, что изучаю камин, а не кристально-голубые самоцветы, смотрящие прямо на меня.

Нежнее, — протягивает мой волк.

— Тебе, кажется, не слишком хотелось смотреть мне в лицо раньше, — ее губы медленно и понимающе изгибаются, и я чувствую эту ухмылку прямо до кончиков пальцев ног.

Она делает шаг еще ближе. Я отступаю, край кухонной стойки впивается в бедро.

— Я заставляю тебя чувствовать себя неловко? — спрашивает она, проводя языком по пухлой нижней губе.

Укуси, — снова подбадривает он.

— Нет, — говорю я им обоим. — Я знаю, что ты делаешь.

Она моргает, притворяясь невинной.

— Играю?

— Прячешься.

Слово тяжело падает между нами. Она замирает, эта хитрая улыбка на долю секунды меркнет.

— Думаешь, если будешь флиртовать со мной, — продолжаю я, используя преимущество, — поддерживать это милое, веселое и поверхностное настроение, то сможешь игнорировать, насколько тебе одиноко.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Внезапную тишину нарушает пронзительный звонок таймера духовки.

Ее челюсть напрягается, и она засовывает руки в потертые прихватки.

— Полагаю, тебе это знакомо, — парирует она. — Прятаться здесь, совсем одному. Никакой стаи на горизонте.

Ауч. У нее есть коготки.

Я пожимаю плечами и продолжаю играть роль, которую оттачивал последнее десятилетие, — невозмутимого, отрешенного волка-одиночки.

— Раньше бегал со стаей. Больше нет.

Она распахивает дверцу духовки, и та скрипит. Вырывается жар, и я отступаю на шаг, когда она с силой шлепает противень с печеньем на плиту так, что та дребезжит.

— Почему?

— Я больше волк-одиночка.

— Мы уже выяснили, что ты не серийный убийца, так почему же, казалось бы, нормальный мужчина хочет жить совершенно один в лесу? — она поворачивается ко мне, кристально-голубые глаза вспыхивают. — Ты думаешь, что это я прячусь? Да ты буквально делаешь то же самое.

Я скрещиваю руки на груди. Видимо, я могу выдать правду о ней, но не могу принять ее о себе. Наконец я говорю:

— Мне не нравилось, что мою судьбу мне диктуют.

Огонь в ее глазах мерцает, любопытство гасит часть пламени. Она наклоняет голову, изучая меня.

— Ладно, если ты так ненавидишь судьбу, зачем жить так близко к фестивалю?

— Близко — понятие относительное.

— Как и «не нравится».

Я хмыкаю, губы дергаются.

— Здесь тихо.

— И тебе нравится тишина.

— В основном, да.

— Что подразумевает, что есть дни, когда не нравится.

Я вздыхаю и тянусь мимо нее к печенью, лишь бы уйти от этих вопросов.

Не задумываясь, она шлепает меня по руке.

— Ай-яй.

Я приподнимаю бровь.

— Серьезно?

— Серьезно, — она хватает противень и отступает с кухни, словно дракон, охраняющий сокровище. — Это печенье только для тех, кто играет по правилам.

— Правилам?

— По моим правилам, — ее ухмылка порочная и яркая. — Игры, которую я сейчас придумываю.

Я прислоняюсь к стойке, скрестив руки.

— И что это за игра?

— Простая. Честно ответь на вопрос, и получишь печенье.

— Я не хочу печенье.

— Ладно, — она окидывает взглядом пространство, замечает бутылку Гленливет и снимает ее со стойки. — Ответь на вопрос, и получишь шот.

— И шот тоже не хочу.

Мы хотим лису.

Ее бровь взлетает. Затем, медленно и обдуманно, словно она услышала рык волка под моей кожей, она прикусывает зубами нижнюю губу.

— Хорошо, — мурлычет она. — Новое правило. Ответь на вопрос… и я что-нибудь сниму.

Мой пульс ускорился.

Волк рвется из-под кожи, надавливая на прутья клетки. Его рык прокатывается по мне, пульсируя прямо к члену. Каждый инстинкт, что я похоронил, пробуждается разом, хищник потягивается после слишком долгого сна.

Эмми стоит, закусив губу, ее голубые глаза сверкают вызовом, и все, о чем я могу думать, это как просто было бы наброситься и проверить границу, которую она проводит этим взглядом.

Давай поиграем.

Это плохая идея. От нее одни неприятности.

Она лиса. Мой беспокойный и голодный волк мечется в своих пределах. От них лучший вид неприятностей.

Я медленно вдыхаю густой от сладости сахара и ее аромата воздух. И пусть Солнцестояние поможет мне, я никогда еще так сильно не хотел неприятностей.

Эмми



— Хорошо, давай, — Уэст обходит стойку, и из-за улыбки в уголках его глаз появляются морщинки.

Сердце пропускает удар, и мелкая дрожь пробегает по позвоночнику. Возбужденная и безрассудная лиса ворчит под кожей, помахивая хвостом. Она обожает, когда ее замечают и относятся как к равной. Когда кто-то подходит прямо к черте и бросает вызов переступить ее.

— Спрашивай.

Печенье скользит по противню, и я ставлю его на кожаное кресло. Точно. Вопросы. Я знала, что это случится, но в голове стало совершенно пусто.

— Блядские ириски, — бормочу я.

Он наклоняет голову.

— Что?

— О, эм, твой любимый цвет? — выпаливаю я.

Он скрещивает руки на груди и откидывается на стойку, словно наблюдает за представлением, и, полагаю, так оно и есть.

— Похоже, это потраченный впустую вопрос.

Я стону. Он прав.

— Позволь мне начать сначала…

— Не-а, — он качает головой, улыбаясь шире. — Правила назад не откручиваем. Я отвечаю, и ты что-то снимаешь.

Я поджимаю губы.

— Ладно, — говорю я, притворяясь раздраженной, даже несмотря на вспышку жара, пробежавшую по телу. — Но за это ты получишь только носок.

— Мой любимый цвет зеленый.

Я стаскиваю один пушистый розовый носок и швыряю в него. Он уворачивается, и носок приземляется где-то позади на кухонном полу.

— Следующий вопрос, — говорит он, все еще улыбаясь.

Я прищуриваюсь.

— Погоди-ка. Я ведь ничего не получаю от этой игры.

Его бровь взлетает.

— Это ты придумала правила.

— И только я могу их менять. Новое правило, — объявляю я. — За каждый заданный мной вопрос ты тоже должен спросить меня о чем-нибудь.

— И снять что-нибудь, когда дашь честный ответ?

— О да, — я прислоняюсь к спинке кресла и ухмыляюсь ему в ответ. — Посмотрим, что ты скрываешь под всей этой экипировкой лесоруба из глуши.

— Экипировкой?

— Да, я знаю такие сложные слова.

Его тихий смешок низкий и обволакивает меня, как пушистый плед.

— Полагаю, моя очередь, — он смотрит на меня этими серыми глазами, и все мое тело нагревается. — Почему ты не хочешь пару?

— Вау. Начинаешь с бомбы.

— С сахарной бомбы, — парирует он, подмигивая в ответ. — В моем возрасте учишься не тратить вопросы впустую.

Я закатываю глаза, пытаясь скрыть румянец, ползущий по шее от этого подмигивания.

— Ладно, хорошо. Ты хочешь правду?

— Таково правило, разве нет?

Я делаю глубокий вдох, теребя край свитера.

— Моя предназначенная пара разбил мне сердце в прошлое Солнцестояние, — говорю я и тут же жалею, как тихо звучит голос. — Эффектно и очень публично. Просто так, — я щелкаю пальцами. — Он бросил меня ради кого-то другого.

Слова до сих пор горькие на вкус.

— И мне пришлось стоять там перед семьей, друзьями и, по сути, всеми, кого я когда-либо знала, и улыбаться, только чтобы не развалиться на части. Так что… да. Я не могу доверять судьбе, — заканчиваю я тихо, — и определенно не могу доверять своим инстинктам, когда дело доходит до любви. Лучше быть одной, чем выглядеть клоуном.

Я не могу заставить себя посмотреть на него, пока нет. Последнее, что я хочу увидеть, — жалость или, что хуже, насмешку, запечатленную на его лице. Будто я просто какая-то глупая девочка, которая должна была усвоить урок. Которая должна была нарастить толстую кожу, перестать ныть, двигаться дальше.

Тихий звук нарушает тишину, ткань шуршит по дереву. Его белая термофутболка скользит по полу и останавливается у моих ног.

— Показалось, что ответ заслужил целую футболку, — говорит Уэст.

Мягкая улыбка трогает уголок моего рта, и я тогда поднимаю на него взгляд. Огонь окрашивает его в золото и тени. Он весь состоит из сплошных мышц и жестких линий. Когда он шевелится, мускулы на груди двигаются, играя под загорелой кожей. Серебристые нити пробиваются сквозь темный пушок волос на груди, поблескивая, как металл.

По мне прокатывается острый и жадный жар, и когда наши взгляды встречаются, дыхание застревает в горле. Он смотрит на меня так, будто видит каждый обнаженный, ноющий кусочек той правды, что я только что признала, потому что несет ее и в себе тоже.

Комната замирает. Огонь потрескивает, снег стучит о стекла, и пространство между нами, кажется, сжимается, прежде чем он шепчет:

— Твоя очередь, Эмми.

Я беру печенье и откусываю мягкий сахарный кусочек, в голове перебирая полдюжины дразнящих вопросов, которые вернули бы нас на безопасную территорию, в пространство, которое кажется менее напряженным, чем это эмоциональное раздевание, меньше похожим на осторожное расстегивание и обнажение всего, что я держала под замком.

Но на самом деле я этого не хочу.

Стоя без одного носка, тепло вьется вокруг, огонь танцует на стенах, а этот прекрасный мужчина смотрит на меня, словно я стою всей правды в мире, и я, возможно, наконец готова к переменам, которых так долго избегала. Может быть, не только небо за окном разверзлось.

— Какова настоящая причина, по которой ты не со своей стаей?

Его ухмылка меркнет, и он проводит рукой по густым волосам.

— Полагаю, справедливо получить этот вопрос после того, что задал я.

— Посмотрим, стоит ли твой ответ моего свитера, — я прикусываю нижнюю губу и поднимаю лакомство в руке. — Если он будет действительно хорош, я даже дам тебе печенье.

Уголок его рта дергается, будто он собирается поддаться игривости, но насмешка угасает в его глазах, сменяясь чем-то более тяжелым.

— Я должен был стать Альфой, а Альфе нужна…

— Пара.

— Да, — он издает короткий, безрадостный смешок. — Я никого не искал до этого. Не было времени. Был слишком занят заботой о стае, исправлением того, что требовалось, был тем, на кого все опирались. Я просто предполагал, что когда придет моя очередь, судьба и Старейшины позаботятся об остальном, как они сделали это для Альфы до меня и для того, кто был до него…

Он медленно выдыхает, опускается взгляд в пол, будто воспоминания записаны в завитках сосны.

— Я перевоплотился на Солнцестоянии, заявил о своем желании найти предназначенную пару. Очевидно, у судьбы были другие планы. Она пропустила меня. Прошла мимо, словно я недостаточно хорош. Может, так и есть. Не знаю.

Тишина растягивается. Огонь потрескивает.

— Неважно, — его челюсть работает, мышца дергается. — Кончилось тем же. Нет пары. Нет божественного благословения. Нет символа единства или хорошего примера для стаи. Нет Альфы.

— Это была не твоя вина, — говорю я. — Они не должны были заставлять тебя уйти из стаи.

Когда его взгляд наконец снова встречает мой, глаза цвета грозовой тучи пронизаны чем-то хрупким.

— Они не выгоняли меня. Я ушел. Я не заслужил права вести стаю, — он тяжело повел плечами. — Поэтому я живу здесь.

Долгое мгновение ни один из нас не говорит, и все, что я слышу, — это ровный стук собственного сердца.

— Знаешь, — говорю я тихо, — для того, кто думает, что не заслужил права вести, ты все еще держишься так, будто все еще это делаешь.

Он морщится.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все еще ведешь себя как Альфа.

Его брови взлетают, по лицу пробегает легкое удивление.

Я жестом указываю на него, держа в руке печенье.

— Ты впустил меня к себе после того, как я напала на тебя, позаботился, чтобы я не замерзла насмерть, и теперь позволяешь мне оставаться в твоем доме, не задавая вопросов. Ну, кроме этих, — я пожимаю плечами. — Если это не примеры лидерства, то я не знаю, что.

Он выглядит так, будто хочет возразить, но не находит слов.

— Ты все еще Альфа, — бормочу я, еще тише. — Просто раненый.

Его глаза темнеют, и он делает шаг вперед.

— Эмми…

То, как низко, хрипло и почти рыча он произносит мое имя, превращает каждый нерв в моем теле в электрический заряд.

Я с усилием сглатываю.

— Думаю, ты заслужил свитер.

Я подношу сахарное печенье ко рту и зажимаю его зубами, пока стягиваю свитер через голову. Теплый от огня воздух касается кожи, и я бросаю свитер на диван, где он падает с мягким шелестом. Я доедаю печенье, сладкий сахар прилипает к губам.

Крошки осыпают грудь, застревая в розовом кружеве бюстгальтера. Не думая, я провожу пальцем по коже, сметая их, а затем подношу тот же палец ко рту, слизывая последние крупицы сахара.

Когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что Уэст наблюдает за мной. Серебристый блеск в его глазах ловит свет, мерцает, а затем расползается, пока обе радужки не загораются, как расплавленная сталь.

Что-то первобытное отзывается во мне. Дыхание замирает, сердце сильно бьется о ребра. Каждый дюйм кожи кажется слишком тесным. Моя лиса потягивается, урчание поднимается в глубине горла.

Я снова подношу палец ко рту. На кончике все еще есть крупинки сахара, сверкающего, как иней. Я провожу по нему языком, ощущая сладость, а затем выпускаю то урчание, что копилось в горле.

Его дыхание углубляется, мышцы двигаются, грудь поднимается и опускается с каждым медленным, прерывистым вдохом, взглядом он следит за движением влажного кончика моего пальца у губ. Я почти чувствую, как его контроль ослабевает, как волк внутри рыщет прямо под поверхностью, ожидая разрешения вырваться на свободу.

Я обсасываю сахар с большого пальца и выпускаю его с влажным звуком.

Рычание вибрирует глубоко в его груди, а руки сжимаются в кулаки по бокам с такой силой, что белеют костяшки.

Язык обвивает подушечку указательного пальца, жар пульсирует между ног, а я все смотрю на него. Я засасываю палец полностью в рот, прежде чем позволить ему медленно выскользнуть, достаточно медленно, чтобы дыхание Уэста сбилось на выдохе.

— Ты заслужил и одно из них, — я беру еще одно печенье и протягиваю его ему. — Хочешь?

Его глаза поднимаются от моего рта, и взгляд его чистое разрушение.

— Ты и не представляешь, чего я хочу.

Уэст надвигается на меня. Каждым шагом поглощает расстояние между нами, и воздух сгущается от жара, дыма и того дикого запаха гвоздики и перца, что принадлежит только ему, только волку.

Сердце пропускает удар, моя лиса вздыбливается, и на секунду я готова поклясться, что вся комната сжимается вокруг него, притянутая той же гравитацией, что заморозила меня на месте, дрожащую, сосредоточенную на звуке его шагов по половицам и том, как он пригвоздил меня взглядом к месту.

Мои бедра сжимаются, и это бесполезный рефлекс против нарастающей между ними боли. Печенье дрожит в руке, крошки осыпаются с пальцев, я держу его слишком крепко.

Он уже ближе. Достаточно близко, чтобы меня обволакивал его густой и тяжелый запах. Аромат наполняет легкие, прилипает к коже, просачивается в мысли, пока не остается ничего, кроме него.

Когда он приближается ко мне, я поднимаю печенье дрожащей рукой. Он наклоняется и, не отрывая от меня глаз, сокращает последние дюймы между нами. Его дыхание касается кончиков моих пальцев, зубы вонзаются в мягкое тесто. Он откусывает кусочек с низким, гортанным стоном, что отдается во мне вибрацией, зажигая каждое из нервных окончаний.

Сахарная пудра осыпает его нижнюю губу. Я хочу ощутить ее вкус. Он проводит языком по сверкающим крупинкам.

— Я не могу сказать, кто выиграл эту игру, — шепчу я, слова обрываются дрожащим вздохом.

Челюсть Уэста двигается, пока он жует, его взгляд не отрывается от меня. Горло движется, когда он глотает, и голос становится грубее. Волк прямо там, под кожей.

— Я знаю, как мы оба можем это выяснить.

Уэст



Я не помню, как решился ее поцеловать. Одно мгновение она стоит там, голубые глаза горят, рот дерзкий и сладкий, волосы дикие, а в следующий миг я уже прижимаю ее к своей груди.

Я чувствую изгибы Эмми, ее жар, слышу, как она издает порочное мурлыканье, которое вырывается из горла, словно она хочет, чтобы я сорвался. И я срываюсь. Я прижимаюсь к ней ртом достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и в ту секунду, когда наши губы встречаются, остальной мир исчезает. Остается только она. Ее вкус. Ее запах. Ее чертовы тихие стоны.

Ее губы раздвигаются под моими, и ее ощущаю ее вкус. Сначала просто сладость, затем насыщеннее, как сахар, который достаточно долго пролежал на открытом огне, чтобы стать дымным и ярким. Грубый поцелуй углубляется, жар закручивается у основания позвоночника, ее сладость пьянит и дурманит. Наши рты движутся вместе, языки сплетаются, и ее вкус в каждом вздохе. Становится невозможно определить, где заканчивается сладость сахара и начинается она.

Она стонет мне в рот, высоко и отчаянно, и этот звук — бензин для огня, сжигающего те крохи контроля, что у меня остались. Я отвечаю рычанием, каждый дюйм тела твердеет. Мой волк бросается вперед, рыча под кожей, рыча из-за нее. Я целую Эмми, словно умираю от голода, а она — последняя сладость на земле. Мои зубы скользят по ее нижней губе, засасывая, пока она не всхлипывает, впиваясь когтями в мои плечи.

Она выгибается навстречу, задыхаясь.

— Уэст, — выдыхает она дрожащим голосом. — Мне нужно…

— Получишь, — рычу я.

Я поднимаю ее, и она покорно поддается, словно создана для моих объятий, и, черт возьми, то, как она цепляется за меня — ноги туго обхватили мою талию, ногти впиваются в плечи, будто она держится за жизнь, — заставляет мой член ныть.

Это движение вырывает у нее резкий мелодичный крик, яркий, дикий и лисий до мозга костей. Мой волк живет ради этого звука и отвечает собственническим рычанием, раскатывающимся в груди.

Не думая, я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи и кусаю. Достаточно сильно, чтобы оставить след, потому что мне нужно, чтобы она носила меня на себе. Она содрогается, тело дрожит в моих руках, пока я провожу языком по укушенному месту, успокаивая и помечая одним дыханием. Я хочу, чтобы она дрожала. Хочу, чтобы она чувствовала меня еще несколько дней. Ее кожа на вкус, как сахар и жар, и что-то дикое, за чем я никогда не перестану гнаться.

Я зажимаю ее мочку уха между зубами и оттягиваю ровно настолько, чтобы услышать ее вздох и почувствовать, как ее ноги сжимаются туже вокруг моей талии.

Ее пальцы запутываются в моих волосах, руки обвивают шею, словно она упадет, если не будет держаться. Она выгибается навстречу, грудь прижимается к моей, мягкая, раскрасневшаяся и жаждущая следующего укуса. И эти звуки, черт возьми, эти звуки, которые она издает… тонкие крики, тающие в разбитых всхлипах, прерывистые, отчаянные и созданные только для меня.

Каждый из них растекается жаром в теле, и член пульсирует, напрягаясь под молнией.

Я с силой опускаю ее на присыпанную мукой стойку, и ее задница со звонким звуком шлепается о дерево. Белое облако взвивается вокруг нас, пудрой покрывая ее груди и мои руки, а воздух между нами густеет от сахара, муки и чего-то дикого, поднимающегося под кожей.

Одна конфетно-розовая бретелька лифчика сползла с ее плеча. Губы распухли от поцелуев. Полоса муки пересекает ключицу, а ее платиновые волосы как сияющий золотистый нимб в свете огня позади. Зрачки расширились, почти поглощая цвет глаз, и я все еще чувствую сладость ее рта на языке.

— Черт, ты великолепна.

Я наклоняюсь ближе, провожу кончиком носа вдоль этой полоски муки на ее коже, ощущая солоновато-сладкий жар, поднимающийся от ее тела. Ее бедра подергиваются у моих.

— Ты уверена? — спрашиваю я, но голос уже грубый, ломается, переходя в рычание. Это скорее предупреждение, чем вопрос. Последний шанс убежать до того, как я перестану притворяться, что смогу ее отпустить.

Ее губы раздвигаются, и следует мгновенный, уверенный ответ на одном дыхании.

— Не останавливайся.

Она впивается ногтями в мои плечи и притягивает вниз в еще один голодный поцелуй. Ее губы мягкие, но рот… зубы, язык и возбуждение. Она стонет, потираясь о меня центром, и я чувствую этот звук, как чертову команду.

Я рычу в ее рот, расстегивая пуговицу на ее джинсах, проглатывая ее вздох, словно он принадлежит мне. Она выгибается под моими руками, задыхаясь, и я стаскиваю одежду одним резким, грубым движением, ткань с шорохом скользит по ее ногам. Она звонко кричит. Словно не может сдержаться. Словно ее лиса прямо под поверхностью, умоляет, чтобы за ней погнались.

Мой взгляд опускается, и, блядь, будь я проклят.

Сочетающееся с лифчиком конфетно-розовое кружево облегает ее бедра и прикрывает киску. Оно сладкое, нежное и промокло насквозь. Мой член пульсирует при виде этого и твердо упирается в молнию на штанах. Она раскраснелась, задыхается, разбита, и уже течет для меня.

— Такая милая лисичка, — хриплю я.

— Такая мокрая для большого, плохого волка.

Эти слова переворачивают что-то внутри меня. Я провожу руками вверх по ее бедрам, по ребрам, ее кожа теплая, мягкая, такая, блядь, идеальная… И обхватываю ее груди через кружево. Лифчик — не более чем украшение, тонкий лоскуток, который ничего не скрывает, и ее соски уже затвердели под ним.

Я стону, низко и грубо, и цепляю пальцем лифчик посередине между чашечками. Один резкий рывок, и он рвется, будто созданный для того, чтобы быть уничтоженным. Разорванный, он падает на усыпанный мукой пол.

Ее грудь идеальна. Круглая и полная, с сосками цвета сахарной ваты, которые умоляют быть вылизанными до боли. Я провожу языком по изгибу одной из ее грудей, ощущая соленость кожи, затем накрываю ртом сосок и посасываю его.

Она вздрагивает, затем стонет, и ее спина выгибается, словно она предлагает себя мне.

— Такая чертовски сладкая, — рычу я, мои руки сжимают ее задницу, ее бедра.

Трусики — следующие. Я хватаюсь за кружево и разрываю. Тонкая ткань поддается, словно мокрая бумага в руках. Она снова ахает, бедра вздрагивают, и теперь, наконец, она обнажена и открыта. И на этот раз я могу к ней прикоснуться.

Мои руки блуждают, слишком жадные, мука размазывается по ее бедрам, талии, ляжкам. Один широкий, грязный отпечаток руки ложится прямо на ее грудь, ослепительно белый на фоне румяной розовой кожи, впечатанный туда, словно клеймо.

Моя.

Слово воет в голове. Волк скребется изнутри, умоляя вырваться на свободу.

— Да, — я стону вслух, голос сорванный и дрожащий. — Моя.

Я накрываю ладонью толстую длину члена через джинсы, твердого и уже истекающего.

Она встречает мой взгляд этой хитрой лисьей ухмылкой, глаза сверкают, словно она хочет, чтобы ее поглотили. Хочет, чтобы я разрушил ее. Хочет, чтобы я разбил ее вдребезги и слизал все, что выплеснется наружу.

— М-м-м, — мурлычет она, голос как теплый мед. Ее бедра раздвигаются шире, она склоняет голову и прикрывает глаза. — Вся твоя.

Затем она хватает мою руку, подносит ко рту и глубоко засасывает два моих пальца, втягивая щеки вокруг них. Она вытаскивает их с влажным хлюпающим звуком, и ее скользкая и горячая слюна блестит на моей коже.

— Жаль, что ты не сладкоежка, — бормочет она.

Рыча, я сжимаю ее бедро свободной рукой, пальцы впиваются в мягкость, и я подтаскиваю ее к краю стойки.

— Порочная маленькая лисичка. Для тебя я буду тем, кем ты захочешь.

Я хватаю открытый пакет с сахаром и погружаю внутрь влажные пальцы. Обмакиваю их, затем провожу по ее груди, осыпая сахаром тугой кончик соска. Ее дыхание прерывается. Она тяжело дышит, извивается, по коже бегут мурашки, а крупинки втираются в нежную плоть. Я наклоняюсь и слизываю все дочиста. Засасываю ее сосок в рот и царапаю его зубами, забирая каждую крупинку.

Я веду дорожку из сахара вниз по ее животу, рисуя грешный путь, сверкающий в тусклом свете. Провожу языком по нему, оставляя липкий след жара мимо мягкого углубления пупка. По мере того как я опускаюсь ниже, ее дыхание учащается, а бедра приподнимаются в желании большего. В желании меня.

Я погружаю два пальца в ее жар и издаю стон от ощущения, насколько она мокрая. Насколько мягкая. Насколько готовая.

Затем я вытаскиваю их, скользкие от ее возбуждения, и снова ввожу, работая пальцами внутри нее, опускаясь на колени и проводя носом по ее киске.

— Ты чертовски вкусно пахнешь, — грубым голосом говорю я.

Она трепещет и взвизгивает, когда я провожу языком по ее складкам. Она липкая и горячая. Сладость, от которой закатываются глаза.

— Уэст, да, еще.

Я стону прямо в ее киску, широким языком проводя по складкам, собирая ее сладость и остатки сахара с пальцев, пока не пьянею от этого.

Ее бедра сжимаются вокруг моей головы, когда я трахаю ее языком, причмокивая, со стонами вылизывая ее, словно ее соки — мед, текущий прямо из улья.

Когда она начинает трястись, я отстраняюсь ровно настолько, чтобы снова обмакнуть пальцы в пакет и размазать еще больше сахара по ее клитору, наблюдая, как он тает в ее жаре. Затем я снова вонзаю пальцы в нее, растягивая и покрывая каждый дюйм сладкой киски сахаром и слюной, пробуя ее на вкус, будто это последний десерт в моей жизни.

Она вцепляется в мои волосы и тянет, мои пальцы входят в нее, а рот обхватывает ее клитор, язык щелкает, кружит и посасывает, пока ее спина не отрывается от стойки, а ее скользкий, сладкий сок не стекает по подбородку. Она трясется, хнычет, заливает меня, звук моих пальцев, входящих в нее, эхом разносится по дому.

— Ты слышишь, как хорошо это звучит? Насколько ты мокрая?

Она кивает, едва держась, представляя собой руины из сахара, пота и стонов. Ее руки впиваются в стойку. Бедра дрожат, будто ноги вот-вот подкосятся.

Я трахаю ее пальцами глубже, загибаю их как надо, и она взрывается. Оргазм обрушивается на нее, словно чертов товарный поезд. Она выкрикивает мое имя, а ее киска сжимается вокруг пальцев так туго, что я почти кончаю в джинсы. Но я не останавливаюсь. Я пожираю каждую каплю сладкого, разрушительного блаженства, что капает с нее, языком помогая провести через оргазм.

Я медленно поднимаюсь и вытираю тыльной стороной руки липкую смесь ее сладости с подбородка, а ее грудь тяжело вздымается, тело лоснится потом и покрыто мучными и сахарными отпечатками рук, которые отмечают ее как мою.

— Так чертовски вкусно, — бормочу я и накрываю ладонью свой член через джинсы. — Но я все еще голоден.

Эмми



Я не могу дышать. Не могу думать. Скользкие от слюны, сахара и той части моей души, которую он только что поглотил бедра дрожат.

Рот Уэста поблескивает. Борода влажная. Его глаза сияют таким серебром, что он, кажется, уже наполовину превратился. Он медленно и порочно облизывает губы, словно снова ощущает мой вкус, по одной лишь памяти.

— Это… — я задыхаюсь, голос все еще дрожит, бедра дергаются, — это я имела в виду, когда говорила, что хочу сахарной бомбы.

Он рычит.

Звук пронзает меня, как молния, прямо до мокрого беспорядка между ног. Мое тело реагирует, сжимаясь, желая большего.

Его руки оказываются на мне прежде, чем я успеваю моргнуть. Одна запутывается в моих волосах, другая поддерживает под бедром, подтаскивая меня оттуда, куда я отодвинулась, извиваясь, снова к самому краю. Моя задница прямо на грани, широко раскрытые для него ноги болтаются. Он поднимает мой подбородок пальцами, липкими от сахара, все еще прилипшего к коже, наклоняя лицо так, что я смотрю прямо в его расплавленные серебряные глаза.

Звук расстегивающейся молнии на его штанах заставляет меня вздрогнуть. Затем я чувствую, как толстая, горячая головка его члена скользит вдоль складок, раздвигая меня с таким давлением, от которого поджимаются пальцы ног.

— Блядь, — шепчу я, выгибая спину. Облизываю его губы, стону, когда ощущаю этот привкус сахара и соли.

Челюсть Уэста напрягается. Он резко выдыхает через нос, будто едва сдерживается.

— Чего ждешь, старик?

Он входит в меня сводящим с ума движением, погружая член до упора.

Я вскрикиваю, ногти впиваются в его плечи, ноги обвиваются вокруг его бедер. Он толстый, твердый и растягивает меня так широко, что мне больно самым лучшим, черт возьми, образом.

Когда он входит в меня, рядом с нами опрокидывается мешок с сахаром, осыпая его костяшки и мой живот свежим слоем блеска. Его рука снова находит мою грудь. Мука и сахар растворяются с потом, пока он играет с моим соском большим пальцем, затем наклоняется и засасывает его в рот. Скольжение его языка и грубое царапанье бороды на моей чувствительной коже заставляют мышцы трепетать вокруг него.

— Моя, — рычит он, входя в меня так сильно, что стойка стонет под нами.

Я царапаю его плечи, бедра толкаются навстречу каждому толчку, отчаянно желая почувствовать все это, удержать его глубоко, удержать его внутри.

— Да, — кричу я так громко, что стон эхом отражается от стен дома, одурманенно, полно и почти дико. — Только твоя.

Его рука скользит между нами, пальцы проводят по беспорядку из сахара и влаги на моем клиторе. Он растирает его кругами, наслаждение внутри нарастает, сжимается, достигает пика, пока не прорывается. Мое тело сводит, и в глазах мелькают искры, а киска сжимается вокруг него, как тиски.

— Сладкая маленькая лисичка, — рычит он, прижимая лоб к моему, бедра все еще движутся сквозь отголоски оргазма. — Так чертовски рад, что нашел тебя на холоде и заявил на тебя свои права.

Его бедра дрожат, ритм ломается, и он выходит как раз вовремя. Он стискивает зубы, и его член дергается у внутренней стороны моего бедра. Семя бьет по моей коже горячими, густыми струями, и он обвивает меня рукой. Уэст дышит, как буря у моей шеи, и наклоняется, губами скользя по моему плечу, шепча что-то, что я не могу разобрать из-за грохота пульса в ушах.

Он прижимает мою голову к своему подбородку и держит там, у груди, словно пытаясь замедлить дикое биение своего сердца, связав нас. И что-то в том факте, что это с ним сделала я, что я — причина, по которой он дрожит, запыхавшийся и разбитый, заставляет мою грудь сжиматься.

Уэст целует меня в макушку и скользит руками вдоль боков теплыми, успокаивающими поглаживаниями, задерживая ладони, будто не хочет отпускать.

— Не двигайся, — бормочет он, голос охрипший, немного ошеломленный. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Он натягивает джинсы и тянется к полотенцу, висящему на ручке духовки, включает кран и проверяет воду запястьем, пока она не становится теплой. Когда возвращается, он обращается со мной нежнее, чем я могла представить. Нежными движениями ткани он вытирает влагу между моих бедер, вытирает живот и грудь, одновременно рассыпая крошечные поцелуи по моим щекам, носу, губам.

— Я не чувствую ног, — бормочу я, сердце все еще скачет галопом.

Он смеется.

— Значит, что-то я сделал правильно.

Я игриво шлепаю его по груди, но оставляю руку там, рисуя ленивые круги через муку, все еще осыпающую его темные волосы. Он тянется к прикосновению, и, возможно, ему нужен этот контакт так же сильно, как и мне.

Он целует меня в макушку, зарывшись носом в мои волосы.

— Ты голодна? — шепчет он.

— М-мм, — это все, на что я способна, мои веки опускаются.

— Позволь мне накормить тебя, — тихо говорит он. — На этот раз чем-нибудь не сладким.

Я смеюсь, а он подхватывает меня и несет к дивану, его сердце ровно стучит у моего уха. Он опускает меня на подушки и натягивает ближайшее одеяло, тщательно подтыкая края, словно согреть меня внезапно стало самой важной вещью на свете. Как будто сохранить меня внезапно стало самым необходимым.

Он задерживается, убирая непослушный локон с моего лица, затем наклоняется и целует меня. Рукой гладит меня по щеке, большим пальцем выводит медленные круги вдоль линии челюсти, и от этой ласки остальная комната исчезает.

Это происходит прежде, чем я могу остановить. Что-то открывается во мне, мягкое и дикое, расцветая сквозь трещины, которые я запечатывала весь прошлый год. Оно укореняется в самой глубинной части меня, которая больше никому не доверяет. И я знаю с внезапной, захватывающей дух уверенностью: вот так это и начинается. Вот так я нашла свою пару.

Эмми



Когда я просыпаюсь, рука Уэста тяжело лежит на моей талии, его медленное и ровное дыхание согревает затылок. Я снова закрываю глаза, позволяя себе раствориться в уюте его объятий, будто он не хочет меня потерять. Долгое, теплое мгновение я просто лежу и вдыхаю его запах гвоздики, перца и чего-то более темного, что принадлежит только ему.

Он шевелится позади меня, бормоча «доброе утро» хриплым и грубым ото сна голосом.

Я улыбаюсь и прижимаюсь ближе.

— Как спалось?

Он отвечает, сжимая руку вокруг моей талии, притягивая меня на тот последний дюйм, пока между нами не остается ни капли пространства. Его борода скользит по моему плечу, и он утыкается в шею.

— Лучший сон в моей жизни, — говорит он, губами касаясь моей кожи.

Что-то во мне шевелится и нарастает, слишком большое и яркое, чтобы понять. Если бы я знала, что он все это время был здесь один, в этом доме, я нашла бы его порог гораздо раньше. Потому что это тепло, эта безопасность, этот тихий сердечный ритм радости… это и есть счастье.

— Кофе? — хрипит он.

— Да, пожалуйста.

Он потягивается и вылезает из постели, утренний свет льется на вытянутые руки, подсвечивая игру мышц под кожей. Он находит халат, накидывает его и завязывает пояс на талии.

От этого зрелища мой пульс учащается не просто от примитивного влечения. Это внезапный прилив нежности от наблюдения за тем, как он двигается в своем пространстве, сонный и беззащитный. Это кажется настолько интимным, такого еще не было. Это реально и обычно, и, возможно, это последний раз, когда я вижу его таким.

Комок встает в горле, и я закутываюсь в одеяло плотнее, поворачиваясь к окну. Мир снаружи изменился за ночь. Буря прошла, небо ясное и невозможного синего цвета. Погода больше не держит меня здесь. Я сглатываю, стараясь не думать о том, как быстро окончание метели может создать начало, к которому я не готова.

Дороги уже достаточно проходимы, чтобы я доставила медовые кексы и наконец вернулась домой. Но каждый раз, когда я смотрю на Уэста, перемещающегося по кухне — босого в халате, с волосами, взъерошенными после сна, как мягкий свет выхватывает серебряные искорки в его бороде — я чувствую, как боль тоски сжимает сердце.

Было бы так просто остаться здесь с ним. Запомнить каждую линию его тела, узнать каждую тайную надежду и мечту, просыпаться каждое утро в его запахе и тепле…

Я не хочу уходить.

Где-то между бурей, сахаром и всем, что случилось, мне начало приходить в голову, что, возможно, судьба не происходит просто так. Может, это то, обо что ты случайно спотыкаешься, когда наконец перестаешь убегать от того, что тебе нужно. И прямо сейчас то, что мне нужно, очень похоже на мужчину, который наливает кофе в нескольких шагах от меня.

Он протягивает мне кружку, не встречаясь со мной взглядом слишком долго, и я чувствую дистанцию еще до того, как он успевает озвучить это вслух. Его движения осторожны, будто он уже пытается упаковать то, что было между нами, в коробку и спрятать где-то в безопасном месте, куда ему не придется смотреть снова.

Я обхватываю кружку обеими руками и выдавливаю улыбку.

— Полагаю, мне стоит собрать свои вещи.

— Да, — говорит он после паузы, и слово падает между нами тяжело и окончательно. — Ты сможешь добраться до фестиваля и вернуться домой до наступления ночи.

— Верно, — сердце падает в пятки. — Я точно хочу вернуться домой как можно скорее.

— А, — он кивает. — Да, я не хочу задерживать тебя здесь дольше, чем необходимо.

— Очевидно. В смысле, кому бы это понравилось? — я делаю глоток кофе, но печаль, иссушающая рот, делает его безвкусным. Это просто жар, и боль от желания того, что никогда по-настоящему не было моим.

Он проводит рукой по волосам и смотрит в пол, где из-под одеяла выглядывают мои пушистые розовые носочки.

— Нам стоит одеться и…

— Я подумала, может, я могла бы…

Говорим мы одновременно.

Его взгляд цвета грозовой тучи поднимается на меня, и у меня перехватывает горло.

— О чем ты думала?

— Эм-м…

Что я вообще собиралась сказать? Может, я могла бы когда-нибудь вернуться? Может, я могла бы остаться? Может, ты бы хотел, чтобы я осталась?

Тишина растягивается, и чем дольше она длится, тем хуже я себя чувствую. Я не могу пройти через это снова. Не могу рисковать снова стать той девушкой, которая придает слишком много значения взгляду парня, только чтобы потом ей напомнили, что это значило совершенно не то, что она думала. Я обещала себе никогда больше никому не позволять так меня позорить.

Я с усилием сглатываю и качаю головой.

— Ничего. Неважно. Это глупость, — мои руки дрожат, поэтому прежде чем я уроню кружку, ставлю ее на прикроватную тумбочку. — Мне бы отправляться, пока дороги снова не занесло.

Я накидываю одеяло на плечи и встаю. Уэст отворачивается, когда я начинаю собирать одежду, и это ранит даже сильнее, чем все, что он сказал… или не сказал. Я продолжаю прятаться под одеялом, пока одеваюсь, притворяясь, что дело в холоде, а не в том, что я внезапно не выношу мысли быть обнаженной перед ним, что он решит взглянуть в последний раз и увидит меня голой, когда я уже чувствую себя достаточно обнаженной.

Я нахожу свою сумку, пакет с зефирками, остальные свои вещи. Глазурь стоит на столе рядом с его кожаным креслом. Я оставляю ее там, ярко-розовую на фоне темного дерева, обрамленную сердечками из розового зефира. Как тихое прощание.

— Тебе не нужно откапывать свой грузовик из всего этого снега и везти меня на фестиваль, — говорю я, перекидывая ремень сумки через плечо, пока втискиваю ноги в блестящие сапоги. — Я могу дойти до снегохода. Его будет легко найти теперь, когда светло и снег не идет.

— Эмми…

— Все в порядке, — перебиваю я, возясь с перчатками. — Правда. Мне нужно уйти, если я хочу успеть туда до церемонии спаривания.

Он делает шаг ко мне, по его лицу пробегает сожаление, но я не могу этого вынести — ни мягкости в его взгляде, ни замешательства, ни шанса, что он может сказать, что сожалеет.

— Было весело, — слова звучат тонко и хрупко. — Еще раз спасибо, что позаботился, чтобы я не превратилась в сосульку.

— Эмми, подожди…

Но я уже распахиваю дверь навстречу свежему зимнему воздуху. Холод врывается внутрь, достаточно резкий, чтобы обжечь, но недостаточно, чтобы стереть жар, поднимающийся к щекам. Это чувствуется в точности как в прошлом году — тот же тугой ком в горле, та же волна унижения, расползающаяся по коже.

По крайней мере, на этот раз единственная, кто видит, как я разваливаюсь, — это я сама.

Уэст



Без Эмми дом чувствуется неправильным.

Здесь слишком тихо. Без нее он пуст.

И я чувствую ее сахарный запах повсюду. Ее смех, кажется, тоже витает в воздухе. Он слабый и призрачный, и это место, которое час назад казалось домом, теперь чувствуется пустым.

Мой волк шагает взад-вперед, беспокойный и громкий в голове.

Иди за ней. Она моя.

Но человеческая часть меня, та, что на самом деле слушала ее, сопротивляется.

— Она не ищет пару. Она сама это говорила. И даже если бы искала, я не пара для нее. Судьба ясно дала понять, что я ни для кого не подхожу.

Иди. За. Ней.

Вместо этого я стою посреди дома и пытаюсь смириться с болью, разрывающей грудь, и с волком внутри, который не перестает рваться наружу. Две мои половины — зверь и человек — в состоянии войны, одна кричит, чтобы я действовал, другая слишком боится того, что это будет значить.

Побуждение перевоплотиться, побежать, выследить ее, настолько сильное, я не чувствовал такого много лет. Оно дикое и настойчивое, стучит по ребрам, и я едва могу дышать. Прошло так много времени, что я не знаю, что с этим делать, не знаю, как успокоить его или куда деть все остальные чувства, что перекручены внутри. Гнев. Вину. Отчаяние.

Я хватаю топор и выхожу на улицу без пальто и перчаток. Холодный зимний воздух бьет по лицу, как пощечина.

Хорошо. Я заслужил эту боль.

Буря оставила после себя сверкающее снежное покрывало и тишину, достаточно глубокую, чтобы звенело в ушах. Я фыркаю, сметаю снег с нескольких пеньков и начинаю рубить.

Дрова раскалываются, щепки взлетают, жаля лицо. Пар от дыхания клубится в воздухе. Руки горят. Я продолжаю рубить снова, и снова, и снова, пока боль в груди не начинает сливаться с болью в теле. Пока пот не застилает глаза, а снег вокруг не усеян расколотыми поленьями.

Но это не помогает с беспокойством, бьющимся внутри, или с тем, как сжимается сердце, когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в пустой дом. Ничто не поможет. Потому что это не волк заставляет меня так себя чувствовать.

Я так чувствую, потому что сам позволил ей уйти.

Волк продолжает метаться, а я бреду обратно внутрь. Ему все равно, что я измотан. Он никогда не позволит мне забыть, от чего я отказался.

Я хватаю Гленливет со стойки и делаю долгий глоток прямо из бутылки. Виски жжет горло на пути вниз. Я погружаюсь в кожаное кресло, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки.

Банка с розовой глазурью стоит на прикроватном столике, ловя отблики огня. Вокруг нее Эмми выложила пастельно-розовые зефирки в форме сердца. От этого зрелища грудь сжимается так сильно, что выбивает воздух из легких.

Сердце.

Она оставила мне, черт возьми, сердце — конфетно-розовое доказательство того, что произошедшее между нами было реальным. Что она, возможно, осталась бы, если бы я был достаточно храбр, чтобы попросить. Но я был слишком поглощен собственной неуверенностью. Я был слишком напуган, чтобы увидеть, что она предлагала, пока еще была здесь.

— Черт побери, — я провожу рукой по лицу. — Ты долбаный идиот.

Каждая причина, которую я придумывал себе, чтобы отпустить ее, начинает звучать как ложь, потому что правда проста: я позволил Эмми Ларк уйти, когда должен был бороться за нее.

Снаружи снег снова начинает лететь большими хлопьями, которые кружатся и стучат по окнам, словно мир перематывает время назад. Я поднимаюсь на ноги и бросаю взгляд на грузовик, припаркованный перед домом. Он завален снегом толщиной в фут, и я не смогу быстро откопать его, чтобы добраться до вершины горы.

Самый быстрый путь — перевоплотиться.

Эта мысль заставляет меня застыть на месте. Перевоплощение означает выбор. Оно означает признание, что я хочу того, чего, как мне сказали годы назад, я не заслуживаю. Оно означает заявление магии Зимнего Солнцестояния и Старейшинам, что я хочу пару. Что я хочу сделать Эмми своей всеми возможными способами.

Я смотрю на ряд высоких, заснеженных деревьев. Где-то за ними ждет фестиваль — яркие огни, музыка, Эмми.

Волк сильно давит на кожу.

— Если я сделаю это, я больше не смогу притворяться, — шепчу я. — Я объявлю о том, чего хочу.

Давление нарастает в груди, сердцебиение волка грохочет во мне, низкий вой поднимается за ребрами.

— Если судьба снова посмеется мне в лицо, пусть будет так.

Она моя.

Эмми заслуживает того, чтобы знать, что я чувствую. Она заслуживает того, чтобы знать, что я люблю ее, что не могу представить свою жизнь без нее. Она заслуживает всего.

Я делаю последний вдох воздуха дома — слабый сахарный сладкий запах, все еще витающий в воздухе, — и отпускаю.

Перевоплощение разрывает меня на части. Сердце колотится, кости удлиняются, кожа натягивается, пока жар не заливает каждый нерв. Когда я думаю, что вот-вот полностью разорвусь на части, мир становится острее. Запахи, звуки, холод.

Волк берет верх. И мы бежим.

Эмми



Когда я прибываю, фестиваль уже в самом разгаре. С деревьев свисают фонари, их золотистый свет мерцает на снегу. Поляна заполнена людьми и животными, принявшими свою истинную форму — лисы, волки, медведи, олени — все они вышагивают и кружат, пока начинаются ритуалы соединения пар.

Я пробираюсь сквозь толпу, сжимая жестяную коробку с медовыми кексами, дыхание застывает туманом на холоде.

— Бабуля!

Она стоит рядом с одним из длинных столов, закутанная в тяжелое пальто, ее щеки розовые от холода. Увидев меня, она расплывается в улыбке.

— Медовые кексы, — говорю я, вручая ей коробку, — как ты и просила.

— Так долго. Я уже начала думать, что мы нарушим традицию после стольких лет. Что тебя задержало?

— Метель. Я… — я откашливаюсь, но голос звучит напряженно из-за комка, сжимающего горло. — …застряла.

Бабушка изучает меня долгим взглядом, ее глаза прищуриваются так, как это бывает, когда она видит больше, чем я хотела бы показать. Затем медленная, понимающая улыбка изгибает ее губы.

— Если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что не буря тебя задержала.

Мое сердце спотыкается.

— Пустяки, — говорю я слишком быстро, выдавливая маленький смешок. — Просто неудачное время и ужасная погода.

Она хмыкает, словно не верит ни единому слову, но не давит. Просто похлопывает меня по щеке теплой рукой, несмотря на холод.

— Пустяки, да? Посмотрим. У меня хорошее предчувствие насчет сегодняшнего вечера.

— Бабуля, — стону я, но она лишь улыбается с искрящимися глазами, прежде чем повернуться, чтобы поприветствовать другого члена нашей стаи.

Волчий вой прорывается сквозь гомон вокруг. Он эхом отдается среди деревьев и проходит прямо сквозь меня. Нет причин, по которым мое сердце должно так подпрыгивать. Нет причин для того, чтобы глаза щипало от ненавернувшихся слез. Но затем меня накрывает запах. Он слабый, но безошибочный, заполняет мой нос, мою голову, мое сердце.

Гвоздика. Перец. Уэст.

— Это просто моя одежда, — шепчу я. Всего лишь его запах, прилипший ко мне в доме, в пространстве, которое мы разделили. Вот и все, что у меня когда-либо останется от него — воспоминание о запахе мужчины, который никогда не сможет стать моим.

Я с усилием сглатываю и начинаю идти, протискиваясь мимо смеющихся, счастливых пар, празднующих Солнцестояние. Снегоход ждет там, где я его оставила, припорошенный снегом. Я почти добралась до него, когда движение привлекает взгляд.

Серый волк вырывается из тени. Его шерсть покрыта полосами инея, глаза яркие, как расплавленная сталь.

— Уэст!

Он медленно обходит меня кругом, подняв голову, нюхая воздух.

— Ты перевоплотился, — выдыхаю я дрожащим голосом. — На Солнцестояние. Чтобы найти меня.

Колени подкашиваются, и я опускаюсь в снег. Он делает шаг вперед, прижимая голову к моей груди с низким, ласковым рычанием, от которого меня пробирает дрожь. Я стаскиваю перчатки и впиваюсь пальцами в его густую, теплую шерсть. Его мех пахнет гвоздикой, перцем и домом.

Он потирается носом о мое плечо и горло, словно пытаясь впечатать запах в шерсть.

Рыдание вырывается прежде, чем я могу его остановить.

— Ты обернулся. Ты выбрал меня.

Его серебристые глаза прикованы к моим, и каким-то образом, без слов, я знаю, что он говорит.

Что он мой, а я его.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

Он издает мягкий звук и облизывает мою щеку, стирая текущие слезы.

В высоте первые ленты северного сияния разворачиваются по небу. Полосы зеленого и розового разливаются над нами, а воздух гудит от предвкушения.

Магия Солнцестояния горит ярко и дико под кожей, поднимаясь волной, что ощущается и как признание, и как обещание. Я знаю, чего хочу. Я хочу этого. Я хочу его. Я хочу быть связанной с Уэстом всеми способами, какими только позволит Солнцестояние — сердцем, душой, навсегда.

Магия затапливает меня, а я объявляю о своем намерении вселенной, разливаясь по каждой вене, и уже не могу отличить, где заканчивается свет Солнцестояния и начинаюсь я. Пульс ускоряется, мир расплывается, и в одном бездыханном порыве я становлюсь самой истинной версией себя.

Белой, как снег вокруг, лисой. Мех мой оттенен нефритовым и розовым светом от северного сияния над нами.

Я подхожу к нему ближе, и он опускает голову, прижимаясь ко мне. Связь гудит между нами, сладкая, как сахар, и вечная, как сердцебиение самой земли.

Мы бежим вместе по снегу, и наши следы сплетаются в один под мерцанием огней Зимнего Солнцестояния, а я знаю с абсолютной уверенностью: судьба вела меня к Уэсту все это время.