Хотя стражи кругом было чуть ли не больше, чем горожан, пока что мы довольно ловко пристроились к купеческому обозу. Никто из погонщиков не обратил на нас внимания: каждый был занят своими тюками, лошадьми да руганью между собой. К тому же все взгляды были устремлены вперёд, туда, где у ворот стеновые щитники останавливали каждого, кто собирался покинуть Вельград.

Они заглядывали в лица, в тени капюшонов, требовали открыть накидки, поднять головы.

— Ну вот, — торжествующе прошептал Рувен. — Заклинание личины нас спасёт. Всё-таки я молодец! А от вас, как всегда, никакой благодарности.

— Рано благодарить, — прошипела Ингрис. — Мы ещё не вышли за ворота.

— Ой, да что вы… уже почти вышли… Ведь идем же себе преспокойно…

И тут позади раздался цокот копыт и грохот колёс. Кто-то быстро приближался. Я оглянулся. Повозка с тюками и всадники. Знакомые лица. Ну конечно…

— Смотрите, но аккуратно, не оборачивайтесь резко, — шепнул я. — Посмотрите краем глаза.

Мои спутники взглянули назад.

— Тысяча песков… — прошептал Рувен. — Это же они… Гирис и его шайка. Те самые наёмники, которых мы проучили в «Лисьей Норе».

Наемники приближались, но сейчас они явно выдавали себя за торговцев. Вместо доспехов кафтаны, вместо тяжелых мечей на поясе болтались легкие кинжалы. Нас они не замечали, потому что с беспокойством смотрели только вперёд — туда, где щитники проверяли каждого.

Вот и наш обоз остановили. Стражники пошли вдоль рядов, снимая с людей капюшоны, всматриваясь в лица.

Один из седых щитников скользнул по нам взглядом, уже было отвернулся, но в следующее мгновение замер. Он дёрнулся и резко повернулся снова к нам. Его взгляд впился прямо в меня, а глаза расширились.

«Вот он. Это варвар». Он не сказал это вслух, но я прочёл эти слова в его взгляде.

Стражник резко метнулся к старшему, что-то торопливо зашептал, тыча в нашу сторону.

И в этот момент кто-то еще выкрикнул уже во весь голос:

— Беглая рабыня!

Это был молодой щитник, его палец упёрся в Ингрис.

Она была без капюшона, ведь мы были уверены, что заклинание личины укрыла внешность. Но щитник почему-то видел вовсе не прыщавого отрока, над которым только что хохотал Рувен.

Он видел валессарийку.

Щитники пришли в движение. Кто-то уже вытаскивал меч. Один поднимал рог тревоги.

А я понял, что заклинание личины не работало, колдун ошибся. И в тот момент я готов был своими руками прибить Рувена.

Похоже, наши нарисованные портреты на дощечках висели на каждом посту. Здесь так было принято: художники на службе Империи умели срисовывать лица разыскиваемых по памяти, по описаниям свидетелей. Может, магия им помогала, может, просто талант… неважно.

Важно было то, что нас узнали.

— Бежим! — выдохнул я и рванул Ингрис за руку.

Уже слышался крик и бряцание доспехов. Щитники вскидывали копья.

В этот раз мы были пешие. Уйти от погони в городе почти невозможно. Ингрис смотрела в сторону улиц, но я принял решение мгновенно.

— Прорываемся вперёд! — рявкнул я.

Я выдёрнул меч у одного из стражников торгового обоза, к которому мы прибились, и сразу встретил удар копья подоспевшего щитника. Рубанул по древку, отскочил.

— Берегись! — крикнул я Ингрис.

Но валессарийка уже действовала сама. Другой щитник попытался ткнуть её копьём, Ингрис перехватила древко, резко дёрнула вниз и ударила противника ногой в живот. Он выронил оружие и рухнул, а она стала рядом со мной, плечом к плечу и с копьем стражника в руке.

Суматоха разрослась мгновенно.

Со всех сторон на нас летели стражники.

Рувен, с глазами полными ужаса, выхватил посох у какого-то старика — купца и стал орудовать им, как дубиной. Он не был воином, но страх за жизнь делает людей яростными. Старикан отчаянно махал тяжелой палкой, будто всю жизнь с ней упражнялся.

— Опустить ворота! — выкрикнул один из старших щитников.

Железная решётка с зубьями внизу начала опускаться. Еще немного и путь к свободе будет отрезан.

Если решётка закроется, мы погибнем.

Руки скучали по топорам, но кое-чему я научился на арене, размахивая деревянными клинками. Щитники в железных доспехах оказались неповоротливыми и тяжёлыми. Это не виртоузные кромники, а сторожевые псы, набранные из простого народа, и я то и дело доставал их мечом.

Мы прорывались вперед. Я не знаю как, но прорывались. Всё смешалось в дикой суматохе: удары, крики, телеги и купцы. В этой толчее и давке мы пробились к воротам. Там у стены была устроена коновязь для лошадей стеновых щитников.

Я разрубил поводья, освободив лошадей. А затем гаркнул, как умел только северянин. Особый крик, протяжный — хриплый вой, тот самый крик хищника, которому учили нас в северных лесах. Любой конь боится этого звука.

Лошади взбрыкнули, рванули прочь, разнося по пути нескольких щитников. Мы отбивались уже спиной к воротам, сдерживая натиск.

— К нам лучники бегут! — крикнул я. — Если подоспеют — расстреляют как дичь!

— Уходим! Уходим! — вопил Рувен, косясь на решётку, которая опускалась всё ниже.

— Рано! — рявкнул я, рубя очередного противника.

Щитников становилось всё больше. Ещё двоих уложила Ингрис. Двух зацепил я.

— Чего ты ждёшь, Эльдорн⁈ — надрывался Рувен.

— Уходим! — скомандовал я, наконец.

Мы бросились вперёд, под самую пасть опускающейся решётки. Острые их концы свисали уже почти у земли. Мы прошмыгнули под ними в последний миг, еще немного, и железные зубья пронзили бы нас.

Бах!

Решётка ударилась о камень и отсекла от нас преследователей. С той стороны раздался вопль:

— Поднять решётку!

Но это было не так просто и быстро. Чтобы поднять железную махину, надо сначала выбрать всю свободную цепь, намотать её на лебёдку, а потом уже тянуть. Для этого требовалось много рук. Если опустить решётку могли двое, то поднять её двоим невозможно.

Этого времени нам хватило.

Лошади, которых я освободил с коновязи, выскочили за ворота. Нам удалось поймать двух. Ингрис оказалась умелой наездницей: она ловко вскочила в седло, да ещё помогла старику взобраться позади себя. Тот едва ли не ползком вскарабкался, вцепившись в девушку обеими руками.

Я вскочил на вторую лошадь, и мы взяли галоп, удаляясь от ворот под свист стрел.

Лучники уже взобрались на стену и пытались нас достать. Стрелы посыпались за нами, звеня в воздухе, но, к счастью, ни одна не задела.

Я слышал, как за спиной скрежетали цепи — ворота медленно поднимались. Несколько щитников проползли под решёткой, когда она лишь чуть приподнялась. Но что толку? Пешими они нас не догонят. Они бессильно махали мечами, кричали, но не могли ничего сделать. А чтобы выпустить всадников, нужно поднять тяжелую решетку хотя бы на высоту человеческого роста.

— В лес! — скомандовал я. — Уходим в лес!

Нужно было успеть скрыться под покровом зелени, пока конные стражники не бросились в погоню.

Скоро показались спасительные заросли.

Мы въехали под тёмные кроны деревьев и остановили коней, чтобы дать им перевести дух. Я оглянулся, вглядываясь в даль. И увидел, что из ворот только сейчас выскочили всадники.

А за ними, пользуясь всеобщей сумятицей, выкатила та самая повозка Гириса и его шайки.

Вероятно, они были нам даже благодарны. Мы устроили такую суматоху, что они, спрятав свою добычу, смогли выехать из города, пока стража была занята нами. Лица их я видел ещё там, у ворот. Все они были напряжены, будто в узел завязаны. Явно боялись той проверки, что велась у ворот.

— Они нас догонят… Эльдорн, они нас догонят! — восклицал старик. — Почему мы стоим?

— Хэй! — выкрикнул я, снова пришпоривая коня. — Вперёд!

Мы поскакали по лесистой дороге, которая быстро разделялась на множество ответвлений, уходила то влево, то вправо. Где-то вместо дороги была лишь узкая звериная тропка.

— Сюда! — сказал я, сворачивая на едва заметную тропу, а потом мы свернули еще и еще.

Мы ушли с основного пути, проскакали ещё какое-то время, все время сворачивая, путая следы, уходили всё глубже. Теперь нас мог бы найти разве что опытный охотник-следопыт. Да и то не наверняка: лес вокруг Вельграда был истоптан и изъезжен вдоль и поперёк повозками, разбойниками, охотниками и путниками. Следы путались и терялись.

Чтобы не загнать лошадей, мы сбавили скорость. А ещё через час и вовсе остановились.

Уставшие, мы слезли на землю, привязали лошадей и упали в мягкую траву.

Мы с Ингрис уселись у огромного дуба, на краю поляны, привалившись спинами к его исполинскому стволу. Дуб был в несколько обхватов, словно великан, принявший нас под свою защиту.

Рувен подошёл и попробовал сесть рядом.

Ингрис ткнула его каблуком сапога:

— Не садись, старик.

— Это ещё почему? — нахмурился колдун.

— Не место здесь предателям — нечего сидеть под одним деревом с нами.

— Это почему я предатель⁈ — возмутился Рувен.

— Тише, тише, — сказал я. — И ты, Ингрис, не наговаривай лишнего. Он не предатель… просто неумелый колдун.

— Неумелый⁈ — вскинулась она. — Он чуть нас не погубил! Ты сам видел. Нас все узнали. Все видели в нас тех, кто мы есть! Как мы ещё вырвались — я просто не представляю. Нам боги благоволили, иначе бы нас там и уложили!

— Да… да, — растерянно забормотал Рувен. — Я и сам не понимаю. Я вот даже сейчас вижу вас как пацана и полную тётку-торговку… Почему же остальные не увидели?

— Потому что, — сказал я, — ты забыл добавить порошок из рогов северного стылорога. Тот самый, который провалился в угол мешка.

— И что? — уставился на меня колдун.

— А то, что заклинание личины сработало… иначе. Нас не такими, какие мы есть на самом деле, видел только ты. А остальные видели настоящих нас. Потому и мы себя видели настоящими.

— Ты наложил… — начала Ингрис, задумалась, потом вскинула голову. — Ха! Получается, ты наложил не заклинание личины, а… заклинание искажения! Ты исказил лишь своё восприятие, старик!

— Нет такого заклинания! — обиженно пробурчал Рувен. — Я не знаю его!

— Ты не знаешь, — сказала Ингрис, — а оно получилось. Потому что ты сделал всё не так.

Повисло молчание.

— Простите меня, друзья… — взмолился Рувен. — ну я же не намеренно хотел вас погубить.

— Ещё бы ты намеренно, — буркнула Ингрис. — хотел сгубить.

Вдруг сзади послышался треск веток.

— Тише… вы слышите? — прошептала Ингрис.

У неё был отличный слух, но и нам не нужно было напрягаться, вслед за терском мы ясно услышали скрип телеги и мерный стук колёс.

— Повозка, вроде… — пробормотал колдун.

Мы поднялись, подошли к краю поляны и раздвинули кусты. По дороге действительно ехала телега… и несколько всадников.

— Странно, — прошептал Рувен. — Это дорога не для торговцев. Она петляет. Это, считай, звериная тропа. Что здесь может делать повозка?

— Может, это за нами? Погоня? — тревожно спросила Ингрис.

— Да нет же, какой дурак будет преследовать беглецов на телеге? — фыркнул Рувен, всматриваясь в приближающиеся фигуры.

— Эльдорн, — прошептал он. — У тебя глаза зорче. Кто там?

Я прищурился… и удивлённо выдохнул:

— Друзья… Это неожиданно… Похоже, это наши старые знакомые.

— Пятнобородый Гирис… и здоровяк, тот что был в железных доспехах.

— Чарг! — подсказала Ингрис, зорко всматриваясь в приближающуюся процессию.

— Что они здесь делают? — пробормотал Рувен. — Почему не идут по короткой дороге, по наезженной?

— Что-то скрывают, — сказал я. — Ведь не зря они так у ворот мялись и прошмыгнули под шумок за нами. Выскочили из города.

— Слушайте… — шёпотом проговорила Ингрис, и в её глазах вспыхнул боевой огонёк. — А давайте отнимем у них повозку. И оружие. И вообще… давайте их убьём всех.

— Всё бы тебе убивать… — нахмурился колдун.

— А что? — блеснула глазами воительница. — Мы сможем продать то, что они везут. У нас будут деньги. Путь до Валессарии длинный. У нас нет ни припасов, ни нормального оружия. И два коня на троих — так мы далеко не уедем.

— А с чего ты решила, девочка, — взвился Рувен, — что мы едем в Валессарию⁈

Колдун замер на полуслове с открытым ртом, уставившись на валессарийку.

— О! — вдруг воскликнул старик, ткнув узловатым пальцем в Ингрис. — Заклинание личины прошло… и теперь ты снова прекрас… ну… в общем, нормальная ты!

Рувен вдруг осекся, когда поймал на себе осуждающий взгляд валессарийки.

— И ты, Эльдорн, снова старый добрый варвар, — пробормотал он, по-детски виновато отводя глаза, — а не эта мерзкая торговка… — Он шумно втянул воздух. — И от тебя теперь не пахнет рыбой. Фух… как же меня достал этот запах. Думаю, долго ещё не смогу есть ни суп, ни даже жарёху из рыбы…

— Хватит болтать, — сказал я. — Они приближаются.

— Давайте нападём… давайте… — шептала Ингрис, и казалось, ещё миг — и она сама бросится в схватку. Копьё она крутила в пальцах нервным, нетерпеливым движением.

— Нет, — сказал я. — Их много. Оружие у нас… ты сама сказала… плохое, почти негодное. И мне бы, вот, топор раздобыть…

— Ну так раздобудем топор и нападём, — не унималась Ингрис.

— Давай подождём до темноты, — сказал я. — Но убивать мы их не будем. Мы просто заберём то, что они прячут в повозке. Посмотрим, что они так старались провезти мимо стражников.

— О, Эльдорн… — передразнила девушка Рувена, взмахнув так же рукой и скопировав интонацию. — Какой ты великодушный…

— Спасибо, — кивнул я.

— Это не комплимент и не похвала! — прошипела она. — Это недостаток! Ты же варвар. Ты должен убивать, рвать на куски!

— Должен? — я поднял на неё взгляд. — Это кому я должен? Тебе?

— Ну… вообще… ты же… воин!

— Я убиваю врагов, — сказал я. — Если они нам враги и хотят нас убить — я их убью. А вот пока я не знаю, кто они нам. Тогда, в харчевне, была пьяная драка, все на одного. А здесь в лесу посмотрим, кто нам враг, а кто нет.

Я мягко положил ладонь ей на плечо, и она замолчала.

— И обещаю тебе, Ингрис… не как варвар, а как воин: нашим настоящим врагам уж точно не повезёт.

— О боги… — простонала Лунта. Она лежала, связанная, под тюками овечьей шерсти. — У меня голова раскалывается… эй, как там тебя… Марика? Ты там? Эй!

Повозку трясло на ухабах, и каждый толчок отдавался тупой болью в голове служанки.

— Да здесь я… здесь! — прошипела принцесса. — Фу… Где мы? Почему так воняет? Фу-у…

— Так пахнет овечья шерсть, когда её только состригли, — фыркнула Лунта. — Ты точно с небес свалилась. Как будто вчера родилась. Как ты вообще дожила до стольких лет, если не знаешь, как пахнет нечёсанная овечья шерсть?

— Я… ведь говорю же, прислуживала во дворце. Там не было овец.

— Ой, надо же! Какие мы высокородные лакеи! — ехидно протянула Лунта. — Во дворце она, видите ли, служила… А теперь ты в вонючей повозке, среди тюков шерсти. И нас везут продавать морникам.

Лунта подтянула связанные ноги поближе к груди и простонала:

— Черт, почему у меня так болит голова? Ведь так было хорошо… так было приятно, когда они дали испить этот терпкий напиток… А потом меня словно закружило… понесло… И теперь так мерзко…

— А вот ты сама не знаешь простых вещей, — отрезала Мариэль. — Они же нас опоили маковым молоком, чтобы мы уснули и не дёргались.

— Маковым молоком? — переспросила Лунта. — А-а… теперь понятно, почему у меня голова раскалывается. Но я не думала, что это так чертовски приятно — засыпать под его действием. Я бы испила его ещё раз…

— Не говори ерунды, Лунта! — одёрнула её принцесса. — Маковое молоко используют для обезболивания. Чтобы проводить знахарские операции. Если пить его просто так — это очень пагубно.

— О-ой, пагубно! — передразнила девушка. — Слово учёное, а толку чуть. О вреде она мне рассказывает… Мы, может, вообще вскоре сгинем, и наши души заберёт Стылый Бог!

— Тихо вы там! — раздался хриплый голос сверху, со стороны сиденья погонщика. — Разгалделись!

Мариэль попыталась выглянуть из-за тюков, но не смогла — руки и ноги были связаны, она едва могла шевелиться.

— Они нас слышат… что ли? — прошептала Лунта. — Надо потише разговаривать, а то ведь побьют или кляп запихают… Слушай… похоже, нас вывезли из города. Слышишь?

— Я ничего не слышу, — ответила Мариэль-Марика. — Что тут можно понять?

Тюки воняли, от лошадей тоже пахло отнюдь не любимыми ландышами, от каждого толчка боль пробегала по шее и спине, да и голова после напитка у неё так же была наполнена странным звоном, как и у Лунты. А кроме того, душу переполняло гадкое, липкое, неотвязное чувство досады на саму себя.

— Вот именно, что ничего, — продолжала Лунта. — Не слышно галдящего народа, шума, повозок, лошадей. Только пение птиц и стрёкот кузнечиков. Значит, мы уже за городом.

— Так это же, наоборот, плохо, — выдохнула Мариэль, едва сдерживая подступавшие рыдания. — Теперь нас точно никто не спасёт… Они увезут нас от моих родите…

Она осеклась. Слова застряли в горле.

«Какая же я дура…» — подумала она, когда едва не выдала правду, что сбежала из дома… и не просто из дома, а из дворца, где исполнялась любая ее прихоть.

Да, её держали там, как в клетке, но это была золотая клетка, а не вонючая телега, где она, связанная по рукам и ногам, будто куколка бабочки, тряслась по кочкам.

Но она тут же остановила свои мысленные причитания, вспомнив Дира и его холодную улыбку. Он сильно изменился с тех пор, как они были детьми. И сразу вспомнила то, ради чего сбежала.

Ради свободы… И всё? Нет, не только. Казалось, что ей было куда идти и к чему стремиться — или к кому. Странно, но уже несколько дней и ночей образ этого человека с арены не покидал её мыслей, как бы она ни гнала его прочь.

Мариэль облегченно вздохнула. Нет! Я все правильно сделала. Я должна идти туда, куда зовёт сердце, и не позволять никому решать мою судьбу.

Повозка остановилась.

— Заночуем здесь, — послышался хриплый голос Гириса, главаря похитителей, того, что со странным пятном на черной бороде.

Дир Харса заперся в гостевых покоях, и в тишине, нарушаемой лишь шорохом занавесей, колышущихся от ночного ветерка, положил на стол брошь принцессы Мариэль. Маленькую вещицу, которую он раздобыл и которая должна стать ключом ко всему, что он задумал. Он вернет принцессу и…

Его забавляло, что весь двор уверовал в существование некоего его «придворного колдуна». Ни единой живой душе здесь не было известно, что колдун этот — он сам, принц Валессарии, чёрный маг, который всю жизнь терпеливо скрывал свои способности, ждал момента. И теперь, когда Мариэль исчезла, только он мог ее вернуть. Но совсем не ради Империи…

Он подложил под брошь круглое зеркальце, закрыл глаза и бормотал слова заклинания.

Он не шелохнулся, когда резкий порыв ветра распахнул окно настежь. Блеснула молния, ударившая в абсолютно чистом небе, где не было ни единой тучки.

Принц сидел неподвижно, словно каменный идол, пока на поверхности зеркала не стали проступать смутные силуэты. И лишь тогда он открыл глаза и всмотрелся, различая повозку, лес, груды тюков и тёмную согбенную фигуру среди них. Сомнений не было — это была она.

Маг накрыл брошь ладонью и произнёс с ударением:

— Наделяю тебя силой, Мариэль, и отныне цель твоя — вернуться во дворец. И уничтожишь ты каждого, кто встанет на твоём пути и окажется помехой возвращению. Тёмная сила поведёт тебя, почувствуй её тепло в крови своей.

В тот же миг зеркало почернело, последняя вспышка молнии осветила комнату, и видение погасло.

Дир медленно подошёл к окну, наблюдая, как внизу, в саду, император с императрицей, запрокинув головы, перешёптывались, обсуждая странную молнию в тёплом ясном вечере. Гуляли, будто они были безмятежной любящей парой! От этого зрелища Дир ощутил привычную злобу. Ничего, это лишь вопрос времени — оба будут мёртвы, как только он возьмёт Мариэль под своё влияние окончательно, женится на ней.

Он закрыл окно, вернулся к столику, взял зеркальце и, разбив его об стол, выбрал наиболее острый осколок, разрезал ладонь, сжал её так, чтобы алая тяжёлая капля упала на брошь, и завершила ритуал, заставив тёмную силу потечь по невидимой нити туда, где в лесной тьме лежала связанная принцесса.

В этот самый момент в лесу, на трясущейся телеге среди тюков шерсти, Мариэль внезапно вздрогнула. Её будто пронзила невидимая сила, от кончиков пальцев до самой глубины мозга.

Она глухо вскрикнула, выгибаясь в судороге.

— Ты чего воешь? — удивлённо проговорила Лунта. — Э-эй… что с тобой? Эй!

Спазм, наконец, отпустил. Мариэль с трудом перевела дыхание.

— Не знаю… — прошептала она. — Наверное, долго лежала… вот и скрутило.

— О, какие мы нежные, — проворчала толстушка. — Ты вот переворачивайся с боку на бок, как я. Смотри… раз-два…

Телега закачалась.

— Тише, тише! — хохотнула Мариэль. — Перевернёшь повозку…

Но Лунта не оценила шутку.

— Я ей помочь хочу, а она мне «повозку перевернёшь»… — пробурчала та с обидой.

Тем временем разбойники обустроили лагерь, развели костёр, расстелили шкуры возле очага. Вбили рогатины, повесили котёл, и вот он уже булькал над пламенем.

— Жрать как охота… — простонала Лунта. — Интересно, нас кормить хоть будут?

— Тебя-то точно должны, — хмыкнула Мариэль. — Иначе изведешь всех.

— Ха! А вот ты… долго не протянешь, высохнешь как щепка, — язвительно ответила служанка.

Луна вылезла из-за туч, залила светом телегу.

— Слушай, Марика… а что у тебя лицо синеет? — Лунта приподнялась на локтях, всматриваясь в лицо пленницы.

— Как — синеет⁈ — испуганно проговорила принцесса.

— У тебя… ох ты мамочки… ты что, хворая⁈ У тебя оспа… или что-то другое⁈ Ты заразная⁈ Тьфу ты! Тьфу!

— Да не заразная я, чувствую себя прекрасно, — ответила принцесса. — Что это ты такое говоришь? Обидеть решила?

— Да как есть, не вру — у тебя вон и вены синим пошли, — прошептала Лунта. — Как веточки дерева. Прожилки синеют, ветвятся… Эй! Она хворая! — завизжала она. — Уберите её от меня! Я не хочу умирать, я ещё такая молодая!

— Ты чего блажишь? — к повозке подошел главарь Гирис и разгреб тюки.

— Смотрите, смотрите, что у неё с лицом! — Лунта задышала чаще. — Смотрите!

Гирис наклонился, присмотрелся к принцессе.

— Хм… ты что, заболела? — спросил он.

Мариэль теперь уверилась, что Лунта не подшучивает над ней. Да она и сама не понимала, что с ней происходит. Та странная волна силы, что недавно прошла по телу и скрутила её чуть ли не в узел, явно была не простой судорогой. На хворь это походило мало — слишком уж резко, неожиданно она пришла и так же схлынула.

«А может, если я скажу, что больна… заразная… они меня бросят? Оставят в покое?» — мелькнула мысль.

— Да, я болею, — твёрдо выдала она. — И уже неделю.

— Тьфу ты… — зло сплюнул Гирис. — Этого нам ещё не хватало!

— Чарг! — крикнул он здоровяку.

Тот подошёл, чуть припадая на ногу.

— У нас неприятность, — процедил главарь. — Девка хворая. И ещё заразная. Глянь на её рожу.

— Что не так с ее рожей? — Чарг наклонился, всматриваясь. — Ничего нету.

— Ты что, слепой? — пробурчал Гирис. — Вон же, вся в синюю сетку пошла! Того и гляди — в нечисть обратится!

— Да нет у неё ничего, — медленно проговорил здоровяк, таращась на Мариэль. — Чистое лицо.

Гирис снова всмотрелся и выругался:

— Ох ты ж, ежа мне в сапог… Только что вся синяя была, одно что разрисованная. Почти чёрная. Как у ведьмы перед смертью.

— А ты знаешь, как выглядит ведьма перед смертью? — хмыкнул Чарг. — Показалось тебе, да и тьма-то какая.

— А ну-ка, давай её на свет вытащим, — решил Гирис. — Там и посмотрим.

— Оставьте меня! Не трогайте! — кричала принцесса, извиваясь. — Или хотите сами посинеть?

Несмотря на её протесты, её выволокли из повозки, усадили возле костра, на самом видном месте, прислонили спиной к дереву. Веревка впилась в запястья.

Все собрались вокруг неё и внимательно осматривали. Особенно пристально — Шавур, тот самый, с рыжими кудрями.

— Хороша девка… — мечтательно протянул он, разглядывая её бёдра, когда подол платья чуть приподнялся.

— Не вздумай её трогать, — рявкнул Гирис. — У нас есть покупатель. Он берёт только непорченых.

— Да ладно, — пожал плечами Шавур. — Я что, даже полюбоваться не могу?

— Ты понял меня? — Гирис шагнул к нему, сверля глазами.

— Понял, понял… — проворчал Шавур.

— И вот еще что, — добавил Гирис. — Если она заразная — не подходи. Не трогай. Не хватало ещё подцепить какую дрянь.

Мариэль оставили сидеть у дерева, на виду. Если снова появится синяя сетка на коже, бандиты хотели увидеть это сразу… и «принять меры». Все понимали, что мера будет одна — убить заразную и сжечь труп.

Ни о какой помощи речи не было и быть не могло. Мариэль и сама теперь поняла это по их взглядам.

Наевшись от пуза похлебки, разбойники разлеглись на шкурах и один за другим уснули.

Первым дежурить вызвался Шавур. Сказал, что его донимает бессонница, и он лучше посидит у костра.

Мариэль снова почувствовала тепло внутри себя. Но теперь это был не болезненный спазм, а странная поднимающаяся сила, будто внутри неё жил горячий поток, рвущийся наружу.

«Если бы руки и ноги были свободны, — подумала она, — я бы убежала. Или… нет. Кажется, я могла бы вырваться сама, разорвать верёвки голыми руками…»

Откуда такая сила? Почему раньше она такого не чувствовала? Она подняла глаза к небу. Звёзды высыпали на чёрном своде странным рисунком. Тёмное облачко перекрывало часть созвездия, а из других вычертилось нечто похожее на лицо.

Она моргнула. Посмотрела снова. Лицо никуда не исчезло. Оно смотрело на неё. Лицо было знакомым.

— Дир?.. — прошептала Мариэль. — Это… ты?

Небесный рисунок напоминал черты лица принца. Тонкие и заостренные.

Ветер шевельнул кроны деревьев, костёр потрескивал, но небо молчало. И всё же Мариэль ощущала: сила, что родилась сейчас в её груди, шла от него. От принца Валессарии.

— Ты хочешь мне помочь? — прошептала она, и сердце её забилось быстрее.

Она вспомнила… Когда была маленькой, и принц Дир гостил у них во дворце, он постоянно говорил о магии, колдунах и ведьмах. О тайных силах.

Мариэль ещё всё смеялась над ним: «Магии не бывает. Это сказки для детей».

А Дир тогда уверял её, что однажды сам станет великим магом.

«Ну и станешь, — отвечала она. — Только магия запрещена. Значит, станешь преступником».

Тогда он только улыбался. Добрый, тихий, послушный мальчик.

Теперь же он другой… совсем другой.

— Нет… всё это ерунда… — прошептала Мариэль. — Мне кажется…

Она резко тряхнула головой. Созвездия на небе разорвались, рассыпались в обычный звёздный узор. Небесное «лицо» исчезло.

Это маковое молоко. Оно вызывает видения. И даже отсроченные, спустя время.

— Не спится? — раздался голос прямо над ухом.

Принцесса вздрогнула. Пока она думала, часовой тихо подошёл, навис над ней. Его дыхание пахло тухлым луком и пивом. Он улыбался в предвкушении, это была кривая ухмылка, в которой, к тому же, одного зуба не хватало.

Мариэль уставилась в чёрную пустоту этой щели в зубах, как заворожённая мышь, глядящая в глаз кобры.

Страх сжал её горло.

Слишком похотливо и хищно смотрел рыжий разбойник: сначала на вырез её платья… затем взгляд скользнул к животу… ниже… к ногам… и обратно вверх.

Она вдруг почувствовала себя обнажённой под этим мерзким взглядом.

— Что тебе нужно? — с негодованием прошипела она, хотя прекрасно понимала, чего желает рыжий.

— А ты красивая девка, — хрипло протянул Шавур. — Пойдёшь за меня? Хе-хе…

— Ты мне противен, — сказала принцесса.

— Да шучу я… — он присел возле неё. — Зачем мне красивая? Ты знаешь, что с такими красивыми делают? А вот… Сейчас я тебе покажу…

Он зажал ей рот ладонью, а другой рукой подхватил под плечи, поднял, словно тряпичную куклу, и потащил в лес, прочь от костра, в темноту, где свет огня не доставал.

Мариэль попыталась закричать, но его грязная и потная ладонь была плотно прижата к ее губам. Она дернулась, но не могла вырваться.

И только в груди снова поднялось то самое тепло, почти обжигающее.

Принцесса брыкалась изо всех сил, дёргалась, пыталась хотя бы ударить его головой, вывернуться, пиналась, пробовала сжать зубы и прокусить ладонь, что зажимала ей рот. Но разбойник оказался на удивление силён.

Он был неказист, не широк в плечах. Но жизнь закалила его, мышцы стали крепкими, тело жилистым, куда сильнее изнежённого тела принцессы.

Он затащил её глубже в чащу, туда, где кусты сливались в непроходимую темноту. Швырнул девушку на густой ковёр травы и стал расстёгивать ремень, удерживающий на нем портки.

— Ты что задумал? — прохрипела Мариэль, едва он перестал стискивать ей рот. — Твой главный сказал меня не трогать! Ты слышал⁈

— Да я только немного позабавлюсь, — прохрипел он. — Чуточку. От тебя не убудет. И мы ему ничего не скажем… да? Тебе понравится… гы-гы.

Он уже приспустил штаны и, пригнувшись, наклонился к ней.

— Если вякнешь — ночь не переживёшь, — прошипел он. — Обещаю.

— Постой… — сказала Мариэль тихо. — Так… не надо. Связанную… нельзя. Хотя бы развяжи руки. Я… хочу почувствовать.

Она вдруг посмотрела ему прямо в глаза. В темноте, может быть, это и не было видно, но он почувствовал её взгляд.

— Раз уж ничего не остаётся… я тоже хочу наслаждения.

Шавур моргнул, сбитый с толку.

— Хитришь? Думаешь, обманешь?

— Как я убегу со связанными ногами? — прошептала она. — Развяжи только руки… чтобы я могла тебя обнять.

— Обнять?.. — ошарашенно переспросил он. — Ты меня обнимешь? Сама?

— Я постараюсь.

Он вытащил нож, одним движением перерезал путы на её запястьях и сунул клинок назад в ножны.

— Ну… приступим…

Он не успел договорить. Его голос оборвался на полувздохе. Он увидел её глаза.

Вместо радужки и белков — сплошная чернота. Глубокая, холодная, бездонная, как провал в ночное небо. И синие прожилки, о которых говорил Гирис, снова проявились — стремительно расползлись по шее, по вискам, по рукам. Они светились под кожей, как холодные молнии.

— Ве… ведьма! — захрипел Шавур, отшатываясь.

Он попытался подняться, но уже поздно.

Мариэль вскочила, даже со связанными ногами — оттолкнувшись от земли, взмыла вверх, словно бестия. Тело послушалось её так, будто в нём горела неведомая энергия.

В руках у неё оказался обломок какой-то ветки — обыкновенный лесной валежник. Она ударила быстро и точно. Ветка воткнулась прямо в глаз рыжему.

Шавур взвыл диким, хриплым криком, бросился бежать, но штаны снова сползли до колен. Он запутался и рухнул, ударившись головой о пень — да и вовсе затих.

Мариэль сняла путы с ног, поднялась. Подошла к наемнику не торопясь, спокойно, как будто в ней навсегда погас девичий страх и перед досужими разбойниками, и перед мертвецами. Наклонилась, сняла нож с пояса Шавура и прицепила его себе на пояс.

Из лагеря донеслись крики:

— Эй! Что там происходит⁈

— Где пленница⁈

— Шавур! Ты где⁈

Разбойники уже ломились сквозь кусты, разбуженные хриплым воплем рыжего — слишком громко и отчаянно он завопил, когда ветка вошла ему в глаз.

Принцесса же спокойно развернулась и растворилась в черноте леса, не подозревая, что за ней наблюдают три пары глаз в кустах.

На поляну выскочили бандиты.

— Смотрите! Вот он! — выдохнул Чарг. — Эй, Шавур! Что с тобой?

Он нагнулся, перевернул тело.

— Драконий зев… — прохрипел он. — Да у него палка в глазу сидит!

— Он что же, насовсем мёртв? — спросил кто-то.

— Вроде, дышит, — пробурчал здоровяк и выдернул из глазницы обломок.

Когда на лес опустилась ночь, мы с Ингрис приготовились напасть на лагерь наёмников.

Оружия у нас было негусто: у Ингрис только копьё, у меня — плохой старый меч с зазубринами, отнятый у стражника купеческого обоза. У Рувена имелся посох с резным набалдашником, которым он, как выяснилось, орудовал вполне сносно.

— Удачи вам, друзья, — вдруг напутственно проговорил старик.

— Погоди, — усмехнулся я. — Нам? А ты что, с нами не идёшь?

— Да я вам только мешаться буду. Под ногами путаться, — уверенно заявил Рувен. — Когда дерутся славные воины, неумехи только мешаются.

Сказал он это так серьёзно, что мы с Ингрис почти поверили.

— Но подожди, — сказал я. — Ты будешь прикрывать тылы. Если нас обойдут, если мы кого-то не заметим и понадобится отвлечь врага.

— Ох, Эльдорн… — Рувен выдал свой коронный вздох. — А если я погибну… кто тогда понесёт в этот мир магию? Может, я единственный колдун во всей округе, что остался жив. И потомки никогда не узнают о силе магии…

— Ты так печёшься о потомках? — улыбнулся я. — Благородно с твоей стороны, старик.

— Вот и я говорю! — на полном серьёзе ответил Рувен. — Мы должны думать не только о себе, но и о будущих поколениях. О том, какое оставим наследие. Сам подумай, варваров много, а я, колдун, один!

— Ну раз так, — протянул я, — значит, лучше тебя сразу убить. Даже сам бы этим занялся.

— Это почему ещё⁈ — нахмурился старик.

— Чтобы судьбу не искушать. Мы тут за тебя переживаем, волнуемся, чтобы хоть что-то потомкам оставить. А так — раз, и не о чем волноваться. Поймут все сразу: «Колдуна нет, наследия нет, и беспокоиться не о чем». И всем сразу хорошо. Ты не считаешь так, дорогой Рувен?

— Ой… шутить ты не умеешь, Эльдорн, — пробормотал колдун.

— Бери посох, — сказал я. — И пошли. Единственный ты наш.

Мы, вооружённые всем тем, что послали нам боги, бесшумно пробирались к лагерю разбойников. Кусты, тень, запах сырой земли — всё лежало перед нами, словно сам лес затаил дыхание.

— Какой план? — шёпотом спросила Ингрис.

— Смотрим обстановку. Часового умервщляем, остальных пытаемся взять в плен.

— Их много, — покачала она головой. — В плен не получится. Их нужно убивать сразу.

Я хотел возразить, но в этот момент послышался треск веток. Кто-то двигался навстречу нам.

— Тихо, — прошептал я.

Мы пригнулись, почти легли в траву. Послышались сдавленные женские всхлипы, шелест, тяжёлые шаги.

Из темноты появилась тёмная фигура, тащившая на плече связанную девушку.

— У них пленница… дева… — хрипло прошептал Рувен. — Вот кого они прятали… На чёрный рынок везут, хотят продать. Захватили свободную женщину. У-у…

— Тихо, — шепнул я. — Ждём.

— Эльдорн… надо сейчас… — прошипела Ингрис. — Не то он ведь…

— Освободим, — сказал я. — Не оставим её. Только надо выждать. Убедиться, что он один, и…

И тут произошло нечто странное.

Только я собрался выскочить из кустов и освободить неизвестную деву, которую разбойник уже швырнул на землю и явно собирался снасильничать… как вдруг эта самая дева сама вскочила. Со связанными ногами, да так стремительно, будто в ней вспыхнул дух саблезубого барса.

Она вонзила в глаз пленителю обломок палки. Тот завыл, рухнул на землю, а она спокойно развязала себе путы, сняла с его пояса нож и так же спокойно исчезла в лесу.

Мы же так и лежали в кустах, остолбенев.

А потом на поляну вывалились остальные разбойники. Они увидели своего раненого товарища, склонились над ним… и тут в тишине хрустнула ветка.

Рувен, желая разглядеть поближе, что тут происходит, вытянулся вперёд и неосторожно опёрся рукой на сухую веточку. Щёлкнуло так громко, что, казалось, нас услышали даже в самом Вельграде.

— А-а! Здесь кто-то есть! — взревел Гирис, выдёргивая меч.

— Это они девку освободили! — прорычал Чарг. — Шавура ослепили!

Разбойники двигались на звук, быстро, как опытные охотники.

Прятаться было бессмысленно.

— Вперёд! — крикнул я и поднялся с обнажённым мечом.

Мы вылетели на поляну, словно маленький смерч.

Ингрис ударила первой: копьё её стукнуло в броню здоровяка. Тот выругался, дёрнулся назад, но Ингрис тут же вогнала наконечник ему под пластины лат, в сгиб локтя. Здоровяк взвыл. Он махнул мощной рукой и сломал копьё, как лучину. Но наконечник остался сидеть у него в мышце, и он рычал, как раненый бурмило.

Я ударил мечом Гириса, старого знакомца. Тот, как я и помнил, был умелым бойцом: легко парировал, сделал обманный выпад, рубанул по диагонали. Я еле успел отшатнуться — острие меча прошло так близко, что я почувствовал его холодное дуновение у лица.

Ингрис вертелась с обломком копья, не подпуская к себе никого.

Но ещё один — в зеленой накидке, с коротким мечом — обошёл нас с фланга. Он вместе с Чаргом прижал Ингрис к деревьям.

Я с горечью вспомнил свои топоры из небесного камня. Эх… были бы они сейчас у меня в руках.

Меня же теснили с двух сторон Гирис и худой воин с палицей. Я пятился, выжидал мгновение, когда оба решат ударить одновременно. И вот, наконец, они бросились.

Пятнобородый сделал длинный выпад, метя мне в живот. Я ушёл в сторону, и его клинок проскочил мимо. Именно этот миг мне и нужен был.

Меч главаря пронзил живот худого, который так и остался стоять с занесённой над головой дубиной, будто скованный заклятием. Лишь спустя ещё долгий миг он захрипел, согнулся и рухнул, захлёбываясь кровью.

А я уже рубился с Гирисом один на один.

Краем глаза заметил, что Чарг, орудуя одной рукой, и тот, что в зелёной накидке, все больше теснили Ингрис. Они пытались окружить её, нападая с двух сторон. Она умело отступала, но вот воительница споткнулась о корень и упала.

И тут из кустов выскочил старик Рувен. Он взмахнул посохом и отбил удар меча, который уже почти опустился на голову Ингрис.

Это дало воительнице спасительную секунду. Она перекатилась в сторону, вскочила — и вонзила обломок копья Чаргу в живот. Но наконечника на нём не было, а лишь тупой обломок.

Здоровяк только кашлянул и согнулся, но устоял.

Мне нужно было её спасать. Но пятнобородый бился, как матерый волк и не давал мне отойти ни на шаг.

Тогда я сделал обманный замах. Противник ждал именно этого и приготовился перехватить удар… И в этот момент я ударил не мечом, а ногой.

Прямо в грудь.

Он не ожидал такого. Гирис завалился на спину, в кусты, смачно треснувшись о бревно.

Улучив момент, я бросился к Ингрис.

Тот, что в зелёной накидке, уже успел повернуться ко мне, но не полностью. С ходу он получил удар моим мечом. Клинок вошёл под лопатку и вышел из груди, прорезая плоть и позвоночник. Я выдернул меч.

— Держи! — крикнул я Ингрис, которая отбивалась обломком палки от Чарга.

Я швырнул ей свой меч. Она поймала клинок на лету.

Я же выхватил оружие убитого в зелёной накидке, развернулся… И встретился лицом к лицу с Гирисом, который уже поднялся из кустов, рыча с перекошенным от ярости оскалом.

Дело пошло лучше. Ингрис теперь имела явное преимущество, у здоровяка одна рука работала, вторая висела плетью. Пока он делал один тяжёлый замах, она успевала сделать три быстрых удара.

Раз. Раз. Тычок. Укол.

И вот уже её меч входит ему в горло. Он даже хрипнуть не может, потому что клинок перерезал гортань, перекрыл воздух. Огромная туша покачнулась, громыхая доспехами, и рухнула в траву.

Всё это я слышал и будто бы чувствовал спиной, угадывая по движению воздуха. Пока я бился с пятнобородым, Ингрис уже мчалась ко мне на помощь.

Главарь понял, что проиграл. Коротко и досадливо вскрикнув, он неожиданно бросил меч и рванул в чащу. Тень мелькнула между деревьями.

— За ним! — выкрикнула Ингрис и нырнула следом, в темноту.

Я рванул за ними, но тщетно.

Тьма под деревьями была такая густая, что хоть глаз выколи. Он мог сидеть за соседним кустом, в двух шагах, а мы бы пробежали мимо, не заметив.

Я остановился, прислушался.

— Эльдорн! Что же ты стоишь? — обернулась Ингрис, выйдя на просвет.

Разгорячённая боем, в бледном лунном свете она выглядела невероятно. По рукам стекала чужая кровь.

— Он ушел, — сказал я. — Пошли, осмотрим их лагерь.

В это время замычал тот, что лежал с палкой в глазу. Шавур — так, кажется, его звали. Он очнулся. Я подошёл, схватил его за ворот, встряхнул. Тот дрожал, держась за окровавленный глаз.

— Кто вы такие? — спросил я. — Что за пленница была у вас?

— Это всё Гирис… — заскулил он. — Я не виноват… это всё Гирис… Он хотел продать морникам двух девок… Я только сопровождал! Я… я не знал, что он везёт их морникам! Клянусь!

От страха и боли он едва соображал. Второй глаз у него тоже был залит кровью, и он, кажется, не понимал, кто его допрашивает и что будет дальше.

Вжих! Меч вспорол воздух, и наполовину перерубленная голова Шавура откинулась в сторону, обнажив шейные позвонки. Тело обмякло и припало в траву.

Ингрис опустила меч, с которого теперь снова капала кровь. Она только что убила пленника.

— Я ещё не расспросил толком, — недовольно проговорил я. — Зачем ты его прикончила?

— Из-за таких, как он, — зло процедила она, — я и попала в рабство. Я была свободной женщиной. А потом… уже никто не слушал, кто я и почему там оказалась.

Она вытерла клинок о траву.

— Помогите! Помогите! — раздался женский крик из лагеря.

— О боги, — воскликнул Рувен. — Там ещё кто-то есть!

— Ну да, — сказал я. — Этот одноглазый говорил: у них две девицы в плену. И если б мы поспрошали ещё…

— Почему-то у той, что убежала, мне будто бы лицо её знакомо, — проговорил старик.

— Как ты мог видеть её лицо, если мы видели её только со спины? — спросил я.

— Ну… Эльдорн… ну… стать, фигура, походка — как хочешь назови, но я не впервые её нынче видел!

— Мне тоже показалось, — сказал я. — Жутко знакома.

— Надо спросить у той, что осталась в лагере, — сказала Ингрис, и голос её звучал всё твёрже. — Что за девушка и почему она так была спокойна.

Будто, убив Шавура, она отомстила и за себя саму. Или лишь положила начало мести…

Мы собрали оружие убитых и двинулись в сторону мерцающего сквозь деревья костра. Оттуда доносились грудные, тянущиеся женские вопли.

— Да что ж она блажит так… — поморщился Рувен, затыкая уши. — Мочи нет слушать. Никакого желания такую спасать. Сам бы убил!

Пробравшись сквозь заросли, мы вышли на небольшую поляну, где в тусклом свете костра угадывались медвежьи шкуры, расстеленные на земле, и стояла повозка с нагромождёнными тюками, а рядом — несколько лошадей, привязанных к деревьям.

Противный гундосый голос, который мы слышали всю дорогу, доносился именно из этой повозки. Я подошёл, сдёрнул верхние тюки, и нас обдало запахом нечесанной овечьей шерсти, набитой в мешки. На дне повозки лежала пышная, круглолицая девушка, туго связанная по рукам и ногам, растрёпанная, чумазая, с выпученными глазами и раскрасневшимися пухлыми щеками.

— О боги… скорей развяжите меня, пожалуйста, прошу! — завопила она так, что у меня зазвенело в ушах. — Пока они не вернулись!

— Успокойся, — сказал я. — Кричишь, как болотная зяблица. Разбойники не вернутся. Но если продолжишь вопить, быть может, сбегутся другие.

— Не дрожи, юная дева… Мы убили всех разбойников! — гордо заявил Рувен, по-хозяйски опершись на посох.

— Вы? Ой, освободите же меня! Ну пожалуйста!

Развязывать толстушку я доверил Рувену — старик был падок на женские благодарности и уже сиял, будто его произвели в архонты Империи. На Ингрис стариково обхаживание действовало примерно как соль на свежую рану. Вот и переметнулся колдун на свеженькую.

Ингрис скрестила руки на груди, едва заметно закатив глаза, и наблюдала, а Рувен хлопотал возле пленницы.

— Ты была не одна, — сказала тем временем Ингрис. — С тобой была ещё одна девушка. Кто она?

— Ой, да, была… — заохала толстушка. — Они утащили её в кусты. Бедная Марика… ой, бедная Марика… Это я виновата! Я сказала, что она заразная… ну, потому что вы бы видели, что сталось с её лицом… я испугалась, вот и брякнула… Они посадили её к дереву, а потом тот рыжий, мерзкий, беззубый, уволок её в лес. И все.

— Мы видели, — сказал я. — Значит… Марика? Так её зовут?

— Марика, — кивнула толстушка.

— Она убила этого рыжего и убежала, — добавил я.

— Как — убила⁈ Как — убежала⁈ — девушка округлила глаза. — Да она же квелая, что пожухлая травина после града! Она ведро воды не поднимет! Как она могла его убить и убежать? Не-е, благостины спасители, не может того быть…

— Вот это мы и хотели бы у тебя спросить, — заметил Рувен. — Кстати… тебя как зовут?

— Лунта, — смущённо пробормотала толстушка, глянув то на меня, то на старика, будто выбирая, кто из нас более похож на её спасителя и будущего суженого.

И что-то в её взгляде подсказывало: надеялась она вовсе не на старика.

— Меня зовут колдун Рувен, — с важностью объявил старик, расправляя плечи так, будто перед ним стояла целая толпа адептов. — А это Эльдорн… победи… — он осёкся, вспомнив, что лучше не кричать сейчас о славе. — Просто Эльдорн. И наша спутница Ингрис.

— Вы же меня не бросите? — жалобно протянула Лунта. — Куда вы идёте?

— Для начала расскажи-ка нам о своей подруге, — сказал я.

— Да что о ней рассказывать… — Лунта фыркнула. — Она имперская служанка. Заносчивая, дерзкая, кожа белая, как на мраморной заднице статуи в императорском фонтане.

— Императорская служанка? — скептически поморщился Рувен. — И как же такая оказалась в лапах разбойников?

— Очень просто, — вздохнула Лунта. — Они отлавливают в городе девушек, молодых, да покрасивее. Уж и не знаю, зачем они меня схватили. Я не слишком молода, просто красива… Потом продают их морникам. А потом… — она понизила голос, — потом их больше никто никогда не видит. Это я слышала от их главаря. У того, что с белой проплешиной в бороде. Ух… страшный человек.

Она опять покачала головой и вскинула испуганный взгляд сначала на меня, потом на Рувена.

— Можешь его больше не бояться, — с достоинством произнёс старик. — Мы отправили его во власть Стылого Бога.

— Какой ты смелый, Рувен… — восхищённо протянула Лунта.

Старик погладил бороду.

— Лунта, — сказал я, — скажи, а ты не замечала за своей спутницей ничего странного? Раз ты говоришь, что она заболела… как же это поняли? Может, кашляла она?

— Так у неё… сетка синяя пошла! — воскликнула девушка. — Прямо по коже, как корни дерева! Я испугалась, думала, заразная…

Рувен кашлянул.

— Синяя сетка… Эльдорн, это же знак печати тёмного мага! Помнишь Нура? Когда он на тебя напал? У него была та же сетка, когда он пытался зарезать тебя ножом… там, в житовнице рабов в Стене…

— Рабов? — ахнула Лунта. — Так ты был рабом?

— Не твоё дело, — сухо сказал я.

Рувен почесал бороду, глаза его забегали.

— Получается… что её околдовали. Так вот откуда у неё сила. Она ведь без оружия рыжего уложила.

— И самое интересное, — тихо сказал я, — что, скорее всего, её околдовал тот же чёрный маг, который зачаровал Нура, когда тот пытался убить меня.

— Ну-у-у, вот так новости! А разве чёрная магия существует? — пробормотала Лунта, почесав щёку. — Раз уж разговор такой пошёл… признаюсь. Я у той Марики брошь стянула. Брошь! Ну… подумала, безделушка, раз уж девушка такая вся породистая. Разбойники брошь не взяли, потому что подумали, что барахло: ни золота, ни драгоценных камней, серый камешек, блеклый, неприметный. А я тут поразмыслила, а вдруг это не простая брошь? А вдруг Марика ведьма? Вдруг это её артефакт? Это ж мне тогда….

Ещё помявшись, она выудила брошь и показала нам.

— Странная она, эта брошь… посмотрите сами.

— И как ты умудрилась снять её у девушки, у тебя же руки связаны были? — удивился Рувен.

— Так мы сначала в подвале томились, — отмахнулась Лунта. — Она спала, а я — цап, и в карман. Она даже не хватилась ее. Больно она ей нужна.

Старик взял брошь, и мы тоже взглянули. С первого взгляда — блеклая, серая, непримечательная. Но стоило присмотреться, как глаза Рувена выкатились от удивления.

— Поглоти меня пучина… это же салданит! — воскликнул он.

— Что? — встрепенулась Лунта. — Дорогая, значит? Да?

— Она… бесценна! — процедил колдун.

Толстушка протянула руку, чтобы вернуть находку себе, но Рувен щёлкнул ее по пальцам и спрятал брошь в кулак.

— Где ты её взяла? Говори!

— Да у Марики же! У служанки императрицы… — Лунта заморгала, осознавая, что сказала лишнее.

— Не ври, — прошипел Рувен. — Это императорский знак. Такая брошь принадлежит только членам семьи императора. Женщинам. А их всего две — принцесса Мариэль и императрица Кассилия.

— Это… правда императорская? — выдохнула Лунта. — Ой, дура… зачем же я вам её показала⁈

Она хлопнула себя по губам и отвернулась, будто пытаясь затолкать слова обратно.

— Возможно, служанка просто украла её во дворце, — тихо сказала Ингрис.

Я взял брошь, взвесил на ладони. Металл казался странно тёплым, будто его только что чем-то нагрели.

— И чем же ценен этот камень? — спросил я старика, вертя брошь.

Рувен тяжело вздохнул:

— Салдонит — редчайший минерал, защищающий от чёрной магии. Тот, кто его носит, считается недосягаемым для гиблых чар, хотя, возможно, это лишь половина правды, потому что сила салдонита капризна и подчиняется только тем, в чьих жилах течёт кровь древних родов. Этот камень встречается исключительно в артефактах и украшениях императорской семьи, и нигде больше.

— Откуда ты это знаешь, старик?

— Да разве вы забыли, друзья? Я алхимик. Я много лет пытался создать салдонит из песка, из соли, из пепла, из чего только не пытался. Этот камень дороже золота, дороже алмазов, дороже любого самоцвета. У меня не вышло, но знания-то, — он постучал пальцем себе по голове, — остались.

Мы переглянулись, и тут Лунта вдруг проговорила то, о чем мы и так уже догадывались:

— Слушайте, а что если Марика и есть принцесса?

Рувен фыркнул:

— Ха-ха! Ну и фантазия у тебя, девочка.

— А что? — Лунта насупилась. — Она странная. Сказала, что служанка, а я видела её пальчики… без мозолей, без грязи, гладкие. Ручки белые, ногти, что жемчужинки. Такая не могла работать прислугой — ей самой прислуга нужна. Я звала её Марикой, а она будто и не слышит, отвлекалась только потом, словно ей сначала надо вспомнить, как её зовут.

— Ну так ты же видела её лицо, — сказал я. — Принцесса или нет?

— А я откуда знаю, как выглядит принцесса? — искренне удивилась толстушка. — Я что, во дворец хожу?

— Точно! — Рувен звонко хлопнул себя по лбу. — Эльдорн, слышишь? Девчонка права! А я-то думал, что она мне показалась знакомой… там, в лесу… это же Мариэль!

Я замер.

Внутри будто что-то щёлкнуло.

Я прокрутил в памяти те редкие моменты, когда видел принцессу на арене: два раза в жизни, мельком, в окружении охраны, в блеске драгоценностей, под тенью шёлковых шатров. Но ведь и вправду эти смутные образы как-то странно совпадали с тем, как в лесу двигалась девушка, когда она вскочила со связанными ногами и вонзила палку в глаз рыжему, как её силуэт мелькнул на фоне луны.

Но…

Я не мог сказать точно. Я видел её только со спины, вполоборота, в слабом свете.

Но даже тогда… даже в ту секунду, когда она исчезла в темноте, мне показалось, что я видел ее раньше. И теперь я все больше убеждался, что видел принцессу… Босую, связанную, ночью, в лесу. Невероятно, но это так.

— Отдайте мне брошь, — Лунта протянула руки к Рувену. — Когда встречу Марику… Мариэль… я сама… я отдам. Клянусь… Ну?

— Как ты её встретишь? — ухмыльнулся старик, не разжимая кулака. — И куда она вообще могла пойти? Тут сплошной лес… Ты эти места знаешь?

Лунта закивала.

— Ну… слышала про эти места. И раньше за грибами ходила. Но тут ничего нет. Дальше топи, болота. — Она махнула рукой в сторону чёрной чащи, туда, куда ушла та загадочная девушка. — Гиблое место. Там нет хода.

— Девушка пошла туда, — сказал Рувен.

— Ой! Ну беда! Если она пошла туда… ей конец.

— Почему? — спросил я.

— Да потому что там трясина! Болото затягивает, — Лунта осеклась, всплеснула руками. — Ой, мама… это что же выходит… я самой принцессе волосы выдирала… и лицо царапала… Ох, что же я творила… Пресвятые боги… Вы должны её спасти! Мне надо повиниться… и брошь…

— Больно надо, — прошипела Ингрис. — Император, империя и вся их семейка — нам враги.

— Погоди, погоди… — задумчиво протянул Рувен, прищурившись. — Если она действительно принцесса… мы можем захватить её. У нас будет заложник. Нас никто тронуть не посмеет, пока она у нас. Это ж какая страховка! Можно на неё обменяться или отдать за хороший выкуп и потом убраться из империи. Уйти на окраины… хоть за океан…

Теперь и у Ингрис глаза вспыхнули.

— Мы можем получить за нее выкуп, — повторила она. — И навсегда уйти в другие земли.

— В таком случае мы станем врагами императора. — сказал я, — Придётся скрываться всю жизнь.

— Эльдорн, — вздохнул Рувен, — да мы уже враги императора. Уже скрываемся. Только бедные. А так хоть будут денежки на пропитание. На хижину на краю мира у моря… — старик мечтательно прикрыл глаза. — Будем каждый день есть жареную грудинку, запивать добрым элем и ни о чем не беспокоиться.

Я бросил на старика внимательный взгляд.

— Решено, — не стал я больше ждать. — Пойдём посмотрим, что там за принцесса.

— Ой, а можно я вас здесь подожду? — насупилась Лунта, косясь в сторону тёмного провала между деревьями. — Я боюсь топей. И там… там ещё живут болотные глотницы…

— Эти змеи, насколько я знаю, не ядовитые, — заверил её Рувен, — в отличие от пещерных глотниц.

— Да, — вздохнула толстушка, — но зато они такие огромные, что могут проглотить целиком оленя.

Она вцепилась пальцами в пуговицу на сарафане, глядя на нас умоляюще.

— Вы же… вы же сюда вернётесь? Обещаете меня не бросить?

— Вернёмся, — сказал я. — Следи за лагерем. За лошадьми. Поддерживай огонь.

— А может, кто-то из вас со мной останется? Мне страшновато…

— Я могу… — начал было Рувен.

— Нет, — перебил я. — Ты идёшь с нами. Ты разбираешься в салдоните, в этой чёрной магии, в… чем там ещё, бес тебя разберёт. А вдруг это вообще не принцесса, а ведьма? Ты нам тогда и расскажешь, как с ней справиться.

— Я всего лишь алхимик! — возмутился было старик. — Не боевой маг!

— Пойдёшь с нами. И точка.

Старик тяжело вздохнул, но подчинился.

Мы двинулись в лес, постепенно спускаясь в низину, туда, где скрылась девушка, назвавшаяся Марикой носившая императорскую брошь из салдонита. Если она — действительно Мариэль, то оставалось понять, как она попала к чёрным торговцам людьми и почему двигалась так, будто была одержима.

Факелы, взятые из лагеря, освещали путь. Огни дрожали на ветках, тянули за собой длинные тени, а мы шаг за шагом шли по следу: тут сломанная веточка, там примятая трава, дальше раздавленный цветок. Странно было то, что беглянка, убив наёмника, не выбрала тропу, а пошла напролом, ломая кусты грудью, словно бы и вовсе не разбирая дороги. И это наводило на мысль, что Рувен мог быть прав: на неё наложили чары, и она двигалась, ведомая чужой волей.

Под ногами трава стала мокрой, щиколотки холодила сырость. Становилось все более влажно, мы входили в низину.

Потянуло тиной и тяжелым болотным дыханием.

— Эльдорн… — прошептал старик, — а ты когда-нибудь видел болотную глотницу?

— Нет. В моих землях крупные змеи не водятся, — ответил я.

— А ты, Ингрис? — Рувен повернулся к девушке.

— Нет. Не видела.

— Я вот тоже не видел, — буркнул Рувен, — И дай боги, чтобы и не увидел. Вы слышали, что сказала Лунта? Она может проглотить оленя целиком.

— Слушай, Рувен, — сказал я, — всё это россказни. Не бывает таких огромных змей. Ты что, боишься?

— Кто боится⁈ — возмутился колдун. — Рувен не боится! Да я ещё не такие болота проходил, когда тебя, варвар, даже в чреслах матери не было…

Он расправил плечи, выпрямился, но в голосе его всё равно угадывалась дрожь. Ночные звуки, запахи тины и почти полная темнота действовали на него, будто тяжелые цепи на руках и ногах, подтачивали уверенность.

Мы спустились еще ниже. Местность менялась на глазах. Густые заросли выглядели могильно-серыми и мертвыми, без листочка зелени, будто над болотом висело проклятие. Под ногами захлюпала жижа. След девушки оборвался на краю топи, которая раскинулась перед нами вонючим перешейком.

— Ну и что теперь? — нахмурилась Ингрис. — Куда дальше?

Факелы трещали все тише, сами собою гасли от влажного дыхания болота. Тьма опускалась плотным полотном.

— Всё, конец пути! — обрадованно выдохнул Рувен. — Давайте назад, друзья! Нам бы дорогу обратно найти, а то заблудимся! Нету тут никакой принцессы! И глотницы тут никакой нет! Тут вообще ничего…

И тут воздух разорвал визг. А затем душераздирающий крик.

— Помогите!

Женский крик, такой отчаянный, что даже кваканье жаб прервалось.

— Там! — крикнул я. — Скорее!

Мы бросились вперёд, на звук. Пробежали и вырвались на небольшое открытое пространство, где перед нами раскинулась топь, широкая, как чёрный зев великана.

Туда мог сунуться только глупец. Или… принцесса, решившая, что болотная жижа — всего лишь лужа по щиколотку, и пройти её можно с шестом в руках.

Свет факелов выхватил её из темноты.

Девушка увязла по пояс и отчаянно цеплялась за длинный шест, но трясина тянула её всё глубже. Чумазая, облепленная зелёной тиной — даже волосы слиплись, лица было не разобрать вовсе.

Но не это было самым страшным. По болотной жижe величественно, почти беззвучно скользила огромная змея. Настолько огромная, что в первый миг я решил, что это коряга, старый ствол дерева-исполина — пока она не подняла голову. Я не мог оценить её длину: болото скрывало половину тела, но одно я понял сразу — Лунта не врала. Такая глотница действительно могла запросто проглотить оленя.

— Помогите! — отчаянно выкрикнула девушка, барахтаясь в трясине, как муха в паутине.

Змея поднялась над ней, изгибаясь. Пасть раскрылась, блеснули длинные изогнутые клыки, глотка раздвинулась шире. Она опускалась медленно, как охотник, смакующий миг смерти добычи. Ещё секунда — и её плотоядная пасть сомкнулась бы на девичьей шее.

Топор, что я прихватил в лагере наёмников, был никуда не годен для боя: тупое лезвие, зазубрины, дерево рассохлось — дровокол, а не оружие. Но он был мне роднее меча, и в руках лежал привычно.

— Эй! — крикнул я, но змея не реагировала. Она была полностью сосредоточена на жертве.

Я прицелился, вдохнул и метнул топор.

Он закрутился, свистнул, черным кругом ушёл вперёд и со всего маху врезался в голову глотницы.

Удар вышел отменный, но тупое лезвие не пробило броню её чешуи. Ее покров был крепче щита. Зато сила броска оказалась такой, что голову змеи отбросило в сторону, она взвилась в воздухе и тут же свернулась клубком, на миг забыв про жертву.

— Эй! Я здесь! — крикнул я.

Тварь очухалась и ринулась на меня.

Её рывок был резким, как выброс молнии из темного неба. Я едва успел отпрянуть за колючую поросль, и чешуйчатый хвост прошёл там, где мгновение назад стоял я.

— Эй, ты! — крикнула Ингрис, увидев, что глотница сворачивает ко мне, пытается достать, а я укрываюсь за колючками. — Иди сюда!

Валессарийка била наконечником копья по болотной жиже, плашмя, поднимая брызги и шум. Громкие хлопки привлекли внимание твари, и та, сделав круг, резко изменила направление, устремившись к воительнице.

— Уходи! — крикнул я, вырываясь из кустов.

Но Ингрис встретила тварь отважно: она пригнулась, чтобы глотница подумала, что шумное крикливое создание — куда ближе и ниже, и, когда чудовище изогнулось и рванулось вперёд, резко выпрямилась и сама шагнула навстречу, коротким выпадом вгоняя наконечник копья под челюсть. Раздался сухой треск — змея дёрнула головой, переломив древко как тонкую веточку, и в тот же миг ударила хвостом. Ингрис отбросило в сторону, она перекатилась по грязи, и тело её обмякло, а сознание покинуло её сразу.

Рувен, побелевший от ужаса, кинулся к воительнице, ухватил её под плечи и поволок прочь, в заросли, подальше от топи. Змея, скользнув по кругу, развернулась всем тяжёлым, скользким телом и неторопливо, будто наслаждаясь преследованием, поползла следом. Старик дрожал от страха, но не бросал Ингрис, только тяжело сопел и едва слышно бормотал молитвы всем богам, каких знал.

Я бросился на помощь. В тот миг, когда глотница открыла пасть и почти сомкнула клыки на бесчувственном теле воительницы, я ухватил её за хвост и изо всех сил дёрнул назад. Змея сорвалась, застопорилась, захлопнула пасть в пустоте и тут же взвилась, ударяя хвостом, словно гигантским хлыстом, пытаясь сбросить меня. Я же вцепился мёртвой хваткой и не отпускал.

Старик тем временем утащил Ингрис за кусты. Глотница повернула ко мне голову, блеснула глазами-углями, дёрнула хвостом ещё раз, и на этом рывке мои онемевшие пальцы разжались.

Тварь сорвалась с места, и сейчас мгновение решало всё.

Из оружия у меня на поясе оставался только короткий кинжал, который против такой твари был бесполезен. Змея двинулась на меня без промедления, стремительно и яростно, будто сама трясина толкала её вперёд. Она раскрыла пасть так широко, что туда мог бы войти не только олень, но и бык. Челюстные суставы у этой гадины раздвигались невероятно.

Я сгруппировался, и в миг, когда пасть почти сомкнулась, сам прыгнул ей навстречу, оттолкнувшись ногами, чтобы миновать клыки и не напороться на них. Со стороны это выглядело так, будто я оцепенел от ужаса и позволил ей проглотить себя без сопротивления, но в голове уже созрел план: попасть в чрево, где нет защитной чешуи, и разорвать её изнутри.

Меня втянуло внутрь скользким, тяжелым толчком, вокруг захлопнулись мясистые кольца глотки, и сразу стало трудно дышать, сквозь толщу живой плоти я всё равно слышал приглушённые стоны Рувена и крик оклемавшейся Ингрис, видел перед мысленным взором, как змея, сытая моей тушей, но не насытившая свою кровожадность, снова разворачивается к ним, готовясь к новому броску. Она не оставляет живых, если уж решила убить, и потому я понимал, что времени остаётся мало.

Тьма сомкнулась. Пасть твари уже тянулось к старому колдуну и к воительнице, когда тварь вдруг дёрнулась так, будто кто-то ударил её молотом. Её выгнуло, она мотнула головой, начала крутиться, будто пытаясь укусить саму себя. Ещё один дергающий спазм — это я начал работать клинком.

Влажная мясистая ткань изнутри оказалась куда мягче, чем толстые щитки снаружи. Я рвал и вспарывал ее, продавливал лезвием, чувствуя, как вокруг меня содрогаются тяжёлые мышцы. Она в ответ давила меня сильными кольцами, но я знал, что не сдамся. Ещё усилие, и кинжал прорезал внутренний слой кожи: теплая жёлтая жижа хлынула наружу, смешалась с кровью.

Я сделал ещё одно движение — вбок, вниз, силой плеча. Упёрся ладонями в скользкие края раны, развёл их в стороны и, цепляясь ногами за внутренние складки, выполз наружу в тягучую, ночь болота, как рождающийся из кошмара человек.

А змея была мертва.

— Эльдорн! — вскрикнул Рувен, едва я выбрался наружу. — Ты жив! О боги… ты её убил!

Он, конечно, отшатнулся, глядя на меня — весь в крови, в жёлтой жижe, будто я вылупился из змеиного яйца.

— Фу… — буркнул он, морщась. — Ты похож на только что родившегося змеёныша. Мерзость редкостная, Эльдорн, но я чертовски рад тебя видеть живым.

Желудочный сок болотной глотницы и правда способен прожечь кожу. Пробыв внутри недолго, я уже чувствовал, как на руках и на плечах пылают ожоги. Поэтому я первым делом бросился в болотную жижу, ту самую, что казалась смертоносной минуту назад. Нырнул с головой, смыл с себя слизь и вязкую кислоту, и поскорее вынырнул, отплёвываясь и глотая свежий воздух.

А тем временем старик Рувен, вытянув посох вперед, ухитрился с гиканьем подцепить и вытащить из трясины чумазую девушку. Она была вся в тине, в грязи, мокрая до нитки.

— Спасибо… — прошептала она, вытирая лицо листьями лопушника. — Спасибо вам.

Я взглянул на неё. Вблизи, в отблеске наших факелов, без пелены тины на лице, я узнал её.

Перед нами была принцесса Мариэль, дочь императора Лестера.

Сейчас она вовсе не была похожа на королевскую особу: зелёная от тины, с липкими спутанными волосами, в грязи по грудь… впрочем, я сам выглядел ничуть не лучше. Рувен тоже узнал её и, хватаясь за посох, воскликнул с почтением, которого никто не ожидал услышать средь ночных болот:

— Приветствуем вас, ваше благостинейшество, принцесса Мариэль Сорнель!

Он умело поклонился. Девушка вздрогнула. Было заметно, что она, хоть и рада спастись, сильно раздосадована тем, что ее тайна открыта, и мы знаем, кто она такая.

— Вы… вы знаете, кто я? — прошептала она, окидывая нас всех неспокойным взором.

— Меня зовут Рувен, — гордо ответил старик. — От моего взора ничто не может скрыться, я сразу вас узнал… Принцесса, я представлю вам всех. Это Ингрис. А это Эльдорн, победитель Схорна…

Принцесса вздрогнула снова. Она внимательно пригляделась к моему измазанному лицу, к слипшимся прядям, к зелёным разводам на коже — я сам бы себя не узнал, окажись на её месте, но она всё же узнала.

— Это… вы? — выдохнула она, и в голосе её прозвучало неподдельное изумление. — Это вы убили чудовище на арене?

— Это был он, — не забыл вставить слово Рувен.

— Тут, в лесу, — сказал я, — можно, думаю, обойтись без церемоний и титулов. Зови нас на «ты», принцесса, и мы так же будем… Все же не склоняю голову перед благостинами, ведь меня все называют варваром. А что касается императорских титулов — тут еще личное… ведь твоя матушка, как мне известно, очень желала мне смерти и делала все возможное для этого.

— Прости… Я знаю… Это ужасно… — тихо проговорила Мариэль. — Я была против этого. Мать поступила неправильно. Я… я осуждаю её.

Она дрожала, то ли от холода, то ли от того, что впервые сказала подобные слова вслух.

— Как ты здесь оказалась?

— Я сбежала из дворца… и попала к разбойникам. Их лагерь не так далеко… они могут преследовать меня. Прошу, помогите…

— Разбойники уже мертвы, — сухо сказала Ингрис, окидывая принцессу внимательным и крайне недовольным взглядом.

— Мы отправили их в царство забвения, — добавил Рувен гордо. — Можете их не опасаться…

— О, как же мне повезло… — выдохнула Мариэль. — Вы спасли меня дважды… от них и… от этой твари. От огромной, хм-м-м… Кто это вообще был?

Она смотрела на нас с вопросом.

— Змея, — пожал плечами я.

— Но такого размера змеи разве бывают? Скорее уж, дракон без лап и без крыльев.

— Лунта сказала, болотная глотница, — добавил Рувен.

— Лунта… как она? Она жива? — пробормотала принцесса. — Несносная, болтливая и дерзкая девчонка, но я к ней привязалась за эти дни…

— Жива, еще как жива, и не замолкает, — сказал я, оттирая с лица болотную жижу.

Мы тем временем уже вернулись в лагерь разбойников. На лице толстушки промелькнуло облегчение, когда она увидела, что принцесса жива. Она даже было бросилась ее обнять, но остановилась в шаге, брезгливо морщась:

— Фу, Марика! От тебе несет, как от злачного тарктира. И… я хотела… да что там… прости за все! Ты ведь не Марика, да?

Мариэль кивнула Лунте, и та всё-таки накинулась на неё с объятиями, которые принцесса выдержала стоически. Пока девушки болтали, я уже думал о другом: мне требовалось смыть с себя тину, кровь, болотную слизь, которая раздражала кожу и воняла так, что разило за версту. Никакой охоты в таком виде.

— Я видел ручей, — сказал Рувен, угадав мои желания. — Он, конечно, тут мелкий, но если идти вдоль русла, то непременно найдётся подходящее место. Возьми принцессу, и сходите омойтесь.

При этом колдун подмигнул с хитростью старого лиса, а Ингрис, уловив это, еле слышно фыркнула и зло глянула сначала на него, а потом и на принцессу. Сжала сильными пальцами древко копья.

Для купания ручей и вправду подошёл. Стоило немного пройти вдоль русла, и мы набрели на затон с глубиной по пояс, с чистым течением. Мы решили остановиться здесь.

Мариэль спустилась в воду первой, ступила осторожно, втянув воздух сквозь зубы, потому что вода была холодной. Она стала отполаскивать платье прямо на себе, теребя подол, пытаясь оттереть тину.

— Ты так и будешь мыться в одежде? — усмехнулся я, держа факел.

Она обернулась, залившись краской.

— Ну… тогда, может, ты уйдёшь?

Я пожал плечами и сделал несколько шагов прочь, но она вдруг вскрикнула:

— Постой, Эльдорн! Вернись… мне страшно.

Я подошёл ближе и остановился, не заходя в воду.

— Так мне уйти или остаться?

Она замялась, сжала губы, лицо стало ещё краснее.

— Останься… но отвернись.

— Хорошо.

Я отвернулся. Слышал, как она торопливо шуршит одеждой, снимая и ее принимаясь полоскать в затоне.

— Только не вздумай поворачиваться, — проговорила она.

— Что? — переспросил я, чуть повернув голову. — Не слышу.

— Ай! — вскрикнула она, прикрывая руками грудь, приседая в воде так низко, будто хотела исчезнуть совсем. — Я же сказала — не поворачиваться!

— А, ну так говори громче, — усмехнулся я и снова отвернулся.

— И не поворачивайся больше! — выкрикнула она уже куда громче, чтобы я точно услышал.

— Ты что так орёшь? — ответил я. — Я хоть и варвар, но не глухой.

Она фыркнула, и было слышно, как плеснула ладонью по воде.

— Вдруг опять скажешь, что не слышал!

— Мойтесь, принцесса, мойтесь. Нас там уже заждались.

Вода плескала, Мариэль стирала платье, оттирала волосы. Когда, наконец, вышла на берег, надев всё ту же мокрую одежду, лунный свет блеснул на её светлой коже, отразившись, будто от полированного серебра.

Она уже не напоминала чумазую замарашку, которую мы вытащили из трясины. Передо мной стояла красивая, статная девушка. Хотя и упрямая, капризная, в чём-то манерная, но, в отличие от своей матери, человечная, это видно. И я поймал себя на мысли, что смотрю на неё дольше, чем следовало бы.

Я проводил принцессу в лагерь, она тут же уселась ближе к пылающему костру, вытянув озябшие после ночного купания к огню руки. А я отправился обратно к ручью, смыть остатки тины и жёлтой слизи.

А когда вернулся, у костра разгорелся спор.

Мариэль сидела прямая, как стрела, подбородок вскинут, глаза горели негодованием.

— Я принцесса, — заявляла она с нажимом, — и я приказываю вам отвезти меня в Хароград!

— Простите, ваше благостинейшество, — вежливо, но с нескрываемой издёвкой улыбнулся Рувен, — но вы не можете нам приказывать. Мы не ваши кромники, а в наши планы и вовсе не входило никого никуда сопровождать. Мы вообще-то собирались вас спасти… и попросить за вас… э-э… выкуп.

— Выкуп? — вскочила Мариэль, будто ее снова облили ледяной грязной водой. — Это мерзко! Это низко!

— Ха! — фыркнула Ингрис. — Да ведь мы и считаемся низкими людьми! Беглыми, дикими! Да только как это вышло, позволь спросить? Твои родители объявили нас преступниками, хотят нас убить, а мы без единого медяка за душой, скитаемся. Ты стала нашим шансом на выживание. Не мы начали эту войну, принцесса.

— Я… ещё поговорю с родителями, — уверенно проговорила Мариэль. — Они изменят решение, когда узнают, что вы спасли меня. Но умоляю — отвезите меня в Хароград. Я сбежала из дома. Я хорошо вознагражу вас.

— Чем? — раздражённо переспросила Ингрис. — У тебя ничего нет.

— Есть! — воскликнула принцесса. — У меня есть драгоценности. Много. Я взяла их с собой из покоев, но разбойники забрали. И теперь, если обыскать их мешки, вы их найдёте.

Не успела она договорить, а Рувен уже носился вокруг брошенных вещей и дорожных мешков наемников, рывком открывал их, перебирал содержимое, отбрасывал ненужное в сторону, пока не вытащил увесистый кожаный мешочек. Он потряс его и услышал характерный звон.

— Ага! Ого… — протянул он, поднося мешок к костру. Развязал и растянул горловину. — Да тут целое состояние.

— Это мои деньги, — заявила Мариэль. — Но они станут вашими, если выполните мою просьбу.

— Просьбу? — продолжала негодовать Ингрис. — Это звучит как приказ.

— За деньги я могу приказывать, — сказала Мариэль, уже спокойнее. — Это лишь часть. Остальное у тётушки в Харограде. Доставьте меня туда — и будете свободны. И вознаграждены.

Рувен выпятил грудь, поднял подбородок и громко заявил:

— Нет. Никуда мы тебя доставлять не будем. Мы и так тебя спасли, а эти драгоценности — награда за твоё спасение. Мы их и так заберем. Прости, ваше благостинейшиство, но так будет справедливо.

— Что? Вы что же, выходит… хотите меня ограбить⁈ — возмутилась Мариэль.

— Тебя уже ограбили, — холодно сказала Ингрис. — Те наемники… А мы просто отняли награбленное у разбойников. Это не грабёж, а… тьфу ты.

Кажется, Ингрис сама запуталась в том, как объяснить себе и другим эти правила большой дороги. Но надолго не сбилась, добавила:

— Не знаю как назвать, но это не грабеж, а, скорее, добыча. Наша добыча.

— Эльдорн, скажи, пожалуйста, им! — не выдержала принцесса и просяще уставилась на меня. — Скажи, что это грабёж! И отведи меня в Хароград! Твои несносные друзья не понимают, с кем разговаривают! У них нет ни этикета, ни такта!

— Ах, несносные! — передразнил её Рувен, закатив глаза. — Ну всё, ваше благостинейшество, теперь уж точно решили: никуда мы вас доставлять не будем. Вот лошадь — садитесь и езжайте, куда хотите.

— Как! Как же вы так! Я же одна погибну! — возмутилась она, сжав кулачки и даже притопнув ножкой.

— Тихо, — сказал я. — Прекратили спор.

Я сел ближе к огню, посмотрел на каждого по очереди.

— Сделаем так: мы доставим принцессу в Вельград, отдадим её стражникам у ворот так, чтобы нас самих не схватили. Убедимся, что она в безопасности. Только после этого уйдём. А драгоценности… заберём. Это будет наша награда. И за спасение, и за то, что возвращаем её домой.

— Не хочу я в Вельград! — вскинулась Мариэль. — Я же сказала, мне нужно в Хароград!

— Эльдорн, ну и ты туда же… — проворчала Ингрис.

— Ваше благостинейшество, — улыбнулся я, — нам прежде всего нужно думать о своих жизнях. За нами идёт погоня, имперские волки идут по следу, нас хотят уничтожить. Нам нужны деньги, чтобы путешествовать и прятаться. Но если мы просто бросим тебя в лесу, это действительно будет несправедливо. А я хочу, чтобы совесть перед богами была чиста. Поэтому мы доставим тебя в Вельград и уйдём. До него близко, ближе, чем до Харограда. Но и драгоценности мы заберём.

— Вы словно бы и не слышите меня! А ведь я говорю вам! Мне нельзя возвращаться в Вельград!

— Это ещё почему? — прищурился Рувен. — Что же там с тобой такое будет?

— Погуляла — и хватит, — буркнула Ингрис.

Принцесса смутилась, покраснела, опустила взгляд.

— Это… не ваше дело. Это вас не касается. Примите как данность то, что говорит принцесса, и не задавайте вопросов. Эльдорн… ты же благороднее их. Хоть и варвар.

— Благородство разные люди понимают по-разному, принцесса, — вздохнул я. — Я сочувствую тебе. Но из двух зол выбираю меньшее. Хароград далеко, дорога людная, торговая. Там нас схватят раньше, чем ты доберёшься до твоей тётушки. Так что, дорогая Мариэль, не обессудь: утром мы отвезём тебя в Вельград.

Принцесса вскочила, упёрла руки в бока и вспыхнула:

— Ты такой же эгоист, как и они! Я ошибалась в тебе, Эльдорн!

Она резко отвернулась, демонстративно направилась к расстеленной медвежьей шкуре, собираясь закончить разговор и улечься спать. Платье на ней уже почти высохло, ведь она все старалась присесть поближе к огню.

Но принцессе не удалось гордо удалиться. Ингрис сделала пакость: незаметно выставила ногу вперед.

— Ай! — вскрикнула Мариэль.

Она, не заметив подножки, упала бы как раз возле меня, но я успел выставить руки вперед, подхватить ее. Почувствовал ее трепещущее, теплое, нежное тело. Она на миг замерла, отдавшись во власть моих рук. Я слышал, как участилось ее дыхание, а потом вдруг она резко дернулась, вскочила и проговорила:

— Не трогай меня, варвар! Да что же это за несносные, грубые, глухие к бедной девушке люди!

Я улыбнулся. За моей спиной фыркнул Рувен и послышалось тихое хихиканье Ингрис.

«Капризная, — подумал я. — Упрямая, как жеребёнок, которого впервые вывели из стойла. Но красивая… Ничего. Мы сделаем всё так, как я решил».

Домик отшельницы-гадалки стоял у края лесной тропы. Черный, неказистый и обросший мхом, будто его не человеческие руки построили, а сама чаща выдавила из земли.

В окнах мерцал свет, а воздух вокруг пах дымом и полынью.

Дир Харса спешился, привязал лошадь. Подошел к двери и постучал. Не дождавшись ответа, потянул ручку. Дверь со скрипом отворилась. Принц вошел внутрь, пригнувшись под балкой.

Внутри царил полумрак. На стенах висели пучки трав, на полках, среди склянок с непонятными жидкостями, белел человеческий череп.

Старуха сидела за круглым столом, на котором беспорядочно были раскиданы костяшки с выжженными на них древними знаками. Она глянула на вошедшего гостя долгим, испытующим прищуром, как будто нагадала его имя ещё до того, как он открыл рот.

— Меня зовут Талий, — соврал Дир. — Погадай мне на будущее. Заплачу столько, сколько скажешь… и ещё столько же сверху, если скажешь правду.

Гадалка кивнула ему на лавку напротив, но взгляд не отрывала — продолжала смотреть на него так, будто видела насквозь.

— Будущее никто не может предсказать достоверно, — проскрипела она. — Я рассказываю настоящее. То настоящее, что скрыто от глаз людей, но существует. Кто знает его — может избежать ошибок будущего. В этом моя сила.

— Тогда расскажи настоящее, — сказал принц и вытащил мешочек с деньгами. Монеты мягко звякнули, но старуха даже не повела бровью.

— Зачем тебе знать? — спросила она. — Ты ведь сам владеешь магией. Я это вижу…

Серебристые глаза Дира сузились.

— Я обычный человек. Не выдумывай.

— Нет, — старуха покачала головой. — На тебе лежит печать тёмного. Ты владеешь силой, но не можешь смотреть вперёд. Тёмные никогда не видят будущее. Именно поэтому ты пришёл ко мне, простой гадалке. Ты сомневаешься. Тебя гложет страх. Что-то мешает твоим намерениям. Я верно говорю?

Она улыбнулась: губы-нитки обнажили беззубый рот.

— Нет. Ты ошиблась, — резко сказал принц и поднялся. — Если я и сомневаюсь, то в твоих способностях. Зря я пришёл.

— Подожди, — проскрипела старуха и одним резким движением руки раскинула кости.

Те покатились по столу. На мгновение свечи дрогнули.

— Вижу, — прошептала она. — То, что ты считаешь мёртвым… живо. Вижу, что это мешает твоим намерениям. Сбивает твой путь. Не даёт тебе идти дальше.

Дир застыл.

— Что ты несёшь? — голос его стал низким и тихим. — Что живо?

Старуха подняла мутные глаза.

— Ты знатного рода, но ты не единственный в своём роду. Тот, от которого ты избавился… много лет назад… Тот, кого ты считал погибшим навсегда… он жив.

— Этого не может быть… — выдохнул принц.

— Может, — сказала старуха и впилась взглядом в его серебристые зрачки. — И он идёт за тобой. Это говорят знаки, это говорят боги. Я лишь передаю их слова, а уж тебе решать, что делать с тем, что услышал. Теперь заплати, как обещал.

— Заплатить? За твои выдумки?

Гость резко вскинул бровь.

— Ты и сам понимаешь: всё, что я сказала — сущая правда, — веско произнесла та. — Он жив…

— Да… да, конечно, — пробормотал Дир, подходя ближе, ошеломлённый услышанным. — Я рассчитаюсь с тобой. Но у меня просьба: пусть никто никогда не узнает о нашем разговоре.

— Да, это и моё правило, — кивнула гадалка. — Все, кому я гадаю, уходят отсюда с тайной. Мои слова остаются между мной и тем, кто пришёл.

— И всё же… — сухо сказал принц. — Я хочу гарантий.

— Я не даю гарантий, — отрезала старуха.

— А я и не прошу, — ответил Дир, и его голос стал твёрдым.

Он мгновенно выхватил кинжал из-под накидки и вогнал его по самую рукоять в сердце гадалки. Та лишь тихо охнула.

— Я никогда ни у кого ничего не прошу, — шепнул Дир, вынимая окровавленный клинок. — Я беру это сам. Теперь ты точно никому ничего не скажешь.

Он вытер кинжал о её платье, подошёл к столу и на мгновение задержал взгляд на раскиданных костях.

— Жив? — прошептал он. — Неужели ты жив, дорогой братец? Что ж… Тебе же хуже. Престол всё равно останется за мной.

Губы его скривились в холодной усмешке. Он взял канделябр, провёл язычками свечей по занавескам, поднёс пламя к ковру. Все вспыхнуло моментально. Он бросил тяжелый канделябр на постель, и домик гадалки занялся огнём, превращаясь в гигантский лесной костер среди глухой ночи.

В отблесках растущего пожара Дир распахнул дверь и вышел наружу, запах дыма смешался с запахом леса. Он вскочил на лошадь, накинул капюшон и шепнул:

— Всё верно ты сказала, старая ведьма. На свою голову сказала правду, но какую правду — которую никто не должен знать…

Лунта сидела у огня тихо, будто старалась стать вовсе невидимой, пока мы с Рувеном спорили о дороге. Вельград был её родиной, и, слушая возмущенные возгласы Мариэль, она то морщила лоб, то сжимала пальцы одной руки другой. Видно, то, что мы решили вернуться в Вельград, немало ее обрадовало, и она беспокоилась, как бы мы не передумали. Возвращаться ещё не слишком далеко, а всё же сидеть в седле или управлять телегой совсем одной — такое явно пугало простушку.

А после легли спать. Первым дежурил я. Через пару часов, как было условлено, я тронул Рувена за плечо, передавая стражу. Он кивнул, встал, подбросил хвороста. А я, едва улёгся на медвежью шкуру, провалился в сон.

Мне снился бой. Передо мной стояло чудовище, похожее на Схорна, только куда мощнее, с плечами шире дома и пастью, усеянной острыми зубами. И были у меня в руках мои топоры. А чудовище казалось мертвым, но почему-то двигалось. Странный сон.

Утро разбудило прохладой и пением птиц. Я приоткрыл глаза и осмотрелся. Странно, почему костер не греет? Было зябко.

Приподнялся на локте, глянул: Рувен благополучно храпел, привалившись к дереву, а костер, который он должен был поддерживать, погас. Вот почему мы все продрогли. Ингрис лежала, пополотнее свернувшись калачиком, укрывшись шкурой. Лунта перебралась в повозку, зарылась в тюки с шерстью.

А Мариэль… Я встал, огляделся. Пространство у повозки пустовало.

Где Мариэль?

Принцессы нигде не было. Можно было бы решить, что она проснулась раньше всех и пошла умыться к ручью, если бы не одно «но». Среди имущества разбойников теперь не хватало одного из мешков с провизией, одной лошади — и самое главное, не было видно мешочка с драгоценностями, который раньше лежал под шкурой у пня, возле часового. Принцесса сбежала, прихватив всё, что могла унести с собой ценного и нужного. Вот плутовка! Нет, я думал, конечно, что она может и так поступить, но всё же наяву случилось это лишь потому, что колдун уснул во время ночного дежурства.

Я подошёл к Рувену и без всяких церемоний пнул его по ноге.

— Доброе утро, старик. Что будешь на завтрак? Кашу с куриными потрошками? Яичницу с жареной вырезкой или похлёбку из форели?

— О, Эльдорн… — пробормотал он, не открывая глаз. — Какие сладкие речи льются из твоих уст. Я бы это сейчас отведал с преогромнейшим удовольствием. А можно мне всё и сразу?

— Нет, конечно! Если бы ты не был моим другом, я бы тебя твоим же посохом прямо сейчас и приласкал, — проворчал я. — Просыпайся. И готовь нам завтрак. Свари бобы да вскипяти чай.

Он проморгался, окончательно приходя в себя.

— Ты что это поутру такой злой, Эльдорн? — буркнул Рувен, поморщившись. — Фу, опять бобы. А ведь ты такие блюда предлагал. Эх, жаль, что у нас нет ничего такого… вкусного.

— Сейчас ты тоже будешь злой, — сказал я. — Мы снова нищие. У нас ничего нет. И принцессы тоже нет.

— Как — нет? — старик окончательно проснулся, рывком поднялся. — А где она?

— Сбежала.

— Как так — сбежала? Куда ей бежать-то? Ты что… она же принцесса. Дамы не бегают в темноте по лесу. Принцессы — тем более.

Однако уверенности в его голосе поубавилось, когда он заметил пустое место под повозкой, где лежали шкуры, на которых засыпала Мариэль, разворошенный пенёк-тайник и отсутствие лошади.

— Значит, она не просто принцесса и не просто дама, — сказал я. — А умелая наездница. И умелая воровка. Хотя быть воровкой нетрудно, когда часовой храпит так, что в Вельграде слышно.

— Ой, прости, Эльдорн… — пробормотал Рувен. — Я уснул. Я так устал за эти дни. Я же старый… ну?

— Что тут случилось? — сердито спросила Ингрис, выглядывая из-под шкуры.

— Да тут оказия приключилась, — почесал бороду старик. — Наша принцессочка… хм, улизнула.

— Нет, я бы сказал иначе, — произнёс я. — Кто-то проворонил эту нашу принцессочку.

— Вот оно что. Я знала, что ей нельзя доверять, — прошипела Ингрис. — И вообще договариваться с ними… Нужно было связать её. По рукам и ногам…

— Ой, что же вы так кричите… дайте поспать, — раздался гундосый голос из повозки.

— Просыпайся, ясно солнце, — пропел Рувен. — Твоя поездка в Вельград под угрозой.

— Как это? — Лунта высунула лохматую голову, с видимым усилием протирая глаза.

— А так, — ответил Рувен. — Твоя подружка улизнула. И нам просто-напросто незачем теперь отправляться в Вельград. Что ж… Баба с возу — и волки сыты.

— Постойте! — взвизгнула Лунта. — Как это — с возу? А как же я? Вы обещали отвезти меня в Вельград! Пожалуйста!

— Ага, — проговорил Рувен, не теряя странного веселья в голосе. — Одна-таки на возу осталась. Причём буквально сидит на повозке, на этих тюках. Ты умеешь ездить верхом, о прекрасная дева? — спросил он толстушку.

— Верхом? — Лунта вскинула руки. — Вот так? — она выставила ногу. — Ну нет, конечно. Везите меня на этой повозке.

— О боги, за что нам всё это? — пробурчала Ингрис.

С утра она была сердита, наверное, замерзла или отлежала бок — но, кажется, именно эта утренняя хмурость мешала ей теперь злиться по-настоящему.

— Мы вывезем тебя на дорогу, — сказал я. — В такое место, откуда уже будет виден город. И оставим там.

— Спасибо, Эльдорн, спасибо! — запричитала толстушка. — Я знала, что ты самый благородный из всех варваров на свете!

Я лишь вздохнул. Что бы я ни делал, меня всё равно называют варваром. Пусть. Если уж носить это имя, то пусть оно означает другое — не дикаря, а силу. Пусть имперцы дрожат от одного только звука. А союзники произносят его с уважением.

Позавтракали наскоро, холодным вяленым мясом. Костёр заново разжигать не стали и бобы не готовили. Рувен нарвал на опушке каких-то трав — правда, не вскипевши, они почти и не дали аромата. Запрягли в повозку лошадей.

Лошадей теперь у нас хватало. Помимо двух угнанных из Вельграда, были ещё кони разбойников. Всех прицепили к повозке: продадим в ближайшем селении. Сами оседлали самых крепких.

Ингрис досталась рыжая кобылка — статная, ухоженная, с коротко подрезанной гривой. Мне — чёрный жеребец, горячий и мощный. А Рувен выбрал пятнистого мерина и заявил, что белёсые отметины на его шкуре прекрасно сочетаются с его собственной сединой.

Тронулись в путь.

В повозку сложили вещи наёмников — нехитрые пожитки, которые можно было тоже продать. Пусть за бросовую цену, но лучше так, чем выбросить. И уж точно лучше, чем остаться с пустыми руками. Там были инструменты, немного одежды, походные плащи, пара шкатулок с безделушками. Денег почти не оказалось. Всего — пять золотых солидов, двенадцать серебряных да горсть медяков.

Зато у наемников нашлось много съестного. И в лесу это было куда важнее золота. Дичь вяленая, мясо, залитое мёдом, чтобы не портилось, копчёная птица и сушеная рыба, лепёшки, сухари, сыр, несколько кувшинов вина, пара кувшинов кислого пива, которое едва можно было пить. Еще были сморщившиеся от сушки фрукты, орехи, зерно для каши, луковицы, чеснок и мешочек с крупной солью.

Ехали мы через лес. Впереди — я. За мной Ингрис. Потом скрипучая телега. Замыкал наш маленький обоз Рувен.

— Вы слышите? — вдруг сказала Ингрис и натянула поводья.

Она насторожилась, хотя не было заметно ни малейшего признака беды. Лёгкий ветер шелестел листвой. В кронах щебетали птицы, где-то журчал ручей. Полуденное солнце пригревало, но под деревьями держалась свежесть. Все мирно и спокойно.

— Я ничего не слышал, — ответил я.

И снова поймал себя на мысли, что слух у Ингрис поразительный. Она не только умело держалась в седле и управлялась с клинком. Она улавливала то, что обычное ухо никогда бы не различило.

Рувен подъехал ближе.

— Кто-то зовёт на помощь, — сказала Ингрис и вскинула голову.

— Помощь… — поморщился старик. — Ой, только не это. Давайте, друзья, сделаем вид, что мы этого не слышали. У нас своих забот хватает. Кто бы нам помог? Вечно мы кому-то помогаем. А нам-то кто поможет?

— Я согласна с Рувеном, — кивнула Ингрис, ища взглядом поддержки у меня. — Нужно заботиться о своей шкуре, а не бросаться на помощь по первому крику.

Крик раздался снова. Исходил оттуда, куда мы и ехали. И теперь услышал его и я.

— Помогите!

Голос был женский. И… почему-то мне показался знакомым. Далёкое расстояние, шелест листвы, эхо, скрип телеги — всё смешивалось, так что нельзя было сказать точно.

Мы проехали ещё немного, прибавив хода.

— Можно потише… — гундосила Лунта. — Меня так растрясло, что я обедать не смогу. Мутит.

— Эко горе, — проворчал Рувен. — Не сможет она обедать. Потерпишь до Вельграда. Провизия наша целее будет.

— Какой ты бессердечный, Рувен, — возмутилась она. — Бедной девушке еды пожалел.

Пока они пререкались, мы выехали на небольшую поляну. И перед нами открылась картина, от которой мы застыли в недоумении.

— Помогите… — снова услышали мы, то голос был уже хриплый, сорванный.

Теперь, конечно, не было никакой нужды думать, знаком ли он нам. Ведь это сама принцесса Сорнель звала на помощь — она висела вниз головой, подхваченная охотничьей ловчей петлёй. Платье задралось, обнажив стройные ноги и… тонкие нежные кружева, которые девица носила под юбкой. Мы с Рувеном на миг застыли и, как два дурака, уставились на неё. Ингрис зло фыркнула.

— Что вы смотрите? Снимите меня скорее! — хрипнула, не имея возможности больше кричать, Мариэль, судорожно удерживая подол платья в попытке прикрыться.

Тщетной, надо сказать, попытке.

— Ха! Ха-ха! — расхохотался Рувен. — Наша беглянка угодила в петлю. Вот это, я понимаю, неожиданность. Очень приятная, я вам скажу!

— Вы будете меня снимать или нет⁈ — завизжала она.

Руки у неё устали, и она попыталась сердито сцепить их на груди.

— А почему мы должны? — протянула Ингрис. — Ты сбежала. Да не просто так, а ещё обокрала нас. Ну и виси себе дальше. Кстати, где наши драгоценности?

— Снимите меня, и я всё расскажу!

Пока они обменивались колкостями, я уже взобрался по стволу. Протянул руку и ножом наемников разрезал верёвку.

— Держись! — крикнул я. — Сейчас будет «бум».

— Ай! — вскрикнула Мариэль, шмякнувшись в густую траву. Поскорее подобрав ноги, которые от падения не слишком грациозно раскинулись, она тут же завопила: — Мог бы и предупредить!

— Так я предупредил, — сказал я, спрыгивая. — И если бы кто-то не блажил на весь лес… Ну ты как? Целая?

— Целая… — пробормотала она, потирая коленку. — Можно было бы… — она обвела взором поляну, но не сдалась: — попросить, чтобы кто-нибудь меня поймал.

— А если бы никто здесь не захотел? — поддел я, и принцесса насупилась. — Хватит нам указывать. Отдавай драгоценности, и можешь дальше сбегать куда хочешь.

— Нету никаких драгоценностей, — сказала Мариэль. — Они были приторочены к седлу. Ночью… здесь выли волки. Лошадь испугалась, понесла. Скинула меня. Я и не знаю, куда она ускакала. Я пошла пешком сквозь лес, запуталась… тут что-то щёлкнуло, и меня подбросило. Верёвка затянулась, дерево распрямилось — и я уже в воздухе. Не знаю, сколько бы я тут провисела, — продолжала она, переводя дыхание. — Чувствую, голова бы скоро лопнула. Вы… вовремя пришли. То есть… Спасибо… вам.

— Ну надо же, — протянул Рувен. — Принцесса соизволила благодарить своих рабов… то есть вассалов.

— Нет, правда, спасибо, — сказала Мариэль тише, чем обычно, брови её опустились, уголки губ выпрямились, и лицо показалось удивительно миловидным. — От чистого сердца. Я была не права. Да, я одна не выживу. Отведите меня в Вельград. Я согласна.

— А тебя уже никто туда не поведёт, — отрезала Ингрис. — Договор ты нарушила.

— Ну… — принцесса хитро улыбнулась. — У вас же нет денег. А мой отец щедро вознаградит вас. Он очень любит меня. Он отдаст вам всё, что вы попросите.

Глаза Рувена вспыхнули.

— Всё, говоришь? А если мы запросим сундук золота?

— Сундук? — фыркнула Мариэль. — Это уж слишком. Умерь свою жадность, колдун.

— Вот! — поднял палец Рувен. — А ты говорила — всё.

— Он даст вам награду, которой хватит, чтобы жить безбедно много лет, — проговорила она упрямо.

— Слушай, Эльдорн, — пробормотал Рувен, — предложение интересное. Птичка созрела для серьёзной сделки.

— Не знаю, — сказал я. — Как мы можем доверять императору, если он открыл на нас охоту?

— А он не открывал, — быстро возразила Мариэль. — Я знаю своего отца. Он добрый. Это всё моя мать сделала. Когда-то она тоже была принцессой…

— Какая разница, — вздохнул Рувен. — Поговаривают, и впрямь империей правит не мужчина, а его супружница. А император сидит себе под каблуком.

— Не говорите так про моего отца, — вспыхнула Мариэль. — Да, он мягкий человек, но я вам клянусь: он вас вознаградит. Он всё сделает ради меня. И не позволит причинить вам вреда.

Принцесса была сегодня необыкновенно задумчива. Кажется, висение вниз головой что-то поменяло в её взгляде на мир.

— Почему же не позволит? — спросил я. — Ведь прежде… не возражал.

Но сказал я так не для того, чтобы задеть её или поспорить с ней. Просто мне показалось, что так принцессе будет легче думать.

— Потому что… я расскажу, что вы спасли меня. Дважды. Первый раз — от болотной глотницы. Второй — вот сейчас.

Она перевела дух и посмотрела на каждого из нас.

— Ну так что? Мы договорились?

— Эльдорн, — прошептала Ингрис, придвигаясь ближе, — эта девица меня жутко раздражает. Я готова разрубить её надвое прямо сейчас. Но… она говорит дело. Мы сможем отвезти её и обменять на мешочек золотых и мешочек серебряных солидов. И еще заручиться поддержкой императора. Получить обещание, что нас больше не будут преследовать. Мы тогда… перестанем скрываться и убегать. А это совсем другое дело.

Она посмотрела на меня в ожидании.

Я сам посмотрел на Рувена, и он, покивав, поддержал воительницу:

— Я думаю, нужно её послушать. Сделать, как она предлагает. Эльдорн, решайся. Что ты скажешь?

Что ж, нужно было решать. Я снова очень серьёзно посмотрел на принцессу.

— Хорошо, мы отвезем тебя в Вельград, но только при одном условии, — сказал я. — Если ты, Мариэль, пообещаешь, что нам ничего там не будет угрожать…

— Клянусь! — воскликнула она, вспыхнув. — Вам ничего не будет угрожать. Я хорошо знаю своего отца. Обещаю…

— Ладно, — произнёс я. — Тем более, до Вельграда тут осталось пару часов пути.

— Ура! — воскликнула принцесса.

Подскочила ко мне, встала на своих изящных ножках на цыпочки и чмокнула в щёку. Сразу же густо покраснела, будто сама не ожидала от себя такого.

Честно говоря, меня это тоже смутило. Или тронуло. Я не разобрался ещё в себе, но поймал себя на странном желании, чтобы она повторила.

А Ингрис в этот миг метнула на неё взгляд, острый, как клинок.

— Невероятно… — протянул Рувен. — Об этом нужно написать балладу. Кто поверит? Принцесса целует варвара. Ха! Чего только в жизни ни увидишь!

Когда мы подъехали к воротам Вельграда, там уже кипела суета. Лучники натягивали тетиву, стражники сбегались, гремя латами. Кричали друг другу, созывали дополнительные расчёты, стягивали людей к стенам.

Никто не ожидал увидеть валессарийку, варвара и колдуна живыми. Тем более в составе обоза, который ехал спокойно и открыто к городу, так, что было ясно: что-то задумали.

Да и кто знает, что там прячется в телеге, среди пухлых тюков. Может, дюжина разбойников. Или варваров, или какой-нибудь колдун, или такие же женщины-воительницы, как отчаянная валессарийка.

Они даже собирались сначала закрыть ворота. Кто-то уже тянулся к цепи, кто-то кричал стражникам на стенах. Но потом, видимо, прикинули: нас всего трое, да ещё две девушки на повозке, которые вовсе не в счет. Не похоже на армию. Осмелели и вышли навстречу целым отрядом, но осторожно, заслоняясь щитами.

Принцесса встала на телеге.

— Солдаты! Убрать копья! Вложить мечи в ножны! — громко приказала она.

Телега качнулась, Мариэль едва не потеряла равновесие, но Лунта успела подхватить её за руку, не давая упасть. Тут же принцесса снова выпрямилась и посмотрела на строй воинов.

— Это ещё почему⁈ — крикнул старший кромник со стены.

Он был уже немолод, и зрение подвело его. И правда, как ему узнать принцессу в таком виде? Платье измято и порвано. Светлые волосы нечесаны, спутаны. Лицо и руки, всегда такие белые — чумазые от пыли и красноватые от загара. Ничего общего с нежной, хрупкой, будто фарфоровой наследницей престола, которую он привык видеть в дни торжеств.

— Потому что я вам приказываю! — повторила Мариэль.

— Ха! И кто ты такая, чтобы нам приказы… — начал было кромник, но внезапно осёкся, вгляделся, узнал, кто перед ним. — О-о…

— Как смеешь ты со мной так говорить, вассал! — выкрикнула Мариэль, и голос её неожиданно стал звучным и твёрдым. — Я наследница императорского престола, дочь Лестера Сорнеля. Принцесса Мариэль!

Замерли все. Даже воробьи, дравшиеся у ворот, будто окаменели.

— Убрать мечи! Опустить луки! — заорал кроммарх. — Простите, ваше благостинейшество, что не узнал вас. Но… что вы делаете с этими преступниками? Они опасны, и мы должны их изловить. Вас нужно освободить от этих лихих людей. Позвольте вам помочь!

— Нет, — воскликнула принцесса. — Они мои друзья. Я приказываю сопроводить нас — нас всех! — к императору.

Кромники сомкнули ряды вокруг нашего обоза. Старший всё же опасался, что мы задумали какую-то хитрость, поэтому сопровождение получилось не столько почётным, сколько хмуро щетинящимся оружием. По виду — то ли караул, то ли охрана для узников.

Мы прекрасно понимали, что пути назад нет. Надежда только на Мариэль, на её влияние на императора. Даже если бы мы захотели передумать, нас уже не выпустили бы из этого кольца копий.

Однако я видел, как горят глаза принцессы. В её голосе слышалась уверенность и прямота. Она говорила честно. И я верил ей. Несмотря на её высокомерие и резкие манеры, в моих глазах она заслужила уважение.

Мы въехали на территорию дворца. Нас остановили у внутренних ворот и приказали ждать. Мариэль сразу увели внутрь, но она успела заверить нас, что всё будет хорошо.

И мы ждали.

— О боги! — воскликнула Кассилия, когда ей доложили, что дочь нашлась.

Сорвавшись с места, она сбежала вниз по лестнице, сразу же увидела скиталицу, обняла чумазую дочь, прижала к себе.

— Ты вернулась!

Император вышел следом, взволнованный — но пока что сдерживал нахлынувшие эмоции.

— Простите, что сбежала. Что оставила вас и дом, — сказала Мариэль, отрываясь от матери и глядя на отца. — Но я не пойду замуж за Дира.

Голос её дрогнул, но всё же слова не оставили сомнений.

— И не ходи, — неожиданно мягко выдохнула Кассилия. — Это ты нас прости. Мы не будем тебя неволить. Я уже поняла, что тебя не переубедить. Где ты была? Что с тобой случилось?

— Я всё расскажу, — ответила Мариэль. — Но сначала наградите тех, кто спас меня. Два раза спас, в то время как со мной происходили все мои злоключения.

— Конечно, конечно, — заторопилась Кассилия. — И кто же этот благостный герой? Я готова отдать ему всё за возвращение моей дорогой дочери.

На её щеке блеснула слезинка.

— Это Эльдорн, гельд северных племён, — спокойно произнесла Мариэль. — И его друзья: колдун Рувен и воительница Ингрис из Валессарии.

Она, уже оправившись от волнения встречи, хитро поглядела сперва на мать, потом на отца, ожидая их реакции.

— Что⁈ — еле слышно выдохнула Кассилия. Слова будто застряли у неё в горле. — Что ты сказала? Варвар?.. Варвар тебя спас?

— Да, матушка, — спокойно повторила Мариэль. — Тот самый. Тот, что одолел Древнего. Его называют варваром. Другого у нас в Вельграде нет. Это он. Именно он.

— Нет… — прошептала Кассилия, качнувшись.

Глаза её сузились, она утратила всегдашнее величие позы и дважды мотнула головой.

— Нет! Не верю. Этому не бывать. Я не хочу… Это он тебя похитил! Он обманул тебя! Он окрутил тебя, ввёл в заблуждение… Его нужно казнить. Немедленно. Где он?

— Нет же, мама! — топнула ножкой принцесса. — Он меня спас. И точка. И я требую, чтобы его наградили!

— Ты забываешься, дочь! — вспыхнула Кассилия, вскинув подбородок. Окатила дочь таким взглядом, будто и не она только что обнимала её, гладя по худеньким плечам. — Кто ты такая, чтобы требовать от…

— Отец! — перебила её Мариэль и повернулась к Лестеру. — Ты слышишь? Я всё вам расскажу. Всё как было. Он действительно меня спас. И вот что — если хоть один волосок упадёт с его головы — я вам этого не прощу. Никогда. Вы слышали? Я снова сбегу. Или сделаю с собой что-нибудь. Или… я не знаю, но…

Она выпрямилась и стояла, сжав кулаки.

— Тише, тише, доченька, — сказал Лестер примирительно. Он обнял её, прижал к себе, гладил по спине, пока она дрожала от возмущения. — Конечно, мы наградим твоего спасителя. И его друзей тоже. Я даю тебе слово. Слово императора.

— Лестер… как ты можешь… — прошипела Кассилия.

— Я здесь император, — неожиданно твёрдо произнёс тот. — И я решаю, как поступить.

Кассилия сжала губы, побледнела, но промолчала. Резко отвернулась и отошла в сторону.

Никто из них не заметил, что из-за колонны на эту сцену семейного воссоединения смотрит Дир Харса. Он слышал каждое слово.

Слышал и понял, что брак ему больше не светит. Слышал, как принцесса отдала предпочтение варвару. Слышал слово императора — обещание наградить чужаков.

Дир скрипнул зубами. Лицо его исказилось, принц сжал зубы, погружаясь в невеселые мысли.

«Мне нужен этот брак — вот что твердил про себя Дир Харса. Ведь иначе на престол не взойти».

Мы стояли перед императором в тронном зале.

По левую руку Лестера сидела Мариэль. Её уже переодели, умыли, расчесали и надушили. Она снова выглядела как настоящая наследница престола. Но я знал другую Мариэль. Ту, что ругалась, падала в траву, висела вверх ногами. Та, живая принцесса, была куда ближе, чем этот придворный образ.

Сейчас она держалась чинно, сидела прямо, руки сложены. Но когда её взгляд скользил в мою сторону, я видел в глазах тот самый задорный огонёк.

Император поднялся.

— Я вознаграждаю спасителей моей дочери, — провозгласил он. — И дарую каждому из них по триста золотых солидов.

В зале раздался гул. Триста золотых — целое состояние. Несколько семей могли бы жить на эти деньги много лет.

— Кроме того, — продолжил Лестер, — велю накормить их как дорогих гостей, выделить комнаты в гостевом доме дворца. Они могут жить там, сколько потребуется, пока не наберутся сил. Для них будут готовить яства повара имперской кухни.

Он сделал паузу.

— И отныне все преступления, совершённые ими прежде, аннулируются.

Мы переглянулись. По меркам империи за нами числилось немало. Вспомнить хотя бы тех разрубленных щитников, когда мы стремились вырваться из города. А джаллы? Да и угон лошадей, драки и кое-что ещё.

Императрицы в зале не было. И когда Лестер закончил речь — никто не проронил ни слова возражения.

Мариэль захлопала в ладоши, и этот звук раснёсся по залу.

Знатные благостины и дворцовые служащие неуверенно последовали её примеру.

Император улыбнулся.

— Да будет так, — сказал он.

— О боги! — восторженно прошептал мне на ухо колдун. — Мы вошли в эту цитадель врагами, а вышли отсюда свободными. И богатыми!

— Эльдорн! — воскликнул Рувен, когда мы сидели в выделенных нам покоях и пировали, а прислуга бесконечно подносила всё новые блюда и вино, какого мы сроду не пробовали. — Это не жизнь, это сказка. Давай останемся тут навсегда!

— Мы не станем злоупотреблять гостеприимством императора, — сказал я. — Отоспаться, помыться — и будет. Завтра же уходим из Вельграда.

— Как — уходим? — всплеснул руками старик. — Куда? Ведь здесь так хорошо. Ингрис, ну скажи ты ему!

— Нет, — прошипела валессарийка. — Нужно уходить из дворца. Мне всё это не нравится. Слишком чисто. Слишком вкусная еда. И слишком много тут желающих выслужиться перед нами. Я к такому не привыкла…

— Ой, да брось, Ингрис, — проворчал Рувен. — Тебе просто не нравится принцесса. То, что она приходила пощебетать с Эльдорном, ля-ля-ля, — подвыпивший старик поводил по воздуху руками в шаловливой манере.

— Дело не в этом! — вспыхнула она. — Я не привыкла спать на шёлках и пуховых перинах.

— А я привык, — заявил Рувен. — Хотя никогда раньше так не жил, представляете? А здесь лёг — и сразу привык. Эй! — он повернулся к дверям. — Принеси мне что-нибудь покрепче! Это ваше красное пойло меня не берёт! Тащи ром!

Он и не замечал, что уже был здорово навеселе.

— Будет исполнено, благостин, — поклонился слуга и исчез.

— Хорошо быть императором! — довольно сказал старик, облизывая жирные пальцы после очередного куска ягнёнка, жаренного на вертеле. — И всё-таки он хороший человек, этот Лестер.

— Пора спать, — только и сказал на это я.

— Ой, Эльдорн, — взмолился Рувен, — дай насладиться вечером!

Я не стал слушать, как он канючит, а поднялся и кивнул слугам:

— Всё. Уходите. Спасибо вам. Вы нам больше не нужны.

Прислуга тут же исчезла за дверями.

— И что? — Рувен развёл руками. — Мы вот так, в такой чудесный вечер, просто ляжем спать? Давай позовём музыкантов! Давайте танцевать! Позовём блудниц — у нас теперь столько денег! Можем купить лучших блудниц Вельграда!

— Эльдорн, скажи ему, — прошипела Ингрис. — Блудниц ещё тут не хватало!

— Нет, — сказал я и посмотрел строго на обоих — на воительницу и старого алхиика. — Мы не будем здесь ночевать. Мы покинем дворец немедленно.

— Но почему⁈ — взвыл Рувен. — Тут же рай!

— Чтобы не испытывать судьбу. У нас есть деньги. Много. Но чувство опасности не покидает меня. Это чутьё редко меня обманывает. Пока всё хорошо — нужно уходить.

— Никуда я не пойду! — хлопнул ладонью по столу старик. — Ты себе надумываешь, Эльдорн! Ты слишком долго живёшь в битвах, в сражениях, в постоянных противостояниях. Ты просто не можешь поверить, что человек… император… может от души быть благодарен!

Именно в этот момент двери наших покоев распахнулись.

Внутрь ввалились вооружённые кромники. Это были не дворцовые охранники, в позолоченных парадных панцирях, а совершенно другие. В простых стальных латах, серых и мрачных. Сразу видно, что настоящие воины.

Несколько лучников мгновенно натянули тетиву, направив стрелы нам в грудь.

— Драконий зев! — воскликнул Рувен. — Что происходит⁈ Вы разве не слышали приказ императора⁈ Эльдорн, скажи им!

— Не двигайтесь! — раздался властный голос из-за спин кромников.

Стражники расступились. Вошёл архонт войны Вархан Серрос.

— Приказ императора отменяется, — произнёс он холодно.

— Как?.. — задохнулся Рувен. — Как он мог не сдержать слово⁈ Нет-нет, не может быть…

Нас схватили, заломили руки и повели прочь из покоев.

А ведь я чувствовал, будто бы знал. Нужно было уходить. Чуть-чуть не успели…

Нас вывели под угрозой оружия из гостевого дома на улицу. Выводили торопливо, без лишних слов. Даже не связали — было видно, что Вархан хочет скрытно и быстро пленить нас, выдворив из гостей, будто ничего и не случилось.

Мысли сменяли одна другую: «Неужели он пошёл против воли императора? Или это сам Лестер предал своё слово — наградил днём, а ночью решил избавиться от нас? Или дело в императрице Кассилии, которая не желала видеть нас живыми. Её ли это козни?»

Десятки, сотни предположений — и ни одного ответа.

У выхода уже ждала крытая повозка. С виду — будто карета. По сути — тюремная клетка с решётками на оконцах. Двери распахнули. Ну, конечно. Оковница, похожая на ту, на которой меня привезли на невольничий рынок.

Сначала втолкнули Рувена. Тот ругался и пытался упереться, но его затащили силком. Следом — Ингрис. Она отбивалась до последнего, пока сразу трое, поднатужившись, не запихнули её внутрь.

Теперь подошёл мой черёд.

Я прекрасно понял: стоит мне шагнуть в эту клетку, и двери тут же захлопнутся. Свободы я больше не увижу.

— Что встал? — буркнул один из кромников. — А ну, пошёл!

Он ткнул меня рукоятью меча в спину.

Я не шелохнулся.

— Пошёл! — прорычал он и снова замахнулся.

Но в тот миг я шагнул в сторону. Его рука провалилась вперёд. Я перехватил её и вывернул так, что меч сам лёг мне в ладонь. Запястье кромника хрустнуло, он завыл.

В следующую секунду на меня накинулись остальные.

Одного я рассёк от уха до груди — клинок прошёл мягко, будто по козьему маслу. Второму вспорол живот, пригнувшись и ударив резким тычком.

В темноте они мешали друг другу. Щиты упирались в соседние, мечи звенели, сталкиваясь друг с другом.

А я чувствовал себя, как рыба в воде. Темнота — моя вторая стихия. Я совсем недавно понял, что мои глаза устроены иначе, чем у местных обычных людей. Когда я только попал сюда, то думал, что зрение у всех одинаковое. Ошибся.

Видно, всё дело было в моей крови. Северные племена видят в ночи идеально.

Крики. Лязг металла. Хрип. Ступни скользят по камню, мокрому от крови.

Хорошо ещё, что с нами не шли лучники. Это меня и спасло. От мечей можно увернуться. Можно отбить. От стрел в темноте не уйдёшь.

Я нырнул в заросли императорского сада. Ветки хлестали по лицу, но я мчался дальше. Перемахнул через пруд, не разбирая препятствий. Впереди — высокий каменный забор, гладкий и почти без выступов.

Меч я отшвырнул, не сбавляя хода.

Разбежался, прыгнул как можно выше. Кончики пальцев зацепились за кромку, вцепились намертво. Скользко, больно, но держусь. Перехватился, подтянулся. Чуть не сорвался, но ногой нащупал крошечный выступ. Уперся одним только пальцем, толкнулся, снова подтянулся. Ещё рывок и… я наверху.

Снизу уже грохотали латами преследователи. Они бежали к стене, но даже без доспехов вряд ли смогли бы так прыгнуть.

Один из кромников всё-таки схватил небольшой лук. Натянул тетиву.

Вжих!

Стрела прошла над самым ухом, а я едва успел пригнуть голову. Он уже тянулся в колчан за второй, но я перевалился через край и спрыгнул вниз, на другую сторону стены.

— Вперёд! В обход! — рявкнул кто-то.

Крики нарастали. Что ж, одно уже хорошо — наше пленение не могло больше оставаться тайной. В глухой ночи голоса разносились далеко, волнами отражаясь от стен дворца.

Надеюсь, Мариэль услышит… Надеюсь, она поймёт, что её отец предал свое слово… Или этой девице, как и всем им, королевской крови, нельзя верить?

Я остановился.

Нет. Она не виновата. Она любит его, верит ему — иначе и быть не может.

Я же… никогда не доверял правителям. И, как видно, правильно делал.

Дворцовая территория была огорожена, это была крепость внутри стен Вельграда. Но пока стражники бегали вдоль забора, пытаясь обежать его, я уже растворялся в темноте ночного города.

И снова я без оружия, и снова без гроша. И теперь ещё без верных друзей, которых увели прямо в лапы архонта войны.

Простите меня, друзья. Я не бросил вас. Я вырвал свободу, чтобы вернуться за вами.

Я найду вас, чего бы мне это ни стоило. Обещаю.

Но сначала мне нужно… Забрать свои топоры.

Император Лестер лёг в постель. На нём была белоснежная ночная рубаха до пят. Он не задувал свечей, будто ждал кого-то. Лежал с открытыми глазами, задумчиво разглядывая лепнину на потолке.

В дверь его спальни тихо постучали.

Вошла молоденькая служанка в белом переднике. На первый взгляд — серая мышка. Но ладная фигурка под грубым платьем и аккуратные черты лица выдавали другое. Стоило только ей распустить волосы, приодеться, украсить себя серьгами — вышла бы настоящая придворная дама.

— Что так долго, Лея? — недовольно произнёс правитель. — Я тебя уже заждался.

Она несла маленький поднос со свечой. Свеча была особой — с эфирными маслами, намешанными в воск. Эти ароматы император любил больше всего. С ними он засыпал спокойнее.

— Никто тебя не видел? — спросил он тихо.

— Нет, ваше благостинейшество, — ответила Лея, склонив голову. Она поставила поднос на резной столик. — Только коридорный стражник. Но он привык, что я приношу вам ароматическую свечу почти каждую ночь.

— Ну что же ты стоишь… — Лестер откинул одеяло. — Иди скорее ко мне.

Лея подняла голову. В её взгляде мелькнул задор. Она улыбнулась, быстро стянула с себя платье, блеснув во тьме молодой грудью и нежным телом. Потом мягко опустилась в постель рядом с императором.

— Ты опять меня стесняешься, опять боишься, — недовольно пробурчал Лестер, заключая её в объятия.

— Когда-нибудь это кончится… — прошептала она. — Я для вас просто игрушка. Вот этого я и боюсь.

— Ты для меня не просто игрушка… — тихо ответил Лестер. Его голос стал мягче. Он прижал её к себе. — Ты для меня любимая… игрушка. А любимые игрушки берегут всю жизнь, — сказал Лестер.

Но слова эти едва сорвались с его губ, как снаружи раздались крики. Лязг металла. Глухие удары. Короткие возгласы боли. Всё звучало так, будто под окнами дворца шла смертельная схватка.

Лестер раздражённо поднялся на локтях.

— Что там ещё?..

Он хотел позвать стражу, но передумал. Всё-таки он был не один — нехорошо выйдет. Лестер подошёл к окну, распахнул створки.

Под ночным небом, в тени сада, какой-то человек, совсем один, отбивался от кромников. Те были в тёмных доспехах — чёрная сталь с характерными полосами на наплечниках. Такую носили только в личной дружине Вархана Серроса.

Схватка развернулась возле тюремной повозки. Оковница — в императорском саду? Лестер узнал её сразу, такую используют для перевозки пленников.

Незнакомец рванулся, сбил одного кромника, второго ударом отправил в траву. Выскочил на пятно света под окном… и Лестер вздрогнул.

Это был варвар.

— Что? Что происходит?.. — прошептал он.

— Ваше благостинейшество? Что случилось? — Лея подошла сзади, прижалась к нему голым телом.

Он мягко оттолкнул её.

— Прочь. Сейчас не до тебя.

Девушка обиженно всхлипнула, торопливо начала одеваться. А Лестер уже накидывал халат и выбегал из покоев.

В коридоре царила суета. Стражники слышали шум, но никто не решался нарушить ночной покой монарха, чтобы доложить. Теперь же, увидев Лестера, все вытянулись в струну.

— Что происходит⁈ — грозно спросил он.

Стражники переглянулись и беспомощно развели руками. Никто из них не был в курсе ночных дел архонта Серроса.

Император зашагал мимо всех них, вышел на крыльцо и спустился по ступеням во двор.

Повозка исчезла. Ни кромников, ни пленников. Никого.

О том, что здесь была схватка, напоминали лишь пятна крови на траве.

Всё произошло стремительно. И, по замыслу, должно было остаться тайной.

В сопровождении двух коридорных стражников Лестер направился к дворцовым воротам.

— Кого увезла повозка? — спросил он охрану.

— Только что выехала, ваше благостинейшество. Простите… мы не знаем, — ответил старший кромник у ворот.

— Как — не знаете? — голос Лестера стал ледяным. — Как же это вы выпустили повозку, не зная, кого увозят? Разве так служат императору?

Сорнель был уверен — на них надо надавить, и всё раскроется.

— Там был Вархан Серрос, — проговорил, объясняясь, кромник. — Мы не посмели… обыскивать. Или… проверять.

— Серрос?.. — Лестер почувствовал, как холодеет внутри.

Нехорошее предчувствие сжало сердце.

— Немедленно найдите архонта войны и приведите ко мне, — приказал он.

— Он… тоже уехал, ваше благостинейшество, — тихо добавил кромник.

Лестер стиснул зубы. Развернулся и быстрым шагом вернулся во дворец.

Он направился в покои императрицы. У двери стоял коридорный стражник. Завидев императора, он вытянулся и поклонился.

— Императрицы там нет, ваше благостинейшество, — сказал он тревожно.

— Как — нет⁈ — Лестер распахнул дверь. — Где она⁈

На голоса прибежала Лея, уже одетая и причесанная.

— Ваше благостинейшество… — она склонила голову. — Я краем уха слышала… ваша супруга покинула дворец, ссылаясь на бессонницу. Сказала, что отправляется на прогулку… в Скалистый замок.

— Уехала? — прошипел Лестер.

Глаза его сузились.

— Спасибо, Лея… — выдохнул он. — Уйди с глаз.

Она исчезла поспешно.

— Не спится, выходит, моей супруге… — процедил Лестер. — Что ж. И мне теперь не спится.

Кассилия расположилась на диване перед камином в зале Скалистого замка, загородной резиденции императорской семьи.

Она любила бывать здесь. Иногда одна. Иногда — не одна.

Замок-крепость стоял вне города, на отвесной скале. Попасть сюда можно было лишь через толщу самой скалы — здесь был устроен узкий проход, запираемый толстыми железными воротами и решёткой.

Охранял замок небольшой отряд кромников. Те никогда не задавали лишних вопросов. Они, безусловно, были верны… но не императору.

Они были верны Вархану Серросу. Тому, кто отвечал за безопасность императорской семьи.

Кассилия перебирала пальцами мех саблезубого барса, задумчиво глядя в огонь. На губах её играла легкая улыбка. Она сидела, поджав под себя ноги, и в другой руке держала хрустальный бокал с кроваво-красным вином. В бокале отражался огонь камина. Она ждала.

Двери распахнулись с грохотом. В зал вошёл Вархан.

Его чёрная накидка тянулась за ним, будто крылья ворона. Шаг тяжёлый и быстрый. Кассилия сразу поняла, что новости будут нехорошие.

— Ты избавился от варвара? — спросила она с тревогой, поднимаясь ему навстречу.

Но уже по его глазам поняла — нет.

— Сбежал, — коротко бросил Вархан.

— Как? — сорвалась Кассилия. — Как ты его упустил⁈ Мы договаривались: пока Лестер спит, вывезти их и убить! А теперь?.. Что теперь⁈

— Лестер ничего не узнает, — произнёс Вархан. — Подумает, что они сами ушли ночью. На воротах — мои люди. Я поставлю туда тех, кто подтвердит любую историю.

— Нужно найти его, — прошипела Кассилия. — А его друзья? Где они?

— Колдун и валессарийка в надёжном месте, — сказал Вархан.

— Убей их. Немедленно. Иначе сбегут!

— Нет, — Вархан покачал головой. — Они нам нужны.

— К чему? — с презрением скривила губы Кассилия, словно речь шла о мелких, бесполезных червяках.

— Пока они живы — варвар не уйдёт из Вельграда. Он вернётся за ними. Мы доберёмся до него через его друзей…

— Ты думаешь, он вернётся? Он же варвар! Дикарь! — всплеснула руками Кассилия. — Ему на всех плевать! Друзья? Он не способен привязываться.

— Ошибаешься, дорогая Кассилия, — в голосе Вархана скользнула ехидца. — Варвары умеют любить.

Он сделал шаг ближе.

— Уж тебе ли этого не знать?

В словах его был тихий яд. Он до сих пор ревновал ее к тому варвару, с которым она путалась в молодости.

Нет, он даже не ревновал ее к нынешнему супругу, то был долг короне, цена за дальнейшую жизнь. Но он видел, как трепетно она хранит в памяти образ того дикаря. И этот образ делает Кассилию способной на многое такое, чего не поймёт никто. Даже на то, чтобы убить Эльдорна, чтобы стремиться к этому всеми силами, потому что…

Он смотрел на неё пристально.

— Этот Эльдорн напоминает тебе его, — сказал Вархан уже вслух. — Признайся себе. Ты до сих пор любишь того дикаря. Никого больше — так, как его.

Он шагнул ещё ближе.

— В этом варваре ты увидела своё прошлое. Но ведь это неприемлемо — не теперь. Ты теперь императрица. Ты облечена властью. И ты выше любого благостина… не говоря уже о дикаре. И тебя это гнетёт, — продолжал Вархан, не отводя взгляда. — Ты хочешь избавиться от прошлого. Но стоит появиться этому варвару — сильному, красивому, любимому народом — и ты не можешь это терпеть. Потому что ты его начинаешь желать. Ну? Признайся.

Он растянул губы в ухмылке, но глаза под чёрными бровями смотрели серьёзно.

Оглушительный хлопок разорвал воздух. Звонкая пощёчина. Кассилия ударила широкоплечего Вархана так, что у него голова дёрнулась в сторону.

— Замолчи! Сейчас же замолчи! — закричала она. — Это неправда! Нет!

Глаза её горели яростью и… страхом. Страхом быть раскрытой. Императрица словно вдруг почувствовала себя обнаженной…

— Это все вздор! Эльдорн представляет угрозу нашему строю, нашему устройству, нашему самодержавию! Он должен умереть, потому что…

— Потому что — что? — перебил Вархан. — Почему он должен умереть? Ну скажи. Молчишь? Потому что ты увидела в нём своего возлюбленного. Ты одержима им. А как бороться с одержимостью, если ты не можешь обладать объектом? Только искоренить. Уничтожить. Убить. Так?

— Нет… — прошептала она, но голос её дрогнул.

По бледной щеке скатилась слеза.

— Я тебя не осуждаю, — произнёс Вархан. — Я ведь тоже хочу его убить.

Он не стал говорить вслух — я бы стёр его в порошок, размазал по плитам дворцового пола. Если б только это спасло.

— Да! Ты тоже хочешь его убить! — вскрикнула Кассилия, будто ухватившись за этот аргумент. — И я знаю, почему!

— И почему же? — прищурился он.

Кассилия вскинула подбородок.

— Потому что ты тоже хочешь забыть своё прошлое. А он тебе его напомнил!

На лице Вархана впервые отразилось что-то похожее на боль.

— Нет, — сказал он тихо. — Это не так.

— Да, так! — шагнула она ближе. — Ты — единственный, кто выбился в архонты, получив титул, будучи простолюдином. Ты такой же, как он. Ты бился на арене. Ты был рабом, Вархан! Ты, как и он, поднялся из грязи!

Голос её стал не просто громким, а зычным, будто она сама стояла на арене и была кличмейстером. Варахн же стиснул челюсти.

— Тебе была дарована милость императора, — продолжала Кассилия. — Много лет назад ты вышел с арены, будучи неблагородного происхождения. Единственный, кто получил звание знатного рода. А потом стал архонтом войны. Потому что Лестер тебе доверял. Потому что видел, как ты, бывший раб, убиваешь всех, кого приказывали, ради нашей семьи и государства. И ты крайне не любишь, когда тебе напоминают о твоем происхождении… Ты даже запретил об этом говорить. И убил некоторых особо рьяных болтунов. Заставил народ позабыть, откуда взялся благородный архонт Вархан Серрос. А вязался он — из неблагородных кровей… Из пыли арены. Ты искоренил саму память об этом. Ты запретил людям вспоминать. Запретил говорить. Даже думать. Тебе невыносима сама мысль, что в тебе нет нашей, чистой крови.

Императрица замолчала. Каждый из них знал: Эльдорн стал зеркалом. Отражением того, что оба пытаются спрятать. Подавить.

Она шагнула ближе:

— А Эльдорн повторил твой подвиг. Вышел из грязи. Победил. И ты ненавидишь его за то, что он стал твоим отражением. И… напоминанием…

Вархан тяжело вздохнул и поднял голову. Подошёл к ней и положил руку на тонкую шею, обнимая.

— Какая разница, какие у нас мотивы? Главное — мы оба страстно желаем его смерти.

Кассилия замерла, потом медленно склонила голову.

По щеке скатилась вторая слеза.

— Да… — прошептала она. — Этого я хочу более всего. Чтобы забыть. Навсегда.

Их губы слились. Поцелуй быстро стал жадным и горячим. Руки рывками двигались по плечам, ключицам — и ниже. Они уже стягивали одежду. Та падала на каменный пол, мягко и почти бесшумно, не нарушая тишины. Сохраняя их общую тайну.

Но вдруг…

БУХ!

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили тараном.

На пороге стоял Лестер. Любовники замерли, не успев расцепить рук.

— Когда супруга пропадает ночью, а верный вассал обращает в пыль слово императора, что может быть хуже? — произнёс он почти спокойно. — Хуже может быть только это…

За спиной императора выросли трое кромников — его последние верные стражи. Все трое были в крови, но стояли крепко — это была не их кровь. Охране Лестера пришлось столкнуться у входа со стражниками Скалистого замка.

Вархан резко шагнул вперёд, загораживая собой Кассилию. Она прижимала к груди одеяние, будто оно могло спрятать её от позора.

— Что ж, — воскликнул Вархан, — может, это и к лучшему. Всё разрешится здесь и сейчас.

Он стоял, обнажённый по пояс. Крепкое тело, испещрённое старыми шрамами, играло твердью мышц. Несмотря на зрелый возраст, он напоминал очень опасного и свирепого хищника, и пусть его загнали в угол… но он убьет любого, кто приблизится.

— И ты так спокойно об этом говоришь, — произнёс с удивлением Лестер. — Ни капли раскаяния. Ни смущения. Никакого стыда. А ты был мне другом…

— Да… Мы были друзьями, — сказал Вархан. — Пока я не полюбил Кассилию.

Лестер ухмыльнулся.

— А я, глупец, ещё поручил тебе найти того, кто мою жену окрутил. Не ожидал.

Он сделал шаг вперёд.

— И не надейся на суд или арест. — голос императора стал низким и глухим. — Ты умрёшь здесь и сейчас. И будешь предан забвению. Народ услышит о тебе только одно: Вархан Серрос сбежал. Дезертировал. Сгинул. Даже смерть для тебя будет бесславной. Я так решил…

Он поднял подбородок, не сводя глаз с любовников.

— А мы с императрицей Кассилией останемся благородной семьёй. Примером для подражания. Символом государства. Так было и так будет. И менять это я не собираюсь.

Он повернул голову к супруге.

— Так ведь, дорогая? Скажи…

Кассилия стояла молча, потупив взгляд.

Впервые за долгие годы она не выглядела властной и всесильной. Она выглядела… сломанной. Кажется, и ноги с трудом держали её, как ту побитую собачонку, что прижали к полу.

Стыд, злость, страх, растерянность — всё смешалось на лице императрицы.

Она бы сейчас с радостью провалилась сквозь землю. И впервые за многие годы ей захотелось, чтобы всё стало именно так, как сказал Лестер. Чтобы одним взмахом меча он избавил её от позора, боли, от всего непосильного тяжелого груза прошлого. Чтоб всё вернулось к прежнему.

Но прежнего уже не было, и это терзало её сильнее всего. Она стояла и не знала, что сказать.

— Я убью твоих псов, — тихо сказал Вархан. — А потом убью тебя.

Он говорил спокойно и уверенно.

— Кассилия взойдёт на престол как единоличная правительница. А я буду рядом. Верный помощник, преданный вассал.

Он сделал шаг вперёд, глядя императору прямо в глаза.

— Нет, я не питаю иллюзий, что она выйдет за меня. Мне это не нужно. Главное, чтобы она была рядом. А рядом она будет — ближе, чем сейчас с тобой. Мы сохраним всё в тайне. И это будет примером… для тех, кто понимает, на чём держится власть.

Он поднял подбородок.

— Я, Вархан Серрос, объявляю тебя, император Лестер, вне закона. И приговариваю к смерти…

Лестер же, услышав эти изменнические речи… захлопал. Одиночные, тяжёлые хлопки разнеслись эхом по каменному залу.

— Ха! А ты самоуверен, архонт, — произнёс он, улыбнувшись зло. — Мои кромники — лучшие воины в империи. Их трое. А ты один. И ты не молод. К тому же ты без доспехов. На что ты надеешься? Хочешь разозлить меня перед тем, как сдохнешь? — он покачал головой. — Я уже не в том возрасте и не в том положении, чтобы злиться на мальчишеский вздор. Ты ведёшь себя как юнец. Думаешь, тебе нужна Кассилия? Думаешь, она любит тебя?

Он резко ткнул пальцем прямо в грудь Вархана.

— Нет.

Повернулся к жене.

— Знаешь, кого она любит? Варвара. Не меня. И не тебя.

Снова повернулся к Вархану.

— И тебя она не полюбит. Никогда. И ты бы страдал от этого, страшно страдал… если бы жил.

Лестер чуть наклонил голову.

— А так я избавлю тебя от мук. Своего рода милость. Ты не будешь мучиться от мысли, что твоя любимая женщина влюблена в варвара, потому что умрешь…

Серрос усмехнулся.

— А я к варварам не ревную. Потому что ревновать к варвару — всё равно что ревновать к ветру.

Вархан стоял неподвижно, но по лицу пробежала еле заметная дрожь.

— Ну давай, — прорычал Вархан, выпрямляясь и разворачиваясь, — чего медлишь. Пускай своих псов.

— Убейте его! — бросил Лестер, и трое кромников выступили вперёд плотным строем. Стальные доспехи бряцали при каждом шаге, короткие мечи в правых руках были направлены острием на врага, а лёгкие круглые щиты для ближнего боя прикрывали корпус. Такая связка давала возможность идти напором, сбивая противника щитом и разя коротким и мощным рубящим ударом.

— Приготовься умереть, Вархан Серрос! — торжествующе воскликнул император. — Я с удовольствием посмотрю, как тебе выпустят кишки, подлый предатель!

Но Вархан не ответил. Он лишь чуть согнул колени, переводя вес на носки, приготовился… и трое кромников одновременно рванули вперёд.

Вархан разорвал дистанцию, отскочил в сторону, заставив строй рассыпаться.

Первый кромник попытался врезать щитом ему в подбородок, одновременно вынося меч сбоку короткой дугой. Вархан шагнул внутрь удара, поймал движение плеча и отбил руку с мечом в сторону, лишив её силы. Чуть отклонился, и щит прошёл мимо его лица, а он в этот самый момент локтем ударил кромника в основание горла, вложив в удар весь размах разворота корпуса. Кромник захрипел, упал на колени и расцепил пальцы, щит глухо ударился о пол.

Удар меча, и его голова стукнулась о пол, заливая кровью плиты.

Двое других, не распыляясь на одиночный поединок, постарались взять его в клещи, рассчитывая на вес доспехов и превосходство в количестве. Левый пошёл с низким ударом щита, метя в рёбра, правый замахнулся мечом в голову, пытаясь вынудить Вархана либо закрыться, либо потерять равновесие.

Вархан сделал шаг назад, и щит лишь скользнул по его боку, оставив красный след. Обмен ударами. Клинок кромника скользнул по руке Вархана, рассекая кожу. Меч выпал из его руки. Кромник замахнулся снова, но подошел слишком близко. Архонт поднырнул и перехватил запястье левого кромника обеими руками, используя ручку его щита в качестве рычага, и резко вывернул руку, разворачивая бойца лицом к его напарнику.

Правый кромник как раз ударил — и пробил мечом глаз напарнику, достав до самого мозга. Вархан отшвырнул бездыханное тело и подхватил с пола меч.

Остался последний, самый опытный кромник, он рубил мечом, одновременно обходя Вархана по дуге. Щит он держал чуть ниже обычного, прикрывая живот, а меч — на уровне пояса, для короткого тычка.

Кромник перешёл в наступление, вынуждая Вархана отойти. Но вместо этого Вархан пошёл ему навстречу, резко сокращая дистанцию, где длинный размах меча уже бесполезен, а сила удара щитом теряется. Он нырнул под край щита, врезавшись плечом прямо в грудь противника. И сразу же ударил сверху рукоятью меча. Она скользнула по сфере шлема.

И снова удар.

Кромник рухнул на колени и, пошатнувшись, подался вперед, Вархан схватил его за шлем обеими руками и ударил головой о своё колено — раз, другой, третий — пока противник не обмяк и не упал без движения с разбитым в кровавое месиво лицом.

В зале повисла тишина. Трое кромников, лучшие бойцы императора, лежали на полу. Мертвые.

Вархан выпрямился, провёл рукой по груди, размазывая пот и кровь, и посмотрел на Лестера.

— Ну что, — сказал он ровно, — теперь твой черед, император.

— Не ожидал… — прохрипел правитель, — ты выжил…

— Подними меч, — проговорил Вархан, делая шаг вперёд. Грудь его тяжело вздымалась. — Возьми оружие в руки и умри как мужчина, а не как трусливый пёс.

Император застыл, будто не сразу понял смысл сказанного. Потом медленно подошёл к одному из поверженных кромников, наклонился, поднял меч и повернулся к Вархану.

— Ты же знаешь, Серрос, — произнёс Лестер негромко, — я не владею оружием. Это будет убийство с твоей стороны. Ты убьёшь не соперника, а своего благостина. Императора.

— Пусть будет так, — ответил Вархан. — Пока у тебя в руке меч, это не убийство. Это поединок.

Император посмотрел на оружие, стиснул челюсти, а после резко отшвырнул меч. Тот звякнул о камень у камина и отлетел, задев горящее полено, высек горсть искр и погрузился в тень.

— Убей меня безоружным, — произнёс Лестер. — Пусть твоя совесть будет запятнана. Пусть потомки осудят тебя. Пусть знают, что ты убил не в честном бою, а как…

Он не успел договорить.

Вархан двинулся вперёд с такой скоростью, будто всё его тело превратилось в стрелу. Он вонзил остриё меча в живот императора одним прямым, безукоризненно точным движением.

Плоть издала влажный, мерзкий звук. Лестер дёрнулся, захватил ртом воздух, будто пытался произнести продолжение фразы, которая так и осталась незаконченной.

Он медленно повернул голову к Кассилии.

— Прости… прости… я не мог сделать тебя счастливой…

Слова сорвались хрипом. Император покачнулся и обмяк, оседая на каменный пол.

По щеке Кассилии скатилась одна-единственная слеза. Она не бросилась к распростёртому телу мужа, не сделала ни шага вперёд. Стояла неподвижно, словно сама превратилась — нет, даже не в статую, в колонну — в часть каменного зала.

Вархан подошёл к окну, распахнул створки. Под скалой бурлила тёмная река, вспененная, полная водоворотов. Лунный свет серебрил гребни волн. Он сгреб в охапку тело императора, перекинул через плечо, шагнул к самому краю.

— Ты хотел, чтобы исчез я, — произнёс он, глядя в бездну. — Но исчезнешь ты. Император Сорнель пропал. И никто не найдёт его тела. Да будет так.

Он бросил Лестера вниз. Тело стремительно полетело вниз, звука падения почти не было — только всплеск, мгновенно заглушённый рёвом потока. Река тут же поглотила его, закрутила в воронке и утянула в глубину, не желая оставлять следов страшного преступления.

Вархан закрыл окно и повернулся к императрице.

— Ты убил моего мужа… — еле выдавила Кассилия. Голос её сошел на глухой свистящий шёпот, слова давались с трудом.

— Да, — ответил Вархан спокойно. — Мы оба этого хотели.

— Я… не была готова, — проговорила она.

Он подошёл ближе.

— Здесь решаю я, женщина, — произнёс Вархан ровно, тоном, не терпящим возражений. — И мы ещё не закончили то, что начали.

Кассилия не отступила, но и не подняла взгляда.

Архонт швырнул Кассилию на диван и навалился сверху с такой страстью, которой никогда у него не было. Кассилия тоже ощутила это. Она вдруг дико возжелала победителя. Здесь, в зале, залитом кровью, усеянном трупами, отчего-то их желание становилось еще горячее.

Ночь скрывала мою фигуру от враждебного Вельграда. Казалось, что в каждом переулке, за каждой тенью подстерегают кромники, щитники или джаллы, уже отправленные по моему следу. Я скользил между домов, нырял в узкие проходы, прятался за углами, выжидая, не мелькнёт ли силуэт преследователя. Но город молчал. Никого не было видно. Никто не выслеживал. Я оторвался.

Мне некуда было идти. Хотя нет, одно место всё же оставалось. Дорогу туда подсказывала память, потому что за эти дни я неплохо выучил Вельград. Вот и знакомый дом, тихий, погружённый в сон. В окнах не горел свет, а дверь заперта.

Я взобрался по дереву, раскинувшему ветви почти до балкона второго этажа, подтянулся и оказался у распахнутого окна. Осторожно скользнул внутрь.

Комната была залита чернотой. На кровати под одеялом виднелась спящая фигура. Я сделал шаг. Второй. Третий. Половица под ногой предательски скрипнула. Громко, будто кто-то наступил на сухую ветку в ночном лесу. Я мгновенно замер. Фигура не шелохнулась.

Я двинулся дальше, мягко и тихо, как только мог. Но в следующий миг человек на кровати рывком поднялся, сбросив одеяло. Рука метнулась под подушку, и блеснул короткий клинок. В свете звёзд сверкнул кинжал. Удар был направлен прямо мне в сердце.

Но я ждал этого и был готов.

Я отбил руку, вывёл её в сторону, перехватил запястье, надавил так, что пальцы, державшие кинжал, разжались сами собой, и оружие оказалось в моей ладони. Одним движением я прижал нападавшего к себе, захватил за шею и приставил острие к горлу.

— Тише, — сказал я негромко. — Дёрнешься — и я убью тебя.

— Это… ты?.. — раздался испуганный шёпот. В нём слышался страх, но сквозь него звучало и нечто совсем иное — трепетная, едва прикрытая радость. — Ты жив, Эльдорн? Ты жив? О боги… прости, я не знала, что это ты.

Я отпустил её. Кинжал опустился вниз.

— В первый раз ты меня не смогла убить, — хмыкнул я. — И во второй тоже не получилось.

Матушка Лиса стояла передо мной в одной рубахе, с растрёпанными каштановыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и в глазах её пылало недоумение, смешанное с облегчением и радостью.

— Я слышала скрип, — быстро заговорила она. — Решила, что воры пробрались в окно… что кто-то залез…

— Я не про это, — оборвал я холодно. — Ты предала нас.

Она осеклась, а я продолжил:

— Нас ждали у ворот, когда мы собирались покинуть город. Никто, кроме тебя, не знал о нашем плане с телегой и с тем, как спрятана была Ингрис. Только ты.

Я сделал шаг вперёд.

— И я пришёл забрать должок. Ты дашь мне деньги, одежду, оружие. А после… возможно, я не убью тебя. Возможно, сжалюсь.

— Прости, Эльдорн… — выдохнула Лиса. — Если хочешь, можешь убить меня сейчас. Да, я всё дам. Всё, что скажешь. Боги, как же я рада, что ты жив. Ты жив…

Она шагнула ближе, попробовала обвить меня руками, прижаться к груди. Я оттолкнул её резким движением.

— Не надо сладких речей. Я не за этим здесь. Моих друзей схватили. Возможно, уже убили. И их забрали люди императора.

— Рувен и Ингрис? — Лиса нахмурилась.

— Да.

— Прости… — прошептала она. — Прости, Эльдорн.

— Ты не виновата в том… Ночью к нам ворвались стражники, — сказал я. — После того, как нам якобы даровали милость, после всех наград и слов. Император оказался лжив. Мои друзья — в цепях. Мне нужны мои топоры, нужны деньги, надо подготовиться. Надо подкупить стражу. И мне нужно знать, где их держат.

— Ты можешь остаться здесь. Здесь никто не станет искать, теперь уже точно. Здесь ты в безопасности. Останься.

— Чтобы ты предала меня снова?

Лиса замотала головой, шагнула ко мне, словно хотела коснуться, но не решилась.

— Нет, Эльдорн… прости меня. Я совершила глупость. Ужасную глупость. Я хотела, чтобы ты остался. Чтобы ты был здесь. А ты… ты ушёл с ней. С этой валессарийкой.

Губы её дрогнули.

— Я все видела… Когда я вошла в спальню… вы были вместе.

Она опустила глаза, плечи ссутулились.

— Я испугалась, что потеряла тебя. Поэтому… поэтому всё так и вышло.

Она замолчала, слова давались ей с трудом.

— Это моё дело, с кем я делил ложе, — сказал я. — И если ты про Ингрис — мы с ней просто провели ночь на одной кровати. И ничего больше…

Глаза Лисы вспыхнули.

— Как?.. И все?.. Ты… Ох, боги… какая же я дура. Дура! — прошептала она и рухнула на колени, обвила меня руками, будто боялась, что я исчезну.

— Встань, — я поднял её за плечи. — Встань. И никогда больше так не делай. Я не люблю этого.

— Но… Как мне заслужить твоё прощение?

Руки Лисы дрожали, плечи дергались. Она держала это место в кулаке и каждому входившему сюда могла указать на дверь. Но теперь в ней словно вовсе не было воли.

— Помоги мне спасти друзей, — сказал я.

— Я сделаю всё! — она вскинула голову. — Все, что угодно.

— Мне нужен Воробей. Повар, который работает в стенах Чёрного Волка.

— Что?.. Зачем тебе какой-то повар?

— Через него я выйду на Чёрного Волка. Сам он почти не покидает крепостных помещений. Этот путь — единственный.

— А как зовут этого повара? Что это за странное имя?

— Имени он не назвал. Его знают только как Воробья. Поварёнка Кровавого Круга.

— Я всё сделаю, у меня есть знакомства везде… — Лиса покорно кивнула. — Всё, Эльдорн. Только не уходи… Останься.

Она прижалась щекой к моей груди. Я почувствовал её тёплое дыхание, почувствовал, как по плече скатилась её слеза. Её руки обняли меня, а губы коснулись кожи на шее, лица, будто она пыталась убедиться — я действительно живой, здесь.

Она потянула меня вниз, к себе. Я сделал шаг, и мы вдвоём повалились на постель.

— Эльдорн… это ты? — прошептал Воробей, едва просунув голову в приоткрытую дверь.

— Тише, — сказал я, притягивая его внутрь. — Тише.

Парнишка просеменил в комнату, оглядываясь так, будто ожидал увидеть за моей спиной целый отряд щитников. Комната была тёмная, окна закрыты, в углу мерцала свеча. Постоялый двор Лисы, как и прежде, надёжно укрывал чужие тайны.

— Почему тише? — снова шёпотом, но всё же слишком громко спросил Воробей. — Ты прячешься? Ах, конечно! Ты прячешься, Эльдорн. Иначе почему бы та прекрасная женщина, матушка Лиса, велела мне молчать и не называть имя того, кто меня ожидает?

Он прижался к двери, убедившись, что за нами никто не следит.

— Что случилось? — спросил он уже тише.

— Ты разве не знаешь? — я всмотрелся в его глаза.

— Нет, — искренне замотал он головой. — Я только слышал, что ты спас принцессу Мариэль, и император тебя наградил.

— Император оказался лживым шакалом, — сказал я без тени сомнения. — Он попытался отнять мою свободу в ту же ночь. Подло подослал стражников в наши покои, когда мы отдыхали у него в гостях.

Воробей округлил глаза.

— Я вырвался, — продолжил я. — Но Рувен… помнишь его? И Ингрис. Они попали в плен. Их схватили. И ты поможешь мне их спасти.

— Конечно, Эльдорн. Всё что угодно! — торопливо прошептал он. — Но… я должен сказать. Император… он не мог нарушить своё слово. Его всегда знали как человека, решавшего всё мирно. Его прозвали Лестер Миротворец. При нём не было ни одной войны.

— Миротворец, значит… — повторил я с холодной иронией.

— И он пропал, — сказал Воробей почти шёпотом. — Пропал той же ночью, о которой ты говоришь.

— Как — пропал? — нахмурился я. — Правитель империи пропал?

— Глашатаи объявили на площадях. Император исчез. Никто не знает, где он. За любые сведения о его местонахождении назначили огромную награду. А управление на время отсутствия императора передано его супруге, Кассилии Сорнель.

Он сглотнул.

— И её правой рукой назначен архонт войны Вархан Серрос.

Я уже понял, что это значит.

— Архонт войны… — глухо проговорил я. — Это он приходил ночью за нами. Что же получается, это заговор?

Я вдруг подумал, что рядом не хватает Рувена — он-то ловко обычно раскладывал передо мной такие сложные, запутанные штуки.

— Похоже на то, — кинул Воробей, и я заметил, как он потрясён. — А что, если императора сместили, а тебя, как неудобного для государства человека, решили убрать? То-то народ поговаривает, что архонту войны стала мала его должность. Он всё больше решает государственные дела, принимает решения большие, не по чину. И кто знает… он может свергнуть и саму императрицу. Если он получит полную власть, в империи может настать военный диктат, а главой будет он. Пока наследница, Мариэль, не вступит в права. И тогда… ох…

— Что?

— И ее он сможет убрать со своего пути. Ох, Эльдорн… Жалко принцессу….

Гирис сидел на берегу реки, ссутулившись, будто под тяжестью собственных неудач. Он смотрел на рябь воды, на свое размазанное отражение, бесцельно поглаживал пятно на бороде — маленький клочок седины, который считал своим талисманом. Иногда ему казалось, что этот клочок несёт в себе остатки благосклонности богов, но в последние дни и боги, кажется, отвернулись от него.

Один за другим он потерял людей, отряд рассыпался, лошади исчезли, денег не осталось. Из оружия только дрянной лук, отнятый у лесного отшельника, и то тетива уже скоро порвется. Он вышел на охоту, хотел добыть хоть какое-то мясо, но и сам знал, что стрелок из него не ахти, вот заяц и скрылся в чаще, будто посмеиваясь над разбойником.

После десятка промахов Гирис плюнул и устало опустился на берег, решив попытать счастья с рыбой. Привязал к стреле тонкую верёвку, нацелился в воду, но крупная рыба к берегу не подходила. Лишь плескалась стайка мелюзги, сверкая брюшками. Иногда рыбки поднимались к поверхности и хватали мушек, что роились над водой. Толку от такой добычи было мало.

Ни денег, ни нормального оружия, ни лошади. Есть только ветхая хижина в лесу, которую он отнял у отшельника, и всё.

«Нужно подкараулить одинокого путника, ограбить, забрать лошадь, повозку. Тогда уже возвращаться либо в Вельград, либо ехать дальше» — думал он, глядя на реку.

И вдруг он заметил в утреннем тумане нечто, плывущее по реке, больше похожее на корягу.

Гирис прищурился. Это оказалась вовсе не коряга.

— Человек… — прошептал он.

Здесь, на излучине реки, всё, что плыло по течению, прибивало к берегу, вертело, бросало ближе, а потом отталкивало снова на середину. Гирис потому и облюбовал это место, специально выбрал его для ловли рыбы.

Пятнобородый поднялся, перешёл туда, самое быстрое течение было ближе всего к берегу. Обломки веток, лёгкий мусор, пена, всё неслось рядом — и среди них человеческое тело.

Оно медленно вращалось, приближаясь к берегу.

Гирис уже разглядел одеяние незнакомца. Богатое — значит, у него могут быть перстни, золотая цепочка, что-то еще ценное в карманах, на поясе, хотя бы даже этот кафтан, расшитый самоцветами, можно продать.

Он подался вперёд, ухватил тело за руку, нисколько не брезгуя, подтянул к берегу, напрягся и вытащил его на берег. При в виде самоцветов и камней на одежде утопленника глаза Гириса жадно сверкнули.

Ну, теперь-то он поживится. Хватит уже сидеть в лесу да жевать коренья. Если раздобыть деньжат, то можно снова браться за дела. Главное, сейчас повернуть его так, чтобы кафтан целеньким снять. Гирис расставил ноги и ухватил утопленника поперёк торса.

И вдруг мертвяк… закашлял.

Гирис отпрянул, чуть не упав назад.

— А-а! Чтоб тебя демоны разорвали! — выругался Гирис, отскакивая так резко, что гравий под ногами с хрустом посыпался в воду.

Человек был жив. В утреннем свете ушлый наемник и бандит увидел ещё кое-что. Рану на животе, разбухшую от воды, но свежую по краям.

Наемник был уверен, что человек мёртв. Лицо синее, кожа холодная. Всё выглядело так, словно его уже несколько часов качает течением. И всё же он живой.

Живой мертвец? Один из тех, о ком рассказывают в страшных легендах у костров? Гирис никогда в такое не верил, но сейчас на миг усомнился.

Он осторожно подкрался поближе и пнул свою добычу носком сапога.

— Эй, ты… как там тебя… — пробормотал он.

Незнакомец не открыл глаз. Ресницы вздрагивали едва заметно, он дышал, но с трудом.

Гирис быстро обыскал карманы, перевернул незнакомца, проверил пояс — ничего ценного. Хотел уже приняться за кафтан, да понял, что и одежда порчена: ткань проткнута клинком, кровь растеклась пятном на дорогой материи, рана в животе глубокая. Крови человек потерял много, но почему-то ещё жил.

— Чёрт подери… — сплюнул Гирис. — Не везёт — так не везёт.

Он уже наклонился было, чтобы столкнуть принесённого водою обратно в реку, пусть течение несет его дальше. А ну как оживший мертвяк несёт нашедшему смерть? Но жадность сыграла свою роль.

«А если его спасти… А потом потребовать награду? По одежде ведь видно — благостин богатый. Семья у него точно есть, свой род. Заплатят. А если не захочет благодарить, так я найду способ, чтобы захотел».

Гирис оскалился в предвкушении барыша.

— Может, кафтан у этого богача и дырявый. А уж с родственничков я стрясу выкуп. Нет, все-таки сегодня мне повезло… — выдохнул он, уже представляя горсть золотых в руках.

Он быстро соорудил волокушу из толстых веток, связав их корой ивы, перетянув тонкими гибкими прутьями. С трудом перетащил туда тело и поволок по береговой полосе в сторону хижины.

Эта хижина, старая и перекошенная, укрытая под утёсом, была здесь недалеко. Той самой ночью, когда его отряд разметал варвар и женщина-воительница, Гирис бежал к реке и наткнулся на неё. Теперь она служила ему убежищем.

Он затащил незнакомца внутрь, уложил на топчан, застеленный волчьими шкурами, затем наклонился и потянул за железное кольцо, которое крепилось к люку в полу. Открыл подполье, сбросил туда веревочную лестницу и крикнул вниз:

— Эй, старик! Вылазь сюда, ты мне нужен!

Внизу что-то зашуршало. Через миг по верёвочной лестнице с трудом, отчаянно цепляясь, поднялся седовласый отшельник. Худой и жилистый старец в холщовом рубище, с бородой, заплетённой в множество тонких косичек. Глубокие морщины избороздили его лицо так же густо, как трещины разрисовывают ствол столетней сосны.

И кожа у старика была такая же — потемневшая, с коричневым оттенком коры. Он моргнул, морщины сдвинулись на переносице.

Гирис держал его в подполье уже несколько дней. Хозяин хижины, отшельник по имени Урус, жил здесь спокойно, варил травы, лечил зверей и редких путников. Жил, пока Гирис не наткнулся на его дом. Тот хотел убить старика ещё в первый день, но только вдруг выругался и велел спускаться в погреб и сидеть тихо.

Может, он угадал, что травник скоро ему пригодится — или его руку удержало что-то другое.

С тех пор хижина стала его, а Урус перестал быть хозяином и стал пленником.

— Наконец, — старик хрипло откашлялся, глядя на Гириса. — Ты образумился? Узрел свет разума? Теперь отпустишь?

— Ага, конечно, — хмыкнул Гирис. — Мечтай дальше, дед. Ты всё ещё мой узник.

Он ткнул пальцем в сторону топчана.

— Но смотри, кого я нашёл в лесу. Давай-ка подлечи его, как умеешь. Травки там, припарки, настои. Он ранен. Клинок вошёл глубоко. Мне нужно, чтобы он выжил.

Старик сузил глаза, глядя на рану.

— А это не ты случайно вонзил ему клинок? — прищурился старик, ежась от холода.

В подполье он изрядно замерз и теперь никак не мог согреться.

— Не я, но это не твое дело. Сделай, как умеешь, или я тебя убью…

Урус подошел к топчану, глянул на незнакомца и, лишь секунду помолчав, воскликнул:

— Да ты знаешь ли, кого притащил?

— Мне всё едино, — отмахнулся Гирис. — Хоть торговца, хоть архонта. Главное, видно, что богат. Я получу за него мешок денег.

Урус желтозубо осклабился.

— Деньги… ты получишь не только деньги. Ты прославишься.

— Прославлюсь? — фыркнул Гирис. — С чего бы это?

— Странно, как это ты столько лет живёшь в империи — и ни разу не видел этого лица.

Он откинул с бледного лица спасенного мокрую прядь.

Гирис наклонился и присмотрелся. То ли отхлынула синева, то ли сам наёмник прозрел, а только ни бледность, ни раны больше не скрадывали те самые черты.

— Да чтоб тебя… — выдохнул он. — Это же…

Я сидел в развалинах, укрывшись от любопытных глаз. Заброшенный дом на окраине Вельграда был пуст, только голуби ворковали где-то под обвалившейся крышей.

Прислушиваясь к ночи, наблюдая за улицей через узкую щель между обломками каменной кладки, я увидел, как к дому подошёл расчёт щитников. Без копий и щитов, только короткие мечи в руках и кинжал за поясом. Одеты в повседневные доспехи из толстой бычьей кожи.

Они рассыпались по дуге. Закрыли все подходы к дому, таким образом отрезали мне пути отхода.

«Обложили» — подумал я, осторожно перемещаясь по завалам к задней стене дома. Там, где когда-то был сад, теперь лишь валялись камни и рос бурьян.

Я выглянул через пролом, и за полуразвалившимся каменным забором сразу заметил движение. Несколько лучников, трое или четверо, притаились в тени, готовые отпустить тетиву в любой момент.

Перекрыли и этот ход. С умом все выстроили.

Я вернулся внутрь, двигаясь вдоль стены, чтобы не бросать тень на обломки. Вскарабкался наверх.

В проём, что раньше был дверью, вошёл человек. Он был один.

Капюшон надвинут глубоко на лицо, плащ до пят скрывал тело, но под складками ткани отчётливо выступала рукоять меча. Плечи у пришельца были слишком широки — это, несомненно, доспехи. И когда он сделал шаг, ступая на обломки, по камням прокатился тихий скрежет металла. То ли панцирь, то ли чешуйник из стальных пластин.

Я уже был на крыше, на той её части, что ещё держалась. Опустившись на колено, следил за каждым его шагом. Когда он оказался прямо подо мной, я спрыгнул.

Он услышал шорох сверху, рванул из ножен меч. Но я успел раньше. Напал на него сверху, как ястреб на добычу. Мы рухнули, его доспехи забряцали о камни, будто раздался раскат грома.

Он попытался перевернуться, но я уже нависал над ним, вдавливая его в землю. Кинжал блеснул в моей руке.

Я прижал лезвие к его горлу так плотно, что на клинке уже появилась кровь.

Одно неверное движение, и я вскрою ему горло. Он замер. Даже дыхание задержал.

— Я сказал тебе прийти одному, — грозно проговорил я. — А ты устроил на меня засаду.

— Тише… тише, Варвар… — еле слышно проговорил Черный Волк, боясь громкости, потому что ему казалось, что любой звук заставит клинок вдавиться сильнее.

И не то чтобы он не был в этом прав.

— Если ты меня убьёшь, — прошептал он, — тебе отсюда живым не выйти. Давай… поговорим. Я пришёл не пленить тебя, а поговорить. Ты сам искал встречи.

— Тогда какого демона ты приперся с лучниками и мечниками? — спросил я, усиливая нажим на рукоять.

— Ну… — он сглотнул, но делал это так, чтобы не порезаться, — знаешь ли… немного обезопасил себя. Нет, ты не думай, это не для того, чтобы тебя схватить. Это для того, чтобы разубедить тебя меня убивать. Если ты меня убьешь, то они убьют тебя.

— С чего ты решил, что я хотел тебя убить? — спросил я спокойно и убрал кинжал от его горла.

Мы поднялись. Черный Волк медленно встал, отряхнул плащ. Под тканью громыхнули стальные пластины чешуйчатого панциря.

— Не думаю, что ты вызвал меня затем, чтобы убить, — сказал он уже ровнее. — Но я привык никогда никому не доверять. И всегда готовить пути отступления. Только благодаря этому я до сих пор жив. И благодаря этому мне удается выживать среди кругоборцев, готовых убить того, кто их купил.

— Хорошо, будем считать, что я верю…

— Ну так… зачем ты искал встречи? — спросил Чёрный Волк и хитро прищурился. — Неужели ты накопил денег, чтобы выкупить у меня арену? Помнится, при последней встрече ты сказал, что купишь её и закроешь. Ну… предлагай цену.

— Мне нужны мои топоры, — бросил я. — Из небесного камня. Те, что я оставил у тебя, когда забирал Скальда и Рувена.

— Помню, помню, на что ты их обменял. Но топоры не продаются.

— А у меня и денег нет, — сказал я. — Ты отдашь их бесплатно.

Чёрный Волк расхохотался.

— Бесплатно? Вот как интересно! И с чего бы это?

— Потому что я дам тебе кое-что другое, — сказал я.

Он вскинул бровь.

— Не деньги?

— Нет.

Я покачал головой. Он смотрел на меня очень серьёзно — очевидно, пытаясь понять, куда же я клоню.

— Тогда что?

— Обещание. Обещание варвара, Волк.

Тот усмехнулся.

— И какое же? Я не привык верить обещаниям.

— Сначала дослушай. Потом скажешь свое решение.

Он прищурился и кивнул.

— Говори.

И я изложил ему суть своего предложения. Он слушал молча, то хмурясь, то поглаживая бороду.

— Так не выйдет, — сказал он сперва. — Если даже я тебе поверю — мне-то что с этого будет?

Но всё же не уходил. Прошёлся, хрустя осколками камней, по комнате, раздумывая над моим предложением. Затем повернулся ко мне и, подняв указательный палец вверх, произнес:

— Хотя… ты прав. Если всё сложится так, как ты говоришь, моя арена даст баснословную прибыль. О таком ажиотаже я только мечтал.

Он хмыкнул, вроде бы недоверчиво, но вид у него был довольный.

— Но тогда я лишусь топоров. А они бесценны. Это лучшее оружие в империи.

— Если меня убьют, — спокойно сказал я, — ты заберёшь топоры обратно. Пропишем это в нашем договорном уложении, которое ты сам и составишь.

— Хм… — протянул Чёрный Волк, а потом с неожиданной живостью добавил: — А идёт оно все в болотную топь! Я согласен! Только скажи, зачем тебе топоры сейчас?

— Этого я сказать не могу.

— Ха, дай угадаю, — сказал Чёрный Волк, скрестив руки. — У меня везде свои люди. И при дворце императора тоже. И я знаю, что император пропал. И знаю, что награда, которую ты получил из его рук, уже исчезла.

Он шагнул ближе, глядя мне прямо в лицо.

— Ты снова в бегах. И снова враг империи. А теперь пытаешься решить свои проблемы с помощью топоров.

Он наклонил голову.

— Угадал? Учитывая, что ты пришёл один, — продолжил Чёрный Волк, а ваша троица уже успела прославиться на весь Вельград… картина ясна. Старик Рувен и валесарийская воительница. Наслышан, наслышан о ваших приключениях. Значит, их схватили. И ты хочешь их освободить. Вот для этого тебе и нужны топоры. Верно?

— А ты проницателен, Чёрный Волк, — произнёс я. — Раз всё понял — давай оформим сделку. Мне не терпится получить своё оружие снова.

— Давай, — коротко кивнул он. — И помни, какую цену ты мне пообещал. Надеюсь, ты сдержишь слово.

— Я всегда держу слово, — сказал я.

В тот же вечер мне принесли мои топоры из небесного камня.

Я взял их в руки и будто встретился с частью самого себя, долгие дни оторванной от меня чужой волей. Рукояти лежали в ладонях так естественно, словно я не расставался с ними ни на миг. Холод металла был, как дыхание зимних ветров Севера. Клинки мерцали тусклым лунным светом, и в их блеске снова жил тот мир, откуда меня вырвали.

Я бережно провёл пальцем по стали.

— Ну что ж, друзья… — произнёс я, поднимая оба топора и чувствуя, как мышцы откликаются. — Мы снова вместе.

Я вышел к окну постоялого двора Лисы, распахнул створку. Ночная прохлада коснулась лица, где-то за углом мигнул огонёк факела. Город жил своей жизнью.

Теперь оставалось только одно — найти, где томятся Рувен и Ингрис.

— Мой супруг так и не найден, — траурным голосом произнесла Кассилия, сидя в величественном кресле во главе Совета Архонтов. — Есть подозрение, что его нет в живых. Как бы прискорбно ни было это признавать, возможно, имел место заговор. Он исчез той ночью, когда вместе с расчётом верных кромников покинул дворец в неизвестном направлении. Пока не будет подтверждения его смерти, я буду исполнять обязанности по управлению государством. Все дела, касаемые военных и охранных мер, лягут на плечи моего помощника, архонта войны Вархана Серроса, — она кивнула на сидящего по правую руку.

Вархан удовлетворённо вздохнул, медленно расправляя плечи, словно примерял на себя новое положение.

— Однако, как бы то ни было, жизнь в Империи продолжается, и нам необходимо решать текущие вопросы, — сказала императрица. — Сегодня на рассмотрении стоит вопрос, связанный со Схорном Безликим, а именно, с его захоронением.

— Место его захоронения — Гулкие Ямы, — начал Вархан Серрос. — И оттуда вновь доносятся звуки. Мы отодвинули плиту и спустили туда стражников на верёвках, с факелами. Они не вернулись.

В зале послышались тревожные вздохи.

— Мы вытянули лишь оборванные верёвки, — продолжал он. — И слышали их предсмертные крики.

Он сделал паузу.

— Мы сбросили ведро горящей смолы, чтобы осветить яму. Но ничего не увидели. Яма имеет ответвления. И, самое главное… тела Схорна мы не разглядели сверху.

— Этого не может быть! — загомонили присутствующие архонты. — Как? Он что, ожил? Такое невозможно!

— А вы уверены, что яма пуста? Что тела древнего создания там нет? — поднял голос архонт казны, привстав с места.

— Может, он просто… — начал кто-то из младших советников. — Сгнил.

— Сгнил? — оборвал его Вархан. — Это вздор. За такое короткое время это невозможно. И нет там зловонного запаха разложения. Там нет ничего. Такое впечатление, что Схорн — живой. И продолжает поглощать людей.

В этот миг встал Верховный Жрец, Таррел Мирос, поднимая морщинистый палец к потолку.

— Это знак богов! То, что должно жить, не может умереть! Боги смилостивились над нами.

Он расправил руки, словно приветствуя неведомую силу.

— … И вернули древнего, чтобы он защищал нас!

— Всё это хорошо, уважаемый благостин Мирос, — холодно проговорила Кассилия. — Но только как мы объясним людям, что чудовище, которое одолел Варвар, вдруг ожило? Это противоречит религии, нашим взглядам, самому мироустройству. Вы прекрасно знаете: тот, кто вернулся из мира мёртвых, уже совсем другой. И это будет… — она упёрлась ладонями в подлокотники, — будет называться ожившим мёртвецом, возвращённым из тлена. А это уже не боги и не их благословение. Это… демоны. Исчадья тьмы.

— Нет, — возразил жрец. — Я вам говорил, что нельзя было выпускать Схорна наружу. Вот вам и наказание. Теперь вы путаетесь перед народом, перед церковью, выискиваете слова, объясняя, почему Схорн жив. А жив он потому, что так и должно было быть.

— А уж не причастны ли вы, уважаемый Таррел Мирос, — произнёс Вархан Серрос, — к воскрешению Схорна?

Над советом повисло молчание. Таррел ахнул.

— Что за вздор⁈ — переведя дыхание, воскликнул жрец. — Да, я молился богам, чтобы они смилостивились над нами. Но оживлять… оживление — это чёрная магия! И это обвинение. Очень опрометчиво с вашей стороны — обвинять Верховного Жреца в тёмных ритуалах.

— Просто, — сказал Вархан, — слишком уж вы уверены, что Схорн ожил.

Жрец пожал плечами, архонты обменялись взглядами.

— Но вы сами сказали об этом.

— Я этого прямо не говорил, — продолжил Вархан. — Я лишь предположил, что не исключаю такую возможность. Но доказательств этому нет. Его никто не видел. Если раньше он появлялся, когда мы сбрасывали казнённых, и мог мелькнуть в свете факелов, то сейчас — сейчас там просто чернота и пустота. И вполне может быть, что там обитает нечто другое. Ещё более могущественное, сильное и злобное, чем Схорн. Нечто, что сожрало труп Схорна. Мы не можем ни опровергнуть, ни подтвердить это.

— А вы говорите, что боги смилостивились и оживили его, — холодно добавила Кассилия.

Мирос вскинул руки.

— Я молился богам день и ночь! И я верю в них, верю в силу нашей религии, в божественную силу!

— Довольно пустых споров, — воскликнула Кассилия, вскидывая руку и резко обрывая разговор.

— Я предлагаю это, что бы там ни было в этих глубоких ямах, признать опасным, недопустимым для империи. Замуровать Гулкие Ямы намертво и навсегда. И забыть о том, что там находится. Держать это втайне за семью печатями, чтобы ни один простолюдин больше не слышал ни слова. И чтобы не было никаких пересудов.

Она обвела совет пристальным взглядом.

— Я против! — воскликнул жрец.

— Предлагаю проголосовать за это решение. И не думаю, что ваш голос, благостин Мирос, способен повлиять на исход, — холодно добавила она. — Итак, уважаемые благостины, кто выступит за то, чтобы замуровать Гулкие Ямы? Поднимите руки.

Руки поднялись одна за другой. Все поддержали предложение императрицы, как один. Кроме Таррела Мироса.

Он сидел неподвижно, стиснув челюсти так, что на скулах заходили желваки. Затем прошипел сквозь зубы:

— Воздастся вам ещё по заслугам… ой воздастся…

Он произнёс это так тихо, что никто за столом не услышал. Никто, кроме Вархана Серроса.

Взгляд архонта войны поймал едва заметное движение губ Верховного Жреца. И в этот миг Вархан понял, что Таррел Мирос причастен ко всему, что происходит в глубине Гулких Ям.

Тюрьма Вельграда размещалась в отдельной крепости за городом, в неприступном месте, и в город от нее вел лишь подземный переход. Её намеренно не стали строить внутри городских стен: в случае внешней угрозы она служила бы дополнительным опорным укреплением, а если бы крепость пала, стража могла уйти по подземному ходу, не заботясь об узниках. Их бросили бы. Из таких соображений и возвели эту башню — высокую, массивную и внушительную. Она одновременно была и тюрьмой, и наблюдательным пунктом за всей округой.

Ингрис и Рувена поместили в камеру, похожую на каменный мешок. Стены из неотесанного камня, холодные и сырые. На потолке виднелась узкая, вытянутая щель, откуда пробивался тусклый свет. Даже решётки не было: в такую щель мог бы протиснуться разве что голубь, но никак не человек.

— Почему они нас держат здесь? — тихо произнесла Ингрис, глядя на серую стену. — Почему король нас предал? Почему просто не убили?

— Тише, тише, красавица, — успокаивал её старик. — Мы ещё поживём. Не торопись умирать в неволе.

В открытом бою Ингрис была сильнее Рувена, иногда даже намного. Но в темнице, где нет ни света надежды, она выглядела надломленной, слабой, хрупкой.

«Всё-таки женщина…» — думал Рувен. И все эти дни он пытался поддерживать в ней бодрость, отвлечь от мрачных мыслей.

Им бросали еду раз в день. Это был чёрствый, кислый хлеб на мякине, который едва можно было жевать. Воду приносили в кувшине. Этого было достаточно лишь для того, чтобы не умереть сразу.

— А Эльдорн… он же спасся? — с надеждой спросила Ингрис.

— Да, да, наш герой Эльдорн, — кивнул Руван. — Я видел, как он разметал кромников. Надеюсь, они его не достали. А если бы достали — он бы сидел здесь с нами.

Он положил руку ей на плечо и усмехнулся.

— А значит, он сбежал. А уж это значит, нам нельзя терять надежду.

Ингрис подняла голову.

— Значит, он придёт за нами. Значит… он нас спасёт.

— Обязательно, — кивнул Рувен. — Он придёт.

— Но как он узнает, где мы? — чуть не плача, произнесла Ингрис, снова теряя надежду. — А если даже узнает… эта башня… эта тюрьма… она неприступна.

Она кивнула на скелет, прикованный цепями к стене. Белые кости тускло поблёскивали в полумраке, будто предупреждая их о неизбежности мучительной гибели.

— Смотри. Мы скоро станем такими же… белеющими костями вечных пленников подземелья.

— Отбрось мрачные мысли, девочка! — воскликнул Рувен. — Ты должна верить!

Он сел рядом.

— Если не в себя, то в Эльдорна. Он спасёт нас. Он придёт. Поверь моему жизненному опыту: он нас не бросит.

— Я верю, — прошептала Ингрис. — Верю, что он нас не бросит, но верю и в другое. Что он может… сгинуть, спасая нас. Лучше бы он не приходил.

— Да что ж ты будешь делать-то! — всплеснул руками Рувен. — Откуда у тебя в душе столько мрака?

— А ты разве не видишь, старик, что нам конец? — тихо спросила она.

— Нет, — уверенно сказал Рувен. — Если бы нас хотели убить — нас бы уже убили. А раз держат живыми, значит, мы им зачем-то нужны. И кормят. Не бог весть как, но кормят.

Он усмехнулся, стараясь подбодрить.

— Если тебе не хватает… хочешь, я поделюсь с тобой своей коркой хлеба, когда принесут еду. Отдам тебе свою долю. Я как-нибудь переживу до следующего дня. Хочешь?

Ингрис молчала. Он смотрел на её внимательно.

— У тебя организм молодой, — сказал Рувен мягче. — Тебе нужно больше пищи. Больше сил. Даже в покое, в ожидании ты их тратишь быстрее, чем я.

Ингрис прижала руки к груди и молча кивнула, то ли в знак благодарности, то ли чтобы скрыть дрожь, которая пробежала по ее телу.

— Спасибо, Рувен… — по щеке Ингрис скатилась слеза. — Спасибо тебе. Не думала, что ты такой…

— Какой — такой? — вскинул седую бровь Рувен, прижав воительницу к груди, как родную дочь, и поглаживая по голове.

— Ну… я думала, ты любишь только себя и заботишься только о себе.

— А я такой и есть, — хохотнул Рувен. — Но знаешь… у меня никогда не было дочки, а так хотелось.

— Ну что вы там обнимаетесь? — воскликнул знакомый голос, грубый, напоминающий рёв медведя. — Пожрите-ка мяса, а то сдохнете скоро на этом мякинном хлебе!

— Ах! О боги! Не может быть! Это ты⁈ — вскрикнул Рувен, вскакивая. — О Мать Шторма… я не верю. Ты… ты служишь в тюрьме⁈

Огромного роста стражник с косматой бородой швырнул через решётку шмат мяса, откромсанный кусок жареного окорока. Рувен поймал его на лету.

— Спасибо! Спасибо тебе, друг! — воскликнул старик.

— И никому ни слова, что я тут вас подкармливаю, — пробасил Скальд из Драгории, на котором была одежда имперского тюремщика.

— Ну что, старик, когда император очнётся? — бурчал Гирис, сидя на грубом, колченогом табурете в полумраке хижины и поглядывая на топчан, где уже который день без чувств лежал Лестер.

Урус менял повязки, прикладывал к груди раненого компрессы из целебных трав, вливал в рот императора настои, днём и ночью делал всё возможное, чтобы сохранить жизнь, однако рана покраснела, вспухла и принялась исторгать из себя слизь. Лестер горел огнём, бился в горячке и не приходил в себя.

— Пока не ясно, — пробормотал отшельник-знахарь. — Телесная оболочка его борется с хворью. Я всячески помогаю.

— Он выживет? — уточнил разбойник.

— Не знаю, — вздохнул Урус. — Будем надеяться. Будем молиться богам, но… всякое может быть. Сейчас переломный момент наступает. Либо он победит хворь, и болезнь пойдёт на спад, либо огонь жизни в нём угаснет, и мы потеряем нашего императора навсегда.

— Лечи-ка его получше.

Старик задумчиво пробормотал:

— Кто же его так… кто пытался убить? Ударил клинком и сбросил в воду. Эх… если бы его сразу вытащили из воды! Время упущено.

— Погоди! — воскликнул Гирис. — Ты что мне лопочешь⁈ Хочешь сказать, что он сдохнет? Он должен жить! Думаешь, чего я тут жду? Я хочу получить за него награду! Слышишь?

Он резко подошёл к старику, схватил за бороду, за тонкие косички, притянул к себе.

— Если он умрёт, — зло проговорил Гирис, — то и ты умрёшь. Но умирать будешь долго. И мучительно. Это я тебе обещаю, отшельник.

Он оттолкнул старика. Тот закашлялся, согнулся, с трудом распрямился и прошептал:

— Тебя заботят лишь деньги и больше ничего. А жизнь человеческая тебе чужда. Тебе чуждо сострадание.

— Мне и без сострадания неплохо живётся, — хохотнул Гирис. — Так что давай, лечи его.

— Я же говорю… всякое может случиться, — тихо ответил Урус. — На все воля богов.

— Если он сдохнет, я ничего не получу, — прорычал Гирис. — А мне нужны солиды, чтобы не сидеть в этой норе!

Он ходил по хижине кругами, сжимая кулаки, пока вдруг мысль не пронзила его. Он хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

— Придумал!

Он выхватил кинжал и направился к топчану, где на волчьих шкурах лежал без сознания император.

— Я не буду ждать, пока он очнется, — сказал он, вставая над телом. — Я пошлю его семье его палец с перстнем. Отрежу и напишу, что он жив, здоров, но у меня в плену. Пусть готовят выкуп! А даже если он сдохнет, я всё равно получу деньги. Ведь ясно будет, что я не с мертвяка палец отрезал, так? Они поверят.

Отшельник всполошился и попытался втиснуться между лежанкой и бородачом.

— Не делай этого! — вскрикнул он. — Тогда он точно умрёт! Ещё одна рана означает потерю крови, тело не выдержит. Ты его убьёшь!

— Да мне всё равно, — рявкнул Гирис. — Он всё одно сдохнет! Сам же сказал…

Он уже примерял кинжал к суставу, перебирал пальцы императора, шепча себе под нос:

— Вот этот… кривой палец… узнают. Видно, был когда-то сломан… да и сросся так… приметный, угу… — удовлетворённо пробормотал он. — И перстень… императорский. Точно мне поверят.

Он прищурился, оценивая, как удобнее начать резать, и продолжил:

— Осталось только придумать, как всё это провернуть, чтобы не попасться. Через каких-нибудь посыльных… да, только где их найти, чтобы не безмозглые были… Но ничего, я придумаю.

— Погоди, — воскликнул травник. — Положи хотя бы палец на доску. Так сподручнее резать.

— А ведь и правда, — хмыкнул Гирис и обернулся к травнику, мол, давай свои приспособления.

В этот момент старик разжал ладонь и резко сдул что-то прямо в лицо разбойнику.

Фух!

Белесый порошок с лёгким зеленоватым оттенком, словно пыльца лесных цветов, взвился облачком и попал Гирису в глаза, ноздри, рот. Тот судорожно вдохнул, закашлялся — и сразу же заорал:

— Глаза! Мои глаза! Почему так жжёт⁈ Что ты сделал⁈ Убью! Где ты⁈

Он зажмурился так сильно, что морщины разбежались по лицу, словно он хотел всё его собрать в комок. Но открыть глаза Гирис уже не мог, порошок разъедал глаза, будто кто-то вылил туда кипящее масло. Крича и рыча, он метался по комнате, натыкаясь на стены, на стол и лежанку. Кинжалом, который приготовил для императора, махал теперь вслепую, тыкая во все стороны и пытаясь зацепить старика.

Он не услышал, как Урус обошёл его сзади. Старик схватил с печки котелок со смолой, та только что закипела. Урус собирался залить щели в хижине, чтобы не продувало ночью и раненый не мёрз.

Но сейчас…

Обжигая пальцы, старик поднял котелок, тихо подкрался к ослеплённому Гирису и с размаху надел котелок тому на голову.

Кипящая смола хлестнула по лицу, глазам, полилась по щекам, расплавляя кожу мгновенно, прожигая до кости.

Гирис взвыл подобно зверю. Он метался по хижине, натыкаясь на стены, упираясь ладонями в доски, но смола уже прожгла плоть.

Наконец, с размаху ударившись головой о стену так, что едва не завалилась вся хижина, он рухнул. Дёрнул пару раз ногами и затих.

Звериные его крики резко прекратились. Гирис умер быстро, но в страшнейших муках прошли его предсмертные секунды.

Урус же глядел на него, тяжело дыша и с трудом опираясь на каменную печь. Ноги его дрожали, но, кажется, подкосили старика вовсе не усилия тела.

— Двадцать лет я никого не убивал. — проговорил отшельник. — С тех пор, как перестал быть разбойником и поселился здесь. Думал, что никого уже не убью. Что буду лечить зверей, подкармливать птиц.

Он покачал головой.

— Но ты пробудил во мне прошлое сам. Ты повинен в этом. И в том, что теперь отправился прямиком в царство Стылого Бога.

Он распахнул двери хижины, ухватил тело Гириса за ноги и, поднатужившись, выволок наружу вместе с приросшим к черепу котелком.

Глава ордена джаллов Лоун Драс вошёл на постоялый двор «Лисья нора». Прошёл через трактирный зал, полный народа.

Вечер гудел, трактир жил своей обычной хмельной жизнью, кружки стучали о столы, тут и там раздавались смех и шум, жареное мясо дымилось на подносах. Никто из посетителей не обратил внимания на странного гостя в неприметной серой одежде, с двумя короткими мечами на поясе.

Лоун поднялся на второй этаж и пошёл по коридору. Вот нужная дверь. Он деликатно постучал.

— Войдите, — послышалось приглушенно изнутри.

Голос был женский, хорошо гостю знакомый. Джалл открыл дверь и вошёл.

Лиса поднялась из-за стола навстречу. На ней был гладкий шелковый халат, запахнутый не слишком туго, так что он едва прикрывал грудь, соблазнительно открывал пупок и стройные ноги. Халат был таким лёгким, что казалось, эта паутинка совсем не скрывает, а лишь подчёркивает её наготу.

Лиса тепло улыбалась.

— Ты пришёл, — проговорила она, мягко шагая ему навстречу.

Её руки обвили его шею, она слегка коснулась губами его щеки, будто дразня, и тут же мягко отпрянула. Приглашающе потянула его к столику, где уже стоял кувшин вина, фрукты, сыр.

— Садись, отведай со мной яств, пригуби вина, — сказала она. — Я так скучала по тебе. И когда ты был последний раз… — Лиса провела пальцем по его руке. — Я поняла, что ты для меня… не просто прошлое… И что хочу, чтобы у нас всё повторилось.

— Хм… — вскинул бровь джалл.

— Нет, ничего не говори, — перебила она, увидев, как он открыл рот, чтобы что-то возразить. — Я знаю, ты человек черствый, бесчувственный. Для тебя я всего лишь забава. Так и было, и так будет. Но я… хочу быть этой забавой. Понимаешь?

— Для этого ты меня звала? — хитро прищурился Лоун.

— А этого что же, тебе мало? — Лиса недобро зыркнула на него.

— Я думал, — продолжил джалл, — ты хочешь сообщить кое-какие важные сведения.

— Важные? — переспросила Лиса. — Что может быть важнее моих чувств? Моих желаний? Для меня это самое важное. А для тебя всё это пустое. Что ж…

Она разлила вино по бокалам и один придвинула гостю.

Он лишь пригубил напиток, а Лиса сделала несколько жадных глотков, затем поставила бокал и наклонилась чуть ближе.

— Не молчи, — сказала она. — Поговори со мной. Хотя бы сделай вид, что тебе интересно.

— Сейчас сложная пора, не время для пустых разговоров, — нахмурился Лоун.

Но было видно, как он поглядывает на бокал и на хозяйку.

— Ты даже сейчас, когда подступает ночь, не можешь расслабиться, — Лиса провела пальцами по его руке. — Не можешь отвлечься от своей службы. Столь важной, а всё же… не могущей заменить тебе всю жизнь.

— Император пропал, — сказал Лоун. — Мои люди ищут его повсюду. Есть подозрение, что его убили. Что это вовсе не несчастный случай. Но мы не можем найти даже тело.

Он всё же отпил вина, но всё ещё хмурился, споря с собой. Пальцы его слегка дрогнули.

Лоун впервые за долгое время почувствовал, что хочет рассказать, хочет поделиться с кем-то. Хочет выговориться, хоть немного. Он всю жизнь молчал, прятал чувства под каменной маской и никогда ни перед кем не выдавал ничего. Подчинялся хозяину, государю. А теперь всё изменилось.

И императора нет. Не просто человек потерялся на просторах империи, Лоун ощущал, как будто земля уходит из-под ног, будто его тянет куда-то в пучину, всё глубже и глубже.

Словно нет самого важного. Словно не за что больше схватиться.

И единственной, кто сейчас мог понять его, была Лиса.

Он вдруг почувствовал к ней тёплое чувство… и не страсть, как прежде, а простое человеческое тепло. Даже сам от себя этого не ожидал. Даже испугался.

Он тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и взглянул на Лису. А та, оказывается, давно уж не сводила с него своего взора.

— Что случилось? Почему у тебя такой странный взгляд? — спросила она.

— Нет… ничего… — пробурчал Лоун.

Он отвёл глаза.

— Может, оно и к лучшему. Может… пошло оно всё в драконий зев. Уйду со службы. Открою трактир. Такой же, как у тебя. А что? Буду зарабатывать деньги, как обычный торгаш…

Хозяйка покачала головой, мягко звякнули её серьги.

— Ты не сможешь так жить, — улыбнулась Лиса. — Ты не любишь людей. Ты их ненавидишь. А тут нужно проявлять гибкость и угодливость. В таком деле, как содержание постоялого двора, без этого никак.

Она хмыкнула.

— Знаешь, какие бывают постояльцы? Ты бы не выдержал. Ты бы убил их всех.

— И что делать? — улыбнулся Лоун Драс, делая вид, что спрашивает только для беседы.

Но сам ощущал, как ждёт её ответа.

— Оставайся собой, — сказала Лиса. — А если уйдёшь со службы, я найду для тебя занятие. Ты не будешь сталкиваться с людьми.

— Ха! — рассмеялся Лоун. — Забавно — работать на тебя, на женщину? Предлагаешь стать твоим слугой?

— Не слугой, а партнёром. Это так называется, — Лиса легко усмехнулась, будто он сказал что-то забавное, и при этом не забывала подливать ему вина.

— Фух… сладкие у тебя речи, матушка Лиса, — вздохнул он. — Я даже и впрямь сейчас захотел уйти со службы. Но отпустить меня может только император. А пока я его не найду, буду искать его тело и его убийцу. И у меня есть подозрение, кто мог его убить.

— Кто же? — приподняла бровь Лиса.

— Я не могу тебе такое рассказать. Государственная тайна, — ответил Лоун.

— Ты же знаешь, я умею хранить секреты, — прошептала она. — Много лет мы с тобой встречались тайно. И никто… никто об этом не узнал. Ведь верно? Значит, мне можно довериться.

И голос её был таким мягким…

— Варвар, — вздохнув, сказал Лоун. — Его мог убить Варвар. Он один вырвался, когда Вархан брал под арест его и его друзей. Наверное, пошёл мстить.

— Вот как… — протянула Лиса. — Я слышала, что варвара наградили за спасение принцессы.

Лоун почувствовал, что сказал лишнее, и резко осёкся.

— Нет… всё это… всё, что я тебе сказал… забудь. Иначе ты знаешь… — он напрягся. — Я умею заставлять людей молчать.

— И даже меня будешь заставлять молчать? — воскликнула Лиса.

— Служба прежде всего, — холодно проговорил Лоун.

— А те двое… — сказала Лиса. — Ингрис и Рувен. Ты сказал, их схватили. Где же их держат?

— А тебе какое до этого дело? — Лоун прищурился, глядя испытующе на собеседницу.

— Никакого, — Лиса пожала плечами. — Просто я бы на твоём месте, чтобы изловить варвара, использовала их как приманку. Возможно, он ещё придёт за ними.

— Для этого он должен знать, где они находятся… — Лоун кивнул. — Хитро. Я об этом тоже думал. Только ведь я не говорил, что его друзей двое.

Глаза Лоуна вспыхнули опасным огнём.

Он рывком схватил Лису за волосы, притянул к себе, выхватил один из коротких мечей из-за пояса и приставил холодное лезвие к её горлу.

— Говори! Кто тебя подослал⁈ Ты хочешь выведать про его друзей? Ты умышленно меня заманила⁈ Кто тебя послал⁈

— Никто! — выкрикнула Лиса. — Никто! Я же тебе всё сказала! Я хотела с тобой…

— Врёшь, — прохрипел Лоун. — Я перережу тебе горло, рука не дрогнет. Считаю до трёх. Раз. Два…

Лиса прекрасно знала, что он это сделает. Не дожидаясь слова «три», она выкрикнула:

— Постой! Постой! Да, это Варвар! Он меня заставил! И он сейчас здесь! Я ведь просто женщина, и теперь я между двух огней, прошу, не убивай меня!

— Где здесь? — Лоун впился в нее взглядом.

— В одной из комнат. Я могу показать… только тише, — взмолилась Лиса. — Не поднимай шум… и пощади меня.

— Значит, всё это… — Лоун сглотнул. — Эти разговоры. То, что ты скучала. То, что ты мне сочувствуешь… Всё пустое? Всё обман?

— Да. Обман, — горячо сказала Лиса.

— За что? — спросил он неожиданно тихо. — За что ты меня ненавидишь?

Джаллу вдруг стало нестерпимо обидно. Даже смешно — думать, что какие-то отношения с женщиной могут задеть его, командира джаллов. Но что-то ёкнуло внутри. Он сам от себя такого не ждал.

— За то, что ты… заставляешь меня предавать того, кого я люблю, — ответила Лиса.

— Показывай, где он, — прорычал Лоун, зло скрипнув зубами.

Он повёл её по коридору. Лоун всё так же держал меч, приставленный к её горлу, чтобы не дать ей сбежать или сотворить глупость.

— И не вздумай кричать, — сказал он. — Не вздумай подать ему знак. Одно лишнее движение — и я тебя обезглавлю.

Они шли по коридору. Вот и нужная дверь.

— Здесь, — тихо проговорила Лиса. — Он здесь.

— Хорошо. А теперь постучи и скажи, что это ты, — приказал Лоун.

Лиса постучала и громко сказала:

— Эльдорн, это я. Можно я войду?

За дверью раздался глухой голос Варвара:

— Да, конечно. Заходи. Дверь не заперта.

От одного голоса Варвара у джалла пересохло в горле. Вот он, ненавистный враг. Тот, кто, казалось, забрал у него всё: императора, карьеру, службу. А теперь вот и матушку Лису, которая, как оказалось, любит его.

Он гнал от себя эти мысли. Давил, выжигал привязанность к Лисе, считая это слабостью. Но сегодня, когда она сказала ему тёплые, пусть и лживые слова, он вдруг поддался, почти поверил, что в жизни есть нечто кроме службы…

И всё это из-за него. Из-за Варвара. Ненавистного врага.

Джал оттолкнул Лису так резко, что она ударилась о противоположную стену, и с рыком саданул ногой по двери. Она распахнулась, и он ворвался внутрь, выдёргивая из ножен второй меч. Теперь в руках сразу два клинка. Он был готов разрубить Варвара на куски, застав врасплох, убить прямо здесь.

Не надо ни суда, ни приговора.

Ему вдруг стало всё равно, что Варвар мог знать о судьбе императора. Ему захотелось его крови так яростно, что он больше не сдерживал себя.

Но комната оказалась пуста.

Не было ни кровати, ни стола, ни даже жалкого ящика. Абсолютно пустая каморка, не похожая на жилую комнату.

«Что?.. Как так может быть?..» — пронеслось у него в голове.

Откуда же был голос?

«Нет, он где-то здесь! Я не позволю себя обмануть!» — вот что думал Лоун Драс. Он начал метаться по комнате, крутясь, как волк в клетке, выставив мечи перед собой, разрезая ими воздух в поисках невидимого врага.

И вдруг сверху раздался лёгкий шорох.

Он вскинул голову, но не успел даже встретиться взглядом с Варваром, который в этот самый миг разжал пальцы и сорвался с потолочной балки. Эльдорн спрыгнул сверху и всем весом своего тела вмял джалла в пол. Раздался хруст. Это шея Лоуна хрустнула под ударом. Руки, ноги ночного убийцы тут же отнялись, пальцы разжались, мечи выскользнули из хватки.

Варвар поднялся и навис над недвижимым телом врага.

— Ты проиграл, — проговорил я, стоя над поверженным противником.

Я сломал ему позвоночник, обездвижил его, но не убил. Он нужен мне живым.

Матушка Лиса вбежала внутрь, поспешно прикрыла дверь. Одним взглядом охватила распростёртого джалла, потом метнулась ко мне и обвила руками мою шею.

— Я так боялась… — прошептала она. — Боялась, что он поймёт нашу ловушку, боялась за тебя…

— Тише, тише… — я поцеловал её в висок и мягко отстранил. — Всё прошло так, как мы задумали.

Я взял топор.

— А теперь выйди, пожалуйста. Я буду говорить с ним. Возможно, тебе неприятно будет видеть это.

Лиса кивнула, бросила на меня тревожный взгляд и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я подошёл к поверженному врагу.

Если потребуется — буду разрубать его на куски, раз за разом, пока он не скажет мне, где мои друзья.

Я приставил топор к груди тому, кто охотился за мной, и произнес:

— Ты уже не жилец. Но можешь выторговать себе быструю смерть. Скажи, где мои друзья.

Джалл с трудом ворочал языком, еле выдавливая слова:

— Я не буду… играть в благородство.

Потом он перевёл дух и продолжил:

— Они в тюремной башне… и хорошо охраняются… Иди за ними… и ты сдохнешь… Желаю тебе скорейшей смерти… варвар…

Лёгкий взмах топора, и я отсёк голову врага. Та гулко покатилась по доскам.

Таррел Мирос вылез из кареты в сопровождении двух стражников, это были верные ему кромники. Повозка остановилась у Гулких Ям. Там уже велись работы по замуровыванию подземелья: подвезли каменные глыбы, стояли лебёдки. Ещё день, и подземелье будет завалено навсегда, запечатано, словно древний склеп.

Сейчас же, к ночи, работы прекратились, лишь стояла охрана из четырёх щитников.

— Кто вы? — старший щитник шагнул вперёд, преграждая путь жрецу. — Сюда нельзя. Приказ архонта войны и приказ императрицы. Никого не допускать ближе, чем на двадцать шагов, к Гулким Ямам.

— Ты разве не узнал меня? — воскликнул жрец, скидывая капюшон. — Я Верховный Жрец Империи. Немедленно пропусти. Мне нужно провести божественный ритуал перед тем, как вы запечатаете Гулкие Ямы.

— Хм… Простите, благостин Мирос… теперь я вас узнал, — сказал щитник, прижимая руку к груди. — Но ещё раз повторю: это приказ императрицы и архонта войны. Никого не подпускать. Насчёт вас распоряжений не было. Прошу простить, я исполняю приказ вышестоящих. Если вы хотите пройти, прошу получить разрешительную грамоту от императрицы.

— Это вздор! — прошипел Мирос. — Я могу поступать так, как требует религия и воля богов — во имя Империи, во имя её силы! Мне нужно провести ритуал. Никто не может мне помешать.

— Ещё раз нижайше прошу прощения, — проговорил старший щитник. — Но нет. Я вас не пропущу.

— Что ж… тебе же хуже, — холодно произнёс жрец и повернулся к тем, кто сопровождал его. — Убейте их!

Он кивнул своим кромникам. Те молниеносно выхватили мечи и бросились вперёд.

Щитники были в тяжёлых доспехах, с большими, неповоротливыми щитами, и умения у них едва дотягивали до среднего уровня. Их было четверо, но против двух умелых кромников они не продержались и минуты.

Кромники действовали быстро и выверено. Они сразу взяли ближайшего, старшего щитника, в клещи, рубанули одновременно с двух сторон. У него не было ни единого шанса ни уйти, ни отбиться. Он только попытался поднять меч, но одно обманное движение первого нападавшего — и клинок снёс ему руку по самому краю доспехов.

Второй меч тут же вошёл ему прямо в горло.

Осталось трое.

Щитники сомкнули строй, подняли щиты, как учили на тренировках: держать оборону, прикрывать объект, не рассыпаться. Но кромники не пошли в лобовую. Они зашли с флангов, растянули строй, заставили щитников раскрыться.

А потом методично и спокойно перебили их по одному. Прошло меньше минуты, и вот четыре изрубленных тела лежали у ног Верховного Жреца.

— Стойте здесь и смотрите, чтобы никто внутрь не проходил, — приказал Мирос кромникам.

Он поправил на плече кожаную сумку, набитую чем-то, специально припасённым для этого случая, взял факел и шагнул вглубь Гулких Ям.

Под сводами гулкого подземелья шаги Таррела Мироса разносились эхом. Он не скрывался, шагал с некой торжественностью, пока не остановился в огромном зале, в двух шагах от бездны, там, где теперь массивная каменная плита накрывала главную яму с останками Схорна.

Верховный жрец воткнул факел в стальной держатель на стене. Пламя выхватило из темноты почти всю плиту.

Таhрел подошёл к механизму с тяжёлой рукоятью, связанной с системой цепей и шестерней. Несмотря на возраст, старик был крепок, только жилы на руках выступили, когда он надавил на рукоять и провернул её несколько раз.

Плита со скрежетом отъехала в сторону, открывая узкую щель над чёрным провалом.

И тут снизу, из глубины, донёсся сдавленный, хриплый рык.

Таррел удовлетворённо воскликнул, ничуть не испугавшись:

— Ты жив… ты ожил… Я знал, я верил, что у меня получится.

Жрец взмахнул руками, торжествуя, а потом выпрямился, и голос его прокатился по залу.

— Вместе мы заставим этот мир подчиниться. Осталось совсем немного. Потерпи, мой мальчик. Ты скоро будешь свободен. Но сначала ты примешь обряд послушания.

Он расстегнул наплечную сумку и разложил содержимое на каменном полу. На заранее подготовленную осиновую дощечку высыпал тёмно-серый порошок. Затем, не торопясь, поочерёдно вылил две жидкости из стеклянных пузырьков. Смесь зашипела, в воздух поднялся едкий белёсый пар.

Глиняной палочкой он начал перемешивать состав, перетирая его, пока не получилась густая, тягучая масса. Пахло кислым дымом и сырой землёй.

— А теперь… — прошептал Таррел.

Он взял субстанцию в ладонь. Та зашипела, обжигая кожу. Старик не дрогнул. Ладонь покраснела, но он лишь глубже вдохнул, после чего вынул нож и быстрым движением разрезал себе ладонь, проведя лезвием прямо по этой массе. Кровь выступила, смешиваясь с субстанцией, и вся она стала тёмно-красной, словно кусок свежей плоти.

— Вкуси эту кровь, — торжественно произнёс Таррел Мирос. — Да будет твоё послушание вечным. Да узришь ты в носителе крови своего владыку. Да подчинишься ему, как хозяину, навеки.

Он встал, поднял испачканную ладонь над щелью и говорил дальше, мерно, отчётливо. Каждое слово словно падало в яму камнем:

— Да обретёшь ты силу из тлена. Пепел к телу. Восстань в мире живых. И да убоятся тебя сами боги.

Он просунул руку в узкую прорезь и сбросил с ладони вниз красную кашеобразную массу, смесь густой едкой субстанции и своей крови.

Внизу что-то шевельнулось. И рык стал громче.

Зелье ещё не успело долететь до дна ямы, как снизу что-то стремительно рванулось вверх. Раздался сухой хруст.

Клацнули челюсти.

И в следующий миг от руки Таррела осталась только окровавленная культя.

Старик взревел, тяжело отпрянул назад, кровь хлестала из обрубка горячими толчками, заливая каменный пол.

— Нет! — закричал он, захлёбываясь болью. — Не-е-ет! Ты должен мне подчиниться!

Но было поздно.

Плита, словно созданная вовсе не из многотонного камня, а из яичной скорлупы, взлетела вверх от мощного удара снизу. Грохнулась далеко за ямой, расколовшись на куски. А из ямы, распахнув пасть, вырвалось существо.

Потрескивающий и дрожащий свет факела высветил его полностью.

Это был Схорн.

Тот же зверолюд, что когда-то вызывал страх у народа: львиная голова, кручёные козьи рога, двуногий, массивный гигант. Но сейчас он был иссушен тленом, словно выжатый до предела.

Рёбра торчали остро, под кожей угадывалась каждая впадина. Шерсть почернела. Из пасти капала гнилая слизь, и от его дыхания воздух наполнялся зловонием.

Существо выпрямилось, оскалилось и рыкнуло так, что стены дрогнули.

Лицо Таррела, которое он тщился держать ровно, окончательно перекосилось от этого звука и тошнотворного запаха разложения.

Он дрожащей рукой сорвал с себя пояс, перехлестнул им остаток руки, затянул петлю зубами, чтобы не истечь кровью. Жрец побледнел, но смог взять себя в руки, взгляд оставался фанатично ясным.

Зверолюд шагнул вперёд, и стало видно, что он теперь ещё крупнее, чем был при жизни. Даже изуродованный смертью, он возвышался над жрецом на два роста. И вот сейчас этот монстр прикончит человечишку.

Но жрец шепнул хрипло:

— Да… ты внушаешь страх. Но не мне… Я не боюсь тебя. Ты вкусил зелье с моей рукой. С моей кровью. Теперь ты мне подчинишься. Ты… не можешь меня убить. Не можешь!

Таррел поднял оставшуюся целой руку и начал читать заклинание. Пусть губы едва слушались, но слова упорно рвались наружу.

Зверолюд занёс лапу с огромными когтями, готовый разорвать его надвое…

Но как только первый слог заклинания прокатился по залу, он замер, будто врос в пол.

Таррел продолжал читать, голос креп, слова тянулись медленно, их звук заполнял зал, будто густой дым. Когда он произнёс последнее слово, старик выдохнул с облегчением и без сил опустился на одно колено. Чудовище же больше не шевелилось.

— Получилось… — прошептал жрец, глядя в горящие провалы глаз Схорна. — У меня получилось. Древний испытал послушание…

Упиваясь этой мыслью, старик даже забыл об адской боли в руке.

Он поднял факел здоровой рукой, шагнул ближе и скомандовал:

— Услышь мой глас… Иди за мной.

Схорн послушно двинулся вперёд.

— Иди за мной, тёмное исчадие, — проговорил Таррел, выпрямляясь во весь рост, не смотря на боль в руке. — Отныне я твой владыка. И каждое моё слово — закон для тебя.

Схорн будто бы очнулся: его рык стал особенно низким, негромким, но при этом тяжёлым. Он опустился на четыре лапы, мощные мышцы играли под потемневшей шкурой, когти царапали камень.

Таррел повернулся, шагнул по длинному гулкому коридору подземелья.

Чудовище послушно последовало за ним, шаг в шаг, словно тень, что обрела плоть.

Они вышли наружу.

У входа двое кромников только-только избавились от тел щитников. Они подняли головы, услышав шаги, и… окаменели.

В свете луны из подземного прохода появился их хозяин Таррел Мирос, а за ним шла чудовищная тварь. Мощная нежить, сотканная из тлена и гнили. Оскаленные черные клыки блестели, словно древние ножи из полуночного агата.

А глаза… глаза были, как куски обсидиана, чёрные провалы без зрачков, не блестевшие во тьме и ничего не отражавшие.

Даже бывалые воины, повидавшие многое, оцепенели при виде монстра. Почти никто из них не видел, как бледен жрец, не замечал, что одна его рука замотана в материю, и та всё больше тяжелеет от крови.

— Узрите, — громко произнёс Таррел, подняв руку. — Узрите пришествие демона. И его владыки!

Его голос дрожал, в нем звучало торжество.

— Много лет я томился в ордене жрецов, — продолжал он. — Поклонялся лживым богам. Терпел молчаливое унижение от власти. Но теперь… теперь я истинно подобен богу!

Он взмахнул рукой, выкрикивая Схорну:

— На колени! Перед владыкой!

Кромники даже не успели понять, что происходит.

Схорн испустил низкий долгий рык, словно негодуя, отрицая чужую волю. Мощные ноги его дрогнули, а потом… Одним молниеносным выпадом он оказался возле Мироса и навис над ним громадной тенью.

Жрец испуганно вскрикнул, всплеснул здоровой рукой… и исчез в пасти зверолюда.

Кромники закричали от страха. Наконец, пришли в себя, выдернули мечи, пятясь, боясь повернуться спиной и побежать. Их руки тряслись, и мечи ходили ходуном, хоть и были направлены на чудовище из глубин.

Но Схорн не обратил на них ни малейшего внимания. Как хищник, что не замечает букашек под лапами.

Он поднял морду к небу и издал протяжный рёв, приветствуя луну в её полном свете.

Потом исполин опустился на четыре лапы и огромными скачками умчался в ночь, растворяясь в темноте ожившим кошмаром.

И кромники, и мир не сразу поняли, что только что увидели рождение новой великой беды.

Дир Харса почувствовал, как перстень на его пальце вспыхнул изнутри тусклым синим светом и начал пульсировать, будто повторяя биение сердца, только бьющегося не в его груди.

Он немедленно запер дверь гостевых покоев, развернул карту из человеческой кожи и, приглядевшись, увидел тусклый отблеск. Свечение оживало в районе Гулких Ям. Принц невольно выдохнул, потому что такого быть не могло: метка реагировала только на один источник. Свет усилился, затем стал превращаться в чёткую точку, которая не стояла на месте, а медленно поползла к южным лесам.

— Не может быть!.. Древнего воскресили… — прошептал он, и на лице его промелькнула смесь удивления и восторга. — Что ж… это меняет всё.

Кто совершил это, было неважно. Главным было то, что древний жив, а если жив, то по праву черной магии будет подчиняться ему, Диру Харса. Вот так поворот. Дир потирал ладони в предвкушении того, что может сотворить демон с того света, когда он его подчинит себе.

В этот миг в дверь постучали. Он быстро свернул карту, вложил её в цилиндрический футляр и спрятал в нишу под столешницей, после чего распахнул дверь с видом человека, которого прервали в важнейший момент. На пороге стояла Мариэль.

Мысли принца всё ещё кружили вокруг ожившей точки на карте, и ему потребовались усилия, чтобы оторваться от этого и перенести взгляд на принцессу. Но когда он переключился, то отметил, что Мариэль сегодня необыкновенно хороша: загорелая кожа больше не была той фарфоровой, безжизненной маской, к которой он привык. Он не знал, было ли новым это платье, но оно теперь подчёркивало её фигуру, и в её взгляде было видно что-то новое, живое и свободное. Сейчас он впервые увидел в ней просто красивую, привлекательную девушку, а не наследницу престола.

— Я войду? — звонко спросила она.

— Конечно, входи, — мягко сказал он, уже с улыбкой. — Я был занят, но для тебя всегда найдётся время.

— Занят? — хмыкнула Мариэль, проходя внутрь и слегка ткнув его локтем в живот. — Спишь, наверное, как раньше? Я помню, когда ты был маленький, ты днём постоянно спал, а я сметаной тебе нос мазала… Хи-хи! Малахольный был!

Она рассмеялась по-доброму, и Дир поймал себя на том, что невольно улыбается в ответ.

— Ты что, не помнишь, как дулся на меня за это? Да ладно тебе, конечно, помнишь. Слушай… Дир, ты какой-то другой стал, будто тебя подменили. Совсем не тот мальчишка-тюфяк, что был в детстве. Хотя ты был хороший тюфяк, хм… добрый и мягкий, такой пухленький.

Она оглядела его с ног до головы внимательно, словно пыталась увидеть сразу двух людей: того, прежнего, и нового, кем он стал сейчас. Но говорить вслух, что теперь он стал холодный, расчётливый и себе на уме, она предусмотрительно не стала.

— В общем, ты другой, — всё-таки проговорила она.

— Все меняются, — ответил Дир ровно, стараясь не проявлять своих чувств, хотя в груди неприятно шевельнулось. — И ты тоже. Бегала с ободранными коленками, лазала по деревьям, вечно дралась с мальчишками, а сейчас сидишь на троне по левую руку от императора и носишь платья до пола, расшитые самоцветами.

— Я… — она вздохнула, — Ну да… Дорогой Дир, я пришла поговорить. По-серьёзному.

Принцесса шагнула ближе, собравшись с духом.

— Ты можешь обижаться или нет, но я же вижу, что ты тоже меня любишь. Да, да, но… Любишь как сестру. И наш брак, понимаешь, это расчёт моих родителей. И твой расчёт. Ради государства. Ради объединения наших земель.

Она отвела взгляд, потом вернула его обратно, вздохнула.

— Но ты уже понял, что я против этого. Я прошу тебя… понять меня. И не настаивать больше на женитьбе. Если ты снова будешь сватать меня, я, конечно, уже не сбегу и не влеплю тебе при всех щелбан, как раньше… — она хихикнула, блеснув глазами, — но всё же прошу: давай договоримся. Ты откажешься от своей затеи.

Она протянула ему руку ладонью вверх.

— Ну, так как? Сможем договориться?

Дир смотрел на неё и чувствовал, как внутри скользит что-то похожее на разочарование, но тут же сменяется облегчением.

— Договорились, — произнёс он, накрывая её ладонь своей. — Правду сказать, я и не думал, что соглашусь так легко.

Он улыбнулся, впервые за долгое время улыбка расцвела на лице сама, без усилия, без притворства.

— Вот и замечательно!

— Да, я подумал… и понял, что ты права. Чёрт с ним, с этим престолом. Не стану я королём Валессарии. Пусть даже останусь вечным принцем. Женюсь хоть на простолюдинке, хоть на знатной, но не королевской крови, и ладно. Все одно буду принцем. Ведь так?

Она пожала плечами, а Дир продолжил:

— Важно другое, Мариэль, — добавил он негромко. — Что мы с тобой не враги. И что ты, наконец, свободна. Всё равно я буду правителем по старшинству крови. Пока не родится мой сын. Кто бы ни стал его матерью. А уж женится и станет королём — это дело времени.

— Чудесно, дорогой Дир Харса, — улыбнулась Мариэль. — Хорошо, что ты всё понял.

Она шагнула ближе, встала на цыпочки и легко поцеловала его в щёку. Дир едва уловил это движение, но почувствовал ее близость как никогда раньше: тепло губ, запах волос, легкий аромат сирени, нежный и такой свежий, будто из юности. На один миг его будто пробрало.

Он тряхнул головой, прогоняя это ощущение.

«Не хватало ещё… влюбиться в Мариэль, — подумал он с досадой. — Хотя она хороша. Очень хороша.»

Он наблюдал, как она уходит, лёгкой, уверенной походкой, которой прежде он никогда у неё не видел, да её и не было. Однако, он понимал, что согласился на её условия вовсе не из слабости или романтизма.

Если Безликий жив — всё меняется. Очень сильно меняется…

У него появился новый план. Запасной, скрытый даже от союзников. Дир вышел на балкон и посмотрел вниз, на сад. Мариэль, ничего не подозревающая, уже кормила в пруду золотистых рыб, и солнечные блики играли в её волосах. Он усмехнулся мечтательно и в то же время зловеще.

Очень скоро все изменится. И ты все равно будешь моей…

— Мы совсем утратили стыд, — проговорила Кассилия, прижимаясь к груди Вархана. Они лежали в её покоях, на огромной кровати с балдахином. За последние два часа ни один слуга не осмелился даже приблизиться: она выгнала всех прочь и заперла двери. — Мы не выходим из спальни уже два часа, а сейчас полдень. Что скажут люди?

Вархан провёл рукой по её плечу.

— Ты императрица. Тебе не должно быть дела до того, что скажут люди.

Кассилия вздохнула, повернулась к нему.

— Но всё же… есть какие-то рамки приличий…

Она сказала это почти шёпотом, без всякой уверенности в голосе. Не потому что собиралась соблюсти эти приличия, а потому что надо было что-то возразить. В душе у неё клубились сомнения, но едва ли не сильнее всех их было желание быть переубеждённой и услышать то, что снимет с неё груз вины, ответственности, страха и стыда.

Она хотела, чтобы Вархан сказал нужные слова. Чтобы он подтвердил: всё правильно. Они все сделали как надо. Мир теперь держится на них двоих. И они вправе делать всё, что пожелают.

Вархан мягко усмехнулся и, проводя пальцами по её плечу, произнёс:

— У нас с тобой совещание тет-а-тет. Настоящее государственное дело. И я всё же архонт войны, а время сейчас неспокойное. Лестер исчез, и накопилось слишком много вопросов, которые нужно решать именно так… лично. Без свидетелей. Вот так пусть все и считают. Лестер исчез, и опора на нас.

Кассилия облегченно улыбнулась в ответ.

— Да-да, конечно. Я даже не думала, что всё разрешится так быстро… с моим муженьком. Но так, пожалуй, лучше.

— Пока тело не найдено, — задумчиво проговорил Вархан, — ты не сможешь стать полноправной правительницей. Формально он будет считаться не погибшим, а безвестно пропавшим. Значит, ты будешь править временно.

Она махнула рукой, словно отгоняя неурочные мысли.

— Временная должность меня полностью устраивает. Это вы, мужчины, рвётесь к абсолютной власти. А мне и временное правление подходит — ведь временное у нас всегда становится постоянным. Никто не оспорит трон империи. Мариэль не выйдет за Дира, он не получит влияния через брак. И не родится наследник. Я останусь во главе Империи. Ты всё устроил как нельзя лучше.

Но едва она договорила, как в её глазах промелькнула новая тревога.

— Вот только ты не решил проблему с Варваром, — тихо сказала она.

Вархан приподнял подбородок, словно ждал этого вопроса.

— Скоро, любимая. Очень скоро. Сети уже расставлены. Осталось только ждать, когда варвар попадет в мою ловушку.

— Ловушка? — переспросила Кассилия, чуть приподнявшись на локте, обнажив округлую и упругую грудь. — Расскажи подробнее.

— Глава ордена джаллов, Лоун Драс, должен был донести до варвара слух о том, что его друзья томятся в тюремной башне за городом, — сказал Вархан. — Судя по тому, что главный джалл исчез, он всё же встретился с варваром. Уверен, что живым он не ушёл. Но ровно так же уверен, что Лоун выполнил своё предназначение и передал ему нужную информацию.

— О колдуне и валесарийской беглой рабыне? — уточнила императрица. — Тех, кого Лестер осыпал почестями за спасение Мариэль?

— Да, — кивнул Вархан. — И теперь Варвар знает, где они находятся. Остается только ждать.

Кассилия нахмурилась.

— Ты правда думаешь, что он придёт спасать их? Они же не его соплеменники, не из его рода… почему он должен рисковать собой?

Вархан задержал на ней взгляд, тяжёлый, словно вспоминая нечто пережитое.

— Думаю, придёт, — произнёс он. — Потому что однажды один варвар спас и тебя, Кассилия. Хотя ты тоже не была его соплеменницей.

Императрица резко отвернулась. Губы её напряглись, руки дрогнули, ресницы затрепетали. Она заморгала часто-часто, пытаясь спрятать то, что никогда не позволяла себе показывать: боль, память, слабость.

— Ты же помнишь… — повторил он тихо, почти ласково, но с ядом.

Кассилия сжала побелевшие губы, но ничего не ответила. Только продолжала часто моргать, будто изо всех сил загоняя слёзы обратно, туда, где никому, кроме неё, нельзя было их увидеть.

Повозка остановилась у городской кузницы, и я сошёл на пыльную дорогу, расплатившись с извозчиком. Подсказка матушки Лисы привела именно сюда.

Кузница уже грохотала, несмотря на раннее утро: жар пыхал из разогретого горнила, и кузнец в кожаном фартуке вытаскивал из печи раскалённую добела железную болванку огромными клещами.

Увидев меня, он прищурился, всмотрелся, и, когда я сдёрнул капюшон и платок с лица, сразу узнал.

— Будемирка! — тут же повернувшись, крикнул он вглубь кузницы. — Иди-ка посмотри, кто к нам пришёл!

А сам отбросил клещи и протянул мощную руку. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Теперь я могу сказать тебе спасибо, Эльдорн, — прогудел кузнец. — Что спас моего сына. У меня не было случая поблагодарить тебя лично.

— Эльдо-орн! — раздался радостный вопль.

Из соседней комнаты вылетел Будемирка, тот самый мальчишка с родинкой над губой, и с гордостью поднял обе руки. В них он держал пару крошечных железных топоров.

— Смотри, что у меня есть! Отец выковал! Как у тебя! Правда, не из небесного камня, но всё равно… Смотри, как могу! Раз! Раз!

Он вдохновенно махал игрушечными топориками, пока не задел жестяной чайник на полке. Тот грохнулся, покатился по полу и сбил рядом стоящую метлу.

— Вот же растяпа! — покачал головой кузнец. — Кто так машет⁈

— Эльдорн меня научит! — гордо объявил Будемирка. — Правда ведь? Ты ведь за этим пришёл? Чтобы научить меня? Ну скажи «да»! Ну скажи же!

Мальчишка сиял, как начищенный до блеска медный котёл.

— Научить — научу, — сказал я. — Но попозже. Сейчас у меня срочные дела. И мне нужна ваша помощь.

— Знаю… — кивнул кузнец. — Ты лишился топоров. Они остались у Чёрного Волка.

— Нет, топоры я уже вернул, — сказал я. — И теперь самое время их применить. Но мне нужно выйти из города незаметно и добраться до тюремной башни.

Кузнец нахмурился, упер руки в бока.

— До… тюремной башни? — переспросил он. — Эльдорн… что ты задумал? Уж не собираешься ли ты попасть туда, внутрь?

— А иначе зачем бы я туда стремился?

— Это невозможно, — буркнул он. — Слишком трудно. Башня охраняется так, что мышь незаметно не проскочит.

— Невозможно, что ж… Когда-то считалось, что и Древнего невозможного убить…

К городским воротам повозка подкатила чуть после рассвета. Кузнец сидел на месте возницы, уверенно держал поводья, хлестал лошадь по крупу, изображая деловитость, будто действительно ехал по своим делам.

Телега была доверху набита железными заготовками: ржавые лопаты, кособокие мотыги, детали для плуга, согнутые полосы стали. Всё свалено абы как, словно мусор, и в этом железном кавардаке, закутавшись в овечью шкуру, лежал я.

Металл давил на тело так, что казалось, скоро оно превратится в сплошной синяк. Дышать приходилось неглубоко, чтобы не звякнуть случайно прутом или ручкой лопаты. Я терпел. Обнял свои топоры, бережно прижимая их к груди, готовый вырваться в нужный момент.

— Сто-ой! — рявкнул стражник у ворот.

Через узкую щель между железками я видел его роскошные усы, хмурый взгляд, короткое копьё в руке и меч на поясе.

— Что везёшь? — спросил он.

— А ты не видишь? — хмыкнул кузнец. — Земледельцам заказ везу.

Щитник недоверчиво наклонился, попытался рассмотреть содержимое телеги. Железо было ржавым, старым, будто валялось где-то под открытым небом, подвластное всем ливням и ветрам, не один год.

— Что-то больно ржавые у тебя инструменты, — пробурчал стражник.

— Так заказ был большой, долго делал, пока всё собрал, — не моргнув, соврал кузнец. — А потом ждал, когда в цене поднимется. В прошлом году засуха была, кто землю обрабатывал? А теперь как дожди пошли, так все побежали лопаты да мотыги покупать. Вот и продаю по доброй цене.

Щитник хмыкнул и потянулся было копьём, чтобы ткнуть между железяками. Но передумал: посмотрел на свой полированный наконечник, затем на ржавую кучу металла и поморщился. Было жалко портить оружие.

Именно на это мы и рассчитывали.

— Ладно, — сказал он. — Проезжай, Каллин. Тебя-то я знаю.

Он вдруг наклонился ближе:

— Мне, кстати, меч наточить надо. Наточишь?

— Приходи, — кивнул кузнец. — Тебе бесплатно сделаю. Скажешь, что ты меня на воротах пропустил.

— Что, неужто забудешь?

— Тебя я всё равно не запомню, — добродушно буркнул Каллин. — Напомнишь сам, много вас таких ходит.

Щитник оскалился, махнул рукой.

Расчёт стражи у ворот разошёлся, давая нам путь.

Повозка тронулась, и я услышал, как за спиной закрываются тяжёлые ворота.

Проверки явно не прекращали ни на выезде, ни на въезде. В городе продолжалась охота, и Вархан Серрос не намеревался отпускать свою добычу. Он перекрыл дороги, усилил караулы, а Вельград превратился для меня в ловушку. Но сейчас мы были снаружи. И теперь следовало двигаться быстро.

Несомненно, всё происходящее было неслучайно. Это был его приказ. Вархан Серрос действовал уверенно и стремительно, слишком уверенно для человека, просто исполняющего чужую волю. И если вспомнить, как именно он явился той ночью в наши гостевые покои, с вооружённым отрядом, готовым схватить нас без разговоров, становилось очевидно: Лестер тут ни при чём. Император действительно искренне наградил нас за спасение своей дочери, а вот его дражайшая супруга и архонт войны этим остались недовольны.

И поплатился не только я.

Лестер ведь исчез той ночью, сразу после моего бегства. По странному совпадению… слишком странному. Не нужно быть государственным мужем, да и советы Рувена мне были не нужны, чтобы увидеть очевидную связь: власть в империи держится не на законах, а на крови, копье и мече, и те, кто стоят возле трона, убирают тех, кто мешают.

А простой народ?

Народу Вельграда важнее кусок хлеба, кров над головой. Судьба варвара его мало волнует. Исчезновение императора тоже не особо тронуло. Людям всё равно, пока есть крыша над головой и дети не голодают.

На этом равнодушии и стоит мир.

Мы благополучно покинули город, протряслись пару часов по главной дороге. Затем свернули на узкую, разбитую тропу. Показался пригорок, на котором высилась тюремная башня. Видно издалека. Из камня, тёмная, громоздкая и жутко одинокая.

Заборов вокруг не было вовсе: ни частокола, ни рва. Лишь сама башня, высокая и длинная, как свеча. Её уровни уходили вверх и вниз. Лиса подробно описала мне устройство: тюремные камеры на разных этажах, помещения охраны, хозяйственные отсеки. Когда-то она провела там много времени.

Видно, слишком много, чтобы забыть хоть одну деталь.

Башню считали неприступной.

Мы подъехали к воротам. Двустворчатая дверь была закрыта наглухо. На верхнем балконе стоял стражник. Он нас заметил уже давно.

— Разворачивай телегу! — рявкнул щитник. — Сюда подъезжать нельзя. Это территория имперской тюрьмы.

Кузнец даже не вздрогнул.

— Послушай, служивый человек, — произнёс он спокойным и размеренным голосом. — Я привёз оружие. Много оружия. Сам сделал. Не хотите ли взять по сходной цене? Совсем недорого отдам.

— Проваливай, — нахмурился стражник. — Мы не покупаем оружие. Нам его выдают.

— А если…

— Я сказал, проваливай!

Голос стал жёстким, копьё он чуть подвинул вперёд, предупреждая, что не шутит.

Хороший знак. Раздражённый страж наблюдает хуже. Значит, мы всё придумали верно.

Каллин подогнал телегу вплотную к воротам так, что нагруженная железным хламом повозка вплотную перекрыла створки. Он слез, даже не глядя наверх, и спокойно начал распрягать лошадь, будто находился на базарной площади, а не перед тюремной башней.

— Эй! — рявкнул ошалевший от такой наглости стражник с балкона. — Ты что там делаешь⁈ Эй! Ты что удумал⁈ Убирайся отсюда!

— Это я и делаю, — спокойно ответил кузнец, освобождая лошадь из упряжи.

Он вскочил на неё, пришпорил и рванул прочь.

— Ты куда⁈ Телегу оставил! — крикнул стражник.

— А на кой-она мне! — гаркнул тот на ходу. — Никто покупать не хочет этот хлам. Берите даром!

Стражник ещё что-то прорычал ему вслед, изрыгая проклятия, но дело сделано: телега стояла, намертво преграждая створки ворот, которые открывались только наружу. Теперь из башни было не выйти.

Через щель между железяками я видел, как спустя некоторое время на балконе появился старший щитник. Эти двое теперь совещались, переговаривались, махали руками, видно, пытались решить, как отогнать телегу. Старший щитник отдал команду.

Спустя пару минут с балкона свесилась верёвочная лестница. Первый стражник спустился по ней, подошёл к телеге, поднапружился и попробовал откатить ее, но та не тронулась с места.

— Мне тут одному не справиться! — крикнул он наверх. — Давайте ещё двоих человек!

Спустились ещё двое. Все трое упёрлись плечами, ногами, хрипя от усилий, и всем им, наконец, удалось откатить телегу в сторону.

И вот тогда, лишь только они освободили створки, и пространство перед воротами расчистилось, я выскочил из укрытия, разметав железяки.

Овечьи шкуры, которыми я был накрыт, тоже разлетелись в стороны.

Ближайший из стражников даже не успел раскрыть рот от удивления, когда я ударил его заговоренным топором. Мгновенно разрубил его от уха до груди, и тело осело, тяжело гремя доспехами о землю.

Двое других, опомнившись, выхватили мечи.

— Засада! — выкрикнули они. — Заса-а-ада-а!

Над нами уже втягивали верёвочную лестницу, времени почти не осталось.

Оба бросились на меня одновременно, и в этом была их ошибка. Слишком рьяно, слишком уверенно они решили задавить меня числом.

Я крутанулся вокруг своей оси, почувствовав тяжесть топоров, как продолжение собственных рук.

Рукояти этих боевых топоров длиннее, чем их короткие мечи.

Им нужно было подойти ближе, и когда они приблизились, я, словно смерч, пронёсся между ними. Сталь прошла чисто. Обе головы взлетели, почти синхронно, и покатились к воротам.

Быстро сунув топоры в заплечный мешок, я разбежался и прыгнул, ухватившись за конец верёвочной лестницы, которая уже уходила вверх. Лестница дёргалась в руках, я, перехватываясь, подтягивался всё выше, стараясь не сорваться.

Сверху бросили копьё, я успел уклониться. Следом полетело второе, оно задело мне плечо, оставив жгучую царапину.

Кто-то из стражников схватил свой меч и стал трудиться над веревками. Одна сторона лестницы сразу обвисла. Вторую тоже начали рубить. Волокна камышника оказались крепкими, стражник ругался и всё пытался добить её. У меня оставалось всего несколько секунд.

Я рванулся вверх и подтянулся. На уровне балкона меня встретил удар копья. Я отбил его топором, срубив наконечник, при этом повис на перилах, держась лишь одной рукой.

Второй копейщик держался осторожнее. Он не наносил широкие удары, собирался достать меня быстрыми короткими тычками. Я не стал ждать и бросил в него топор. Лезвие пробило щитки, вошло в грудь и застряло у него меж ребер. Стражник упал, забрызгав камень кровью.

Я перескочил через перила, выхватил второй топор из-за спины и снес голову последнему стражнику, который уже замахивался мечом. Он ударил, но руки его, уже охваченного страхом среди этого кровопролития, уже действовали неловко, и он только подставился под мой резкий удар.

Дальше, мне нужно было пройти дальше. Я выдернул топор из груди убитого стражника и побежал по коридору, мысленно восстанавливая план башни, который описывала Лиса.

В тюрьме подняли тревогу, затрубил горн, по коридорам побежали стражники. Мне же нужно было прорваться к камерам, где держали моих друзей. Я шёл вперёд, прорубая себе дорогу сквозь охрану, и коридоры, освещённые настенными факелами и лампадами, скоро были тоже забрызганы кровью и усеяны телами. На моём пути не оказалось ни одного настоящего воина. Лишь тюремщики, день за днём дремавшие под этими сводами и не видевшие настоящих боев. Каждый, кто пытался остановить меня, попадал под лезвие топоров. Оружие из небесного камня разрубало плоть вместе с дешевыми латами.

Впереди была дверь. Через неё нужно было пройти, а дальше, наконец, начинался спуск к камерам. Дверь оказалась не запертой. Мои руки были в крови до локтей, топоры тоже, по клинкам стекали красные тягучие капли. Я распахнул дверь и влетел внутрь.

Там оказалось темно. Я остановился на миг, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в черноте. Вслед за этим сразу вспыхнуло несколько факелов, и каменный зал осветился трепещущим жёлтым сиянием.

Впереди, полукругом, стояли кромники в серых доспехах. Это были совсем другие бойцы. Не обычные стражники, а воины, подготовленные для настоящего боя. На втором уровне зала, на каменной галерее, стояли двое лучников. Их стрелы были направлены мне в грудь, тетивы натянуты до предела. Рядом с лучниками стоял седой кроммарх. Без оружия, старший среди всех, лишь кинжал висел у него на поясе. Он хлопнул в ладони, и гулкий звук прокатился по залу.

— Очень неплохо, варвар, — сказал он громко. — Удивил… Я думал, ты сгинешь еще на балконе, но ты дошел до нас… Мы ждали тебя. А теперь конец пути, дикарь… Бросай топоры, иначе сдохнешь на месте. Один мой сигнал, и стрелы пронзят тебя насквозь.

Лучники стояли замерев в напряжении, готовые выпустить стрелы по первому приказу. Я точно знал, что внутри башни не должно быть ни одного лучника. Лиса объясняла, что они не несут службу внутри, только копейщики и мечники.

Это была засада. Они знали, что я приду. Но как?..

И тут в мозгу всплыл последний разговор с Лоуном Драсом. Он слишком легко рассказал, где держат моих друзей, слишком быстро сдался перед тем, как я его убил.

Это с самого начала была ловушка. Вот почему я так легко продвигался по башне, а стражники не оказали настоящего сопротивления.

Можно было попробовать броситься назад к двери, уйти от стрел, но нет: расстояние между мной и лучниками было слишком коротким. Они не промахнулись бы. Решительные взоры, одежда из дорогого сукна: стрелков сюда отобрали лучших. Внизу передо мной полукруг кромников медленно смыкался, беря меня клещами, сзади за дверью уже громыхали латы — подходили новые расчеты тюремщиков.

Неужели это конец?

Как вдруг на второй уровень зала ворвался кто-то с двумя мечами. Он держал в руках два огромных тяжёлых клинка. Каждый меч был двуручным, но этот человек орудовал ими, держа по одному в левой и в правой. Без труда, словно это были легкие кинжалы.

— Бей их! — прорычал Скальд, кинувшись на стрелков со спины.

Одним взмахом он снёс головы двум лучникам разом. Вторым взмахом рассёк надвое кроммарха. Тот не успел даже выхватить кинжал, хотя, конечно, он был бы бесполезен против тяжёлых клинков Скальда.

В следующий миг драгорец прыгнул вниз, занеся над головой окровавленные мечи.

— Бей, Эльдорн! Бей! — пророкотал он.

Кромники растерялись. Я разрубил топором ближайшего, когда остальные кинулись на меня плотным строем, пытаясь сомкнуть подкову и взять в клещи. Но в тот же миг их строй рухнул. Позади них приземлился Скальд, и его мечи уже работали вовсю. Несколько взмахов, и кромники посыпались. Их строй распался.

Он ударил в их тыл, я же бил спереди. Эти воины были умелыми, но натиску двух лучших бойцов Кровавого Круга и они не могли противостоять — им не хватало нашей ярости. Один за другим они падали под ударами наших клинков, и через минуту всё было кончено.

В живых оставался лишь один. Худой, бледный, младше остальных, он вжался теперь спиной в каменную стену, отшвырнул меч, сорвал с головы шлем, растрепав взмокшие кудри, и закричал:

— Пощадите! Не убивайте!

Он был совсем молод, почти мальчишка. Как его занесло в отряд архонтских кромников, оставалось загадкой. Скальд поднял меч, шагнул к нему. Юнец рухнул на колени.

— Прошу… не надо… — голос у него дрожал.

Скальд замер, опустил клинок и проговорил:

— Я всегда добиваю врагов. Это первая заповедь. Никогда не оставлять недобитого. Но сегодня тебе повезло. Я её нарушу. Ты юн, а я хочу изменить свою жизнь. Именно сегодня…

Он наклонился ниже, будто хотел убедиться, что парень его слышит, и произнёс гулким басом:

— Если покажешься ещё раз — не пощажу. Проваливай.

Он пнул юнца, давая понять, что разговор окончен. Тот вскочил и, едва не падая, путаясь в ногах, побежал к выходу.

— Зря ты его отпустил, — сказал я. — Он может привести помощь.

— Не успеет, — тяжело выдохнул Скальд. — Ты же пришёл за своими друзьями. Я знаю, где их держат.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо тебе, драгорец… Ты спас меня…

— Мы в расчёте, Варвар, — хмыкнул он. — Теперь я тебе ничего не должен.

— Теперь ты вне законов империи, — ответил я. — Тебе придётся скрываться — как знать, может быть, всю жизнь. И всё это ради долга передо мной?

— Не обольщайся, Варвар, — проговорил Скальд. — Мне эта служба была не по нутру. Мне не по нутру Вельград и его порядки. Я сын гор. Я вернусь туда. Заберусь высоко, где никто не достанет. Построю своё поселение и буду жить вдали от остального мира. Я не хочу никому подчиняться. Если и носить меч, то только ради защиты своих владений, чтобы никто не смел спорить со мной, а не чтобы служить кому-то. Хватит…

Я с удивлением кивнул, принимая его признание.

— Не ожидал от тебя.

— Всю жизнь я воевал, бился, убивал. Теперь хочу спокойной, мирной жизни. Ты можешь смеяться и не верить, но я сделаю это. Я создам своё поселение. Оно будет гордым, как горы, и независимым. Ни от империи, ни от Драгории, ни от самого Стылого бога. Ни от каких других богов и демонов.

Он поднял голову. Взгляд, направленный в потолок каменного зала, стал вдруг несколько мечтательным. Скальд видел перед собой то, чего ещё не было, но что вполне могло сбыться.

— Хороший план, — сказал я, улыбнувшись, и взмахнул топорами, стряхивая с них капли крови.

Мы убили почти всех стражников. Те, кто остался в живых, не решились принять схватку и спрятались по закоулкам башни. Мы вместе двигались дальше и вскоре очутились на нижних уровнях.

— Своё поселение, — протянул я. — Заманчиво. Когда-нибудь я навещу его, когда разделаюсь со всеми врагами и смогу жить спокойно.

— В этом и дело, Варвар, — ответил Скальд. — Не хватит и жизни, чтобы убить всех врагов. Я это понял и теперь спокоен. Сегодня, надеюсь, я убил последних. Дальше меня ждёт долгий путь. Пожелай мне удачи.

— Удачи тебе, драгорец, сказал я. — Но сначала давай выведем моих друзей отсюда.

— Разумеется, Варвар, — кивнул он. — Да вот мы и пришли.

Мы остановились у камеры с решеткой. Я увидел своих друзей: они как есть застыли, увидев, кто пришел. Скальд снял с пояса связку ключей, нашел нужный и отомкнул замок.

— Эльдорн, глазам не верю, — воскликнул Рувен. — Я же говорил! Я знал! Эльдорн, ты пришёл!

— Пришёл, — тихо прошептала Ингрис. По щеке у неё скатилась слеза.

— Выходите скорее, пока путь свободен, — поторопил их я.

Старик бросился меня обнимать.

— Мне бы ещё посох вернуть, — проворчал он. — Где мой посох? Найдите посох.

— Ты в своём ли уме, колдун? — рыкнул Скальд. — Нужно уходить быстрее. Новую палку себе вырубишь.

— Эх, столько врагов ею посёк, — вздохнул Рувен, но подчинился.

Наконец, он отцепился от меня. Я повернулся к Ингрис. Она была смущена, будто не знала, как вести себя. Мне показалось, что она хотела броситься на шею, но смутилась в последний миг. Я сам обнял валессарийку, и она сразу растаяла, расслабилась, прижалась ко мне и кончиками губ коснулась моей щеки.

— Сейчас не время для нежностей, — пробурчал Скальд. — Уходим.

Ингрис вздёрнула подбородок, будто эти слова чем-то мимолётно её задели, подняла меч, Рувен схватил стражницкое копьё, и мы поспешили к выходу. На пути не встретилось ни одного живого стражника. Лишь мёртвые тела и пустые коридоры. Мы отодвинули тяжёлый засов, распахнули ворота и вышли наружу.

Каллин уже ждал нас. Телега была очищена от железного хлама, лошадь снова в упряжи — она беспокойно переступала копытами. Кажется, мы тут наделали шуму, но кроме этой гнедой его никто уже не мог услышать.

— Думал, не придёте, — сказал кузнец. — А это кто с вами… стой, да это же сам бывший чемпион арены. Скальд из Драгории…

Кузнец добродушно протянул ему руку, глядя на Скальда как на героя. Но они даже не успели обменяться рукопожатием. Воздух пронзил резкий свист. Стрела вошла Скальду в спину и вышла из груди. Выстрел был сильный и точный. Для обычного человека такого хватило бы, чтобы умереть на месте. Скальд устоял.

Мы подняли головы. На балконе стоял тот самый юный кромник, которого Скальд пощадил. Он уже вытаскивал новую стрелу из колчана. Ингрис вырвала копьё у Рувена и, схватив покрепче за древко, мощным и резким движением метнула. Она сделала несколько шагов по камням, словно отдав этому все силы, но её оружие уже нашло свою цель. Копьё вошло мальчишке в глазницу и вышло из затылка. Он, перевалившись через ограждение, рухнул вниз, к ногам драгорца. Я понял, почему тот мальчишка, такой юный и щуплый, оказался в элитном отряде. Он был не боец. Он был стрелок, и стрелок отменный.

Скальд всё ещё стоял на ногах, опираясь на свои мечи. Посмотрел на тело юноши и тихо сказал:

— Я никогда не нарушал заповедь. Не оставлять врага в живых. Сегодня нарушил. И… боги наказали…

Я подхватил Скальда под руки. Он поднял на меня глаза:

— Прощай, Эльдорн. Не приедешь ты в гости в моё поселение.

В первый и последний раз он назвал меня по имени. Он улыбнулся уголком губ, будто хотел что-то ещё сказать, но не успел. Его огромная фигура пошатнулась и рухнула, подняв тучу пыли. Он был мертв.

На миг стало так тихо, что я услышал щемящий звук своего сердца. Я наклонился и закрыл воину глаза.

Он больше не услышит гром арены. Не увидит своих гор. Не построит своё поселение.

— Где я? — прохрипел Лестер, с трудом разлепив глаза и опираясь на локоть. Он лежал под тёплой овечьей шкурой, в полумраке какой-то хижины, где пахло отварами, прелой древесиной и дымом. Стены были из бревен, над очагом висел закопченный котёл, и огонь едва освещал пространство вокруг.

— Лежите, лежите, ваше благостинейшество, — раздался хриплый голос. — Не вставайте.

Седой старик-знахарь сидел возле очага и со знанием дела помешивал отвар. Через минуту он подошёл ближе и проверил повязку на груди Лестера.

— Я залатал вам рану, — проговорил он. — Но она снова откроется, если будете беспокоиться. Вы многое пережили. Хвала богам, жизнь ваша сейчас не в опасности.

— Сколько… я здесь… — прошептал Лестер, силясь удержаться на локте.

— Почти четыре дня, — ответил Урус. — Всё это время вы были без памяти. Я отпаивал вас отварами, промывал рану. Ваше тело крепкое, именно это помогло мне сохранить вам жизнь.

— Спасибо… тебе, старик, — выдохнул Лестер и снова опустился на лежанку. Даже несколько секунд, что он пытался хотя бы приподняться, унесли из него слишком много сил. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько слабым — слабее младенца.

— Но почему… — он сделал вдох. — Почему ты не сообщил во дворец, что нашёл меня? И где мы… где мы находимся?

Старик погладил бороду, прокашлялся и начал говорить медленно, как говорят человеку, которому нужно хорошенько объяснить очевидное.

— Вы в безопасном месте, — сказал он. — В лесу, подальше от глаз. Река принесла вас без памяти, разбойник вытащил вас на берег. Хотел отдать за выкуп, да я не позволил. А во дворец вам нельзя, ваше благостинейшество. Никак нельзя.

Он наклонился ближе.

— Вы разве не помните ничего? Кто вас изувечил? Кто нанёс ранение?

Лестер прищурился и попытался вспомнить. Смутной картиной всплыл в памяти поединок. Шум реки. Он пытался ухватиться за край, но река была всё ближе и ревела всё громче, а потом всё тонуло в темноте.

— Не… помню, — выдохнул он.

— Ничего, память вернется, — продолжил Урус. — Но вот, что я знаю по слухам. В городе говорят такое, что даже если только половина из этого правда, вам показываться там опасно. Очень опасно.

Он постучал согнутым пальцем по столу.

— Престол заняла ваша супруга. Правой рукой она назначила архонта войны. Причём без всякого законного основания. Вас объявили пропавшим, без вести исчезнувшим. Не павшим. Не убитым. Просто исчезнувшим.

Урус посмотрел Лестеру в глаза.

— Смею предположить, что это был заговор. И вы должны оставаться в тихом, тайном месте, чтобы быть живым. Вы должны ждать здесь. Пока не окрепнете и не решите, что будете делать дальше.

— Верно говоришь, — проговорил император, с трудом сглатывая. — Я вспомнил. Меня пытался убить мой… — но сил на длинные слова у него не хватило, и он просто назвал имя: Вархан Серрос, а с ним… она. Я и сам думал, что… он убил меня, но выжил.

Он перевёл дух и закончил куда твёрже:

— Спасибо тебе, знахарь. Когда я верну свою власть, я щедро тебя вознагражу.

— Когда вы окрепнете, — сказал Урус, — то сами решите, что делать. Пока же оставайтесь здесь, и природа вас излечит. Я же всего лишь проводник ее силы. А сейчас испейте бульон на перепёлках. Он нежирный и питательный. Вы уже несколько дней ничего не ели.

Старик придвинулся ближе и поднес к губам раненого ложку с горячим бульоном. Лестер сделал несколько глотков и поморщился, отодвигая руку старика.

— Пейте, — настаивал травник. — Это нужно. То, что вам будто и не хочется, это обманчивое ощущение. Смертушка стоит за плечом да нашёптывает вам, будто вы можете не есть вечно. Не слушайте ее. Допейте до конца бульон.

Император тяжело вздохнул, сделал усилие и допил бульон. Травник довольно кивнул.

— Вот и славно. Теперь будем молиться богам о вашем выздоровлении. А дальше… вы сами решите, как вернуться к престолу.

— Это будет сложно, — сказал Лестер. — Если меня уже объявили пропавшим, то путь… путь мой назад будет тернист. Однако я это так не оставлю.

— Вам нужны союзники, — заметил Урус. — Верные люди. Есть такие?

— Нет… Я один. А хотя, постой… Есть, — ответил император. — Варвар по имени Эльдорн. Найди его, прошу. Только он сможет мне помочь.

Урус прислушался к этим словам, склонив голову к плечу, будто это имя птичка напела или ветер нашептал ему раньше.

— Этот Эльдорн — это ведь тот, кто победил Безликого?

— Да… он самый. Только он… мне не поверит.

— Как же мне его найти, ваше благостинейшество?

— Есть у меня кое-какие мысли, — сказал Лестер и с натугой улыбнулся.

Затем начал излагать свой план.

— Шибче держи, шибче! — ворчал косарь на сына, — Кто так литовку держит? Вырос лоб такой, а косить не научился. Чтоб тебя мышеед уксил.

Луг за деревней раскинулся широким полотном до самого леса.

Еще стояла утренняя прохлада, не успело подняться палящее солнце, и косари вышли на работу. Слышались ровные взмахи кос, лезвие срезало сочную траву, и она ложилась рядками.

Деляна лежала совсем рядом с деревней. В пору покоса здесь работали все. Мужики, старики и отроки выходили в поле, одетые в небелёные рубахи из грубой ткани. Серые и мешковатые, они казались на вид грязными, но таковой была простая одежда земледельцев. Косари время от времени отпивали холодной воды из глиняных крынок и снова принимались за дело.

Отец всё ворчал на сына, когда вдруг парень дернул его за рукав.

— Отец, смотри. Это что там?

Несмотря на свои четырнадцать лет, он и вправду еще плохо владел косой. Никак не давалось ему это. Обычно ему поручали переворачивать траву, сбивать стога, волковать, но сегодня Чир старался косить сам.

Земледелец прищурился, взглянул туда, куда указал сын, и сразу побледнел.

— О боги, — прошептал он. — Что это лесная чаща исторгла?

Он повернулся к остальным и замахал руками:

— Эй! Братцы, беда! Смотрите… кто идет к нам.

Косари подняли головы. Из-за деревьев выходил зверолюд. Он поднялся на задние лапы и широко расставил передние. Его рык прокатился по лугу. Львиная голова с клочьями свалявшейся гривы, черные рога в мерзкой слизи, почерневшая, иссохшая шкура. Весь вид его был таким, что казалось, будто он только что вылез из могилы.

Мужики побросали косы и кинулись врассыпную. Зверолюд же опустился на четыре лапы, рванул когтями землю так, что куски дерна взлетели выше его головы. Он разгонялся, набирал скорость, чтобы с ходу напасть на земледельцев.

Прыжок, ещё один, и вот он уже несётся быстрее лошади. Первого косаря он перекусил пополам. Второму оторвал голову. Третьего рассёк когтистой лапой. Он не останавливался и не пожирал убитых. Он просто убивал.

Мертвому не нужна пища. Им двигал не голод, а нечто другое, более страшное и сильное.

Кто-то успел, нырнув в зелень плашмя, скрыться в траве, кто-то бежал к деревне. Молодой косарь остался. Он стоял с литовкой, закрыв собой отца.

— Уйди, — рявкнул отец. — Беги в деревню. Я его задержу. Беги же!

Зверолюд услышал крик. Он развернулся. Из его пасти текли ручьи человеческой крови. Он рванулся на отца с сыном, последних оставшихся в живых на лугу.

— Нет, — проговорил парнишка, сжимая косу. — Отец, встретим его. Бей его по глазам. Нужно ослепить.

Отец удивился бы храбрости сына, если бы на то было время. Теперь же он просто схватил литовку и встал рядом. Длинная рукоять косы позволяла ударить с расстояния, но зверолюд смёл оружие одним махом. Древко переломилось. Чира отбросило в сторону.

— Лежи, к земле жмись! — крикнул отец.

Сам он откатился, вскочил, схватил обломок косы с железным лезвием и, крича, бросился на тварь. Он делал всё, чтобы отвлечь чудовище от сына.

Зверолюд встретил его ударом лапы. Земледелец рванулся вперёд, принимая смерть. Когти распороли ему живот, кишки вываливались, но он был ещё жив. Он сумел закончить удар, и остриё обломанной косы вонзилось в глаз чудовищу. Косарь пронзил угольно-чёрное око без зрачка.

По морде исполина потекла чёрная густая жидкость. Земледелец рухнул на землю и тут же испустил дух.

Схорн на мгновение застыл. Потом завертелся на месте, издавая рёв, в котором громыхала бешеная злость. Потом он остановился, медленно приблизился к телу крестьянина и наклонился над ним.

Двумя лапами зверолюд раздавил тело, превратил его в месиво, затем поднял над собой, рыча так, что воздух задрожал. Он облил свою оскаленную морду ручьями крови, подставил под струю пустую глазницу. Чир видел, что чудовище словно бы умывается кровью.

А потом произошло невозможное. В пустой глазнице медленно проступило новое угольно-чёрное око. Оно возникло будто из ниоткуда, будто из самой крови. Это был ритуал восстановления.

Пока Схорн был занят, парнишка отполз в сторону и зарылся в скошенную траву. Он дрожал, сдерживал дыхание, чтобы не шевелились острые травинки, и смотрел.

Схорн обошёл весь луг, добивая раненых страшными ударами когтистой лапы. Только затем он развернулся и ушёл в лес.

— Случилось невероятное, — сказала Кассилия, сидя в кресле на совете архонтов. — Я собрала вас, благостины, чтобы сообщить ужасную новость. Неизвестно каким образом, но Схорн Безликий ожил и покинул Гулкие Ямы. Мы не успели замуровать вход. Теперь чудовище не боится дневного света и ходит в окрестностях Вельграда, разоряет деревни, умерщвляет земледельцев. Наш народ убивают, скот гибнет, и ничто не берёт его, никакое оружие.

— Простите, ваше благостинейшество, не могу не заметить, что у землепашцев и нет оружия, — возразил архонт казны. — Вилы, грабли да ржавые мечи, вот и все их оружие. Нужно выпустить против него отряд лучших кромников.

— А разве Схорна можно убивать? — спросил хранитель сводов. — Помнится, Таррел Мирос, наш верховный жрец, рьяно твердил о том, что Схорна трогать нельзя. И теперь, когда он возродился, уверен, что уважаемый Таррел скажет, что это воля богов. Кстати… где же сам благостин Мирос?

Все обернулись. Верховного жреца в зале не было.

— Он… исчез, — сказала Кассилия. — Никто не знает, где находится наш верховный жрец. Исчез в ту же ночь, когда Схорн вырвался из Гулких Ям. Поэтому я полагаю, что он, — последнее она сказала громче, будто желала, чтобы это уж наверняка звучало неоспоримо: — причастен к его возрождению из мира мертвых.

Зал наполнился удивлённым ропотом.

— Как жрец мог заниматься чёрной магией? Ведь оживление мёртвых — это именно черная магия…

— Не может быть!

— Нужно спросить с него!

— А как мы спросим, если его нет? — сказала Кассилия. — Сначала его нужно найти. А Схорна нужно уничтожить. Он убивает земледельцев, тех, кто платит короне налог, выращивает посевы, разводит скот и снабжает империю всем необходимым. Мы не можем закрыть на это глаза, сейчас нельзя показывать, что Империя слаба и не может справиться с каким-то чудовищем. Это непозволительно.

Она оглядела архонтов.

— Он убил уже десятки, возможно, сотни людей. И очень скоро мы ощутим урон не только политический. Некому будет пахать землю и собирать урожай. А что касается Таррела Мироса, то его уже ищут. Мы приведем его к ответу, когда… если его вина подтвердится. И не важно, что он занимал высокий пост. С него спросят как с любого другого. Но действовать нужно сейчас, быстро и решительно.

— Жители окрестных деревень уже потянулись под стены Вельграда, — сказал Вархан Серрос. — Они хотят укрыться здесь. Город переполняется. А мы не можем вместить столько голодранцев. На улицах участились кражи и беспорядки. Благородные семьи страдают от притока беженцев, теперь ночью невозможно выйти из домов.

— Так перекройте ворота, — произнес архонт казны. — И не пускайте сюда эту челядь. Пускай в лесах прячутся.

— Уже перекрыли, — ответил Вархан. — Но те, кто успел войти, уже здесь. И сделать с этим ничего нельзя.

— Нужно убить Схорна, — сказала императрица. — Тогда всё закончится. Тогда люди сами вернутся к своим домам. Здесь они все равно голодают.

— Давайте отправим большой отряд лучших воинов и решим все проблемы сразу, — предложил архонт казны. — Где он сейчас обитает? Где видели его в последний раз?

— Последний раз его видели в районе Сизых холмов, за деревней косарей, — сказал один из благостинов.

— Так за чем же дело встало? Соберем отряд и…

— Однако, — возразил архонт войны, — вопрос не в этом. Отряд направить несложно. Один отряд мы уже отправили, и он не вернулся. Нужен более умелый и опытный отряд, и особенно нам нужен опытный командир. Поэтому отряд собираюсь возглавить я лично.

Присутствующие зашумели. Некоторые одобрили эту идею, но многие смотрели настороженно. Вархана Серроса недолюбливали. Кто-то боялся его, кто-то завидовал тому, как он из раба арены превратился в правую руку императрицы. А кому-то это просто претило.

— Нет, — произнес Дир Харса.

Он поднялся неожиданно. Присутствовать на совете ему разрешила сама императрица, и он пользовался этим правом последние недели.

— Сейчас время неспокойное, народ взбудоражен, и вы, архонт войны, должны быть возле императрицы, во главе правления, — добавил он. — Если вы погибнете или с вами что-то случится, волнения усилятся. Вам никак нельзя возглавлять отряд. Отряд могу возглавить я.

Императрица подняла бровь.

— Дир Харса, вы хотите добровольно пойти в смертельно опасную экспедицию? Почему?

— Потому что хоть я и из Валессарии, но мое королевство является частью империи. Если Схорн причиняет вред столице и её окрестностям, это неизбежно отразится на окраинах. И потом, я тут засиделся, — сказал принц с легкой улыбкой, — хочется немного проветриться, вот и займусь боевым походом. Не сомневайтесь, благостины, и вы, императрица Кассилия, в моем умении не только владеть клинком, но и управлять боевыми расчетами. От меня чудовище не уйдет.

Он смотрел на них прямо, но с каким-то удивительно легким, простым выражением лица. Будто каждый день обезглавливал страшных чудовищ, а потом шёл преспокойно обедать.

— Очень… благородно с вашей стороны, — сказала Кассилия. — Благодарю.

И сказала она это вполне искренне, ведь в глубине души она испытала чувство облегчения. Она совсем не хотела, чтобы ее любовник покидал столицу и оставлял её одну, когда на трон давила ответственность и страх перед тем, что же они выпустили в этот мир.

Она не смогла бы его отговорить. Вархан понимал, что Схорн способен не только перебить сотни людей, но и подорвать саму власть империи, показать её беспомощной, слабой, неспособной защитить народ. Ради императрицы он был готов рискнуть жизнью. Готов был пойти в поход, из которого можно и не вернуться. Сейчас он ясно увидел, что долг тянет в одну сторону, а любовь в другую, и разорваться невозможно.

Он впервые смотрел на Дира не как на соперника и не как на того, кто может присвоить себе славу. Он видел в нём человека, который избавляет его от необходимости делать невозможный выбор.

Императрица вслед за тем сказала, что согласна с предложением принца назначить его командиром войска, которое отправится уничтожать чудовище.

— Остается вопрос, — сказал архонт казны, — каким же образом древний ожил? Если мы уничтожим его ещё раз, не может ли он воскреснуть снова, после того как будет убит?

На мгновение повисла тишина. Кажется, на такие вопросы здесь никто не мог бы ответить, но заговорил Дир Харса.

— Нет, — ответил он. — Тут примешана черная магия. И потому так просто восставшего из тлена не уничтожить. Нужен магический ритуал. Как я говорил, у меня есть колдун на службе. Прошу не спрашивать, кто он, я всё равно не отвечу. Вы уже не раз пытались узнать, но я твёрд в этом. Нужно изловить Схорна и провести ритуал, а затем вернуть его в Гулкие Ямы, замуровать, завалить камнями, вбить осиновые колья, залить свинцом, а сверху поставить надгробие из красного камня. Этот камень не пропускает магию, он гасит силу. Все остальное решим потом, когда чудовище будет поймано.

— Браво принцу Диру! — воскликнул тогда архонт казны и хлопнул в ладоши.

Остальные благостины поддержали его негромким, но заметным одобрением. Каждый из них понял, что если бы Дир не вызвался, то на его месте могли оказаться они, и любому из них, надев тяжелые доспехи и взяв почти бесполезное в такой битве копьё, пришлось бы идти в поле против чудовища.

Теперь же молодой наследник сам взвалил на себя эту ношу. Значит, остальные могут по-прежнему сидеть в тепле, в мягких креслах, прятаться за толстыми стенами Вельграда и рассуждать о долге, не рискуя ничем.

Но никто из них не знал, что скрывается за решимостью принца. Никто не представлял, что на самом деле задумал черный маг Дир Харса.

Мы стояли у свежей могилы, у изголовья которой в качестве надгробия лежал самый большой камень, что нам удалось отыскать в лесу. Всё, что мы могли сделать для Скальда.

— Мне ведь он никогда не нравился, — пробормотал Рувен, опустив глаза. — А теперь я… боюсь признать, что ошибался. Хороший был человек этот драгорец. Никогда бы не подумал, что буду стоять и грустить у его могилы.

Он посыпал холмик красными листочками краснотальника и тихо сказал:

— Пусть будет тебе спокойно в царстве Стылого Бога. Мы не забудем твой подвиг.

Я тоже стоял рядом, склонив голову. Грустил о его смерти, о том, как мало он прожил и как много сделал. Рядом стояла Ингрис. Она почти не знала Скальда, и на лице её не было скорби, но было искреннее уважение и благодарность человеку, который погиб, спасая наши жизни.

— Скоро начнёт темнеть, — сказал Каллин, стряхивая землю с ладоней. — Нужно уходить за овражьи луга. Вас будут искать. Там много дорог и тропинок, а здесь вы как на ладони. От Вельграда нужно держаться подальше.

Мы простились с Каллином, погрузились в телегу и тронулись в путь. Кузнец ушёл пешком в сторону города, а мы держались окольных дорог, избегали купеческих трактов и выбирали разбойничьи тропы, где меньше всего могли ждать погони.

Когда впереди показались всадники, мы приняли их сначала за сопровождение купеческого обоза, но вот на солнце блеснули имперские гербы. На латах и щитах черные драконьи головы.

— Кромники, — воскликнул Рувен. — Разворачивай!

— Нам не уйти, — крикнула валессарийка. — Придётся принимать бой.

— Как же они нас нашли? — Рувен, весь сжавшись, схватился за копье и спрыгнул с телеги.

— Они не нашли, — сказал я. — Они просто перекрыли все дороги. Мы потеряли время, пока копали могилу, и теперь впереди все перекрыто.

Мы соскочили с повозки, готовясь к схватке. Всадники приближались. Глухой топот копыт взбивал дорожную пыль, и это облако, поднимаясь всё выше, двигалось к нам.

— Спиной к спине! — скомандовал я. — Они попытаются нас окружить. Прикрывайте бока и спину друг друга, держитесь плотнее.

Я выхватил топоры, Ингрис подняла свой лёгкий узкий меч, Рувен выставил копьё.

Всадники приблизились и пронеслись вокруг нас, поднимая мечи, улюлюкая, торжествуя в предвкушении лёгкой добычи. Их было около десятка. Лошади — в пластинчатых доспехах. На самих кромниках добротные доспехи и дорогие клинки в руках. По сравнению с ними мы выглядели как оборванцы. Но, как любил повторять Рувен, не всё то бриллиант, что сверкает на солнце.

И всадники уже праздновали победу, явно не ведая, что у меня в руках те самые топоры из небесного камня, которые разрубают железо. С виду действительно они выглядели простыми. Невзрачные, будто инструмент лесоруба, а не боевое оружие.

Кольцо всадников остановилось. Старший, с золотыми накладками на плечах, поднял меч и произнёс:

— Бросайте оружие, оборванцы! И, возможно, мы вас не убьём. Именем императрицы, сдавайтесь.

— Подойди ближе, — проскрипел Рувен. — Плюну тебе в глаз. Боюсь, с такого расстояния не достану.

Даже через забрало было видно, как лицо старшего кромника полыхнуло яростью.

— Убить их! — закричал он. — Никого не оставлять!

Лошади встали на дыбы, зазвенело железо, и через миг кольцо всадников ринулось вперёд, сжимаясь в смертоносный круг. Их расчёт был прост: смять нас одновременно, растоптать, раздавить.

— Плотнее! — крикнул я.

Нам нужно было только одно — прижаться друг к другу так, чтобы лошади не смогли подойти близко, чтобы сами всадники боялись столкнуться друг с другом. Мы упёрлись спинами, выставили оружие, и смертельный круг сжался вокруг нас.

Пока между нами оставалось несколько шагов, всадники могли ударить сразу со всех сторон. Но стоило нам встать спина к спине, плотным треугольником, как единое целое, они потеряли это преимущество. Мы собрались и ощетинились оружием, и всадникам пришлось притормозить, чтобы не столкнуться друг с другом, не цепляться доспехами и не протаранить своих же коней.

Мой план сработал. Кольцо замедлилось и сбилось. Трое едва удержали лошадей, остальные встали, а вперёд прорвались только двое кромников, выставив мечи. Они и понеслись на нас.

Я не пытался достать наездника. Я ударил топором в сторону ближайшего коня, пусть почти вслепую, но с такой силой, что разрубил броню на его шее и хребет. Конь рухнул и придавил всадника своим весом.

Второго кромника встретил Рувен. Он выбросил копьё, враг отбил наконечник, но не успел защититься от удара Ингрис. Она нанесла точный укол под живот, туда, где доспех не закрывал ногу на седле. Всадник свалился на землю, нога зацепилась за стремя, и конь утащил его дальше по дороге.

— Спешиться! — закричал старший кромник. Он понял, что перед ним не оборванцы, а опытные бойцы, и что раздавить нас конями не получится. — Держать строй! Окружить!

Воины спрыгнули с лошадей и начали сжимать кольцо вокруг нас.

Я пожалел, что рядом нет Скальда. Ингрис была умелой воительницей, но против такого количества врагов ей не выстоять. Рувен вообще не был воином. Если кромники сойдутся одновременно, и их кольцо сомкнётся полностью, нам придётся очень туго.

Я не мог допустить, чтобы кто-то ещё из моих друзей погиб. Не дожидаясь нападения, я рванул вперёд, разрывая их строй. Два взмаха топоров, и ближайший кромник рухнул с рассечёнными латами и отрубленной рукой. Ещё удар, и я перетянул на себя внимание всей группы.

Кто-то попытался прорваться к Ингрис и Рувену, но я настиг его и перерубил хребет, даже не дав поднять щит. Теперь все воины сомкнулись вокруг меня. Я не позволил им окружить себя, метался между деревьями, делал рывки, нырял под ударами и снова выскакивал, наваливаясь на них ураганом ударов.

Они были в тяжёлых доспехах, и каждая попытка развернуться давалась им с трудом. Я видел, что старший кромник не поддался на мою уловку. Он уже понял, что я пытаюсь утащить их за собой, и вместо этого рванул прямо на Ингрис и Рувена.

Старик пытался держать оборону, но кромник разом перерубил ему копьё. Рувен теперь отбивался обломком древка и пятился. Ингрис держала удар из последних сил, но она уступала в силе и опыте этому человеку. Это был умелый воин.

Пока я бился с ещё двумя, в голове звучали слова Скальда. Всех врагов не убить, как говорил он. Всех, да. Но этих я обязан уничтожить. Мысль о том, что моих друзей могут сразить, жгла и подталкивала вперёд.

Ингрис вдруг вскрикнула. Клинок старшего кромника достал её грудь. Он не вошёл глубоко, но рана была серьёзной. Она выронила меч и упала на колени, тяжело дыша. Кромник занес меч, чтобы отсечь ей голову.

Рувен успел. Он метнул обломок копья. Удар пришёлся в чувствительное место под кадык, туда, где была небольшая впадина. Кромник всхрипнул и рухнул, задыхаясь и хватаясь за горло.

А Рувен…

Рувен подскочил к упавшему кромнику и начал молотить обломком копья, нанося удары без остановки: по шлему, по латам и по всем открытым местам, куда только доставал. Обломок в его руке окрасился в красный цвет. Старик не останавливался, даже когда кромник перестал шевелиться. Лишь когда шлем откатился в сторону, а голова превратилась в месиво, старик тяжело выдохнул и замер, шатаясь от усталости.

Противники, что бились со мной, этого не видели. Они были полностью поглощены схваткой.

Рувен поднял меч убитого командира, занёс его над головой и прорычал:

— Убьём их всех! Никого не оставлять в живых!

Он повторил слова самого же кромника, который призывал растерзать нас.

Оставшиеся кромники обернулись. Устоявших на ногах было трое. Они увидели, что их командир лежит с размозжённой головой, а рядом стоит старик с бородой, измазанной красным, по локоть в алой крови, с боевым мечом в руке, и из его горла вырываются проклятия.

Один из кромников не выдержал. Бросил оружие, сорвал шлем и побежал, на ходу расстёгивая панцирь, чтобы легче было уйти.

Двое других застыли на миг. Они поняли, что смерть стоит прямо перед ними. Один упал на колени и запросил пощады. Второй не стал сдаваться. Он ринулся на меня, замахнувшись мечом.

Я ушёл от удара, сделал обманное движение одним топором, а вторым подсёк ему ноги. Лезвие разрубило обе конечности на уровне колен. Он рухнул. Я быстро закончил его мучения, вонзив топор ему в грудь.

Коленопреклонённый кромник захрипел. Я не успел ничего сказать. Огромное тёмное пятно метнулось за моей спиной. Я обернулся и увидел, как Рувен вонзает трофейный меч прямо ему в шею, туда, где шлем уже не мог её прикрыть, а панцирь еще не доставал.

— Нужно догнать его, — тяжело дыша, выдавил Рувен, кивая в сторону убегающего.

Тот уже скинул тяжелый панцирь и набрал скорость.

Лишь только Рувен это произнёс, как вдали раздался резкий крик, и кромник, вдруг взмахнув руками, исчез из виду, будто провалился сквозь землю. Мы подбежали к месту, где он исчез, и увидели глубокий овраг.

Внизу, среди серых камней, лежало тело. Ручеёк, что тек по дну оврага, уже окрасился в красный цвет. Голова кромника была разбита, шея вывернута, и он лежал, неестественно раскинув руки и ноги.

— Псу — собачья смерть! — колдун плюнул на дно оврага.

Сбоку раздался хруст. Кусты зашевелились. Мы резко обернулись, готовясь к новой атаке.

— Фух… стылая печёнка… — выдохнул Рувен, когда из кустов вышел знакомый силуэт. — Это ты?

Перед нами стоял Каллин. Запыхавшийся, в пыли, с молотом на плече.

— Я слышал шум, — сказал он. — Пришёл… а вы тут вот…

— Раньше бы пришёл — помог бы, — проворчал Рувен. — Ингрис ранена. Теперь нам быстро не уйти. Нельзя ей на повозке трястись.

Мы вернулись к месту схватки. Ингрис держалась, колдун стал перевязывать ей рану обрывком ткани, оторвав клок от запасной рубахи.

— Судя по всему, вас здесь ждали, — произнёс кузнец задумчиво. — Это значит, что все дороги перекрыты. Нельзя вам выходить из леса.

— И что делать? — спросил я.

Каллин почесал щёку, нахмурился.

— У меня брат старший обитает в чащобе. Лет десять его не видел и не разговаривал с ним. Надеюсь, ещё не издох… — пробормотал он, нахмурившись. — Надо вспомнить, где его хижина. Остаётся надеяться, что он пустит вас переждать. Пойдёмте.

— А если… не пустит? — спросила Ингрис, тяжело дыша. Она сидела, привалившись спиной к дереву.

Каллин сжал челюсти, в глазах сверкнуло что-то жёсткое.

— Тогда я не посмотрю, что он мой старший брат, — сказал он. — Впустит. Или мы сами войдём.

Ингрис была серьёзно ранена, и нам стоило торопиться. Рувен соорудил ей повязку с какими-то травками, что собрал тут же, в лесу. Мы спешно подобрали оружие убитых стражников и кромников, сложили всё на телегу, в угол. Клячу распрягли и отпустили, а вместо неё запрягли холёного сильного жеребца, доставшегося нам как трофей. На телегу погрузили провизию и вещевые мешки, снятые с врагов. Раненую Ингрис уложили по центру на овечьи шкуры. Рувен занял место возницы. Каллин и я поехали верхом на трофейных лошадях павших всадников.

— Долго нам ехать? — ворчал старик, трясясь на козлах.

— Переночуем в лесу, как стемнеет, а завтра к полудню прибудем, — сказал кузнец и добавил тише, будто сам себе. — Надеюсь, мой братец всё так же занимается травами и не сгинул где-нибудь.

— А если сгинул? — тут же уцепился Рувен. — Зря тогда едем.

Скверный характер старого алхимика не пропустил к нему в ум мысли, что Каллин, быть может, и сам переживает о брате.

— Получается, что зря, — невозмутимо пожал плечами Каллин. — Но не хотелось бы так думать…

— Как я устал трястись на этой телеге, — простонал колдун, словно это не его только что вызволили из темницы.

— Ты всегда можешь пройти пешком рядом, — предложил я.

— Ну вот ещё. Находился я пешком за всю жизнь. Я пешком ходил, когда вас всех в планах богов не было. Тысячи вёрст наматывал, от Костяного хребта до просторов степняков, — с гордостью заявил Рувен.

Уже начинало темнеть. Нужно было искать место для ночлега. Местность стала вдруг болотистой, в воздухе потянуло тиной и влагой.

— Чудно все это, — чесал бороду Каллин. — Не узнаю дороги… Дух леса следы запутал, заплутали…

Я слышал, как Рувен тяжко, преувеличенно вздохнул.

— Давайте разбивать лагерь, — сказал, почти что проканючил он. — Есть хочется. Да и Ингрис без чувств. Нужен покой воительнице.

— Здесь болото, — возразил я. — Чувствуете, тянет сыростью? Нужно пройти дальше по сухому. Немого еще проедем.

Мы прошли вперёд, но сухого места всё не было. Почва под ногами становилась все более вязкой.

— Гори эта топь стылым огнем! — выругался Рувен. — Идём, идём, а сырость не кончается. Что за заколдованное место!

Солнце закатилось за макушки деревьев. Темнота накрыла всё вокруг. Дороги больше не было видно.

Пришлось остановиться там, где ночь нас застала. Разожгли костёр, повесили котелок, бросили в него вяленое мясо, потом крупу, чтобы сварить похлёбку. Мясо прокипело, крупа набухла, запах стал тягучим и теплым, обещая сытный ужин даже здесь, где и без ветра пробирало до костей, но никто не думал о еде.

Ингрис стало хуже. Её растрясло, и она лежала без сознания. Рувен походил туда да сюда, пособирал травы, как мог снова обработал рану, перевязал её. Кровь удалось остановить, но всем было понятно: без настоящего знахаря она долго не протянет. А что будет, если мы его все-таки не найдем? Об этом и думать не хотелось.

Мы сложили шалаш, натаскали туда лапника, застелили поверху шкурами, какие нашлись в телеге кузнеца. Перенесли воительницу внутрь.

Видно, это помогло: через некоторое время она очнулась. Слабо улыбнувшись, попросила воды.

— Держись, девочка, держись, — вздохнул Рувен. — Завтра будем на месте. Кончатся твои мучения.

— Это ничего, — прошептала Ингрис. — Я потерплю. Что мне тут? Лежи да лежи. То в шалаше, то в телеге. Мне не сложно.

Она сжала мою руку и посмотрела мне в глаза.

— Спасибо тебе, Эльдорн, что пришёл за нами.

— Ты уже меня благодарила, — попытался улыбнуться я. — Разве я мог не прийти за друзьями? Держись, Ингрис.

— Конечно, — прошептала она. — Иначе всё было бы зря… А теперь я посплю. Я так устала.

Честно говоря, у меня самого глаза слипались. Будто не спал два дня. Рувен и Каллин тоже время от времени зевали. Битва и долгая дорога всерьёз измотали всех, а всё-таки на себя я надеялся поболее.

Темнота стала еще гуще, по болоту медленно, стелясь, пополз туман. Он подобрался к нам, протягивая свои белёсые клочья, словно многочисленные пальцы, коснулся котелка и наших ног.

— Вы как хотите, а я на боковую, — пробормотал колдун, забираясь на телегу. — Даже трапезничать не буду.

Он едва успел укрыться шкурой и тут же захрапел.

— Что-то у меня тоже аппетита нет, — сказал Каллин, расстилая шкуру под телегой. — Засыпаю. Устал я сегодня. Ты, Эльдорн, хотел дозор выставить.

— Да, — ответил я. — Будем дежурить по очереди.

— Согласен, — кивнул кузнец и улёгся. — Ты подежурь первым. Сил никаких нет.

— Хорошо, — сказал я. — Заодно похлёбку доварю.

Я подошёл к костру, помешал кипящий суп, замечая, что почти ничего не вижу от пара, тумана и усталости, через некоторое время снял котелок, поставил остывать. Налил себе в миску кривым деревянным черпаком. Горячая похлёбка пахла дымом и мясом, но есть не хотелось. Жутко хотелось спать. Я сел у костра, привалился спиной к дереву и подумал, что нужно всего минуту посидеть, прийти в себя. Заодно и похлебка остынет, не буду же я жечь язык.

А поесть, конечно, нужно, как же иначе. Но… потом…

Не заметил, как меня одолел сон. Я дал себе слово не спать, быть настороже, но бороться с дремотой не было сил. Крепко же дорога вымотала нас. Туман стелился по траве, странно колыхался, тоже будто убаюкивал.

Никто не смог бы сказать, сколько я проспал. Когда услышал шорох, что-то внутри встрепенулось. Я открыл глаза, а сон как рукой сняло, чему я очень удивился.

По нашему лагерю ступала, точнее, плыла прекрасная дева. На ней было тончайшее белёсое платье, почти прозрачное, словно паутина. Сетчатая ткань нисколько не скрывала стройное тело, лишь длинные волнистые волосы спадали до пояса, местами прикрывая её наготу.

Я схватился за топоры и вскочил, сам не зная, что собираюсь делать.

Она обезоруживающе улыбнулась. В лунном свете блеснула полоска ровных жемчужных зубов.

— Приветствую вас, путники, — сказала она тихим голосом. — Я Эйя. Хранительница леса. Я вам не враг. Если вы в беде, я помогу.

Я опустил топоры и оглянулся на лагерь. Все крепко спали. Лишь я один пробудился незнамо как.

— Ты колдунья? — спросил я.

Я понимал, что обычный человек не станет бродить среди ночи в таком одеянии. Продрогнет до костей, напорется на ветки или колючки. Она же стояла босая на сырой земле и даже не дрожала.

— Я сила природы. Дух леса, — ответила Эйя. — Не колдунья и не человек.

— Тогда помоги нам, дух леса, — сказал я. — У нас ранена воительница. Она храбро сражалась, а теперь ей худо, ей нужна помощь. Ты сможешь её исцелить?

Я подвёл её к шалашу. Ингрис спала под шкурами. Эйя присела, и длинные волосы коснулись травы, утонули в ней. Заглянула внутрь, протянула руку и положила ладонь прямо на повязку у неё на груди.

Она произнесла слова, которых я не понял:

«Шайра лен'васа, тирвен хара лисса…»

Сразу после этих слов туман вокруг нас заволновался. Он стал гуще, заструился внутрь шалаша, будто река из воздуха, обволакивал тело Ингрис, словно вплетался в её дыхание.

— Её не нужно тревожить, — проговорила Эйя, убирая ладонь. — Она излечится, если будет спать.

— Спасибо…

Она мягко повернулась ко мне.

— И ты, Эльдорн, ложись и спи спокойно. Ни о чём не думай. Утром всё будет хорошо.

— Но я не хочу спать, — сказал я.

Она приподняла бровь.

— Очень странно. Все люди хотят спать.

— А зачем я должен спать, если не хочу?

Я чувствовал: надо поступать только так, как я сам знаю. Может, она и кудесница, эта Эйя, но… Словно подслушав мои мысли, Эйя улыбнулась вновь.

— Как знаешь, Эльдорн.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спросил я, но удивление почти и не просочилось в мой голос. — Я тебе его не называл.

— Ты сам рассказал.

— Когда? — удивился я.

— Еще неделю назад.

— Что? Я тебя впервые вижу.

Дева не ответила. Лишь повторила:

— Спи, Эльдорн.

Туман поднялся выше. Он начал обволакивать и меня. Я почувствовал, как сонная нега накрывает с головой, как ноги становятся ватными. Мне хотелось упасть прямо здесь на землю и провалиться в сон.

Я упрямо тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Огляделся по сторонам и увидел муравейник рядом с потухшим костром, огромную кочку, которой раньше здесь не было.

Поморгав, я посмотрел на эту крепкую горку — дом для букашек был надёжно упечатан на ночь. И в голове всё прояснилось. Это ловушка.

Я выхватил топор и ударил по Эйе. Но лезвие прошло сквозь неё, не причинив никакого вреда.

Эйя усмехнулась. В её улыбке исчезла мягкость, осталась только холодная насмешка.

— Всё равно уснёшь. Все спят. И ты будешь спать… вечно.

— Нет! — крикнул я. — Исчезни, демон!

Я бросился к телеге, к Рувену, стал трясти его за плечи.

— Эй, вставай, старик! Вставай!

Но он даже не шелохнулся. Тогда я нырнул к Каллину, пытался поднять его, а затем Ингрис. Никто не реагировал. Лошади тоже спали, будто мёртвые. Я понял, что не смогу их разбудить. Туман был ядовитым. Он держал их, словно паутина.

Я огляделся. На поляне больше ничего не было, нечего было взять мне в руки, нечем ударить, если даже топоры не справились. Ничего здесь нет, только… огонь.

Я разжёг костёр сильнее, подбросил сухих веток, чтобы пламя взвилось выше и отогнало хоть немного тумана. Пока я кормил огонь, Эйя исчезла, растворилась в ночи. Не знаю, ушла ли она сама или просто растаяла.

Я бродил вокруг костра, не позволяя себе даже присесть. Только бы не сомкнуть глаз, только бы не упасть рядом с остальными. Всё тело ныло от усталости, но я заставлял себя двигаться, шаг за шагом, кружа вокруг огня. Круг за кругом, словно мотылек, что рискует обжечь себе крылья и рухнуть навсегда.

Когда первые лучи рассвета прорезали горизонт и макушки елей окрасились красным, я снова попробовал разбудить друзей. Туман отступил. Он был порождением ночи, и дневной свет разрушил его власть.

Я схватил старика за плечи и хорошенько тряхнул.

— Ой, Эльдорн, да что ты так меня трясёшь, — пробормотал Рувен. — Дай ещё поспать. Рассвет только…

Каллин же приподнялся на локте и спросил с удивлением:

— А что же ты меня ночью не будил на дежурство? Сам, выходит, всю ночь охранял лагерь?

Даже Ингрис проснулась и вышла из шалаша, пошатываясь.

— О боги! — воскликнул Рувен. — Тебе нельзя вставать! Ляг скорее! Ты ранена!

Ингрис потрогала повязку, сорвала её. Рана под ней была затянувшаяся, розовая, свежая, будто ей не один день.

— Что здесь произошло? — прошептала она.

Каллин нахмурился, почесал бороду.

— У меня борода стала длиннее… за одну ночь. Так не бывает.

— Мы здесь не ночь и не день, — сказал я. — И, может, не одну неделю. Этот туман… сонный дурман… он усыпил всех.

Я показал на большой муравейник.

— Вчера этого здесь не было. Вернее… тогда, когда мы пришли. За ночь муравьи не могли построить такое.

Я посмотрел на Ингрис.

— И у неё затянулась рана. Быстро. Слишком быстро.

Мы стояли молча, осматривая лагерь, понимая, что ночь, которую мы провели здесь, была вовсе не ночью. Время на этой поляне текло иначе.

— Но как? Как это может быть? — воскликнул Каллин.

— Ко мне приходил лесной дух, Эйя, — сказал я. — Уговаривал поспать.

— Эйя? — выдохнул испуганно Рувен. — Да неужто Эйя? Никто не может о ней рассказать… Это дух забвения. Если он шепчет путнику поспать, тот засыпает навсегда. И уже не просыпается.

— Смотрите! — воскликнула Ингрис, отодвигая кусты и указывая на соседнюю поляну.

Там лежали скелеты. Изодранные одеяния, ржавые доспехи, выцветшие лохмотья. Кто-то сидел, привалившись к стволу дерева. Кто-то лежал у кострища, давно выгоревшего, но всё ещё обозначенного камнями. Они выглядели так, будто прилегли спать и больше не поднялись.

— Этот туман усыпляет путников, — сказал Рувен. — Они умирают от истощения, ведь во сне они не едят и не пьют. Сладкая и безболезненная смерть.

Он передёрнул плечами.

— Но как ты, Эльдорн, проснулся? Обычный человек не может противостоять Эйе. Только носитель валесарийской крови знатных родов не подвержен такой черной магии. А ты варвар. Гельд из северных племён.

— Возможно, и у гельдов кровь не так проста, — сказал я.

Спросить об этом мне было больше не у кого.

— Не знаю. Не слышал про такое, — замотал головой Рувен. — Но объяснения другого нет. Наверное, так оно и есть…

Он перевёл взгляд на Ингрис.

— Одно радует. Демон исцелил её. Потому что ему нужно, чтобы жертва спала спокойно и умирала долго, месяц-два лежа во сне.

Я кивнул.

— Это был не туман. Это были чары. Тут и нет болота поблизости. Это были болотные чары, а не настоящая сырость. Нам нужно уходить отсюда. Как можно быстрее и как можно дальше.

— Верно, — согласился Калин. — Укроемся там. И решим, как быть дальше.

— Идти будем, пока не найдём хижину твоего брата, — кивнул я кузнецу. — Никаких привалов. И тем более никаких снов. Второй раз я могу и не проснуться.

Вархан вошёл в покои королевы уже после того, как ночь опустилась на Вельград.

— Ты совсем потерял стыд, — укоризненно проговорила Кассилия, но без злобы и не стремясь обвинить. — Надеюсь, тебя никто не видел.

— А если и видел, что нам с того, — холодно ответил архонт войны. — Мне надоело прятаться по углам.

— Но ты понимаешь, — продолжила королева, — наши отношения вне закона. Мы не обычные люди, мы стоим во главе империи. Все взоры денно и нощно обращены на нас.

Вархан плотно закрыл дверь, запер её изнутри. В руках у него была высокая корзина, накрытая полотенцем.

— Что это ты принёс? — спросила Кассилия, позволяя себе улыбнуться.

Он поставил корзину на стол. Под полотенцем лежали румяные спелые фрукты и два кувшина вина.

— Отпраздновать или залить горе. Как получится, — сказал Вархан.

— Что отпраздновать? Какое горе? О чём ты… — Кассилия нахмурилась.

— Всё зависит от тебя, — произнёс Вархан. — Либо я буду пить с тобой вино, радуясь свалившемуся на меня счастью, либо буду запивать горе.

— Туманно говоришь ты сегодня, Вархан. Что ты задумал?

Он посмотрел ей в глаза и сказал ровно:

— Император мёртв. Стране нужен новый правитель.

Кассилия вздрогнула.

— Нет, не подумай. Я не претендую, — продолжил Вархан. — Но я хочу быть с тобой по закону. Не прятаться. Не ловить себя на мысли, что делаю что-то постыдное. И прямо смотреть в глаза людям.

Он шагнул ближе.

— Я готов разделить с тобой любые тяготы жизни и бремя правления. И клянусь тебе в верности. До смерти…

— Хм… — проговорила Кассилия, удивлённо глядя на него. — Почему ты заговорил о верности? Ты и так мне верен. Ты помогаешь мне во всём, и тебе нет равных. Я разделяю с тобой ложе, потому что сама этого хочу. И у меня нет сомнений. Что ещё тебе нужно? Что не так?

Вархан опустился на одно колено. Медленно, будто выполнял священный обряд, достал из кармана маленькую шкатулку, усыпанную самоцветами, старинную, ручной работы мастера-ювелира. Он раскрыл её. Внутри лежало кольцо. На первый взгляд оно было невзрачным, серым. Но это был салданит — императорский металл, охраняющий кровь рода Сорнель от черной магии. Кольцо было точно её размера.

Он протянул его Кассилии и сказал:

— Я прошу твоей руки. По велению сердца, а не ради престола. Ради огромной любви к тебе, моя Кассилия.

Императрица фыркнула, почти рассмеялась.

— Вздор! Ты же понимаешь, что я не могу принять такое предложение. В прошлом ты кругоборец, и этого не стереть. Это навсегда останется так. Как ты можешь стать императорской кровью, моим супругом по закону? Это противоречит сводам закона и всему установленному мирозданию.

— Ты императрица, — сверкнул глазами Вархан, не убирая кольца в шкатулку. — Ты можешь изменить законы. Мы можем стоять вместе во главе империи. Я ради тебя убью любого. Разрушу любые преграды. Ты только позволь. Мы изменим этот мир, перепишем законы. И будем счастливы, а до остального нам не будет дела…

— Нет, не будем рушить то, что есть сейчас, — произнесла Кассилия. — Мы и так вместе, и этого мне достаточно. Ты мой вассал, ты и так помогаешь мне, а я наделяю тебя полномочиями, которые давно выходят за рамки власти архонта войны. Да будет всё так. Пусть всё остаётся так, как есть. На то воля богов.

— Я понял, — произнёс Вархан, уже поднимаясь с колена так, будто держал в мощной ладони не изысканную шкатулку, а меч после битвы. — Ты меня не любишь. Просто используешь. Что ж… нечего было мне надеяться. Ты любишь того варвара до сих пор.

— Нет! — резко выкрикнула Кассилия и покраснела. — Я никого не люблю. Я уже не способна на это. И потом… я прежде всего императрица, а уже потом… человек… женщина.

— Ты лукавишь, любимая, — тихо сказал Вархан, доставая из корзины кувшин вина. — Все оно так, но нет у тебя ко мне огня, даже искры нет. Что ж… Так давай выпьем. Зальём моё горе.

— А второй кувшин зачем? — спросила Кассилия, пока он разливал вино в хрустальные бокалы.

— Второй… если бы ты приняла моё предложение…

— А что? Вино бы отличалось по вкусу? То вино — особое?

Она произнесла это игриво, будто надеясь одним тоном своего голоса заставить мощного архонта забыть про свой отказ.

— Да, — сказал Вархан глухо. — Это разные вина, любимая, сейчас ты узнаешь.

В голосе его прозвучала такая печаль, будто кто-то умер. Или должен умереть.

Он подал ей бокал.

— Давай выпьем, любимая. За наш союз. Не супружеский. Союз императрицы и её верного вассала, который будет всегда любить свою госпожу. И всегда помнить её.

— Ты говоришь так, — произнесла Кассилия, приподнимая бровь и беря бокал, — будто мы расстаёмся. Будто нас разлучают.

— Мы уже никогда не будем прежними, — сказал Вархан. — И наша любовь тоже. После сегодняшнего вечера всё изменилось.

— Уж не настолько сильно изменилось, — вскинула взгляд Кассилия. — Ты же знал мой ответ заранее.

— Знал, — кивнул Вархан, — поэтому и взял два кувшина.

Они чокнулись. Вархан выпил залпом. Императрица сделала лишь маленький глоток. Она сразу поперхнулась, закашлялась.

— Что за мерзкое вино? — прохрипела она. — О боги, как жжет горло. Что мы испили?

— Мы выпили яд, — спокойно сказал Вархан.

— Что⁈ Что ты наделал⁈ Зачем⁈ Почему⁈ Глупец!

Кассилия схватилась за горло. Лицо её покрылось красными пятнами, кожа на руках пошла волдырями, будто её обожгло. Она захрипела. Глаза расширились, и стали вылезать из орбит.

Вархан стоял неподвижно: не шевелился и не моргал. Он смотрел на неё так, будто давно простился с любимой.

— Ты убил нас, — выдохнула Кассилия, оседая на каменный пол.

В её глазах застыл ужас, страх и гнев.

— Не нас, — тихо проговорил Вархан. — Только тебя. Я принял противоядие. Жаль, что ты не выбрала иной путь. Жаль, что мы не испили иное вино. Мне действительно всем сердцем жаль… Ведь я очень сильно люблю тебя.

Конный отряд кромников вошёл в деревушку, предваряя появление походной кареты. Там, на шёлковых подушках, сидел Дир Харса. Карету с крепкими, обитыми железом колёсами тянула четвёрка лошадей.

Всадники спешились. Один из воинов открыл дверцу кареты. Валессарийский принц шагнул на пыльную землю, чуть сморщившись не то от солнца, не то от брезгливости.

На деревенской площади уже собрался народ. Землепашцы, скотоводы, жители окрестных поселений. Все смотрели на прибывшего.

— Именем императрицы Кассилии Сорнель, — торжественно объявил принц, взойдя на дощатый приступок, который сколотили по случаю его приезда, — я наделён правом сообщить, что наш отряд в ближайшее время изловит монстра, который орудует в ваших окрестностях.

— Да сколько можно! — загудел народ. — Давно пора!

— Из дома боимся выйти! Столько людей погубил!

— Скот не выгоняем, стоит в стойлах, голодает!

Голоса звучали со всех сторон.

— Тише, — осек их Дир. — Мы изловим монстра, но и вы должны помочь. Должны внести свою лепту. Я объявляю награду тому, кто укажет, где прячется чудовище.

— Ха! Нашёл дураков, — выкрикнул деревенский житель в рваной косоворотке, подпоясанной сплетённым из крапивы поясом. — Нам жизнь дороже.

— Пятьдесят золотых тому, кто выследит и найдёт чудовище, — продолжил принц. — И по десять каждому, кто хотя бы попытается и пойдёт с нами.

— А вот это другое дело! — воскликнул тот же деревенщина. — Так бы сразу и сказал. Я знаю, как выследить чудище.

Он сделал шаг.

— Куда! — воскликнула женщина, повиснув на руке земледельца. — Не пущу. Сгинешь. А кто детей будет поднимать?

— Уймись, женщина, — сказал мужик и стряхнул её руку. — Пятьдесят золотых. Нам на всю жизнь хватит, а не то так и проживём, носом в земле, кверху…

Дир Харса снова сморщился. А парень уже прошёл сквозь толпу, поклонился в ноги принцу и произнёс:

— Я готов, благостин. Я укажу путь.

— Я тоже помогу, — вперед подался молодой сутуловатый деревенский портной с торчавшими в разные стороны белобрысыми вихрами.

— Я один справлюсь, — первый доброволец косо поглядел на выскочку. Явно видел в нём соперника и конкурента.

— Пускай идёт тоже, — кивнул Дир Харса. — Кто ещё?

Вышел коротконогий грузный лавочник.

— Я тоже пойду.

— Ярчиц, — фыркнул мужик в косоворотке. — С твоими ногами только по лесу ходить. Ты же и трёх вёрст не пройдёшь, малорослик.

— А вот и пройду, — возмутился лавочник.

— Есть ещё добровольцы? — спросил Дир, оглядев толпу.

Народ молчал. Все смотрели в землю. Никто больше не хотел идти на верную гибель даже за огромные деньги. За последние дни тварь унесла много жизней. Монстр убивал просто так, словно у него была потребность сеять смерть. Откусывал головы, разрывал тела, и останки лежали, привлекая падальщиков, ведь монстр их даже не пожирал. Местная гадалка говорила, что это посланник Стылого Бога.

Мертвец, одним словом. И потому ему не нужна пища. Ему нужна лишь людская смерть.

— Я пойду! — раздался отчаянный голос.

Вперёд вышел парнишка лет четырнадцати. Босой, в изодранной рубахе, лицо чумазое от слёз. Было видно, что он совсем недавно размазывал их кулаками по глазам.

— Чир, куда тебя понесло? — потянули его за руки сердобольные женщины. — Отца потерял, матери нет. И сам сгинешь.

Парень дёрнул несуразно длинными руками, сбрасывая их, и твёрдо сказал:

— Нет. Я убью его. Я отомщу за отца. За всех наших.

— Ты видел Схорна? — спросил его Дир.

— Да, — шмыгнул носом пацан. — На моих глазах он убил всех косарей, что работали на лугу. И… моего отца.

Принц долго смотрел на парнишку — целая минута ушла, испарилась, прежде чем он спросил:

— Как тебе удалось выжить?

— Не знаю. Повезло. Спрятался. А вы дадите мне меч или копьё и доспехи? Я буду биться с ним, — неожиданно заявил парень.

— Ты мал ещё, таких доспехов не бывает, — хохотнул Дир. — Но твоя смелость похвальна. Если пойдёшь с нами, и даже, если не принесёшь никакой пользы, я всё равно заплачу тебе награду. За твою смелость. Признаться, ты напомнил мне меня самого в детстве.

— Вас? — покачал головой подросток. — Не думаю, что у вас было детство в полях, в работе от зари до зари. И никогда-то, благостин, вы не ложились спать голодным.

Огромная яма, только недавно вырытая среди леса, была настолько глубока, что тем, кто оказался на дне, стены закрывали солнце. Только небольшой кусок голубого неба виднелся сверху.

— Помогите! — кричал толстый лавочник. — Помогите!

Землепашец Виргин, тот самый, с крапивным поясом, поморщился.

— Хватит орать, — пробубнил он. — Уже никто не придёт. Ты понимаешь? Нас сюда с намерением скинули, чтобы избавиться. Чтоб их кости обглодали черные муравьи.

В яме было четверо. Сутулый молодой портной по имени Улих сидел у стены, обхватив колени. Рядом топтался, в ярости втыкаясь пятками в землю и сжимая кулаки, подросток Чир.

— Он обманул нас! — воскликнул Чир. — Этот Дир Харса.

— Бессовестным образом, — добавил лавочник Ярчиц. — Зачем он так с нами?

— А ты разве не понимаешь? — скривился Виргин. — Это чтобы не платить нам.

— Но зачем! — выкрикнул Чир. — Зачем вообще было нанимать нас, просить помощи. Мы ведь так и не выследили Схорна. Просто не успели…

Улих поднял голову:

— Может, он думал, что мы найдём чудовище сразу. Что его ожидания оправдаются. А мы не оправдали. Вот и сбросил нас в яму.

— Не знаю, — выдохнул Виргин. — Но ясно одно. Мы здесь не случайно. Это он сразу задумал. Но зачем… Эх…

— Всё это странно, — заговорил Улих. — У нас даже не было возможности порыскать по лесу, поискать чудовище. Мы сразу пришли сюда, солдаты стали копать яму, а потом нас всех сюда сбросили. И где же они теперь?

— Мы что, тут должны с голоду сдохнуть? — хмыкнул Виргин. — Ты-то вперед всех с голоду околеешь, худой как щепка. А этот, — он кивнул на лавочника, — дольше всех проживёт.

Грузный Ярчиц обиженно фыркнул.

— Мы все умрём от жажды быстрее, чем от голода. Без воды человек и нескольких дней не проживёт.

— О боги… — простонал Виргин. — За что нам всё это. Говорила мне жена: не лезь. Нет же, денег захотел. Думал, пройдусь по лесу, потычусь по кустам, сделаю вид, что выслеживаю тварь. Всё равно какую-то медяшку получу с этого напыщенного благостина. А получается, что он нас таким вот манером сюда и заманил. Только для чего? Чтобы посадить в яму? Зачем? Ну, что молчите?

— Послушайте, — воскликнул Чир. — А что если мы приманка для чудища?

— Как это — приманка? — насупился землепашец.

— Ну, как я ловлю щук, — сказал мальчишка. — Нанизываю на крючок рыбёшку помельче, закидываю. Приплывает хищник и хватает живца. А тут я удочку-то и дергаю, и хищник этот — мне, выходит, на ужин. Так оно и здесь. Мы и есть живец.

Пока Чир рассказывал о рыбалке, лицо его зарумянилось, будто на минуту он и забыл о том, что говорит и о себе тоже.

— А пацан дело сказал… — испуганно прошептал толстый лавочник Ярчиц. — Надо не шуметь. Тихо всем… И ты молодец, что догадался.

— А! Там, наверху, — сказал портной. — Слышите шорох?

Улих поднялся, зная, что здесь он самый высокий из всех. Попытался снова дотянуться до края ямы, но безуспешно.

— Кто-то ходит, — прошептал он.

— О боги, о боги… — захныкал Ярчиц. — Кто же теперь будет продавать сукно в деревне. Кто же будет торговать горшками и прялками. Если я здесь сгину…

— Заткнись, — рявкнул Виргин. — Тише. Он услышит.

— Погодите, — снова сказал Чир. — Я самый лёгкий из всех. Я могу попробовать карабкаться. Вы меня подсадите, подтолкнёте. А потом я сброшу вниз длинную ветку или бревно и попробую вас вытащить.

— А пацан-то толковый, — закивал Виргин. — Давайте, братцы, навались.

Они подхватили Чира втроём, стали поднимать.

— Ну давай, выпрямляйся, вставай, — говорили они ему.

Парень, балансируя, выпрямился. Сначала его держали за пояс, потом за ноги, потом только за ступни. Он дрожал, но держался на выпрямленных ногах. Его толкали вверх.

Чир ухватился за свисающий корень, подтянулся, переставил ногу в углубление. Потом перехватился за другой корень. Он карабкался, используя каждую малейшую неровность, каждый выступ.

А трое внизу смотрели, как он цепляется едва ли не за воздух.

— Получается… получается, — выдохнул лавочник. — Только держись. Не упади.

— Не говори под руку, — осёк его Виргин. — Замолчи.

Чир вгрызался тонкими пальцами в мягкую землю, цеплялся ногами, находил опору, где только мог. Он добрался до края, перебросил руку на поверхность, ухватился за пучки травы, зацепился ногтями за землю.

Нога соскользнула, земля посыпалась вниз. Он повис.

— Держись, парень! — кричали снизу.

Чир готов был зубами ухватиться за землю, если бы только это помогло. Он перекинул руку дальше и нащупал небольшой кустик. Ухватился за него, подтянулся, ещё, ещё… и вот паренёк вылез на поверхность.

Лежал, тяжело дыша. На зубах хрустела земля.

— Ну ты где там, пацан? — раздался голос из ямы.

Чир поднялся, выглянул вниз.

— Я здесь.

— Ты смотри, не вздумай бросить нас, — воскликнул Виргин. — Вылезу — убью.

— Полегче, — возразил Улих. — А то он и правда сбежит.

Чир выпрямился, отряхнулся, сказал:

— Я вас не брошу. Но если будете так со мной разговаривать, могу и передумать вам помогать.

— Ой, прости… прости, — воскликнул Виргин. — Я не хотел тебя обидеть. Это всё я от испуга сказал. Давай, скидывай нам верёвку… хотя где ты тут верёвку найдёшь. Может, ты в деревню сбегаешь, принесёшь верёвку? Нет, это слишком долго. Давай любое бревно.

— Но у него же нет топора, — возразил лавочник.

Чир перебил их:

— Не шумите. Привлечёте чудовище.

Он и сам сказал это тихо, и взрослые сразу умолкли. Они больше не издали ни звука.

Чир, стараясь лишний раз и травинки не пошевелить, отправился рыскать по лесу. Нашёл поваленное дерево, подсунул под него руки и попытался поднять ствол, но тот оказался гнилым и с глухим звуком сломался сразу на три части. Нашёл другое, и уже завёл плечо, чтобы подхватить, но оно было слишком тяжёлым, даже двое взрослых не смогли бы оторвать его от земли.

Наконец, Чир наткнулся на длинный шест. Это был засохший ствол тонкой сосенки. Ветки осыпались, а сама палка напоминала жердь. Он поднял её, но, стоило слегка на неё надавить, как она переломилась с предательски громким щелчком. Слишком давно пересохла.

Чир вздохнул и оглянулся — тихо. Прошел дальше.

В этот момент заросли рядом зашевелились. Он замер от страха, сжал в руках бесполезную палку, понимая, что против чудовища это даже не оружие. Скорее, игрушка.

Но из кустов вышел не зверь. Из кустов вышел Дир Харса, а за ним виднелись кромники. Это была засада.

— Как ты выбрался? — спросил удивленный Дир.

— Ты предал нас! — вместо ответа воскликнул паренек.

— Отнюдь… Вы выполняете свою функцию, там, в яме, очень нужную. Я слышал, как вы оттуда кричали, но надо громче… Нужно придать им бодрости.

В его руке был мешок. Он протянул его Чиру.

— Держи. Сбрось это в яму.

— Что там? — спросил парнишка.

— Ядовитые змеи, — ответил Дир. — Черновицы. Они убивают не сразу. Человек умирает в муках, в агонии. Кричит — выходит очень шумно. Как раз то, что нужно.

— Я не буду это сбрасывать, — сказал Чир и отступил, упрямо уткнув взгляд в траву под ногами.

— Либо ты это сделаешь, либо умрёшь, — холодно произнёс Дир.

Он поднял руку, подавая знак лучнику. Тот натянул тетиву и направил стрелу прямо в грудь мальчишки.

— Хорошо… хорошо, — сказал Чир. — Я сделаю это. Только пообещай, что ты меня отпустишь. Дай слово, благостин.

— Обещаю, — ответил Дир Харса и улыбнулся.

Он мог послать с мешком любого кромника. Мог бросить змей и сам. Но ему нравилось другое: принудить жертву стать убийцей. Наблюдать, как человек делает зло не по своей воле, а под давлением страха. Это ощущение власти над чужой жизнью, над самой душой другого стало для него наслаждением с тех пор, как он посвятил себя тёмной магии. Она дала ему могущество, но вместе с тем открыла слабость — потребность видеть боль других.

Поначалу, вернее, он думал, что это слабость. А сейчас он относился к этому как к обычной шалости. Да, у каждого есть свои недостатки.

— Вот и славно, — кивнул Дир, протягивая мешок.

Чир взял его. Сжал горловину так сильно, что пальцы побелели. Внутри шевелилась масса черновиц. Маленьких, ядовитых, злобных змей. Они шипели, переплетаясь клубком.

— Ну, что встал, — сказал принц. — Иди.

Чир развернулся, сделал шаг… второй… медленно и будто нехотя.

Дир наклонился к лучнику и прошептал:

— Ступай за ним. Когда он сбросит змей в яму, выстрелишь. Выбери момент. Сделай так, чтобы он тоже упал вниз.

Лучник едва заметно кивнул.

Чир замедлил шаг. Остановился. Отпустил горловину мешка. Перехватил его второй рукой за дно.

И внезапно, со всей силы, швырнул мешок назад.

Шипящий клубок черновиц полетел прямо в Дира, кромников и лучника. Несколько змей впились в ноги и руки воинов. Лучник попытался выстрелить, но дрогнул в тот момент, когда змея летела ему в лицо, и стрела прошла у Чира возле уха.

Парень сорвался с места и бросился в лес, пока кромники топтали змей и кричали. Несколько уже получили укусы и попадали на колени, сжимая раны.

Чир бежал изо всех сил, не оглядываясь.

Двe змеи впились в ноги принца, но он не закричал и не бросился бежать. Он просто сорвал их с себя, раздавил пальцами до чёрной жижи и вытер ладонь о плащ одного из упавших солдат. Яд его не брал.

— Мерзкий мальчик, — прошипел он. — Догоните и убейте его. Разрубите на куски. Останки скиньте в яму.

Он выпрямился и рявкнул:

— И прекратите так орать!

Дир Харса вынул кинжал. Те кромники, которых змеи сумели укусить, лежали на земле и бились в агонии. Он приблизился и стал добивать их сам.

Остальные солдаты застыли. Они видели войну, смерть, но убивать своих, раненых, у них не поднималась рука. Они молча наблюдали, как их хозяин орудует кровавым клинком.

Однако крики их, нескольких здоровых мужчин, оказались настолько громкими, что Дир Харса не сумел угомонить всех разом. На это требовалось время.

И вдруг послышался оглушительный треск. Чудовище выскочило из леса, ломая деревья. Оно смело ближайших кромников ударом лапы. Те вскинули мечи, попытались защититься, но Схорн разметал их, будто это были не воины, а деревянные фигурки.

Дир Харса отшвырнул кинжал, замер на месте и стал спешно читать заклинания. Он растёр между ладоней какой-то порошок, который достал из мешочка на поясе. Ему нужно было время, чтобы подчинить чудовище. Но времени как раз сейчас не было.

Убивать Схорна он не хотел — знал, что это невозможно. Ему нужно было подчинить его. Монстр был ему нужен.

Тем временем его солдаты в панике бежали, бросая оружие. Никто не хотел умирать за своего благостина, который сам только что уложил нескольких на этой лесной поляне.

Схорн же шёл вперёд и разрывал всех, кто попадался ему на пути. Бил лапами, бодал рогами, кромсал острыми клыками. Место засады превратилось в кровавую бойню.

А посреди всего этого стоял Дир Харса, словно неподвижный идол. Он упорно продолжал читать заклинание.

Схорн добил всех, кто был рядом. А после обернулся к чёрному магу. Сначала он не реагировал на Дира Харсу, потому что тот стоял неподвижно, лишь губы его шевелились, что-то шептали. Инстинкт охотника замолк и не помогал чудищу: перед ним не было страха, движения и крика.

Но теперь, когда кругом стало тихо, когда все лежали неподвижно, Схорн, наконец, заметил и этого человека. Худую высокую фигуру с мертвенно бледным лицом. Человека, который не бежал, не звал на помощь, не поднимал оружия, а упорно растирал что-то в ладонях.

Зверолюд поднялся на задние лапы и зарычал.

Чёрный маг не шелохнулся. Его длинные волосы лишь слегка колыхнулись от рыка.

Это задело Схорна. Мерзкий мелкий человечишка! Совсем не боится. Как он смеет стоять, не крича от ужаса, не падая ниц, не пытаясь спастись бегством?

Ярость поднялась в мохнатой груди.

С громким рыком Схорн прыгнул, собираясь разорвать, втоптать, проглотить, раздавить — всё разом, в одном рывке. И в этот момент Дир хлопнул в ладони, вскинув руки. От его ладоней вперёд сверкнули, разя, чёрные молнии.

Молнии не давали света, но при этом сверкали. Как такое возможно, никто бы не понял, но это были не молнии света, а молнии тьмы. Они пронзили Схорна. Его тело обмякло ещё в прыжке. Он рухнул на землю безвольным мешком.

Словно знак возмущения и гнева, по поляне прокатился утробный рык, но вот стих и он.

Дир снова хлопнул в ладони. Снова чёрные молнии ударили в чудовище.

— Мы с тобой одного мира, — сказал Дир Харса. — Следующий удар будет смертельным. Если не подчинишься.

Он шагнул ближе.

— Ты видишь, кто я. Ты чувствуешь. Я твой хозяин. Я твой владыка. Отныне ты подчиняешься мне. И ни одна сила в мире не заставит тебя причинить мне вред.

Он говорил спокойно, хотя грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Магия отнимала колоссальные силы.

— Теперь мы повязаны тьмой. Умру я — умрёшь ты. Умрёшь ты — умру и я. Запомни.

Схорн лишь немного приподнялся, опустил огромную голову и почти положил её между лап. Знак подчинения.

Он ждал владыку сотни лет. И тот пришёл.

— Ух, наконец-то, пацан, ты чего ж так долго⁈ — проворчал землепашец, когда Чир сбросил вниз длинный ствол сухой березы. Парень, наконец, нашёл подходящее бревно на другой стороне поляны и смог дотащить его до ямы.

— И кто это там орал так громко? — спросил Виргин, карабкаясь по шесту.

— Щука сожрала рыбака, — сказал Чир.

— Чего? — не понял тот.

— Ничего, — буркнул парнишка. — Скорее вылезайте.

— Мог бы и побыстрее найти это бревно, — проворчал землепашец. — Чего так долго возился?

Он подтянулся, схватился за сучок. Сучок хрустнул, обломился. Виргин упал вниз.

— Ай! — вскрикнул он. — Моя нога!

Он катался по земле.

— Тише, — прошипел Чир. — Накличешь беду. Тише.

— Моя нога-а! — продолжал орать Виргин.

Худой портной уже карабкался наверх. Он был проворнее и через несколько мгновений выбрался наружу.

Следом полез лавочник, но палка сломалась под его весом.

— Ах ты боров! — заорал Виргин. — Ты всё испортил! Как нам теперь выбраться!

Они сцепились друг с другом, несмотря на то, что у одного была сломана нога.

— Уходим, — сказал Улих и потянул Чира за плечо. — Им уже не помочь.

Чуть поодаль разверзлись кусты. Деревья треснули. Ломая стволы, оттуда вышло чудовище. На плечах у него сидела худая, бледнолицая фигура.

Но Чир и портной этого уже не видели. Они успели скрыться в лесу до того, как монстр и его владыка вышли к яме.

Скоро на поляне стало совсем тихо, из ямы больше никто не кричал. Там уже не осталось живых.

— Я собрал вас здесь в тяжёлый час, — торжественным и скорбным голосом проговорил Вархан Серрос.

Он занял место императора во главе длинного стола в совещательном зале дворца. Вокруг расселись члены Совета архонтов.

— Все вы знаете, что заговорщики отравили императрицу. Я уверен, что исчезновение императора Лестера — тоже их рук дело.

Присутствующие загудели, но из этого шума ухо не вылавливало ни единого слова, никто не решился сказать что-то громко.

— Предлагаю проголосовать за то, чтобы власть временно передать в руки человека, привыкшего к ней, пусть и в вопросах армии, стражи, безопасности империи. В империи Сорнель я объявляю военное положение как архонт войны и как временный правитель государства.

— Позвольте, — наконец решился заговорить архонт казны. — Принцесса Мариэль жива. Она могла бы принять на себя бремя правления по праву крови и закону наследования престола. Не так ли, уважаемый благостин Лорен Лир?

Он обратился к сидящему рядом столичному хранителю сводов.

Дородный мужчина с массивной цепью на груди со стоном поднялся, опираясь на стол.

— Да. Закон велит, если жив хотя бы один наследник императорской крови возраста совершеннолетия, власть передать ему.

— Мариэль Сорнель должна встать во главе государства, — подхватил архонт казны. — Так гласит закон.

Присутствующие одобрительно загудели.

— Правильно.

— Да.

— Так и должно быть!

Многие из них недолюбливали архонта войны, кто-то его опасался, а кто-то и уважал за твёрдость. Но никому не хотелось, чтобы именно он стал правителем, даже временно.

— Плевать на то, что заложено в своде законов, — ударил кулаком по столу Вархан Серрос. — Я, как защитник императорской семьи, радею за оставшуюся в живых принцессу Мариэль. И если ее поставить во главе государства сейчас, ей будет грозить такая же опасность, какая уже снесла головы её родителям. Заговорщики не пойманы, они на свободе. Возможно, уже зреет новый заговор. Я распорядился, чтобы принцессу Мариэль увезли в надежное место. Она будет там, пока виновные не будут найдены и казнены. А пока я считаю правильным и безопасным, чтобы правление перешло в мои руки. Во мне нет императорской крови. Я не интересен заговорщикам.

Он обвёл совет взглядом, успев задержать его на миг на каждом.

— Если убить меня, тяжело произнёс Серрос, — на мое место придет другой. Это ничего для них не изменит. А вот если они доберутся до принцессы, наступит хаос. Военное положение затянется. Чтобы этого не допустить, я прошу вас, благостины, проявить благоразумие и проголосовать за мое предложение. Я считаю его правильным и единственно возможным в нынешней тяжелой ситуации для страны, народа и нас с вами. Примите правильное решение.

С каждым его словом воздух в зале будто бы заполнялся чем-то иным. Казалось, что и сам мир теперь должен измениться, и город, и вся империя.

— А ведь архонт войны говорит верно, — встал теперь архонт торговли. — Я поддержу его предложение. Мы не можем потерять принцессу Мариэль. Представьте, что будет, если императорский род прервется. Народы и княжества держатся на вере в то, что императорский род благословлен богами. Недопустимо, чтобы род канул, как бы ни были тяжелы выпавшие нам, благостины, времена. Иначе нас постигнет раздробленность, междоусобицы, войны. И не приведи боги, чтобы из-за океана вернулись каррины, которые уже однажды пытались высадиться на побережье и захватить наши земли. Империя тогда чуть не пала под их мечами. Лишь объединившись, мы смогли отбросить их обратно за море. Карринские Кланы считаются сильнейшей морской державой за окенаном, и если только они увидят, что империя ослабла, они нападут снова.

Архонт торговли опустился на своё место, но не стал смотреть на тех, кто сидел справа и слева. Взгляд его, будто наполнившись тоже тем самым иным, был устремлён вперед, по-над теми, кто сидел здесь.

— Да, народ из-за океана, что живёт на великих островах Сарханского архипелага, свиреп. Лишь стоит им прознать, что у нас снова разделение, — подтвердил, качая головой, архонт путей и камня, худой скрюченный старичок, и борода его моталась в такт, — и они вернутся. И вернутся с гораздо большими силами, чем прежде.

Архонт казны встал. Он покачал головой.

— Всё это хорошо… Красиво вы говорите, и слова, как ни посмотри, верные. Но скажите, за кем охотнее пойдёт народ? Союзные королевства. Княжества. За архонтом войны? За человеком… без рода, который вышел с арены?

Зал загудел. Кто-то выкрикнул возражение, кто-то недовольно хлопнул ладонью о стол. Вархан сжал кулаки, но промолчал.

Архонт казны же не поддался на это возмущение, продолжил:

— Или же они пойдут за принцессой? Законнорождённой наследницей. Она есть символ государства. Символ рода. Символ империи. Она наша спасительница. И насколько я знаю, принцесса не глупа. Совсем наоборот. Пусть и живет в ней отроческая наивность, но это… естественно. Человек взрослеет быстрее, когда на него ложится ответственность. И я уверен, что принцесса Мариэль готова к такой ответственности. Она готова взойти на трон.

Он оглядел зал.

— Это я говорю вам как хранитель казны. Как человек, который много лет ведёт финансовые дела империи и Вельграда. Иначе будет крах. Волнения приведут к убыткам, к голоду. Мы уже пережили неурожайное лето, закрома пустеют. Сейчас же любая искра может вызвать пожар. Народное возмущение и разброд. Не только на окраинах, но и здесь, в самом Вельграде.

— Все эти возмущения, — сказал Вархан Серрос, — уважаемый архонт, как раз и будут подавлены по законам военного времени. Только так мы сохраним ядро государства и останемся сильными.

Он сжал кулак, демонстрируя ту самую силу, и снова оглядел всех. Едва его взгляд ушёл в сторону, Лорен Лир, хранитель сводов, поднялся и сказал:

— Я поддерживаю архонта казны. Принцесса Мариэль должна править. И предложение архонта войны является незаконным. Если мы проголосуем, это будет вопреки заветам предков.

Вархан Серрос скривился.

— Законы для того и нужны, чтобы вовремя отринуть их и принимать новые. Настало для этого время. Всё течёт, всё развивается, и мир уже не будет прежним. Смиритесь и примите это. Мы должны двигаться вперёд. Новые законы, новая империя, новое положение. Править государством нужно не ради символа, а так, чтобы нас боялся враг. Чтобы нас уважали простолюдины. Чтобы никто не смел поднять глаза на правительство. Прошу проголосовать.

Он поднял руку.

— Кто за то, чтобы объявить военное положение в империи и передать временное управление государством мне, как архонту войны и правой руке императора. Поднимите руки.

Половина присутствующих подняла руки. Другая же половина — нет.

— Что ж, — сказал хранитель сводов. — Благостин Вархан Серрос, вы видели, что ваше предложение не прошло. Для принятия решения нужно, как минимум, две трети голосов. Вы набрали только половину. Поэтому…

Он выпрямился и продолжил:

— Я выношу встречное предложение. Проголосуем: кто за то, чтобы во главе государства оставался императорский род в лице принцессы Мариэль…

Но никто не успел поднять руку.

— Довольно! — рявкнул Вархан. — Хватит представлений. У вас был шанс спасти империю. У вас был шанс спасти себя. Но вы его упустили.

— Что⁈ — загудел зал.

Возмущение поднялось сразу со всех сторон. Даже те, кто только что поддержал архонта войны, были ошарашены.

— Что вы себе такое позволяете в стенах Совета? — крикнул архонт казны. — Как можно такое говорить?

— Вы уже трупы, — устало произнёс Вархан. — Стылые мертвецы. Вы просто об этом ещё не знаете.

Он поднял руку.

Стражник у двери распахнул створки, и в зал ворвались кромники в серых доспехах — личная охрана архонта. Они окружили длинный стол, обнажили мечи и замерли в боевой стойке.

— Это возмутительно! — выкрикнул архонт казны.

Остальные замолчали. Страх накрыл зал.

Все знали, Вархан Серрос способен на многое. Архонт войны махнул рукой. На его лице появилась торжествующая и одновременно надменная улыбка. Один жест, и кромники разом напали.

Быстро, слаженно и чётко они набросились на пожилых архонтов, на стариков, на дряхлых членов Совета, которые были безоружны и вовсе не умели сражаться. Никто из них даже не посмел и не смог бы сопротивляться.

Кромники рубили их на куски короткими, отточенными ударами клинков. Острейшие мечи из валессарийской стали не оставляли шансов. Кровь заполнила совещательный зал, текла ручьями, растекаясь по углам и проникая в щели каменного пола.

Изрубленные тела лежали неподвижно. Гибель почти всех их была почти мгновенной. Лишь двое успели выкрикнуть проклятия, ещё двое попытались вымолить пощаду, но мечи оборвали их слова, срубив головы.

Вархан стоял и наблюдал, не скрывая удовлетворения.

Когда бойня закончилась, кромники выстроились в боевой ряд. Мечи оставались в руках, в ножны их нельзя было вкладывать, пока они не будут тщательно отмыты от крови.

— Похоже, мне понадобится новый совет, — тихо сказал Вархан, обводя зал взглядом. Затем фыркнул. — К чёрту любые советы. Я и один справлюсь.

Он повернулся к старшему кромнику.

— Передай всем: в стране объявлено военное положение. Убей всех командиров императорской гвардии. Поставь туда своих людей. Переформируй отряды щитников, отряды кромников перестрой по своему усмотрению. Лояльных к императору распусти вовсе.

Он сделал шаг ближе, чтобы старший кромник слышал каждое слово.

— Объяви о сборе народного ополчения. О новом наборе в отряды щитников, за высокое жалование и во имя спасения империи под моим началом как архонта войны.

Он на мгновение замолчал, затем добавил жёстко:

— Всех недовольных казнить на месте. Независимо от рода, происхождения и знатности. Выполнять!

Кромник тихо поклонился и удалился из совещательного зала в сопровождении еще троих.

— Пришли, — сказал кузнец Каллин, указывая на бревенчатый домик. Дом был маленький, кривой, стоял на лесной поляне, словно бы навеки вросший в землю.

Мы спешились и привязали лошадей.

— Шагнёте ближе — убью, — вдруг раздался голос сбоку.

Из кустов торчал наконечник стрелы, силуэт натянутого лука угадывался без труда.

Каллин узнал голос.

— Урус! — воскликнул он. — Брат, это я.

Лук опустился.

— Каллин… — послышался удивленный и скрипучий голос старика.

Из зарослей вышел человек с длинными седыми волосами, заплетёнными в косички, с косматой белесой бородой. На нём была изодранная рубаха и штаны в заплатах.

— Что тебе нужно? — спросил он недовольно.

— Так-то ты встречаешь своего брата, — усмехнулся кузнец. — Сколько мы с тобой не виделись?

— Лет десять… или больше, — буркнул Урус. — И ещё бы столько не видеться. Зачем пожаловал?

— У нас девушка ранена была. Хотел, чтобы ты её исцелил. Но по дороге сюда, кхм… с нами кое-что произошло… её исцелил лесной дух Эйя. А сейчас мы пришли, чтобы переждать неспокойное время. Нас ищут, и в городе, и на дорогах стоят посты.

— Вас… это кого? — старик внимательно оглядел всю нашу компанию выцветшими глазами.

Каллин тяжело вздохнул.

— Ты всё ещё не можешь простить мне тот поступок, — сказал он. — То, что я тогда тебя не спрятал. Да ведь ты был разбойник, а у меня только родился сын. Будемирка. Прости, брат, не мог я так рисковать. Ты был преступником…

Старик посмотрел на него долгим взглядом, будто тщился проникнуть в самую душу кровному брату.

— Нет, — сказал он. — Я давно простил тебя. Но хочу, чтобы нынче же вы ушли. Не по злобе. Просто я теперь веду затворническую жизнь. И не хочу, чтобы меня тревожили.

Несмотря на тёплую погоду, из трубы домика поднимался дым. У двери лежал приготовленный хворост, скорее всего, не для тепла, а чтобы топить печь и варить или кипятить что-то на ней. Под навесом висели пучки свежих трав. Другие сушились прямо на солнце, разложенные на земле.

Я узнал эти травы. Рувен часто собирал такие — с фиолетовыми цветочками. Он говорил, что они самые сильные для затягивания ран, для обеззараживания. И слишком уж этот Урус яро не желал нас здесь видеть. Прогонял, не пустив даже и на порог.

Значит, есть у него тайна. Я глянул ещё раз на трубу и подумал, что наверняка он кого-то прячет в доме.

— Кто у тебя там внутри? — спросил я, кивнув на хижину.

— Никого, — ответил он и невольно снова сжал лук, будто собирался натянуть тетиву и направить стрелу в нас. — С чего такое…

— Мне кажется, ты обманываешь, старик, — сказал я и сделал шаг к двери.

Отшельник что-то явно скрывал. Я бы дал ему право скрывать это, если бы он встретил нас учтиво. Но его тон и угрозы настроили меня против него.

— Стой! — вдруг выкрикнул Урус, вскинув лук, натянув тетиву.

Он не успел выстрелить. Каллин ударил его кулаком сбоку по голове. Лук упал в траву, стрела переломилась. Старик охнул и завалился.

— Не угрожай Эльдорну, — пробурчал кузнец. — Он спас моего сына. Никогда так не делай.

— Не входите… — проскрипел Урус, с трудом поднимаясь. — Вам туда нельзя. Там мор. Болезнь. Зараза. У меня заразный путник. Чума и тиф его одолевают.

Но я не слушал. Я знал, что он врёт. Я распахнул дверь и вошёл внутрь.

На лежанке, застеленной шкурами, и вправду лежал человек. Место его не было ничем загорожено. Да и у себя на носу старик даже тряпицы не носил. Столь искусный травник, что не боится тифа и чумы?

Я взял чадящую лампаду со стола, поднёс ближе и осветил лицо больного.

Он смотрел на меня. Лицо бледное, испуганное. Он услышал крики снаружи и, видимо, решил, что я пришёл за его головой. Он думал, что я пришёл его добить.

Почему же добить? Потому что это был император. Пропавший Лестер Сорнель.

Погибший император был здесь. Вот где он теперь обретался.

Я же выждал миг, поднял лампаду к своему лицу, чтобы и он меня узнал, и сказал:

— Ваше благостинейшество, это я. Эльдорн. Гельд северных племён и чемпион арены.

Кромники в серых доспехах вели Мариэль тёмными коридорами. Принцесса вдруг остановилась, дёрнула рукой:

— Куда это вы меня ведёте? Я требую позвать Вархана Серроса.

Старший кромник почтительно поклонился:

— Мы ведём вас по его приказу, принцесса. Он велел охранять вас. Вы в опасности. Ваши родители погибли.

— Не похоже, что мы направляемся в безопасное место, — сказала Мариэль. — Я знаю этот подвал. Здесь казематы. Странное место для принцессы.

— Вам не о чем тревожиться. Вархан Серрос хочет там с вами встретиться, — сказал кромник.

— Почему я должна идти к нему, а не он ко мне? Ответьте.

— Такова его воля, — произнёс стражник.

— Его воля⁈ — резко сказала принцесса. — Он забылся, запамятовал, кто он и кто я. Так! Довольно! Я возвращаюсь в свои покои. И я хочу видеть Вархана Серроса у себя. Немедленно. Вы слышите?

Она развернулась и пошла вверх по ступеням, но тут же стражники схватили её за руки.

— Что вы делаете? Отпустите. Как вы смеете⁈ Я прикажу отрубить вам головы!

— Тише, ваше благостинейшество, — прошипел вдруг совсем другим голосм старший кромник. — Мы всё же доставим вас в указанное место. А если будете кричать, мне придётся заткнуть вам рот.

Мариэль все поняла. Вдруг ей стало ясно, кто отравил её мать и убил отца. Поняла, куда и почему приказал Вархан доставить её.

Если она будет сопротивляться, её могут убить. Но зачем она ему? Зачем нужна живой? Она наследница и угроза его власти. Он забрал управление, объявил военное положение. Неизвестно, какими рычагами он воздействовал на Совет, убедив их, но когда Мариэль велела позвать членов Совета, никто не пришёл. Никто не знал, где они.

Они исчезли. Исчезли все. Предали, бежали. Разом, как один… И тут принцессу осенило. Ноги её едва не подогнулись от этой страшной правды.

«О боги…» — подумала она. — «Совет тоже истреблен».

Но зачем… зачем она нужна Вархану живой?

Она догадалась. Чтобы манипулировать народом. Не всех можно запугать или подчинить силой. Но она — единственный символ императорской власти. Если она будет принадлежать архонту, он сможет заявлять, что действует по её воле.

«Так или иначе, теперь я пленница», — подумала Мариэль.

Всё это промелькнуло у неё в голове с ужасающей чёткостью. Это только догадки, и всё же это неоспоримо, и только так и могло быть теперь. Осознав это, принцесса не стала сопротивляться. Не кусалась, не вырывалась, потому что знала, что это бесполезно.

И ещё знала, что нельзя показывать страх перед пленителями. Она гордо вскинула голову и пошла под светом факелов вниз, по сырым ступеням, уводящим в недра дворца — туда, откуда живыми обычно не возвращаются.

Дир Харса сидел в крестьянском доме за столом. Ему прислуживали две деревенские девки. Они выставляли на стол добрую еду, но не то, чем потчевали во дворце: жареного поросёнка, лепёшки, огородную зелень, кувшин вина, миску пахучего куриного бульона, жареные коренья, вяленую рыбу и печёный картофель.

У порога стоял староста деревни, мял в руках шапку, косматая борода слиплась, глаза были полны горя. Он смотрел в пол и не смел поднять взгляда на принца.

Дир делал вид, будто трапезничает, не замечая старосту. Он жевал медленно, запивал вином. После очередного куска, наконец, повернулся к старосте и сказал:

— Надеюсь, ты понял, что противиться моим приказам бесполезно. Ты обязан выполнить всё, что я скажу, чтобы выжить.

— Но разве для этого обязательно было убивать каждого третьего в нашей деревне… столько людей… — прошептал старик. — Наши женщины… дети…

— Вы не хотели подчиниться, — перебил Дир. — Выскочили с вилами и топорами, когда я вошёл в деревню. Хотя я вас предупредил, что если подчинились бы сразу, умерло бы мало.

Он вытер губы.

— Нет, конечно, Древний бы всё равно позабавился. Он сеет смерть, потому что он и есть смерть. Ему это необходимо. Но это был бы десяток-другой человек, а не треть деревни. А теперь вы заплатили за свою строптивость и надолго запомните урок. Если, конечно, доживёте до завтрашнего дня.

— Вы всех нас убьёте? — прохрипел староста.

— Если будете меня слушаться — нет.

— Что вам нужно, благостин? Мы и так полностью вам подчинились. Позвольте спросить… что ещё должно быть?

— Никому не сообщать, что я здесь. И что Древний здесь со мной, — жёстко проговорил Харса. — Освободите дома. Много домов. Не знаю сколько, но здесь разместится моя армия. Она скоро прибудет из Валессарии. Из добровольцев же создай ополчение, которое будет охранять деревню по всей границе. Никого не впускать и никого не выпускать.

Он наклонился вперёд и тихо добавил:

— Если хоть один покинет деревню, и я узнаю, что это случилось, умрёт ещё треть ваших людей. И ты в том числе. А я узнаю. Никто не должен покидать поселение, никто — никто! — за её пределами не должен знать, что я здесь.

— Никто… никто не узнает, благостин… — затряс бородой староста. — Пощади… Я отберу людей. Они никого не выпустят. Я скажу им все требования. И что им грозит… что нам грозит. Они будут верны тебе. Только пощади… не убивай…

— Хорошо, — сказал Дир Харса, облизывая пальцы от жира. — Если будешь делать всё, как я скажу, я скоро уйду из вашей деревни. Очень скоро.

— Но зачем… к чему же вам армия? — осмелился спросить староста.

— Слишком много задаёшь вопросов, — Дир резко повернул голову. — Ещё один подобный — и ты замолчишь навсегда.

— Я понял, благостин. Больше ни о чём не спрошу, — староста поклонился.

— Проваливай. И сделай всё так, как я сказал, — произнёс Харса.

— Слушаюсь…

Староста вышел.

— И вы пошли прочь, — бросил Дир девкам.

Они упорхнули, облегчённо выдохнув. Им было страшно даже находиться рядом с ним.

Дом старосты был самым большим и просторным в деревне. Огромные комнаты, высокие потолки, стены толстые, из бревна дуба, которому было не меньше ста лет.

И в одной из этих комнат заперто было чудовище.

Девушки чувствовали исходящий из комнаты зловонный запах, дух тлена и смерти. Но не слышали ни дыхания, ни сопения. Существо внутри не дышало, будто было мёртвым. Но они знали, что оно там притаилось, по соседству с этим странным белокожим благостином, посеявшим смерть в их деревне.

Никто теперь не осмелился бы приблизиться к дому старосты ни с мечом, ни с копьём. После той бойни, что устроил пришелец, приехавший верхом на древнем чудовище, люди поняли: он посланник чёрной магии. Он захватил деревню и объявил её своей.

В окно постучали. Звук был звонкий, будто чем-то твердым стукнули.

Дир поднялся, распахнул створки. В комнату влетел ворон. Он уселся на стол. Одноглазый ворон, с бельмом на втором глазу, смотрел на него внимательно.

— Ты передал моё послание, — улыбнулся принц.

Ворон наклонил голову, потоптался по столу, отхватил кусок хлеба и проглотил.

— Вижу, что передал, — удовлетворённо сказал Дир. — Скоро армия Валессарии будет здесь. И я захвачу Вельград.

Он взял кружку с вином.

— Они не смогут меня остановить. Ведь со мной пойдёт Древний. Что ж, не захотели через родственные брачные узы посадить меня на трон, придётся через смерть и кровь. Дир Харса убьёт императорскую семью и станет во главе империи.

Он произнёс это вслух, громко, нарочно, чтобы его слова услышал Схорн.

Чудовище утробно заурчало из соседней комнаты, словно одобрило его замыслы.

Теперь они одно целое. Хозяин и зверь.

И пока так — их ничто не могло остановить.

ОТ автора:

Законченный цикл из десяти томов. История, положившая начало жанру «Обратный попаданец».

Любовь, испытание на прочность, настоящие поступки и последний герой, который пришёл в наше время из девяностых: https://author.today/reader/450849

Император поведал мне, как его предали, как архонт войны пытался убить его, а собственная супруга способствовала этому. Может быть, говорил он слабым голосом, часто прерываясь, чтобы набраться сил, но отнюдь не жаловался, повествовал с твердостью и уверенностью. С каждым его словом во мне крепло странное чувство. Нет, я не обманывался, он и верно рассказывал мне всё это не просто так, а словно чего-то ждет от меня.

И скоро я убедился, что не ошибся.

В конце рассказа он сказал:

— Эльдорн, я прошу тебя помочь мне вернуться к власти. И награда моя будет настолько щедрой, что ты даже представить себе не сможешь. Ты сможешь взять всё, что пожелаешь. Клянусь тебе, я исполню любую твою просьбу.

Я и думать не думал участвовать в государственных переворотах или разгребать собственными руками последствия чужих интриг. Но я помнил, что Лестер был добр ко мне, да и сейчас говорил со мной искренне и честно.

К тому же отшельник Урус принёс плохие вести из города. Так что и отнекиваться сразу не было бы умно.

Урус сказал, что Вархан Серрос захватил власть в столице, а императрица Кассилия Сорнель была отравлена. Императрица погибла.

Кое-где, как сказал Урус, поговаривали, что это дело рук самого архонта войны. Он стал действовать жёстко, не щадя никого. Совет архонтов вдруг исчез бесследно. Никто уже не сомневался, что их и вовсе нет в живых. Армию тоже не оставили в покое. Командирами всех уровней были назначены кромники из личной гвардии Вархана Серроса. Как выразился Рувен, структура претерпела стремительную реорганизацию.

А спешка в таких делах уместна лишь в одном случае. Если тот, кто стал во главе — узурпатор.

Пока же Серрос объявил себя временным правителем, заявив, что заговорщики могут попытаться убить единственную наследницу престола — принцессу Мариэль, которую он будет оберегать.

Мы укрылись в лесу и наблюдали за долиной, где раскинулся Вельград, осаждаемый войском в серебристых доспехах. Только что таран с грохотом пробил городские ворота.

— О боги! — воскликнул Рувен. — Это что⁈ Это кто же? Схорн? Смотри, Эльдорн, смотри: ты же убил эту тварь! Как такое может быть, или глаза мне врут?

Но глаза колдуна не обманывали, ведь я-то тоже видел, как зверолюд огромными прыжками сокращал расстояние до города. Лучники осыпали его стрелами, но он даже не споткнулся, не дернулся, ничто не сбило его бег.

— Кто все эти люди? Почему теперь они напали на город? — в удивлении лепетал колдун.

— Это валессарийцы, — сказала Ингрис. — Мои соплеменники.

— Но Валессария — союзное королевство, оно входит в состав империи, — проговорил я. — Почему же они напали?

Я посмотрел на своих друзей, до того часто показывавших себя и сообразительными, и сведущими.

— Я не знаю, — теперь только пожала плечами Ингрис. — Что-то странное стало твориться, лишь только император ушел.

Мы смотрели, завороженные трагичным зрелищем. Схорн прорвался внутрь города. Через разлом в воротах было видно, как он разбрасывал солдат. Десятки копий и мечей били в его черную шкуру, но чудовищу было всё нипочем. Он давил и разрывал на части воинов. Это нельзя было назвать сражением — это была кровавая бойня.

И вот уже защитники города бросают оружие и пытаются спастись бегством, но зверолюд не уходил. Тут и там взлетали окровавленные когти и клацали зубы. Он убивал всех, до кого мог дотянуться. Он крутился, как смерч, быстрый и смертельный. Везде, где он проходил, оставались лишь груды изуродованных тел. Не слышно было даже стонов, все крики вмиг затихали от его смертоносных ударов. По городу потекли кровавые ручьи. Он пробил брешь в обороне и забрал сотни жизней.

За Древним в город вошли войска валессарийцев. Среди них на черном коне выделялся предводитель. Он торжествующе снял шлем, и его длинные белые волосы разметались по плечам.

— Я узнала его, — сказала Ингрис. — Это Дир Харса. Наследник престола Валессарии.

Я тоже узнал принца. Я ведь видел его на арене в день моей решающей битвы, и тогда мне казалось странным, что он стоит средь семейства Сорнель и взирает на всё таким странным взглядом. И вот теперь его войска в смертной тиши Вельграда победным маршем вошли в стены столицы.

— Постойте, — воскликнул Рувен. — Это как такое возможно? Я один разве это лицезрел? Древний… Древний сам воевал на стороне захватчиков?

— Дир Харса всегда был скрытным и коварным, — сказала Ингрис. — У меня на родине поговаривают, что он практикует чёрную магию.

— Древнего можно починить только черной магией, — задумчиво проговорил колдун. — Видимо, он приручил Схорна, используя тьму… Другого объяснения я не вижу. Но какая сила!..

Я смотрел на стены города. На струйки дыма, на осколки камней и на бессчетные тела защитников Вельграда.

— Нужно проникнуть в город, — всё ещё раздумывая, сказал я. — Это неизменно, хотя теперь всё поменялось. Мы пришли, чтобы уничтожить Вархана Серроса, а нашей целью стал Дир Харса. И это… гораздо сложнее выполнить. Вот что!

Я посмотрел на своих спутников.

— Я пойду туда один. Вы возвращайтесь в хижину отшельника. Одному проще скрываться и оставаться незамеченным. Как-нибудь проберусь…

— Нет, — возразила Ингрис. — Я пойду с тобой.

— Это не обсуждается, — сказал я. — Я иду один.

Девушка посмотрела на меня гневно, и одновременно в ее взгляде проскользнула тоска. Но я был непреклонен, и друзья на сей раз не стали со мной долго спорить.

Пользуясь суматохой после захвата города, я добрался до убитых валессарийцев, что лежали под стеной, возле рва. С одного снял доспехи и, прикрываясь тенью стены, нацепил на себя.

Топоры пришлось оставить Рувену и Ингрис. С ними я не смог бы сойти за валессарийского воина. Я вооружился мечом того воина, надел шлем, опустил забрало и вошёл в город.

Вельград казался пустым. Мирные жители попрятались по домам. На улицах лежали трупы солдат, к сапогам липла кровь, редко можно было услышать слабый стон тех, кто ещё не умер. Дир Харса прошёлся по улицам, оставляя за собой лишь смерть.

Я пробирался вглубь города. Когда я проходил через переулок, из-за угла на меня вдруг набросился молодой щитник. Он попытался ударить копьём, как он считал, наглого валессарийца. Наконечник скользнул по доспеху, не пробив его.

Я развернулся и ударом меча перерубил древко его копья. Убивать его я не стал. Он думал, что я захватчик, но я ему не враг.

Я ударил его рукоятью меча в лоб. Щитник рухнул к моим ногам без сознания.

— Убей его, — послышался хриплый и повелительный голос сзади.

Я обернулся. За моей спиной стоял командир валессарийского расчёта. За ним — ещё пятеро солдат. Молодой защитник Вельграда лежал без чувств у моих ног.

— Я не убиваю безоружных, — сказал я. — Это казнь, а не битва.

— А у нас казнь за такое, — ухмыльнулся командир. — Был приказ тех, кто держит оружие, не щадить. За нарушение приказа ты сам будешь казнён. Назови своё имя, солдат. Почему твои доспехи в крови? На раненого ты не похож. Подними забрало, покажи лицо.

Если бы я поднял забрало, они сразу увидели бы, что кожа у меня не белая, как у них, да и черты лица другие.

Я уже готовился принять бой. Но расклад был не в мою пользу. Топоров при мне не было. Мечом против умелых валессарийцев — не лучший вариант.

Но другого выхода нет, и, не дожидаясь, пока они нападут, я ударил ближайшего воина. Но клинок лишь скользнул по доспехам, не причинив вреда.

В ответ я получил сразу три удара. В тяжёлых доспехах увернуться было трудно. Один из колющих ударов пришёлся в грудную пластину. Доспех выдержал, но меня оттолкнуло назад, и в ту же секунду солдаты окружили меня.

Шансов, казалось, не осталось. Шестеро против одного. А в моих руках только неповоротливый меч.

Но вдруг, словно смерч, из-за угла вылетела Ингрис. Она ударила со спины мечом быстро и метко, в точку между шлемом и панцирем, там, где шла шейная артерия. Один из валессарийцев рухнул.

— Бей под шлем! — крикнула она. — Там они уязвимы!

Я ударил. Воин парировал, но навыки, полученные мной в Кровавом Круге, не пропали даром. Время, проведённое там, научило меня владению мечом так, как обычные воины учатся годами.

Я смог противостоять сразу двоим. Остальных на себя отвлекла Ингрис.

Под моим мечом пал второй солдат. Осталось четверо. Перевес всё равно был не в нашу пользу.

Ингрис вскрикнула. Я обернулся и увидел, что вражеский клинок рассёк ей плечо, она почти выронила меч.

— Берегись! — крикнул я, заслоняя её от удара.

Следующий удар отбил, едва успев, но в ту же секунду получил два колющих удара в живот. Пластины выдержали, но дыхание у меня перехватило от боли.

Мы прижались спиной к стене каменного дома, не позволяя окружить себя. Ингрис истекала кровью, едва держась на ногах. Я прикрывал её как мог, без доспехов она была самой уязвимой.

Четверо напали разом. Удары мечей, лязг стали. Ингрис снова вскрикнула. На сей раз острие меча пробило ей живот. Она упала на колени.

Я зарычал от ярости. Удвоил натиск. Бился так, чтобы не дать им к ней приблизиться.

И в этот миг раздался грохот, топот копыт и скрип колёс.

Повозка, запряжённая двумя лошадьми, влетела в переулок на полном ходу.

Валессарийцы отскочили, но один зазевался — не успел. Лошади сбили его, и телега прокатилась прямо по нему, раздавив.

— Скорее! — закричал Рувен, останавливая лошадей и натягивая поводья.

Я подхватил Ингрис на руки. И откуда только силы взялись, будто её кровь придала мне мощи. Не знаю, что это было, но в несколько прыжков я оказался у телеги. Я чувствовал, как кровь Ингрис затекает в щели между пластин доспехов и будто обжигает меня. Странное ощущение, но именно оно придало мне неимоверные силы. Будто валессарийская кровь действовала на меня по-особому.

Или смерть прошла рядом, задев краем своих одеяний.

В тяжёлых доспехах и с воительницей на руках я, пусть, поднатужившись, один прыжком оказался в телеге. Обычному человеку такое не под силу. Да и я бы не смог, но раздумывать некогда. Видимо, боги мне благоволили. Или произошло нечто другое. Все равно, главное, что получилось. Лишь бросив быстрый взгляд на казавшуюся теперь такой далёкой мостовую, я занялся тем, чтобы хоть как-то помочь воительнице. Рувен же хлестнул плетью по крупам лошадей, и те рванули телегу, унося нас прочь от солдат.

Улицы были пусты. Горожане спрятались, кто где мог. Захватчики теперь все были у дворца. Там стояла крепостная стена цитадели — последний оплот власти Вельграда. Но я знал, что и дворец скоро падет, ведь по городу снова прокатился громогласный рык Безликого.

Мы остановились у постоялого двора «Лисья нора».

Ингрис истекала кровью. Я быстро внёс её внутрь, взлетел по лестнице наверх с ней на руках.

Лиса встретила нас свирепой гримасой. Сначала она приняла меня за валессарийского захватчика и схватила со стены короткий кривой клинок.

— А-а! Убийцы!

Я скинул шлем.

— Это я. Помоги.

— О боги… ты жив? — выдохнула она. — Ты ранен?

— Это не моя кровь, — сказал я и положил Ингрис на кровать. — Прошу… спаси её.

Лиса сжала губы. Она только теперь бросила взгляд на валессарийку. Узнала ту самую, что была со мной тогда, в комнате.

Ингрис была совсем бледная. Лиса потрогала её лоб, покрывшийся тонкой испариной, заглянула в глаза и сказала:

— Прости, Эльдорн… её уже не спасти. Кровь ушла. Слишком много вытекло из ран. Если б был знахарь, что может зашить рану в течение первых минут. Сейчас в городе беспорядки, война. А если даже найдём такого — времени уйдёт слишком много. Она умрет…

— Откуда ты знаешь? — рявкнул я. — Делай что-нибудь, Матушка, прошу. Помоги, и она выживет.

— Я перевяжу её, если ты так просишь, — покорно сказала Лиса.

И принялась за дело. Разрезала на лоскуты простынь, перемотала рану, но полоски ткани краснели на моих глазах, быстро пропитываясь кровью. Она не останавливалась.

В душе я понимал — Лиса права. Тут нужно зашить рану… Но из нас этого не умел никто.

— Драконий зев… — выругался я. — Рувен, сделай что-нибудь. Ты же колдун. Ну!

— Я не могу, Эльдорн, — прошептал старик. — Тут магия бессильна. Да и у меня нет теперь никаких снадобий…

— Не надо… Эльдорн… — еле слышно проговорила Ингрис. — Не терзай себя… не терзай других. Я чувствую, Стылый бог стоит уже рядом… пришёл и простёр руку, чтобы забрать меня. Просто… побудь со мной… эти последние минуты…

Она пошевелила пальцами, словно искала мою руку. Я протянул свою и сжал её. Рука уже холодела.

— Зачем… вы пошли за мной… — выдавил я. — Я ведь сказал, что справлюсь. Ты не должна была…

— Я не могла… оставить тебя одного… — сказала Ингрис. — Я хотела… я решила…

Она смотрела на меня, уже с трудом сосредотачивая взгляд, словно почти и не видя.

— И прошу… помни меня…

— Никогда не забуду, — еле выговорил я, сглотнув комок в горле. — Спасибо тебе… Ты спасла мне жизнь.

Она улыбнулась уголками губ. В последний раз.

— Я люблю те… — прошептала Ингрис, но фраза оборвалась на полуслове.

Это были её последние слова. Губы застыли в полуулыбке. Казалось, она ушла счастливой. Будто лишь в этот миг нашла покой и обрела то, чего так давно жаждала, проговорив своё признание. Обратив в слова и в живую силу то, что жило в её сердце.

Мы похоронили её под старым дубом во дворе.

Положено было бы упокоить Ингрис в земле с почестями, как славную воительницу Валессарии, но из всех почестей осталась только наша скорбь да проникновенная речь сгорбленного от горя Рувена. Он стоял у могилы, утирая рукавом слёзы, и хриплым голосом говорил о славной воительнице, о девушке, что погибла ради спасения друзей.

Каждое его слово ломало меня изнутри, дробило сердце на тысячи осколков. Но я молчал… сейчас для меня слова были лишними. Лишь одна мысль билась в голове: я буду помнить тебя, Ингрис…

Утром, когда первый луч света коснулся моих закрытых век, я проснулся. Лицо мне щекотали женские волосы.

Она лежала рядом, прижавшись ко мне.

Я осторожно погладил Лису по округлому плечу… Будто боялся, что могу потерять и ее.

В окно стукнул брошенный камешек. Встав, я подошёл и распахнул створки окна. Внизу стоял мальчишка, сборщик слухов. Лиса дала ему задание, и он его выполнил.

— Дворец захвачен, — сообщил он шёпотом. — Дир Харса… Принц теперь полноправный властитель Вельграда. Все солдаты города, все мужи, кроме воинов Кровавого Круга, либо сдались, либо перешли на сторону принца. Держится только Арена. Её высокая каменная стена не пропустила ни Схорна, ни солдат. Черный Волк единственный держит оборону. Это всё, что я узнал.

— Это все правда? — спросила Лиса. — Или лишь слухи?

— Об этом говорят в каждом переулке, хозяйка. Это только слухи, но я перепроверил, — сказал мальчишка. — У многих спрашивал. Все твердят одно и то же. Этому можно верить. Весь город гудит.

— Спасибо, Тишир, — сказала Лиса и кинула в окошко серебряный солид.

Пацан ловко поймал монету в воздухе.

— Спасибо, матушка Лиса! — радостно выкрикнул он и умчался.

— Плохие новости, — задумчиво проговорила Лиса. — Город пал окончательно. Не считая разве что Арены… Но это лишь вопрос времени.

Я с сомнением покачал головой:

— Этот мальчишка… ты ему веришь?

— Да, — уверенно сказала Лиса. — Уже два года он служит мне глазами и ушами в городе. Жизнь научила меня: чтобы быть впереди всех, нужно знать всё заранее и наперёд. И ни разу Тишир не подвёл.

Мы спустились вниз. Постоялый двор был тих и пуст. Там сидел Рувен. Глаза опухшие. Мрачный. Он как и я, тяжело переживал смерть Ингрис.

— Шли мы убивать лживого архонта Вархана Серроса, — глухо проговорил он. — А теперь… теперь, похоже, явилось зло посильнее, чем пришествие архонта войны. Не только для города… для всей Империи.

— Значит, нам надо убить Дира Харсу, — сказал я. — Планы меняются, но не слишком сильно. Просто поймать надо другого. Но убить его я должен. И отомстить за прекрасную Ингрис.

Я пробирался по улицам Вельграда, по-старчески опираясь на палку, одетый в лохмотья. Люди уже начали осторожно выходить из домов. Город даже под властью захватчиков-валессарийцев понемногу оживал. Только Кровавый Круг, огромная и неприступная каменная стена арены, последним держал оборону. Но Дир Харса решил не тратить силы на Черного Волка и не давал команду войскам покорить Арену, а, видимо, решил взять крепость обычным измором. И теперь у входа и вокруг всей твердыни дежурили расчёты его воинов. Вход же был завален камнями и плитами. Это Черный Волк замуровал себя изнутри.

В одном месте арена имела каменную башенку, возвышающуюся над стеной. Я знал, что Черный Волк обязательно выставит там наблюдательный пост. И направлялся сейчас туда. Снаружи под башенкой дежурили двое захватчиков.

— Стой! — крикнул валессарийский стражник, увидев меня. — Сюда нельзя! Убирайся прочь, бродяга!

Я согнулся ещё сильнее, изображая немощь. Глубокий капюшон скрывал лицо. На башенке кто-то из кругоборцев наблюдал за происходящим внизу.

— Стой, — повторил стражник. — Ты что же, глухой?

— Похоже на то, — предположил второй воин и презрительно сплюнул.

— Ну, сам виноват, — лениво бросил первый, вытаскивая меч и шагнув по направлению ко мне. На его губах играла надменная улыбка. Вот до меня осталось пять шагов, четыре, три, два.

Воин замахнулся. Лицо расслаблено, ведь убить бродягу-старика для него, что муху прихлопнуть.

Но он ошибся, и меч его никого поразить не успел. Лишь только воин замахнулся, я резко распрямился и ударил посохом, вложив всю силу.

Тяжелый набалдашник врезался ему прямо в челюсть. Гремя доспехами, валессариец грохнулся навзничь, захлебываясь кровью. Ударился о землю, потеряв сознание. Я же, не теряя драгоценных секунд, прыгнул ко второму. Тот даже не успел вытащить меч, лишь в ужасе вытаращился на бродягу, в один миг обернувшегося умелым воином.

Хрусь!

Удар посоха в висок раскроил ему череп и вырвал клок волос. На улице жарко, вот воины, забыв правила, и поснимали свои шлемы. Пара мгновений — и рядом два истекающих кровью трупа.

Я скинул капюшон. Глянув на башенку, увидел, что оттуда за мной наблюдают.

— Эй, вы там! — крикнул. — Это я! Мое имя Эльдорн. Помогите забраться. Скорее!

Сверху свесилась знакомая рыжая бородатая морда.

— Эльдорн… глазам не верю! — кругоборец Луриан узнал меня.

— Сбрось-ка мне верёвку, — крикнул я, отшвырнув посох.

Луриан скинул вниз канат из камыжника с толстыми узлами.

В это время за моей спиной послышались крики. Ко мне уже бежал расчёт валессарийцев из тех, что несли караул у соседнего участка стены.

— Скорее, Эльдорн, тебя заметили! — закричал Луриан.

Я ухватился за верёвку и начал взбираться. Ноги соскальзывали по стене, но пальцы мертвой хваткой цеплялись за узлы. Перебирал руками и карабкался, что есть сил, вверх. Но вышло слишком медленно. Солдаты были уже близко. Слышно бряцание доспехов.

— Тяните! Тяните! — крикнул я.

— Помогите мне! Это Эльдорн! — закричал Луриан кому-то.

Кто-кто ухватился за канат на другом конце. Верёвка дёрнулась и поползла вверх. Я поднялся на высоту выше человеческого роста очень вовремя, в тот же миг под ногами заскрежетали по камню стены мечи, выбивая искры. Я поджал ноги, верёвку потянули сильнее. Ещё чуть-чуть, и удары уже не могли достать меня.

За спиной тянулся заплечный мешок с моими боевыми топорами, которые для меня сохранил Рувен.

И вот я оказался внутри арены.

Кругоборцы обступили меня, радовались так, будто я был их спасителем. Расспрашивали, хлопали по плечу. В их глазах мелькала надежда. Хотя я сам был здесь добровольным пленником. Но многие вдохновились тем, как я заслужил свободу в битве на Арене.

Я же, выслушав первый десяток восклицаний, прервал остальные и попросил отвести меня к Черному Волку.

— Зачем ты пришёл? — воскликнул он с удивлением, когда я вошёл в каменный оружейный зал, где он любил часами сидеть и перебирать клинки, копья, топоры и палицы.

Он закрыл дверь. Мы остались вдвоём.

Я же не стал отвечать сразу и пока что разглядывал его лицо. Черный Волк заметно осунулся. В бороде вдруг появилась седина, будто он постарел за несколько дней.

— Я пришёл вернуть тебе свой долг, — сказал я. — Когда ты отдал мне топоры, у нас был уговор. Я готов дать тебе обещанное.

— Что?.. Сейчас? — искренне удивился он.

— Да.

Я смотрел на Волка прямо. Искал в его усталом лице то, что даст мне понять: я пришёл не зря.

— Хм… Но… ты обещал выступить на арене в обмен на то, что я тогда вернул тебе топоры. Выступление на Арене в качестве кургоборца. Как ты это себе представляешь сейчас? Сейчас война, и, если ты заметил, я держу оборону…

— У меня есть план, — я хитро прищурился.

Черный Волк тяжело вздохнул. Кажется, он не ждал ни от моего внезапного появления, ни от моих слов решительно ничего хорошего.

— Рассказывай, Эльдорн… Но мне это всё уже не нравится.

Дир Харса сидел в императорском зале, на троне Лестера, когда вошла принцесса Мариэль в сопровождении двух стражников. Её сюда привели под конвоем.

— Оставьте нас! — махнул рукой принц.

Стражники вышли, и они с принцессой остались вдвоем.

— Ты убил отца… — с каменным лицом проговорила принцесса. — Ты убил мою мать! Я знаю, что это ты! Ты, Дир, задумал это с самого начала.

— Дорогая моя Мариэль, — усмехнулся принц. — Признаться, я и правда хотел убить и Лестера, и Кассилию, но поверь мне, это сделал не я, это сделал Вархан Серрос. Архонт пошёл против императора…

— Вы… вы с ним заодно, — прошипела принцесса.

— Нет, просто у нас были одинаковые цели. Но, скажем так, мы с ним, скорее, конкуренты, а вовсе не союзники. И теперь он в казематах дворца, закованный в цепях. — А тебя я освободил, и ты должна быть мне благодарна.

— Ты незаконно захватил власть, ты убил столько людей. И после этого я должна тебе быть благодарна⁈ — прокричала Мариэль, наливаясь краской. В ее глазах сверкал гнев.

— Пойми, Мариэль, все это во благо. Под моим началом империя станет более сильной, чем под предводительством твоего отца. Да, его считают императором мира, он предпочитал царствовать без войн, но таков уж наш мир, он не может долго существовать без войны. Когда-нибудь к нам придут враги, и уж лучше, если мы будем готовы или вовсе нападем первыми. Я построю боевой флот, мы отправимся за океан, покорять новые земли. Империя прирастет новыми королевствами, новыми ресурсами. Рабами, золотом.

— Ты чудовище, — проговорила принцесса. — Ты мне противен! И как я раньше не разглядела в тебе это. Как ты таким стал? Ведь ты был совсем другим.

Она окинула его таким взглядом, словно смотрела на огромного паука с огромными ядовитыми жвалами.

— Ты хочешь знать, почему я таким стал? — Дир Харса задумался, будто провалился в собственные воспоминания, и Мариэль на миг уловила на его лице выражение тревоги или грусти.

Но затем маска надменности и величия снова легла на лицо принца, скрыв эмоции, лишь на миг показавшиеся миру.

— Я был единственным сыном. Единственным наследником, — сказал Дир Харса. — Пока у меня не родился брат. И тогда всё для меня изменилось. Младенец родился не таким, как я. У меня бледная кожа, а у него был бронзовый оттенок. Смуглый. И монахи сказали отцу, что это знак. Что он — избранный. Что у младенца особая кровь. И он спасёт империю. Ему предначертано великое будущее.

Он усмехнулся.

— Глупцы. Как они могли знать? Нет, я не верил. Даже маленьким мальчиком я понимал, что это бред. Но я прочувствовал всё на себе. Будто при живых родителях я стал сиротой. Они носились вокруг младенца. Боготворили его. А я… я был забыт.

Он на мгновение стиснул зубы.

— И уже тогда мне захотелось убить его. Но я был слаб. И телом, и душой. Никогда бы не решился на такое.

Он поднял взгляд на Мариэль.

— И я молился, много молился Стылому Богу. Он дал мне силы. Я сказал, что буду служить ему, если он сделает так, чтобы мой брат исчез навсегда.

Принц задумался, погрузившись в воспоминания.

— Однажды, во сне, я услышал голос Тёмного. Он сказал, что даст мне свою силу, если я впущу его в свою душу. Не буду противиться его воле. Я согласился. Это был всего лишь сон, принцесса… Но наутро я проснулся другим. Я ясно понимал, что нужно делать, словно переродился.

Дир улыбнулся своей привычной холодной улыбкой.

— На следующий день мне не составило труда дождаться момента, когда няньки отвлеклись на лужайке. Люлька осталась без присмотра. Я столкнул её в воду вместе с братцем. Быстрое течение подхватило люльку и унесло. Его тело так и не нашли, и я не знаю, в какой именно быстрине он утонул. Я свалил всю вину на нянек. Их казнили, а мне тогда поверили.

Дир самодовольно посмотрел в глаза принцессе.

— Ты видишь, Мариэль, — сказал Дир, — через что мне пришлось пройти, чтобы сейчас стоять перед тобой. Занять этот трон. Быть первым… И запомни: я никогда не отступаю.

— Зачем тебе всё это? — выдохнула принцесса. — И скажи… смерть твоих родителей тогда была ли несчастным случаем? Или… не ты ли это подстроил?

Принц дёрнулся. Фраза о родителях задела его за живое. Значит, что-то человеческое в нём ещё оставалось. Или наоборот — он просто разозлился не от воспоминаний и боли, а от того, что Мариэль догадалась.

— Достаточно пустых разговоров, — резко оборвал он, нахмурившись. — Я и так рассказал тебе слишком много.

— Тебе не стать императором… Ты захватил власть незаконно, — твердо проговорила Мариэль.

— Я уже почти император.

— Народ будет бунтовать. Он не признает тебя правителем. Никогда.

— Нет, — ухмыльнулся Дир Харса. — Все случится по закону… Ты выйдешь за меня. Даже если потом тебе придётся погибнуть. Женившись на наследнице империи, по всем законоуложениям я становлюсь правителем.

— Выйду за тебя теперь? Не бывать этому! — воскликнула Мариэль. Щёки её вспыхнули гневом. — Я скорее умру!

— Тебе нужно лишь показаться на публике, — сказал он спокойно. — Сообщить о своем решении. Проведём обряд венчания. И всё. Больше от тебя ничего не требуется, дорогая моя. Я тебя даже пожалею и не стану… трогать.

— Ты не слышишь меня… — зло прошептала она.

— Слышу, — нехорошо усмехнувшись, сказал Дир, — просто ты не понимаешь. Ты не сможешь сопротивляться.

Он резко встал, подошёл вплотную, посмотрел ей в глаза.

— Ты подчинишься моей воле.

Сунув руку в карман, Дир достал маленький мешочек. Мариэль со страхом смотрела, что он делает. Он высыпал на ладонь немного чёрного порошка.

— Это то, что подавит твою волю, — сказал он спокойно. — Лишит памяти. Ты будешь делать всё, что я скажу.

— Что это?.. — прошептала Мариэль и невольно отступила назад.

Принц дунул на ладонь. Порошок взвился чёрным облаком и окутал принцессу. Она, как ни держалась, вдохнула. Охнула. Её глаза расширились, а зрачки дрогнули.

Дир прошептал короткое заклинание:

— Стерана. Меол. Синта…

Мариэль замерла. Полминуты стояла неподвижно, будто статуя. Потом моргнула, расслабила плечи, словно очнувшись, и ровным голосом проговорила:

— Дир… что я здесь делаю?

— Мы только что договорились о нашей свадьбе, дорогая Мариэль.

— Я так рада…

Он улыбнулся, протянул ей руку и поцеловал её пальцы.

— Ты хочешь выйти за меня замуж? Признай, что это твоё сокровенное желание?

— Да. Да, конечно, — улыбнулась Мариэль. — Я мечтала об этом с самого детства, дорогой Дир Харса.

— Ты можешь идти в свои покои. Прости… у меня сейчас государственные дела.

— Да, конечно, — сказала ровно Мариэль.

Она говорила медленно, будто сквозь туман. Её глаза стали стеклянными и ничего более не выражали.

Лишь только Мариэль вышла из тронного зала, тут же, преклонив колено перед входом, внутрь вошёл военачальник валессарийской армии.

— Ваше благостинейшество, — сказал он. — У меня хорошие новости. Черный Волк вывесил белый флаг. Он согласен сдаться. Какие будут приказания? Убить их всех?

— Да, — невозмутимо проговорил Дир Харса. — После их дерзости, после того, что они посмели воспротивиться моему первому предложению, мне не нужны пленные.

Военачальник кивнул, но затем добавил:

— И ещё одно, ваше благостинейшество. Черный Волк сказал, что у него есть для вас подарок. И просит его не убивать, пока не примете дар.

— Вот как? — приподнял бровь Дир. — Какой подарок?

— Он сказал, что сам скажет лично вам. И понимает, что вы всё равно его убьёте. Но просит сначала принять дар. Сказал, что быть может, вы всё же измените свое решение.

Дир задумался на миг.

— Любопытно… Ладно. Приведите его ко мне. Не убивайте пока. Хотя нет. Я сам наведаюсь в Кровавый круг, пусть видят все. Собери отряд сопровождения. Я выдвигаюсь прямо сейчас.

Дир Харса в сопровождении своих воинов вошёл в крепость Кровавого Круга. Кругоборцы склонили головы. Черный Волк открыл проход, и арена была захвачена без сопротивления.

Самого устроителя игр, связанного, привели к принцу и поставили перед ним на колени.

— Снимите с него путы, — приказал Дир. — И пусть встанет. Он знал, что идёт на смерть, но всё-таки сдался. Думаю, у него есть интересное предложение, которое я выслушаю.

Верёвки срезали. Черный Волк поднялся, потирая передавленные руки.

— Да, ваше благостинейшество, — сказал он. — У меня для вас подарок, от которого вы не станете отказываться. Ко мне пришёл варвар, Эльдорн, гельд северных племён. Личность в империи теперь известная. Он собирался убить вас. Он предложил мне свой хитрый план, но я обезоружил его и поместил в каземат. Моя крепость и не таких видала. И теперь он ваш пленник.

Он жестом велел принести мешок. Один из кругоборцев подал его. Черный Волк развязал мешок и достал два сверкающих топора.

— Это оружие из небесного камня, — сказал он. — Я отнял их у Варвара. Теперь они ваши.

— Лучшие топоры в Империи, — кивнул принц. — Похвально. Но ты сопротивлялся несколько дней… Подрывал мою власть и репутацию. И теперь хочешь, чтобы я сохранил тебе жизнь, — медленно произнёс Дир. — За какого-то варвара и его топоры?

— Он не «какой-то варвар», — сказал Черный Волк. — Он уникален. А с этими топорами он стоит целой армии. А теперь топоры у вас.

Он сделал паузу и продолжил:

— И это не все… вот что я предлагаю. Выпустите его на арену. Однажды он победил Схорна Безликого. Выпустите его снова. И пусть на глазах у всего народа Древний убьёт его. И это уже будет не на потеху публике. Это станет знаком предназначения. Символом неотвратимости судьбы. Знаком силы и могущества вашей власти. Ведь тот, кто когда-то был чемпионом и победителем, теперь падёт. И все увидят, что под вашим влиянием даже Древний стал могущественнее. Он стал бессмертным. Все знают, что вы воскресили монстра. Этого не скрыть. И пусть люди видят. Пусть страх поселится в их душах навсегда. Это будет… очень показательно.

— Ты что же, предлагаешь мне устроить игры? — спросил Дир.

— Да, — сказал Черный Волк. — Я предлагаю устроить игры во славу вашего восхождения на трон. Приурочить их к новой эпохе империи, когда во главе станете вы.

Принц хмыкнул, задумавшись.

— В твоих словах есть истина. Как же я сам не додумался… Но у меня все же есть некоторые опасения. Что, если варвар снова убьёт Схорна? Ведь и тогда никто не верил, однако…

— Да, — сказал Черный Волк. — Он мне это и предложил. Выпустить его против Схорна. Убить Древнего с помощью магических топоров. И он сказал мне одну вещь… будто ваша жизнь связана с жизнью Схорна. Что вы теперь одно целое. Умрёт один — умрёт и второй.

— Ха, вздор! — махнул рукой принц.

Но уголок его рта дёрнулся. А во взгляде Черного Волка будто зажёгся крохотный огонек.

Принц же поспешно заговорил, будто желая оборвать собственное сомнение:

— Схорн — мощная сила, но он лишь мой помощник. Один из моих вассалов. Но терять его на арене я не хочу. Один раз варвар его уже победил.

— Без своих топоров он ничто, — заверил Черный волк. — Я же теперь выдам ему ржавые клинки, которые сломаются от первого удара. Это будет не бой, а показательная казнь. Никто не поймёт, что оружие негодно. С виду оно будет обычным, все будут думать, что оно боевое. Топоры теперь у вас. Без них у Варвара нет шансов на победу. Вы утвердите свою власть. Покажете всему городу, что любой, кто идёт против вас, умирает неизбежно. Пусть даже чемпион. Пусть даже победитель Древнего. В этот раз он станет не победителем, а падшим, — и добавил: — Это будет эпичное зрелище…

Дир Харса удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. Да будет так.

На губах его появилась надменная улыбка.

— Готовь проведение игр. Ты и твои кругоборцы — все помилованы. Арена будет работать дальше.

— Да пребудут с нами кровавые игры, — склонил голову Черный Волк.

Никогда ещё Кровавый Круг не собирал столько народу. Трибуны были переполнены, и в секторах для простолюдинов и среднего сословия люди сидели тесно, подобрав локти и вжимаясь плечами, стояли в проходах, цеплялись за ограждения. Казалось, весь Вельград и все окрестности стеклись сюда, чтобы увидеть обращение нового властителя Империи и обещанное им зрелище.

Сегодня перед народом должен был выступить самопровозглашенный император Дир Харса. И он заранее пообещал красочное и захватывающее действо — кровавые игры, каких история Империи ещё не знала. На арену должен был выйти бессмертный Схорн Безликий против недавнего любимца публики, варвара, гельда из северных племён. Нет, народная любовь к варвару никуда не исчезла, не испарилась даже на ветру всех этих перемен, и именно это притягивало зрителей ещё сильнее. Кто-то с затаённым сочувствием ждал поединка, а кто-то уже переметнулся на сторону победителя и с надрывом выкрикивал: «Да здравствует император Дир Харса!»

Однако общее настроение на трибунах нельзя было назвать праздничным. В воздухе висел тягостный траур по погибшим согражданам, друзьям, родственникам. Захватчики вошли в город с боем, и почти в каждой семье кто-то пал, защищая Вельград, а иные были ранены, ограблены, изгнаны. Люди смотрели на арену с мрачной решимостью, а некоторые пришли вовсе не за зрелищем.

Они хотели услышать ответ на один вопрос: ради чего они претерпели всё это.

Охрана оцепила весь круг. На трибунах было много валессарийских воинов, пришедших с захватчиком, и отрядов местных щитников, уже присягнувших новому правителю. Их трудно было винить: они знали, что правители приходят и уходят, а семьи остаются здесь и сейчас. Кто-то должен заботится о доме, приносить жалование, кормить детей и стариков, и потому они выбрали сторону силы.

В королевской ложе Дир Харса поднялся, выпрямился и поднял руку. Кличмейстер, стоявший у края ложи, прогремел на весь Кровавый Круг:

— Тишина! Говорить будет правитель!

Шум стих, будто кто-то накрыл арену тяжёлым покрывалом. И тогда новоявленный император произнёс:

— Я приветствую всех на Кровавых играх.

Он выдержал паузу, вслушиваясь в ответный ропот народа, и тогда продолжил.

— Я буду продолжать традицию игр! — воскликнул Дир Харса, и его голос, отражаясь многократно от усиленных стен Кровавого Круга, прокатился над трибунами. — И еще… Я теперь же перед всеми вами торжественно объявляю о своей предстоящей свадьбе с прекрасной принцессой Мариэль!

По рядам прошёл гул. Кто-то вскинул руки и выкрикнул: «Да здравствует Дир Харса!» — но это были редкие голоса. Основная масса зрителей примолкла, исподлобья поглядывая на валессарийца.

— А нынешние игры, — продолжал он, будто и не чувствуя тяжёлых, полных ненависти и презрения взглядов вельградцев, — войдут в летописи, останутся в истории. Они пройдут сегодня во славу моего восхождения на трон, во славу нового законного правителя Империи. Потому что сегодня, здесь, в первом же бою…

Он снова сделал паузу, и пауза эта вместила в себя полные тревожного предвкушения вдохи тысяч людей.

— … на арену выйдет варвар по имени Эльдорн! Тот, кто одолел Безликого, сегодня падет во славу новой Империи!

— Эльдорн! Эльдорн! Эльдорн! — взорвались трибуны.

Я слышал это из-за огромной решётки. Стоял, сжимая в руках два ржавых меча, чувствуя, как холод железа отзывается в ладонях. Решётка медленно поехала на цепях вверх, и я вышел на песок арены, ослеплённый светом, оглушенный ревом толпы.

— Тишина! — воскликнул кличмейстер, повинуясь жесту принца.

— Но не торопитесь увидеть бой варвара с Безликим, — произнёс Дир Харса с надменной усмешкой. — Это зрелище я приберёг напоследок. А сейчас дикарь сразится с другим противником. Сильным и безжалостным!

С противоположной стороны арены вытолкнули фигуру в доспехах. Щит, меч и тяжёлая знакомая поступь. Шлема на воине не было, и я сразу узнал его.

Трибуны загудели.

— Это же архонт Войны!

— Это сам Вархан Серрос!

— Кто перед вами на песке арены, жители Вельграда? Это изменник, — продолжал вещать валессарийский принц, — тот, кто убил семью императора. Кто хотел обезглавить всю империю. Пусть же он первым сразится с Варваром. А победитель выйдет против Схорна. А возможно, псы прикончат друг друга… Никто не знает, как распорядится их судьбами Кровавый круг, но зрелище будет незабываемым.

Гул стих. Над ареной опустилась тишина.

— Где же его топоры⁈ — выкрикнули с трибун.

— Дайте варвару топоры!

— Почему он с мечами⁈

Я не сдерживал легкой ухмылки. Зрители беспокоились за меня.

— Варвар потерял свои топоры, — холодно ответил Дир Харса. — Сегодня он будет биться мечами.

— Это нечестно! — крикнул кто-то. — Он владеет топорами, а не мечом! У него нет шансов!

Крики оборвались. Недовольных тут же скрутили стражники, грубо стащили с мест и увели прочь.

Я стоял на песке напротив Вархана Серроса, чувствуя, как ржавые клинки тянут руки вниз, и понимал: это только начало.

Зрители молчали. Никто больше не смел перечить новым правилам самозванца. Дир Харса уже торжествовал, был уверен, что я паду в бою, если не от руки архонта, то от более сильного противника следом за ним. Он думал, что то, как я держусь теперь на арене — лишь бравада обреченного.

Но он не знал одного: этот план мы продумали заранее вместе с Чёрным Волком. Правда, Вархан не входил в него. Но я знал: хозяин арены не отступит.

Не предаст своих же слов.

— Держи, Эльдорн! — вдруг крикнул, разрезая тишину, Черный Волк.

И на песок арены с глухим звоном упали два топора из небесного камня. Я увидел, как у принца сузились глаза, как он стиснул челюсти, стараясь сохранить маску невозмутимости. Чёрный Волк отдал ему топоры, да не те. То были лишь копии моих топоров, подделка, а настоящие он припрятал. Теперь же я схватил оружие, знакомый вес лег в ладони, и оставалось одно: пробиться к трибунам, к самому валессарийскому принцу, и отправить его туда, где он давно должен был оказаться.

На восточной стороне трибун, в самой толкучке, люди Чёрного Волка уже были готовы. Они ждали момента, чтобы сбросить вниз верёвочную лестницу. Там, где тесно и много народу, меня не смогут окружить и не смогут напасть сразу — на то и был расчёт.

Но между мной и этим выходом наверх стоял Вархан Серрос.

— Остановить бой! — выкрикнул Дир Харса, почуяв подвох, когда топоры блеснули в моих руках.

Валессарийские стражники рванули ко мне, но им навстречу шагнул тот, кто уже стоял на песке. Архонт войны, крепкий и сильный Вархан. Несколько быстрых, точных взмахов меча, и он положил целый расчёт, не дав никому даже приблизиться. Хватку он не утратил: в каждом движении можно было узнать матёрого кругоборца, чемпиона арены, как и поведал мне Чёрный Волк. Он двигался уверенно и бил хладнокровно.

Верёвочная лестница, наконец, змеёй скользнула с трибун вниз.

— Убей самозванца, Варвар! — заорал Вархан, поняв мой план и сдерживая натиск валессарийцев. — Уничтожь его!

Я обрёл союзника там, где меньше всего ожидал. В долю секунды обменявшись с ним взглядами, рванулся к лестнице. Но стражники принца уже пробивались через толпу, и хотя люди пытались их задержать, хватали за руки, плащи, но те рубили мечами без разбора. Слышались крики, предсмертные стоны, началась давка.

Я карабкался вверх по верёвкам, чувствуя, как лестница ходит под моим весом ходуном, а пальцы скользят по канатам. Ещё миг — и…

Один из валессарийцев ринулся вперед, подался и рукой, и грудью. Клинок сверкнул в воздухе, еще и еще… канаты были перерублены.

Под стон толпы я рухнул обратно на песок арены.

Я видел торжествующую улыбку принца: он понял всю хитрость моего плана и тут же скомандовал, не скрывая злорадства:

— Выпускайте Схорна!

Один из входов в стене распахнулся, решётка медленно поползла вверх, открывая будто наполненный самой тьмой проход. Из него вышел зверолюд, чёрный и массивный, как скала. Народ ахнул, и этот вздох прокатился по трибунам, после чего наступила мёртвая тишина.

— Что ж… — протянул Дир Харса, торжествующе растягивая слова. — Вархан Серрос перешёл на сторону дикаря, варвара. Как низко он пал, потерял честь. И вместо того чтобы искупить вину боем, стал предателем. Так пусть же они погибнут оба от клыков Схорна Безликого. Да пребудут с нами Кровавые игры!

Но его возглас не нашёл отклика. Лишь жидкие, неуверенные аплодисменты раздались со стороны его ближайших приспешников. Остальные молчали, застыв в ожидании, словно не хотели быть свидетелями того, что вот-вот должно было свершиться.

Не имея ни возможности, ни будто бы даже сил уйти или отвернуться, люди замерли на своих местах.

Мы с Варханом встали плечом к плечу, чувствуя, как песок под ногами дрожит от тяжёлых шагов чудовища.

— Нужно отрубить ему рога, — проговорил я сквозь зубы. — В них его сила. В рогах.

— Легко сказать, — хмыкнул Вархан. — Бей его слева, а я зайду справа. Ты должен его победить, варвар. Ты должен не дать ему захватить Империю. Каким бы я ни был, я тоже любил эту страну… этот народ… Я делал всё ради неё. И даже убил императора.

Конечно, он говорил не о Схорне, будто уже оставил позади эту схватку. Я принял его слова спокойно.

— Лестер Сорнель жив, — произнёс я. — И он хочет вернуть трон.

— Жив? — Вархан на миг даже обернулся, поражённый.

— Жив. И об этом никто не знает.

— Значит, империя жива! — резко выдохнул он и поднял меч. — За истинного императора. За Лестера Сорнеля!

В этот момент зверолюд громогласно зарычал. Он не спешил, будто упивался собственной мощью, неуязвимостью и силой. Теперь он был гораздо опаснее, чем прежде: на его стороне была темная магия на крови, вернувшийся из смертной тьмы был несокрушим. Схорн опустился на четыре лапы и рванулся вперёд, взрывая песок огромными когтями, каждым толчком лап сотрясая арену.

Мы отскочили в разные стороны. Схорн разогнался так быстро, что не сумел остановиться, пролетел мимо нас, словно метеор, сорвавшийся с неба, и тут же, рассыпая из-под лап целые тучи песка, развернулся. Вархан уже был рядом, коротко ткнул его мечом в бок и мгновенно отскочил. Схорн взревел, махнул когтями в пустоту, а я в тот же миг ударил его с другого бока, вложив в замах всю силу, сразу двумя топорами.

Рёбра захрустели под лезвиями, чёрная кровь брызнула на песок, но радость длилась лишь долю мгновения. Я увидел, как черная шкура Схорна начинает стягиваться, как рассечённые рёбра, будто бы потянувшись друг к дружке, прямо у меня на глазах срастались. Неуязвимая, бессмертная мощь.

Мы продолжали обмен ударами, били его с разных сторон, уворачивались, отскакивали, не давая прижать себя к стене. Вархан сбросил тяжёлый панцирь и щит, чтобы стать более вертким, и первое время вправду двигался легче, но я видел, как усталость уже подтачивает нас обоих. Мы были живыми людьми, и от долгой натуги мышцы наливались свинцом, дыхание сбивалось, и оставалось лишь вопросом времени, когда тварь нас достанет.

Нам удалось нанести ещё несколько ударов. Для любого живого существа они были бы смертельными, если не поодиночке, то уж верно все вместе. Но только не для Схорна. Его тело тут же срасталось, раны затягивались, шкура становилась целой, словно мы били не плоть, а воду. Он был, как демон, лишённый уязвимости.

— Нет, для него в этом кругу смерти нет, — прохрипел я, обращаясь к Вархану. — Нужно убить Дира. Они одно целое. Умрёт один, умрёт и второй.

— Как это сделать? — выдохнул Вархан.

— Помоги мне взобраться на стену, — ответил я. — Я встану тебе на плечи.

— Не получится… — тяжело дыша, ответил Вархан. — Не успеем, времени не хватит. Эта тварь слишком быстрая. А новые стены слишком высоки.

Схорн тем временем остановился в центре арены, мотнул головой, словно бык перед атакой, наклонил рога. Он играл с нами, смакуя момент, не торопился убивать.

Валессарийский принц торжествовал. Я видел его ликующую ухмылку, эти глаза, полные ненависти и одновременно холодного самодовольства.

Зверолюд снова ринулся в атаку. Я сделал отвлекающий выпад и в последний миг ушёл в сторону. Схорн пролетел мимо, вздымая песок. Меня обдало потоками воздуха и пыли.

— Давай! — крикнул Вархан, прижимаясь к стене.

Я разогнался, прыгнул. Он выбросил вперёд напряженные руки, и я вскочил на выставленные ладони, тут же перебрался ему на плечи. Топоры закинул наверх, на трибуну, их подхватили руки зрителей, и крик вспыхнул сразу, лавиной:

— Эльдорн!

— Эльдорн!

— Вперед!

Стражники не могли угомонить толпу. Единый вопль, дробясь и повторяясь, рвал воздух на равные куски:

— Эльдорн! Убей его, Эльдорн!

В императорской ложе стража плотным кольцом обступила принца, трибуны бурлили, бунт вот-вот готов был разгореться. Те, кто стоял ближе, тянулись ко мне, кричали, и я подался в ответ, меня уже подхватывали, выносили живой рекой вперёд руки, я был почти на трибуне.

И тут из-под ног ушла опора.

Рык.

Удар.

Когтистая лапа Схорна раскроила голову Вархану Сероросу. И тут же зверолюд втоптал тело мощного архонта в песок, перемалывая кости.

Вот я уже почти на гребне трибуны, пальцы цепляются за камень, руки тянутся ко мне сверху, но этот прыжок был оборван. Схорн достал и меня. Он взмыл в гигантском скачке и ударил лапой, зацепил тех, кто помогал мне взбираться: ударом когтя одному отсёк руку, другого переломал, третьего отбросил, как тряпичную куклу. Люди закричали и разом отпустили меня, и я рухнул вниз, на песок арены, прямо под ноги чудовища.

Я даже не сразу заметил, что из груди у меня течёт кровь. Схорн рассёк мне кожу на груди, рана была неглубокой, но кровь шла обильно.

Сверху кричали: «Вставай, Эльдорн!», кто-то сбросил мне топоры, но я не успел их поднять, как когтистая лапа обрушилась сверху. Я сделал перекат, ушёл в последний миг, ещё один удар, ещё — Схорн пытался раздавить меня, а я крутился у него под ногами, как волчок, уходя от смертельных ударов, чувствуя, как песок летит в лицо, как дрожит земля под тяжестью его лап.

Наконец, мне удалось вскочить. Трибуны больше не замирали, оттуда начали швырять в Схорна всё, что попадалось под руки: камни, черепки, даже булавки. На миг это его отвлекло. Я поднялся, но топоры были в стороне, а я оставался без оружия. И тут произошло неожиданное: один из зрителей спрыгнул вниз, на песок, и оказался возле моих топоров. Это был мальчик, сын кузнеца Каллина, отважный Будемирка.

— Держи, Эльдорн! — закричал он, подхватив с горячего песка топоры и швырнув их ко мне: сначала один, потом второй.

Схорн зарычал, обернулся и решил разделаться сначала с мальчишкой. Бежать тому было некуда. Позади стена, и он это понимал. Сын кузнеца знал, что погибнет, и всё равно спрыгнул, решив помочь мне ценой своей жизни.

Схорн ринулся на него, а я понял, что не успеваю встать между ними.

— Стой, Безликий! — зарычал я и, что есть силы швырнул топор, вложив в бросок всю свою мощь, ярость и злость, призывая силу предков, молясь им и закликая их на помощь. И предки будто услышали меня.

Это был самый сильный бросок в моей жизни: никогда ещё топор не летел с такой скоростью и с такой сокрушительной силой. Он закрутился смертельным смерчем, сверкая клинком, и ударил Схорна в спину, между лопатками, перебив самый стержень исполина.

Раздался хруст.

Да, Безликий восстанавливает тело, затягивает раны, но в этот миг он упал. У него отказали задние лапы. Он рухнул на песок, вздымая пыль, и толпа взорвалась криками.

— Не дай ему заживить раны, Эльдорн! Добей его! Добей!

Я уже мчался со вторым топором к лежащему на песке Схорну. Он извивался, пытаясь вырвать клинок из спины, но пока топор сидел глубоко в его плоти, рана не могла затянуться. Мощный хребет его оставался перерубленным. Я видел это, и мысли сверкали, как молнии. Вот в чём был секрет, нужно вбивать клинки глубже. Нельзя вытаскивать. Нужно рубить так, чтобы кости и плоть не успевали срастаться.

Среди зрителей началось движение, будто небольшой, но все время наполнявшийся ручей, людской поток двинулся к ложе Дира Харсы. В молодых и старых, тонких и мускулистых руках сверкали ножи, колья и даже короткие кинжалы, пронесённые на арену под полами накидок и плащей. Императорская ложа ощетинилась мечами и копьями стражников. Я успел мельком увидеть перекошенное от страха и злости лицо принца. Одно мгновение, и всё исчезло, его заслонили стражники.

Я был уже возле Схорна. Удар сверху. Ещё удар.

Когтистая лапа была отсечена, я отодвинул её ногой, и она откатилась в сторону. Следующий удар — и рог отрублен.

Толпа торжествовала.

Зверолюд рычал и слабел. Чёрная кровь хлестала на песок. Я видел: ещё немного, и он сдастся. Но я чувствовал и другое — силы неумолимо покидали меня.

Я живой. Я не как он. И в этом моя слабость…

Кровь истекала из моей груди капля за каплей, сливаясь в струйку. Красные брызги попали даже на почерневшую морду Схорна. Он вдруг замер. Его рык перешёл в утробное урчание. На некоторое время он перестал двигаться, будто учуял нечто.

Вот он — шанс.

Я ударил по горлу, пытаясь отсечь голову. Но сил уже не было. Я потерял слишком много крови. Руки налились свинцом, дыхание рвалось. Топор будто потяжелел. Лезвие врезалось, но не прошло дальше шкуры.

Мне не хватило сил, чтобы перерубить шею.

Я замахнулся ещё раз, но в этот миг второй топор сам вышел из спины Схорна, будто плоть вытолкнула его наружу. Я услышал хруст, сухой и отвратительный. Так срастались его кости, так хребет собирался заново, возвращая чудовищу опору и силу. Я ударил по горлу ещё раз, но Схорн отмахнулся лапой, легко, будто стряхивал пыль, и выбил топор у меня из рук. Силы возвращались к нему стремительно. Он мог бы этим же ударом снести мне голову, я это ясно понял, увидел это в движении его лапы.

Но он не стал убивать. Лютый черный зверь лишь выбил оружие.

Я подхватил тот топор, что вышел из его спины, и снова замахнулся, но Схорн уже стоял передо мной во весь рост. Та лапа, что была отрублена, срасталась на глазах, прирастала к плечу, и он даже помогал ей, придерживая другой, как человек помогает вывихнутой руке встать на место. Он медлил, не нападал, и в этом было что-то непостижимое. Моя же кровь, залившая ему морду, блестела на пасти, словно жидкий рубин, и я видел в этом блеске отражение того, что силы меня покидают.

Я встал покрепче, сжимая топор из последних сил, держась на ногах лишь упрямством и болью, и, глядя прямо на него, прорычал сквозь зубы:

— Ну же, демон… чего ты медлишь? Почему не нападаешь?

Сил у меня больше нет, я уже не способен идти в атаку, лишь жду, когда тварь сделает последний рывок, чтобы ударить в ответ. Я не сдамся. Я буду биться до конца. Пусть это не мой народ, пусть это не мои земли, но я знаю, чувствую, слышу: они надеются на меня. Я обещал Лестеру, и во имя северных племён, что ещё остались живы, я сдержу это обещание.

Лестер говорил о мире с северянами, о новом порядке. Может, это несбыточная мечта, начертанная лишь на звёздах, потому что мне не одолеть это чудовище. Оно действительно бессмертно. Но попытаться стоило.

И всё поставить на эту попытку, не выпуская топора из рук.

Ни я сам, ни кто-либо иной не сможет винить меня за то, что показал врагу спину. За то, что не отдал всё, чтобы спасти людей, не попытался защитить племена, восстановить справедливость в Империи и низвергнуть захватчика Дира Харсу.

Такой вины нет на мне и не будет.

И теперь на моём лице появляется улыбка. Да, я сейчас умру. Но умру с честью. И, быть может, кто-то вдохновится этим поступком. Быть может, кто-то поднимет бунт, который уже зреет на трибунах, и низвергнет Дира Харсу с трона.

Я вижу, как вокруг королевской ложи сжимается кольцо людей, как народ теснит стражников, а те, сбившись, закрываются щитами, образуя железное кольцо.

— Не бывать Диру Харсе правителем Империи! — кричу я во весь голос. — Не бывать!

И тут произошло невероятное. Дрогнула земля, но не от удара. Это Схорн вдруг преклонил передо мной колено, тяжело опустился на одно, затем наклонил голову и утробно прорычал. Но этот рык был не яростным рёвом хищника — в нём не исходило угрозы. Он звучал так, будто зверь говорил со мной, будто… признавал.

Трибуны замерли. Тишина стала такой плотной, что я слышал собственный бешеный стук сердца.

— Убей его! — прорезал эту тишину истеричный крик Дира Харсы. — Что ты стоишь⁈ Убей варвара!

Схорн медленно поднялся, провёл лапой по морде, стирая мою кровь, а затем вдруг в почти человеческом жесте вытянул обе лапы вперёд, показывая всем алую влагу, блестевшую на когтях. После этого он прижал лапу к своей груди.

Этот жест был понятен без слов. Жест признания господина. Он показывал, что я его хозяин.

Это увидели все. И все поняли, что произошло нечто невозможное. Но никто не понимал почему.

— Эльдорн избранный! — крикнул кто-то с дальнего конца трибун.

— У него кровь правителя!

— Он не варвар! Он наследный правитель!

Гул пошёл волной, недоумение, страх и восторг смешались в один крик.

Как такое могло быть?

И тут в моей голове начали вспыхивать обрывки событий и воспоминаний: моя кровь, брызнувшая на морду Схорна, миг, когда он замер и перестал нападать. С того самого мгновения он больше не пытался меня убить.

Почему?

Ответ был страшен и ясен одновременно. Схорн подчинялся королевской крови. Чёрная магия оживила его и связала с принцем, сделав их единым целым. Но моя кровь оказалась сильнее. Она перебила эту связь.

И теперь Схорн склонялся не перед Диром Харсой. Он склонялся передо мной.

Зверолюд подчиняется крови валессарийского знатного, королевского рода. Почему же моей крови он подчинился? Я гельд севера. Или я не тот, кем себя считал?

И словно прямо здесь, на арене, зазвучал голос старика Рувена. Эйя… та, что назвалась хранительницей леса, не могла бы погубить тогда на болоте только потомка знатного рода, сказал он. И другой голос услышал я — воительницы Ингрис. Не в моих силах было уберечь её от смерти, но когда её кровь попала на меня, во мне вдруг вспыхнули силы, которых у меня никогда не было, и я смог вскочить с ней на повозку, держа храбрую деву на руках, словно пёрышко. Вот почему Схорн не убивает меня сейчас — он признал во мне хозяина, связанного с ним кровью.

И в этот миг я вспомнил слова своего наставника, шамана Арха. На сотни моих вопросов он отвечал, но стоило только мне спросить о родителях, он отводил взгляд, а однажды сказал, что мне не понравится моё происхождение. Тогда я думал, что он имеет в виду что-то постыдное, что я сын пастухов или случайный подкидыш. Но правда была иной: я появился в племени младенцем, и никто никогда не рассказывал, откуда я взялся. Шаман Арх это знал и пытался скрыть.

Он часто рассказывал, как бывал в Вельграде, в Валессарии, как однажды спас младенца, которого в люльке пустили по бурной реке вниз по течению. О том, что стало с этим ребёнком, он всегда умалчивал. Тогда я не понимал, а теперь понял всё сразу.

Тем младенцем королевской крови был я.

Что теперь? Схорн меня не трогает. А может… он способен мне подчиняться? Я посмотрел на эту черную окровавленную морду, прямо в глаза, будто сотканные из бездонной тьмы.

— Убей Дира Харсу, — проговорил я и, подняв топор, указал в сторону королевской ложи, ощетинившейся железным кольцом стражников, за которым прятался мой враг. — Убей его.

И Схорн подчинился. Дир Харса, видно, на свою погибель заложил в этого неживого Схорна служение королевскому роду Валессарии, считая себя единственным представителем этого рода, но он жестоко ошибся.

Красная кровь заливала мне грудь и капала на песок. Я больше не мог держать топор. Рука моя опустилась, топор показался сделанным из свинца, но я всё ещё стоял, сжимая рукоять, не позволяя себе дрогнуть, глядя на происходящее. Схорн зарычал и в несколько прыжков очутился у стены арены, следующим рывком достигнув кромки, подтянулся на лапах. Люди закричали от ужаса, бросились врассыпную, но он не тронул никого, не убил ни единого человека.

Огромными прыжками он стремился вверх, лишь вверх, туда, где находилась императорская ложа.

Первое кольцо стражников он разметал несколькими ударами лап. Его пронзили сразу несколько копий и мечей, но, прокрутившись, он снёс головы стражникам, переломал древки, а наконечники остались торчать из его тела. Но ненадолго. Кожа и шкура тут же выталкивали их наружу, прямо на глазах.

— Нет! Ты не можешь меня убить! — закричал Дир Харса. — Я тебя создал! Я твой повелитель! Подчинись мне!

Окровавленный черный Схорн, истекающий человеческой кровью стражников, которая лилась ручьями, оказался перед ним.

— Если ты меня убьёшь, ты сам сдохнешь! — успел выкрикнуть принц.

Зверолюд не дал ему договорить. Огромная лапа снесла Диру Харсе голову.

А Схорн возвышался над ним — он остался жив. Потому что жив был я.

Теперь это был мой слуга. Слуга варвара с севера. Слуга правителя Валессарии.

Голова у меня закружилась, ноги подкосились, солнце безжалостным светом залило и меня, и топор в руке, и мертвых, и живых. Я упал на песок арены и больше уже ничего не видел.

Год спустя колокола звонили по всей Империи. Кличмейстеры на площадях выкрикивали благую весть: у короля Валессарии Эльдорна Благородного родился наследник, а королева Мариэль в добром здравии кормит сына. В стране на три дня объявлены празднования.

Я вошёл в покои Мариэль, она лежала и держала младенца на руках. Эти дни и ночи она проводила в постели, окружённая служанками и знахарками, что неустанно следили за её состоянием, поднимали и взбивали ей подушки.

— У него твои глаза, Эльдорн, — улыбнулась супруга.

Улыбка у неё была ещё слабой, но лучилась счастьем. Пожалуй, никогда ещё она не смотрела на меня вот так. Ни когда я вышел на песок арены и победил могучего Схорна, ни в темных лесах, ни у ворот Вельграда, где я любовался ею, сверкнувшей глазами и отдавшей приказ страже провести нас к императору.

— Оставьте нас, — приказал я слугам.

Все вышли.

— Отец будет очень рад, — тихо сказала Мариэль. — Он так ждал внука.

— Да, — ответил я, сел рядом, поцеловал её и осторожно коснулся крохотной ручонки сына, словно боялся причинить мальцу вред. — Сын… мой сын.

— Скальд — прекрасное имя для нашего сына, — сказала она. — У него великое будущее. В нём кровь избранного.

— Я назвал его в честь друга, отдавшего за меня жизнь.

Принцесса снова смотрела только на сына. Мариэль тоже пережила многое и с пониманием, то со слезами, то с криками восхищения или радости слушала мои рассказы о погибших друзьях. Между нами не было и не могло быть никаких споров об имени.

— Я хочу поскорее навестить отца, — добавила Мариэль. — Поехали в Вельград.

— Лестер нас ждёт, — кивнул я. — Но с младенцем дорога опасна и трудна. Да и ты ещё не поправилась.

Румянец уже вернулся на нежные щеки упрямой Мариэль, но всё же я знал, что моя жена — хрупкий цветок. В ней не было стойкости воительницы или закалённости простых людей.

Впрочем, в ней была иная сила.

— Мы прикажем, чтобы изготовили для нас огромную, удобную карету, размером с дом, — мечтательно проговорила она. — Мы с малышом не будем испытывать неудобств. К тому же, теперь дороги безопасны.

И это была правда. С тех пор как я выпустил Схорна Безликого в леса с приказом уничтожить всех разбойников, что подкарауливали путников, тракты и лесные тропы стали чистыми и спокойными. Схорн стоял на страже порядка Империи и полностью подчинялся мне.

А власть императора Лестера в государстве окончательно укрепилась. Он снискал славу мирного правителя, государя без войны.

Когда я взошёл на трон в Валессарии как законный наследник, валессарийцы приняли власть Империи и покорились Лестеру Сорнелю. Но не как побеждённые и не как рабы, а как партнёры в торговых и союзных отношениях, как часть единого целого. Именно так и задумывал император Лестер. Держать народы не железом и кровью, а договором и взаимной выгодой.

В дверь постучали.

— Ну кто там ещё? — пробурчал я, не оборачиваясь.

— Простите, ваше благостинейшество… — в покои, низко поклонившись, проскользнула служанка. — Там ваш советник, благостин. Королевский советник Рувен срочно просит встречи с вами.

— Ни дня покоя от этого колдуна, — фыркнул я.

— Иди, — мягко сказала Мариэль. — Дела государственные не терпят отлагательств. Ты же знаешь, Рувен просто так звать не станет, тем более сейчас.

Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Рувен уже стоял у порога, взъерошенный, с тем выражением лица, которое у него бывало, только когда он готов был выдать дурные вести.

— Эльдорн! — воскликнул он. — Нужно срочно собирать совет мужей Валессарии.

— Что случилось? — нахмурился я. — Такой день… у меня сын недавно родился, а ты…

— Прибрежные княжества сообщили, — перебил он. — Флот карринов высадился на побережье Великого океана.

— Что? — я медленно поднял бровь.

— Да, да. Те самые. Кланы карринов с Великих островов Сарханского архипелага. Много десятков лет их нога не ступала на землю Империи. Но теперь эти захватчики снова здесь. Они пришли внезапно, а это значит… быть войне, Эльдорн.

— Император Лестер знает? — спросил я.

— Ещё нет, — обеспокоенно ответил Рувен. — Нужно срочно отправить к нему гонца. Самого быстрого.

Самым быстрым королевским гонцом у нас был Будемирка, сын Каллина — лёгкий, поджарый, словно сын самого ветра. Его лошадь неслась, как стрела, а сам он состоял у меня на службе за щедрое жалование.

— Подожди, старина Рувен, — сказал я. — Не будем понапрасну будоражить народ Вельграда. Не будем тревожить население Империи по такому пустяку.

— Пустяку, Эльдорн? — возмутился он. — Ты что такое говоришь? Многотысячное войско карринских кланов на наших землях. Они готовятся идти походом на столицу.

— Мы с Безликим с ними сами разберёмся, — спокойно ответил я. — Посмотрим, что скажут каррины, когда увидят бессмертного.

— Но ты же король, — нахмурился Рувен. — Тебе нельзя идти в боевой поход, нельзя рисковать. У тебя сын родился, сам же сказал.

Старый колдун посмотрел на меня с сомнением.

— Ты тоже пойдёшь со мной, — улыбнулся я.

— Я? — колдун даже отшатнулся, зашуршав дорогой парчой расшитых золотом одежд. — Я королевский советник, мне не по чину…

— Засиделись мы, Рувен… — задумчиво проговорил я. — Пора вспомнить о пыли дорог, о том, как лежит в руке топор, а не перо.

Колдун погладил ухоженную бороду, потом махнул рукой.

— А, плевать. Я, признаюсь, уж так соскучился по тем временам, когда мы с тобой крушили всех. Где мой боевой посох? А ну, принести! А, сам найду.

Я улыбнулся.

— И вели приготовить мне мои боевые топоры. И отправь королевского гонца в столицу.

— Зачем? — удивился Рувен.

— С вестью о том, что карринские кланы, высадившиеся на восточном побережье за Костяным хребтом, потерпели поражение.

— Но мы же их ещё не победили, — опешил он.

— Пока весть дойдёт до Вельграда, — сказал я, — уверен, мы уже все решим. Ты же веришь мне?

— Ох… — вздохнул колдун. — Самому не терпится. Безликий, колдун и Варвар. Хо-хо! Вот так троица! О нас будут слагать легенды.

— Ну уж… скажешь тоже… Легенды слагают про мертвых, а я хочу еще пожить.

— О тебе слагают уже сейчас, король Эльдорн. Ты обуздал Схорна Безликого и вернул мир на земли Империи. Теперь зверолюд — не символ страха и ужаса. Теперь он символ и оплот надёжности, опора. Как и ты, Эльдорн. Символ защиты для всей Империи. Теперь его называют Стражем Империи.

— Я знал, что он еще нам пригодится, — улыбнулся я.

— Всё-таки, хоть он и порождение чёрной магии, — сказал Рувен, — твоя кровь заставила его служить во благо.

— Да будет так. И пусть враги передают из уст в уста весть о страшном чудовище, что защищает наши народы.

— Нужно, значит, снова выпустить Схорна… Когда выходим в поход? — спросил колдун.

— Сегодня ночью, — сказал я. — Чтобы никто не знал. И особенно моя жена. Ей сейчас нельзя беспокоиться.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.