В этом городе нужно быть внимательным. В этом городе постоянно что-то происходит, повсюду, и не нужно быть детективом, чтобы почувствовать зло в воздухе.
Возьмите, к примеру, таблоиды этой недели: на первой странице красуется лицо мёртвой девушки. Её нашли лежащей рядом с парковой скамейкой, недалеко от полицейского участка. Детективы Карелла и Браун вскоре обнаруживают, что у девушки было весьма необычное прошлое. Тем временем в вечерних новостях рассказывают о подвигах «Печенюшки», профессионального вора, который оставляет на месте каждого ограбления свою визитную карточку — коробку печенья с шоколадной крошкой. И пока детективы 87-го участка расследуют эти дела, одного из них преследует человек, убивший его отца.
Добро пожаловать в Большой Плохой Город.
1.0 — создание файла (yevrowl).
Детективы даже не подозревали, что эти двое знакомы. Один из них оказался в камере, потому что по неосторожности застрелил корейского бакалейщика, который сопротивлялся его попыткам опустошить кассу магазина. Другого как раз вели в камеру. Его поймали во время побега с места ограбления винного магазина на пересечении Калвер и Двенадцатой.
Кроме рода занятий, у этих двух мужчин не было ничего общего.
Один был белым, другой — чёрным. Один был высоким, другой — низким.
У одного были голубые глаза, у другого — карие. У одного было тело штангиста, возможно потому, что он провёл два года в тюрьме на севере штата за ранее совершённое преступление. Тот, кого вели в камеру, был несколько пухлым. Иногда именно за пухлыми стоило присматривать.
«Шагай внутрь, да пошевеливайся», — сказал Энди Паркер и подтолкнул его в камеру.
Позже Паркер рассказывал всем, кто был готов его слушать, что он как само собой разумеющееся предположил, будто арестовавшие того патрульные обыскали преступника на месте преступления. «Откуда мне было знать, что у него в щели окажется нож?» — вопрошал он в эфир.
В данном случае «щель» (
Проблема была не в том, что кому-то из полицейских угрожала опасность от пухлого мужика с ножом в клетке. Но бодибилдер находился под стражей в полиции и, предположительно, под её же защитой, и каждый коп в этой комнате представлял себе грандиозные судебные иски против города за то, что чернокожий человек был зарезан, находясь в запертой камере с белым убийцей, который продолжал рассекать ножом воздух и повторять снова и снова: «О, да? О, да? О, да?».
Карелла выстрелил в потолок.
«За момент до того, как я собирался это сделать», — позже заявит Паркер.
«Ты!» — крикнул Карелла, устремляясь к клетке. «Не вздумайте бузить», — предупредил Браун девятерых баскетболистов, которые, хотя и не были юристами, уже вовсю цитировали наизусть решения Верховного суда о ложном аресте, гражданских правах и тому подобном. На тот случай, если кто-то из них решит вытащить за собой в коридор остальных закованных в наручники приятелей, Браун достал свой пистолет и грозно встал между игроками и деревянными перилами, отделявшими комнату для детективов от коридора снаружи.
«Да ну?» — снова сказал мужик с ножиком в клетке и полоснул по воздуху.
Культурист продолжал отступать, кружа руками в воздухе перед собой. На своём веку этот чувак повидал немало любителей поножовщины, и он ждал следующего выстрела за пределами клетки, надеясь, что полицейские помогут отвлечь этого сумасшедшего жирного ублюдка, который продолжал надвигаться на него с ножом и кричать «О, да?», как будто он должен был знать, что это значит. «О, да?» — повторял жирный мелкий говнюк и снова надвигался на него.
«Ты слышишь меня?» — крикнула Карелла, находясь совсем рядом с клеткой. «Брось нож! Сейчас же!»
«Выруби его, чувак!» — крикнул один из баскетболистов.
«Да ну?» — крикнул толстяк и снова сделал выпад, на этот раз пустив кровь.
Культурист отдёрнул правую руку, как будто ладонь обожгла полоса огня — именно так ощущался удар ножа. Его лицо побагровело, когда он развернул ладонь и увидел глубокий порез, расползающийся от мизинца к большому пальцу. Почуяв кровь и страх, мужик с ножиком приблизился к нему, чтобы добить.
Паркер, стоявший у клетки с пистолетом в руке, и Карелла, стоявший рядом с ним со своим пистолетом в руке, должны были в течение следующих мгновений решить, будут ли их действия оправданы в соответствии с правилами, или бросить мужика на произвол судьбы. Они оба были уверены, что человек, выхвативший нож при задержании, — достаточная причина для того, чтобы они достали оружие и выкрикнули предупреждение. Они оба снова выкрикнули предупреждения: Карелла – «Брось нож!», Паркер – «Замри!», но толстяк не замер и не бросил нож.
Он просто двигался всё ближе и ближе к чернокожему культуристу, чья ладонь неуклонно и тревожно истекала кровью, и нож качался в воздухе, пока он продвигался вперед, бормоча: «О, да? Да?.»
«Ты, сучий потрох, что с тобой не так?» — закричал чернокожий, но любитель поножовщины продолжал наступать, как танк, размахивая ножом: «О, да? О, да?».
«Стив?» — спросил Паркер.
«Валим его», — сказал Карелла и выстрелил первым, попав мужику с ножом в правое бедро, отчего тот рухнул на колени. Паркер выстрелил мгновением позже, попав мужчине в правое предплечье, заставив его выпустить нож. Когда нож упал на пол камеры, чернокожий мужчина бросился за ним.
«Не надо», — мягко сказал Карелла.
Причина, по которой в комнате было только девять баскетболистов, а не десять, как обычно — по пять в команде, заключалась в том, что нападающего одной из команд подстрелили, когда он бежал по корту за мячом.
Предположительно, выстрел произвёл один из оставшихся девяти игроков, поскольку это была тренировочная игра без зрителей, на пустынном игровом корте, в жаркий пятничный вечер в августе.
Несмотря на изнуряющую жару, пара патрульных, ехавших на «Адам Четыре», узнали звук выстрела, когда услышали его. Точнее, два. В быстрой последовательности. Бах, бах, как в комиксах. Они выкатились за ограждение корта вовремя, чтобы не дать девяти подросткам быстро разойтись, как обычно бывало в этом районе, когда в воздухе звучала музыка выстрелов.
Возраст ребят варьировался от семнадцати до двадцати четырёх — двадцати пяти лет, как догадались патрульные. Все они были одеты в футболки и то, что один из полицейских «Адам Четыре» назвал «обвисшими шортами», то есть свисающими ниже колен. Белая команда была одета в белые футболки. Синяя команда была одета в синие футболки. Парень, лежащий на земле с двумя пулевыми отверстиями в груди, был членом белой команды, но его футболка теперь была окрашена в ярко-красный цвет.
Полицейские из «Адам Четыре» нашли револьвер «Смит и Вессон» (
Без десяти минут восемь Карелла и Браун начали заниматься своими бумагами. В этом городе темп работы в августе изменился до того, что лейтенант Бирнс однажды назвал «летним временем», не совсем эквивалентным «регтайму» (
В каждом рабочем дне было три восьмичасовых смены. Сначала шла дневная смена — с восьми утра до четырёх пополудни. Затем следовала ночная смена — с четырёх до полуночи. И, наконец, наименее желательная утренняя смена — с полуночи до восьми утра. Обычно команды освобождались в четверть первого, но не в августе. В августе добрая треть команды была в отпусках, и многие детективы работали сверхурочно, в две смены. Возможно, это объясняло, почему Карелла и Браун, пришедшие на работу без четверти восемь утра, всё ещё находились здесь двенадцать с лишним часов спустя.
В этот час в комнате детективов царило какое-то томное спокойствие.
Несмотря на шум девяти игроков в мяч и их прибывших адвокатов, вооружённых до зубов аргументами, касающимися массовых и неизбирательных облав на подозреваемых, готовых вызвать призраки Холокоста (
Несмотря на всё это, в помещении царило знакомое спокойствие. В то время как Карелла, Паркер и Браун перечисляли главы и строфы руководящих указаний двум мудакам, стремящимся заработать очки у мэрии, разоблачая очередное применение чрезмерной силы ещё одним трио жестоких полицейских... Пока Карелла и Браун вместе печатали в трёх экземплярах отчёт детективного отдела о девяти игроках в мяч, всё ещё протестующих против преследования невиновных на допросах, хотя почти наверняка один из них был стрелком, а Джабез Кортни, тем не менее, лежал каменным трупом на столе из нержавеющей стали в морге Пресвятой Девы Марии и Святого Бонифация... Паркер продолжал громко жаловаться, сначала мухам, а потом своим коллегам-детективам, что чёртовы патрульные из «Адама-4» должны были обыскать толстого ублюдка, прежде чем надевать на него наручники и приводить сюда для допроса... Когда Мейер и Клинг вернулись с места, где они допрашивали хозяина ломбарда о воре, которого они прозвали «Печенюшкой», реальная жизнь в очередной раз подражала искусству: каждый дешёвый воришка в каждом криминальном романе, фильме или телешоу был красочно прозван либо журналистами, либо копами, вымысел копировал реальность, фальшивка затем питала настоящее в бесконечной циклической ротации... «Оставляет блюдечко с шоколадным печеньем прямо перед входной дверью», — сказал Майер Брауну.
«Да?» — сказал Браун, не впечатлившись.
«Лучше, чем гадить в ботинки жертвы», — сказал Паркер.
«Что многие из них и делают», — согласился Клинг.
«Ты пропустил всё веселье здесь, наверху», — сказал Карелла.
«Похоже, ты всё ещё веселишься», — весело сказал Мейер.
Пока звонили телефоны, а голоса накладывались друг на друга и переплетались, Карелла осознал летние звуки августа, проникающие через зашторенные и открытые окна комнаты отдела. Под светом фонарных столбов за окнами шла игра в стикбол (
Жёлтый цвет. Смеющаяся девушка на улице внизу была бы одета в жёлтое платье.
Всё ещё улыбаясь, он подошёл к деревянной доске «вход-выход» — старомодному, конечно, способу отслеживания в наш век электронной почты и компьютерных технологий, но всё ещё удобному и доступному с первого взгляда — и собрался переставить висящую на ней табличку с именем из колонки «вход» в колонку «выход», потому что наконец-то, в десять минут девятого долгого жаркого летнего дня, спустя тринадцать часов после того, как он переставил табличку в противоположном направлении, он был готов отправиться домой.
Дверь в кабинет лейтенанта Бирнса открылась. «Стив? Арти?» — позвал он. «Рад, что застал вас».
Мёртвая девушка лежала на скамейке в Гровер-парке, в семи кварталах от участка, на гравийной дорожке в нескольких ярдах от Гровер-авеню. На ней была белая блузка и бледно-голубые брюки, белые носки и потёртые кроссовки «Reebok» (
«Трогали что-нибудь?» — спросил Карелла.
«Нет, сэр!» — обиженно ответил один из патрульных.
«Вы именно в таком виде её и обнаружили?» — спросил Браун. Он подумал, что нигде не видел сумочки. Карелла думал о том же. Двое мужчин стояли бок о бок в тусклом свете фонарного столба в пяти футах от скамейки на извилистой гравийной дорожке. Коричневый – как цвет его имени, рост — шесть футов два дюйма, телосложение — как у грузового корабля. Карелла был белым мужчиной ростом в шесть футов и весом сто восемьдесят пять фунтов в хорошую неделю. В летнее время, когда он ел всякую дрянь, его вес обычно поднимался до ста девяноста, а то и двухсот. Они уже давно работали в Восемьдесят седьмом участке, чаще всего в паре. Они почти читали мысли друг друга.
Помощник судмедэксперта прибыл примерно через пять минут, пожаловался на летние пробки, поприветствовал детективов, с которыми уже встречался на других местах преступлений, и принялся за работу, пока патрульные натягивали свои жёлтые ленты и сдерживали формирующуюся толпу.
Жители этого города не любили ничего больше, чем хорошее представление на тротуаре, особенно в летнее время. Браун спросил патрульных, как они наткнулись на тело. Младший из двух полицейских в форме сказал, что их машину заметила женщина-пешеход и сообщила, что на дорожке в парке лежит женщина — то ли больная, то ли мёртвая, то ли ещё какая.
«Вы задержали её?» — спросил Браун.
«Конечно, сэр. Она стоит вон там.»
«Вы говорили с ней?» — спросил Карелла.
«Задали несколько вопросов, вот и всё.»
«Она кого-нибудь видела?»
«Нет, сэр. Просто гуляла по парку и наткнулась на неё, сэр.»
Карелла и Браун посмотрели в сторону, где под светом фонарного столба стояла женщина. «Как её зовут?» — спросил Карелла.
«Сьюзен... э—э... секундочку, это итальянское имя», — сказал он и достал свой блокнот. Всё, что заканчивалось на гласную, всегда выбивало их из колеи.
Карелла ждал. «Андротти», — сказал офицер. «С двойным «т.»»
«Спасибо», — сказал Карелла и снова посмотрел на женщину. На вид ей было около сорока лет, высокая худая женщина со сложенными на груди руками, обнимающими её, словно пытаясь сохранить тепло, хотя температура всё ещё держалась на уровне восьмидесяти градусов по Фаренгейту.
Детективы подошли к ней. «Мисс Андротти?» — сказал Карелла.
«Да?»
На её лице появилось ошеломлённое выражение. Оно и так не было красивым, но шок от того, что она наткнулась на труп, лишил его всякого выражения. Они уже видели такое выражение. Они не думали, что Сьюзен Андротти будет спать спокойно этой ночью.
«Мы должны задать вам несколько вопросов, мэм, извините», — сказал Карелла.
«Всё в порядке», — сказала она.
Её голос был низким, без интонаций.
«Можете ли вы сказать нам, в котором часу вы нашли тело, мэм?»
«Наверное, было часов восемь или около того», — сказала она. «В квартире было так жарко, что я спустилась прогуляться.»
«Здесь, в парке», — сказал Браун.
«Да.»
«Увидели её лежащей на тропинке, так?»
«Да. Сначала я не знала, что это такое. Я подумала, что это... простите, я подумала, что это свёрток с одеждой или что-то в этом роде. Потом я поняла, что это была женщина.»
«Что вы сделали?»
«Наверное, я закричала.»
«Угу.»
«И выбежала из парка в поисках телефонной будки. Для вызова полиции. Когда я увидела патрульную машину, я остановила её и показала офицерам, где находится... тело.»
«Мэм, когда вы наткнулись на неё, видели ли вы кого-нибудь ещё поблизости?»
«Нет. Только её.»
«Слышали что-нибудь поблизости?»
«Нет.»
«Любой шум в кустах...»
«Нет.»
«Звук, как будто кто-то убегает...»
«Нет. Ничего.»
«Где вы вошли в парк, мэм?»
«У поперечной дороги на Ларсон.»
«Встречали ли вы кого-нибудь на пути?»
«Нет.»
«Видели ли вы кого-нибудь, уходящего от вас по тропинке?»
«Никого.»
«Сколько времени вам потребовалось, чтобы дойти от Ларсон до места, где вы обнаружили тело?»
«Пять минут? Чуть меньше?»
«С кем-нибудь встречались за это время?»
«Ни с кем.»
«Хорошо, мисс, спасибо», — сказал Карелла. «Мы знаем, что это расстраивает.»
Браун сказал. «Так и есть.»
«Мы знаем.»
«У нас есть ваш адрес, мы свяжемся с вами, если у нас возникнут дополнительные вопросы», — сказал Карелла. «А пока постарайтесь выбросить это из головы.»
«Обязательно, спасибо.»
«Спокойной ночи, мисс», — сказал Браун. Она не шелохнулась.
«Мисс?» — сказал Карелла. Она по-прежнему не двигалась.
«В чём дело?» — спросил он. Она покачала головой. Продолжала качать. «Мисс?»
«Я боюсь», — сказала она.
И он понял, что она обнимала себя, чтобы не дрожать.
«Я попрошу офицеров отвезти вас домой», — сказал он.
«Спасибо», — сказала она.
«Так, так, что у нас тут?» — сказал кто-то, и они повернулись, чтобы увидеть Моногана и Монро, ковыляющих к скамейке. В этом городе присутствие детективов отдела убийств было обязательным на месте любого убийства или самоубийства. Даже если само дело принадлежало детективам, участка, принявшим вызов, отдел убийств всегда присутствовал на месте преступления в качестве наблюдателя и консультанта. Раньше, в старые добрые времена, когда копы из убойного отдела считались элитой, а детективы из участков — простыми специалистами широкого профиля в мире специалистов полицейского департамента, так и было. Но то было тогда, а это — сейчас, и в сегодняшней ситуации прибытие детективов из убойного отдела было встречено без энтузиазма специалистами из участка, которые, собственно, и занимались делом. Судмедэксперт уже засунул свой стетоскоп в блузку мёртвой девушки.
Моноган выглядел как-то обиженно. Монро тоже. «Сколько ей, восемнадцать», — сказал он. «Девятнадцать?» — сказал Моноган.
«Варварское убийство», — сказал Монро и взглянул на лицо девушки.
«Что скажете, док?»
«Мое предположение — удушение», — сказал медэксперт.
«Она была изнасилована?» — спросил Монро.
«Не могу сказать вам этого, пока мы не привезем её в центр.»
«Парни, которые душат девушек-подростков, обычно сначала их насилуют», — говорит Монро.
«Привет, Карелла.»
«Здравствуйте», — сказал Карелла.
Браун заметил, что ни один из детективов отдела убийств ни разу не поздоровался с ним, но, возможно, он был слишком чувствителен. «У вас был такой опыт», — спросил он. «Что задушенные подростки обычно становятся жертвами изнасилования?»
«Да, предполагаю на основании своего опыта», — сказал Монро.
«Большинство задушенных подростков сначала подвергались насилию.»
«Изнасилованию, да?»
«Да, изнасилованию.»
«Сколько дел о задушенных подростках вы расследовали?» — спросил Браун.
Карелла старался не улыбаться.
«В моё время таких было несколько, малыш», — сказал Монро.
«В делах об убийствах, конечно, не всё очевидно с первого взгляда», — сказал Моноган, защищая своего напарника. «Но, как правило, задушенных подростков обычно вначале насилуют.»
«Интересно будет узнать», — пробормотал медэксперт, почти про себя.
«Кроме того, она выглядит чуть старше подростка.»
«Я буду признателен, если вы сообщите нам об этом», — сказал Монро.
«Сколько, по-вашему, лет?» спросил Моноган.
«Лет двадцать, не больше», — сказал медэксперт.
Два детектива из отдела убийств были одеты в чёрное в эту жаркую летнюю ночь: чёрный — цвет смерти, а значит, и их выбор. Чёрный был традиционным цветом всех детективов убойного отдела в этом городе. Чёрные костюмы и чёрные шляпы. В этом городе детективам из убойного отдела не хватало только солнцезащитных очков, чтобы стать похожими на братьев Блюз (
«Есть свидетели?» — спросил Монро.
«Нет», — сказал Карелла.
«Как она оказалась здесь?» — спросил Моноган.
«Её нашла женщина, вышедшая на прогулку.»
«Поговорили с женщиной?»
«Несколько минут назад. Никого не видела, никого не слышала.»
«Есть идеи, кто она?»
«Её зовут Сьюзен Андротти.»
«Мёртвая девушку?»
«Нет, женщина, которая...»
«Я имел в виду девушку.»
«Никаких документов, которые мы могли бы увидеть. Нашли что-нибудь?» — спросил он медэксперта.
«Например?» — сказал медэксперт, подняв голову.
«Что-нибудь на её шее или запястьях? Какие-нибудь документы?»
«Ничего.»
«Неизвестная», — сказал Браун.
«Миссис Джейн Доу (
Все мужчины посмотрели на тонкое золотое кольцо на безымянном пальце её левой руки.
«Невеста-подросток», — сказал Монро.
«Хотя сиськи у неё классные», — не удержался Моноган.
«У вас всё?» — спросил Монро. «А то у нас всё.»
«Пришлите нам копии.»
«В трёх экземплярах.»
Браун подумал, не попрощаются ли они с ним.
«До свидания, Карелла», — сказал Монро.
Моноган ничего не сказал. Он последовал за своим напарником, и два чёрных костюма исчезли в черноте ночи. Медэксперт вздохнул, захлопнул сумку и встал. «С меня хватит», — сказал он. «Она ваша.»
«Можно снять обручальное кольцо?» — спросил Карелла.
«Она не малолетняя невеста», — сказал медэксперт, как будто предыдущее замечание Монро было только что услышано. «Может быть, двадцать два или двадцать три года.»
«Хорошо?» — снова спросил Карелла.
«Конечно, вперёд.»
«Передайте медикам, что мне понадобится несколько минут.»
«Не торопитесь», — сказал медэксперт и направился к машине скорой помощи, где стояли мужчина и женщина в больничном снаряжении. В мягком ночном воздухе раздавалось непрерывное стрекотание невидимых насекомых. Карелла опустился на колени рядом с мёртвой девушкой.
Летом кольца часто трудно снять, но это кольцо снялось без особых усилий. Он поднёс его к свету. На кольце были выгравированы три инициала: HIS (
«Она монахиня», — почти прошептал он.
«Ты осознаёшь», — говорил Джуджу, — «что этот человек никогда не выкинет тебя из головы?»
«М—м—м, ага».
«Думаешь, я бы удивился, если бы он тебя подставил?»
«Ты имеешь в виду на этот раз?»
«Я имею в виду сейчас, прямо здесь и сейчас, подставил тебя, и ты снова будешь за решёткой, мужик.»
«Это дерьмовое время», — сказал Сонни. «Я выйду отсюда, как только мой адвокат внесёт залог».
«И сразу же вернёшься, пока этот человек занимается твоим делом.»
«Я не думаю, что он имел к этому отношение, Джуджу, я серьёзно. Это даже не его часть города. Это большой город, мужик.»
«Может, ты и прав. Но у них есть свои методы.»
«Что ты имеешь в виду, какие ещё методы?»
«Полицейские методы. Они берутся за твоё дело, они знают, где ты находишься каждую минуту дня и ночи. Думаешь, этот человек не занимается твоим делом, Сонни?»
«Ну, допустим.»
«Я же говорю. Этот человек думает о тебе постоянно. Не может спать от мыслей о тебе. Мужик, ты убил его отца. Он не...»
«Т-с-с.»
«Он не забудет этого», — сказал Джуджу, понизив голос. «И он не простит этого.»
В камерах было шумно, шептаться не стоило, всё равно их никто не услышит. Сейчас было девять тридцать вечера, свет выключат в десять, все ещё бодрствовали и требовали адвоката, и городская тюрьма напоминала зоопарк. Сонни арестовали сегодня ночью за избиение проститутки, которая назвала его ниггерским (
«И ещё одно», — сказал Джуджу, — «этот человек не удовлетворится тем, что просто запер тебя.»
Джуджу был одним из тех, кого он встретил с тех пор, как приехал в этот город, — забавно, что в разных тюрьмах ты снова и снова сталкиваешься с одними и теми же людьми. Это было маленькое сообщество, правда, в так называемой системе уголовного правосудия. Какая-то справедливость, если двуличная шлюха может настучать в полицию, и тебя сажают за нападение, хотя даже не прикасался к этой сучке. Может, навестить её, даже если дело выгорит, и пояснить, с кем она вообще связалась.
«Он мог бы меня убить», — сказал Джуджу, — «...если бы представилась возможность.»
«О ком ты говоришь?»
«О полицейском. Карелле. Ты знаешь про кого толкую. Тот, чей отец.»
«Мог убить тебя?»
«Мы были одни в тёмном коридоре. Он, я и ещё один брат.»
«Что за брат?»
«Другой коп.»
«Коп — не брат, не обманывай себя.»
«Всё время просил его сделать это. Я до сих пор слышу, как он шепчет в том коридоре: «Сделай это. Мы здесь одни. Сделай это.»»
«Но он не сделал этого?»
«Вот что заставляет меня думать, что он не думает об этом.»
«Парень, если ты убьёшь моего отца, я буду думать над этим день и ночь, поверь мне.»
«Тогда почему он не сделал этого, когда мог?»
«Там был свидетель», — сказал Джуджу. «Свидетелем был другой полицейский, я тебе говорил.»
«Полицейские всегда прикрывают своих в показаниях, свидетельствуя против других полицейских.»
«Не думаю, что он из тех, кто жаждет мести», — сказал Сонни.
«Ты уверен в этом, да?»
«Я просто не думаю, что он такой человек.»
«Угу.»
«Иначе он грохнул бы меня, когда мог.»
«Угу.»
«Я так думаю», — сказал Сонни.
«Хорошо, что ты уверен в этом», — сказал Джуджу. «Иначе тебе придётся оглядываться через плечо при каждом шаге. Он не даст тебе дышать, мужик. Он будет преследовать тебя, мужик. Он твой заклятый враг. И когда он тебя оштрафует...»
Сонни внимательно слушал.
«Он сразу убьёт тебя, мужик», — сказал Джуджу.
Сонни кивнул.
«Хочешь мой совет? Уделай его, пока он не уделал тебя. И сделай это чисто, мужик, потому что ты первый, кого они будут искать. Чистое дело, без подельников, заходишь и выходишь, приятно было познакомиться.»
Джуджу посмотрел ему прямо в глаза.
«И забудь о том, что у нас вообще был этот разговор», — сказал он.
IHS.
Впервые Карелла увидел эти инициалы на статуе Христа, висящей на кресте в церкви, которую он посещал в детстве. Инициалы были написаны на знамени над головой Христа, увенчанной терновым венцом. Когда он спросил свою бабушку, что они означают, она ответила: «Я страдал»
Карелла был совершенно уверен, что эта аббревиатура не означает «Я страдал», потому что это английская фраза, а в Иерусалиме говорили либо на латыни, либо на иврите. Поэтому он спросил сестру Хелен, монахиню, которая преподавала ему катехизис три раза в неделю в рамках подготовки к первому причастию, и она сказала, что буквы — это монограмма имени нашего Господа и что они означают «Jesus Hominum Salvator», то есть «Иисус, Спаситель людей». Ему было всего десять лет, но он спросил её, спасает ли Иисус и женщин, и она сказала, что, конечно, спасает, и велела ему сесть на заднюю скамью в церкви.
Через несколько недель после этого, в дождливую субботу, когда на катехизацию пришли только двое детей, сестра Хелен отвела его в сторону и сказала, что она — девственница, посвятившая себя Богу. И когда над головой сверкнула молния, осветив высокие витражные окна, она сняла с третьего пальца левой руки тонкое золотое кольцо, показала ему выгравированные на нем буквы IHS и благоговейно прошептала, что носит это кольцо в память о своём обручении с небесным супругом. Карелла не знал, что такое девственница.
Только когда ему исполнилось шестнадцать или семнадцать лет, и он знал, кто такие девственницы, а кто уже нет, он снова начал интересоваться инициалами IHS.
Это было уже после того, как он перестал ходить в церковь и редко интересовался святыми вопросами, но ему постоянно мерещились буквы над головой Христа, когда он проходил мимо любого магазина, торгующего религиозными предметами. Тогда он ненавидел тайны так же сильно, как и сейчас, поэтому отправился в библиотеку и начал копать. Он обнаружил, что nomina sacra (
Господи, он разгадал код!
Теперь, почти тридцать лет спустя, он нашёл инициалы IHS, выгравированные на внутренней стороне золотого обручального кольца, которое носила убитая девушка, снова вспомнил сестру Хелен и инициалы на её кольце и без сомнений понял, что девушка, лежавшая возле скамейки в Гровер-парке, была монахиней.
В настольном экземпляре «Официального католического справочника городской архиепархии» Кареллы значилось шестьсот тридцать семь монахинь, проживающих в тридцати пяти монастырях и резиденциях. По всему штату было ещё сорок четыре монастыря, и Карелла предпочёл не считать количество сестёр, живущих в них, спасибо большое.
Он позвонил по номеру архиепархии и поговорил со священником, который выслушал его вопрос и сказал, что не может знать, заявлял ли какой-либо из монастырей о пропаже монахини. Он предложил Карелле попробовать позвонить в каждый монастырь по отдельности, но... «Я уверен, что вы знаете, детектив... а может, нет.»
«О чём, святой отец?»
«Ну... в наше время не все монахини живут в монастырях. Многие из них живут недалеко от места работы. Они либо снимают квартиру или небольшой дом с другой монахиней или монахинями, либо живут одни.»
«Есть ли список?» — спросил Карелла.
«Простите?»
«Других мест жительства.»
«Боюсь, что нет. Сёстры идут туда, где они нужны, и куда их отправляют. Их материнские дома всегда знают, где они находятся, но с другой стороны... если вы не знаете, кто монахиня, вы также не узнаете её материнский дом, не так ли?»
«Которые из них носят кольца?» — спросил Карелла.
«О каких кольцах речь?»
«Обручальные кольца с инициалами IHS, символизирующими...»
«О. Нет. Извините. Я не знаю».
Что ж, Карелла мог бы потратить следующие полторы недели на то, чтобы сосредоточиться на лицах, которые носили обручальные кольца с выгравированными инициалами IHS внутри, или он мог бы потратить следующие полтора месяца на обзвон всех монастырей в справочнике, ни в одном из которых не были указаны телефонные номера, как он заметил, — ещё один плюс, но был более простой способ.
Беспроигрышный американский способ.
Он обратился непосредственно к представителям СМИ.
«Предположим, вы садитесь в автобус, а водитель — Дастин Хоффман (
«Угу», — сказал Карелла.
«Именно так я себя чувствовал, когда увидел полицейский фоторобот Мэри на первой странице газеты. Я подумал: «Это не Мэри, это не может быть Мэри.» Точно так же, как я подумал бы: «Это не Дастин Хоффман, это просто водитель автобуса.» Неужели это Мэри?»
«Вот и расскажите нам», — сказал Карелла.
«Я имею в виду, что видел её только вчера, и всё такое.»
Они сидели в седане «Шевроле», на котором Карелла и Браун ездили всякий раз, когда их любимая машина попадала в сервис, как это было сегодня. Барышню звали Хелен Дэниелс, и она сидела на заднем сиденье и курила. Она была медсестрой, но курила. По телефону она сказала им, что женщина на первой полосе утреннего таблоида — сестра Мэри Винсент. Уже ближе к полудню в душную субботу, двадцать седьмого числа, её везли в морг.
«Когда вчера?» — спросил Браун.
«В больнице.»
Это дало ответ, где вчера, но не когда. Они ждали.
«Мы работали в одну смену. С семи утра до трёх пополудни.»
«Она была медсестрой?»
«ЛПМ. Больница Святой Маргариты — одна из больниц, управляемых орденом. Она работала со смертельно больными. В основном с раковыми больными.»
«Что такое ЛПМ?» — спросил Браун.
«Лицензированная практическая медсестра. Но она была лучше, чем любая другая медсестра, которую я знаю, поверьте мне.»
«Это был последний раз, когда вы её видели? Вчера в три часа? Когда смена...»
«Да. Ну, не три. Мы пошли вместе выпить кофе после окончания смены.»
«И что дальше?»
«Я пошла в метро.»
«А куда она делась?»
«Я не знаю.»
«Она не сказала, куда направляется?»
«Я догадалась, что она собирается домой. Было уже четыре, четыре тридцать.»
«Как давно вы её знаете?» — спросил Карелла.
«Шесть месяцев, с сентября. Тогда она начала работать в больнице Святой Маргариты.»
«Как она там устроилась?»
«Отлично.»
«Хорошо работала?»
«О, да.»
«Вы вообще ладите с другими монахинями?»
«Да.»
«Медсёстрами?»
«Да, конечно.»
«Докторами?»
«Да.»
«Пока вы пили кофе...», — сказал Браун. «Кстати, где это было?»
«Через дорогу от больницы.»
«Кто-нибудь следил за ней?»
«Нет, я не могу вспомнить никого.
«Уделял ей необычное внимание?»
«Я действительно не думаю, что это так.»
«Вы вместе ушли из кафетерия?»
«Да.»
«Когда вы расстались, она шла пешком, поймала такси или ещё как?»
«Она шла пешком.»
«В каком направлении?»
«Она свернула за угол и направилась в другой конец города.»
«В сторону парка?»
«Да. В сторону парка.»
Хелен Дэниелс была медсестрой и поэтому не испытывала никакой брезгливости, находясь в морге. Это была не та больница, в которой она работала, но, тем не менее, знакомая территория. Она последовала за детективами в палату из нержавеющей стали со столами для препарирования и ящиками из нержавеющей стали, посмотрела, как дежурный выкатил ящик с неопознанным трупом, взглянула на лицо, сказала: «Да, это Мэри Винсент», — и вышла на улицу, где её стошнило.
Первое, что вы должны были понять об этом городе, — он большой.
Трудно было объяснить человеку, приехавшему из захолустья штата Индиана, что можно взять весь его город и уместить его в одном крошечном уголке самого маленького из пяти отдельных районов города, и при этом останется место для шумных муниципалитетов штатов Вайоминг и Южная Дакота.
Этот город также был опасен. Это было следующее, что вы должны бы знать о нём. Не обращайте внимания на обнадёживающие бюллетени из мэрии.
Попросите мэра прогуляться без сопровождения в два часа ночи по любому из бесплодных лунных пейзажей города, а на следующее утро возьмите у него интервью на больничной койке и спросите о снижении уровня преступности и улучшении полицейского патрулирования. Или просто смотрите первые десять минут одиннадцатичасовых новостей каждый вечер, и вы в мгновение ока узнаете, что именно жители этого города способны сделать с другими людьми в этом городе. Именно в одиннадцатичасовых новостях вчерашнего вечера история о неопознанной мёртвой монахине впервые была показана населению, привыкшему к новостям о мертвецах, найденных в мусорных контейнерах или заброшенных свалках.
Плохие вещи случались в этом городе каждый час дня и ночи, и происходили они по всему городу.
Так что если вы приехали сюда с мыслью: «Ну и ну, сейчас в таунхаусе произойдёт небольшое убийство, и какая-нибудь синеволосая леди раскроет его в свободное время, когда не будет ухаживать за своим розовым садом», то вы приехали не в тот город и не в то время года. В этом городе нужно было быть внимательным. В этом городе всё происходило постоянно, повсюду, и не нужно было быть детективом, чтобы учуять зло на ветру.
Вчера вечером она вернулась домой с работы и обнаружила, что её квартира «ограблена», как она выразилась, позвонив в полицию. Двое приехавших полицейских в форме сообщили ей, что правильнее говорить «обворована», как будто это имело хоть какое-то значение, а затем задали ей кучу дурацких вопросов о «доступности» и «уязвимости», что, в общем-то, означало: у кого есть ключ от входной двери и какое окно выходит на пожарную лестницу? И вот теперь, день спустя, два детектива в штатском задавали те же самые глупые вопросы. Её лучшая подруга Сильвия, чью квартиру взломали в прошлом году примерно в это же время, говорила ей, что в этом городе не было ни одного случая, когда бы копы поймали того, кто это сделал, или вернули украденные вещи, — всё это пустая трата времени и денег налогоплательщиков. Но вот они приехали без двадцати минут час на следующий день после ограбления, когда ей нужно было выполнить сотню субботних поручений.
«Извините за беспокойство», — сказал лысый. Она была уверена, что он представился как Мейер Мейер, но ведь это не может быть именем человека, не так ли? Он был высоким, крепким мужчиной в бледно-голубых брюках и лёгкой спортивной куртке, воротник рубашки расстёгнут и выпирает за воротник куртки, как носили подростки в Америке в сороковых годах и как носят русские гангстеры сегодня, судя по фотографиям в журнале «Лайф» (
«Во сколько вы вчера вернулись с работы?» — спросил блондин. Он был очень хорош собой, если, конечно, можно было назвать его внешность яблочным пирогом и шоколадным молоком, как на Среднем Западе. Он был на дюйм или около того выше своего партнёра, им было по тридцать с небольшим, как она полагала, что делало их обоих слишком молодыми для неё, но не то, чтобы её это интересовало. Энни Кирнес было сорок два года, почти ровно, поскольку день её рождения пришёлся на прошлый вторник, восемнадцатое августа, лев по гороскопу, чем она гордилась, упоминая об этом на быстрых свиданиях. Энни часто ходила на быстрые свидания. Ей было интересно, женат ли кто-нибудь из этих двух скучных джентльменов, хотя работа в полиции казалась ей чрезвычайно опасным занятием.
«Чаще всего я возвращаюсь домой чуть раньше шести», — говорит она.
«А вчера вечером?»
«Точно также.»
Они что, думали, она им говорила, что почти всегда приходит домой чуть раньше шести, потому что вчера она пришла домой в семь? Что это за менталитет? Или это просто копы сосредоточились на предположении, будто она сама ограбила свою квартиру, и взломала дверь, чёрт возьми. Она работала в компании «R&R Ribbons», где производили блестящие маленькие красные, синие, зелёные и золотые бантики, которые отклеивали и приклеивали к разным подаркам.
Август был самым напряжённым временем в году для «R&R», что означало «Розен и Райли». В августе поступали все рождественские заказы. В октябре они отправлялись. Что ей действительно было нужно, так это чёртов грабитель, вломившийся вчера в её квартиру.
«Как выглядело это место?» — спросил Мейер.
«Простите, но вы сказали «Мейер Мейер»?» — спросила Энни.
«Да, мэм, всё верно», — сказал Мейер.
«Это необычно», — сказала она.
«Да, это так», — согласился он. Приятная мягкая манера, как у стоматолога, который лечит в основном детей. Она снова подумала, не женат ли он. Жаль, что он не дантист. Привести полицейского домой к матери — вот это была бы сцена. Блондинка рассматривала висевшую на стене фотографию в рамке, на которой мистер Розен и его жена в норковой шубе прикрепляли огромный бант к гигантскому пакету возле самого большого универмага города семь рождественских дней назад, когда шёл сильный снег. На прошлое Рождество снега не было вообще. Да и всю зиму, если уж на то пошло. Люди были благодарны, что зима выдалась мягкой. Как же нам повезло, говорили люди повсюду. А сейчас было так жарко, что можно было расплавиться в трусиках, и все стояли на улицах на корточках, молясь на шальной ветерок, — вот и всё, подумала она.
«Это мистер Розен», — сказала она ему в порядке флирта. «Он один из моих боссов.»
«Мило», — сказал он.
Типичное замечание большого тупого копа.
Мило.
Его звали Берт Клинг. Имя, соответствующее его очевидному интеллекту.
«Как выглядела квартира, когда вы вошли?» — спросил Мейер.
«Как всегда», — сказала она.
Если вам так интересно, как выглядит квартира, подумала она, почему вы не пришли вчера вечером, чтобы увидеть её сразу после ограбления? Неудивительно, что вы никогда никого не ловите, подумала она.
«Был ли там беспорядок или что-то ещё?» — спросил Клинг.
«Нет. Чистенько, и аккуратненько» — сказала Энни.
«Когда вы поняли, что здесь кто-то был?»
«Когда я нашла пакет с печеньем.»
«На кровати?» — спросил Мейер.
Читает мысли, подумала она. Или два вчерашних копа представили отчёт о том, что она им рассказала? «На подушке, да. Печенье с шоколадной крошкой.»
Печенье всё ещё раздражало её. Этот чёртов наглец вломился в дом, украл все её украшения и жакет из красной лисы, который обошёлся ей в две тысячи долларов по оптовой цене, а потом имел наглость оставить на её подушке коробку шоколадного печенья? Это всё равно что плюнуть ей в глаза, не так ли? Неужели он ожидал, что она съест это чёртово печенье? Кто знает, что было в этом печенье, какой яд он в него подмешал, чёртов псих?
«Мы просто хотим убедиться, что это один и тот же человек», — сказал Мейер. «О нём пишут в газетах и показывают по телевизору, он может вдохновить подражателей.»
«Они дали вам список?» — спросила Энни.
«Офицеры, которые отреагировали? Да, они сообщили. Спасибо. Мы сейчас работаем над этим.»
«Они называют его «Печенюшкой»», — сказал Клинг.
«Мило», — сказала она и скорчила рожицу.
«Если вы когда-нибудь поймаете его, я дам ему печенье.» Она заколебалась на мгновение, а потом спросила: «А вы поймаете его?»
«Мы постараемся», — сказал Мейер.
«Да, но сможете ли вы?»
«Мы разошлём список по ломбардам по всему городу, может, нам позвонят, кто знает?» — спросил Клинг у воздуха.
«Кроме того», — сказал Мейер, — «каждый день недели мы производим множество арестов, не связанных с делом. Кто знает, может, кто-то из тех, кого мы задержали, расскажет о нём что-нибудь?»
«Что вы имеете в виду?»
«Воры разговаривают друг с другом, они узнают вещи, которые иногда используют, чтобы торговаться с нами.»
«Например?»
«Например, этот парень, который оставляет печенье на подушке, упоминал, что был в квартире на Саут-Твентис два дня назад, и всё в таком духе», — говорит Клинг.
«Вам действительно кто-то это сказал?»
«Нет, я просто привожу пример.»
«То есть вы хотите сказать, что всё дело в удаче.»
«Нет, вовсе нет», — сказал Клинг.
«Вовсе нет», — сказал Мейер.
«Должно быть, здесь есть эхо», — сказала Энни. «Тогда что это, если не удача? Вы рассылаете список по ломбардам и надеетесь, что какой-нибудь ломбард заметит моё кольцо с сапфиром и позвонит вам. Или арестовываете какого-нибудь насильника или ещё кого-нибудь, грабителя банков, и надеетесь, что он сдаст своего лучшего друга, который, как оказалось, является «Печенькой»...»
«Печенюшкой.»
«Мило», — повторила она и снова скорчила гримасу. «Что это, если не удача?»
«Ну, тут не обойдётся без доли везения», — согласился Мейер. Хороший дантист.
«Но мы также будем проводить много следственных действий», — сказал Клинг.
«Например?»
«Ну, на объяснения уйдёт весь день.»
Не сомневаюсь, — подумала она.
«Для меня это выглядит так», — сказала она, — «что я могу поцеловать свои вещи на прощание, верно?»
«Мы можем вас удивить», — сказал Клинг и улыбнулся.
«Вместо этого удивите мистера «Печеньку»», — сказала она.
Сообщение от женщины по имени Аннет Райан лежало на столе Кареллы, когда они вернулись в отдел. В нём говорилось, что она может опознать мёртвую монахиню, чью фотографию она видела по телевизору сегодня утром, и просила позвонить ей. Когда он дозвонился до неё в два часа дня, то узнал, что Аннет Райан — это сестра Аннет Райан, которая рассказала ему, что была духовным наставником Мэри Винсент с тех пор, как та приехала в этот город из материнского дома ордена в Сан-Диего. Карелла спросил, может ли он приехать к ней, и она дала ему адрес своего монастыря в Риверхеде. Он положил трубку на место и повернулся к Брауну, устроившемуся за своим столом.
«Не устраивайся слишком удобно», — посоветовал он.
«Хонду», за рулём которой сидел Сонни Коул, ему одолжила девятнадцатилетняя девушка, с которой он познакомился три месяца назад. Последний месяц он встречался с ней время от времени, ходил в кино и разным заведениям, в общем, занимался всякой ерундой.
Она охотно клеилась к нему, когда мамы не было дома, но боялась делать серьёзные попытки, опасаясь забеременеть. С проститутками было гораздо проще, не нужно было проходить через всю эту ерунду с ухаживаниями и ограничениями. Сонни терпеть не мог ограничений.
«Зачем тебе нужно следить за этим человеком?» — спросила его Корал. Её мама-южанка назвала её Корали, но она сократила это имя до Корал, как только ей исполнилось пятнадцать и она узнала, что к чему. Корал была второкурсницей Университета Рэмси, училась на телеведущую. Чистая, как первый зуб ребёнка. Делай всё чисто, чувак, потому что ты первый, кого будут искать. Чистое дело, без партнёров, вошёл, вышел, приятно было познакомиться.
«Он должен мне деньги», — сказал Сонни. «Он знает, что я за ним охочусь, и уедет из города.»
«Значит, тебе нужно ехать за ним на моей машине.»
«Вообще-то, на любой машине. Хотя было бы неплохо, если бы ты одолжила мне свою.»
«Почему тебе просто не подойти к нему и не попросить деньги?» — спросила Корал.
«Так не бывает, дорогая», — сказал он.
«Почему он должен тебе эти деньги?»
Сонни сочинил целую историю из воздуха, рассказал ей, что этот человек был офицером полиции, женатым на его кузине...
«Твоя кузина замужем за полицейским?» — сказала Корал.
«Была. Они расстались три месяца назад.»
«Ну и ну», — сказала Корал.
Сонни объяснил ей, что его кузен попал в больницу, где ему требовалась дорогостоящая операция, и Сонни пошёл в свой банк и снял практически все свои сбережения, чтобы одолжить ему, потому что тот спас ему жизнь там, в пустыне, во время перестрелки в Персидском заливе. А теперь девушка, кузина Сонни, выздоровела, и Сонни попросил его вернуть деньги, потому что у него были большие перспективы в бизнесе, но муж с тех пор разошёлся с ней, и Сонни теперь пытается выяснить, куда он переехал, потому что в последний раз, когда он приходил в их квартиру, хозяйка сказала ему, что они оба уехали Бог знает куда, поэтому он и следил за ним. Ведь его кузине сделали операцию на почке, стоившую двадцать тысяч долларов, заработанных Сонни непосильным трудом, и он также поддержал её мужа, которого Сонни до сих пор считал одним из своих самых близких друзей на Земле. Но всё это было лишь раздуванием дыма из-под юбки Корал. Однако благодаря этому он заполучил одолженную машину.
Всё это, конечно, была полная чушь.
Сонни был хорошим водителем. Он не отрывался от синего седана «Шевроле», но в то же время держался на приличном расстоянии позади. В ближайшие несколько дней он узнает о местонахождении и перемещениях Кареллы. Найдёт место, где сможет затаиться и подстеречь его. Он должен был поймать его в одиночку. Ударить его сзади. Прощай, заклятый враг, что в словаре означает «человек, который безжалостно мстит или уничтожает». Он проверил это слово в тот момент, когда адвокат внёс залог и вывел его на свободу.
А пока нужно было быть осторожным. Медленно и спокойно. Это были полицейские, за которыми он следил, так что, надо полагать, они знали всё о хвостах. Он заметил, что это снова пара «Oreo» (
Монастырь ордена сестёр Христова милосердия располагался на усаженной деревьями улице в районе Риверхед, который вполне мог сойти за небольшую деревню в Новой Англии. В этот жаркий августовский день бабочки порхали над цветами на дорожке, ведущей к арочной деревянной двери скромного каменного здания, где жили сестра Аннет Райан и ещё одиннадцать монахинь. С одной стороны монастыря находилось кладбище, а с другой — небольшое каменное здание. Монахиня в рясе была редкостью в наши дни, но сестре, которая ответила на их звонок, было по меньшей мере семьдесят лет, и она была одета в простую чёрно-белую рясу ордена, деревянное распятие висело на её шее, тонкое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки. Она провела их по тихому неукрашенному коридору и осторожно постучала в арочную дверь в его конце.
«Да, входите, пожалуйста», — сказал женский голос.
«Сестра Аннет Райан...»
«Пожалуйста, зовите меня Аннет», — сразу же сказала она. Это была высокая стройная женщина лет пятидесяти, как предположил Карелла, одетая в брюки на заказ, бледно-голубой хлопковый свитер и прогулочные туфли на низком каблуке. У неё были высокие скулы и широкий рот, седеющие рыжие волосы подстрижены, а глаза соответствовали лужайке, сверкающей в монастыре за арочными окнами её кабинета. Она представила открывшую дверь монахиню как сестру Берил, возможно, в знак уважения к её возрасту, а затем предложила детективам чай.
«Да, пожалуйста», — сказал Браун.
«Пожалуйста», — сказал Карелла.
«Как вам приготовить?» — спросила сестра Берил. «Молоко? Лимон? Сахар?»
«Мне только с молоком», — сказал Браун.
«Лимон, пожалуйста», — сказал Карелла.
Сестра Берил милостиво улыбнулась и поспешила прочь. Карелле казалось, что монахини в одежде всегда двигаются быстро, как заводные игрушки. Возможно, потому, что их средства передвижения были скрыты длинной объёмной юбкой. Дверь с шелестом закрылась за ней. В обложенном книгами кабинете снова стало тихо. Снаружи до Кареллы донёсся звук поливальной машины, неустанно поливающей лужайку.
«Не очень хорошие новости», — сказала Аннет и в недоумении покачала головой.
«Нехорошие», — согласился он.
«Выяснили уже что-нибудь?»
«Ничего.»
«Чем я могу помочь?»
«Ну, мы знаем, где она работала...», — сказал Карелла.
«Недавно, знаете ли.»
Браун уже просматривал свой блокнот.
«Шесть месяцев. Узнали от медсестры по имени Хелен Дэниелс.»
«Да, всё верно. Больница Святой Маргариты — одна из трёх больниц, которыми управляют сёстры. Наш орден был основан специально для ухода за больными, понимаете, особенно за обедневшими. Это было, конечно, очень давно. В 1837 году, в Париже. С годами харизма несколько изменилась...»
Харизма, — удивился Карелла, но спрашивать не стал.
«...чтобы включить обучение инвалидов. Например, у нас есть школа для глухих по соседству и школа для слепых в Калмс-Пойнт.»
Карелла задумался, стоит ли ему упомянуть, что его жена глухая и что он не считает её инвалидом. Он пропустил этот момент мимо ушей.
«Мэри работала со смертельно больными пациентами. Она была великолепна в общении с больными.»
«Мы понимаем», — сказал Карелла.
«Молитвенная монахиня», — сказала Аннет. «И уникальная личность. Ей было всего двадцать семь лет, но она была такой зрелой, такой сострадательной.»
Она на мгновение отвернулась, возможно, чтобы скрыть слёзы, и невидящим взглядом уставилась на открытое окно, за которым продолжала работать поливальная машина. В дверь постучали. Вошла сестра Берил с подносом, который она поставила на низкий столик.
«Ну вот и всё», — сказала она, прозвучав удивительно бодро для женщины её возраста. «Наслаждайтесь.»
«Спасибо, сестра Берил.»
Старая монахиня кивнула, осмотрела стол так, словно не только приготовила чай, но и изготовила поднос, на котором тот стоял. Довольная увиденным, она снова кивнула и поспешила выйти из комнаты, юбка её черной рясы шелестела по каменному полу.
«Где Мэри работала раньше?» — спросил Карелла. «Вы сказали, что работа была недавней...»
«Да, она только приехала сюда из Сан-Диего. Там находится наш материнский дом. Вообще-то, совсем рядом с Сан-Диего. Городок под названием Сан-Луис-Элизарио (
«Значит, вы знаете её только с тех пор, как она приехала на восток», — сказал Браун.
«Да. Мы познакомились в марте. Наша главная начальница позвонил мне из Сан-Диего и попросил, чтобы я помогла Мэри устроиться здесь.»
«Ваша главная начальница?..»
«Та, которую мы привыкли называть матерью-настоятельницей. Времена изменились, знаете ли, ох как изменились. Ну, Второй Ватикан», — сказала она и закатила глаза, словно одно лишь упоминание этих слов могло вызвать в их памяти масштабную реформу, охватившую церковь в шестидесятые годы (
«Мэри Винсент жила здесь?»
«Вы имеете в виду здесь, в монастыре? Нет, нет. Нас здесь всего двенадцать человек.»
«Тогда, где же она жила?» — спросил Браун.
«Она снимала небольшую квартиру рядом с больницей.»
«Разве монахиням можно это делать?»
Аннет подавила улыбку.
«Сегодня всё по-другому», — говорит она. «Сегодня внимание уделяется не столько группе, сколько отдельной личности.»
«Вы можете дать нам этот адрес?» — спросил он.
«Конечно», — ответила она.
«А также имя и телефон главной начальницы в Сан-Диего.»
«Да, конечно», — сказала Аннет.
«Когда вы говорите, что были духовным наставником Марии», — спросил Браун, — «что вы имеете в виду?»
«Её советником, её проводником, её другом. Каждому человеку нужно иногда с кем-то поговорить. У религиозных женщин тоже бывают проблемы, знаете ли. Мы ведь тоже люди.»
Религиозные женщины, — задался вопросом Карелла, но спрашивать не стал.
«Когда вы в последний раз разговаривали?» — спросил он.
«Позавчера.»
«В прошлый четверг?» — удивлённо спросил Браун.
«Да.»
Оба детектива подумали, что она приходила к своему духовному наставнику за день до убийства. Оба детектива задавались вопросом, почему.
Браун начал опрос.
«У неё были проблемы?» — спросил он.
«Нет, нет. Ей просто захотелось поговорить. Мы виделись раз в несколько недель. Либо она приезжала сюда, в монастырь, на ужин, либо я встречала её в городе.»
«Так что это не был необычный визит.»
«Вовсе нет.»
«У неё не было ничего конкретного на уме.»
«Ничего.»
«Никаких духовных проблем.»
«Ни одной, о которых бы она упоминала.»
«Казалось ли, что её что-то беспокоит?»
«Она выглядела как обычно.»
«Упоминались ли какие-нибудь звонки с угрозами?..»
«Нет.»
«Или письма?»
«Нет.»
«Что кто-нибудь скрывался в здании, где она жила?»
«Нет.»
«Кто-нибудь был недоволен тем, как она ухаживает за больными?»
«Нет.»
«Возможно, родственник или друг того, кого она лечила.»
«Ничего подобного.»
«Любой человек с незначительными претензиями...»
«Она ни о ком таком не говорила.»
«...или мелким раздражением?»
«Никого.»
«Есть идеи, что она делала вчера в Гровер-Парке?»
«Нет.»
«Она не упоминала, что может пойти в парк?»
«Нет.»
«Это было для неё обычным делом?»
«Я не знаю.»
«Идти через весь город в парк? Посидеть там на скамейке?»
«Не могу представить, чтобы она так поступила.»
«Она ведь не сказала, что пришла туда молиться или что-то в этом роде?» — спросил Браун. «Или медитировать? Что-нибудь в этом роде?»
«Нет, она молилась дома по утрам. От получаса до сорока пяти минут, прежде чем отправиться в больницу. И раз или два в неделю она ходила на мессу.»
«Где же это?»
«Церковь?»
«Да.»
«Называется «Богоматерь цветов». Я дам вам адрес, если хотите. И имя приходского священника.»
«Пожалуйста», — сказал Карелла.
Аннет величественно поднялась и пронеслась по комнате, как будто на ней всё ещё была мантия. Она открыла ящик на длинном столе приходской обители и достала из него записную книжку в кожаном переплёте. Через плечо, листая книжку, она сказала: «Пожалуйста, найдите того, кто это сделал, хорошо?»
Это прозвучало почти как молитва.
Было пять минут третьего, когда они вернулись в кабинет детективов и позвонили в материнский дом в Сан-Луис-Элизарио. Женщина, с которой они разговаривали, представилась сестрой Фрэнсис Келлехер, помощницей главной настоятельницы. Она была потрясена и огорчена, узнав о смерти Марии Винсент, и извинилась за отсутствие сестры Кармелиты, которая в данный момент находилась в Риме.
«Она вернётся через три дня, если вы захотите попробовать ещё раз», — сказала она. Карелла отметил дату в своём календаре: 25 августа. «В общем так.»
Он сказал: «Мы пытаемся найти ближайших родственников, которых можно известить. У вас есть какая-нибудь информация о её семье?»
«Уверена, что есть», — сказала сестра Фрэнсис. «Позвольте мне перевести вас в офис записей.»
Монахиня в регистратуре бодро ответила на звонок: «Луиза Трахт, доброе утро», — и тут же сказала: «Ой, уже десять пополудни.»
«Добрый день», — сказал Карелла, назвал себя и сообщил ей ту же информацию, что сестре Фрэнсис. Снова последовала шокированная реакция, хотя сестра Луиза призналась, что не так уж хорошо знала Мэри. «Позвольте мне проверить её дело», — сказала она и отошла от телефона, возможно, на две или три минуты. Когда она вернулась, то сказала: «Оба её родителя умерли, но у меня есть адрес и телефон брата в Филадельфии, может вам это нужно?»
«Пожалуйста», — сказал Карелла.
Винсент Кокран спал, когда Карелла позвонил к нему в субботу в три сорок пять пополудни. Он сразу же рассказал Карелле, что является стендап-комиком и что не ложится спать до семи-восьми утра... «Так в чём же дело?» — спросил он.
В голосе мужчины звучали раздражение и недовольство. Возможно, это был не самый подходящий момент, чтобы рассказать ему об убийстве сестры. Карелла глубоко вздохнул.
«Мистер Кокран», — сказал он, — «мне неприятно сообщать вам такие новости, но...»
«Что-то случилось с Анной?» — сразу же спросил Кокран.
Карелла не знал, кто такая Анна.
«Нет, это про вашу сестру», — сказал он и продолжил. «Её убили прошлой ночью в Гровер-парке.» На другом конце линии — тишина.
«Мы смогли установить личность только сегодня утром.» Молчание затянулось. «Мы узнали ваше имя и номер телефона из её приходского дома в Сан-Диего. Мне жаль сообщать вам такие новости.»
Тишина.
«Я говорю с её братом, сэр?»
«Когда-то давно так было», — сказал Кокран.
«Сэр?»
«Когда она ещё была Кейт Кокран, да. Я ведь был её братом до того, как она стала сестрой Мэри Винсент.»
«Сэр?»
«До того, как она стала монахиней.»
На линии снова повисло молчание.
«Мистер Кокран», — сказал Карелла, — «останки вашей сестры сейчас находятся в морге Буэна-Виста, в Айзоле. Если вы хотите организовать похороны...»
«С чего бы это?» — сказал Кокран. «Последний раз я разговаривал с ней четыре года назад. Почему я должен хотеть увидеть её сейчас?»
«Ну, сэр...»
«Скажите её любимой церкви, чтобы она похоронила её», — сказал он. «Может быть, так она быстрее попадет в рай.» На линии раздался щелчок. Карелла посмотрел на телефонную трубку.
«Он приедет?» — спросил Браун.
«Не думаю», — ответил Карелла.
У Карла Блэйни были фиалковые глаза — пожалуй, слишком экзотические для медицинского эксперта, но, тем не менее, они были не голубыми и не серыми, а такими же фиалковыми, какими должны были быть глаза Элизабет Тейлор (
Довольно грустные глаза, как будто они видели слишком много внутренних органов при слишком многих степенях травмы.
Он встретил Кареллу в морге в субботу без десяти пять, и у него хватило ума не упоминать, что тот опоздал почти на три часа, а их встреча была назначена на два. Карелла тут же объяснил, что ему пришлось добираться до Риверхеда в девяностоградусную жару (
Он сказал Карелле, что здесь, в морге, никто никуда не спешит, к тому же он только что закончил вскрытие женщины, поступившей в морг как неопознанная неизвестная, которую тут же окрестили Джейн Нун, а затем Джейн Нет, после того как кто-то из работников морга обнаружил, что её до сих пор не опознали, но теперь ситуация исправлена, как сообщил ему Карелла.
Даже во время первичного осмотра Блэйни выявил обширные кровоподтёки, характерные для ручного удушения. Синевато-чёрные кровоподтёки на кончиках пальцев, овальной формы, несколько бледные и расплывчатые. Следы от ногтей в форме полумесяца. Но затем он приподнял тело за плечи, выпотрошил и удалил мозг, позволив крови стечь из основания черепа. Когда поток крови из груди также прекратился, Блэйни начал обследование неповреждённых органов шеи. Он сделал свой первый надрез чуть ниже подбородка, что позволило ему ясно и беспрепятственно осмотреть их без необходимости прикасаться к органам перед вскрытием.
«При ручном удушении», — объяснил он, — «часто случаются переломы гортани. Я искал рога, потому что это особенно слабые части щитовидного хряща, и поэтому...»
«Рога?»
«Концы подъязычной кости. Иногда мы находим переломы подъязычной кости у стариков, которые пережили роковое падение или случайный удар по шее. Но обычно переломы костей и хрящей, которые мы наблюдаем, вызваны удушением. Это не значит, что к нам не поступают старики, которых задушили. Или даже задушили и изнасиловали. Сколько лет было вашей монахине?»
«Двадцать семь.»
«Ясно. Конечно, переломы могут произойти и во время вскрытия, но тогда мы не находим очагового кровотечения. Однако небольшое кровоизлияние в ткани, прилегающие к перелому гортани, указывает на то, что оно произошло, когда жертва была ещё жива. Мы нашли кровь. Она была задушена, Стив, без сомнения.»
«Её также изнасиловали?»
«Если жертва удушения — женщина, мы регулярно проверяем гениталии. Это включает в себя поиск спермы во влагалищном своде и определение кислотной фосфатазы в вагинальных смывах. Она не была изнасилована, Стив.»
«Я сообщу в отдел убийств.»
«Между прочим...»
Карелла посмотрел на него.
«Ты уверен, что она монахиня?»
«Почему?» — спросил Карелла. «Что ещё ты нашёл?»
«Грудные имплантаты.» — сказал Блэйни.
«Значит, она не монахиня», — сказала мать Кареллы.
«Не будь таким старомодным», — сказала его сестра.
«При чём тут старомодность? Монахиня не делает себе грудные имплантаты, Анджела. Вот и всё.»
Карелла ожидал, что она скрестит пальцы и поплюёт на них, как она делала, когда он был ребёнком. Проблема с языком жестов, подумал он, в том, что пальцы не умеют шептать. Вчера вечером после ужина он рассказал Тедди об открытии Блэйни, не подозревая, что близнецы, предположительно играющие в «Монополию» в другом конце комнаты, на полу под имитацией лампы Тиффани, подслушивают, и каждый из них по-своему, по-детски, очарован обсуждаемой темой.
По словам Блэйни, до 1992 года существовало три типа наполнителей для имплантатов: силиконовый гель, физраствор или комбинация обоих, где физраствор содержался в одном отсеке оболочки из эластомера, а силиконовый гель — в другом. Когда выяснилось, что гель может проступать сквозь оболочку и мигрировать в другие части тела, потенциально вызывая рак, имплантаты из силиконового геля были запрещены.
Имплантаты сестры Мэри Винсент были солевыми.
Это не обязательно означало, что они были установлены после 1992 года: солевые имплантаты были на рынке более десяти лет до запрета на силиконовый гель. Но веской причиной подозревать, что имплантаты были установлены недавно, был тот факт, что оболочка ещё не превратилась из прозрачной в мутную. Очевидно, когда оболочка находилась на месте в течение какого—либо времени, окисляющие соединения организма атаковали её, вызывая обесцвечивание. У Мэри этого ещё не произошло.
Также, учитывая тот факт, что Мэри было всего двадцать семь лет, учитывая долговечность запрета на использование силиконового геля, а также тот факт, что оболочка была по-прежнему прозрачной, Блэйни был готов предположить, что имплантатам не могло быть больше трёх или четырёх лет.
Всё это близнецы-подростки подслушали и были вынуждены повторить бабушке, как только все они собрались на лужайке заднего двора для большого барбекю на свежем воздухе. Судя по предыдущим воскресным застольям в доме матери на протяжении всего детства и после него, он вернётся домой не раньше восьми вечера, а к этому времени «Шестьдесят минут» (
Неосмотрительность относительно близнецов усугубилась присутствием на барбекю нового парня Анджелы, помощника окружного прокурора по имени Генри Лоуэлл, который недавно позволил человеку, убившему отца Кареллы, выйти из зала суда безнаказанным. Теперь ему хватило наглости сказать: «Это конфиденциальная информация, не так ли, Стив?», на что Карелла ответил: «Только если её раскрыл я, Генри», на что этот засранец ответил: «А кто ещё был посвящён в это?», на что Карелла ответил: «Марк и Эйприл. Им двенадцать.»
«Ох, оставьте это.» — сказала Анджела.
Мужчины стояли у барбекю, Карелла переворачивал стейки, а Лоуэлл выкладывал на решётку куриные грудки для тех, кто предпочитал белое мясо.
Тедди как раз выходила из дома, неся миску с макаронами, которые грелись на большой плите в кухне. Дверь захлопнулась за ней, и звук, пронизанный солнечным светом, запечатлел её в золотом свете. В зависимости от степени политкорректности, которую вы хотите принять, Тедди Карелла была либо глухонемой, либо женщиной с нарушениями слуха и речи, либо человеком с нарушениями слуха и голоса. Или же она была просто женой Кареллы и самой красивой женщиной в мире. Темноволосая и темноглазая, она двигалась с элегантностью и грацией, неся дымящуюся чашу к деревянному столу для пикника и ставя её на пол. Карелла наблюдал за ней. Он любил наблюдать за ней. Она поймала его. Она дерзко повела бедрами. Он улыбнулся. На столе появился вкусный красный соус его матери, который сразу же привлёк пчёл.
Тедди оторвала от рулона полиэтиленовую плёнку, отогнала пчёл и накрыла миску с паром.
«Анжела, салат!» — позвала его мама. «Хлеб!»
«Сейчас, мама!»
Анжела ввалилась в дом, за ней следовали её трёхлетние близнецы.
Бах, бах и ещё раз бах, и дверь захлопнулась. В семье были близнецы. Сегодня здесь было две пары близнецов — сестры и Кареллы.
А также семилетняя дочь Анжелы, Тесс.
«Эйприл! Марк! Ужин! Синди! Минди! Все! Генри! Пойдём!»
«Тесс! Ужин!» — позвала его мама, хотя это был не совсем ужин в два часа дня, да и не обед тоже, а просто воскресная встреча в итальянском стиле «ешь, пока не лопнешь».
Он помнил, как в детстве они с сестрой прятались под обеденным столом. А теперь её бывший муж — чёртов наркоман, а её парень отпустил убийцу их отца. Ну что ж, так летит время.
Мать, так сказать, всё ещё держала его на груди.
Трепалась без умолку о том, что женщина в парке не может быть монахиней, потому что монахиням, мол, грудные имплантаты просто ни к чему — да и не положены они им. Порой она становилась настоящей занозой в заднице.
Хотя, надо признать, сейчас с ней стало полегче — по крайней мере, она не так часто впадала в те свои долгие, гнетущие молчания, когда словно исчезала в каком-то своём личном пространстве, которое до сих пор, похоже, делила с покойным мужем.
Моим отцом тоже, не забывай, — подумал Карелла. — Моим мёртвым отцом.
То есть, мам, мы все потеряли папу, понимаешь? Но я не прячусь, не имею права прятаться, о, Господи, если начну, просто расплачусь.
Сегодня это было не одно из её молчаний с «глубоким смыслом». Сегодня — всё о монахине и католической церкви, будто она сама не забывала, сколько не была в церкви, ну, наверно уже — лет двадцать? И уж, ради Бога, не упоминай исповедь!
Всё твердит и твердит про то, что эта монахиня — фальшивка, самозванка, а тем временем Генри Лоуэлл сидел напротив за столом и нервничал из-за того, что семья детектива знает слишком много интимных подробностей дела, которое тот расследует. Ну извини, Генри, мне до чёрта неловко, прости уж, пожалуйста, не держи зла!
В октябре (
Да, да, забудь про «тридцать с чем-то» — всё, поезд ушёл. Он где-то читал, что когда в Голливуде хотят снять фильм о двенадцатилетнем, то нанимают писать сценарий тоже двенадцатилетнего. Потому что сорокалетний сценарист — это уже не двенадцатилетний. А это значит, что семидесятилетний сценарист уж точно никогда не был сорокалетним — хотя в Голливуде такому дадут разве что роль старика в паре с тридцатичетырёхлетней девушкой, ведь считается, что гонады (
Трёхлетние малыши Анджелы лепетали на каком-то своём секретном языке — и он вспомнил Марка и Эйприл, когда тем было столько же: неразлучные, настоящая банда в миниатюре. Теперь им по двенадцать. Эйприл превращалась в девушку, уже выше брата. А Марк всё также оставался по сути мальчишкой.
Восход, закат — куда же ускользает время?
Марк пошёл в отца, бедняга. А Эйприл — вылитая Тедди, которая сейчас как раз что-то показывала жестами Анджеле, и та пыталась понять: её судебное заседание назначено на завтра, на девять утра, и она до смерти боится, что её признают виновной и отправят за решётку.
«Не признают, мам», — тут же сказал Марк, забыв показать это жестами, а потом похлопал её по руке, и когда она повернулась, он успокоил её на языке, который знал с раннего детства — с тех пор, как его руки впервые научились говорить.
«Тебя никто не признает виновной», — сказал Карелла вслух и одновременно продублировал жестами, хотя прекрасно понимал: это не просто пустяковое нарушение.
Третья степень нападения — это правонарушение, за которое Тедди могла загреметь в тюрьму на целый год, если её признают виновной. Инцидент, из-за которого всё началось, случился так давно, что они оба уже не помнили точно, когда — но, как это водится с судейскими календарями, до рассмотрения дело дошло только сейчас: слушание назначено на завтрашнее утро.
«Кто судья?» — спросил Лоуэлл.
«Фрэнклин Рузвельт Пирсон, знаешь такого?»
«Да. Он справедливый, честный. А в чём, собственно, дело?»
Тедди начала отвечать жестами, и Карелла тут же заговорил вслух — так что она уступила, чтобы не тратить время: Лоуэлл жестового языка всё равно не знал.
Суть была в том, что одна женщина сдала задом на своей красной машине «Бьюик-универсал» (
Прокурор утверждал, что:
а) виновата в аварии была Тедди;
б) она пнула ту женщину;
в) она воспользовалась тем, что её муж — полицейский, чтобы запугать прибывшего на место патрульного.
Из всего этого правдой было только одно: Тедди действительно пнула женщину — но только после того, как та схватила её за плечи и встряхнула, как нянька иногда трясёт младенца.
Эйприл всё это уже слышала раньше, поэтому просто повернулась к тёте и спросила, знает ли та про новый лак для ногтей, который высыхает за девяносто секунд. Если бы это был ситком (
«Да, прикольно, сестрёнка, я по телеку видел.»
Карелла знал, что утро может обернуться для Тедди плохо, потому что истица — афроамериканка, и судья — тоже. А в этом городе никто не любит, когда человека с цветной кожей прессует белый коп — даже если это не сам коп, а его белая жена. Ни слова из этого он Тедди не сказал. Он и так знал, что завтра будет на суде — пусть хоть мёртвая монахиня воскреснет. Даже в полицейской работе есть приоритеты.
«А кто у тебя адвокат?» — спросил Лоуэлл.
Собственные имена — это самое трудное, что можно передать жестами. Особенно когда тебя не понимают.
Тедди беспомощно посмотрела на Кареллу.
«Джерри Флэнаган», — сказал он.
«Хороший юрист», — сказал Лоуэлл.
В отличие от тебя, — подумал Карелла.
Может, в этом и дело — быть то ли двенадцатилетним, то ли почти сорокалетним, то ли уже за холмом семидесяти — сидеть напротив окружного прокурора, который имел на руках цепь железных улик, связывавших подозреваемого с орудием убийства, и всё равно позволил ему выйти на свободу. Так запутал дело, что присяжные отпустили убийцу. Того самого, кто убил отца Кареллы. Ну и что, кому до этого есть дело? Можно представить, каково это — сидеть на званом ужине рядом с Кареллой, и он рассказывает, как справедливость не восторжествовала, убийца отца на свободе. Ах, какой восхитительный собеседник за столом! Все ли детективы такие весёлые? Может, это от того, что тебе скоро сорок.
А может — от вины.
Потому что Карелла сам арестовал этого сукина сына.
Он мог бы тогда пустить пулю ему в голову — в пустом коридоре, без свидетелей, только один коп рядом, и тот сам уговаривал:
«Стреляй, давай же!»
Но он не выстрелил.
Он не убил человека, который убил его отца, потому что где-то глубоко внутри чувствовал: если он станет убийцей — значит он всегда и был этим убийцей.
И вот теперь — эта вина.
В игре в вину итальянцы уступали только евреям. Однако он никогда не считал себя итальянцем, потому что, видите ли, он родился здесь, в Соединённых Штатах Америки, а итальянец — это тот, кто живёт в Риме, или он ошибается? Он также никогда не считал себя итальянским американцем, потому что это был человек, приехавший в эту страну из Италии, верно? Иммигрант? Как, например, отец его отца, которого он никогда не видел, потому что тот умер ещё до рождения Кареллы. Он был итало-американцем, с дефисом, человеком, который проделал все эти мили из обнесённой стеной горной деревушки на полпути между Бари и Неаполем, итальянцем в начале своего долгого путешествия, итальянцем, когда он достиг этих берегов и этого большого плохого города, и стал итало-американцем только после того, как произнёс клятву верности под присягой.
Отец Кареллы был американцем, родился и вырос в этой стране. И человек, убивший его, тоже был американцем. Каким бы ни было его дальнее происхождение, он родился и вырос здесь, и оружие он приобрёл здесь, в этой стране свободных и храбрых, но только тогда, когда у тебя в руках был пистолет. Этот американец научился пользоваться пистолетом здесь и применил его против отца Кареллы, другого американца, — бах, бах, и ты мёртв.
Надо было убить его, подумал Карелла. Ведь всё вот как получилось.
Нахожусь здесь в знойное августовское воскресенье, а моя сестра привела за стол человека, который позволил убийце нашего отца выйти на свободу, и она спит с этим человеком, она трахается с ним глубокой ночью, а всё, о чём может говорить наша мать, — это о монашке с фальшивыми сиськами. Он прикинул, что ему уже под сорок.
Он подумал, не начнёт ли он вдруг преследовать девятнадцатилетних девушек.
Он посмотрел на свою жену. Она подмигнула ему. Он подмигнул в ответ.
Сначала он убьёт себя.
Воскресный вечер окрасился в розово-бирюзовый, затем в более глубокий румянец, потом в красновато-лавандово-голубой, затем в пурпурно-чёрно-золотой день наконец-то уступил место ночи.
Пора было идти покупать оружие.
Строгие законы или нет, но купить оружие в этом городе было так же просто, как и в штате Флорида. А всё потому, что законы создавались для честных людей. Честные люди знали, что если вы хотите купить пистолет в этом городе, то сначала нужно получить разрешение в отделе лицензирования пистолетов при полицейском управлении. Отдел выдавал четыре разных вида разрешений. Владельцы ограбленных предприятий или лица, делающие ночные вклады в банках, могли обратиться за разрешением на ношение оружия. Для хранения оружия в доме или на предприятии выдавалось разрешение «на помещение». «Специальные» разрешения могут выдаваться жителям других штатов, а «целевые» разрешения членам оружейных клубов. В этом городе владение и ношение пистолета без разрешения было незаконным. Но, по оценкам полиции, в городе было не менее двух миллионов пистолетов, несмотря на то что было выдано менее пятидесяти тысяч разрешений. Ворам не нужны были разрешения. Воры знали сто один способ купить нелегальную вещь.
Одним из таких способов был Малыш Николас.
В одиннадцать часов вечера того воскресенья Сонни отправился к нему.
Малыш Николас занимался бизнесом в задней части прачечной, которой он владел и управлял на углу Лайонс и Южной Тридцать пятой. Стиральные и сушильные машины закрывались в десять тридцать, поэтому Сонни не заходил к нему до одиннадцати. Он позвонил заранее, и его ждали. Тем не менее Малыш Николас с большой осторожностью открывал заднюю дверь «Мыльной пены», и не включал наружный свет пока не убедился через глазок, что его посетитель — действительно Самсон Уилбур Коул.
«Привет, приятель», — сказал он и тут же закрыл за Сонни дверь на двойной замок. Они пожали друг другу руки. Рука Николаса была плотной и потной. На нём была белая майка и шорты, достаточно просторные, чтобы в них могли поместиться двое мужчин его роста, через петли была продета верёвка, завязанная на талии. Ростом он был пять футов восемь дюймов, а весил триста пятьдесят фунтов (
«Вчера из Джорджии привезли несколько новых товаров», — сказал Малыш Николас. «Один из моих мулов быстро пробежал туда и обратно. Приобрёл посеребрённый «Мак-11» (
«Мне нужно немного поохотиться», — сказал Сонни.
«Тогда тебе нужна останавливающая сила», — сказал Николас. «Мы говорим о «девятке». Вообще «девятка» — это всё, что использует патрон калибра .357 или 9 миллиметров.»
«Я знаю, что такое «девятка».»
«Девяткой» он остановил отца Кареллы.
«Так покажи мне», — сказал Сонни.
Часть ритуала здесь заключалась в том, кто кого перещеголяет. Цена часто росла или падала в зависимости от того, кто шире всех разевал рот.
«А знаешь, что «девяткой» совершилось триста два убийства в этом городе, только в прошлом году», — сказал Николас.
«Никто не думает об убийстве.»
«Конечно, нет. Просто подумал, что тебе будет интересно. О какой сумме идёт речь?»
«Деньги — не главное.»
«Я уже слышал эту мелодию. Пока не назову цену.»
«Так называй.»
«У меня есть «девятки» от семисот до тысячи. Но уродливые модели стоят дороже. «Мак-11» и «Тэк-9» (
«Оружие мне понадобится очень скоро.»
«Значит, тебе нужно что-то, что можно заправить в пояс или кобуру, я прав?»
«Да», — сказал Сонни.
«Но ни одно из этих оружий, которые стоят от пятидесяти до двухсот пятидесяти.»
«Ты говоришь о своём «Вороне» и тому подобном?»
«Этот «Ворон», оружие Дженнингса (
«Я хочу, чтобы пистолет выполнял свою работу.»
«Такая рухлядь даст тебе контроль, но не многое другое.»
«Покажи мне, что у тебя есть из «девяток».»
«С удовольствием», — сказал Николас и подошёл к стене с полудюжиной шкафов с дверцами. «Ты имеешь что-нибудь против евреев?» — спросил он.
«Не больше, чем против любого другого человека.»
«Ты поссорился с государством Израиль?»
«Ничего подобного.»
«Потому что у меня есть отличные израильские «девятки», если тебе интересно. Ты ведь не араб, правда?»
«Разве не видно?» — сказал Сонни, и Николас захихикал.
«Это кошерное оружие, чувак», — сказал он и распахнул дверцу одного из шкафов. С одной из полок он достал пистолет, похожий на лучевой пистолет Бака Роджерса (
«Более короткая и лёгкая версия «Узи» (
«Чувствуется неуклюжесть», — сказал Сонни.
«По сравнению с «Береттой» (
«Мне просто не нравится, как он выглядит», — сказал Сонни.
«Ты планируешь ебать пистолет или стрелять из него?»
«Сколько он стоит?»
«Я могу отдать тебе это прекрасное оружие за одиннадцать сотен долларов, что скажешь?»
«А что ещё у тебя есть?»
«Если я хоть раз упомяну это название, ты обмочишь штаны.»
«Попробуешь проверить меня?»
«Пустынный орёл (
«Я всё ещё сухой», — сказал Сонни.
«Ты меня забавляешь», — сказал Николас и снова захихикал. Он открыл ещё одну дверцу шкафа и достал то, что показалось Сонни похожим на «Кольт» 45-го калибра с более длинным стволом. «Десять с половиной дюймов в длину» (
Сонни повертел его в руках.
«Проверь баланс, парень.»
Сонни поднял пистолет.
«Весит меньше четырёх фунтов», — сказал Николас. «Лёгкий, но один из самых больших, ебать-копать, экземпляров.»
Сонни взял пистолет и держал его на расстоянии вытянутой руки, прицеливаясь вдоль ствола.
«Выпускается в трёх популярных калибрах», — сказал Николас. «Пятидесятый стреляет патронами диаметром в полдюйма. Это злоебучая костедробилка, чувак.»
Сонни закричал «п—кух, п—кух, п—кух», как ребёнок с игрушечным пистолетом.
Если захочешь, можешь этой штукой завалить слона. Если ты планируешь охотиться именно на него.»
Сонни направил пистолет на Николаса и снова произнёс «п—кух, п—кух, п—кух».
«Входная рана размером с лимон», — сказал Николас, — а выходная похожа на канталупу (
«Что хранится в обойме?»
«Семь, восемь или девять патронов, в зависимости от калибра. Этот пятидесятый (
«Всё в порядке, как я думаю», — сказал Сонни.
«Ладно, в сраку, ведь это ебучий «Лексус» (
«Сколько ты за него просишь?»
«Я могу отдать его за четырнадцать сотен.»
«Сделай мне розничную скидку.»
«Ладно, тринадцать пятьдесят, но это всё.»
«Одиннадцать», — сказал Сонни.
«Двенадцать и пятьдесят. И я добавлю коробку патронов-пятидесяток. Двадцать патронов в коробке, мягкая пуля или пустотелая, на твой выбор.»
«Двенадцать и патроны.»
«Я теряю деньги.»
«Соглашайся или не соглашайся», — сказал Сонни.
«Потому что я люблю тебя», — сказал Николас, и мужчины пожали друг другу руки в знак заключения сделки.
Было уже десять минут пополуночи утра понедельника, двадцать четвёртого дня августа.
Тедди Карелла питалась как волк.
Сидя напротив Кареллы за столиком в небольшом итальянском ресторанчике неподалёку от одного из зданий уголовного суда, где они провели всё утро, она не могла перестать есть. Она также не могла перестать говорить о суде. Карелла сидел и наблюдал за её двигающимся ртом и летающими пальцами, поражаясь тому, как ей удаётся сочетать безумное питание с непрерывным повествованием. Вилка в её правой руке не пропускала ни одного накалывания, а пальцы левой руки небрежно жестикулировали рассказом об их утреннем дне в суде, что было немалым достижением. «Я люблю этого судью», — жестикулировала Тедди.
«Я тоже», — сказал Карелла, наблюдая за своими летающими пальцами. Судья Пирсон вырос в Даймондбэке, прямо здесь, в большом плохом городе. Он вырвался из гетто, пробивая себе дорогу в мире белых людей, никогда не заискивая и не требуя сочувствия, ни разу за всю свою жизнь не разыгрывая расовую карту, что, как он подозревал, окружной прокурор делал сегодня в его зале суда, или так Тедди представляла себе динамику того, что произошло сегодня утром. Пирсон снял обвинения, посоветовав истице в будущем водить машину осторожнее и фактически предположив, что она сможет прожить дольше, если перестанет быть такой чертовски злой — разве она не знает, что стресс является основным фактором, способствующим сердечным приступам? Окружной прокурор сел на своего высокого коня и сообщил судье Пирсону, что собирается подать апелляцию, но Пирсон только покачал головой и сказал: «Давайте, заводите федеральное дело, советник. Потому что у нас сейчас нет важных причин для борьбы, не так ли?» Под «мы» подразумевались все вместе, чернокожие люди, мы, которые страдали, мы, которые всё ещё страдают, идём и делаем федеральное дело из этой мелкой обиды, — вот что, как ей показалось, Тедди прочитала в словах судьи и увидела в его глазах.
«Нам повезло», — сказал Карелла.
«Я знаю.»
«С таким же успехом всё могло быть и по-другому. Возможно, сегодня я приносил бы тебе сигареты в тюрьму.»
«Я не курю.»
«Я тоже», — сказал он. «Может, сходим куда-нибудь?»
«О, сэр, я замужем», — жестикулировала она и опустила глаза, как девственница.
Он хотел заключить её в свои объятия в тот самый момент, в переполненном ресторане или нет, осыпать её лицо поцелуями, сказать ей, что она — его луна, его звёзды и сама его сущность. Вместо этого он наблюдал за ней, не отрывая глаз, за тёмной головой, склонённой над тарелкой, за нежным овалом ее лица, щедрым ртом и длинными тёмными ресницами, она подняла глаза, и он растаял в тёмно-коричневом лазерном луче её пристального взгляда.
Она ничего не сказала.
Она, конечно, не могла говорить, но могла бы жестикулировать. Но она молчала, и её глаза говорили всё, что можно было сказать.
Он протянул руку через стол и накрыл её руку своей. Они оба улыбались, как школьные влюблённые, которыми никогда не были. Он подумал, что хотел бы не встречаться с Брауном. Она думала о том же. Он посмотрел на часы. Она тоже.
Было почти два. Он подал сигнал, чтобы посчитали. Тедди направилась в дамскую комнату. Кондиционер шумно гудел в такт кокетливому взмаху её юбки и лёгкому покачиванию бедер. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.
Слышалась оживленная болтовня, стук столового серебра о фарфор, звон кубиков льда в бокалах, заливистый смех чернокожей женщины за другим столиком. Обедающие в этом «северном итальянском ресторане с умеренными ценами», как определил его «Загат» (
Он оплатил чек и стал ждать возвращения Тедди. Он скучал по ней, когда она уходила от него, и часто тревожился, когда её не было слишком долго. Он знал, что она не сможет позвать на помощь, если возникнет такая необходимость: голоса она была лишена с рождения. Она также не могла, как слышащие люди, легко распознать признаки опасности. В её безмолвном мире, в этом городе хищников, Тедди был лёгкой добычей.
Увидев, что она возвращается к столу, он отодвинул стул, подошёл к ней и взял её за руку.
Должно быть, это его девушка, подумал Сонни, потому что ни один мужчина на свете не смотрит на свою жену так, как Карелла смотрел на эту женщину в эту минуту. Он впервые по-настоящему разглядел этого человека с тех пор, как сидел напротив него в суде на процессе по делу его отца. Сейчас он стоит на тротуаре напротив ресторана, держит её руки в своих и наклоняется, чтобы поцеловать её. Его пиджак был распахнут, и Сонни увидел, что из кобуры торчит приклад оружия, похожего на «девятку». Женщина уходила, Карелла смотрел ей вслед. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Затем он повернулся и начал идти к тому месту, где припарковал «Шевроле».
Сонни подождал минуту, а затем завёл свою машину.
Здание, в котором жила Мэри Винсент, находилось на Ярроу-авеню, на углу Фабер-стрит, менее чем в миле от больницы, и до него можно было добраться за десять минут на метро. Почему она пошла в Гровер-парк в прошлый четверг вместо того, чтобы сразу отправиться домой, было важным вопросом для детективов. Рядом с больницей находился довольно большой парк, граничащий с рекой Дикс. Если бы она хотела подышать свежим воздухом, могла бы пойти туда. Вместо этого, в один из самых жарких дней года, она прошла семь длинных кварталов поперёк города, что эквивалентно четырнадцати кварталам вверх и вниз, а затем пересекла сам парк до скамейки на его дальней стороне. Почему?
Карелла встретил Брауна внизу в два пятнадцать, рассказал ему, что судья отклонил дело Тедди... «Ура», сказал Браун, потом он извинился за опоздание. Затем спросил, нашёл ли уже Браун управляющего зданием. Браун сказал, что сам только что пришёл, и они вместе пошли его искать. Они нашли его во дворе, где он пытался починить шкив на верёвке для белья, которая упала, рассыпав чистые белые простыни по всему заднему двору. Управляющему было крайне некомфортно в этой влажной жаре.
«Я из Монтаны», сказал он им. «Там дуют бризы.»
Было необычно, что люди из Монтаны оказывались в этом городе, если только они не искали славы и богатства в телевизионной индустрии или на сцене. Здесь не было много управляющих зданиями из Монтаны, скачущих на лошадях по улицам. Призадумавшись, Карелла понял, что никогда в своей жизни не встречал ни одного человека из Монтаны. То же самое относилось и к Брауну. Карелла даже не был уверен, где находится Монтана. То же самое относилось и к Брауну.
Натан Хардинг был мужчиной, как они предположили, в начале шестидесяти, коренастым и лысым, обильно потеющим в полосатой футболке и синих джинсах. Ему было трудно точно вспомнить, кто из его жильцов была Мэри Винсент, хотя в целом здании было всего двадцать четыре квартиры. Когда они уточнили, что она монахиня, работающая в больнице Святой Маргариты, он сказал, что не знает, где это, что не совсем отвечало на вопрос. Они сказали ему, что Мэри Винсент двадцать семь лет, монахиня из Ордена Сестёр Милосердия Христа. Он сказал, что у него есть три или четыре девушки этого возраста в здании, но он не помнит, чтобы хоть одна из них выглядела как монахиня. Ни Карелла, ни Браун не наслаждались этой проклятой жарой, и этот человек начинал доставлять им неприятности в понедельник после обеда.
«У вас не найдётся списка жильцов?» — спросил Браун.
«О чём речь?» — спросил Хардинг.
«Речь об убийстве», — сказал Карелла. Хардинг посмотрел на него.
«Можем мы увидеть этот список жильцов?» — сказал Браун.
«Конечно», — сказал Хардинг и повёл их в свою квартиру на первом этаже. Здание было тем, что они называли без консьержа и без лифта, что означало отсутствие охраны и лифта. Квартира Хардинга выглядела так, будто недавно там разбил лагерь камбоджийский десант. Он порылся в маленьком столе в маленьком захламленном офисе рядом с кухней и нашел машинописный список, который показывал, что Мэри Винсент живёт в квартире 6С.
«Не хотите ли нам открыть?» — сказал Браун.
«Монахиня кого-то убила?» — сказал Хардинг.
«Наоборот», — сказал Карелла и наблюдал за лицом Хардинга.
На его лице ничего не отразилось. Мужчина просто кивнул.
«Думаю, это достаточное основание и всё в порядке», — сказал он.
Чёрт возьми, лучше бы так и было, — подумал Браун, но не сказал вслух.
Оба детектива были без сил, когда достигли площадки шестого этажа. Хардинг был из Монтаны, он поднимался без проблем. На этаже было ещё три квартиры, но было два тридцать дня, и в здании было почти тихо, почти все жильцы ушли на работу.
«Как долго она здесь жила?» — спросил Карелла. «Если это та, о которой я думаю», — сказал Хардинг, — «то она переехала сюда около шести месяцев назад». Он искал на своём кольце ключей тот, что подходит к 6С.
«Жила одна?»
«Не могу сказать.»
Детективы обменялись взглядами. Здесь, в здании, было жарче, чем на улице, всё вчерашнее тепло сохранялось в этом узком коридоре шестого этажа прямо под крышей. Они терпеливо ждали. Браун был готов вырвать проклятое кольцо из рук Хардинга, когда тот наконец нашёл ключ. Он вставил его в замок. Ключ легко вошёл. Он повернул его, вытащил из замка и широко открыл дверь. Волна ещё более горячего воздуха тяжёлой массой прокатилась по коридору. Карелла вошёл первым.
Это не было местом преступления, но он всё равно надел пару хлопковых перчаток, прежде чем открыть одно из окон. Только слегка прохладный воздух просачивался с улицы. Слышался звук сирены скорой помощи, нарушающий утреннюю тишину.
«Студия?» — спросил он. Хардинг кивнул.
Это была особенно маленькая студия. Одиночная кровать у одной стены, телефон на прикроватной тумбочке рядом с ней. С другой стороны комнаты стояла книжная полка, кресло, напольная лампа и не крашенный комод. Закрытое окно рядом с комодом выходило на пожарную лестницу во дворе. Кухня была размером со шкаф. Холодильник с двумя апельсинами, контейнером обезжиренного молока, буханкой цельно-зернового хлеба, пакетом органической зелени и упаковкой маргарина. В морозильной камере было шесть замороженных йогуртовых батончиков и бутылка водки. Ванная была маленькой и безупречной. Блестящая белая ванна, раковина и унитаз. Над раковиной висел зеркальный шкафчик с несколькими рецептурными препаратами, которые, похоже, были антибиотиками, и обычным набором безрецептурных болеутоляющих и противокашлевых средств, которые можно найти в любой аптеке этого города.
Это было всё. Нигде ни одной картины или фотографии. Место было безликим, бесцветным, унылым и депрессивным.
Браун открыл дверь единственного шкафа в комнате. Там было три юбки, четыре пары брюк, два платья, зимнее шерстяное пальто, дождевик, несколько пар практичной обуви. Карелла открыл верхний ящик комода. Хлопковые трусики и бюстгальтеры. Белые колготки. Носки. Тёмные колготки. Блузки в среднем ящике. Шарфы. Свитера в нижнем ящике. Ни одного украшения. Ни малейшего намёка на что-то по-настоящему личное.
В ящике прикроватной тумбочки они нашли адресную книгу, календарь встреч и спиральный блокнот для учёта бюджета.
«Мы бы хотели взять это с собой», — сказал Карелла, листая календарь встреч.
«Нет», — сказал Хардинг.
Оба детектива посмотрели на него.
«Мы дадим вам квитанцию», — сказал Браун.
«Нет», — сказал Хардинг.
Детективы переглянулись.
«Это не моё», — сказал Хардинг. «У меня нет права позволять вам это взять.»
Карелла бросил на мужчину взгляд, который мог бы растопить Гренландию. Он сел в кресло, достал свой блокнот и начал копировать встречи Мэри Винсент за две недели до её убийства. Затем он вернулся к тумбочке, положил все три книги обратно в ящик, бросил на Хардинга ещё один взгляд и сказал: «Мы вернёмся.»
В машине Браун сказал: «Сукин сын заставляет нас получить ордер.»
«Ну, я думаю, он прав», — сказал Карелла.
«Большинство людей приняли бы квитанцию.»
«Люди не любят копов, вот что это такое. Мы напоминаем им штурмовиков.»
«Ты и я?»
«Все мы.»
«Он, наверное, лучше воспринимает шерифов», — сказал Браун.
«Вероятно.»
«Хочешь сейчас ехать за этим в центр?»
«Доктор сказал, что уйдёт в четыре.»
«Если не поторопимся, можем пропустить судью», — сказал Браун.
«Давай сначала поговорим с доктором и священником, а ковбоя оставим напоследок. Что думаешь?»
«Конечно. В любом случае, чёрт побери, нам придётся ехать в центр полчаса.»
Ни один из мужчин не заметил маленькую зелёную Хонду, следовавшую за ними на расстоянии шести машин.
Доктор, ответственный за то, что эвфемистически называлось отделением интенсивной терапии в больнице Святой Маргариты, звался Уинстон Холл, что делало его похожим на название университетского общежития. Детективы предполагали, что ему где-то за сорок, высокий, загорелый, угловатый мужчина с заразительной улыбкой и приятной, мягкой манерой говорить. На нём был мятый льняной пиджак цвета пшеницы поверх песочных брюк, светло-голубая рубашка и нежно окрашенный хлопковый галстук в полоску синего и жёлтого цветов. Сидя за своим столом на третьем этаже в три пятнадцать того понедельника, он казался одетым больше для прогулки на лодке вокруг острова, чем для рабочего дня в офисе.
Он объяснил, что на этаже сорок коек, большинство из которых занимают пациенты, нуждающиеся в долгосрочном уходе, многие из которых, на самом деле, должны были быть в домах престарелых, а не в больнице.
«Дома отправляют их к нам по номеру 911 (
«Каких пациентов лечила Мэри?»
«У нас здесь все виды», — сказал Холл. «ХОЛЗ, терминальный рак, болезнь Альцгеймера...»
«Что такое ХОЛЗ?»
«Хроническое обструктивное лёгочное заболевание. Астма, эмфизема, хронический бронхит. Большинство из них на кислороде. У нас также есть женщина с болезнью Уиппла (
«Что такое ПЭГ-трубка?» — спросил Браун.
«П, Э, Г, все заглавные», — сказал Холл. «Это акроним для перкутанной эндоскопической гастростомии. У женщины с болезнью Уиппла есть ПЭГ в животе и постоянный катетер в грудной стенке. У неё нет контроля над конечностями, нет зубов, она лысеет сзади головы, потому что, сколько бы раз мы её ни переворачивали, она всё равно оказывается на спине. Ей действительно нужно быть НР (
«Что это?» — спросил Браун.
«НР? Не реанимировать. Большой знак у подножия кровати, «НР». По сути, это значит, пусть умирают.»
Карелла подумал, что не стал бы заниматься такой работой и за пять миллионов долларов.
«У одного из наших пациентов рак простаты, который метастазирует в кости», — сказал Холл. «У другого рак лёгких, который метастазирует в кости и мозг. У нас есть двусторонний ампутант на отделении, он неконтролируемо испражняется, кожа повреждена, и у него есть постоянная трахеотомическая трубка в горле.»
Даже за десять миллионов долларов, подумал Карелла.
«Это невесёлое отделение», — сказал Холл.
Читатель мыслей, — подумал Карелла.
«Мэри начала работать на меня шесть месяцев назад. Переведена сюда из хосписа в Сан-Диего, где находится её материнский дом. Я полагаю, она говорила там с главным начальником, который направил её к руководителю министерства. Я рад, что они отправили её сюда, поверьте. Часто, как и в случае с Мэри, религиозная женщина может быть более преданной, чем самый преданный доктор.»
Карелла, быстро учившийся, понял, что «религиозная женщина» — это политически корректный термин для монахини. Всё же он предпочитал слово «монахиня». Точно так же, как он предпочитал «коп» полицейскому.
«У нас здесь, в Святой Маргарите, сто десять коек», — сказал Холл. «Четыреста человек в штате, включая монахинь Христа Милосердия. Другая больница, управляемая орденом, несколько меньше. Правительство сокращает финансирование, знаете ли, и около семидесяти процентов наших пациентов — либо на социальном обеспечении, либо на «Медикейд» (
«Знаете кого-то, кто мог бы думать иначе?» — спросил Карелла.
«Ни одной души. Я работал с монахинями последние десять лет, и они так же отличаются друг от друга, как и любые другие женщины. Я уверен, некоторые из них могут, на самом деле, быть точно такими же, как детские создания или строгие поборницы дисциплины, которых мы видим по телевизору, хихикающие, когда несут снопы, или рычащие, когда бьют линейкой по костяшкам школьника. Но я лично никогда не встречал монахини, которая соответствовала бы стереотипу. В основном, это сложные, умные женщины, которые делят только одну черту — их полную преданность Богу. Мэри считала свою работу здесь божественным вдохновенным даром. Монахини называют это харизмой, знаете ли, работа, выбранная для них Богом. Работа Мэри была особенно трудной. Она трудилась для Бога неустанно, добросовестно и весело. Иногда я слышал, как она...»
Его голос прервался.
«Она... иногда пела пациентам на отделении, у неё был прекрасный голос. Не было никого, кто не чувствовал бы себя просветлённым и поощрённым её присутствием. Все здесь будут по ней скучать.»
«Вы работали здесь в прошлую пятницу, доктор?» — спросил Карелла.
«Да, работал.»
«Мэри казалась обычной?»
«Да, обычной и милой.» Он на мгновение задумался, кивнул и сказал: «Мы работали вместе, видясь то и дело весь день. Я не заметил никакой разницы в её поведении.»
«Ничего странного или...»
«Ничего вообще. Она была обычной и милой. Простите, что я постоянно использую это слово. «Милая» иногда может быть неправильно понято, как пресная. Но у Мэри была манера, которая каким-то образом успокаивала и одновременно ободряла. Определённая... милота, да. В её улыбке, в её глазах. Она казалась полностью реализованным человеком, и как таковая распространяла радость, как если бы это была инфекция. Простите», — сказал он и на мгновение отвернулся. «Я очень её любил. Мы все любили.»
Он вытащил салфетку из коробки на своем столе, промокнул глаза, высморкался. Детективы ждали. «Простите», — сказал он снова.
«Доктор Холл», — сказал Браун, — «она случайно не упоминала, куда могла пойти после работы в прошлую пятницу?»
«Нет, не упоминала.»
«Когда вы видели её в последний раз в тот день?»
«Дайте подумать.»
Они ждали.
«Прямо перед окончанием смены, я бы предположил.»
«Во сколько это было?»
Хелен Дэниелс сказала им, что она и Мэри ушли из больницы вместе чуть после трёх. Теперь они просто пытались это подтвердить.
«Два тридцать?» — сказал Холл. «Без четверти три?»
«Когда уходили из больницы, вы сказали?»
«Нет, нет. Смена заканчивается в три. Это было немного раньше.»
«Где вы её видели?»
«Просто за женской раздевалкой. Разговаривала с одной из медсестёр.»
«С какой? Вы помните?»
«Простите», — сказал Холл. «Она была ко мне спиной.»
«Сколько медсестёр было на той смене?» — спросил Браун.
«Это варьируется от дня к дню.»
«У вас есть записи, кто был здесь?»
«Да, конечно.»
«Можем мы их увидеть, пожалуйста? Врачей тоже», — сказал Карелла.
Холл посмотрел на него.
«Врачей, конечно, тоже», — сказал он.
Что Сони не мог понять, так это почему Карелла и его напарник — он предположил, что большой чёрный мужик с ним был его напарником, а не, чёрт возьми, шофёром — постоянно курсировали между больницей Святой Маргариты и всеми этими местами, связанными с религией. В субботу это был монастырь там, в Риверхед. Теперь, в четыре часа дня, это была эта церковь здесь, на Ярроу, недалеко от здания без лифта, куда они ходили. «Наша Богоматерь цветов», — было написано буквами, вырезанными над арочными передними дверями. Можно было подумать, что, чёрт побери, был застрелен папа римский или случилось что-то в этом роде.
Отец Фрэнк Клементе был мужчиной лет пятидесяти, одетым в чёрный хлопковый свитер поверх чёрных брюк и чёрной футболки. Он выглядел как типичный священник, предположил Карелла, но мог бы сойти и за какого-нибудь крутого парня, наслаждающегося каппучино за уличным столиком на Джефферсон-авеню. Вместо этого он и два детектива сидели на кованых железных стульях, таких же чёрных, как его одежда, вокруг широкого каменного стола, установленного на каменной колонне, попивая лимонад, который добрый отец сам приготовил.
«Мэри была здесь на мессе на прошлой неделе», — сказал он. «Она...»
«Когда на прошлой неделе?» — спросил Карелла.
«Вечером во вторник.»
За три дня до того, как её убили, подумал Карелла.
«Мы после выпили вместе.»
Бутылка водки в её холодильнике, подумал Браун.
«Она казалась обеспокоенной», — сказал отец Фрэнк. «Она обычно была такой весёлой и общительной, но в ту ночь...»
В этот вечер вторника, восемнадцатого августа, он находил её какой-то отстранённой. Как будто на её плечах лежит груз, которым она хочет поделиться, но не желает раскрывать. Он знает её с тех пор, как она приехала в этот город в феврале, молитвенная монахиня, которая приходит на мессу в его церковь по крайней мере раз, а иногда и два раза в неделю. Он знает о её нелёгком служении в больнице Святой Маргариты и поначалу думает, что сегодня она, возможно, потеряла пациента, ведь многие из них неизлечимо больны. Но нет, дело не в этом, она уверяет его, что в больнице всё в порядке, всё просто замечательно, Фрэнк, спасибо за заботу.
У некоторых монахинь есть проблемы с алкоголем, да и у некоторых священников тоже. Они выбрали нелёгкий путь, и порой тяготы религиозной жизни кажутся непосильными. У церкви есть программы для тех несчастных, кому нужна помощь, но Мэри не из их числа, как и он.
Он держит бутылку двенадцатилетнего скотча в шкафу в своём кабинете, и именно там он смешивает для неё напиток. Два пальца скотча в высоком венецианском бокале, который отец Фрэнк привёз из Италии, когда прошлым летом у него была аудиенция с папой Иоанном. Три кубика льда. Наполняет бокал до краёв содовой. То же самое для себя. Они выносят напитки в сад и садятся за тот самый каменный стол, который он сейчас делит с детективами.
Той ночью шумели летние насекомые.
Они слушают ночь вокруг себя.
«Вас что-то беспокоит?» — спросил он наконец.
«Нет, Фрэнк.»
«Вы кажетесь... Я не знаю. Отстранённой.»
«Нет, нет.»
«Если есть что-то, пожалуйста, скажите мне. Возможно, я смогу помочь.»
«Вы когда-нибудь чувствовали?..» — спрашивает она и колеблется. Он ждёт. Он знает, что лучше не давить на неё. Если она захочет поделиться тем, что с этим связано, то сделает это по собственной воле. Он слышал её исповедь каждую неделю с тех пор, как она приехала в этот город. Она знает, что может ему доверять. Он ждёт.»
«Что прошлое и настоящее...», — снова начинает она и снова останавливается.
Шум насекомых кажется внезапно оглушительным. Он жалеет, что нет регулятора громкости, что нельзя отключить звуки вселенной и заглянуть прямо в сознание Марии, найти там то, что навело на неё эту тоску, помочь ей открыть это ему, открыть это Богу, чтобы Он понял и помиловал её, простил, если вообще есть за что прощать. И всё же он ждёт.
Делает ещё один глоток своего напитка.
Ждёт.
Насекомые очень шумные.
«Что я имею в виду...», — говорит она. «Фрэнк, вам когда-нибудь казалось, что прошлое определяется настоящим?»
«Вы всё перепутали, не так ли?» — говорит он.
«Вовсе нет.»
«Вы хотите сказать, что настоящее определяется?..»
«Да, прошлое. То, что мы делаем сегодня, определяет то, что уже произошло вчера.»
«Мы собираемся начать обсуждение свободы воли?»
«Надеюсь, что нет.»
«Детерминизм (
«Это не то, что...»
«Двойное предопределение (
«Я не шучу, Фрэнк.»
«Как вы можете всерьёз полагать, что будущее определяет?..»
«Не будущее. Настоящее.»
«В прошлом, Мэри, настоящее — это будущее.»
«Да, но я говорю о настоящем. О непосредственном настоящем.»
«Вы можете привести мне конкретный пример?» — спрашивает он, думая, что если ему удастся перевести её от абстрактного к конкретному, то, возможно, он сможет заставить её говорить о том, что её действительно беспокоит. Ведь наверняка метафизическая дискуссия — это не то, что ей нужно...
«Допустим, например...»
Она медленно потягивает напиток.
«Допустим, мы сидим здесь и наслаждаемся виски...»
«Что, собственно, мы и делаем.»
«Здесь, в настоящем. Этот момент и есть настоящее.»
«Конечно же, да.»
«Мне жаль, что вы считаете это смешным, Фрэнк.»
«Простите меня.»
«Я пытаюсь сказать, что... вы считаете, что то, что мы пьём этот скотч здесь и сейчас, в настоящем, каким-то образом побудило вас купить скотч, когда бы вы его ни купили?»
«Нет, не хочу.»
«Почему бы и нет?»
«Потому что я его не покупал. Это был подарок Чарльза. Он привёз его из Глазго.»
«Однако он купил скотч, когда бы это ни было...»
«Три месяца назад.»
«Повлияло ли на его поступок то, что мы выпили скотч прямо в эту минуту? Знал ли он каким-то образом тогда, три месяца назад в Глазго, что мы с вами будем сидеть здесь, в вашем саду, сегодня... какое сегодня число?»
«Восемнадцатое.»
«Июль, июнь, май», — говорит она, считая в обратном порядке. «Восемнадцатого мая знал ли отец Чарльз, или предвидел, или даже предсказывал, что сегодня вечером мы будем пить скотч, который он в тот момент покупал в Глазго? А нынешний... сегодня, восемнадцатого августа, в... который сейчас час?»
«Девять тридцать.»
«Неужели этот час и эта минута в этом саду в этот вечер определили его покупку этого виски три месяца назад?»
«Я не думал, что он такой крепкий», — говорит он и заглядывает в свой бокал, словно ища в напитке скрытую силу.
«Я серьёзно, Фрэнк. Предположим, например... ну, просто предположим, что я приняла решение два воскресенья назад... здесь, на мессе, на самом деле...»
«Что это было за решение?» — сразу же спрашивает он.
«Это не имеет значения. Решение. Скажем, духовное решение.»
«Хорошо.»
«Считаете ли вы, что моё решение могло определить содержание письма, написанного на следующий день после принятия решения?»
Фрэнк смотрит на неё.
«Какое письмо?» — спрашивает он.
Даже насекомые кажутся неожиданно неподвижными.
«Это всё предположения», — говорит она.
«Я это понимаю. Письмо от кого?»
«Я же говорила. Я теоретизирую.»
«Вы получили письмо, Мэри?»
«Всё это так глупо, не правда ли?» — говорит она. «Давайте поговорим о реальном мире, хорошо?» Момент проходит. Тема разговора меняется. Он потерял её.
Она выходит из церкви чуть раньше десяти, благодарит его за выпивку и говорит, что в воскресенье снова придёт на мессу.
«Но, конечно... к воскресенью она была мертва.»
Сейчас в саду было так же тихо, как, наверное, в прошлый вторник, когда она была так близка к тому, чтобы рассказать ему о том, что её беспокоит.
«Действительно ли она получила письмо?» — спросил Карелла.
«Понятия не имею.»
На этот раз они пришли с судебным ордером, разрешающим им изъять календарь встреч сестры Мэри Винсент, её записную книжку и блокнот для составления бюджета. Ордер также позволял им искать и аналогичным образом изымать любую корреспонденцию, адресованную ей.
Хардинг не был рад видеть их снова.
Очевидно, он посоветовался с другом, который был полицейским, юристом или просто студентом, и ему сообщили, что квартира монахини не является местом преступления, и копы не имеют права беспокоить его каждые десять минут, чтобы попросить отпереть им дверь.
«Верно», — сказал Карелла. «Хотите, чтобы мы её выбили?»
«Вы не имеете права.»
«Послушайте, мистер, вы нарушаете постановление суда?»
Хардинг посмотрел на него. «Я отведу вас», — нехотя сказал он.
За ним они поднялись по ступенькам на шестой этаж. У двери в 6С они терпеливо ждали, пока он снова возился с кольцом для ключей. Наконец он отпер дверь, открыл её и сказал: «Не возражаете, если я посмотрю тот ордер, о котором вы говорили?»
Карелла показал ему постановление. Хардинг внимательно, слово в слово, прочитал его, затем передал обратно и отошёл в сторону, чтобы детективы могли войти в квартиру. Кто-то опередил их. В квартире царил беспорядок.
Дверца холодильника была открыта, его содержимое высыпалось на пол кухни. Они могли видеть ванную комнату, где злоумышленник обыскал аптечку и бачок унитаза, открыв крышку на сиденье. Кровать была разобрана. Дверца шкафа была открыта, повсюду валялись скудные пожитки Мэри. Ящики комода... «Здесь открыто окно», — сказал Браун.
Окно находилось на стене рядом с комодом. Когда они были здесь в последний раз, оно было заперто. Теперь оно было распахнуто настежь. На пожарной лестнице стояло несколько глиняных горшков с распустившимися цветами. Один из горшков был опрокинут, когда злоумышленник поспешил уйти.
«Видели кого-нибудь на заднем дворе сегодня поздно вечером?» — спросил Карелла.
«Не был поздно вечером на заднем дворе», — сказал Хардинг.
«Это было где-то после трёх», — сказал Браун.
«Почему тогда?»
«Тогда мы и уехали отсюда.»
«Я никого не видел, потому что меня не было на заднем дворе после того, как я починил шкив.»
«У вас заноза в заднице, мистер?» — сказал Браун.
«Мне не нравится, когда копы напирают, вот и всё», — сказал Хардинг.
«Может быть, вы захотите прийти в здание участка и ответить там на несколько вопросов», — раздражённо сказал Браун. «Вы хотели бы это сделать, сэр?»
«У вас нет причин задерживать меня», — сказал Хардинг.
«Попытка помешать ходу расследования убийства...»
«Оставь это, Арти», — сказал Карелла.
«Этот человек начинает меня раздражать! Здесь убили женщину, а он ведёт себя как...»
«Оставь это», — повторил Карелла. «Давай посмотрим, сможем ли мы найти это письмо.»
Хардинг стоял в дверях, пока они обыскивали квартиру, сложив руки на груди, с самодовольным выражением лица. Брауну захотелось отпиздить этого уёбка. В ящике ночного столика они нашли различные книги, которые пытались вынести из квартиры ранее... «Сейчас мы их заберём», — сказал Карелла.
Хардинг кивнул. Но письма, о котором Мэри Винсент говорила отцу Клементе, они не нашли.
Или вообще любого письма, если уж на то пошло.
Ни в ночном столике, ни где-либо ещё.
«Если вы закончили», — сказал Хардинг, — «у меня есть работа.»
Браун вспоминал все нарушения пожарных и строительных норм, которые он заметил, поднимаясь на шестой этаж: перегоревшую лампочку на лестничной площадке первого этажа, закрашенное окно вентиляционной шахты на третьем этаже, открытую электропроводку на пятом этаже, сложенные картонные коробки, мешающие проходу на шестом этаже.
Он улыбался, как Будда.
Если календарь встреч Мэри Винсент был верным показателем её общественной жизни, то монахиня была весьма занята в течение двух недель, предшествовавших её смерти. В календаре значилось:
| 11 августа, 18:30 | Фелиция |
| 14 августа, 19:00 | Дженна и Рене, здесь |
| 15 августа, 19:30 | Майкл |
| 18 августа, 18:00 | Фрэнк |
| 20 августа, 17:00 | Аннетта |
Они уже поговорили с отцом Фрэнком Клементе из Богоматери цветов и сестрой Аннет Райан из монастыря Милосердия Христа. Проверив имена и фамилии в записной книжке Мэри, они узнали, что Фелиция Локаста — монахиня в монастыре Милосердия Христа, Дженна Ди Сальво и Рене Шнайдер — дипломированные медсёстры в больнице Святой Маргариты, а доктор Майкл Пейн был врачом в больнице.
В понедельник вечером было ещё относительно рано. Они стали звонить по телефону.
«Она была расстроена из-за своего бюджета», — сказала сестра Фелиция Локаста. «Думаю, именно поэтому она пришла ко мне в тот вечер. До вступления в орден я изучала математику в колледже. Мы часто говорили о денежных вопросах.»
Детективы снова оказались в Риверхеде, в монастыре Сестёр Христова Милосердия, на рассвете, и сидели в маленькой комнатке рядом с часовней, где стояли кофеварка, холодильник и раковина.
«Пожалуйста, зовите меня просто Фелицией, хорошо?» — сказала она. «То-есть я знаю, что есть монахини, которые любят называть себя сёстрами, но им всем уже по сто лет.»
Фелиции было около тридцати лет, темноглазая женщина с вьющимися чёрными волосами, завязанными на затылке простой лентой. На ней были джинсы, мокасины без носков и белая футболка с надписью «Сёстры милосердия Христова». «Что сестра Кармелита, возможно, сочтёт неуместным», — сказала она, сильно ударив по слову, — «но она в Сан-Диего, а я здесь. В любом случае, я сестра Милосердия Христова и ношу это только здесь, перед тем как отправиться на работу... Который час?»
Было семь утра двадцать пятого августа, раскалённый добела вторник, солнце едва взошло — это было преувеличение, но, чёрт возьми, было жарко! Вчера вечером Фелиция сказала им, что ей нужно быть на работе ровно в девять, так что если они хотят поговорить с ней, то должны быть в монастыре не позднее семи.
Её работа заключалась в преподавании математики маленьким глухим детям в школе по соседству, так что, если бы они смогли уйти отсюда к восьми, она смогла бы принять душ и одеться, как подобает монахине, прежде чем приступить к работе.
Карелла подумал, стоит ли упоминать, что его жена глухая.
Забавно, но он никогда не считал её глухой.
Он пропустил этот момент.
«Мэри всегда с трудом сводила концы с концами», — сказала Фелиция, — «не знаю почему, я всё время говорила ей, чтобы она попросила сестру Кармелиту перевести её сюда, в монастырь. Мы объединяем наши ресурсы, и я знаю, что это намного дешевле, чем жить одной в городе. Но она сказала, что хочет быть рядом с больницей. «Никогда не знаешь, что случится», — говорила она. «Я могу понадобиться одному из моих пациентов.» Она была очень добросовестной, знаете ли. Я была с ней однажды вечером, когда она потеряла пациента и была практически безутешна.»
«Она часто приходила сюда?»
«Или я ехала на поезде в город. Мы были близкими подругами. Мы все едины во Христе, все сёстры в ордене, но к некоторым людям тяготеешь больше, чем к другим. Мы подружились вскоре после того, как она приехала сюда из Сан-Диего. Мы познакомились через Аннет. Её духовную наставницу. Вы говорили с Аннет?»
«Да, это так», — сказал Карелла. «Это было где-то в феврале, верно? Когда вы познакомились с Мэри?»
«Февраль, март, примерно тогда же.»
«Сколько раз вы её видели?»
«Мы собирались вместе на ужин каждые три недели или около того. Обычно она приезжала сюда, иногда мы встречались в городе.»
«Судя по этому», — сказал Браун, сверяясь с календарём Мэри, — «она была здесь, в монастыре, одиннадцатого числа. Это был вечер вторника. Она записала вас на шесть тридцать.»
«Да, именно в это время мы ужинаем здесь, в монастыре. Сразу после вечерни. Вечерней молитвы. Вы должны понять... это прозвучит ужасно, я знаю, но, простите, ведь это так и есть. Видите ли, мы даём обеты бедности, милосердия и послушания. Мы бедные, мы не просто притворяемся бедными. Поэтому всякий раз, когда Мэри приходила сюда на ужин... ну... это был лишний рот, который нужно было кормить, понимаете. У нас тоже есть бюджет. Поэтому она вносила свою лепту в еду. И мы с благодарностью принимали всё, что она могла предложить. Всё, что позволял её бюджет.»
«А как насчёт того, когда вы вместе ходили ужинать?»
«О, мы никогда не ходили ни в какие шикарные места. Вы удивитесь, как много в городе недорогих маленьких заведений. Обычно мы ели пасту и салат, выпивали бокал вина. Есть места, где можно посидеть и поговорить. Мы знали многие из них», — сказала она, её глаза блестели, словно она владела государственной тайной. «А весной и летом мы гуляли. В этом году была великолепная весна. В этом городе много очень бедных людей, вы знаете. И мало у кого из них был выбор. Мы выбрали эту жизнь. Вы никогда не должны забывать об этом.»
«Когда вы говорите, что она была расстроена из-за своего бюджета...»
«Ну, да.»
«Поэтому она пришла к вам?»
«Да. Мы были хорошими подругами, она также хотела провести некоторое время со мной и другими сёстрами. Но у неё на уме был бюджет, да.»
«Говорили ли вы в тот вечер о чём-нибудь, кроме её бюджета?» — спросил Браун.
«Это было у неё на уме», — сказала Фелиция. «В основном мы об этом и говорили.»
«Только вы и Мэри? Или другие сестры присоединились?»
«Только мы вдвоём.»
«И вы говорите, что она была расстроена.»
«Да.»
«Только бюджетом?»
«Это всё, о чём она мне рассказала.»
«Она упоминала, что получала от кого-нибудь письмо?» — спросил Карелла.
«Нет.»
«Она упоминала о каком-то решении, принятом несколько недель назад?»
«Нет.»
«Вы только и говорили, что о её бюджете?»
«В основном. Ей было трудно сводить концы с концами. Проблемы с клятвой.»
«Бедности, вы имеете в виду?»
«Да, бедности. Не понимаю, почему это вдруг стало таким бременем. Она была монахиней в течение...»
«Она кому-нибудь задолжала?» — спросил Браун.
«Нет. Ну, я уверена, что нет.»
«Как вы можете быть уверены?»
«Простите, но такое и в голову не приходит.»
«Она ведь не пила, правда?»
«Не до такой степени, нет. Нет. Конечно, нет.»
«У неё ведь не было никаких вредных привычек?»
«Это каламбур, детектив?»
«А? О. Нет. Я говорю о вредных привычках вроде азартных игр или наркотиков, о таких повседневных вредных привычках».
В комнате воцарилась тишина.
«Она была монахиней, знаете ли», — сказала Фелиция.
«Мы обязаны спросить», — сказал Браун. «Вы ответите?»
Она посмотрела на настенные часы. Браун понял, что провалил дело. Он ждал, когда Карелла задаст следующий вопрос. Карелла подумал, что ему будет трудно задать этот неудобный вопрос. Фелиция снова посмотрела на настенные часы. Он решил не медлить, чего уж там.
«На какую сумму она жила?» — спросил он. «Вы знаете?»
«Она справлялась».
«Но она жаловалась».
«Только мне. Я была её самым близким другом. Нельзя жаловаться Богу, джентльмены, но можно жаловаться друзьям. Я сказала ей, что она уже должна была привыкнуть к этому, неужели, по её мнению, бедность означает шампанское и икру? Я сказала ей, что могла бы понять её, если бы она только что поступила в орден. Но шесть лет? Зачем она дала последние обеты, если всё ещё сомневалась? Зачем она приняла золотое кольцо профессии?..»
«Она сказала, что сомневается?»
«Нет, она просто сказала, что это очень сложно.»
«Вот так сразу?»
«Не знаю, было ли это сразу. Может быть, она думала об этом какое-то время. Я впервые об этом услышала.»
«Но вы говорили, что часто обсуждаете денежные вопросы?»
«Неужели на земле нет ни одной монахини, которая не говорила бы о денежных вопросах?»
«Жаловалась ли она раньше на денежные вопросы?»
«Никогда.»
«Почему именно сейчас?» — спросил Карелла.
«Не знаю, почему. Шесть лет была монахиней», — сказала Фелиция, покачав головой. «Поступила в орден прямо из колледжа. Кажется, университет Брауна. И вдруг у неё стало не хватать денег? Вы можете это понять? Я точно не могу.»
Вчера вечером о нём упоминали в одиннадцатичасовых новостях, но ему не понравилось, что его назвали «Печенюшкой», отчего он стал похож на маленького толстого мальчика из теста «Пиллсбери» (
«Печенюшка».
Это имя ему совсем не нравилось.
Как-то принижало весь смысл того, что он делал. Унижало его каким-то образом. Это не было какой-то глупой уловкой, это была настоящая попытка превратить жертв — он ненавидел это слово — в честных получателей. Он пытался создать здесь своего рода обмен. Никаких обид, понимаете? Я знаю, что был в вашей квартире, я знаю, что забрал с собой некоторые из ваших драгоценных вещей, которые когда-то были очень близки и дороги вам, но, увы, теперь ушли. Однако я хочу, чтобы вы поняли, что никакого злого умысла не было. Это то, чем я зарабатываю на жизнь, примерно так же, как вы биржевой маклер или медсестра, юрист или официантка. Я вор, и я хочу, чтобы вы уважали то, что я делаю так же, как я уважаю то, что делаете вы, так же как я проявлял уважение ко всем вашим вещам, находясь в вашей квартире. Я не разбрасывал вещи по полу, я не оставлял здесь никакого беспорядка, не так ли? Я оставил это место таким же, каким нашёл, за исключением нескольких вещей, которые я забрал с собой. И взамен, поскольку я действительно не хочу, чтобы вы таили какие-либо чувства обиды или гнева, я оставляю вам это шоколадное печенье, которое я испёк сам. Не в качестве оплаты за ваши товары, я не хочу, чтобы вы неправильно истолковали этот жест. Это не акт коммерции. Скорее, я думаю об этом как об обмене подарками. Я благодарю вас за ваши вещи, и я скромно предлагаю этот подарок от себя, это восхитительное шоколадное печенье, испечённое вашим покорным слугой по моему собственному рецепту и предложенное со всей моей любовью. Обезжиренное, вот так.
Окна были широко открыты, потому что это было ещё одно жаркое утро, и он делал всю выпечку утром, предварительно разогрев духовку до трёхсот семидесяти пяти градусов (
Сначала полчашки сахарного песка, затем четверть чашки коричневого сахара. Затем четверть чашки размягчённого маргарина и чайная ложка ванили. Всё в большой миске, перемешивал деревянной ложкой, двигая рукой по кругу, с улыбкой на лице, ох как ему нравилось это делать! Теперь он добавил чашку муки и четверть чайной ложки соли, а затем высыпал полусладкие шоколадные чипсы, полчашки, понемногу всыпая их, наблюдая, как они падают, словно знаки препинания, в белую смесь, перемешивая их, нюхая воздух, улыбаясь, открывая духовку и чувствуя приятное тепло на лице, о боже. На несмазанный лист для печенья он выкладывал кусочки теста размером с чайную ложку, располагая их на расстоянии примерно двух дюймов друг от друга, затем задвигал лист в духовку и ставил таймер на десять минут. Рецепт был рассчитан примерно на пятьдесят печений.
Улыбаясь, сидя сейчас за кухонным столом и попивая чашку кофе без кофеина, он представлял, что видит, реально видит, как волна за волной аромат выкатывается из духовки в открытые окна через комнату и во двор, разносится по воздуху, через открытые окна напротив, сверху и снизу, вплывая в квартиры благодарных соседей, которые только и могли, что гадать, кто же на свете печёт эти славные лакомства, ни разу не представив, что пекарь — сам «Печенюшка».
Сегодня днём в любой квартире, которую он ограбит, он оставит дюжину шоколадных печений в маленькой белой коробочке на кровати, на той подушке, на которую, как он предполагал, положит голову хозяйка дома. Подарок от «Печенюшки», мадам.
В конце концов, это имя ему очень понравилось, когда он снова и снова прокручивал оное в голове.
Когда они приехали в больницу Святой Маргариты в девять тридцать утра, старшая медсестра сказала им, что Рене Шнайдер и Дженна Ди Сальво находятся в больнице с пациентом. Они прошли по коридору в комнату ожидания для посетителей и заняли стулья в углу с окном, выходящим на парковку. Браун казался непривычно молчаливым.
«О чём ты думаешь?» — спросил Карелла.
«Ни о чём.»
«Ты всё ещё расстроен?»
«Да, если ты хочешь знать. Я поступил неправильно, я это понимаю. Но должен сказать тебе, Стив, мне совершенно всё равно, монахини они или священники, или кто они там, чёрт возьми, мать-настоятельница, сам Папа. Здесь кого-то убили.»
«Возьми себя в руки. Спокойно, Арти.»
«Прости, но что такого чертовски возмутительного я сказал, скажи мне, пожалуйста? Разве невозможно, чтобы у монахини были проблемы с алкоголем? Вчера вечером отец Клементе сказал, что есть монахини, у которых есть такая проблема.»
«Он также сказал, что Мэри не была одной из них.»
«Да, но мама говорила мне, что никогда не вредно задавать один и тот же вопрос дважды?»
«Она, должно быть, не знала твою маму.»
«Я должен смотреть на этого человека просто как на человека. А люди берут деньги в долг. Так из-за чего сестра Фелиция так расстроилась? Я плюнул на её распятие или что-то в этом роде? Я спросил, не должна ли Мэри кому-нибудь денег, ну и ладно! А она мне говорит: о боже, мне ужасно жаль, но мне такое и в голову не придёт! Почему? Мэри всё время нужны деньги, почему невозможно, чтобы она была кому-то должна?»
«Она была монахиней, Арти.»
«Ну и что? Разве монахиня не может ставить на лошадей? Разве она не может купить крэк на углу улицы? Не может пойти поиграть в покер с другими монахинями? Она жила в квартире одна, Стив. Никто за ней не следил.»
«Бог проверял её.»
«Да ладно. Ты в это веришь?»
«Нет. Но я уверен, что она в это верила.»
«Хорошо, а почему, по-твоему, ей вдруг понадобилось больше денег?»
«Почему?»
«Шантаж», — сказал Браун.
«Простите?»
Они оба повернулись к входной двери. Там стояли две медсестры в униформе, одна из них была блондинкой, другая — темноволосой.
«Вы хотели нас видеть?» — сказала блондинка.
Детективы поднялись. В палату вошли медсёстры.
«Я Дженна Ди Сальво», — сказала блондинка.
«Я Рене Шнайдер», — сказала брюнетка.
Детективы представились. Медсёстры извинились за задержку и рассказали, что делали влажно-сухую повязку пациенту с декубитальной язвой на копчике...
«Пролежень.» — объяснила Дженна.
«На копчике», — пояснила Рене
...для этого они потребовались обе, потому что он был слишком слаб, чтобы перевернуться на бок, и одной из них пришлось держать его, пока другая прочищал двухдюймовое отверстие физраствором, затем закладывала в рану смоченную физраствором марлю, накладывал сухую марлю и абдоминальную прокладку, а потом заклеивала её бумагой. Вся перевязка заняла около пятнадцати минут, поэтому они и опоздали, и снова извинились.
Даже за сто миллионов долларов, — подумал Карелла. Медсёстры в своих безупречных униформах выглядели невозмутимыми, но очень настороженными. Они знали, что в полиции обязательным подозреваемым считается любой, кто контактировал с жертвой в ближайший период перед убийством. Кроме того, они насмотрелись бульварных телепередач об ошибочных арестах и жестокости полиции. Оба детектива были одеты в дакроновые (
Дженна повела Кареллу по коридору в комнату отдыха медсестёр.
Браун остался здесь с Рене в зале ожидания для посетителей.
Поскольку ей попался чёрный полицейский, Рене решила, что её ждёт электрический стул. Она была еврейкой и знала, что чёрные, неблагодарные, не любят евреев. Поскольку Дженне достался коп с итальянским именем, она решила, что её тоже посадят на электрический стул. Она сама была итальянского происхождения и знала, что итальянцы не доверяют другим итальянцам.
«Присаживайтесь», — сказал Браун, словно комната ожидания была его собственной гостиной. Рене села на диван. Браун сел в мягкое кресло напротив неё. Рене прочистила горло и сложила руки на коленях. Она была красивее из двух женщин, и она это знала. Но это не спасёт её от электрического стула. Браун достал из внутреннего кармана пиджака блокнот.
«Четырнадцатое августа», — сказал он. «Это была пятница за неделю до убийства Мэри Винсент.»
«Вы записаны в её календаре на семь часов вечера», — сказал Карелла. «Вы встретились в её квартире, это правда?»
«Да», — сказала Дженна. «За выпивкой.»
«После этого мы пошли ужинать», — сказала Рене.
«Сколько она выпила?» — спросил Браун.
Никогда не помешает задать один и тот же вопрос три раза.
«Она выпила один бокал вина.»
«Приехали в семь, да?»
«Да. Дженна приехала чуть позже. Мы пошли по отдельности.»
«Куда вы пошли после того, как выпили?»
«В китайский ресторан неподалёку.»
«Может, вы вспомните его название?»
«А Фонг», — сказала Дженна.
«А Вонг», — сказала Рене.
«Кто заплатил за ужин?»
«Мы разделили чек.»
«Каждый платил за себя.»
«Это было предложение Мэри?»
«Нет, мы всегда так делали. Всякий раз, когда мы гуляли вместе.»
«Как часто это происходило?»
«Каждые две недели», — сказала Дженна.
«Раз в месяц», — сказала Рене.
«Мэри ничего не говорила о деньгах?»
«Деньгах?»
«Насчёт счета? Что слишком дорогой. Что-нибудь в этом роде?»
«Нет, с чего бы это?»
«Получилось что-то около девяти долларов на каждую. Включая чаевые. Почему она решила, что это дорого?»
«Ну, у неё был ограниченный бюджет, не так ли?»
«Откуда мне знать?»
«Никогда не говорила о том, как трудно сводить концы с концами?»
«Нет. Зачем ей это? Она получала хорошую зарплату.»
«Сколько она зарабатывала, вы знаете?»
«Двадцать два доллара в час, как и мы. Я думаю. Нет, погодите-ка, может, и меньше. Мы с Рене — медсёстры. Мэри была младшей медсестрой.»
«Она получала, наверное, пятнадцать-шестнадцать баксов в час», — говорит Рене.
«Но какое это имеет отношение к делу?»
«Нам сказали, что она беспокоилась о деньгах.»
«Какое это имеет отношение к тому, сколько денег мы зарабатываем? Сколько денег вы зарабатываете, хорошо?»
«Упоминала ли она о каких-либо телефонных звонках или письмах с угрозами?»
«Нет.»
«Вы не знаете, не задолжала ли она кому-нибудь денег?»
«Да», — сказала Дженна. «Она была должна мне бакс семьдесят пять центов за проезд на автобусе. У неё закончилась транспортная карта, поэтому она проехала по моей.»
Позже Рене сказала матери, что шварцех (
«Это то, что мы получаем», — сказала её мать.
Позже Дженна спросила своего парня, который был адвокатом, может ли она подать в суд на Кареллу за то, что он обращался с ней, как с обычной уличной проституткой.
«В какой позе ты сидела?» — спросил её парень.
«Печенюшка» никогда не стремился к большому кушу. Он считал, что это занятие для дилетантов. Конечно, все занимались бизнесом ради денег, но любители также занимались им ради гламура и острых ощущений, ради чёртовой славы.
Дилетанты мнили себя кинозвёздами. Пройти мимо охраны в роскошной высотке с видом на парк, вскрыть замок на двери, взломать сейф за рамкой картины Рембрандта (
Америка была нацией удачливых дилетантов.
«Печенюшка» даже не задумывался о большом куше. Он видел, как дама в соболиной шубе до щиколоток выходит из роскошного дома, швейцар свистит в такси, держит для неё зонтик, усаживает её в такси, а «Печенюшка» проходит мимо. Конечно, если бы вам удалось забраться в её квартиру, вы нашли бы там ещё пару мехов, кучу бриллиантов, бесценные произведения искусства, да что угодно. И всё это, не забывайте, вам придётся вынести. Даже если вы один раз обошли охрану, входя внутрь, вам всё равно придётся обойти её во второй раз, выходя на улицу. И не просто выйти, а выйти с полным баком краденого, попробуйте объяснить это членам академии, спасибо вам всем, я вас всех очень люблю, это такая большая честь.
В самом начале своей воровской карьеры «Печенюшка» узнал, что даже у бедных людей есть сокровища. Будь то бабушкин медальон, который они хранили в жестянке из-под конфет, или пятьсот баксов, спрятанные в нижней перекладине венецианской шторы, — у всех что-то было. Ну, не у всех. Например, он не заходил в многоквартирные дома в Даймондбэке, где не нашёл бы ничего, кроме тараканов и пустых пузырьков из-под наркотиков.
«Печенюшка» выбрал средний класс. Он считал себя умеренным.
Он знал, что в этой профессии есть люди, которые считают, что если уж рисковать, то по-крупному. Выглядит одинаково, уходишь ли с бабушкиным медальоном или с соболиной шубой богатой дамы. Всё равно это кража со взломом. Ну, есть разные степени взлома, в зависимости от того, входил ли в дом вооружённым — а он никогда не входил вооружённым, это было глупо — или днём, или ночью, или это было жилище, или место бизнеса, было ли место занято в то время или нет. От всех этих факторов зависело, сколько времени можно пробыть в тюрьме, где «Печенюшка» никогда не был и куда никогда не собирался, спасибо большое.
Но дилетанты рассуждали так: если светит пять, десять, двадцать, сколько угодно, в зависимости от конкретных обстоятельств, не дай бог вы убьёте кого-нибудь во время совершения преступления, что усугубит уголовное наказание, и засветит большой срок, детка. Но любительское мышление шло дальше: предположим, светит десять лет тюрьмы, и это не изменится, что бы ни украли, цена входного билета — десять лет тюрьмы, понятно? Если хотел играть, должен был понимать, что если поймают, то грозит десятка.
«Печенюшка» никогда не собирался попадаться.
Во-первых, потому что он не гнался за действительно крупными добычами, это было для любителей. Во-вторых, потому что он был доволен небольшими добычами, не ходил и не ворчал, не жаловался, не говорил барменам, что он мог бы быть претендентом на титул, не беспокоился о том, что уходил домой с тремя-четырьмя тысячами в неделю вместо пятисот тысяч за один заход. «Печенюшка» жил хорошо и, кроме того, наслаждался жизнью. И время от времени он взламывал дом и, о чудо, обнаруживал красную лисью шубу и коробку из-под конфет, полную всевозможных безделушек и бус. Он сбывал шубу за пятьсот, а украшения за тысячу, что давало ему пятнадцать сотен долларов прибыли за взлом окна и двадцать минут, проведённых в квартире.
Бывало, заходишь в квартиру и обнаруживаешь, что это просто дерьмовая дыра, и что тут поделаешь? С первого взгляда можно было сказать, что ничего ценного в такой квартире не найдёшь, но всё равно быстро всё перетряхивал, лишь бы убедиться, и уходил так же быстро, как и входил, — нет смысла засекать время без всякой причины, риск — это для дилетантов. И печенья не оставлял, — спасибо, ничем не порадовали, леди!
Он старался найти ухоженное здание в районе с низким уровнем преступности, не обязательно с шёлковыми занавесками. Обычный район среднего класса, где можно найти здания без швейцаров, некоторые из них — без лифтов, неважно. Искал что-то без охраны. Обходил район три-четыре раза, прочувствовав оной, выискивал ступеньки, ведущие во дворы, заглядывал за здания. Если кто-то задавал вопрос, говорил, что «городской инспектор», проверяющий «постановления», и переходил в другой квартал. Чтобы не рисковать, не проводил много времени во дворах.
Задние дворы были другим миром.
Как будто находишься внутри современной скульптуры — фантастическая вселенная из хлопающих бельевых верёвок, телефонных столбов, пожарных лестниц, испачканного сажей кирпича и голубого неба над головой, все эти безумные углы, дерево, железо и бетон на фоне мягких изгибов сохнущего белья. Другой мир. Музыка, доносящаяся из открытых окон, голоса из телевизора, смешивающиеся с реальными голосами, смыв в туалете, запахи готовящейся пищи, доносящиеся из-за заборов и стен... Это частный мир, скрытый от посторонних глаз. Захватывающий, но не имеющий ничего общего с риском. Волнующе, потому что это был интимный взгляд. Как если бы увидели трусики девушки, когда она скрестила ноги.
Летом избегал любой квартиры, где было открыто окно.
Обычно это означало, что дома кто-то сидит, чтобы глотнуть свежего воздуха. Занятая квартира была единственной вещью на земле, которую не желаешь видеть, если только не любитель пугать больных старушек в постели. Квартиры с кондиционерами были сложны тем, что все окна приходилось держать закрытыми, и нельзя понять, есть там кто-нибудь или нет. Поэтому искал квартиру с закрытыми окнами и пожарным выходом, а потом рисковал. Поднимался наверх, прислушивался, и обычно можно было понять, есть там кто-нибудь или нет. Многие окна были закрыты, но не заперты: люди были беспечны, даже в таком городе, как этот. Если окно было заперто, то открывал оное. Если замок был запрятан, использовал стеклорез, хотя в таких случаях лучше было просто пройти мимо и поискать другое. Стоит уронить кусок стекла, и звук разбивания оного был лучшей в мире сигнализацией от взломщиков. Открыв окно, глубоко вздыхал и входил внутрь.
Квартира, которую он выбрал сегодня, находилась на третьем этаже одного из тех зданий из белого кирпича, которые были в моде несколько десятилетий назад.
Когда они покрылись грязью и копотью города, они уже не выглядели так привлекательно, а домовладельцы обнаружили, что их уборка обходится в целое состояние, и просто оставили их в чернеть. В некоторых из этих зданий всё ещё были швейцары, но только не в том, которое он выбрал. Это здание находилось между двумя домами из красного кирпича. Он предпочитал здания с доступом к строениям по обе стороны, а не угловые. Когда здания примыкали друг к другу, в случае чего можно было выбраться на крышу.
Сегодня днём во дворе было необычайно тихо.
Сначала он подумал, что что-то не так, настолько всё было неподвижно. Как в лесу при приближении хищника. Он стоял в туннеле, ведущем от ступенек в сам двор, мусорные баки, уже поставленные на ночь в три тридцать пополудни, выстроились вдоль стен туннеля, вверху тускло поблёскивал мусор, всё было так неподвижно. Он ждал.
Если на заднем дворе появлялся управляющий или кто-то ещё, он делал всё, как полагается городскому инспектору, и исчезал. Обычно он входил в здание, подобное этому, через пожарную лестницу, а затем спускался на лифте, если таковой имелся.
В противном случае он спускался по лестнице и выходил через вестибюль. Он никогда не входил в дом ни с чем, кроме небольшого чемоданчика с инструментами и коробкой шоколадного печенья, которое он испёк утром. Сейчас он держал этот чемодан в правой руке.
Он продолжал ждать.
Здесь, в туннеле, было очень жарко. Он перебрался в самый конец туннеля, откуда открывался лучший вид на двор, где белые простыни безвольно свисали над головой в полуденный бриз.
Где-то работало радио. Ему нравилась эта близость.
Что ж, подумал он, давай-ка смело идти, и вышел на яркий солнечный свет. Во дворе было пусто. Радио играло какую-то оперу, он не знал, какую именно. Он быстрым шагом направился к пожарной лестнице, которую обнаружил во время последней разведки, подскочил к висячей лестнице, спустил её и почти тем же движением начал подниматься.
Окна на первом и втором этажах были закрыты. Он быстро прошёл мимо них и поднялся на третий этаж. Тенор тянулся к высокой ноте. Она повисла в летнем воздухе, лёгкая и чистая, а затем упала с замирающим изяществом.
Он присел у окна, внимательно прислушиваясь.
В квартире было тихо.
Он осторожно попробовал открыть окно. Как опытный ремесленник, он знал, что лучше не форсировать события. Он всегда пробовал осторожно, проверяя, откроется ли оно от прикосновения. Иногда ему везло. Окно открывалось под его руками, но незапертое окно не означало, что квартира пуста. Он ждал, прислушиваясь. Он где-то читал, что профессиональные грабители всегда проникают в квартиру через дверь. Снимали сигнализацию, взламывали замок, входили именно так. Взломщики, которые лезут в окна, должны были быть наркоманами, типа «разбей и выбирай». Он не был наркоманом, но он точно был вором. Более того, он был профессиональным взломщиком, влезающим в окно прямо в эту самую минуту... «Телепортируй меня, Скотти» (
Он находился в столовой.
В квартире было тускло, не горел свет, сквозь окна, выходящие на восток, не пробивался солнечный свет в это время суток. Неподвижно, как в могиле. Как и следовало ожидать в три тридцать часов дня, жильцы ушли на работу или за покупками, квартира предоставлена сама себе. Он продолжал слушать. Каждую минуту, проведённую внутри, он прислушивался. Никогда не знаешь, когда кто-то может неожиданно вернуться домой. Он услышал, как лифт поднимается по шахте. Слышал, как звонит телефон в одной из квартир на этаже. Услышал приглушённый голос автоответчика.
Снова прислушался. Наконец он достал из маленького чемоданчика замшевую салфетку, повернулся к окну и протёр подоконник за ним, створку снаружи и изнутри.
Он никогда не начинал в столовой, потому что ничего не смыслил в дорогой посуде, а столовое серебро было тяжёлым для переноски и часто трудно поддавалось сбыту. Он также никогда не воровал телевизоры, потому что это был верный способ получить грыжу, вынося тяжёлый телевизор из здания. Он подождал ещё немного, а затем, всё ещё неся чемодан, двинулся к закрытой двери в конце комнаты. Он снова двигался осторожно. Медленно и осторожно повернул ручку, открыл дверь и шагнул в длинный коридор, уходящий влево и вправо от открытой двери.
Слева были стены с фотографиями в рамках. В конце коридора находилась закрытая дверь. Справа была открытая дверь, ведущая на кухню. Люди иногда прячут драгоценности в лотках для кубиков льда, и он подумал, не стоит ли сначала проверить холодильник. Он снова прислушался. Кто-то включал водопроводный кран то ли в соседней квартире, то ли выше.
Кран закрыт. Снова тишина, если не считать того, что он давно научился определять как окружающий шум в комнате.
Он решил попробовать, как он догадался, спальню за закрытой дверью в конце коридора. Спальня была тем местом, где обычно срывают джекпот. Здесь мужчина хранил свои часы и запонки, а дама — браслеты, ожерелья и кольца. Наличные деньги тоже можно было найти в ящиках комода или даже в старых коробках из-под обуви. Богатые люди относили свои ценности в банки и клали их в сейфы.
Спальни были хранилищами нижних слоёв среднего класса и бедняков.
Фотографии на стене были семейными снимками, большинство из них чёрно-белые, более поздние — цветные. Блондинка и её явный супруг были запечатлены в рамках на свадьбах, выпускных, днях рождения, пикниках и других мероприятиях в помещении и на открытом воздухе, которые «Печенюшка» не мог и не хотел идентифицировать. Тихо проходя мимо улыбающихся лиц по обе стороны от него, он понимал, что проходит через историю, которая не является его собственной и которая ему почему-то не нравится. К тому времени, когда он дошёл до двери в конце коридора, он был слегка раздражён, хотя не мог чётко объяснить почему никому, и тем более себе.
Он взял ручку в руку и осторожно повернул её. Он осторожно приоткрыл дверь.
Женщина была обнажена и лежала на спине на кровати, широко расставив ноги и руки. Между её ног лежал мужчина, такой же обнажённый, и сердце «Печенюшки» подскочило к горлу.
Он стоял в открытом дверном проёме, застыв на месте и не решаясь вздохнуть.
Он отступал, когда пара решила сменить положение. Мужчина скатился с неё, повернувшись при этом. Женщина села. Они оба увидели «Печенюшку» в одно и то же мгновение. Женщина была той самой блондинкой, которая занимала видное место на большинстве фотографий, висевших на стене снаружи. По мнению «Печенюшки», ей было около сорока лет, с круглым лицом и широкими удивлёнными голубыми глазами. А вот мужчина был не тот, что на многих фотографиях снаружи, — улыбчивый, темноглазый, усатый, явно её муж. На самом деле обнажённый мужчина, лежащий с ней в постели, вряд ли был мужчиной. Это был юноша лет шестнадцати-семнадцати с огненно-рыжими волосами, веснушчатым лицом и такими же голубыми и удивлёнными глазами, как у женщины.
«Печенюшка» забрёл на утренник с курьером. Он попал на сцену бурлеска (
«О Боже!» — вскрикнула женщина, что вполне могло быть, ведь она никогда в жизни не видела «Печенюшку», а тут он стоял в дверях её спальни, держа в правой руке чемодан, как будто заселялся в отель, а она лежала в постели с потным парнишкой по имени Джерри, фамилию которого она даже не знала, в то время как её муж работал в центре города в адвокатской конторе «Хэмлин, Герштейн и Константайн», фамилии которых она иногда не могла вспомнить, как сейчас.
«Не нервничайте», — сказал «Печенюшка». «Я ухожу отсюда.»
Но у курьера были другие идеи.
Впоследствии «Печенюшка» не мог отчётливо вспомнить, как развивались дальнейшие события. Он предполагал, что первоначальный порыв был связан с высоким уровнем тестостерона у мальчиков-подростков, особенно когда они возбуждены. Парень спрыгнул с кровати, как Человек-паук (
«Джерри, отпусти его!» — крикнула блондинка.
«Вызовите полицию, миссис Купер!» — крикнул парень.
Но миссис Купер не собиралась вызывать копов, потому что она лежала голая в постели с подростком Джерри в три тридцать часов дня, и какого чёрта ей здесь нужны копы? Почему бы вместо этого не продавать билеты?
«Вызывайте копов!» — снова заорал он, крепко держась за «Печенюшку», из-за чего ему пришлось ударить того локтём в живот. Меньше всего ему хотелось вступать в физическую схватку, но Джерри схватил его за плечо, раскрутил и поднял кулаки в классической позе уличного бойца, голого, но веснушчатого, с эрекцией, которая, как можно было подумать, должна была уже пройти, но, видимо, драка его возбуждала.
Блондинка ещё не кричала. «Печенюшка» продолжал надеяться, что она не закричит. Всё, что он хотел, — это выбраться из этой квартиры, выйти за дверь и спуститься по ступенькам на улицу. Но парень продолжал махать кулаками, как будто пытаясь доказать, что он настоящий защитник и поборник миссис Купер, нанося «Печенюшке» удары по лицу, причиняя ему боль, тыкая ему в глаза и нос, из носа текла кровь, потоки крови, и «Печенюшка» наконец-то увидел красный цвет, в буквальном смысле. Женщина тоже увидела всю эту кровь — и запаниковала. Она ещё не кричала, но запаниковала.
Это был самый опасный момент — женщина запаниковала. Но «Печенюшка» не осознавал этого, потому что был слишком занят тем, что пытался удержать курьера подальше от своего лица.
Кровь непрерывно текла из его носа. Джерри продолжал тыкать пальцами в глаза, пытаясь их закрыть. Миссис Купер теперь ползла по кровати на четвереньках, голая, пытаясь добраться до тумбочки рядом с кроватью, но «Печенюшка» этого не видел. Он продолжал пытаться защищаться от этого подросткового придурка с эрекцией, но его левый глаз был уже подбит, а парень неуклонно работал над правым. На тумбочке лежал телефон, но миссис Купер не собиралась звонить. Миссис Купер открывала ящик тумбочки. Она доставала из ящика пистолет. Своим чудом ещё открытым правым глазом «Печенюшка» увидел пистолет и запаниковал, потому что то, что должно было быть простым ограблением, превращалось в нечто гораздо более серьёзное.
«Ты тупой уёбок!» — крикнул он и бросился на парня, нанося ему удары кулаками, приблизившись к нему и резко и сильно ударив коленом по яйцам. Как по волшебству, эрекция спала, как и сам парень. Сгорбившись и стоная, он отступил, одной рукой схватившись за пах, а другую протянув в безмолвной мольбе. «Печенюшка» повернулся к блондинке.
«Опустите оружие, леди», — сказал он.
Пистолет дрожал в её руке.
«Опустите его!» — крикнул он.
«Застрелите его!» — закричал Джерри, а затем снова начал стонать.
«Печенюшка» подошёл к блондинке, протянув руку.
«Пожалуйста», — сказал он. «Отдайте мне пистолет. Пожалуйста, леди. Не надо проблем. Пожалуйста.»
Он хотел сказать ей, что вчера вечером о нём показывали по телевизору.
«Не надо проблем, пожалуйста», — сказал он, и пистолет выстрелил.
«Печенюшка» пригнулся, хотя ему это и не требовалось, одновременно уворачиваясь от выстрела. Пуля пролетела мимо него на целую милю, но попала Джерри в центр груди, отбросив его к комоду, где он опрокинул фотографию миссис Купер и её темноглазого усатого мужа в рамке, прежде чем сполз на пол. Это был воплощённый в жизнь худший кошмар мальчика «Печенюшки»: неудачная кража со взломом, пацан, рухнувший на пол с хлынувшей из груди кровью и закатившимися глазами, чёртово убийство, пусть даже не он сам нажал на курок. Он снова повернулся к женщине, блондинке, миссис Купер, как там её, блядь, звали, и сказал: «Отдайте мне пистолет, леди! Сейчас же!». Но эта тупая дрянь стояла на коленях в центре кровати, глаза её расширились, пистолет дрожал в обеих руках, ствол был направлен прямо ему в голову, и он знал, что если она выстрелит ещё раз, то точно убьёт его.
Он бросился к кровати, на блондинку и пистолет в её руках, схватив её за обе руки, правую руку с пальцем на спусковом крючке, левую руку, обхватившую его, перевернувшись на кровать, прикрыв обе её руки своими, блондинка была обнажена, кровь из его носа брызгала на неё и на стену за кроватью, раздался выстрел, сбивший штукатурку с потолка. Она был на грани истерики. Блондинка была поймана в постели с подростком, а тот теперь лежал мёртвый на другой стороне комнаты, и она не знала, что делать, похоже вообще не представляла, что дальше делать. А он не смел отпускать её руки, потому что пистолет лежал между ними, как незваный гость, а её палец всё ещё был на спусковом крючке, её глаза были дикими, её губы дрожали, она была испачкана кровью и безумна от страха, и пистолет снова выстрелил.
Он почувствовал, как она обмякла, прижавшись к нему. «Леди?» — сказал он.
И скатил её с себя.
«Леди?» — повторил он.
И заглянул в её мертвенно-голубые глаза.
«Вот дерьмо», — сказал он.
Он не мог покинуть квартиру в таком виде. В спальне вместе с ним лежали два трупа, и его инстинкт подсказывал ему, что нужно как можно скорее убираться отсюда, но если он выйдет на улицу весь в крови, то остановит движение транспорта. А вдруг кто-нибудь услышал выстрелы?
Он задрожал.
Из его носа всё ещё текла кровь.
Он подставил под неё руку, чтобы кровь не пролилась на простыни, но они уже были залиты кровью, его и блондинки, миссис Купер, он когда-то знал рыжеволосую Конни Купер, о Господи, как всё могло пойти не так? Он всё ждал стука во входную дверь. Кто-то наверняка должен был услышать выстрелы. Разве в этом здании нет управляющего? Но он не мог выйти на улицу в таком виде. Поэтому он ждал.
Он слышал, как где-то в квартире тикают часы. Он посмотрел на часы. Без десяти минут четыре. Неужели это всё? Двадцать минут? Столько крови всего за двадцать минут? Он должен был убраться отсюда, пока люди не начали возвращаться с работы, муж с усами, Господи, он должен был убраться отсюда!
Из его носа всё ещё текла кровь.
Он нашёл ванную комнату, промокнул туалетной бумагой верхнюю губу, как учила его мать, когда у него шла кровь из носа, затем снял с себя всю одежду, с которой капала кровь, и принял душ. Он вымылся и вытерся полотенцем, а потом вернулся в спальню и стал искать в комоде трусы мужа, носки и рубашку. Парень с веснушками лежал на спине на полу перед комодом. Его член теперь выглядел совсем сморщенным. «Печенюшка» нашёл в шкафу джинсы и тоже надел их. Его кроссовки были все в крови, поэтому он одолжил у мужа пару мокасин, которые были ему великоваты, но это лучше, чем слишком тесные. Всю свою одежду он упаковал в чемодан вместе с инструментами и маленькой белой коробкой шоколадного печенья.
Он знал, что не может оставить коробочку; она безвозвратно свяжет его с парой убийств. Он не был дилетантом, он никогда не шёл на глупый риск, он занимался этим не ради проклятого гламура и славы. Он взял из коробки одно печенье и закрыл крышку. Он надкусил печенье, затем захлопнул чемодан и поднял его. Он показался ему неожиданно тяжёлым. Выходя из комнаты, он почувствовал, что каким-то образом нарушает традиции и тем самым стирает часть своего прошлого, а значит, и самого себя.
В коридоре за пределами спальни он снова надкусил печенье.
Стоя в окружении семейных фотографий, запечатлевших не его прошлое, он ел печенье, наслаждаясь его текстурой и вкусом, радуясь, что испёк его сам, и сожалея, что не может им поделиться. В окружении незнакомцев, застывших во времени, он жевал печенье и наконец проглотил последний кусочек. Не оглядываясь, он быстрым шагом направился к входной двери.
Приложив ухо к дереву, он несколько мгновений прислушивался. Затем он накинул замшу на ручку, прежде чем открыть дверь. Захлопнул дверь тем же способом. На всякий случай протёр наружную ручку. Спустился по лестнице, пересёк холл и вышел на улицу. Начинало понемногу холодать.
Он подумал, не покажут ли о нём сегодня снова по телевизору.
Так что теперь их было три за пять дней, что, если таковые усреднить, составит где-то около 219 убийств в год только в этом участке. Это было примерно так, поскольку за год до этого в городе было совершено 981 убийство, и, если в участках с низким уровнем преступности в среднем совершалось 15 или 20 убийств в год, это было очень много. Что не делало парней из старого «Восемьдесят седьмого» более счастливыми.
Первая шутка про монахинь прозвучала на собрании в ту среду утром в кабинете лейтенанта Бирнса. Все знали, что появление шуток про монахинь — лишь вопрос времени, и никого не удивило, что первую из них рассказал Энди Паркер. Все собрались в кабинете начальника, ожидая его возвращения из туалета в конце коридора. Возможно, именно местонахождение лейтенанта подсказало тему для шутки.
«Эта монахиня едет в своей машине, и у неё заканчивается бензин», — сказал Паркер, — «вы слышали такую шутку?»
Никто не слышал.
«Она проходит полмили или около того до ближайшей заправки и покупает галлон бензина, но заправщику не во что его налить, кроме как в горшок. Монахине всё равно, она просто хочет, чтобы её машина снова завелась. Поэтому она несёт бензин в горшке к машине, снимает крышку и заливает бензин, когда проезжающий мимо парень останавливает машину и говорит: «Хотел бы я иметь такую веру, сестра.»
«Я не понимаю», — сказал Клинг.
«Парень думает, что она заливает мочу в бензобак», — сказал Паркер.
«Почему он так думает?» — спросил Уиллис.
Он был самым низкорослым детективом в отряде, энергичным и подтянутым, и сегодня утром оказался в кабинете лейтенанта, потому что он и Паркер накануне вечером приняли вызов по кровавому убийству в спальне.
«Потому что она льёт бензин из горшка», — сказал Паркер.
«Я думал, ты сказал «камерный горшок»», — сказал Мейер.
«Так вот что такое камерный горшок, это писсуар», — сказал Паркер.
«Позволь мне уточнить», — сказал Карелла. «Это английская шутка?»
«Это американская шутка», — сказал Паркер.
«Тогда почему ты назвал его камерным горшком?»
«Вместо писсуара», — согласился Клинг.
«Если это английская шутка», — сказал Браун, — «то надо было сказать «бензин» вместо «газ».»
«И ещё», — сказал Мейер, — «почему она просто не помочилась в бак, а вместо этого поехала на заправку, чтобы купить писсуар, в который можно помочиться?»
«Она не писала в писсуар», — сказал Паркер. «Парень с заправки заливал туда бензин.»
«Он пердел туда?» — сказал Карелла, и Паркер наконец понял.
«Вы ебучие животные», — сказал он. «Мужик даже не может рассказать здесь честную шутку.»
«Я всё ещё не понимаю», — сказал Клинг.
«Ага, пошёл нахуй», — сказал Паркер.
Дверь открылась, и вошёл Бирнс. «Извините, что заставил вас ждать», — сказал он.
«Ты был на заправке?» — спросил Браун.
«Просрал целое состояние?» — сказал Мейер.
«Что это значит?» — спросил Бирнс.
«Английский юмор», — сказал Карелла.
«Очень смешно», — сказал Бирнс и бодро зашагал к своему столу. Это был плотный мужчина с седыми волосами и нетерпеливым взглядом, особенно когда накануне вечером в его участке обнаружили два свежих трупа.
«Что у нас есть?» — спросил он.
«По какому делу?» — спросил Паркер.
Сегодня утром на столе было три дела. Убийства накануне вечером, убийство монахини и воровство в исполнении «Печенюшки».
«Ты начал, так говори», — сказал Бирнс.
«Мы полагаем, что хозяйка дома занималась этим с разносчиком из винного магазина на соседней улице», — сказал Паркер. «Возможно, это был секс втроём, мы не знаем. Либо это, либо злоумышленник. По коридору и по всей ванной комнате тянутся следы крови. У нас есть образцы, если мы кого-нибудь поймаем.»
«Где был муж?» — спросил Бирнс.
Если бы на месте происшествия был кто-то третий, это был бы единственный вопрос, который можно было бы задать.
«На работе в центре города.»
«Свидетели?»
«Сотни.»
«Вычеркни мужа. Что ещё у тебя есть?»
«Сегодня лаборатория должна сообщить нам о результатах осмотра места происшествия. Женщина с третьего этажа сказала нам, что слышала звуки, которые она приняла за звуки выхлопа, примерно в три тридцать, четыре часа. В остальном никто ничего не слышал и не видел.»
«Оставайтесь на связи с лабораторией», — сказал Бирнс.
«Я уже позвонил им», — сказал Уиллис.
«Что с мистером «Печенюшкой»?» — спросил Бирнс.
«Вчера был тихим. Может, он отдыхает.» — сказал Клинг.
«Сегодня мы ещё раз пройдёмся по ломбардам.» — сказал Мейер. «Некоторые вещи в списке уникальны...»
«Например?»
«Резная брошь из лазурита. Дама дала нам хорошую фотографию. Эмалированные китайские бусы. Деревянная табакерка. Всякое такое. Если он уже продал что-то из этого, нам может повезти.»
«У такого важного парня, как он, наверняка есть скупщик», — сказал Паркер.
«Он важен только потому, что телевидение делает из него героя», — говорит Бирнс. «В остальном он — мелкий засранец.»
«И не говори», — сказал Мейер.
«Что про монахиню?»
«У Энди есть хорошая шутка про монашку», — сказал Карелла. «Расскажешь ему свою шутку про монашку?»
«Ага, пошёл нахуй», — сказал Паркер.
«Это шутка про английскую монашку», — сказал Клинг.
«Бензин в горшке.» — сказал Уиллис.
Паркер с отвращением покачал головой.
«Монахиня», — напомнил Бирнс.
«Она беспокоилась о деньгах», — говорит Карелла.
«А кто не беспокоится?»
«Это было недавно.»
«Насколько недавно?»
«Впервые она открылась другой монахине одиннадцатого числа.»
«Кроме того, она получила какое-то письмо», — сказал Браун.
«Что за письмо?»
«Мы не знаем.»
«Что-то предсказывающее решение, которое она уже приняла», — сказал Карелла.
«Предсказывающее?»
«Ну... это звучит мистически, я знаю.»
«Какое решение?»
«Мы не знаем.»
«Где это письмо?»
«Мы не знаем.»
«Кто-то вломился в её квартиру на следующий день после убийства», — сказал Браун. «Обчистили квартиру.»
«Искал письмо?»
«Может быть.»
«Убийца?»
«Может быть.»
«Как вы узнали об этом письме?»
«Священник по имени отец Клементе упоминал об этом.» — сказал Карелла. «Она рассказала ему об этом.»
«При чём здесь священник?»
«Он друг. У неё было много друзей. Сейчас мы работаем с ними.»
«Что вы думаете по этому поводу?»
«Шантаж», — сказал Браун.
«Шантаж? Почему?»
«Именно это мы и пытаемся выяснить.»
«Что можно вымогать у монахини?» — спросил Бирнс. «Они ведь бедные, правда?»
«В этом-то и загвоздка», — согласился Браун.
«В любом случае, шантажировать людей можно только в том случае, если им есть что скрывать.» — сказал Бирнс.
«Ей действительно было что скрывать», — сказал Карелла.
«Что?»
«Грудные имплантаты.»
«В которые прячешь большие сиськи?» — спросил Паркер и рассмеялся над собственным богатым юмором.
«Это шутка?» — сказал Бирнс.
«Хотелось бы», — сказал Карелла.
«Грудные имплантаты», — сказал Бирнс и покачал головой. «Когда она их сделала?»
«Блэйни считает, что в течение последних трёх-четырёх лет.»
«Она была монахиней в то время?»
«Последние шесть лет была монахиней.»
«Работала в «Ватиканских глупостях»», — сказал Паркер и снова рассмеялся.
«Изучите список таких врачей», — сказал Бирнс. «Оглянитесь на пять-шесть лет назад, выясните, кто выполнял эту работу. Выясните, почему монахиня изначально хотела сиськи побольше. Это как раз то, что нужно архиепископу: грудные имплантаты. Он и так уже кричит на высокой мессе.»
«Как далеко нам зайти?»
«Пока оставайтесь в городе. Откуда она родом?»
«Из Филадельфии.»
«Попробуй там, посмотри, может, она там купила грудь. Потом свяжись с тем местом, где она вступила в церковь.»
«Сан-Диего.»
«Но начните с этого, мы ведь не ради славы работаем. Энди, Хэл, эта кровавая баня — как раз то, чего так ждало телевидение, давайте побыстрее разберёмся с этим делом. Мейер, Берт, помогите им. Отложите «Печенюшку» на второй план. Мелкий задрот сейчас не заслуживает нашего внимания.»
Но это было до того, как лаборатория сообщила, что среди грязи и пыли, которые они собрали пылесосом из спальни Куперов и коридора, были крошки печенья и несколько маленьких частичек шоколада.
В Айзоле было сто пятьдесят девять сертифицированных пластических хирургов. Шестнадцать в Калмс-Пойнте. Одиннадцать в Риверхеде. Девять в Маджесте. Шесть в Беттауне. Они разослали всем им листовки с просьбой предоставить информацию о женщине по имени Мэри Винсент или Кейт Кокран, которая, возможно, делала операцию по установке грудных имплантатов в течение последних пяти лет.
Затем они уселись ждать.
В среду у доктора Майкла Пейна был выходной. Никакой больницы, никаких рабочих часов, просто день отдыха. Пока не приехали копы. Они нашли его в раздевалке загородного клуба «Тарлетон Хиллз», где он только что принял душ и переоделся в уличную одежду после четырёх партий в теннис. Теперь на нём были бежевые льняные брюки, лаймово-зелёная футболка, итальянские мокасины цвета загара без носков. Он выглядел раздосадованным тем, что детективы разыскали его здесь, но тем не менее спросил, не хотят ли они выпить по чашечке кофе, а затем провёл их в клубный зал с видом на бассейн. Они сели за зелёный металлический стол, накрытый жёлтым зонтиком.
Пейн был симпатичным мужчиной лет сорока пяти, который сам выбрал себе профессию, но хорошо, что он не был дантистом. Он спросил, не хотят ли они выпить, и когда они отказались, он заказал себе джин с тоником и два кофе для джентльменов, пожалуйста, Бетси. Было одиннадцать часов утра. В этот час бассейн был полон матерей и их кричащих маленьких детишек. У обоих детективов были свои дети. Они снисходительно повысили голоса, чтобы перекричать визг и плеск воды в бассейне. Жёлтый зонтик отбрасывал яркий свет на зеленую металлическую столешницу.
«Очень мило, что вы нашли время для нас в свой выходной день», — сказал Карелла.
Пейн лишь кивнул.
«Мы хотим задать несколько вопросов о вечере, который вы провели с Мэри Винсент.»
«Это было бы пятнадцатое число», — сказал Браун.
«Субботний вечер.» — сказал Пейн.
«За шесть дней до того, как её убили», — сказал Карелла.
Пришла Бетси с джином и двумя чашками кофе. Пейн налил из бутылки тонизирующей воды.
Браун положил в кофе две чайные ложки сахара и добавил молока.
Карелла пил своё чёрный кофе.
Дети в бассейне визжали, создавая симфонию.
«Можете ли вы рассказать нам, что послужило поводом для этой встречи?» — спросил Карелла.
«Это была не встреча. Мы вместе поужинали.»
«Я имел в виду...»
«Мы встретились в ресторане «Средиземное море». Мы часто туда ходили. Мэри очень нравилось.»
«Кто заплатил за еду?» — спросил Браун.
«Что?»
Браун подумал, что монахиня беспокоилась о деньгах, и кто заплатил за ужин в тот вечер, был довольно хорошим вопросом.
«Она заплатила? Вы заплатили? Вы разделили...»
«Я платил», — сказал Пейн. «Всякий раз, когда мы ужинали вместе, я платил.»
«Ужин с ней был обычным делом?»
«Мы виделись.» Пейн пожал плечами. «Раз в месяц? Иногда чаще. Мы были хорошими друзьями?»
«Как давно вы её знаете?» — спросил Карелла.
«Я познакомился с ней в церкви Святой Маргариты, когда она только начала там работать.»
«Примерно шесть месяцев назад, так?»
«Да. Примерно так.»
«Как вам удалось пригласить её на свидание?» — спросил Браун.
«Пригласить её на свидание?» — сказал Пейн. «Она была монахиней.»
Браун задавался вопросом, почему добрый доктор так высокомерно себя ведёт. Мужчина приглашает кого-то на ужин раз в месяц, иногда чаще, что это, чёрт возьми, если не приглашение её куда-то?
«Простите, сэр», — сказал он. «Как бы вы это назвали?»
«Меня беспокоит этот подтекст», — сказал Пейн, отрывисто кивнул и снова отпил глоток, а затем слишком резко отставил бокал. «Мы были коллегами по работе и хорошими друзьями. Пригласить её на ужин — это не значит пригласить её на свидание.»
«Как же так получилось, что вы впервые пригласили её на ужин?» — спросил Браун.
Пейн посмотрел на него.
«Сэр?» — сказал Браун.
«Одна из её пациенток, женщина с раком желудка, умирала и мучилась от боли. У Мэри были личные проблемы с этим. Мы пошли в кафе через дорогу, чтобы всё обсудить.»
«И это стало обычным делом, не так ли?» — сказал Карелла. «Ужинать вместе?»
«Да. Как я уже сказал, раз или два в месяц. Мэри была хорошей компанией. Мне нравилось бывать с ней.»
«Вы когда-нибудь говорили о других вещах? Помимо вашей работы?»
«Да, конечно.»
«Например, пятнадцатого числа она случайно не упоминала… Это был последний раз, когда вы общались, доктор?»
«В плане личного общения, да. Я видел её в больнице, конечно, всякий раз, когда бывал там.»
«Вы видели её в день, когда её убили?»
«Да, видел.»
«Когда это было?»
«Двадцать первого, не так ли? Тогда её убили?»
«Да. Но я имел в виду, видели ли вы её в какое-то конкретное время?»
«Ну, несколько раз в течение дня. Врачи и медсёстры постоянно пересекаются.»
«Когда вы видели её в последний раз?» — спросил Браун.
«Как раз перед окончанием смены. Она сказала, что собирается выпить чашку кофе с Хелен, и спросила, не хочу ли я присоединиться к ним.»
«Хелен Дэниелс, кажется?»
«Да. Одна из медсестёр в больнице Святой Маргариты.»
«Она не упоминала, куда может направиться после этого?»
«Нет, не упоминала.»
«Доктор, если можно, я бы хотел вернуться к тому вечеру пятнадцатого. Говорила ли Мэри что-нибудь о...?»
«Знаете», — сказал Пейн, — «мне неприятно это спрашивать... но разве я подозреваемый в этом деле?»
«Нет, сэр, это не так», — сказал Карелла.
«Тогда к чему все эти вопросы?»
«Ну», — сказала Кэр, — «либо Мэри пошла прогуляться в парк и стала случайной жертвой того, кто украл её сумочку, либо она намеренно пошла в этот парк, чтобы встретиться с человеком, который её убил.»
«Несколько человек, с которыми мы разговаривали, сказали, что она выглядела очень обеспокоенной...»
«Какое отношение всё это имеет ко мне?»
«Никакого, сэр. Мы просто пытаемся...»
«К чему все эти вопросы?»
Они не знали, почему он так внезапно разволновался. За свою совместную карьеру полицейских они допросили, наверное, десять тысяч двести восемьдесят восемь человек и привыкли к разного рода осторожным ответам, но почему доктор Пейн сразу стал так обороняться? Оба детектива внезапно насторожились. Колокола не зазвенели, свистки пронзительно не засвистели, перекрывая шум визжащих детей в бассейне. Но хотя ни один из них не обнаружил никаких изменений в своём отношении к делу, они не стали более внимательны, чем минуту назад, тем не менее теперь они смотрели на мужчину по-другому.
«Мы подумали, что вы сможете дополнить то, что мы слышали от других друзей Мэри», — сказал Карелла.
«Ну вот, опять», — сказал Пейн.
Да, вот опять, подумал Карелла. «Сэр?» — сказал он.
«Акцентирую на слове «друзья». Неужели невозможно поверить, что мужчина действительно может дружить с женщиной, давшей обет целомудрия?»
«Мы считаем, что это вполне возможно, сэр.»
«Разве обязательно превращать это в какую-то пошлую шутку?»
«Сэр, никто...»
«Это всё ещё 1830-е?»
«Мы только пытаемся...»
«Неужели монахини всё ещё являются объектом плохой порнографии?»
«Сэр, мы...»
«Мэри была привлекательной женщиной, это невозможно отрицать. Но предполагать... Я имею в виду... послушайте, забудем об этом.»
Шум от бассейна казался непреодолимым во внезапно наступившей тишине под ярко-жёлтым зонтом.
«Нам сказали, что её беспокоили деньги», — сказал Карелла, меняя подход. Он уловил небольшой, почти незаметный кивок одобрения со стороны Брауна. «Она говорила вам об этом?»
«Нет», — сказал Пейн.
Он осушил стакан с джином и теперь возился с клином лайма, тыкая в него пластиковой соломинкой и отводя глаза.
«Куда вы пошли после ужина в тот вечер?» — спросил Браун.
«К ней домой.»
«Она ничего не говорила о проблемах с деньгами, пока вы были там?»
Карелла сказала.
«Нет.»
«Или в любое другое время тем вечером?» - сказал Браун.
«Нет.»
«Упоминала ли о письме, которое она могла получить?»
«Нет.»
«В котором часу вы её оставили, доктор?»
«Около десяти.»
«Куда вы пошли?»
«Прямо домой.»
«Доктор Пейн, не могли бы мы вернуться к тому первому совместному ужину? Вы сказали, что это было в кафе через дорогу. Не могли бы вы рассказать нам об этом немного подробнее?»
Пейн тяжело вздохнул.
«Однажды поздно вечером я был в больнице», — сказал он, — «и Мэри тоже. Я столкнулся с ней, когда она выходила из комнаты отдыха медсестёр, вся в слезах. Я спросил её, не случилось ли чего, и она ответила: «Нет, ничего», но продолжала плакать так сильно, что я подумал, что у неё истерика. Мне стало ясно, что, что бы это ни было, она не хочет обсуждать это в больнице, поэтому я предложил пойти на другую сторону улицы и выпить по чашке кофе. Она с готовностью согласилась. На самом деле, казалось, что ей стало легче от того, что она может с кем-то это обсудить. Дело было так...
В палате лежала пожилая женщина, миссис Розенберг, Рут Розенберг, кажется. Она была очень серьёзно больна, рак, как я уже говорил, и жить ей оставалось, возможно, две или три недели, настолько всё было плохо. Она была не очень приятным человеком. Я не знал её до болезни, конечно, может быть, она была ангелом, кто знает? Но сейчас она была определённо неприятной, стонала каждую минуту, огрызалась и на врачей, и на медсестёр — совершенно несносный человек.
Вы заходите к ней в комнату, чтобы просто пообщаться, спросить, как дела, например, а она кричит: «Как, по-твоему, у меня дела? Посмотри на меня! Разве похоже, что у меня всё хорошо?» Трудно было сочувствовать такому человеку, хотя положение её было тяжелым. Или медсестра приносила обезболивающее, а она кричала: «Давно пора! Где вас черти носят?» Сложнейшая женщина.
Я не был тем врачом, который выписал ей лекарство, сейчас я не совсем уверен, что это было, вероятно, что-то вроде производного морфина (
Она также была на пластыре Дюрогезик (
Мэри считала, что миссис Розенберг должна получать дозу морфия каждые четыре часа вместо положенных шести. Она обсудила это с врачом женщины, сказала ему, что ей не грозит опасность стать наркоманкой, она все равно умрёт через несколько недель, не могли бы они, во имя Бога, увеличить регулярность приёма? Доктор сказал Мэри, что считает миссис Розенберг склочницей. Которая хочет, чтобы её пожалели. Хочет получить от них больше внимания. Мэри ответила: «Так почему бы и нет? Что плохого в небольшом внимании? Её семья бросила её, никто не приходит к ней, она целыми днями лежит в постели, стонет от боли, просит лекарства. Что плохого в том, чтобы дать ей то, в чём она так отчаянно нуждается?» Доктор сказал Мэри, что, возможно, согласится выписать дополнительный миллиграмм к обычной шестичасовой дозе, что, конечно, было минимальным, символическим жестом. Но он категорически отказался давать женщине лекарство каждые четыре часа.
Мэри была в ярости.
Она рассказала мне всё это за гамбургерами и кофе в кафе. Я пообещал, что утром поговорю с доктором и посмотрю, что можно сделать.»
Пейн снова вздохнул.
«Но к утру миссис Розенберг была мертва.»
«Кто был доктором?» — спросил Браун.
«Я намеренно избегаю использовать его имя», — сказал Пейн.
«Если Мэри питала какие-то недобрые чувства...»
«Уверен, что нет, она не была таким человеком. На самом деле, я наконец-то поговорил с ним об отказе от лекарств, что, кстати, я считаю глупостью, и он понял ошибочность своих действий.»
«В любом случае...»
«Извините, сэр.»
Официантка, которая принесла напитки, снова стояла у стола с кожаной папкой в руках. «Когда будете готовы, сэр», — сказала она. «И, сэр?»
«Да, Бетси?»
«Только что звонила ваша жена. Сказала, чтобы вы не забывали о её ракетке, которая была перетянута.»
«Спасибо, Бетси», — сказал Пейн и подписал чек.
Детективы ничего не говорили, пока он не передал ей обратно кожаную папку и она не ушла. Затем Браун спросил: «Имя доктора, сэр?»
«Уинстон Холл», — сказал Пейн.
«Итак, с одной стороны», — сказал Браун, — «у нас есть человек, возглавляющий отделение, конфликтующий с Мэри, самой милой женщиной на свете, о, Боже, как мне будет её не хватать, распространяющей свет и радость повсюду, где она ходит, поющей всем пациентам, но он забывает упомянуть, что она выбивает его из колеи с лекарствами! Наверное, она ненавидит его за то, что он позволил миссис Розенберг умереть в муках.»
Он был за рулём. Когда он был взволнован, то вёл машину несколько безрассудно. Карелла надеялся, что он не собьёт ни одной старушки.
«А с другой стороны, у нас есть ещё один доктор, который дважды в месяц встречается с женщиной, которая не является его женой», – сказал Браун. «Мне всё равно, что она монахиня. Насколько я понимаю, он женат и встречается с другой женщиной. В последний раз — в субботу вечером! Женатый мужчина!»
«Впереди красный свет», — сказал Карелла.
«Я вижу это. Другое дело, он знал, что зашёл слишком далеко», — сказал Браун.
«Вот почему он сразу замолчал.»
«В любом случае, это было не то место, где стоит заниматься этим», — сказал Карелла.
«Я знаю это. Иначе я бы уже вступил в дело. Разве я выгляжу застенчивым?»
«О, да. Робким, на самом деле. Возможно, позже нам придётся взять его на заметку. А пока у нас есть только мужчина, который нашёл монашку привлекательной и не хочет себе в этом признаться.»
«И своей жене тоже, могу поспорить», — сказал Браун.
«Ты начинаешь говорить, как моя мать», — сказал Карелла.
«И что вообще происходит с этим болваном Холлом? И как ему не стыдно не давать старушке лишнюю дозу? Она ведь всё равно умрет, я прав?»
«Следи за дорогой, Арти.»
«Позволить старушке умереть в мучениях таким образом.»
«Арти...»
«Понятно. Он ни разу не упомянул, что у них с Мэри была небольшая размолвка, не так ли? По его рассказам, в палате всё было сладко и легко, Мэри порхала вокруг, как Салли Филд (
«Арти, это была детская коляска.»
«Всё в порядке, я же не врезался в неё, правда?»
«Ты был чертовски близок к этому.»
«Надо ещё раз поговорить с этим человеком. А ещё надо съездить в Филадельфию, поговорить с братом Мэри, который чертовски занят, чтобы её похоронить.»
«Филадельфия закрыта по средам», — сказал Карелла, ссылаясь на одну из бесчисленных филадельфийских шуток в своём репертуаре, которую мог бы оценить комик Винсент Кокран, если бы он не спал в двенадцать часов пятнадцать минут дня. В Калифорнии было девять пятнадцать утра.
Карелла заинтересовался, в котором часу сестра Кармелита Диас вернулась вчера из Рима.
«Дама по имени Анна Хоули ждёт вас наверху», — сказал сержант Мэрчисон.
Карелла не знал никого по имени Анна Хоули. «Меня?» — сказал он.
«Тебя», — сказал Мэрчисон.
В среду после обеда в кают-компании Восемьдесят седьмого участка было необычно тихо. Мерчисон сидел за высоким столом красного дерева, как священник за алтарём, и читал утреннюю газету, скучая до слёз, потому что телефон не звонил уже десять минут. В другом конце комнаты человек из отдела технического обслуживания и ремонта, один из тех двоих, кто был здесь в прошлую пятницу, когда парень взбесился в клетке наверху, проверял рации на настенной стойке, потому что они не заряжались должным образом. Кондиционер, который они с напарником починили, теперь работал, но с трудом. Мерчисон сильно потел в своей форменной рубашке с короткими рукавами.
«О чём она хочет поговорить?» — спросил Карелла.
«О мёртвой монахине», — сказал Мэрчисон и вернулся к своей газете.
Наверху было ещё жарче, чем в комнате для собраний, возможно, потому, что оконные блоки здесь были более старыми, чем внизу.
Анна Хоули — женщина лет двадцати пяти, догадался Карелла, — сидела на стуле рядом с его столом в синей хлопчатобумажной юбке и белой блузке, её сумочка лежала рядом с корзиной «входящие—исходящие.» В другом конце комнаты Мейер и Клинг, одетые в рубашки с короткими рукавами, работали на телефонах, теперь связываясь с ломбардами, когда их грабитель мог оказаться ещё и двойным убийцей. В комнате отдела тоже было тише, чем обычно. Карелла задался вопросом, где, чёрт побери, все находятся.
«Мисс Хоули?» — спросил он.
Женщина повернулась. Короткие светлые волосы, зелёные глаза, тревожный взгляд.
Помада светло-красного оттенка. Ноги покачиваются, как будто она хочет в туалет.
«Детектив Карелла», — сказал он. «Мой напарник, детектив Браун.»
Карелла сел в своё кресло за столом. Браун придвинул к себе одно. Оба не снимали пиджаков, отдавая дань уважения своей посетительнице. За окнами шумно работали кондиционеры.
«Насколько я понимаю, вы хотели поговорить с нами о Мэри Винсент», — сказал Карелла.
«Ну, Кейт Кокран, да», — сказала она.
Мягкий голос, лёгкая дрожь. Детективы ждали. Её нервозность была очевидна, но обстановка полицейских участков часто так действует на людей.
И всё же она была здесь добровольно. Карелла подождал ещё немного, а потом сказал: «Вы хотели что-то рассказать нам о её убийстве?»
«Ну, нет, не об её убийстве.»
«Тогда о чём, мисс Хоули?»
«Я хотела убедиться, что Винсент не оставил у вас неверного впечатления.»
«Вы говорите о Винсенте Кокране?» — спросил Карелла.
Стендап-комик из Филадельфии, брат, который больше не хотел видеть свою сестру, живую или мёртвую.
«Брат Мэри Винсент?»
«Да», — сказала Анна. «Ну, брат Кейт.»
«А что с ним?»
«Ну, я знаю, что вы говорили с ним несколько дней назад...»
Двадцать второго числа, согласно записной книжке Кареллы.
«...и я боюсь, что у вас могло сложиться неверное представление о нём. Видите ли, все были против.»
«Против чего?» — спросил Браун.
«Чтобы она становилась монахиней. Не только Винсент. Все мы говорили ей, что это глупая идея. Вся семья, все её друзья.»
«А кто вы, мисс Хоули? Семья или друг?»
«Я друг.»
«Подруга Кейт? Или её брата?»
«Винсент — мой парень», — сказала она.
«Но вы ведь знали и Кейт, так?»
«Да. Мы выросли вместе.»
«В Филадельфии?»
«Да. Она поехала в Сан-Диего только после того, как вступила в орден. Это было ещё одно обстоятельство. Ей пришлось проделать весь путь до Калифорнии. Это никому не нравилось, могу вам сказать.»
«Почему у нас сложилось неверное представление о мистере Кокране?» — спросил Браун.
«Из-за того, что он вам сказал.»
«Что он сказал?»
«О том, чтобы церковь похоронила её.»
«Он сообщил вам об этом, не так ли?»
«Да. Ну, он так выразился, что можно подумать... ну, можно подумать, что он её не любит или что-то в этом роде.»
«Это он попросил вас прийти сюда?»
«Нет. Абсолютно точно нет. Я регулярно приезжаю в город. Я внештатный редактор. Я сдаю работу, когда заканчиваю её.»
«Итак, когда мистер Кокран рассказал вам о нашем с ним разговоре?»
«В прошлую субботу вечером. В клубе. Он сказал, что вы звонили днём. Разбудили его, на самом деле. Поэтому он выглядел таким раздражённым.»
«Когда вы говорите «клуб»...»
«Называется «Комедийный бунт»», — сказала Анна.
«Это там, где мистер Кокран выступает со стендапом?»
«Да. Но это была моя идея приехать сюда. Я не хотела, чтобы вы подумали, что он всё ещё держит обиду.»
«Что за обида, мисс Хоули?»
«Ну... всё такое. Вы знаете.»
«Всё такое?»
«Всё. С самого начала. С того момента, когда Кейт впервые сказала семье, что хочет стать монахиней. Её родители тогда ещё были живы, это было сразу после окончания колледжа. Я была там в тот день, когда она сказала им об этом. Мы с Винсентом были школьными друзьями. Это было в январе. Больше шести лет назад.
Помню, был очень холодный день. В камине гостиной пылал огонь. Мы все пили кофе после ужина, сидя вокруг камина, и тут Кейт выпалила свою бомбу...»
«О чём, чёрт возьми, ты говоришь?» — закричал её отец.
Интересно, что он употребил слово «чёрт», когда его дочь только что сообщила им, что хочет стать монахиней Римско-католической церкви. Для Рональда Кокрана, который с тринадцати лет является католиком-отступником и считает поступление в монастырь эквивалентом вступления в секту вроде Харе Кришна (
«Ты ведь не это имеешь в виду», — говорит Винсент.
Он на четыре года младше своей сестры, ему семнадцать лет, и в тот холодный январь, более шести лет назад, он был старшеклассником. Его сестра только что сообщила семье и его подруге Анне, что хочет вступить в Орден сестёр милосердия Христова, как только будут соблюдены некоторые формальности — именно это слово она использует. Она рассчитывает начать послушничество этим летом, говорит она им сейчас. В материнском доме в Сан-Луис-Элизарио, говорит она им. Недалеко от Сан-Диего, говорит она.
«Кто промыл тебе мозги?» — спрашивает её мать. Доктор Мойра Кокран — фрейдистский аналитик, которая слишком хорошо помнит, что сам мастер (
Эта «чёртова школа» — один из самых престижных колледжей в Соединённых Штатах, и Кейт окончила его с отличием и индексом 3,8 по специальности «политология» и «психология» — так много для символического жеста в адрес родителей. Тем временем, поскольку у неё великолепный голос и настоящая любовь к музыке, она записалась в хоровую группу на втором курсе, а до этого в церковный хор на первом курсе. Именно там она знакомится с приезжей монахиней по имени сестра Беатрис Камден из ордена сестёр милосердия Христова, которая приходит обучать хор сложному четырёхчастному гимну, сочинённому Якопоне да Тоди (
Кейт вряд ли можно назвать религиозным человеком. С таким отцом, как Рональд, и такой матерью, как Мойра, она никогда не могла бы считаться даже слабо религиозной. Она поёт в церковном хоре, потому что любит петь, но её также очаровывает сестра Беатрис, которая первой высказывает мысль о том, что её голос, возможно, дан Богом. Ну и чушь, думает она, и признаётся в этом своим ошеломлённым родителям, брату и его девушке... «Я имею в виду, что мой голос — это результат генетической загрузки, не так ли? Так что за чушь, что он дан Богом?» И всё же эта мысль как-то захватывает: её голос — дар Божий, а значит, нечто большее, чем просто человеческий голос, нечто более возвышенное. Когда однажды вечером сестра Беатрис приглашает Кейт поужинать вместе с ней и другими сёстрами, она понимает, что начинается своего рода процесс вербовки, но ей льстит такое внимание. Кроме того, она начинает понимать, что ей нравятся эти люди. В этих девушках чувствуется преданность делу, которой, кажется, так не хватает девушкам из колледжа, окружающим Кейт. Девушки, которых она знает, всегда говорят о том, как переспать или выйти замуж, в то время как эти женщины из Ордена сестёр милосердия Христова говорят о жизни, посвящённой служению Богу и помощи другим людям. Они говорят о призвании, служении, харизме. Они говорят об осмысленной жизни, они...
«Осмысленной, чёрт возьми!» — кричит Мойра в порыве гнева, редком для психиатра, обученного терпеливо слушать и никогда не комментировать. «Ты закроешь себя от остального мира! Ты будешь...»
«Это не...»
«...отправишься назад в двенадцатый век.»
«Это уже не так!»
Кейт продолжает объяснять четырём группам ушей, которые становятся всё более глухими, что ей дали информационные книги об ордене...
«Который сестры, кстати, называют ОСМХ...»
...как будто это IBM (
«Это так долго продолжается?» — кричит Винсент.
Она проводила время с директором ордена по призванию, посещала духовного директора ордена, проходила психологические тесты, занималась своими финансами, а также встречалась с директором по образованию...
«Проклятый культ!» — кричит её отец.
...чтобы выстроить систему для себя, в итоге создав индивидуальную программу, наиболее подходящую для её талантов и потребностей.
«Я собираюсь стать медсестрой», — говорит она. «Именно так я смогу лучше всего помогать людям.
Так я смогу лучше служить Богу. Я знаю, что мне придётся пожертвовать собственным домом, семьёй. Я знаю, что пожертвую комфортом и независимостью.
Но как невеста Христа...»
«Я не могу в это поверить», — говорит Винсент.
...в единении с Христом, она также будет жертвовать собой ради искупления душ. Как и Христос, она проживёт свою жизнь в бедности, простоте, чистоте и целомудрии.
И она всегда будет дарить любовь и утешение Его Святому Сердцу, как может только супруга.
Она говорит родителям, брату и Анне Хоули, что уедет в материнский дом, как только будут подписаны некоторые документы...
«Ты подписываешь свою жизнь», — говорит её мать.
«Это полная глупость», — говорит Винсент.
«Но это то, что я собираюсь сделать», — говорит Кейт.
«Нет, это не так!» — кричит ее отец.
«Да, я такая», — спокойно отвечает она. «Это моя жизнь», — говорит она. «Не ваша.»
На это утверждение, конечно же, нет ответа.
Анна Хоули сделала паузу.
«Никто не мог её остановить», — говорит она.
«И она уехала», — сказал Карелла.
«Да. Она уехала. В конце мая.»
Анна снова заколебалась.
«Наверное, Винсент рано или поздно простил бы её. Но потом, конечно, её родители погибли.»
Сидя за своим столом в другом конце комнаты, Мейер сказал в трубку: «Просто держитесь, сэр, мы сейчас будем. Большое спасибо.»
«Погибли?» — сказал Карелла.
«Как?» — сказал Браун.
«Берт, пойдём», — сказал Мейер.
«Автокатастрофа», — сказала Анна. «Четвёртого июля, в прошлом году. За рулём был отец Кейт. Они слишком много выпили.»
«Стив, мы уходим. Только что всплыло украшение.»
«Где магазин?»
«Винсент так и не смог простить её после этого», — сказала Анна.
«Почему?»
«Он винил её в несчастном случае. Только после того, как она стала монахиней, они начали сильно пить.»
«Это рассуждения Винсента, да?» — сказал Браун.
«Да, и он прав», — сказала Анна. «Если бы она осталась дома, они были бы живы.»
«Угу.»
«Это была её вина.»
«Угу.»
«Именно поэтому он не стал приезжать сюда, чтобы забрать тело, верно?» — сказал Карелла.
«Это не значит, что он убил её», — сказала Анна.
Браун подумал, что некоторым людям следует научиться держать свой большой рот на замке.
«Вас прислали, верно?» — сказал он. «Чтобы рассказать нам всё это?»
«Нет, ведь я так или иначе должна бывать в городе.»
«Вы приезжаете каждую среду?»
«Я приезжаю, когда заканчиваю.»
«Заканчиваете?»
«С галереями.»
«Когда вы в последний раз были здесь, мисс Хоули?»
«В прошлую пятницу», — сказала она.
В этом маленьком магазинчике, загромождённом всяким хламом и макулатурой бесчисленных жизней, переживших не лучшие времена, было очень жарко. Майер и Клинг были одеты в лёгкие спортивные пиджаки в эту душную среду в час дня, но не потому, что хотели показаться элегантно одетыми. Пиджаки были надеты для того, чтобы скрыть наплечную кобуру, которую каждый из них носил, дабы жители этого прекрасного города не запаниковали на улицах. На владельце магазина была белая спортивная рубашка с короткими рукавами, расстёгнутая у горла. На шее у него висела ювелирная лупа на чёрном шелковом шнуре.
Он представился как Мэнни Шварц. На его лицензии значилось имя Эммануэль Шварц. Лицензия в чёрной рамке висела на стене позади него, вместе с аккордеоном, саксофоном, тромбоном, несколькими трубами, тамбурином (
Шварц достал из футляра кольцо и протянул его через прилавок.
«Это то, что она принесла», — сказал он. «Это исламская вещь. Девятый — одиннадцатый век нашей эры. Происхождение, вероятно, Великая Сирия (
На квадратной печатке был выгравирован рисунок козла или, возможно, какого-то другого животного с длинными ушами — трудно сказать. Животное окружали выгравированные лепестки или листья, опять же трудно сказать, какие именно. На сужающемся хвостовике с обеих сторон была выгравирована пара змей или, возможно, крокодилов, а по бокам — длиннохвостая птица. От самого основания хвостовика к печатке поднималась пара выгравированных рыб. Мейер хотел бы знать, что означают эти талисманные знаки. Это было что-то вроде общего сбора. Это заставило его задуматься, почему на Ближнем Востоке так много раздоров.
«Что сделали халифы», — говорит Шварц, — «так это привлекли ремесленников, обученных греческим и римским традициям, и заставили их адаптировать свои работы к потребностям арабских покровителей. Это кольцо, вероятно, было заказано представителем высшего класса общества. Даже в те времена это было дорогое кольцо. Сегодня оно стоит около двенадцати тысяч.»
«Сколько вы за него заплатили?»
«Три тысячи. Я ведь не знал, что его украли. Теперь я могу засунуть их себе в задницу, верно?»
Он имел в виду странное юридическое различие между «добросовестным покупателем за вознаграждение» и «лицом, сознательно владеющим похищенным имуществом». Шварц прочитал список похищенных вещей, распространённый Восемьдесят седьмым участком, и теперь знал, что сирийское кольцо было краденой вещью. Он мог бы проигнорировать это, продать кольцо с прибылью и притвориться, что никогда не видел этого списка. Но если бы это кольцо когда-нибудь отследили до него, ему грозила бы ответственность за уголовное преступление категории D и максимальный срок от двух лет четырёх месяцев до семи лет в тюрьме. Вместо этого он позвонил в полицию, которая теперь, несомненно, изымет кольцо в качестве улики. Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь.
«Она назвала вам имя?» — спросил Мейер.
«Да. Но, вероятно, это было не настоящее имя.»
«Какое имя она вам сообщила?»
«Мэрилин Монро.»
«Почему вы думаете, что это не её настоящее имя?» — спросил Мейер.
«Мэрилин Монро?»
«Однажды мы арестовали парня по имени Эрнест Хемингуэй, но он не был Эрнестом Хемингуэем (
«Кто он?»
«Он был Эрнестом Хемингуэем. Я имею в виду, что он не был Эрнестом Хемингуэем, он был просто человеком, которого случайно назвали Эрнестом Хемингуэем.»
«Кто это?» — спросил Шварц. «Эрнест Хемингуэй.»
«Могу поспорить, что если мы прямо сейчас заглянем в телефонную книгу», — сказал Мейер, — «то найдём дюжину Мэрилин Монро.»
«И это было не настоящее её имя», — сказал Шварц.
«Какое у неё было настоящее имя?» — спросил Клинг.
«Девушки, которая принесла кольцо?»
«Нет. Мэрилин Монро (
«Я не знаю.»
«Так как выглядела эта женщина?» — спросил Мейер. Сейчас его беспокоило, что он не может вспомнить, как на самом деле звали Мэрилин Монро. У Клинга была привычка поднимать назойливые мелкие вопросы, которые могли бы донимать человека целый день.
«Ей было лет тридцать — тридцать пять», — говорит Шварц. «Пять футов четыре дюйма, вес сто десять фунтов, каштановые волосы, карие глаза, хорошая подтянутая фигура. Одета в шорты и футболку... ну, в эту прогнившую погоду. Сандалии. Синие сандалии.»
«Вы заметили, что у неё на ногах?»
«Женщина в шортах, красивая подтянутая фигура, вы замечаете её ноги и ступни.»
«Она дала вам адрес?»
«Да. Вот почему я сейчас решил, что, возможно, Мэрилин Монро — это её настоящее имя, в конце концов. Ведь если человек выбирает фальшивое имя, зачем ему такое знаменитое?»
«Верно», — сказал Мейер.
«Так я и предполагал.»
«Норма как-то там», — сказал Клинг.
«Я так не думаю», — сказал Мейер.
«Кроме того, она дала мне номер телефона.»
«Она показала вам удостоверение?»
«Нет. Она сказала, что это реликвия, которую ей приходится отдать, потому что она забыла в такси бумажник с кучей денег.»
«Вы ей поверили.»
«Это может случиться. В этом городе всё может случиться. Кроме того, я получал кольцо стоимостью двенадцать тысяч долларов за три тысячи.»
«Вам никогда не приходило в голову, что его могли украсть?»
«Было такое. А ещё я подумал, что это может быть просто потерянная вещь. Обычно люди не сообщают о потерянных вещах в полицию. Значит, если о кольце не заявляли, оно не попадёт ни в один список, я прав? А если его нет в списке, значит, я не знаю, что это краденый товар, и всё равно являюсь добросовестным приобретателем по стоимости. Так я и думал.»
«Можем ли мы получить адрес и номер телефона, которые она вам дала?»
«Конечно. Вы ведь возьмёте и кольцо?»
«Мы должны.»
«Конечно.»
«Мы дадим вам квитанцию за кольцо.»
«Конечно», — сказал Шварц. «Иногда мне хочется быть не таким честным.»
«Джин как-то там?» — сказал Клинг.
Река притупляла послеполуденный зной, обещая в скором времени облегчение, а может быть, и дождь. Карелла сидел со своей сестрой на скамейке с видом на далеко раскинувшуюся воду. Её дочери-близнецы были на игровой площадке. Синтия и Мелинда превратились в Синди и Минди, как Карелла и предполагал с того момента, как им дали имена. Со старшей дочерью дела обстояли лучше. Тесс, современная и элегантная, она же Тереза, которая вызывала в воображении мощёные улицы горной деревушки в Потенце (
«Ничего особенного», — ответил он.
Было четыре часа, и он уже собирался домой, но встретил бы сестру в любое время и в любом месте, потому что любил её до смерти. Она выбрала парк, сказала, что там будет прохладнее, чем в её квартире.
Мы должны поговорить, сказала она. Он ждал, когда она начнёт. В своей профессии он умел ждать, пока люди начнут говорить.
«Наконец-то, похоже, это будет чистый разрыв», — сказала она.
Она рассказывала о своём разводе. Двенадцать лет замужем, а теперь развод. Он навсегда запомнил дату её свадьбы. Он отвёз Тедди в больницу прямо с банкета, в июне этого года будет двенадцать лет. Двадцать второго числа его близнецам исполнилось двенадцать лет. А в октябре ему исполнится сорок. Хватит, подумал он.
«Томми переезжает в Калифорнию. Думаю, он встретил девушку, которая там живёт, и уезжает в конце месяца. Так будет лучше, Стив, я действительно так думаю. Это всё ещё больно, знаешь. Всякий раз, когда он приезжает за Тесс и близнецами, я вспоминаю, как было раньше. Это больно, Стив. Развод — это больно.»
Люди, у которых были близнецы, никогда не называли их «детьми» или «детками», они всегда были «близнецами». Он задавался вопросом, каково это для самих близнецов, когда их всегда называют половиной целого, как комедийный дуэт. Последний раз он видел своего зятя, когда Томми сказал ему, что поступает в реабилитационную программу. Это было после того, как брак развалился, после того, как он украл и заложил практически всё, что у них было, после того, как однажды ночью ударил Анжелу кулаком, когда она пыталась помешать ему забрать серебряные кольца для зубов близнецов, которые были подарком от тёти Джози из Флориды. Карелла хотел убить его. Теперь он переезжал в Калифорнию, и Анджела считала, что так будет лучше, что, вероятно, и было правдой, но разве поэтому она попросила его встретиться с ней в парке в четыре часа дня?
Он ждал.
Он был очень хорош в ожидании.
«Стив», — сказала она и глубоко вздохнула. «Стив, дорогой, тебе это не понравится».
Он сразу понял, в чём дело. И понял, что ему это не понравится, уже не нравится. Но она была его сестрой, и когда он увидел беспокойный взгляд на её лице, ему захотелось обнять её и сказать: «Эй, да ладно, сестрёнка, это же я, насколько плохо это может быть, а?» Но он знал, насколько плохо это может быть, знал, что она собирается ему сказать, и задавался вопросом, как он сможет с этим справиться.
«Я знаю, что ты думаешь о Генри», — сказала она и снова глубоко вздохнула. — «Я знаю, что ты думаешь, что он мог бы посадить Сонни Коула в тюрьму, что он как-то напортачил...»
«Анджела...»
«Нет, пожалуйста, Стив, дай мне закончить. Я много разговаривала с ним об этом деле, и он действительно сделал всё, что мог, Стив, он действительно был удивлён некоторыми вещами, которые сделала защита...»
«Он не должен был удивляться», — сказал Карелла. «Его работа — не удивляться. Сонни Коул убил папу! А Лоуэлл отпустил его.»
«Так же, как и ты, Стив», — сказала она.
Ей не следовало бросать это ему в лицо, потому что он говорил с ней как брат с сестрой, когда рассказывал ей о той ночи в пустом коридоре, где были только Сонни Коул и чернокожий полицейский по имени Рэндалл Уэйд, который шептал ему на ухо: «сделай это». Он не рассказывал об этом никому, кроме неё и своей жены, а теперь Анджела бросала ему это в лицо. Он поступил так, как считал правильным. Если бы он нажал на курок в ту ночь... нет, он не смог бы.
«Я верю в систему», — сказал он теперь.
«Я тоже».
«Я думал, что система...»
«Я тоже. Но Генри — это не система. Это система позволила Коулу уйти, после того как Генри сделал всё, что мог, чтобы посадить его. Ты должен в это верить, Стив.»
«Почему я должен?»
«Потому что мы будем жить вместе».
«Здорово», — сказал он. «Человек, который...»
«Нет».
«Да! Он действительно облажался, Анджела. Вот почему Сонни Коул всё ещё где-то там...», его рука поднялась, палец указал на небольшой холм над парком, палец ткнул в ближнюю точку, «... возможно, убивая чьего-то отца!»
С того места, где Сонни лежал на животе на травянистом холмике с видом на раскинувшийся внизу парк, ему сначала показалось, что Карелла заметил его и показывает на него. Он не знал, кто была девушка, сидевшая с ним на скамейке, но в один момент они оба поднялись на ноги, девушка обняла его, а Карелла просто стоял с беспомощным и глупым видом, и тогда он... В этом жесте было что-то знакомое. Он поднял руку и положил её на голову девушки, просто положил на её голову. Наблюдая за ними, Сонни вспомнил, как когда-то давно у него была младшая сестра, которая упала и ободрала коленку, и он положил свою большую руку ей на голову, как Карелла делал с девушкой там, в парке, успокаивая её, и он сразу понял, что эта девушка — младшая сестра Кареллы, так же как Джинни была его младшей сестрой.
Он сам не знал, почему его охватила дрожь. Он поднялся на ноги и снова посмотрел вниз по травянистому склону. Карелла обнимал сестру, и оба они стояли неподвижно, как каменные, и плакали, быть может, Сонни не мог точно сказать. Может, плакали по отцу, которого он убил, а может, по нему самому.
Он побежал по другой стороне травянистого склона, прочь от места встречи, ища зелёную «Хонду» там, где он её припарковал, и думая: я должен сделать это поскорее, должен сделать это хуёвое дело поскорее.
Карелла спросил оператора междугородной связи о времени и стоимости звонка, прежде чем позвонить в Калифорнию. Это было дело полиции, а он был всего лишь бедным, перегруженным работой и недоплачиваемым служителем закона, который надеялся на возмещение расходов, если подаст заявку. Здесь, на востоке, было восемь часов, и они только что закончили ужинать. Там, в Сан-Луис-Элизарио, было пять часов вечера; он надеялся, что монахини из монастыря не начали ужинать рано. Он надеялся, что они ещё не на вечерней молитве или чём-то подобном. Он надеялся, что сестра Кармелита Диас, старшая настоятельница Ордена сестёр милосердия Христова, хорошо отдохнула после долгого путешествия из Рима накануне. Он надеялся, что Бог шепнул ей на ухо имя человека, убившего Мэри Винсент. Или Кейт Кокран, в зависимости от обстоятельств.
«Алло?» — сказала она. «Детектив Карелла?»
«Да, как поживаете, сестра?»
«О, прекрасно», — сказала она. «Немного устала от перелёта, но в остальном всё очень хорошо.»
В её голосе был лишь слабый след испанского акцента. По какой-то причине он представил себе крупную женщину. Высокая, крупнокостная, широкоплечая. Одетая в традиционный чёрный халат ордена, как сестра Берил в монастыре в Риверхеде. Ему показалось, что он слышит щебетание птиц там, в Калифорнии. Он представил себе строение в испанском стиле, с лепниной и черепицей, арками и парапетами, кремового цвета, памятник Богу, воздвигнутый на берегу моря.
«Я слышу птиц?» — спросил он.
«О, да, всевозможные птицы, можно подумать, что святой Франциск приехал сюда с визитом.»
Он не осмелился спросить, сколько ей лет. Её голос звучал довольно молодо и крепко. Он снова представил себе крупную женщину, возможно, лет сорока.
«Вы у моря?» — спросил он.
«Море? О нет. О, Боже, нет. Мы в центре Сан-Луис-Элизарио, как бы то ни было. Море? Дорогой, нет, море в сорока милях отсюда. Расскажите мне, что случилось, пожалуйста. Мы здесь просто оцепенели, мы все так хорошо знали бедную Кэти.»
Он сказал ей, что её убили, сказал, что её тело...
«Как?» — спросила она.
«Задушена», — сказал он. Рассказал ей, что тело Кейт нашли в большом парке в центре города...
«Гровер-парк», — сказала она.
«Да. Вы бывали здесь?»
«Много раз.»
«Здесь, в центре города, неподалеку от полицейского участка. Это было в прошлую пятницу, двадцать первого числа.» Он сказал ей, что разговаривал со многими её друзьями и единомышленниками, сёстрами ордена, врачами и медсёстрами, с которыми она работала, священником по имени отец Клементе...
«Да.»
«Замечательный человек», но пока у них не было ни малейшего представления о том, почему её убили. Если только про неё не было чего-то, чего они еще не знали. Чего-то, что она могла открыть сестре Диас...
«Зовите меня Кармелитой, пожалуйста», — сказала она. «Мне всегда кажется, что, если я должна называть себя «сестрой», чтобы люди знали, что я монахиня, значит, я не доношу до них послание Христа. Они должны понять, что я монахиня, просто взглянув на меня.»
«Проблема в том, что я вас не вижу», — сказал Карелла.
«Мне пятьдесят пять лет, и я вешу сто шестнадцать фунтов. У меня короткие каштановые волосы и карие глаза, и прямо сейчас я курю сигарету и сижу на солнышке в маленьком саду возле моего офиса. Именно поэтому вы слышите весь этот птичий гвалт. Почему вы думаете, что Кейт что-то скрывала?»
«Я этого не говорил.»
«Но что-то в ней вас беспокоит. Что именно, детектив?»
«Хорошо», — сказал он. «Мы думаем, что кто-то пытался её шантажировать.»
Кармелита разразилась хохотом.
Её задорный смех укреплял образ крупной женщины в просторной одежде. Пятьдесят пять лет, напомнил он себе.
«Это абсурд», — сказала она. «Что можно вымогать у монахини?»
Эхо лейтенанта Питера Бирнса, спасибо.
«Тогда она была в долгах? Она казалась очень озабоченной деньгами».
«Вы говорите о её бюджете? Боюсь, она всегда жаловалась на бюджет. Никогда не хватало денег. Всегда просила меня немного ослабить контроль. Дай мне передохнуть, ладно, Кармелита? Позволь мне покупать хорошую пару туфель время от времени. Проблема, возможно, заключалась в том, что она была посторонней. Каждая сестра в ордене получает стандартное епархиальное пособие, в нашем случае десять тысяч в год. Половина этой суммы возвращается сюда, в Сан-Луис-Елизарио, для поддержки материнского дома и сестёр, которые находятся на пенсии или болеют. Зарплата Кейт тоже поступала сюда. Как дипломированная практикующая медсестра, она зарабатывала почти пятьдесят тысяч в год. Материнский дом составлял ей бюджет в соответствии с её потребностями, выделяя ей достаточно средств для проживания. Она дала обет бедности, понимаете. Это не значит, что она должна была голодать. Но это также не значит, что она могла жить расточительно.»
«Тогда это не было чем-то новым? Её жалобы на деньги?»
«Вряд ли. Однако некоторое время она привыкала сама распоряжаться своими финансами. А человек, находясь вне монастыря, развивает в себе некую независимость.»
Карелла не заметил этого в первый раз, но на этот раз он это усвоил.
«Что вы имеете в виду?» — спросил он. «Насколько я понимаю, она была монахиней в течение последних шести лет. Разве не так?»
«О да. Она вошла в монастырь шесть лет назад, тогда же начала свое обучение. Начала как послушница... ну, вы знаете, как это работает, детектив?»
«Не уверен, что знаю.»
«Обучение в нашем ордене... Понимаете, в мире существует много орденов католических монахинь, и все они действуют по-разному. Конечно, всех нас объединяет преданность Христу. А в остальном... ой, Боже», — сказала она, и он мог представить, как она закатывает глаза, как это делала Аннет Райан. «Семья Кейт была против её вступления в орден, знаете ли. Уверена, они бы пришли в ярость, если бы увидели, как она проходит то, что я называю «боевым курсом Бога»...»
Как будто Второго Ватиканского собора и не было.
Настоятельница послушниц — суровая монахиня, которая носит свою рясу как доспехи. Именно она ведёт послушницу Кэтрин Кокран в здание, похожее на казарму, где она будет жить с восемнадцатью другими женщинами, проходящими обучение в течение следующих нескольких лет. Комната, в которую она входит, сурова по любым меркам. Пол сделан из широких деревянных досок, стены окрашены в белый цвет. На одной стене высоко расположено небольшое окно, выходящее в сад, где сейчас — этим летом шесть лет назад — Кейт слышит тех же птиц, что и сестра Кармелита, рассказывающая об этом детективу за три тысячи миль отсюда. В комнате стоит деревянная кровать с тонким матрасом и подушкой в чехле, на которой лежит простое деревянный распятие. Есть стул. Есть занавеска, которая закрывает шкаф с полкой и вешалкой. Есть небольшой комод с миской и кувшином. Всю ночь Кейт задаётся вопросом, правильно ли она поступила, правильно ли поступает. Она слышит тихое храпение послушницы в соседней комнате. Она очень далеко от дома. Наконец она засыпает. И наконец наступает утро.
Звонит колокол, призывая на молитву послушниц, новичков и семьдесят четырёх монахинь, которые живут в материнском доме. Ещё не рассвело. Небо за маленьким окном Кейт окрашено в розовый цвет утренней зари. Перед сном сегодня вечером она пойдёт помыться в общей душевой в конце коридора, но пока она умывает лицо, руки и подмышки обычным белым куском мыла и водой, которую набирает из кувшина в большую белую миску. Вода холодная. Хотя в будущем Кейт сможет выбирать любую скромную одежду, которую захочет носить, в этот напряжённый период самопознания она одевается в традиционную одежду ордена. Её униформа состоит из чёрной юбки длиной три четверти, чёрной футболки от «Гэп» (
Хозяйка монастыря, которую зовут сестра Клэр, стоит за алтарём и смотрит на молодых женщин, опустивших глаза и склонивших головы. «Господи», — говорит она, — «открой мои уста.» Утреня — это первая утренняя молитва.
Ежедневное расписание Кейт построено на молитвах. Семь канонических часов.
Прайм наступает в шесть утра. Терция — в девять. Секст произносится в полдень. Нонес — молитва в три часа пополудни. Вечерня — это вечерняя молитва. И повечерня произносится перед сном. Структурировано. Ритуализировано.
Здесь действуют строгие правила.
Хотя число женщин, вступающих в религиозную жизнь, неуклонно снижается — в классе Кейт всего восемнадцать человек по сравнению со ста четырьмя в 1965 году — интенсивность обучения ничуть не уменьшилась. Поступившие не имеют права разговаривать с послушницами второго года обучения или с сёстрами, принявшими обеты, всем из которых за пятьдесят или шестьдесят лет. Они не имеют права входить в комнаты других послушниц. Они не имеют права нарушать обет молчания. Они не имеют права опаздывать на утреннюю молитву. Они не имеют права встречаться наедине с другими сёстрами. Они не имеют права...
«Что ж, это очень похоже на учебный лагерь.» — говорит Кармелита и снова смеётся. «Но они учатся отрешаться от материального мира и концентрироваться на своей духовной сущности. Они учатся жертвовать с радостью, ведь те, кто следует за Христом, получают во сто крат.»
Для Кейт шестимесячное пострижение кажется вечностью.
Когда, наконец, сестра Кармелита спрашивает её, есть ли у неё призвание, она отвечает: «Есть, сестра.»
«И чувствуете ли вы себя готовой вступить в год сосредоточенной духовной подготовки к своим первым обетам?»
«Да, сестра.»
«Готовы ли вы полностью посвятить себя апостольской деятельности?»
«Да, сестра.»
«Отдать всё на служение Господу нашему Иисусу Христу...»
«Да.»
«...ибо Тот, Кто одевает полевые лилии и заботится о маленьких воробьях, бесконечно больше заботится о нуждах Своих невест.»
Кейт предлагают выбрать новое имя.
Она выбирает имя «Мария» в честь матери Христа и «Винсент», которое является именем её брата, а также именем одного из святых Божьих угодников (
Через год, когда она уже была готова принять первые обеты, она сообщает сестре Кармелите, что хочет покинуть орден.
Это называется «квалифицированный акт исключения»», — сказал Карелла.
«Звучит грязно», — сказал Браун.
«Это как отпуск от епархии. В общем, Кейт хотела выписаться на год.»
«Это тебе сообщила главная пингвиниха?»
«Вчера вечером общался по телефону.»
«Так можно, да? Просто сказать: «Эй, я думаю, что хочу уехать домой на год, до свидания»?»
«Это не так просто. В церкви есть сложные законы, касающиеся всего этого. Из того, что мне рассказала Кармелита, квалифицированное исключение — это не наказание, а милость. Одолжение. Её цель — помочь религиозному человеку преодолеть кризис призвания. Она предоставляется только в том случае, если есть разумная надежда на выздоровление.»
«То есть они рассчитывали, что она вернётся.»
«Именно. Кармелита обсудила это со своим кабинетным начальством, и они попытались выяснить, как лучше всего помочь Кейт. Не забывай, что к тому времени она уже была Мэри Винсент. Интересно, почему она выбрала имя своего брата?»
«Им разрешается использовать мужские имена?»
«Кармелита говорит, что это допустимо, если это имена святых. Думаешь, есть монахини по имени сестра Питер Пол?»
«В колоссальном мавзолее», — процитировал Браун, — «исследователи обнаружили окаменелость. По изгибу и бугорку на конце они определили, что это был пенис апостола Павла.»
«Ты не очень религиозный человек, да?» — сказал Карелла.
«Ты так думаешь? Что ещё сказала главная пингвиниха?»
«Она сказала, поверишь или нет, что их разговоры с Кейт не были о том, чтобы заставить её остаться. Напротив, они пытались поддержать её, помочь ей принять лучшее возможное решение. Она рассказала мне, что многие монахини покидают орден по разным причинам. Они устали, они запутались, они влюбились, они просто хотят прояснить свои мысли.»
«Почему Кейт вдруг захотела уйти?»
«Она хотела стать рок-певицей».
Браун повернулся, чтобы посмотреть на него. Детективы сидели рядом в строгих лёгких деловых костюмах, рубашках и галстуках в поезде, отправлявшемся в 09:20 утра в Филадельфию и должен был прибыть на станцию «30-я улица» в 10:42. Они выглядели как бизнесмены, едущие на работу, за исключением того, что у них не было газет. Винсент Кокран знал, что они приедут. Карелла позвонил ему рано утром.
«Рок-певица», — повторил Браун.
«Да.»
«Поющая монахиня.»
«Так она впервые заинтересовалась церковью, помнишь? Голос, данный Богом.»
«Значит, теперь она хотела покинуть орден...»
«Всего на год. Брать уроки вокала, устроиться на работу в группу...»
«Должно быть, Кармелите это очень понравилось, да?»
«Вообще-то, она отнеслась к этому довольно спокойно. Предложила Кейт обратиться к психиатру...»
«Это спокойное отношение, ладно.»
«Попросила её не торопиться, объяснила преимущества квалифицированного исключения…»
«Всё равно звучит грязно».
«…и недостатки оного. Сказала ей, что если она решит пойти на это, ей нужно будет подписать документы, объяснила, что орден может не принять её обратно, если она решит вернуться после года отсутствия…»
«Я думал, это вроде отпуска.»
«Более или менее. Кармелита показалась мне очень необычным человеком, Арти. Почти провидцем. Она считала, что если Кейт так твёрдо верит в то, что хочет делать, то, возможно, это то, чего хочет для неё Бог. Призвание другого рода. Новая карьера, новый образ жизни. И если это то, чего хочет Бог, то Кармелита была готова поддержать Кейт. Попробуй, сказала она ей. Посмотри, что будет. Если ты действительно серьезно относишься к пению...»
«Рок-пению?»
«У меня сложилось впечатление, что она предпочла бы оперу. Но пути Господни неисповедимы...»
«Итак, они её отпустили».
«В конце концов. Прошло около четырёх месяцев, прежде чем она подписала документы. Это было в Сан-Диего. По-видимому, нужно было оформить в своей первоначальной епархии. Кейт ушла в самостоятельность, начала сама распоряжаться своими деньгами...»
«Опять деньги», — сказал Браун.
«… поддерживала связь с монастырём, как просили…»
«Она стала рок-певицей?»
«Последнее, что знает Кармелита, она подписала контракт с агентом по талантам.»
«С каким?»
«Она не знает.»
«Здесь? В Лос-Анджелесе?»
«Она не знает.»
«Должно быть, то или другое. Где ещё есть агенты по талантам?»
«В любом случае, ничего не вышло.»
«Что ты имеешь в виду?»
«Через шесть месяцев после ухода она постучала в дверь монастыря. Сказала, что обратилась в веру и увидела свет, хочет, чтобы её приняли обратно.»
«Большая мама, наверное, была в восторге.»
«Да. В июне этого года Кейт приняла окончательные обеты.»
«А теперь она мертва.»
«Теперь она мертва», — сказал Карелла. «Вот наша станция».
Было трудно увидеть семейное сходство. Они видели Кейт только после того, как она была убита, её лицо уже начинало выглядеть опухшим от летней жары. Винсент Кокран был высоким, худым мужчиной с голубыми глазами Кейт, которые были открыты, когда они впервые её увидели. У него были такие же светлые волосы, хотя её волосы были растрёпаны и спутаны после борьбы, в результате которой она была найдена мёртвой на парковой дорожке. Кокран выглядел таким же раздражённым, как и по телефону, когда они впервые с ним разговаривали, и когда он повесил трубку, и когда они разговаривали с ним в следующий раз, только сегодня утром, когда он наконец согласился встретиться с ними, если они приедут в Филадельфию. Причиной его согласия были телефонные счета. Карелла показал ему эти счета.
«Это поступило от Bell Atlantic (
«Вы мне об этом сказали по телефону», — ответил Кокран.
Он выглядел и звучал как нытик и избалованный ребёнок. Брауну захотелось дать ему пощёчину.
«Ваша сестра звонила вам три раза за последние две недели», — сказал он.
«И что?»
«Вы сказали нам, что последний раз разговаривали с ней четыре года назад».
«Я не хотел быть замешанным в её убийстве.»
«Ну, теперь вы замешаны», — сказал Браун. «О чём вы говорили?»
«В первый раз мы ни о чём не говорили. Я просто повесил трубку.»
«Плохая привычка», — сказал Карелла.
«Это шутка про монашку? Стендап — это моя территория, детектив.»
«О чём вы говорили в следующий раз?» — спросил Карелла.
«Деньги.»
Опять деньги, подумал Браун.
«И что насчёт денег?» — спросил он.
«Она сказала, что хочет занять две тысячи долларов.»
Шантаж, подумал Карелла. Это должен быть шантаж.
«Та же история, что и четыре года назад», — сказал Кокран. «Она позвонила мне, как только вышла из монастыря, сказала, что находится здесь, на Востоке, и могла бы со мной увидеться. Я спросил, закончила ли она с этими грёбаными монашками, и она сказала, что да. Тогда она приехала в Филадельфию и первым делом попросила у меня взаймы четыре тысячи долларов.
Она сказала, что так она сможет начать. Как осёл, я отдал ей эти деньги.
Шесть месяцев спустя она снова вернулась в приходской дом, чтобы покаяться, я полагаю.
Две недели назад она снова позвонила. За четыре года от неё не было ни слова, но вот она снова здесь. «Здравствуй, Винс, дорогой, могу я на этот раз одолжить две тысячи?» Неважно, что она так и не вернула четыре тысячи! Это, должно быть, самая балованная монахиня в мире, я прав?»
«Она сказала, зачем ей нужны деньги?»
«Я не спрашивал. Я повесил трубку.»
«Но она перезвонила ещё раз.»
«Да. Через несколько дней. «Пожалуйста, Винс, мне отчаянно нужны деньги, у меня серьёзные проблемы, Винс, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.» Кокран тяжело вздохнул. «Я сказал ей «нет». Я спросил её, какого чёрта она не приехала на похороны. Наши родители погибли в автокатастрофе, а она не может найти дорогу в Пенсильванию?»
«Может быть, она не знала, мистер Кокран.»
«Тогда Бог должен был послать посланника.»
«Значит, вы отказались дать ей деньги.»
«Я отказался.»
«Она сказала, в какую беду попала?»
«Вы пытаетесь заставить меня чувствовать себя виноватым?»
«Нет, сэр, мы пытаемся выяснить, кто её убил.»
«Вы хотите сказать, что её убили, потому что я не дал ей две тысячи?»
«Мы не знаем, почему её убили, сэр. Вы только что сказали нам, что у неё были серьёзные проблемы. Если мы сможем узнать, что это за неприятности...»
«Она звучала... Я не знаю. Она всё время говорила о прошлом и настоящем, о том, что прошлое влияет на настоящее, и всё это было похоже на религиозную чушь. Она сказала, что будет молиться за меня, и я попросил её помолиться, чтобы мне вернулись четыре тысячи, которые одолжил ей четыре года назад. Потом она сказала...» Он покачал головой. «Она сказала: «Я люблю тебя, Винс», и повесила трубку.»
Оба детектива молча стояли в стороне, чувствуя себя несколько глупо, вторгшись в то, что было, по сути, частным размышлением.
«Она упоминала, что получила письмо?» — спросил Карелла.
«Нет.»
«Упоминала ли она о каких-нибудь недавно принятых решениях?»
«Нет. Просто сказала, что у неё серьезные проблемы и ей нужны две тысячи долларов.»
«Не сказала для чего?»
«Нет.» Он снова покачал головой. «Какие проблемы могут быть у монахини, скажите мне, пожалуйста? Вся беда в том, что она вообще была монахиней, вот в чём чёртова беда.»
Снова повисло неловкое молчание.
«В своём выступлении я часто шутил про монахинь», — говорит он. «Это был мой способ отомстить ей за то, что она ушла. Каждый вечер очередная шутка про монашку.
Должно быть, существует тысяча шуток про монахинь. Даже когда она ушла из монастыря, я продолжал шутить про монахинь. Как будто я знал, что однажды она вернётся. Я надеялся, что она действительно ушла не навсегда, надеялся, что она скоро вернётся домой, но я знал, я знал, что она ещё не закончила с этим. В тот день, когда я узнал, что она снова вернулась, я подумал: а что толку? В тот же вечер я перестал рассказывать анекдоты про монахинь. С тех пор я не рассказывал ни одной монашеской шутки. Потому что, видите ли, моя сестра была самой большой монашеской шуткой из всех.»
В тот день всё сразу оборвалось.
Сначала пошёл дождь.
Дождя не было уже почти две недели, и гроза, разразившаяся над городом в четверть третьего, казалось, была полна решимости наверстать упущенное. Сверкали молнии, гремел гром. Капли дождя размером с дыню, как утверждали некоторые долгожители, сыпались с чёрного неба над головой, сверля тусклый полдень, окатывая тротуары, брызгая, плюхаясь и хлюпая, пока водостоки и стоки не переполнились, как ванна в «Ученике чародея» (
Особенно счастливы в тот дождливый день были Карелла и Браун, которые, вернувшись в отдел, обнаружили факс от врача по имени Джордж Ловенталь, в котором говорилось, что он действительно проводил хирургическую операцию женщине по имени Кэтрин Кокран в апреле, четыре года назад.
Не менее счастливы были Мейер и Клинг. Адрес и номер телефона, которые Мэрилин Монро оставила ломбарду, оказались — какая неожиданность — несуществующими. Но теперь, после того как они проверили шесть М. Монро, указанных в телефонных справочниках города, ни одна из которых не была Мэрилин, им пришла в голову блестящая идея, что, возможно, женщина, посетившая ломбард Мэнни, была либо Манро, либо Манроу, варианты написания фамилии Монро. Во всех пяти справочниках было три записи на М. Манро и четыре записи на М. Манроу. Была только одна запись на имя М. Л. Манро в Калмс-Пойнт, за мостом.
Мейер позвонил в телефонную компанию, которая предоставила ему полные имена абонентов с инициалами. Неудивительно, что четыре из этих М означали Мэри. Два из них были сокращениями от Маргарет, а одно — от Майкла, что было странно, поскольку мужчины обычно не указывают себя под инициалами. Среди них не было ни одной Мэрилин.
Но М. Л. Манро в Калмс-Пойнт была женщиной по имени Мэри Линн.
«Сукин сын!» — сказал Мейер.
Это был город мостов.
Айзола была островом — само название означало «остров» по-итальянски — соединённым с одной стороны мостами с остальной частью города, а с другой — со следующим штатом. Из всех мостов, перекинутых через реки города, мост Кэлмс-Пойнт был самым красивым. Люди писали песни о мосте Кэлмс-Пойнт. Люди писали о чистой радости, которую можно было найти на мосту Кэлмс-Пойнт. Небо за мостом в четыре часа дня было окрашено в золотистый цвет, город был чистым и свежим после внезапной грозы. Они ехали с опущенными окнами, вдыхая сладкий воздух с ароматом свежести. С тросов всё ещё капала дождевая вода. Река Дикс сверкала в лучах позднего послеполуденного солнца. Иногда в летнем городе бывали такие дни.
Телефонная компания предоставила адрес Мэри Линн Манро, но они не позвонили заранее, потому что она сдала в ломбард краденное имущество и, возможно, не была бы слишком рада их видеть. Они не знали, что их ждет за дверью квартиры 4C. Сирийское кольцо с печатью не было украдено из квартиры Купера, где «Печенюшка» — или, по крайней мере, кто-то, кто уронил крошки шоколадного печенья — возможно, убил сорокавосьмилетнюю домохозяйку и шестнадцатилетнего курьера. Но оно было украдено из квартиры, где вор оставил на подушке в спальне маленькую белую коробку с шоколадным печеньем. Так что, если женщина, которая сдала кольцо в ломбард, знала человека, который украл кольцо, и если человек, который украл кольцо, был на самом деле «Печенюшкой», и если «Печенюшка» был тем самым человеком, который убил двух человек в ещё одной квартире, которую он ограбил, то здесь нужно было проявить осторожность. Конечно, это было много «если», но, подойдя к двери, они всё же достали пистолеты, готовые к худшему.
Худшим оказалась женщина, которую Мэнни Шварц описал вчера: ростом пять футов четыре дюйма, весом около ста десяти фунтов, с каштановыми волосами и карими глазами, одетая в джинсы и белую футболку, без обуви. Детективы всё ещё держали в руках стандартные девятимиллиметровые пистолеты, когда она открыла дверь. Они представились полицейскими, но она не ожидала увидеть нацеленные на неё пистолеты. Она чуть не захлопнула перед ними дверь.
«Всё в порядке, леди», — сказал Мейер и быстро заглянул в комнату. Пистолет всё ещё был в его руке. Он не собирался его убирать, пока не убедится, что она одна. «Кто-нибудь есть здесь с вами?» — спросил он.
«Нет», — ответила она. «Зачем, чёрт возьми, вам пистолет?»
«Можно войти?» — спросил Клинг.
«Покажите мне документы», — сказала она.
Оба мужчины осматривали комнату. Глаза метались. Искали.
Слушали. Они ничего не видели и не слышали. Мейер держал в руках свой значок и удостоверение личности. Мэри Линн изучала его. Оба детектива по-прежнему стояли в коридоре за дверью. Это была квартира с садом в Калмс-Пойнт, хорошем тихом районе. Никто не ожидал увидеть в коридоре полицейских с пистолетами в кулаках.
«Кого вы ищете?» — спросила она.
«Можно войти?» — повторил Клинг.
«Нет. Только после того, как вы расскажете мне, в чём дело.»
«Вы завладели краденым кольцом, леди», — сказал Мейер. «Мы хотим знать, где вы его взяли.»
«О», — сказала она. «Это. Заходите, я одна.» Она отошла в сторону, чтобы пропустить их в квартиру. Они разошлись в разные стороны, держа оружие наготове — ордера на обыск здесь не было, нужно было быть осторожными. Для женщины это, наверное, выглядело нелепо: двое взрослых мужчин играют в полицейских и грабителей, как будто их показывают по телевизору. Им было всё равно, как глупо они выглядят. Их волновало только одно — не получить два заряда в головы.
«Можно осмотреться?» спросил Мейер.
«Только ничего не трогайте», — сказала она.
«Вы Мэри Линн Манро?»
«Да.»
Побродили по квартире...
«Можно открыть эту дверь?», — убедились, что они действительно одни, и только после этого убрали оружие в кобуру и обратили внимание на женщину, которая была в ломбарде Шварца.
«Это кольцо было подарком», — сразу же сказала она. «Если это вас беспокоит.»
«Кто вам его дал?»
«Мужчина, которого я встретила. В чём дело? Он какой-то вор?»
«Он какой-то вор, леди», — сказал Мейер. «Как его зовут?»
«Артур Дьюи.»
«Где он живёт?»
«Я не знаю.»
«Он подарил вам кольцо стоимостью двенадцать тысяч долларов, а вы не...»
«Двенадцать? Этот сукин сын еврей дал мне только три!»
Это не расположило её к Мейеру. Когда он рос, ирландские дети, гонявшиеся за ним по улицам, скандировали: «Мейер Мейер, еврей в костре». Клингу это тоже не очень нравилось.
«Мой партнёр — еврей», — сказал он.
«И что?» — ответила она.
«Так что следите за языком», — сказал он.
«О, вы хотите сказать, что тот сукин сын в ломбарде не был евреем?»
«Леди, не испытывайте судьбу», — сказал Мейер. «Почему вы не знаете, где живет этот парень?»
«Потому что я встретила его в баре, вот как.»
«Когда?»
«Пару недель назад.»
«Встретили его в баре, и он подарил вам кольцо за двенадцать тысяч долларов?»
«Не в баре.»
«Где же?»
«Прямо здесь.»
«Дал вам кольцо, которое вы недавно скинули?»
«Мне оно не пригодилось. Оно было слишком велико для моего пальца.»
«Как получилось, что он отдал вам кольцо?»
«Наверное, он был ошеломлён моей красотой», — сказала она.
«О, это было так?»
«Он предложил, я взяла.»
«Чем вы зарабатываете на жизнь, мисс Манро?»
«В настоящее время я безработная.»
«Когда вы не безработная, чем вы занимаетесь?»
«Различные виды работ.»
«Какова была ваша последняя работа?»
«Это было давно.»
«Когда?»
«Два года или около того.»
«Что делали?»
«Я работала в «Бургер Кинг» (
«И с тех пор?»
«К чему этот вопрос?»
«Мы пытаемся выяснить, почему совершенно незнакомый человек вручил вам кольцо стоимостью двенадцать тысяч долларов.»
«Наверное, он не знал, что оно столько стоит. Честно говоря, я была удивлена, когда еврей предложил мне три. Я думала, что оно стоит максимум пятьсот, как он и сказал.»
«Как кто сказал?»
«Артур. Если его так звали.»
«Почему вы думаете, что это не так?»
«Я не знаю, что как на самом деле. Я не так часто встречаю мужчин, которые называют свои настоящие имена.»
«Вы рабочая девушка, мисс Манро?»
«Ну и ну, вы меня раскрыли.»
«И он предложил вам кольцо в качестве оплаты за ваши услуги, не так ли?»
«Суперсыщик», — сказала она.
«Вас когда-нибудь арестовывали?»
«Никогда. Вы меня сейчас арестуете?»
«Артур — если это было его имя — упоминал, что кольцо было украдено?»
«А вы бы упомянули?»
«Я спрашиваю, что он сделал.»
«Нет, не говорил.»
«Упомянул, как оно к нему попало?»
«Да ладно вам».
«Упомянул?»
«Конечно, нет.»
«Когда вы заложили кольцо...»
«Да, я всё знаю».
«...вы сказали мистеру Шварцу, что это семейная реликвия, которую вы вынуждены продать, потому что потеряли кошелёк со всеми деньгами и кредитными картами. Это так?»
«Я сказала ему, что потеряла его в такси.»
«Почему?»
«А что я должна был ему сказать? Что какой-то парень дал мне кольцо в обмен на отличный минет?»
«Поэтому он вам его и дал?»
«Не знаю, насколько превосходный, хотя говорят, что я довольно хороша. Я сказала ему, что цена — двести. Он сказал, что даст мне золотое кольцо стоимостью пятьсот. Я посмотрела на него и подумала, что, может, оно стоит триста, может четыреста. Так что мы поменялись.»
«Вы не думали, что оно может быть украдено?»
«С чего бы мне думать?»
«Парень с антикварным кольцом в кармане...»
«Оно не было в его кармане. Оно было на его пальце».
«Он снял его с пальца, да?»
«Перед тем, как мы начали».
«А потом?»
«Приподнял шляпу и ушёл».
«На нём была шляпа?»
«Это просто выражение.»
«Во что он был одет?»
«Кто помнит?»
«Не замечали шрамов, татуировок, родимых пятен...?»
«Что это? Член Клинтона (
«Есть какие-нибудь опознавательные...?»
«На его правой руке не хватало пальца. Я заметила это, когда он снял кольцо.»
«Какой палец?»
«Мизинец. Это было почти отвратительно.»
«Спасибо, мисс Манро.»
Наступила внезапная тишина. Их короткая встреча была закончена, и говорить больше было не о чем. Как будто она развлекала пару трюкачей и теперь выставляла их за дверь.
«Приятно после дождя, правда?» — сказала она почти с тоской.
В приёмной доктора Джорджа Ловенталя было полно женщин, когда Карелла и Браун пришли туда в четыре часа дня. Офис находился на Стоунер, недалеко от Джефферсон-авеню, в районе с высокой арендной платой и низким уровнем преступности в центре города. Женщины с любопытством переглядывались: двое мужчин входили в заповедник, обычно предназначенный только для женщин. Женщина в зеленой шляпе продолжала смотреть на них. Остальные вернулись к чтению «Vogue» (
По мнению Кареллы, Ловенталю было около пятидесяти лет, у него были седеющие волосы и бледные глаза. Он выглядел усталым. Как будто только что перенёс сложную операцию, которой не было. Жалюзи за его спиной были задёрнуты против полуденного солнца, опустившегося на горизонт. На его столе лежало открытое досье Кейт Кокран.
«Я хорошо её помню», — сказал он. «В ней чувствовалась какая-то потусторонняя наивность. Скажу вам честно, я не часто пытаюсь отговорить женщину от увеличения груди. В конце концов, это её тело. Я считаю, что если ей некомфортно с тем, что у неё есть, и она хочет это изменить, то это её дело, а не моё. Моя работа заключается в том, чтобы удовлетворять потребности пациента. Но Кейт...» Он попытался подобрать слова. «Позвольте мне сказать, что её тело казалось идеально подходящим для её нежной, юношеской груди. Согласно моим записям, ей было двадцать три года, но выглядела она на четырнадцать.»
«Она говорила вам, что она монахиня?»
«Монахиня? Нет.»
«Упоминала ли она имя Мэри Винсент?» — спросил Браун.
«Нет.»
«Сестра Мэри Винсент?»
«Нет?»
«Вот кем она была», — сказал Браун. «Она была в отпуске, когда пришла к вам.»
«Я ничего не знал об этом.»
«Мы пытаемся соединить прошлое и настоящее, доктор Ловенталь. Если вы можете что-то рассказать нам, что может помочь...»
«Например?»
«Ну... в офисе судмедэксперта сказали, что это не реконструктивная операция. Это так?»
«Да. Это была строго вспомогательная операция. После мастэктомии мы устанавливаем оболочку за грудной мышцей и перед рёбрами. Но у Кейт имплантаты были субжелезистыми, то есть оболочка располагалась за тканью груди и перед грудной мышцей. Мы делаем небольшой разрез, обычно в складке под каждой грудью. С солевыми имплантами... они были солевыми, силиконовый гель был запрещён в 1992 году.»
«Мы уже в курсе.»
«При использовании солевых имплантатов мы вставляем конверт, когда он ещё пуст, и заполняем его, когда он уже установлен. Это позволяет нам регулировать размер. Кейт не хотела иметь возмутительную грудь... Но некоторые женщины хотят, знаете ли. Вы должны понимать, что увеличение груди — это третий по распространённости вид косметической операции в США. Кейт была...»
«А что за два других?» — спросил Браун.
«Липосакция — номер один. На втором месте — пластика век.»
«Всякое женщины делают», — сказал Браун и покачал головой.
«Обычное дело для нас», — сказал Ловенталь и несколько грустно улыбнулся.
«По всей стране мы делаем около пятидесяти тысяч операций по установке солевых имплантатов в год. До запрета силикона и сопутствующего ему страха перед раком мы делали вдвое, а то и втрое больше операций с силиконовым гелем. На американских женщин оказывается сильное давление. Они видят всех супермоделей в журналах и на телевидении и думают, что именно этого хотят мужчины. Возможно, так и есть. Я не задаюсь этим вопросом. Моя работа заключается в том, чтобы удовлетворять потребности пациента.»
Он уже второй раз так говорит, подумала Капелла.
«Кейт, конечно, делала это из профессиональных соображений. Ей нужна была грудь, которая была бы... ну... больше похожа на женскую, чем на детскую.»
«Во сколько ей это обошлось?» — спросил Браун.
«Я не помню, какие цены тогда были у производителей. Это было четыре года назад. Думаю, после обвала на рынке остались только Mentor (
Мой гонорар тогда был таким же, как и сейчас.»
«И сколько же это, доктор?»
«Три тысячи долларов.»
Вот почему ей понадобились четыре тысячи от брата, подумал Браун.
«Должен сказать, что она была весьма довольна результатами», — сказал Ловенталь.
«Продолжала их трогать. Ну, большинство женщин так делают. Улыбаются и прикасаются. Это поразительно.» Он на мгновение замешкался, нахмурив брови.
«Я чего-то не понимаю.»
«Да?»
«Она вернулась в церковь?»
«Да. Через очень короткое время.»
«Тогда всё понятно. Она хотела стать певицей, знаете ли. Вот почему ей сделали операцию. Чтобы хорошо выглядеть на концертной площадке.
У неё уже был агент по продаже талантов. На самом деле, это Херби направил её ко мне.»
«Какой Херби?» — сразу же сказал Карелла.
Офис Херби Каплана находился на двенадцатом этаже Кримм-билдинг по адресу 734 Стеммлер-авеню в Северном участке Мидтауна. В ту пятницу в десять часов утра лифт был битком набит авторами песен, музыкантами и агентами, и все они говорили на непонятном языке, которого не понимали ни Карелла, ни Браун. Офис Каплана находился в дальнем конце коридора, уставленного дверями с деревянными нижними панелями и матовыми стеклянными верхними панелями. Из коридора то и дело доносились звуки фортепиано и пение голосов. Эта какофония напомнила Карелле о репетициях спектакля «Энни» (
Они стояли у небольшого входа, завешенного тремя листами с рекламой бродвейских шоу, в которых, предположительно, были задействованы таланты «HK Talent». Слева были окна, выходящие на Стеммлер-авеню и шумное движение внизу. Напротив входной двери стоял стол, за которым сидела блондинка с телефоном у уха. Она подняла глаза, когда вошли детективы, и вернулась к своему разговору. Они стояли и ждали. Наконец она положила трубку и сказала: «Здравствуйте, чем могу помочь?»
«Детективы Карелла и Браун», — сказал Карелла. «У нас назначена встреча с мистером Капланом.»
«Конечно, секундочку», — сказала она и снова подняла трубку. Она нажала на кнопку в основании телефона, послушала, сказала: «Приехали копы», снова послушала и положила трубку. «Проходите», — сказала она и указала головой на дверь справа от своего стола. Детективы направились к ней. Карелла открыл её. Они оба вошли внутрь.
Херби Каплану было около сорока пяти лет, невысокий, неприветливый мужчина с рыжеватыми волосами и бровями, сидевший за своим столом в рубашке с рукавами и жилете. Он поднялся, когда вошли детективы, сказал: «Привет, как дела?» — и жестом указал на пару стульев перед своим столом. Детективы сели. Позади Каплана были окна, выходящие на боковую улицу. На стене слева от них стояло пианино, над которым висели нотные листы в рамке — опять же, предположительно, стараниями клиентов «HK Talent».
«Я должен был позвонить сразу, как только увидел её фотографию в газете, я знаю.» — сказал Каплан. «Но я подумал, какая монахиня? Как Кэти Кокран могла стать монахиней? Но вы всё равно добрались до меня, да? Неделей позже, как оказалось, но вы добрались до меня. Так что в конечном счёте всё в порядке. Могу я вам что-нибудь предложить? Чашечку кофе? Что-нибудь выпить?»
«Спасибо, нет», — сказал Карелла.
«Мистер Каплан», — сказал Браун, — «как мы поняли, вы однажды направили Кейт к хирургу по имени Геой Ловенталь, это так?»
«Да, я отправляю к нему многих своих клиентов. Сиськи и задница, верно? Это название песни и название игры.»
«Расскажите, как вы с ней познакомились.»
«Она пришла с улицы. Это было, наверное, четыре года назад? Симпатичная, выглядела на тринадцать-четырнадцать, но ей было двадцать три. Голос как у ангела. В то время у меня был пианист на прослушивании, парень по имени Фрэнк ДиЛука, он скончался. Она спела две мелодии Дженис Джоплин (
«Да», — сказал Браун.
«Нет», — сказал Карелла.
Браун посмотрел на него.
«Это было потрясающе», — сказал Каплан. — «Я не мог в это поверить. Такой мощный голос у девочки, которая выглядела как беженка из зоны военных действий. Она сказала мне, что хочет стать рок-певицей, и спросила, могу ли я познакомить её с хорошей группой. Она имела в виду такие группы, как R.E.M. (
«На что изменили?»
«На Кэти Кокран. Что было лучше, чем Кэтрин или Кейт».
«Вы нашли для неё группу?»
«Вы должны понимать, что редко когда рок-группа действительно нуждается в вокалисте. Очень редко. Эти ребята начинают как целостная структура, у них всё на своих местах с самого начала, включая солиста. Они пишут свою музыку, записывают демонстрационные компакт-диски, пытаются попасть на местные радиостанции, надеются на крупный контракт на запись. Однако время от времени кого-то заменяют, как Пита Беста (Рэндольф Питер Бест, при рождении Сканленд, британский музыкант и автор песен, барабанщик группы «The Beatles» c 1960 по 1962 год — примечание переводчика) заменил Ринго Старр (
«The Racketeers?» (
Он никогда о них не слышал. Знал все рок-группы, которые когда-либо записывали альбомы, но ни одну под названием «The Racketeers».
«Позже они стали «The Five Chord» (
Браун не слышал о них тоже.
«Ко мне приходят дети», — сказал Каплан, — «они называют себя «Green Vomit» (
«И что же произошло?» — спросил Карелла.
«Что вы имеете в виду? Стала ли Кэти Кохран большой рок-звездой? Вы же знаете, что нет. Она закончила жизнь мёртвой монахиней, не так ли?»
«Я имел в виду «The Five Chord»».
«А, это был счастливый случай, как говорится. Кэти искала группу, а они искали солистку. Ребята, познакомьтесь с Кэти Кокран. Кэти, это «The Racketeers». Скоро они станут известны как «The Five Chord», запоминающееся название, правда?»
Браун не считал, что оно запоминающееся.
«То есть, вы говорите, что она присоединилась к группе», — сказал он.
««The Five Chord» — это и значит. Пять человек.»
«А потом?»
«Я отправил их к агенту по бронированию.»
«И?»
«Он их забронировал.»
«Кто он был?»
«Агент по бронированию? Парень по имени Хайми Роджерс, не имеющий отношения к Ричарду Роджерсу (
«Вы помните имена кого-нибудь из группы?»
«Конечно, всех. Адреса и телефоны — забудьте. Для этого вам нужно обратиться в профсоюз музыкантов.»
Женщина, ответившая на звонок по номеру, который им дал профсоюз музыкантов, представилась как мать Алана, Аделаида Фиггс, и когда Карелла попросил поговорить с её сыном, в трубке наступила долгая пауза.
«Алан умер», — сказала женщина.
Эти слова были леденящими, не только потому что голос женщины был таким мрачным, но и потому, что они вызывали мгновенный ужас от мысли о том, что кто-то методично убивает членов группы «The Five Chord». Последнее, что нужно было Карелле в данный момент, — это серийный убийца. Пусть все остальные детективы занимаются серийными убийцами. Сам он мог пересчитать по пальцам одной руки всех серийных убийц, с которыми сталкивался за все годы службы в полиции.
«Мне очень жаль это слышать», — сказал он.
«Он умер в прошлом месяце», — сказала женщина.
Это наводило на мысль о том, что кто-то преследует «The Five Chord».
Только не говорите мне, что его задушили, подумал Карелла. Он ждал. Тишина на линии затянулась. На мгновение ему показалось, что его прервали.
«Мэм?» — сказал он.
«Да?»
«Как он умер, мэм?»
«СПИД» (
«Он был геем», — сказала она, повторив его предположение, и эта короткая фраза прозвучала с такой горечью, что он не осмелился продолжить ее.
«Извините, что побеспокоил вас», — сказал он.
«Ничего страшного», — сказала она и повесила трубку.
Сэл Розелли поливал газон, когда его нашли.
Невысокий, жилистый мужчина с вьющимися чёрными волосами и карими глазами, босой, в шортах и майке, он стоял и с удовольствием опрыскивал траву. «Я могу включить разбрызгиватель», — сказал он, — «но мне нравится работать со шлангом. Уверен, это фрейдизм.»
Лужайка находилась на заднем дворе жилого дома на косе Сэндс, недалеко от аэропорта. Поездка сюда заняла у Кареллы и Брауна полчаса при небольшом движении, а сейчас было уже немного за полдень. Жара снова начала усиливаться. Брызги воды из шланга заставляли их вспоминать вчерашний дождь и мечтать о том, чтобы сегодня снова пошёл дождь.
«Вы получили мой номер от профсоюза музыкантов, да?» — сказал он.
«Да.»
«Они, наверное, думали, что это для работы.»
«Нет, они знали, что мы полицейские.»
«Значит, Кэти мертва, да?»
«Вы не знали об этом?»
«Нет. Впервые я услышал, когда вы сказали мне об этом по телефону. Что-то нехорошее случилось, да? А остальные знают?»
«Мы ещё не говорили с остальными», — сказал Браун.
«Последний раз я видел их на похоронах Алана. Он умер в прошлом месяце, вы знали об этом?»
«Да?»
«СПИД», — сказал Розелли. «Ну, я не удивлён. Я всегда думал, что у него есть наклонности. Как бы то ни было, мы все были там. Не Кэти, конечно, — одному Богу известно, где она была. А теперь она появилась здесь. Мёртвая. Монахиня. В это трудно поверить.»
«Когда вы видели её в последний раз?»
«Когда группа распалась. Четыре года назад? Сразу после того, как мы закончили тур. Она сказала нам, что уходит. Мы устроили небольшой прощальный ужин, и она ушла.»
Вы знали, что она возвращается в орден?»
«Не знал, что она когда-либо была в ордене. Я подумал, что она может вернуться в Филадельфию. Я знал, что у неё там есть брат, который унаследовал кучу денег, когда их родители погибли в автокатастрофе.»
«Значит, это был последний раз, когда вы её видели.»
«Да. Около четырёх лет назад.»
«И другие ребята из группы в прошлом месяце.»
«Да. Это было очень грустно. Это заставило меня понять, как сильно я скучаю по «The Five Chord». Что представляла собой группа? Во-первых, у нас не было лидера. Как у «The Beatles», понимаете? Мы все были равны. Был Дэйви на барабанах, я на клавишных, потом Алан на соло-гитаре и Тоут на басу. Дэйви Фэймс, Алан Фиггс и Тоут Холлистер. Все, кроме меня, звучали по-диккенсовски. Впрочем, Тоте — это сокращение от Тотоби, что тоже не совсем из «Больших надежд» (
«Нет.»
«Так и есть. Что вызвало некоторые затруднения на Юге, но это уже другая история. Его настоящее имя — Томас. Томас Холлистер. Группа Тотоби была его попыткой найти корни. Скажу вам честно, до появления Кэти группа была обычной американской гаражной группой.»
Если вы думаете о группе «The Supremes» (
Так и случилось, когда она впервые зашла в «Oriental», где мы репетировали. Вы знаете репетиционные студии «Oriental» рядом с Лэнгли? Она выглядела на шестнадцать лет, она могла бы быть чьей угодно младшей сестрой.
Её прислал Херби Каплан, он представлял нас в то время, мы всё ещё называли себя «The Racketeers». Она исполнила песню «Satisfaction» (
Кстати, группу «The Racketeers» нам подарил отец Дэйви. Он пришёл однажды, когда мы репетировали в гостиной Дэйви, и заметил в своём режиме нарочито циничного родителя: «Этот шум, который вы издаёте... это должно быть музыкой?». Так появились «The Racketeers», которые неминуемо превратились в «The Five Chord» в тот момент, когда отец Дэйви придумал ещё одно название для группы. Это случилось после того, как к нам присоединилась Кэти, и теперь нас в группе было пятеро. На этот раз отец Дэйви был в своём режиме заученного старейшины, объясняя, что рок-группы играют в основном в тональности G (
«Забудьте об этом», — сказал Розелли. — «Наверное, нужно было быть там.» Он повернул насадку шланга и начал поливать другой участок газона. «Монахиня, да?» — сказал он. — «Кто бы мог подумать?»
«Сёстры милосердия Христа», — ответил Карелла.
«Я имею в виду... она не была дикой или кем-то в этом роде, скорее наоборот. Но монахиня? Да ладно вам. Кэти?»
«Она, может, и выглядела как чья-то младшая сестра, но это была девушка, которая исполняла песни, на которых можно было жарить яичницу. Рост 170 сантиметров, вес около 50 килограмм, худая как тростинка, но с красивой грудью. Когда она впервые спела для нас, у неё были волосы, завязанные в хвост, и вы никогда бы не подумали, что из её уст может выйти такой сексуальный голос. Оказалось, что она знала весь репертуар R&B (
Я помню, что агент по бронированию, к которому нас направил Херби, хотел узнать, должно ли название группы быть во множественном числе. Его звали Хайми Роджерс, он был невысоким толстым парнем, который постоянно жевал сигару. «Это «The Five Chords»?» — спросил он.
«Нет, это The Five Chord», — ответил Дэйви, говоря немного раздражённо из-за того, что парень не понял отсылку, агент по бронированию рок-групп, чёрт возьми! В то время я считал, что Дэйви поступил неправильно, так разволновавшись. Ведь мы не были «Pink Floyd» (
Короче говоря, он забронировал нам «летнее турне по Дикси (
Это было три года назад.
Постойте, мне тогда было двадцать пять. Значит, это было... Постойте, да, это было четыре года назад. Значит, мне было всего двадцать четыре. Боже. Тогда у всех нас были бороды, у всех парней из группы. Дэйви был ровно моего возраста, плюс-минус несколько недель. Тоут был немного старше. Вам стоит поговорить с ним. Он, наверное, расскажет вам другую версию. Он знал Кэти лучше, чем кто-либо из нас.
В любом случае, мы уехали из города в последний день июня, чтобы начать тур с концерта в Ричмонде, штат Вирджиния, в выходные 4 июля. Мы путешествовали на спортивном универсале, на самом деле подержанном джипе, который Дэйви дёшево купил у басиста, уезжавшего на концерт в Лондон. В машине было достаточно места для нас пятерых, а также для инструментов, динамиков, усилителей и всего остального. Каждый вечер мы переносили всё в дешёвый мотель, в котором останавливались. В некоторых из этих городов, где мы играли, нельзя было оставлять в машине даже жвачку, не говоря уже об инструментах и оборудовании, стоимостью в тысячи долларов.
Нашей любимой шуткой было: «Вы уверены, что Битлз начинали именно так?». Мы говорили это всякий раз, когда что-то шло не так. Например, когда мы подъехали к клубу под названием «The Roadside Palace» или как-то так, а он оказался разваливающимся заведением на краю обрыва. Или, когда однажды вечером мы подключили оборудование — это было где-то в Джорджии — и выбили все лампочки в клубе. Владелец пришёл в ярость, пока мы не посоветовали ему поставить свечи на все столы и найти нам акустические гитары и пианино, что для Джорджии сработало на удивление хорошо: Кэти пела всякую блюзовую хрень, а мы все играли тихо и почтительно за её спиной, получился такой интимный вечер, если понимаете, о чём я. А потом был случай...
Розелли продолжал и продолжал, вспоминая то летнее турне четыре года назад, описывая его в восторженных выражениях, пока знойный день клонился к закату, а детективы беспокоились о том, что по дороге обратно в город их может застать пробка. Наконец он прекратил свой рассказ и выключил шланг.
«Надеюсь, я был полезен», — сказал он.
Но это было не так.
Он боялся, что больше никогда не сможет совершить ограбление.
Кражи были всей его жизнью. Он действительно любил то, чем занимался, но теперь боялся, что больше никогда не сможет получать от этого удовольствие. В тот день он действительно испугался, теперь он признавал это. И потому что он так испугался, с тех пор он не совершал ни одной кражи. И не пёк печенье. Одно удовольствие было связано с другим, и из-за неудачного случая он лишился обоих удовольствий. Он мог думать только о том, что полиция в любой момент может постучать в его дверь.
Они должны были знать, что это он был в той квартире. Он не знал, как они это узнали, но знал, что они знают. Иначе почему все телерепортажи прекратились? Почему больше не было никаких новостей о «Печенюшке»? Никаких милых историй о грабителе, который оставлял после себя шоколадное печенье. Он пытался вспомнить, не совершил ли он каких-нибудь ошибок в квартире. Удалил ли он все следы? Он не мог вспомнить. Обычно он так поступал, потому что знал, что его отпечатки пальцев были занесены в базу данных со времён его службы в армии, но сейчас он не мог вспомнить. Это потому, что он был так напуган. Какая глупая встреча. Иногда он думал, что должен пойти в полицию и сказать, что он никого не убивал в той квартире, что это женщина стреляла, что оружие было у неё! Может, он как-то оставил на нём отпечатки пальцев? Нет, его руки были поверх её рук, это она держала палец на спусковом крючке, это она сначала застрелила мальчика, а потом застрелилась сама. Может, ему стоит пойти в полицию. Конечно, как дела, скажут они, рады, что зашёл. Это два случая убийства при отягчающих обстоятельствах, до свидания, приятель, увидимся через сто лет.
Если бы только...
Ну, в общем, не было смысла гадать. Что случилось, то случилось. Ему следовало быть более осторожным, ему следовало слушать более внимательно, ему не следовало входить в эту проклятую квартиру, пока он не был абсолютно уверен, что там никого нет.
Он что-то оставил?
Он не думал, что да.
Но смогли ли они как-то его выследить? Может, прямо сейчас они поднимаются по лестнице на четвёртый этаж, готовые постучать в дверь: «Вы арестованы, у вас есть право хранить молчание, у вас есть право...»
Кольцо.
То, которое он подарил той проститутке.
Могли ли они связать его с этим?
Ну, даже если бы они это сделали...
Мэрилин Монро, так она назвалась? Боже, почему он не спросил её настоящее имя? Боже, как он мог быть таким глупым?
Но даже если бы они это сделали...
Подождите-ка.
Предположим, что они каким-то образом докопались до проститутки, и предположим, что она каким-то образом рассказала им, как она получила кольцо, и предположим, что они каким-то образом узнали, что это кольцо он украл из квартиры за три недели до того, как эта тупая сука застрелила себя и своего глупого мальчика, предположим всё это. Ладно, как они могли бы связать убийства с кольцом?
Они не могли.
Но предположим, что могли?
Предположим, что каким-то образом...
Он назвал женщине вымышленное имя, такое же, как она назвала ему, он даже не мог вспомнить, какое имя он ей назвал. Так что опасности не было.
Но предположим, она его опознала?
Послушайте, было невозможно, чтобы они смогли разыскать дешёвую шлюху, которую он встретил в дерьмовом маленьком баре. Но предположим, что они это сделали, и предположим, что они показали ей кольцо, и предположим, что она сказала им: «Да, этот мужчина дал мне кольцо, этот мужчина, как бы его ни звали, как бы я ни назвала его, обменял кольцо на мои услуги.» И у этого мужчины не было мизинца на правой руке, предположим, что она упомянула об этом? Предположим, что она была так же отвращена отсутствием мизинца, как и большинство женщин? Предположим, она запомнила бы только это одно о нём, неважно, что ещё, неважно, что люди говорили ему, что он немного похож на молодого Джона Траволту (
Ну и что?
У него не было судимости, так что никто не смог бы подключиться к компьютеру и найти всех грабителей в мире, у которых отсутствовал мизинец на правой руке. Так что иди на хрен, леди, ты запомнила отсутствующий мизинец, и что с того?
Единственное, что они могли бы отследить, — это его отпечатки пальцев, если он оставил их в той квартире. Вернёмся к его армейским документам, привет, приятель, иди сюда.
Он хотел бы вспомнить, вытер ли он квартиру дочиста, прежде чем покинуть её.
Наверное, да.
Он всегда так делал.
Звонок из мобильной криминалистической лаборатории поступил в шесть тридцать вечера, как раз когда Мейер доставал свой девятимиллиметровый служебный пистолет из запертого ящика стола, готовясь уходить домой. Звонил техник по имени Гарольд Фаулз, который вместе со своим напарником пропылесосил, протёр пыль и тщательно осмотрел квартиру Купера в поисках волос, скрытых отпечатков пальцев, пятен спермы и тому подобного.
«Я тот, кто нашёл крошки печенья, помнишь?» — спросил он.
«Да, я знаю», — сказал Мейер. «Как дела, Гарольд?»
«Отлично, спасибо. Ну, немного жарковато, но в остальном всё в порядке.»
«Так что у тебя для меня есть?»
«Ну, мы просмотрели отпечатки, и все они совпадают с отпечатками либо женщины, либо её мужа, либо подростка, который её трахал, и других членов семьи, мы много сотрудничали, и горничная, и управляющий, который был здесь несколько недель назад, чтобы прочистить унитаз. Все люди, у которых был законный доступ в квартиру. Никаких других отпечатков, вот что я хочу сказать.
Ничего такого, чему бы там не было места, так сказать. Вот так.»
Мейер ждал.
«Мы знаем, что парень вошёл в дом через окно столовой, расположенное рядом с пожарной лестницей», — сказал Фаулз. «Снаружи и внутри окна остались следы от салфеток, а на полу — отпечатки его ног на ковре, после чего он прошёл через всю комнату. Он оставил окно открытым за собой. Мы также знаем, что он вышел из квартиры через входную дверь. Она была не заперта, и на внутренней и внешней ручках были следы от вытирания.
Ладно. Мне кое-что пришло в голову.»
Мейер подождал.
«Если он так старался всё вытереть, значит, на нём не было перчаток. Может быть, он боялся, что кто-то заметит его в перчатках в такую жару, кто знает, я не преступник. Но если на нём не было перчаток, и, если он не вышел так же, как вошёл, а я уверен, что так оно и было, значит, есть одна вещь, которую он не мог вытереть.»
«Что это было?» — спросил Мейер.
«Лестница.»
«Какая лестница?»
«Пожарная лестница. Та, на которую ему пришлось прыгать. Я вернулся туда сегодня днём. Я обнаружил несколько хороших отпечатков с нижней перекладины, по которой он спускал лестницу, а также несколько хороших отпечатков с перекладин над ней, которые он оставил, когда поднимался на площадку второго этажа. Сейчас я прогоняю их через систему. Если у парня есть какие-нибудь записи, криминальные или военные, возможно, у нас что-то появится. Это может занять некоторое время, но...»
«Я дам вам свой домашний телефон», — сказал Мейер.
Сонни наконец нашёл его в десять вечера в частном клубе под названием «Сиеста», расположенном в верхней части города, в районе под названием Хайтаун. Здесь, в тени моста, соединяющего Айзолу с соседним штатом, было больше наркоторговцев, чем во всей стране, и все они были доминиканцами, связанными с колумбийским картелем. Это была опасная территория, чувак. Стоило посмотреть косо на человека, стоящего на углу улицы, как он мог решить, что ты вторгаешься на его территорию. Сонни не мог понять, что Джуджу делал здесь, где говорили по-испански и где чуткость человека могла легко превратиться в вызов. Он был рад, что у него на поясе был пистолет «Пустынный орёл». Он три раза объехал квартал в поисках места для парковки и наконец остановился перед клубом в зоне, где было чётко обозначено: «парковка запрещена».
«К чёрту», — подумал он и вошёл внутрь.
Владельцем клуба был человек по имени Ригоберто Мендес. Сонни представился и сказал, что ищет своего хорошего друга Джуджу Джуделла. Когда Сонни вошёл в заведение, из CD-плеера лилась мечтательная музыка для танцев. Сладкий запах марихуаны витал в воздухе, насыщенном дымом, а худые девушки в облегающих летних платьях танцевали в объятиях парней с чёрной и смуглой кожей. Джуджу сидел за столиком в углу и болтал с высокой чернокожей девушкой с обесцвеченными в блондинку вьющимися волосами и длинными серьгами, свисающими с ушей, в платье с глубоким вырезом, из которого вот-вот выскочат его праведные плоды. Джуджу имел глаз на женщин.
«Ну, посмотрите-ка», — сказал он, когда Сонни подошёл, и встал из-за стола, протягивая руку и тепло пожимая ее. «Сонни Коул, познакомься с Тираной... Я не расслышал фамилию, дорогая.»
«Хоббс», — сказала она, как показалось Сонни, с некоторым презрением, как будто она смотрела на него свысока, по какой-то причине, которую он не мог понять.
«Тирана Хоббс», — сказал он, — «как дела, дорогая?» — и протянул руку, которую она не взяла, поэтому он решил, что сегодня вечером он затащит её в постель, невзирая на потуги Джуджу. Он пододвинул стул. Тирана сидела напротив него за маленьким круглым столом, Джуджу — справа от него. Их колени почти соприкасались под столом.
«Что будешь пить, приятель?» — спросил Джуджу и помахал рукой мужчине в джинсах и белой футболке с логотипом НФЛ (
«Что ты пьёшь, Тирана?» — спросил Сонни, стараясь быть дружелюбным и дать ей понять, что она окажется с ним в постели, так что давай без церемоний, дорогая, нет смысла играть в игры.
«Боже», — сказала она, — «что может быть в коричневой бутылке и выливается жёлтым с пеной?» Чтобы продемонстрировать, она налила ещё пива в свою кружку. Сонни улыбнулся.
«Я тоже буду пиво», — сказал он. Он хотел сохранить ясность ума для того, что должно было произойти позже. Если бы он начал пить что-то покрепче, он бы наверняка всё испортил. «Как поживаешь, Джуджу?» — спросил он.
«А что это вообще значит?» — спросила Тирана.
Сонни заметил, что у неё были жёлтые глаза, сейчас какие-то стеклянные, как будто она накурилась до того, как он пришёл. Может, поэтому она говорила так резко. Травка иногда так действовала на людей. Они либо становились мягче, либо злее. Он не имел ничего против злых девушек, если они понимали, кто здесь главный.
«Джуджу — это сокращение от Джулиан Джуделл», — ответил он.
«Красивое имя», — сказала Тирана. «Почему ты сократил его до Джуджу?»
«Я сам этого не делал, дорогая. Дети начали так меня называть, и это прижилось.»
«Тирана — тоже красивое имя», — соврал Сонни. Он думал, что это одно из тех дурацких имён, которые многие чёрные матери выбирают из африканских книг с именами для детей. «Откуда у тебя такое красивое имя?»
«Должно было быть Тавана».
«О? Да? Тавана?»
«Моя мама не знала, как его писать. Она думала, что по телевизору говорят Тирана. Ты помнишь Тавану Браули (
«Она всё равно была полна дерьма», — сказал Джуджу.
«Я так не думаю», — сказала Тирана.
«Я думаю, она говорила правду», — сказал Сонни.
Тирана улыбнулась.
«Откуда у тебя имя Сонни?» — спросила она.
«Не знаю. Моё настоящее имя — Самсон.»
«О-о-о-о», — сказала Тирана. «Сильное (
«У меня ещё есть все волосы (
«Не сомневаюсь», — сказала Тирана.
Если Джуджу и заметил что-то из этого, он виду не показал. В любом случае, Сонни не собирался позволять ему помешать тому, что было настоящим делом сегодняшнего вечера. Он вдруг задался вопросом, не отбеливала ли Тирана себя там внизу, было бы интересно узнать. Но Джуджу был первым. Сначала нужно было разобраться с Джуджу. Потом они займутся другими делами. Если, конечно, будут другие дела.
Джуджу спросил: «Как ты узнал, где я?»
«Я поспрашивал», — сказал Сонни.
«Почему ты решил со мной повидаться?»
Сонни попытался понять, вызывает ли он подозрения. Но решил, что нет.
«Нам нужно поговорить о паре вещей», — сказал он, — «у тебя есть минутка?»
«Хочешь прогуляться?» — спросил Джуджу.
«Ты не против, Тирана? Это займёт всего пару минут.»
«Время и прилив никого не ждут», — сказала Тирана.
«Пусть прилив потеряется», — сказал Сонни и отодвинул стул.
Тирана посмотрела на него. На её лице была та же злая улыбка, когда он впервые подошёл к столу. Теперь он был уверен, что она будет ждать его, когда он закончит с Джуджу.
На улице была прохладная ночь.
Они прогулялись по улицам, полным людей, болтающих по-испански. Он вдруг задумался, не был ли Джуджу испанского происхождения. Джулиан мог быть испанцем, догадался он. Но Джуделл? Он сомневался. Но всё же, какого чёрта он делал здесь, в Хайтауне? В летнем воздухе раздавалось много смеха. Люди выглядывали из окон, смотря вниз на улицу. Люди пили. Некоторые танцевали. Атмосфера напоминала карнавал, и по количеству людей на улице можно было подумать, что вечер ещё только начался.
«Так в чём дело?» — спросил Джуджу.
«У меня проблемы с поиском оружия», — сказал Сонни.
Джуджу выглядел удивлённым.
«В этом городе можно достать любое оружие, какое только захочешь», — сказал он. — «Где ты искал?»
«Ну, я должен был быть осторожным.»
«Естественно. Но где ты искал?»
«Я спрашивал у знакомых.»
«Кого ты спрашивал?»
«Дело в том, Джуджу, что я подумал, что ты мог бы мне помочь.»
«Ты хочешь связать меня с оружием, которое ты собираешься использовать для убийства?»
«Кто говорил об убийстве?»
«О, прости, я думал, ты собираешься убить какого-нибудь полицейского.»
Джуджу был выпивший. Иначе он бы сейчас не разговаривал так свободно. Люди на улице говорили по-испански, но они хорошо понимали английский, а голос Джуджу был слишком громким. Стоило только упомянуть слово «полицейский» в этом районе, как все навострили уши.
«Не знаю, откуда у тебя такая идея», — сказал Сонни.
«Может, от меня», — сказал Джуджу и расхохотался.
Сонни рассмеялся вместе с ним, притворяясь. Они шли на север, к мосту. Толпа начала редеть, за исключением подростков, которые бродили к воде, чтобы заняться мастурбацией. Сзади Сонни слышал смех, который постепенно затихал, а шум толпы стихал. Была прохладная, ясная, прекрасная ночь.
«Конечно, я помогу тебе найти оружие», — сказал Джуджу.
«Это очень мило с твоей стороны, Джуджу.»
«Я сделаю первоначальный запрос, подготовлю почву для тебя. А потом ты сам заключишь сделку. Так я не буду в этом замешан.»
«Мне нравится.»
Двое тринадцатилетних подростков стояли рядом на скалах у воды, у девушки была расстёгнута блузка, у парня — ширинка. Увидев приближающихся двух больших чернокожих парней, они быстро застегнули молнии и пуговицы и поспешили убраться оттуда. Мужчины сели на камни, освобождённые детьми. Джуджу предложил Сонни косяк. Сонни покачал головой. Надо было держаться подальше. Надо было вести себя спокойно. Джуджу зажёг. Над водой разнёсся приторный запах травы.
«Я думал о том, что ты мне посоветовал той ночью в тюрьме», — сказал Сонни.
Он осматривал окрестности, убеждаясь, что поблизости никого нет. Ещё двое подростков спускались по берегу. Ему не пришлось их отгонять. Увидев Сонни и Джуджу, сидящих на камнях, они резко развернулись и ушли. Чёрная сила, подумал Сонни и улыбнулся.
«Что смешного?» — спросил Джуджу и затянулся косяком. Кончик светился в темноте.
«То, что ты сказал. В тюрьме той ночью.»
«Что я сказал?»
«Ты сказал, чтобы всё было чисто, чувак.»
«Верно. А что в этом смешного?»
«Чистое оружие...»
«Мы тебе его достанем, не волнуйся.»
«...нет партнёров. Входи, выходи, было приятно познакомиться.»
«Это был хороший совет, чувак», — сказал Джуджу и сделал ещё одну затяжку.
«Но недавно я понял», — сказал Сонни, — «что у меня уже есть партнёр.»
Джуджу повернулся, чтобы посмотреть на него.
«Ты», — сказал Сонни. «Ты мой партнёр. Ты единственный, кто знает, что я собираюсь сделать, чувак.»
Джуджу вдруг оказался перед дулом «Desert Eagle».
«Я думал, ты не смог найти оружие», — сухо сказал он.
«Я нашёл», — ответил Сонни.
«Не нужно этого делать, парень», — сказал Джуджу. «Это я тебе советую.»
«Именно так.»
«Так что давай, убирай...»
«Я просто следую твоему совету», — сказал Сонни и сделал два выстрела ему в лицо.
В этом районе звуки выстрелов были таким же обычным явлением, как звуки сальсы. Четверо подростков, со смехом спускавшихся по берегу, услышали выстрелы и тут же повернули назад. Сонни потащил Джуджу к краю реки.
«Приятно было познакомиться», — сказал он и скатил труп с каменной стены в воду.
Когда Сонни вернулся в клуб, под его стеклоочистителем лежал парковочный талон. Он прочитал его, разорвал и выбросил в канализацию. Ригоберто Мендес наблюдал за ним из дверного проёма, сложив руки на груди. Он рассказал Сонни, что Тирана с обесцвеченными волосами ушла с доминиканцем, который выглядел очень белым. «А где Джуджу?» — спросил он.
«В последний раз я видел его с какой-то красоткой, которую мы встретили на улице.»
«Это Джуджу, точно», — сказал Мендес.
«Это он», — сказал Сонни.
Утро началось хорошо.
Суббота, двадцать девятый день августа (
Не слишком жарко, не слишком душно. Похоже, это будет отличный день для пляжа. Похоже, на шоссе, ведущих в горы или на пляжи, не будет слишком много пробок: большинство людей, у которых была возможность, выехали из города ещё вчера днем. В целом всё выглядело неплохо, что заметно отличалось от вчерашнего вечера. Начало выходных. Нужно было чего-то ожидать.
Вчера вечером, например, какой-то подросток в торговом центре в Калмс-Пойнт расстрелял семь или восемь невинных прохожих, пытаясь попасть в пятнадцатилетнюю девочку, которая имела наглость уйти из жестокой уличной банды. Стрелок промахнулся мимо неё. Ему также удалось скрыться. Прошлой ночью, поскольку город был большой, а на дворе лето, и летом вспышки гнева нередки, один человек сбросил с крыши чужой голубятник в районе города под названием Каскабель, который является испаноязычным районом Даймондбэка. Для пущей убедительности он сбросил с крыши и владельца голубятни. Никто не знал, что послужило причиной ссоры между ними.
Вчера вечером в другом районе города ребёнок, пытавшийся раскурить трубку, случайно поджёг свою футболку, сорвал её и швырнул в угол, где, к несчастью, лежала стопка газет. Газеты загорелись и вызвали сильный пожар в квартире в Риверхеде, где в кроватке спала трёхмесячная сестра ребёнка. Девочка получила ожоги третьей степени по всему телу. Родители детей были на танцах.
Вчера вечером ниже моста Гамильтона по течению реки Харб было обнаружено тело мелкого наркоторговца и сутёнера по совместительству Джулиана «Джуджу» Джуделла, которого арестовали за незаконное хранение наркотиков всего неделю назад, и он был выпущен под залог в ожидании суда, когда кто-то застрелил его и сбросил в реку. Половина лица была снесена из крупнокалиберного оружия.
Вторую половину изгрызли речные крысы, прежде чем тело было обнаружено под сваями на Гектор-стрит.
Ничего подобного в Восемьдесят седьмом участке не происходило.
Это был большой город.
Но в субботу утром ровно в восемь часов, потому что и копы, и лаборанты приходят на работу рано, Гарольд Фоулз позвонил в Восемьдесят седьмой участок и попросил поговорить с детективом Мейером Мейером, который пришёл минут на двадцать раньше и пил кофе за своим столом. Фоулз сообщил, что они вышли на подозреваемого в убийстве, и назвал Мейеру имя человека, чьи отпечатки пальцев он снял с пожарной лестницы. Он также дал ему адрес, который был трёхлетней давности и, вероятно, уже недействителен.
Хороший день начал портиться.
Сонни начинал понимать, что, за исключением тех моментов, когда он был дома с женой и детьми, Карелла был неразлучен с его напарником, большим чернокожим полицейским, имени которого Сонни даже не знал. Поэтому, если он не хотел перестрелять весь чёртов полицейский участок и семью Кареллы, ему нужно было поймать его либо при входе в дом, либо при выходе из него. Одного. Он должен был поймать этого человека в одиночестве, иначе пострадали бы многие невинные люди. Сонни не хотел причинять вред никому из невинных.
Ему ни разу не приходило в голову, что отец Кареллы был невинным человеком, который был застрелен во время ограбления, занимаясь своими делами. Ему никогда не приходило в голову, что Джуджу Джуделл был невинным человеком, который просто делился мудростью о том, как полицейские годами таят обиды. Ему никогда не приходило в голову, что Карелла — объект всего этого наблюдения и расследования — сам был невинным человеком, который, по сути, не застрелил Сонни, когда у него была такая возможность. Ничего из этого ему в голову не приходило.
Сейчас он сосредоточился на том, чтобы выполнить свою задачу.
Потому что, видите ли, его начинали беспокоить мелькающие образы этого человека, целующего свою жену на прощание, когда он уходил из дома утром, мелькающие образы этого человека, смеющегося и шутящего со своим напарником, мелькающие образы этого человека, покидающего полицейский участок ночью, с нахмуренными бровями, с озабоченным лицом, как будто он был погружён в глубокие раздумья. Этот человек начинал казаться ему кем-то знакомым, кем-то, с кем он мог бы тусоваться, так же как он был уверен, что его чернокожий напарник тусовался с ним, когда они не гонялись за такими, как Сонни. Если бы обстоятельства были немного другими, он не застрелил бы отца этого человека — он даже не мог теперь вспомнить череду событий, приведших к стрельбе, — и не был бы вынужден теперь сам убить Кареллу, потому что тот представлял собой угрозу на всю жизнь.
В этом и была вся чёртова суть.
Этот человек должен был умереть, потому что Джуджу был прав: Сонни никогда не сможет спокойно дышать, пока он жив. В то же время, если бы обстоятельства были немного другими...
Херня, обстоятельства не были немного другими! Обстоятельства были такими, какие они были. Обстоятельства были такими, какими они были для Сонни с того дня, когда доктор шлёпнул его чёрную задницу и привёл его в этот грёбаный белый мир. Это нужно было сделать. И нужно было сделать быстро. Пока Сонни не стал слабаком. Пока всё не начало портиться.
Он не знал, что всё уже начало портиться в Хайтауне, где владелец клуба с названием «Сиеста» сказал детективу из 88-го участка, что последним человеком, с которым они видели Джуджу, был мужчина по имени Сонни Коул.
Отпечатки пальцев принадлежали мужчине по имени Лесли Блайден.
Ему было двадцать семь лет, и он служил в механизированной кавалерийской дивизии (
Блайден — не распространённая фамилия. В справочнике Айзолы было только шесть человек с такой фамилией, и ни один из них не был Лесли. Четверо в Риверхеде, то же самое. Ещё полдюжины в Калмс-Пойнт, только два в Маджесте. Ни один из них не был Лесли. Но один из трёх Блайденов, указанных в справочнике Беттауна, был человеком по имени Лесли. Мужчина это или женщина, они не могли сказать, но предположили, что женщина использовала бы букву «Л» вместо своего полного имени. Они не осмелились позвонить заранее, чтобы выяснить это. Если Лесли Блайден был их разыскиваемым, он убил двух человек. Кроме того, это был хороший день для поездки на пароме.
Через сорок минут день начнёт портиться.
Томас Холлистер, человек, который играл на бас-гитаре в группе «The Five Chord», ранее известной как «The Racketeers», перестал называть себя Тотоби Холлистером в тот момент, когда понял, что, выбрав имя, которое заклеймит тебя как афроамериканца, ты ограничиваешь свои возможности в поиске работы. Тоте Холлистер — это хорошо для бас-гитариста в рок-группе, но не так хорошо для юриста. Как только группа распалась, Холлистер вернулся в университет и в прошлом году получил диплом юриста в Университете Рамси (
«Когда распалась группа?» — спросил Браун.
«Как только мы закончили турне тем летом. Кэти решила, что с неё хватит, и сказала нам: «До свидания, ребята.» Без Кэти мы были просто ещё одной гаражной группой.»
Мужчины сидели в небольшом парке через дорогу от офиса Холлистера. Он пришёл в субботу, чтобы закончить работу в преддверии судебного процесса, который должен был начаться в понедельник утром. Это был худощавый, стройный мужчина в дизайнерских очках и светло-коричневом тропическом костюме, который хорошо сочетался с его кокосово-бежевым цветом кожи. Он был светлее Брауна.
Жена Брауна говорила, что все чёрные братья в городе светлее его. Браун воспринимал это как комплимент. Ему нравилось выглядеть злым и крутым. Ему чертовски нравилось быть большим чёрным копом.
«Почему она решила уволиться, вы знаете?» — спросил Карелла.
«Ну... Я не уверен, что знаю, почему», — сказал Холлистер.
«Вы когда-нибудь говорили об этом?»
«Никогда.»
«Мы знаем, что вы были близки с ней», — сказал Карелла.
«Думаю, так и было. Вы знаете, как это бывает», — сказал он Брауну. «Есть ограничения.»
Браун кивнул.
«Было бы неплохо, если бы их не было, но они есть», — сказал Холлистер. «Как бы то ни было, мы были очень хорошими друзьями. Что само по себе было чудом. Бедный чернокожий ребёнок из гетто, белая девушка из Филадельфии, принадлежащая к высшему слою среднего класса? Её отец — профессор колледжа, мать — психиатр? Чёрт, моя мать упаковывает продукты в супермаркете. Мой отец водит автобус. В любом случае, дальше этого дело бы не пошло. По крайней мере, в итоге мы стали хорошими друзьями.»
«Вы бы хотели, чтобы дело шло дальше?» — спросил Карелла.
«Да. Конечно. На самом деле, я думаю, что я был влюблён в Кэти. Более того, я думаю, что она тоже любила меня. Это забавно, знаете ли. В музыкальном бизнесе нет расовых барьеров. Если ты создаёшь хорошую музыку, неважно, кто ты и что ты. Если и есть какие-то предрассудки, то скорее наоборот. Чёрные музыканты, белые музыканты — всегда есть своего рода соперничество, кто лучше. Типа, вы изобрели гармонию, а мы изобрели ритм. Послушайте, я не говорю, что между Кэти и мной что-то сложилось бы, если бы мы не путешествовали по Дикси. Просто это усложнило ситуацию. Это подчеркнуло наши различия, а не сходства, понимаете, о чём я? Мы оба были чертовски хорошими музыкантами. Это должно было быть главное.»
За ними по высокой стене стекала стена воды, создавая искусственный водопад, который, казалось, охлаждал день и, возможно, действительно охлаждал. Воздух зашевелился. Туман коснулся их лиц. Они не хотели, чтобы Холлистер погрузился в те же мечтания, которым вчера предавался Розелли. В то же время они хотели знать, что произошло на Юге, что заставило Кэти Кокран покинуть группу по окончании гастролей.
«Юг уже не тот, что раньше, знаете ли», — сказал Холлистер. «Зайдите в любой дорогой ресторан в Джорджии, и вы увидите там больше чернокожих, чем в аналогичном ресторане здесь. Интеграция — это реальность на юге. Здесь же это миф. Здесь даже нет видимости смешения рас. На юге вам больше не нужно сидеть в задней части автобуса и пить из отдельных фонтанчиков, но в то же время вы не увидите смешанных пар, по крайней мере, я не видел. Я много работаю в Сан-Франциско, там я вижу больше смешанных пар, чем здесь или на юге, в основном азиатов и белых, но всё равно смешанных. Предрассудки остаются, чувак, они остаются.»
Браун снова кивнул.
«На Юге есть интеграция», — сказал Холлистер, — «но нет единства, понимаете? Они больше не говорят «ниггер», но всё ещё думают «ниггер». То же самое, что и здесь. Слово на букву «н» запрещено, но это не мешает белым думать так. Единственная причина, по которой он не произносит его вслух, — это то, что он знает, что его могут убить за это. Извините, детектив, но это и есть предрассудок, не так ли?»
«Ну, может быть, вы правы», — сказал Карелла.
Браун посмотрел на него.
«Я помню одну вещь, которая очень меня беспокоила однажды ночью», — сказал Холлистер. — «На самом деле, она до сих пор меня беспокоит...
Это было в Алабаме, мы были, наверное, на треть пути нашего турне. В месте, где мы играли, была толпа молодых профессоров колледжа, которые много пили, смеялись и действительно наслаждались музыкой. Очень модная белая клика. Некоторые были одинокими, некоторые пришли с жёнами, все они были образованными, все они не обращали внимания на цвет кожи, верно? И вот один из профессоров предложил нам зайти к нему домой после концерта, он и его жена хотели продлить вечер, было уже час ночи в субботу, какая разница, завтра все могли поспать подольше. Это был Новый Юг, никто не должен был отстаивать мои права. Было понятно, что если группа пойдет на эту вечеринку, то Тоте пойдёт с группой. Никто не спорил, даже не было слышно ни одного голоса несогласия. Мы собрали наши инструменты и пошли.
Ну...
Один из холостяков, профессор, который преподавал антропологию или археологию, или что-то в этом роде, подумал, что я буду чувствовать себя более комфортно, если он пригласит чернокожую девушку присоединиться к нам. Это уже было снисходительностью, понимаете? Я и так чувствовал себя совершенно комфортно. Я был выпускником колледжа и, кроме того, опытным музыкантом, и я был здесь со своими друзьями и коллегами-музыкантами, которые только что сыграли великолепную музыку в придорожном заведении, которое, честно говоря, нас не заслуживало. Но профессор решил, что я буду чувствовать себя более комфортно, если попросит одну из официанток клуба пойти с нами на вечеринку.
Эта девушка не была студенткой, которая сама оплачивала свое обучение, она не была начинающей моделью или актрисой, она была просто очень глупой восемнадцатилетней чернокожей девушкой, которая говорила в основном на чёрном английском, пила слишком много бурбона и полностью опозорила себя, пока профессор стоял рядом и ждал, когда сможет залезть к ней в трусы. В этом и был весь смысл этого упражнения. Он хотел видеть эту грязную негритянку на вечеринке — да, негритянку — не больше, чем он хотел видеть там меня. Всё, что он хотел, — это унизить её и трахнуть. И тем самым он унижал и меня. Он насиловал нас обоих.»
«Я никогда не забуду ту ночь», — сказал Холлистер. — «Я рассказал Кэти, что я чувствовал после этого. Все остальные уже легли спать, а мы сидели на веранде мотеля, в котором мы остановились, одного из тех старых захудалых южных мотелей, окружённых деревьями, обросшими мхом.»
На мгновение он замолчал, погрузившись в воспоминания.
«В ту ночь она поцеловала меня», — сказал он. — «Перед тем, как мы разошлись по своим комнатам. Поцеловала меня и пожелала спокойной ночи. Это был единственный раз, когда мы поцеловались. Я буду помнить ту ночь до конца своих дней. Поцелуй Кэти Кокран на веранде того старого южного мотеля.
Через два месяца она ушла из группы.»
«Что ты имел в виду?» — спросил Браун.
«Когда?» — спросил Карелла.
«Когда ты сказал ему, что, возможно, он был прав. Насчёт того, что белый человек думает, что тот ниггер. Ты ведь не думаешь о ниггере, правда?»
«Нет.»
«Так почему ты сказал, что, возможно, он был прав?»
«Потому что многие белые так думают.»
«Позволь мне рассказать тебе свою собственную историю об оркестре», — говорит Браун. «Я играл на кларнете в школьном маршевом оркестре, это было очень давно.
Некоторые парни...»
«Я не знал, что ты играешь на кларнете.»
«Да. Позже ещё и тенор-кларнете (
В любом случае, в одну субботу вечером мы пошли играть на свадьбу в Риверхеде, и отец невесты, взглянув на меня, отвлёк лидера группы — парня по имени Фредди Стейн, я никогда не забуду его имя — и сказал ему, что либо чёрный парень уходит, либо мы можем забыть об этой работе. Думаю, в то время такого называли цветным парнем. Либо цветной парень уходит, либо вам здесь нечего делать. Так что группа проголосовала. И Фредди подошёл к отцу невесты и сказал ему, что либо цветной парень остаётся, либо у его дочери не будет музыки на свадьбе. Он передумал. Мы сыграли на свадьбе, и все ушли домой довольные.»
«Хорошая история», — сказал Карелла.
«Правдивая история», — сказал Браун. «Это была итальянская свадьба».
«Понятно».
«Думаешь, этот парень до сих пор считает себя ниггером?»
«Уверен», — сказал Карелла.
«Это самое печальное», — сказал Браун. «В тот вечер мы играли чертовски хорошую музыку».
Четверо из них вошли в квартиру в кевларовых жилетах, потому что внутри мог быть убийца. Мейер шёл впереди, Клинг — прямо за ним, а Паркер и Уиллис — по бокам от двери, готовые ворваться в качестве подкрепления. Через три минуты всё должно было пойти наперекосяк, но пока никто из них об этом не знал. Они были готовы ко всему, в бронежилетах и с оружием наперевес, готовые действовать, как только Мейер выбьет дверь. У них был ордер на вход без предупреждения. Возможно, внутри был убийца.
Через минуту всё пойдет наперекосяк.
Мейер прислушался у деревянной двери.
Внутри не было слышно ни звука.
Он пожал плечами, повернулся к остальным, покачал головой, давая знак, что внутри никого нет.
Через тридцать секунд всё пойдет наперекосяк.
Он снова прислушался.
Снова повернулся к остальным.
Кивнул и отступил от двери, подняв колено, расставив руки, как футболист, собирающийся забить дополнительный гол, и ударив подошвой и каблуком ботинка по замку, расколов дерево и вырвав винты. «Полиция!» — крикнул он, а за ним Клинг крикнул «Полиция!», и все четверо ворвались в комнату.
Через десять секунд...
Мужчина в очках с золотой оправой стоял в одних трусах у кухонного стола, в правой руке держа нож для хлеба, а левой рукой прикрывая буханку итальянского хлеба на столе.
«Лесли Блайден?» — крикнул Мейер.
«Не двигайся!» — крикнул Клинг.
Пять секунд...
За ними в комнату ворвались Уиллис и Паркер.
Через три секунды...
«Лесли Блайден?» — снова крикнул Мейер.
И всё пошло наперекосяк.
Мужчина повернулся к ним с хлебным ножом в руке. Должно быть, он заметил, что все они были в бронежилетах, потому что направился прямо к Мейеру, подняв нож высоко над головой, как Энтони Перкинс (
Был момент…
Всегда есть момент.
…когда Мейер засомневался, но только на мгновение, потому что лезвие ножа мчалось к его груди с ослепительной скоростью, а удар мужчины был яростным и решительным — он собирался вонзить нож в грудь Мейера. Об этом говорили его глаза, об этом говорил его мрачный взгляд, но больше всего об этом говорил мчавшийся нож.
Мейер выстрелил в него.
Так же поступили и три других полицейских в комнате.
Грудь мужчины взорвалась, как грудь злодея из фильма Сильвестра Сталлоне (
«Господи», — прошептал Паркер.
Беда в том, что у парня, лежавшего на полу мёртвым, на обеих руках было по пять пальцев.
Толстяк Олли Уикс позвонил в отдел в двенадцать пятнадцать дня в ту субботу и попросил поговорить со своим старым приятелем Стивом Кареллой.
Сержант Мерчисон, сидевший за столом регистрации, сказал ему, что Карелла и Браун сейчас на выезде, может ли он чем-нибудь помочь?
«Я слышал, что вы, ребята, стали очень требовательны к оружию, а?» — сказал Олли.
Он сидел за собственным столом в помещении детективного отдела Восемьдесят восьмого участка в дальнем пригороде, смотрел в окно и ел сэндвич с ветчиной в булочке, намазанной маслом и горчицей. Половина бутерброда была на его галстуке. Ходили слухи, что Олли — единственный человек в мире, который может одновременно есть и пукать. На самом деле он делал это попеременно: откусывал от бутерброда, глотал, запивал шоколадным молочным коктейлем из картонного контейнера, пускал ветер, снова откусывал, жевал, пукал, пил, иногда отрыгивал — фактически вечная машина пищеварения.
«Сначала вы стреляете в мужика с ножом наперевес в своей собственной комнате, а потом — в другого мужика с хлебным ножом на его собственной кухне. Вы пытаетесь избавить мир от ножей, так что ли?»
Мерчисон не знал, что он имел в виду, говоря о парне с хлебным ножом, потому что Мейер и остальные всё ещё находились в штаб-квартире в центре города, пытаясь объяснить, почему они сочли нужным убить человека, который бросился на них, а Мерчисон ещё не знал, что произошла какая-то неприятность. Чтобы не показаться глупым, он сказал: «Наверное, что-то в этом роде», — и усмехнулся в телефонную трубку. Ему нравилась идея стрелять в парней с ножами. Для Мерчисона ножи и бритвы были самым страшным оружием в мире. Это была одна из причин, по которой он очень тщательно брился каждое утро.
«Я также слышал, что Стив занимается делом мёртвой монашки», — сказал Олли.
«Откуда ты всё это услышал?» — спросил Мэрчисон.
«Глаза и уши мира, мальчик, ах да», — сказал Олли, подражая всемирно известному У. К. Филдсу (
«Расскажи мне вместо этого» — сказал Мэрчисон сказал.
«Уверен, что достаточно взрослый?»
«Конечно, вперёд.»
Он уже улыбался в предвкушении.
«Эта монахиня едет в машине...»
«Это история Паркера про ночной горшок?»
«Что Паркера?»
«Его история про ночной горшок».
«Нет, нет, это про спущенное колесо. Ты её знаешь?»
«Рассказывай», — сказал Мерчисон, улыбаясь ещё шире.
«Эта монахиня едет в машине и у неё спускает колесо, ты знаешь эту историю?»
«Нет, расскажи».
«Она выходит, чтобы поменять колесо, но не знает, как это сделать, потому что она монахиня, какого чёрта они знают о замене спущенных колес? Она возится с домкратом, пытаясь понять, как он работает, когда подъезжает грузовик, останавливается, водитель выходит и предлагает поменять ей колесо, слышал такой анекдот?»
«Нет, рассказывай».
«Он ставит домкрат под машину и начинает её поднимать, но машина соскальзывает с домкрата, и он кричит: «Сукин сын!» Ну, монахиня в шоке. Она говорит: «Пожалуйста, не ругайтесь так, это нехорошо», а водитель грузовика отвечает: «Извините, сестра», и снова начинает поднимать машину, и она снова соскальзывает с домкрата, и он снова кричит: «Сукин сын!». Ну, на этот раз монахиня злится. «Вы не должны использовать такие слова», — говорит она. «Если вы не можете себя контролировать, я сама поменяю колесо». Водитель грузовика извиняется, а монахиня говорит: «Если вы чувствуете, что собираетесь ругаться, просто скажите: ««Святой Иисус, помоги мне.» Это вас успокоит». И он снова начинает поднимать машину домкратом... Ты уверен, что не слышал об этом?
«Уверен. Продолжай.»
«Он снова начинает поднимать машину, она снова соскальзывает с домкрата, и он уже собирается сказать: «Сукин сын!», когда вспоминает совет монахини и вместо этого говорит: «Святой Иисус, помоги мне!». И вот, прямо на их глазах, машина начинает подниматься с земли, и сама по себе взлетает в воздух. Монахиня в изумлении. «Сукин сын!» — говорит она.»
Олли расхохотался. Затем, поскольку он одновременно ел, смеялся, отрыгивал, пукал и пил, он также начал давиться. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Мерчисон не смеялся вместе с ним.
«В чём дело?» — спросил он. «Тебе не показалось это смешным?»
«Просто я уже слышал этот анекдот раньше», — ответил Мерчисон.
«Почему же ты не сказал об этом с самого начала?»
«Я не узнал сразу.»
«Почему тебе понадобилось столько времени, чтобы узнать анекдот про монахиню с спущенным колесом?»
«Я думал, что это анекдот Паркера про ночной горшок.»
«Я же сказал тебе, что это не так.»
«Шутка про ночной горшок.».
«Ты заставил меня рассказывать всю эту долбаную шутку, которую ты уже слышал?»
«Да, но я не знал, что слышал её.»
«Я чуть не подавился.»
«Да, прости.»
«Скажи Стиву, что я звонил», — сердито сказал Олли и повесил трубку.
И забыл сказать ему, что прошлой ночью он занимался делом плавающего трупа по имени Джуджу Джуделл под причалом на Гектор-стрит, и теперь похоже, что его в последний раз видели живым с мужиком, который убил отца Кареллы.
Ресторан назывался «Дэйвис», а его владельцем был Дэйви Фарнес, который был барабанщиком в группе, которую его отец сначала назвал «Рэкетиры», а позже «Пять аккордов». Его отец также купил ему ресторан, который был заведением, специализирующимся на стейках и картошке, в финансовом районе в центре города, тихом, как могила, в эту субботу в час дня.
«В будние дни дело обстоит иначе», — поспешил заметить Фарнес. «С понедельника по пятницу у нас очень оживленный обеденный бизнес. Но по субботам здесь как в Тумстоуне, штат Аризона».
Это был старый город, впервые заселенный голландцами (
Сам Дэйви Фарнес был высоким, худым мужчиной за двадцать с небольшим, с широкими плечами и узкими бёдрами, который в этот жаркий день был одет в синюю косынку, завязанную на голове, красную майку и обрезанные синие джинсы. У него были рыжевато-каштановые волосы и голубые глаза. Когда прибыли детективы, он контролировал разгрузку продуктов сзади ресторана, отмечая картонные коробки с фруктами и овощами в блокноте с прикреплённым к нему бланком заказа.
«Знаете», — сказал он, — «когда я увидел фотографию монахини по телевизору, я подумал, что это может быть Кэти, но мне было странно, как это возможно. Кэти? Монахиня? Не та Кэти, которую я знал.»
Два сотрудника ресторана несли ящики с цветной капустой, шпинатом, брокколи и клубникой с погрузочной платформы в кухню ресторана. Водитель грузовика продолжал переносить ящики на платформу. На набережной в нескольких кварталах к югу слышался редкий шум автомобильного движения. Это был жаркий летний субботний день, и люди были на пляже или сидели на пожарных лестницах, ловя воздух от электрических вентиляторов. Иногда слышался далёкий раскат грома, но, к несчастью, казалось, что дождь обойдёт город стороной.
«Мистер Холлистер рассказывал нам о вечеринке в Алабаме. Вы помните эту вечеринку?» — спросил Браун.
«Ну, везде, где мы бывали, устраивали вечеринки», — ответил Фарнес. «Он имел в виду ту, где девушка напилась?»
«Чёрная девушка, которую пригласил один из профессоров», — сказал Браун.
«Да, именно та. А что с ней?»
«Кажется, это беспокоило мистера Холлистера», — сказал Браун.
«Это беспокоило всех нас. Группа не обращала внимания на цвет кожи. Мы не понимали такого дерьма.»
«Насколько это беспокоило Кэти?»
«Я не обсуждал это с ней.»
«Мы пытаемся выяснить, — сказал Карелла, — почему она ушла из группы и вернулась в орден. Произошло ли что-нибудь, что могло бы вызвать...?»
«Ничего, что я мог бы вспомнить», — ответил Фарнес. — «Подождите, дайте мне посмотреть», — сказал он и махнул рукой низкорослому латиноамериканцу, чтобы тот поставил коробку с дынями, которую он нёс в ресторан. Фарнес опустился на колени рядом с коробкой, открыл её и заглянул внутрь. «Это должны были быть медовые дыни», — сказал он водителю.
«Это и есть медовые дыни», — ответил водитель.
«Нет, это канталупы (
«Если вам они не нужны, я верну вам деньги и отнесу их обратно в грузовик», — сказал водитель.
«У вас в грузовике нет медовых дынь?»
«Это все дыни, которые у меня есть. Нет никаких проблем. Если они вам не нужны, я положу их обратно в грузовик.»
«Да, но почему я должен принимать канталупы, если я заказывал медовые дыни?»
«Вы не обязаны их принимать. Я положу их обратно в грузовик.»
Просто положи их обратно в грузовик, чёрт возьми, подумал Браун.
И вспомнил, что это Дэйви Фарнес так возмутился, когда агент по бронированию подумал, что название группы — «The Five Chords», а не «The Five Chord».
Это продолжалось ещё пять минут: Фарнес жаловался, что это уже третий раз за месяц, когда он заказывал одно, а ему привозили другое, а водитель объяснял, что он только доставляет грузы, он здесь просто курьер, так что не отрубайте мне голову, ладно? Наконец Фарнес принял дыни и расписался за весь заказ, и водитель грузовика уехал в город.
Снова наступила тишина.
«Заходите», — сказал Фарнес, — «выпейте по стакану пива.»
Детективы предпочли вместо этого холодный чай. Они пока не знали, что четверо из их отдела в этот момент находились в кабинете начальника детективов, пытаясь оправдать свои предыдущие действия, но они всё ещё были на службе, и никогда не знаешь, кто позвонит и сообщит, что два полицейских пьют пиво с часу дня до полвторого. Интерьер ресторана был оформлен как настоящий стейк-хаус: красное дерево, латунь, зелёные кожаные диваны и висящие оловянные кружки. Если еда была такой же вкусной, как и выглядел ресторан, то «Дэвис» был действительно находкой, хотя и находился вдали от оживлённых улиц. Карелле захотелось попросить меню, чтобы взять его с собой домой.
«У группы не было лидера, верно?» — спросил Карелла.
«Верно. Мы принимали все решения голосованием. Мы были очень близки, вы знаете. Жаль, что так получилось.»
«Что вы имеете в виду?»
«Ну, во-первых, Кэти ушла из группы. Потом группа распалась, а в прошлом месяце умер Алан. И, конечно же, Сэл.»
«А что с Сэлом?»
«Ну... Наверное, я не должен вам этого рассказывать...»
Карелла кивнул. Не в знак согласия, а в знак поддержки.
«Но на похоронах в прошлом месяце он употреблял кокаин.»
«Крэк-кокаин (
«Нет, он нюхал белый порошок.»
«Вы это видели?»
«О да. Я не должен был удивляться. Даже тогда он курил травку.»
«Тогда?»
«В турне. Четыре года назад.»
«Но это же нормально, не так ли?» — спросил Карелла. «Музыканты курят немного травки?»
«Это было не немного. Он курил днём и ночью. Я просто не думал, что это дойдёт до такого.»
«Кэти Кокран употребляла наркотики, когда пела с вами?» — спросил Браун.
«Нет, сэр. Она была из хорошей семьи из Филадельфии. Её отец преподавал политологию в Темпл. Её мать была психиатром. Судя по тому, что она нам рассказывала, они были очень обеспеченными. Я никогда не видел, чтобы она к чему-то прикасалась.»
«А вы?»
«Травку, конечно. Но это всё.»
«К кому она обратилась?» — спросил Карелла. «Когда решила уйти из группы».
«Думаю, она сказала всем нам. Если я правильно помню, мы обсуждали наши планы на осень, когда она сказала, что уходит.»
«Она назвала какую-нибудь причину?»
«Она просто сказала, что не считает такую жизнь подходящей для себя.»
«Она сказала, что вернётся в орден?»
«Мы не знали, что есть орден, в который она может вернуться. Она ни разу не упоминала, что была монахиней.»
«Так она просто сказала, что эта жизнь не для неё.»
«Может, не в таких словах. Но суть была в этом.»
«Она сказала, что ей не нравится в этой жизни?»
«Нет. До этого я думал, что она довольно счастлива.»
«Когда это было, мистер Фарнес? Когда она вам это сказала?»
«Сразу после Дня труда (
Бойлс Лэндинг находится на самой северной окраине национального парка. Большая часть города расположена на берегу Мексиканского залива. Остальная часть беспорядочно раскинулась в сторону внутренних болот, кишащих дикими животными, предвестников более диких лесов. Кастер построил свой придорожный ресторан спиной к болотам, с входом на шоссе 29, второстепенной дороге, идущей от Очопи через Эверглейдс-Сити и Чоколоски и заканчивающейся тупиком в Бойлс-Лэндинг. В любую ночь звуки группы соревнуются с шумами «болотных существ», как их называет Чарли Кастер, — птиц, лягушек и насекомых, обитающих в реке и болотах. Здесь водятся большие белые цапли, короткохвостые ястребы и фламинго. И аллигаторы.
Аллигаторы не издают ни звука.
Но вы знаете, что они находятся в воде за придорожным рестораном. Если встать на причал и посветить фонариком на берег, то в темноте можно увидеть их жёлтые глаза. Чарли говорит Сэлу, что они уже унесли двух его собак, одна из которых была немецкой овчаркой размером с пантеру. Сэл дрожит, когда слышит это, и мысль о том, что ему удалось напугать его, бесконечно щекочет Чарли. «Здесь также есть пантеры», — говорит он ему, хихикая. «Лучше береги свою задницу, пианист.»
Они забронировали полную неделю выступлений в «Последнем рубеже», прибыв в пятницу утром и играя в течение выходных и большей части следующей недели, а в следующую пятницу они уезжают на выходные в Калусу, примерно в 130 милях к северу, чтобы отпраздновать День труда. Выступление в Калусе будет последним в турне. Калуса считается Афинами юго-западной Флориды, и Хайми Роджерс забронировал для них клуб «Hopwood's», одно из самых молодёжных заведений в городе, на Уиспер-Кей.
Здесь, в Бойлс-Лэндинг, они играют перед полным залом в пятницу, субботу и воскресенье вечером, а затем перед почти полным залом в понедельник и вторник. Чарли абсолютно восхищён впечатляющим успехом группы. Он нанял неизвестную рок-группу, и они привлекают подростков не только из соседних городов, таких как Коупленд и Джером, расположенных непосредственно к северу, и Монро-Стейшн и Паолита, расположенных к востоку, но и из более отдаленных мест, таких как Неаполь, расположенный к северо-западу, на побережье Мексиканского залива.
В среду утром в газетах на севере, вплоть до Форт-Майерса, появляется первая реклама Чарли. В ней объявляется, что сегодня и завтра вечером «The Five Chord» выступят в последний раз в «диких землях южной Флориды», как он их называет. В этот вечер, чтобы разместить переполненную публику, ему приходится устанавливать столы на террасе с видом на реку, где молча наблюдают аллигаторы. В четверг вечером, после повторной публикации объявления, вдоль трасс 41-й и 29-й выстраиваются очереди из автомобилей. Он вынужден дать три концерта в этот вечер: один в восемь, другой в десять, а последний в полночь. Он никогда в жизни не делал таких хороших денег. Ирония, конечно...
«Ну, я думаю, остальные вам уже рассказали», — сказал Фарнес.
«О чём?» — спросил Браун.
«Об утоплении», — ответил Фарнес.
В тот вечер по телевидению начальник детективов сказал, что его сотрудники не могли заранее знать, что мужчина в той квартире не был Лесли Блайденом, которого они искали. Они не могли понять, почему мужчина в квартире напал на них с ножом. У него не было причин вести себя так иррационально. Они представились полицейскими. Он знал, что они полицейские. Они попросили его предъявить документы. Что на него нашло?
«Все четверо моих детективов действовали в соответствии с инструкциями», — сказал он примерно четырём миллионам зрителей, смотревших новости в 11 часов. «У них был ордер на обыск без предупреждения, подкреплённый вероятной причиной. У них были веские основания полагать, что в этой квартире находится грабитель, убивший двух человек. Они вошли с наведёнными служебными пистолетами, потому что была явная вероятность, что человек, уже застреливший двух человек, мог быть вооружён и опасен и в этом случае. Они открыли огонь, потому что подозреваемый набросился на одного из детективов с ножом в руке и был готов вонзить этот нож в грудь офицера, если бы они не приняли в тот момент превентивные меры.»
Начальник детективов сказал ведущему, что, несмотря на всё это, будет проведено тщательное расследование.
Между тем, «Печенюшка» всё ещё находился на свободе.
Девушку звали Тирана Хоббс, и она сказала Олли Уиксу, что никогда не видела этого Сонни до вечера пятницы, не видела его с тех пор и не хотела бы видеть его снова, спасибо. Так в чём же дело?
«Владелец клуба «Сиеста» говорит, что в пятницу вечером, около десяти или десяти тридцати, вы сидели с Сонни Коулом, это его полное имя, и человеком по имени Джулиан Джуделл, верно?»
«Я только что сказала вам, что это был первый и единственный раз, когда я видела этого человека.»
Они находились в квартире в Даймондбэке, которую девушка делила со своей матерью и двумя младшими братьями. Братья ещё спали в одной из комнат в задней части квартиры. Мама была в церкви. Девушка была одета в красный халат поверх хлопковой пижамы. Без макияжа. Вьющиеся светлые волосы, похожие на солому, поражённую молнией. Они сидели за столом с эмалевой столешницей у окна, выходящего на задний двор. Было яркое, жаркое, солнечное воскресенье, и церковные колокола звали верующих и всех, кто хотел насладиться их мелодичным звоном.
«А как насчёт Джудела? Его зовут Джуджу. Какие у вас были с ним отношения?»
«Отношения? Какие отношения? Я встретила его за десять минут до того, как встретила другого парня. А что они вообще сделали?»
«Один из них погиб», — сказал Олли, стараясь выглядеть скорбным, как телеведущие, когда сообщают о трагедии, на которую им наплевать. Ах да, какая чушь, подумал он, подражая У. К. Филдсу. «Мне вот интересно, сказали ли он и Сонни, куда они собираются, когда уходили из клуба?»
«На прогулку.»
«Куда они решили прогуляться?»
«Недалеко, потому что они сказали, что вернутся через несколько минут.»
«Насколько я понимаю», — сказал Олли, — «Сонни вернулся примерно через двадцать минут и искал тебя.»
«Я ничего об этом не знаю.»
«Владелец сказал ему, что ты ушла.»
«Тогда, наверное, я действительно ушла.»
«В котором часу они ушли на свою прогулку, вы помните?»
«Понятия не имею.»
«В половине одиннадцатого? Примерно в это время?»
«Я не смотрела на часы.»
«Джуджу упоминал о какой-то красотке, с которой он собирался встретиться?»
«Нет, Джуджу только и делал, что приставал ко мне.»
«Так у вас не сложилось впечатление, что они уходили, чтобы встретиться с какой-то женщиной?»
«Нет, Сонни сказал, что ему и Джуджу нужно поговорить о нескольких вещах, если у него будет минутка. Именно это и побудило его сказать, что им нужно прогуляться.»
«Сонни?»
«Нет, это Джуджу предложил. Сонни сказал, что это займёт всего несколько минут.»
«Хорошо, большое спасибо, мисс», — сказал Олли.
«Не за что», — подумал он.
Это мог быть Санто-Доминго в любой день недели. Женщины были одеты в свои лучшие наряды для церкви, мужчины выглядели стройными, элегантными и гладко выбритыми, люди вышли на воскресную утреннюю прогулку, над головой ярко светило солнце. На минуту можно было забыть, что это один из самых убогих районов города, где процветает наркоторговля и кишит людьми, которые мечтают убраться отсюда, как только заработают достаточно денег, чтобы вернуться домой и открыть свой небольшой бизнес — так полагал Олли. Он, вероятно, был бы удивлён, узнав, что из Ирландии возвращалось домой столько же иммигрантов, сколько из Доминиканской Республики. Просто ирландцы выглядели более по-американски. Но для Олли внешний вид составлял девяносто процентов аргумента.
Он решил, что единственный путь, по которому Сонни и Джуджу могли пойти в пятницу вечером, был прямо к реке. Двух чернокожих парней в этом районе могли принять за латиносов, но только если они держали рот на замке. Чудом было то, что они вообще оказались в доминиканском клубе, но, как предполагал Олли, именно там были девки. Он автоматически решил, что Тирана Хоббс была отбелённой блондинкой-шлюхой, торгующей своим телом любому латиноамериканцу, который попадался ей на глаза. Он не знал, что она была маникюршей, и не поверил бы ей, если бы она ему об этом сказала. Прелесть убеждений Олли заключалась в том, что они были непоколебимы.
Поэтому он предположил, что два чернокожих джентльмена, вышедшие на дружескую прогулку, не остановились бы в каком-нибудь местном баре, чтобы попробовать пиво или пообщаться с девушками, потому что пятничный вечер в этом районе мог внезапно стать злым и опасным, если только ты не был в клубе, таком как «Сиеста», где, по словам владельца, Джуджу был хорошо известен. Он также добровольно сообщил, что подозревает Джуджу в связях с наркоторговцами из Хайтауна, хотя и не уточнил, с какими именно, а их здесь были тысячи. Олли решил, что тот подлизывается, потому что у него брат в тюрьме или сестра в реабилитационном центре. Здесь никто не делится информацией, если только не идёт на сделку с обвинением. Однако этот человек не упомянул, что Джуджу был также сутенёром, который, вероятно, управлял девушками из маленького старого клуба «Сиеста». Он держал эту информацию строго при себе, чтобы однажды ночью на его входной двери не появился замок.
Так если Сонни и Джуджу шли в тихое место, где они могли поговорить, почему бы не спуститься к реке? Сесть на камни в тени моста и обсудить этот насущный вопрос, который занимал Сонни. Неплохое предположение, ах да, если учесть, что тело Джуджу с раскуроченным лицом было найдено на сваях под причалом на Гектор-стрит, не так уж и далеко вниз по реке.
Олли прогулялся к реке, не ожидая ничего там найти и не разочаровался, когда не нашёл. Конечно, он думал о том, что пора избавляться от мусора, от чёрного сутенёра, торгующего наркотиками, кому какое дело? Но его раздражало, что Сонни Коул был на свободе и думал, что копы не смогут его достать. Ещё больше его раздражало, когда он вспоминал, что именно этот парень, по словам Блу Уисдома, убил отца Кареллы, а значит, Олли будет рад столкнуться с ним в тёмном переулке как-нибудь ночью и отплатить за услугу.
Сначала его нужно было найти.
Сэл Розелли сразу вспомнил, что мужик, управляющий «Последним рубежом», упал в воду мертвецки пьяным в ту самую ночь, когда они закончили выступление.
«Мы узнали об этом, только когда уже были в Калусе», — сказал он.
«Что он упал в реку за клубом...»
«Да.»
«И утонул.»
«Да.»
«Так нам сказал Дэйви Фэймс», — сказал Браун.
«Когда это произошло, нас уже давно не было на месте», — сказал Розелли. — «Мы узнали об этом только на следующий день. Приехали полицейские из Калусы, хотели узнать, не видели ли мы что-нибудь, не слышали ли что-нибудь, ну вы знаете, как действуют полицейские.»
Они сидели недалеко от небольшого надувного пластикового бассейна за домом Розелли на Сандс-Спит. Его две маленькие дочери плескались в воде. Браун задавался вопросом, почему каждый раз, когда они с кем-то разговаривают, рядом обязательно должны быть дети, которые шумят. Жена Розелли, брюнетка с небольшим лишним весом, одетая в трусики-стринги и коричневый купальник, ушла в дом, чтобы приготовить лимонад.
Розелли был одет в один из тех облегающих купальников, которые создавали впечатление, будто на нём только блестящие чёрные плавки. Браун удивлялся, как у него хватило мужества, так сказать, надеть такой купальник перед своими двумя маленькими дочерями, которым не могло быть больше двух-трёх лет. Розелли, казалось, этого не замечал. С чёрными волосами, вьющимися на его узкой груди, и каплями пота на лбу под такими же вьющимися волосами, он откинулся на шезлонге и улыбался, наслаждаясь днём. Браун задался вопросом, не принял ли он несколько доз кокаина перед их приездом. Он выглядел как человек, который ничего не замечает.
«Почему вы не упомянули об этом, когда мы были здесь?» — спросил он.
«Я не думал, что это важно», — ответил Розелли и пожал плечами.
«Человек утонул, и вы не считали это важным?»
«Это не имело к нам никакого отношения. Мы были проезжим. Играем музыку, берём деньги, весело уезжаем.»
«Сколько мест вы видели, где утонул человек?» — спросил Браун.
«Не очень много. На самом деле, ни одного.»
«Но вы не сочли это достаточно важным, чтобы упомянуть?»
«Простите. Я просто не подумал об этом.»
«Имело ли утопление какое-то отношение к решению Кэти?» — спросил Карелла.
В его голосе слышалась лёгкая резкость; ему тоже не нравился выбор купальника Розелли.
«Какое решение?»
«Уйти из группы».
«Бросить это дело.»
«Вернуться в орден.»
«Я понятия не имею, что побудило её принять такое решение», — сказал Розелли. «Джози!» — позвал он. «Не плещись, дорогая».
Его жена выходила из дома, неся поднос с кувшином и несколькими стаканами. За ней с грохотом захлопнулась дверь. Она поставила поднос на стол, сказала: «Пожалуйста, угощайтесь», а затем села на пластиковый складной стул возле бассейна, где её дочери плескались и визжали. Время от времени она оглядывалась на детективов и своего мужа, сидящих неподалеку, с озабоченным выражением лица. Они поняли, что их повторное присутствие здесь заставляет её нервничать. Дочери тоже казались немного нервными. В целом, Браун и Карелла почувствовали почти осязаемую атмосферу напряжения вокруг бассейна.
Но четыре года назад утонул мужчина.
А неделю назад, в пятницу, в парке была задушена монахиня.
«Вы сказали, что, когда это произошло, вас уже давно не было», — напомнил Карелла. — «Можете ли вы рассказать нам…?»
«Попробую вспомнить последовательность событий», — сказал Розелли.
Странный выбор слов, подумал Карелла. Последовательность.
«В тот четверг вечером мы сыграли три концерта», — сказал Розелли. «Это потому, что Чарли разместил несколько объявлений. А ещё потому, что мы были чертовски хороши», — скромно добавил он, — «но это правда. После того тура, если бы Кэти не ушла из группы... но это уже другая история. Что сделано, то сделано, что ушло, то ушло.»
Он поднял кувшин и налил всем лимонад. Из бассейна за ним наблюдали миссис Розелли и девочки. Браун почувствовал себя так же, как в кабинете доктора Лоуенталя, когда женщина в зелёной шляпе не переставала на них смотреть.
«Последнее шоу закончилось в два часа ночи. Мы планировали поехать в Калусу на следующий день, где-то во второй половине дня, и подготовиться к выступлению, когда приедем. Это была пятница перед Днём труда, мы должны были играть весь длинный уик-энд в Калусе, а потом снова отправиться на север. Но мы все были так под кайфом, что никто из нас не мог уснуть», — сказал Розелли. «Ну, кроме Тота, он мог бы спать даже во время третьей мировой войны. Он вернулся в свою каюту, но остальные из нас не могли перестать болтать. Вы когда-нибудь чувствовали себя так? Когда всё было так захватывающе, что вы просто не могли успокоиться после этого?»
Как после перестрелки в банке, подумал Браун. Ты отвечаешь на вызов 10-30, а там шесть парней в масках с «Узи» в руках у касс, и начинается ад. Как после этого. Когда ты пьёшь пиво в баре с другими парнями и не можешь пойти домой, ты даже не можешь думать о том, чтобы пойти домой, потому что это здесь, это то, чем ты поделился. Вот так.
«Дэйви предложил забрать зарплату, упаковать фургон и прямо сейчас отправиться в Калусу. В два-тридцать, в три часа ночи проехать сто пятьдесят миль, сколько бы это ни было, и сразу лечь спать, как только приедем. Мы все подумали, что это потрясающая идея. И мы с Аланом начали собирать фургон... Он уже умер, вы знаете. Умер в прошлом месяце. От СПИДа. Мы все пошли на похороны. Не Кэти, конечно, кто, чёрт возьми, знал, где она была? Исчезла с лица земли. Ну, конечно, монахиня. Сестра Мэри Винсент. Но кто об этом знал?»
«Значит, вы с Аланом собирали фургон», — сказал Браун.
«Да. Выносили инструменты, пока Дэйви и Кэти ходили за зарплатой. Многие владельцы клубов платили музыкантам наличными. Мы проработали там целую неделю, и нам причиталась немалая сумма. Было уже около трёх часов ночи, парковка была пуста, слышно было, как внизу, у воды, шумят ночные насекомые...»
* * *
С того места, где они с Аланом грузят инструменты в фургон, Сэл видит, как Дэйви и Кэти заходят в кабинет Чарли Кастера. Воздух здесь, в Эверглейдс, всегда насыщен влагой; оба музыканта сильно потеют, пока переносят инструменты с эстрады в фургон.
Здесь, во Флориде, они выступают в синих брюках и одинаковых футболках с чередующимися синими и белыми полосками. Кэти надела голубое мини и футболку без бюстгальтера, чтобы продемонстрировать своё певческое мастерство. Сейчас они одеты в униформу, брюки помяты, футболки испачканы потом, пока они собирают вещи для поездки на север.
За последние несколько месяцев они научились упаковывать фургон наиболее эффективно, укладывая в него барабаны, колонки, усилители, гитарные кейсы и клавиатуру, как части в китайскую шкатулку. Самой большой проблемой, конечно, являются барабаны Дэйви. Они занимают больше всего места.
Кроме того, он очень привередлив к тому, как с ними обращаться, и обычно настаивает на том, чтобы именно он упаковывал их. Они ходят туда-сюда: Алан и Сэл — от эстрады к фургону, Сэл и Алан — по комнатам за чемоданами, Алан и Сэл стучат в дверь Тота, чтобы разбудить его, и, наконец, идут на кухню, чтобы приготовить сэндвичи для долгой дороги на север. На воде слышен плеск аллигатора.
Им требуется около получаса, чтобы закончить все дела. Алан садится за руль и сигналит. В ночной тишине это звучит как крик одного из болотных животных Чарли Кастера. Тоут выбегает из своей хижины и бросает чемодан в кузов фургона. Мгновение спустя Дэйви и Кэти выходят из кабинета Кастера. Алан заводит машину. Забравшись на заднее сиденье, Дэйви говорит: «Хлеб есть, поехали.» Кэти садится рядом с ним и стягивает футболку с тела, поощряя прохладный поток от кондиционера.
«Мы добрались до Калусы за час и сорок минут», — рассказывает Розелли. «Днём мы узнали, что Чарли упал в реку и утонул. И его съели аллигаторы.»
* * *
Они снова связались с Дэйви Фарнсом только в девять часов утра в понедельник. Он объяснил, что вчера весь день провёл на пляже, а после этого сразу пошёл на ужин. «Мне нравится следить за конкурентами», — сказал он. «Домой вернулся только около десяти. Вы пытались до меня дозвониться?»
«Время от времени», — ответил Карелла. «Может, теперь мы можем заехать к вам?»
«О?» — сказал Фарнес. «Что-то случилось?»
«Просто хотим задать несколько вопросов.»
«В половине одиннадцатого я должен уходить в ресторан. Этого времени вам хватит?»
«Конечно», — ответил Карелла. «Увидимся через полчаса».
Они прибыли к дому Фарнеса в четверть десятого. Он жил в части города недалеко от своего ресторана, в районе, где велась интенсивная реконструкция. Там, где раньше стояли обветшалые дома, в которых жили нелегальные иммигранты, теперь были четырёх- и пятиэтажные здания с лифтами, во многих из которых были швейцары. Квартира Фарнеса находилась на пятом этаже здания, отремонтированного примерно год назад. Швейцара не было, поэтому они объявили о своем приходе по домофону на первом этаже, а затем поднялись на лифте.
Фарнес провёл их в гостиную, скромно обставленную диваном из тикового дерева и двумя подходящими к нему креслами, обитой отбелённым льном. Перед диваном стоял кофейный столик из тикового дерева. По бокам дивана стояли две торшеры со стеклянными абажурами, один синий, другой оранжевый. Открытая дверь вела в небольшую кухню. Закрытая вторая дверь вела, как они предполагали, в спальню. Ещё одна закрытая дверь рядом, вероятно, вела в ванную комнату. В квартире был приятный кондиционер, окна были закрыты, чтобы не слышно было шума уличного движения и непрерывного звука сирен полицейских машин и машин скорой помощи.
«Хотите что-нибудь выпить?» — спросил он.
«Нет, спасибо», — ответил Карелла. «Извините, что снова беспокоим вас, мистер Фарнес...»
«Эй, нет проблем».
«... но я хотел бы узнать, не могли бы вы еще раз рассказать нам, что произошло в ту последнюю ночь в Бойлс-Лэндинг».
«Вы имеете в виду ночь, когда утонул Чарли.»
«Да.»
«Вы же не думаете, что это как-то связано с убийством Кэти?»
«Нет, но мы хотели узнать, не повлияло ли это на её решение.»
«Уйти из группы, вы имеете в виду?»
«Да. Вы сказали нам в субботу, что она сообщила новость сразу после Дня труда. Это было бы сразу после окончания тура. Так что вполне возможно...»
«Да, я понимаю, к чему вы клоните. Ну, думаю, это могло её расстроить. Но дело в том, что мы узнали об этом только на следующий день. Мы же не были свидетелями утопления. Я имею в виду, мы не видели, как аллигаторы разрывали его на части. Так что я не знаю. Я просто не знаю.»
«Может быть, мы попробуем восстановить события той ночи.»
«Ну... конечно.»
«Вы закончили играть в два, верно?»
«Два часа ночи — правильно. В ту ночь мы дали три концерта.»
«Тоте пошёл спать...»
«Этот будет спать круглые сутки, если ему позволить.»
«Остальные были заняты разговорами...»
«Говорили, пили.»
«Вы, Алан, Кэти и Сэл, верно?»
«Чарли присоединился к нам чуть позже.»
«Когда это было?»
«До того, как он нам заплатил. Это я предложил забрать зарплату, собрать фургон и поехать в Калусу прямо сейчас, а не ждать до завтра. Ну, это уже было завтра, сейчас было два тридцать, три часа ночи. Я предложил проехать эти сто пятьдесят миль или около того и сразу лечь спать, когда приедем. Они все решили, что это потрясающая идея. И мы с Аланом начали собирать фургон...»
«Погодите-ка», — сказал Браун. «Это ведь Алан и Сэл упаковали фургон, не так ли?»
«Не так, как я помню. Кто вам это сказал?»
«Это сказал Сэл. Он так это запомнил.»
«Нет, он ошибается. Я бы никому не позволил прикасаться к моим барабанам.»
«Насколько вы помните, именно Алан и вы упаковали фургон, так?»
«Да.»
«Упаковали фургон, и вы все уехали.»
«Около трёх тридцати, что-то в этом роде.»
«А на следующий день приехали полицейские из Калусы.»
«Да.»
«Спросили вас, знаете ли вы что-нибудь о том, что произошло накануне вечером.»
«Именно так.»
«Но... никто не мог им ничего рассказать.»
«Никто.»
«Потому что никого из вас не было там, когда утонул Чарли Кастер.»
«Никого из нас там не было.»
«Большое спасибо, мистер Фэймс», — сказал Карелла. «Мы ценим ваше время.»
«И их съели аллигаторы», — добавил Браун.
«Никто из нас», — повторил Фэймс.
Было почти двенадцать часов дня в Калусе, штат Флорида, когда Синтия Хьюлен позвонила Мэтью Хоупу (
«Привет», — удивлённо сказал Мэтью. «Как дела?»
«Хорошо. А как там погода?»
«Жарко.»
«Здесь тоже. Чем занимаешься в последнее время? Всё ещё не занимаешься криминальными делами?»
«Планирую поездку в Чехию», — ответил Мэтью.
«Почему туда?»
«Там находится Прага.»
«Когда выезжаешь?»
«Сначала нужно найти женщину.»
«Уверен, там много женщин», — сказал Карелла.
«Не могу рисковать. Я старею, Стив.»
«Я тоже. В октябре мне будет сорок.»
«Это уже старость, приятель.»
«Не говори.»
Они болтали ещё минут пять, два старых друга, которые никогда не встречались, один — адвокат в сонном городке Калуса во Флориде, другой — детектив в шумном северном городе, незнакомцы, которые впервые познакомились по телефону, и, возможно, всё ещё незнакомцы, хотя каждый из них чувствовал какое-то необъяснимое родство.
«Так по какому поводу ты позвонил?» — наконец спросил Мэтью.
«Ну, если ты действительно ушёл из криминального бизнеса...»
«Да.»
«Тогда ты не можешь рассказать мне, что полиция Калусы узнала от четырёх музыкантов и певицы, которые были там примерно в это же время четыре года назад.»
«Почему полиция Калусы заинтересовалась ими?» — спросил Мэтью.
«Потому что человек по имени Чарли Кастер утонул и был съеден аллигаторами.»
«Проще простого», — сказал Мэтью.
Человек, которого Мерчисон соединил с отделением, сказал Мейеру, что он знает Лесли Блайдена, которого они ищут.
«В субботу вечером я видел по телевизору начальника детективов», — сказал он, — «он говорил о Лесли Блайдене. Я сказал себе: «Что?». А вчера в газетах написали, что у Блайдена, которого вы ищете, нет мизинца. Я сказал себе: «Это должен быть тот Лес, которого я знал в Мексиканском заливе. Теперь я хочу знать...»
«Да, сэр?»
«Есть ли награда?»
«Нет, сэр, нет.»
«Тогда большое спасибо», — сказал мужчина и повесил трубку.
Мейер догадался, что тот не знал, что полицейские участки имеют функцию определения номера звонящего и что его имя уже отображалось на светодиодной панели на рабочем столе Мейера. Там было написано «Фрэнк Джирарди», а прямо над этим — номер телефона.
Мейер не думал, что они будут звонить заранее.
«Итак, что у нас есть», — сказал Браун, — «это пианист и барабанщик, которые утверждают, что они упаковывали инструменты в фургон вместе с человеком, который сейчас умер от СПИДа. И у нас есть пианист, который говорит, что видел барабанщика вместе с девушкой, которую позже задушили в парке, входящими в офис человека, которого позже съели аллигаторы. А барабанщик говорит то же самое о пианисте.»
«Вот всё, что у нас есть», — сказал Карелла. «Значит, кто-то из них лжёт.»
«Не обязательно. Четыре года — это было очень давно. Возможно, они не очень хорошо помнят.»
«Но они помнят все остальные детали той ночи, не так ли?» — сказал Браун. «Барабанщики много лгут, Стив. Пианисты тоже. По моему опыту, так делают большинство музыкантов. Особенно когда нет никого, кто мог бы их опровергнуть.»
«Скажешь такое публично — получишь кучу гневных писем от музыкантов и их поклонников.»
«Надеюсь, что нет», — сказал Браун и обернулся, чтобы посмотреть через плечо. «Мне кажется, — спросил он, — или эта «Хонда» едет за нами уже полчаса?»
«О чём ты говоришь?»
«За нами. Маленькая зелёная «Аккорд» (
Карелла посмотрел в зеркало заднего вида.
«Я не заметил», — сказал он.
«За рулём чернокожий мужчина.»
«Значит, он разыскиваемый преступник, да?» — сказал Карелла.
«Следующий поворот налево», — сказал Браун.
«Я знаю.»
Он повернул на следующем повороте. Дом Брауна был третьим по счёту. Он остановился перед ним. Маленький зелёный «Аккорд» проехал мимо. Браун пристально посмотрел на него, а затем вышел из машины.
«Увидимся завтра», — сказал Карелла.
«Хочешь зайти выпить?»
«Мне нужно забрать деньги за наркотики из Риверхеда.»
«Скажи им, чтобы мои прислали по почте».
«За ту защиту, которую мы им предоставляем, они должны отправить их курьером.»
«Уже нет никакого уважения», — сказал Браун, улыбнулся и закрыл дверь со своей стороны. Карелла ответил улыбкой и уехал.
Фрэнк Джирарди потерял обе ноги в телевизионной войне Джорджа Буша, которая, по словам генералов и политиков, характеризовалась точечными ударами и практически отсутствием жертв с обеих сторон. Джирарди был ранен в ходе манёвра Первой кавалерийской дивизии в Вади-аль-Батин, и теперь он работал за компьютером в своей маленькой квартире в Калмс-Пойнт, адресуя конверты для любой фирмы, которая была готова платить ему за эту утомительную работу.
«Причина, по которой вы получаете так много писем с рукописными адресами, заключается в том, что многие люди не знают, как оформлять конверты на своих компьютерах. Я создаю файлы с адресами для различных компаний, а затем распечатываю конверты на своем принтере и отправляю их обратно курьером. Я получаю десять центов за конверт. Неплохая работа.»
Джирарди выглядел лет на двадцать с небольшим. Каждый из детективов был старше его лет на десять. Они внезапно осознали, что у них есть ноги, а у Джирарди их нет. Они пришли сюда, чтобы выведать у него адрес Лесли Блайдена, но было немного сложно применять силу к человеку, сидящему в инвалидном кресле.
«Я спросил, есть ли вознаграждение», — сказал Джирарди, — «потому что я считаю, что оно мне положено, не так ли? Я получил пулевые ранения в том, что было, по сути, нефтяной войной, и я считаю, что моя страна мне что-то должна, не так ли?»
Мейер не счёл уместным сообщать Джирарди, что городской полицейский департамент — это не его страна. Они пришли сюда, готовые предложить то, что они дали бы любому полицейскому осведомителю, — сумму от ста до тысячи долларов, в зависимости от ценности информации. Они взяли эти деньги из секретного фонда полицейского участка, происхождение которого было неясным, но в полицейской работе мелкие детали часто упускались из виду, и главное было выполнить работу. Перед тем как он и Клинг покинули полицейский участок, Мейер выписал тысячу долларов стодолларовыми купюрами. Если эти деньги изначально принадлежали наркоторговцу, а теперь использовались для покупки информации, которая приведёт к убийце, это было достаточным оправданием, чтобы не задавать вопросов.
Проблема, однако, заключалась в том, что Джирарди не был грязным мелким информатором, который продал бы своего брата-убийцу за чашку кофе и пончик. Джирарди был героем войны. Человеком, удостоенным Пурпурного сердца и Медали Почёта (
«Послушайте», — сказал Мейер, — «мы не хотим вас оскорблять...»
«Меня оскорбляли профессионалы этого дела», — сказал Гирарди.
«Как я уже сказал вам по телефону, за это дело вознаграждение не предусмотрено. Но мы готовы дать вам деньги из своего кармана...»
«Чушь», — сказал Джирарди.
«Как бы то ни было. Поверьте, мне стыдно. Человеку, который так много сделал для своей страны, я бы хотел предложить больше. Но всё, что мы можем, — это тысяча.»
«Я приму столько», — сказал Джирарди.
Проблема заключалась во всём этом фоне.
Арендодатель Блайдена рассказала им, что видела, как он выходил из здания около шести тридцати вечера. По её словам, он обычно шёл в «Макдональдс» (
На вывеске над входом было написано, что здесь продано миллиарды гамбургеров, но Мейер считал, что это заниженная оценка. В четверть седьмого вечера в тот понедельник заведение было переполнено посетителями, а снаружи стояли машины. Они не имели чёткого представления о том, как выглядел Блайден, потому что ФБР ещё не прислало его фотографию из военного удостоверения. Всё, что у них было, — это его описание, сделанное девять лет назад, когда он поступил на службу. Они также знали, что с тех пор он лишился мизинца на правой руке.
Эта информация не очень помогла им, когда они убили Лесли Блайдена, который, как оказалось, был человеком по имени Лестер Блиер, разыскиваемым в штате Аризона за почтовое мошенничество и проживавшим в этом городе под близким к настоящему псевдонимом почти два года, что, возможно, объясняло его паническую реакцию в субботу. Новые данные несколько смягчили общественный резонанс по поводу того, что четверо вооружённых и бронированных полицейских детективов застрелили невиновного человека в его собственной кухне. Но только несколько. Почтовое мошенничество воспринималось общественностью как своего рода джентльменское преступление, далёкое от вооружённого ограбления или изнасилования. Нельзя было просто так застрелить человека, который был объявлен в розыск за почтовое мошенничество в Меса, штат Аризона. Это был утончённый город, где не ожидалось, что полицейские будут вести себя как варвары.
Была большая вероятность, что в этот душный вечер понедельника общественное недопонимание может усилиться. Автомобили, выстроившиеся в очередь у окна автозаказа, толпа внутри, ожидающая своей очереди, чтобы сделать заказ, или сидящая за столиками и с удовольствием поедающая еду, составляли то, что в этой сфере называется «фоном». В этом городе наличие фона было одним из условий, определяющих, когда полицейский может вытащить или применить своё оружие. Если Лесли Блайден, он же «Печенюшка», действительно находился в этом ресторане быстрого питания, наслаждаясь своим обычным вечерним ужином, и если он действительно убил двух человек, то можно было обоснованно предположить, что он был опасен и, возможно, вооружён. Два условия уже были выполнены. Он также был беглецом. Третье условие тоже было выполнено. Вход внутрь был другим вопросом.
Наличие фона сильно ограничивало их выбор действий. Это не было похоже на ситуацию, когда англичане и французы, как настоящие джентльмены, решили урегулировать свой давний спор на равных, хотя и в грязном поле Азенкура (
Они решили, что двое из них зайдут внутрь, чтобы осмотреться и посмотреть, не заметят ли они парня с отсутствующим мизинцем на правой руке. Хотя Уиллис и Паркер приняли дело об убийстве женщины и её юного любовника, Мейер и Клинг приняли дело о первом воровстве «Печенюшки». Дела теперь были неразрывно связаны, но превалировала доктрина «первого на месте», и Мейер с Клингом получили главную награду.
Паркер был в восторге. Вся эта предыстория очень нервировала его. А вдруг «Печенюшка» заметит полицию на территории и решит прострелить себе путь? Правила применялись только к сотрудникам правоохранительных органов. Остальные жители могли стрелять по своему усмотрению. Поэтому Паркер занял позицию на парковке у боковой двери, Уиллис расположился у входных дверей, а Мейер и Клинг вошли внутрь в поисках мужчины ростом около шести футов, с чёрными волосами и голубыми глазами, весом около двухсот фунтов и без мизинца на правой руке.
Кондиционер создавал приятную прохладу после душной атмосферы снаружи. Мейер и Клинг разделились, один направился к стойке обслуживания справа, другой — к зоне отдыха слева. Оба полицейских выглядели как обычные посетители заведения. Немногие мужчины здесь были в пиджаках, но Мейер и Клинг носили их только для того, чтобы скрыть оружие, а их одежда была мятая и бесформенная из-за погоды снаружи. Никто в заведении не обратил на них внимания.
Мейер встал в очередь ближе к двери, оглядывая толпу, попеременно глядя на меню на стене над стойкой и на посетителей, ожидающих своей очереди. Клинг делал то же самое на другой стороне зала, оглядываясь, как человек, ищущий свою жену и троих маленьких детей. Сначала он обратил внимание на рост, вес, цвет волос и глаз. Их было легче проверить с первого взгляда. Поиск отсутствующего мизинца требовал тщательного осмотра рук. Никто никогда не смотрел на руки другого человека, если только он не был каким-то извращенцем.
Отсутствующий мизинец искался только после того, как все остальные критерии были соблюдены.
Именно Клинг заметил его.
Тот сидел силуэтом у западного окна и пил кофе, а за его спиной солнце опускалось к горизонту. Он был очень похож на Джона Траволту, но что бы Джон Траволта делал в «Макдональдсе» в Калмс-пойнте? На мгновение Клингу захотелось подойти к столику и спросить, не Джон ли он Траволта, но тут он заметил отсутствующий мизинец на руке, державшей кофейный стаканчик, и всякая мысль о получении автографа вылетела у него из головы. Он быстрым шагом направился к стойке с посудой, повернувшись боком, чтобы не спускать глаз с Блайдена и в то же время прикрыть рацию, вытащенную из кармана и поднесённую ко рту.
«Попался», — сказал он. «Третий стол у западной стены. Сидит один, похоже, что он закончил трапезу и готов идти.»
Наступила тишина.
Затем голос Мейера сказал: «Я вижу его.»
«Что нам делать?» — спросил Паркер.
«Пусть он погуляет», — сказал Клинг.
Краем глаза он заметил, как Мейер отошел от стойки и направился в столовую. В тот же миг Блайден отставил чашку с кофе, вытер рот бумажной салфеткой, подхватил свой поднос и направился к тому месту, где стоял Клинг. Клинг сразу же отошёл в сторону. Блайден подошёл к мусорному контейнеру в конце стойки, вычистил поднос, сложил его в стопку и снова направился туда, где теперь стоял Клинг у боковой выходной двери. «Выдвигаемся», — сказал Мейер. «Боковой выход.»
«Я здесь», — сказал Паркер.
Уиллис, услышав это у входа, начал двигаться в сторону парковки.
Блайден прошёл мимо Клинга, не глядя на него. Он распахнул дверь и прошёл мимо Паркера, не глядя и на него также. Мейер и Клинг вышли сразу за ним. Паркер встал слева от Блайдена. Уиллис, заметив их приближение, занял позицию перед ним. Классические три точки треугольника движущейся цели. Если бы он приехал сюда на машине, им пришлось бы приблизиться к нему, прежде чем он сел бы в неё. Или это, или потерять его. Здесь тоже было много фоновых объектов, но не так плотно расположенных, как внутри. Никто не осмеливался снова использовать рацию, по крайней мере, пока. Одно неверное движение — и он сбежит.
Кто-то сделал это неверное движение.
Позже они будут спорить, кто это мог быть.
Возможно, весь план был ошибочным: низкий парень в пиджаке, идущий на десять футов впереди Блайдена, парень, которому нужно побриться и который также одет в пиджак, идущий параллельно Блайдену в двенадцати футах слева от него, два парня в пиджаках за Блайденом — возможно, в жаркую летнюю ночь было слишком много парней в пиджаках, и, возможно, поэтому Блайден сразу почувствовал запах полиции.
Что бы это ни было, он внезапно бросился вправо, в открытую сторону треугольника наблюдения, и начал бежать по проспекту. Уиллис был ближе всех к нему, когда он начал бежать. Он сразу же бросился за ним и крикнул первое предупреждение, предусмотренное инструкциями: «Полиция! Стоять!», но Блайден продолжал бежать, потому что знал, что имеет дело с явным ограблением и двумя возможными убийствами при отягчающих обстоятельствах. «Полиция! Стоять!» Второе предупреждение. Но на этот раз другим голосом. Голосом Паркера. Он быстро приближался слева от Уиллиса, его ноги были длиннее, чем у Уиллиса, он промчался мимо него и приблизился к Блайдену. Кто бы мог подумать? Энди Паркер?
Ни один из детективов не осмелился открыть огонь. В эту жаркую августовскую ночь, когда все вышли на прогулку, было просто слишком много посторонних людей, а небо было уже багровым, когда Блайден убегал на запад. Кроме того, они буквально боялись стрелять, поскольку были подвергнуты резкой критике в прессе и на телевидении, а также строго наказаны публично защищавшим их, но в душе разъярённым начальником детективов. Поэтому они последовали за Блайденом по проспекту в заходящее солнце, четверо из них, как в опере «Кейстоун Копс» (
Это был Паркер...
Энди Паркер?
...который наконец бросился на Блайдена, взлетев в воздух, как футбольный игрок, которым он никогда не был, схватив Блайдена за ноги и стучащие ступни, совершив тачдаун (
Энди Паркер?..
...наконец остановил Блайдена.
Так что теперь оставалось только сказать «Полиция».
Что и сказал Мейер.
И, задыхаясь, добавил: «Вы арестованы».
И начал читать длинную формулировку прав Миранды.
«Вы имеете право хранить молчание, вы имеете право...»
И так далее.
Это была Америка.
Нелли Брэнд задавалась вопросом, почему каждый раз, когда она выходила из квартиры, в 87-м полицейском участке происходило убийство. В семь тридцать вечера зазвонил её домашний телефон. Она и её муж как раз собирались выйти из квартиры. На ней было красивое белое летнее платье с кокеткой и бледно-голубые туфли на французском каблуке. Простой серебряный и бирюзовый кулон на персиковом шелковом шнурке. Песочные волосы были зачесаны назад и собраны в хвост. Джефф Каллард был полицейским, который звонил из офиса окружного прокурора в центре города.
«Привет, Джефф», — сказала она.
«Нелли», — сказал он, — «они поймали «Печенюшку»».
Нелли не знала, кто такой «Печенюшка». Она предположила, что это сексуальный преступник, который заманивал детей в свою машину. Каллард рассказал ей, кто он такой. Она сказала, что уже оделась, чтобы пойти на ужин с мужем. Каллард сказал, что ему очень жаль, но сейчас август, и половина мира в отпуске. Она сказала ему, что её муж разведется с ней.
«Ничего страшного», — сказал Каллард, — «я женюсь на вас.» Она пошла в спальню, чтобы переодеться.
Когда она приехала в центр города в 20:15, на ней были простые брюки, сшитые на заказ, рубашка, сшитая на заказ, и льняной пиджак цвета оленя. Её волосы по-прежнему были собраны в хвост. Она спросила про Кареллу, но дежурный сержант сказал ей, что он уже ушёл домой. Он также сказал ей, что это «Четвёрка» произвела арест. Она также не знала, кто такие «Четвёрка». Работа в окружной прокуратуре не оставляла ей много времени для просмотра телевизора. Ей нравился Карелла, и она была немного разочарована, что не он был арестовавшим офицером.
«Четвёрка» ждала наверху. Она знала Мейера и Клинга. Клинг представил её двум другим детективам, Уиллису и Паркеру, а затем сказал, что адвокат Блайдена ещё не прибыл, поэтому у них есть немного времени, чтобы поговорить. Блайден был «Печенюшкой». Полное имя — Лесли Тэлбот Блайден. Ветеран войны в Персидском заливе, потерял мизинец в результате несчастного случая за границей. Признался в краже со взломом, но сказал, что не причастен к убийству двух человек.
«Мы рассматриваем дело об ограблении и два пункта обвинения в убийстве по неосторожности», — сказал Мейер.
«Он похож на Джона Траволту», — сказал Паркер.
«Кто-нибудь знает настоящее имя Мэрилин Монро?» — спросил Клинг.
«Это что, игра такая?» — спросила Нелли.
«Кто здесь главный?» — спросил голос.
Повернувшись, они увидели довольно грузного мужчину в полосатом костюме, стоявшего у деревянных перил, отделявших помещение отдела от коридора второго этажа. «Адвокат Марвин Мельтцман», — сказал он, — «представляю интересы Лесли Блайдена. Где мой клиент?»
«Помощник окружного прокурора Нелли Брэнд», — сказала Нелли, подошла к перилам и протянула руку. Мельтцман принял её.
«Извините, я опоздал», — сказал он.
«Только что приехала», — сказала она.
«Где подозреваемый?» — спросила она Мейера.
«Комната для допросов дальше по коридору», — сказал он, а затем обратился к Мельцману: «Я провожу вас туда, советник.» Они вдвоём ушли.
«Кто его допрашивал?» — спросила Нелли Клинга.
«Я и Мейер.»
«И вы говорите, что он признался в краже со взломом?»
«Сказал, что, возможно, он совершил кражу со взломом, но не убийство.»
«Только может быть, да?»
«Лучше, чем нет?»
«Кто, по его словам, совершил убийства?»
«Женщина, застрелила подростка, а потом себя. Случайно.»
«Есть отпечатки на оружии?»
«Только её.»
«Так, может быть, он говорит правду?»
«Может быть, я Роберт Редфорд (
«Вы на него похожи.»
«Я знаю, это проклятие. Вы похожи на Мег Райан (
«Пойдём поговорим с Траволтой. Может быть, мы все вместе сможем сняться в фильме.»
На самом деле они начали только чуть позже девяти часов вечера. Именно тогда Блайден и Мельтцман закончили свою частную беседу. К тому времени детективы также передали Нелли всё, что у них было по делу. Допрос начался в комнате для допросов в 21:07. Присутствовали Мейер и Клинг, а также Уиллис и Паркер, лейтенант Бернс и техник из офиса окружного прокурора, который снимал допрос на видео. Нелли снова зачитала Блайдену его права, получила согласие его адвоката на продолжение, выяснила имя, адрес и происхождение Блайдена, а затем перешла к делу.
«Мистер Блайден», — сказала она, — «я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что помните о дне 25 августа.»
Его сходство с Джоном Траволтой было немного нервирующим. Однако он не казался таким же хладнокровным, как Траволта. Напротив, он казался застенчивым, почти робким, что вполне характерно для грабителя. Нелли вдруг задалась вопросом, действительно ли она похожа на Мег Райан. Внезапно видеокамера заставила её почувствовать себя неловко, хотя она была направлена на Блайдена.
Вопрос: Мистер Блайден?
Ответ: Да, я думаю.
Вопрос: Это было во вторник.
Ответ: Да.
Вопрос: Вы помните, где вы были в тот день? Это было около половины четвёртого, четырёх часов, вы помните?
Блайден, похоже, испытывал здесь небольшие затруднения. Он уже сказал детективам, арестовавшим его, что, возможно, он совершил кражу, но не убийства. Его адвокат, вероятно, попросил его — конечно, не советуя ему лгать — подумать, не был ли он в день кражи совсем в другом месте.
Вопрос: «Мистер Блайден?» — сказала она. «Не могли бы вы ответить на вопрос, пожалуйста?»
Ответ: «Я был дома и пёк печенье», — ответил Блайден.
Ладно, он решил солгать. Хотя и очень глупо. Если полицейские считали тебя «Печенюшкой», зачем признаваться, что ты пёк печенье? Теперь Нелли вытянет с этого, всё что сможет.
Вопрос: «Кто-нибудь был с вами, мистер Блайден?»
Ответ: «Я был один.»
Вопрос: «Кто-нибудь видел, как вы пекли печенье?»
Ответ: «Окно было открыто. Возможно, кто-то меня видел.»
Вопрос: «Но вы не можете с уверенностью сказать, что кто-то вас видел.»
Ответ: «Нет, не могу.»
Вопрос: «Какое печенье вы пекли, мистер Блайден?»
Он замялся. Признаться в том, что пёк печенье с шоколадной крошкой, означало связь с «Печенюшкой».
Ответ: «Я забыл», — сказал он. «Я пеку все виды печенья.»
Вопрос: «Вы любите печь?»
Ответ: «О, да.»
Вопрос: «Вы когда-нибудь пекли печенье с шоколадной крошкой?»
Ответ: «Иногда.»
Вопрос: «Вы пекли печенье с шоколадной крошкой 25 августа?»
Ответ: «Я не помню.»
Вопрос: «Вы когда-нибудь пекли печенье с шоколадной крошкой?»
Ответ: «Мне оно не особенно нравится.»
Вопрос: «Но вы когда-нибудь…?»
Ответ: «Печенье с шоколадной крошкой.»
Вопрос: «Я понимаю. Но вы когда-нибудь пекли его?»
Ответ: «Думаю, нет.»
Вопрос: «Вы никогда в жизни не пекли печенье с шоколадной крошкой?»
Ответ: «Думаю, нет.»
Вопрос: «Да или нет, мистер Блайден?»
«Он уже ответил на вопрос», — сказал Мельтцман.
«Не удовлетворительно.»
«Вы будете удовлетворены только тогда, когда он скажет: «Да, я пёк печенье с шоколадной крошкой.»»
«Нет, я буду удовлетворена, когда он даст мне прямой ответ «да» или «нет».»
Вопрос: «Мистер Блайден, вы когда-нибудь пекли шоколадные печенья?»
Ответ: «Да. Возможно. Один или два раза.»
Нередко допрашиваемый менял направление, особенно если он не был под присягой. Блайден, вероятно, думал, что они каким-то образом знали, что он пёк шоколадные печенья. Возможно, кто-то из соседей по запаху догадался, что это печенье с шоколадной крошкой. Или, может быть, они вошли в его квартиру после ареста и нашли его рецепт. Или, возможно, позже они конфисковали его кастрюли и сковородки, провели на них тесты и выяснили, что он пёк в них печенье с шоколадной крошкой. Поэтому было лучше признаться, что он пёк его один или два раза.
Вопрос: «А как насчёт 25 августа? Вы пекли печенье с шоколадной крошкой в тот день?»
Ответ: «Нет.»
Вопрос: «Что вы пекли? Какое печенье?»
Ответ: «Я не помню.»
Вопрос: «Но это было всего шесть дней назад. Вы не помните, какое печенье вы пекли шесть дней назад?»
Ответ: «Нет, не помню.»
Вопрос: «Тогда откуда вы знаете, что это не было печенье с шоколадной крошкой?»
Ответ: Я редко пеку печенье с шоколадной крошкой.
«Извините, прокурор», — сказал Мельтцман. «К чему ведёт этот вопрос?»
«Извините, адвокат», — сказала Нелли, — «но это не зал суда, и я действительно должна попросить вас воздержаться от комментариев.»
«Я понимаю...»
«Это простой допрос, мистер Мельтцман. Никаких возражений, никаких правил доказывания, ничего, что мешало бы мне докопаться до правды.»
«А какую правду вы ищете?»
«Вы же знаете, что ваш клиент считается грабителем, которого СМИ прозвали «Печенюшкой», не так ли?»
«Да, таково обвинение.»
«Вы также знаете, что «Печенюшка» оставляет шоколадное печенье на месте всех своих краж.»
«Необычная особенность, безусловно. Но, мисс Брэнд...»
«Миссис Брэнд.»
«Простите меня. Миссис Брэнд, мы имеем дело с конкретной кражей и конкретными двумя убийствами, совершёнными во время этой кражи. У моего клиента нет никаких судимостей, и он только что сказал вам, что за всю свою жизнь он пёк печенье с шоколадной крошкой всего один или два раза. Почему его вообще арестовали, для меня остаётся загадкой. Вы планируете предъявить ему обвинение в этих убийствах?»
«Да.»
«Тогда почему вы этого не делаете?»
«Сначала я хотела бы получить ответы на несколько вопросов», — сказала Нелли.
«Я думаю, вы задали достаточно вопросов на данный момент», — сказал Мельтцман. «Если вы собираетесь предъявить ему обвинение, сделайте это. Если нет, мы уходим.»
«Это решение вашего клиента?»
«Мистер Блайден?» — обратился к нему Мельтцман. «Вы хотите ответить на дополнительные вопросы?»
«Я не хочу отвечать на дальнейшие вопросы», — сказал Блайден.
«Можно ли выразиться ещё яснее?»
«Тогда всё решено», — сказала Нелли и дала знак оператору. «Присядьте, адвокат. Я хотела бы обсудить это с офицерами.»
«Пять минут», — сказал Мельтцман и посмотрел на часы.
Вместе с детективами она прошла по коридору к кабинету Бернса.
«Это усложняет дело», — сказала она. — «Мы и так были в слабой позиции. Теперь, когда он ничего нам не скажет, что у нас остаётся? Ничего, что можно было бы использовать.»
«У нас есть кровь в квартире», — сказал Паркер.
«Если это его кровь. Без теста ДНК мы этого не узнаем. А без судебного ордера мы не можем взять образец.»
«Так давайте его получим», — сказал Бирнс.
«Уверена, что сможем. У нас есть веские основания. Но в это время он будет бежать в Китай.»
«Нет, если мы предъявим ему обвинение в краже», — сказал Мейер. «Это даст нам шесть дней на расследование убийств.»
«За это время мы получим судебный ордер и образец крови», — сказал Уиллис.
«Он только что отказался от своих показаний о краже», — сказала Нелли.
«И что с того?» — сказал Клинг. «Мы нашли на месте преступления крошки печенья. С шоколадной крошкой.»
«Это только означает, что кто-то в квартире ел печенье с шоколадной крошкой и оставил после себя грязь. Это не обязательно был Блайден.»
«Лаборатория проводит анализы прямо сейчас», — сказал Бернс. — «Если крошки совпадают с другими печеньями, которые он оставил...»
«Тогда, может быть, мы поймали его в квартире», — сказала Нелли, — «но только может быть. В любом случае, защита принесёт десять тысяч разных печений с шоколадной крошкой, которые все будут иметь практически одинаковые результаты анализов.»
«Вкуса?»
«Анализов. Вкуса тоже, я уверена».
«У нас также есть его отпечатки на лестнице, ведущей наверх», — сказал Мейер.
«Это указывает на его присутствие за зданием, но не обязательно в квартире. И не обязательно в день убийств. У нас есть его отпечатки в квартире?»
«Нет.»
«Что ещё у нас есть?»
Никто не ответил.
«У нас есть что-нибудь ещё?» — спросила она.
Теперь они все смотрели на неё.
«Это слабо», — сказала она.
«Ты даже не представляешь, какая критика будет по этому делу», — сказал Бирнс.
«Ты говоришь, что всё равно нужно его арестовать», — сказала Нелли, — «рискнуть. Ладно, я говорю, что здесь огромный риск побега. Судья видит слабый аргумент, он может назначить низкий залог или не назначить таковой вовсе, и Блайден уже в пути.»
На мгновение она пожелала, чтобы это был фильм. Пожелала, чтобы она действительно была Мег Райан в фильме. В фильмах всё всегда заканчивалось хорошо. В реальной жизни убийцы иногда уходили безнаказанными.
«Так что ты хочешь делать, Нелл?» — спросил Бернс и тяжело вздохнул.
«А что ещё мы можем сделать?» — сказала она. «Я скажу Мельтцману, что мы обвиняем этого человека в краже второй степени и просим суд выдать ордер на взятие крови для теста ДНК. Завтра утром на предварительном слушании решение будет принимать судья.»
«Жаль, что шоколадные печенья не являются ДНК», — сказал Паркер.
«Жаль», — согласилась Нелли.
* * *
«Не беспокойся ни о чём», — сказал Мельтцман. «Завтра ты выйдешь под залог, обещаю. Результаты ДНК-теста будут готовы только через несколько недель. Но даже если они совпадут...»
«Они найдут», — сказал Блайден. — «Моя кровь была повсюду. У меня шла кровь из носа.»
«Не беспокойся об этом», — сказал Мельтцман.
«Но я беспокоюсь об этом.»
«Не стоит.»
«Потому что я их не убивал», — сказал Блайден.
«Конечно, не убивал.»
«Я имею в виду, действительно. Я их не убивал. Я действительно невиновен.»
«Не беспокойся об этом», — сказал Мельтцман.
Мэтью Хоуп позвонил Карелле домой в тот понедельник вечером, как раз когда тот собирался включить новости в десять часов. Распорядок дня Кареллы был более или менее фиксированным, когда он работал в дневную смену. Он приходил домой около половины пятого, в пять часов, в зависимости от пробок, немного отдыхал и читал газету, ужинал с Тедди и детьми около половины седьмого, после ужина снова читал — он предпочитал нехудожественную литературу — смотрел новости по телевизору и ложился спать в одиннадцать, чтобы в шесть утра проснуться по будильнику. Обычно он выходил из дома в семь и ехал в участок, куда прибывал в семь тридцать-семь сорок, опять же в зависимости от пробок. В зимние месяцы он позволял себе больше времени. Сейчас, в августе, когда в городе было относительно тихо, он мог даже выйти из дома в семь пятнадцать и всё равно быть в отделении к четверти восьмого.
Мэтью позвонил в пять минут десятого.
«Не слишком поздно, правда?» — сразу спросил он.
«Вовсе нет», — ответил Карелла. — «Давай я перейду в другую комнату».
Другая комната была запасной комнатой, которую они оборудовали под кабинет для того, кто из членов семьи захочет её использовать. Там стоял компьютер детей, а также компьютеры Тедди и Кареллы. Там были книжные полки и потрёпанный стол, который они купили в комиссионном магазине. Две лампы из того же магазина. Их домработница Фанни называла эту комнату «барахолкой». Возможно, так и было.
«Ты ещё там?» — спросил Карелла.
«Да, ещё здесь. Как ты?»
«Хорошо. А ты?»
«Хорошо. Мне нравится. Снова заниматься юридической практикой, а не гоняться за преступниками.»
«Я всё ещё гоняюсь за преступниками», — сказал Карелла.
«Я вижу. У меня есть для тебя информация, если у тебя есть карандаш. Я могу позже отправить тебе по факсу вырезки из газет, если хочешь... У тебя есть факс?»
«Да, есть».
«Хорошо. Но я также поговорил с Морри Блумом, и он прислал мне свой отчёт. Он детектив полиции Калуса, именно он разговаривал с музыкантами на следующий день после несчастного случая.»
«Так они это назвали? Несчастным случаем?»
«Да. Полиция в Бойлс-Лэндинг решила, что Кастер был пьян, когда упал в воду. Анализы крови не дали однозначных результатов — аллигаторы хорошо поработали — но подростки сказали Блуму, что он сильно пил, прежде чем они пошли за зарплатой.»
«Их слова были единственным доказательством, которое было у полиции?»
«Что он был пьян? Нет, в его офисе также было полдюжины пустых пивных бутылок. Так что, по-видимому, он пил крепкий алкоголь с детьми, а потом продолжал пить пиво после их ухода.»
«Это могло быть причиной.»
«Могло. Перила на террасе за его офисом были высотой около четырёх футов. Полиция считает, что он упал в реку, и аллигаторы сразу же его схватили. Они быстрые. Вы когда-нибудь видели, как бегает аллигатор? Чувак, берегись!»
«Кто поднялся с ним в офис?»
«Чтобы получить деньги? Не знаю. Дайте я ещё раз посмотрю.»
Карелла слышал, как Мэтью листает страницы на другом конце провода. Либо он смотрит на ксерокопию газетной статьи, либо на копию отчёта Блума о деле.
«В газете пишут, что они были последними, кто видел его живым.»
«Кто?»
«Упоминаются все участники группы по именам.»
«Кто из двоих поднялся в офис?»
«Откуда ты знаешь, что их было двое?» — спросил Мэтью. Хороший вопрос, подумал Карелла.
«Я получаю противоречивые сведения», — сказал он.
«Я ищу», — ответил Мэтью.
«Какая дата в отчёте Блума?» — спросил Карелла.
«Позволь посмотреть.»
Карелла подождал.
«Вот оно. Второе сентября. Это была пятница перед Днём труда.»
«А статья в газете?»
«На следующий день.»
«Блум дал им материал?»
«Там написано: «Надёжные полицейские источники». В воскресенье вышла ещё одна статья, рецензия на группу.»
«Хорошая? Плохая?»
«Там написано: «экспериментальный рок» (
«Есть что-нибудь о том, кто забрал деньги?»
«Я ещё ищу. В газете ничего нет, я проверяю отчёт Блума. Если хочешь, я отправлю тебе его по FedEx (
Карелла ждал.
«Парень по имени Тотоби Холлистер спал, пока они загружали фургон», — сказал Мэтью.
«Он рассказал это Блуму?»
«Да.»
«Кто загружал фургон?»
«Здесь об этом ничего нет».
«Кто поднимался в офис?»
Блум наверняка задал этот вопрос. Потому что последними, кто видел Кастера живым, были те, кто поднимался, чтобы получить деньги.
«Вот оно», — сказал Мэтью. «Вот рассказ девушки.
Формат вопросов и ответов, прочитать тебе?»
«Пожалуйста.»
«Вопросы задавал Блум, ответы давала Кэтрин Кокран.»
«Слушаю.»
Вопрос: «Вы понимаете, мисс Кокран, что мы занимаемся этим делом из вежливости по отношению к полиции Бойлс-Лэндинг.»
Ответ: «Да, понимаю.»
Вопрос: «Потому что, судя по опросам сотрудников клуба, группа всё ещё была там, когда все остальные ушли. А это значит, что вы пятеро были последними, кто видел мистера Кастера живым.»
Ответ: «Это правда.»
Вопрос: «Один из официантов сказал полиции, что он пожелал всем вам доброй ночи, когда уходил. Он сказал, что мистер Кастер и группа сидели у бара и пили. Это правда?»
Ответ: «Не все из нас. Тоте уже лег спать.»
Вопрос: «Тоте?»
Ответ: «Тоте Холлистер. Тотоби Холлистер. Наш бас-гитарист. Мы разбудили его позже. После того, как фургон был загружен и мы были готовы к отъезду.»
Вопрос: «Итак, вы четверо... Позвольте мне на минутку проконсультироваться. Это были вы, Дэвид Фарнес, Алан Фиггс и Сальваторе Розелли, верно?»
Ответ: «Да. Мы вчетвером.»
Вопрос: «Сидели и пили с мистером Кастером.»
Ответ: «Да, верно.»
Вопрос: «Сколько он выпил?»
Ответ: «Чарли? Думаю, он выпил два или три стакана.»
Вопрос: «Так сколько? Вы помните?»
Ответ: «Три, я думаю.»
Вопрос: «Вы помните, что он пил?»
Ответ: «Шотландский виски, по-моему. Потом он выпил бутылку пива.»
Вопрос: «Потом?»
Ответ: «В своём кабинете. Он открыл бутылку пива и пил его, когда пошёл к сейфу за нашими деньгами.»
Вопрос: «Итак, в вашем присутствии он выпил три стакана шотландского виски и бутылку пива.»
Ответ: «Да, верно.»
Вопрос: «Он выходил на террасу, пока вы были в офисе?»
Ответ: «Нет, сэр, не выходил. Он заплатил нам деньги, сказал, что ему понравилось наше выступление, и выразил надежду, что мы скоро вернёмся. Мы имели большой успех, знаете ли. Люди приезжали со всех концов.»
Вопрос: «Вы ушли после того, как он вам заплатил?»
Ответ: «Да, ушли.»
Вопрос: «Вы помните, во сколько это было?»
Ответ: «Около трёх, трёх тридцати.»
Вопрос: «И что вы делали потом?»
Ответ: «Утром, то есть. В три тридцать утра.»
Вопрос: «Да, я понимаю. Что вы делали потом?»
Ответ: «Мы пошли к фургону и уехали. Мы ехали сюда, в Калусу, понимаете. Нам предстояла долгая поездка.»
Вопрос: «Мистер Кастер был ещё жив, когда вы уезжали из клуба?»
Ответ: «Надеюсь, что да. Он определённо был жив, когда мы уходили из его офиса.»
Вопрос: «И вы говорите, что уехали сразу после того, как покинули офис?»
Ответ: «Ну, через несколько минут. Фургон был заведён, он уже остыл, когда я села в него. Так что да, мы выехали примерно через пять минут после того, как попрощались с Чарли.»
Вопрос: «Он не вышел из своего кабинета, чтобы попрощаться или что-то в этом роде?»
Ответ: «Нет. Он сказал нам, что выпьет ещё пива, а потом пойдёт спать. Вокруг было много пустых пивных бутылок. Он выпил много пива.»
Вопрос: «Так он уже допил первую бутылку? Ту, которую открыл?»
Ответ: «Он как раз допивал её.»
Вопрос: «И он открыл ещё одну бутылку?»
Ответ: «Я не видела, как он её открывал.»
Вопрос: «Но он сказал...»
Ответ: «Нет, пока я там была.»
Вопрос: «Он сказал, что собирается выпить ещё пива...»
Ответ: «Да.»
Вопрос: «...а потом ложиться спать?»
Ответ: «Да.»
Вопрос: «И вы вышли к фургону...»
Ответ: «Да.»
Вопрос: «...и уехали.»
Ответ: «Да. Остальные уже были в фургоне. Они уже собирались уезжать, когда мы спустились к ним.
Вопрос: «Вы говорите о других...»
Ответ: «В фургоне.»
Вопрос: «Их было трое в фургоне, это верно?»
Ответ: «Да. Ждали, пока мы спустимся с деньгами.»
Вопрос: «Значит, в офис поднялись только вы двое, это так?»
Ответ: «Да. Только двое из нас.»
Вопрос: «Вы, конечно же...»
Ответ: «Да.»
Вопрос: «...и кто ещё? Кто ходил с вами в офис мистера Кастера?»
Ответ: «Сэл Розелли.»
Единственное время, когда мужчина был один, — это когда он выходил из своего дома.
Рано утром он шёл к своему гаражу, садился в машину, чтобы ехать на работу. Это было самое подходящее время. Потому что в любое другое время он был либо с семьёй, либо с другими копами, а Сонни не ссорился ни с кем, кроме него.
На самом деле он и с ним не ссорился. Человек ничего ему не сделал. Это была страховка, простая и понятная.
Ты гробишь человека сегодня, чтобы он не преследовал тебя всю оставшуюся жизнь, вот в чём была цель. Никто не предполагал, что отец этого человека поднимет шум в своём магазине, а двоюродный брат Сонни выстрелит в целях самозащиты. Жизнь такова, чувак. Дерьмо случается.
Так что завтра утром предстояло навести порядок в бухгалтерских книгах. Как консолидация долгов, когда у вас слишком много кредитных карт. Вы взяли кредит в одном месте, а все остальные долги списали. Тогда у вас остался один-единственный долг, и вам нужно было постоянно беспокоиться о том, что к вам придёт коллектор. Коллектором был Карелла. Ты либо беспокоился о коллекторе, либо откладывал свои заботы в сторону. Завтра утром Сонни снова сможет вздохнуть свободно, и коллекторы больше не будут постоянно наседать на его задницу.
Только за сегодняшний день он трижды проезжал мимо дома. Это был его четвёртый и последний проезд. В прошлый раз из дома вышла какая-то рыжеволосая женщина в очках, которая что-то несла в гараж. Сонни планировал это сделать на дорожке между домом и гаражом. Подстеречь мужчину и застать его врасплох. Рыжеволосая бросила взгляд на «Хонду», когда та проезжала мимо, но не такой суровый, каким одарил его вчера большой чёрный коп.
Всего лишь любопытный взгляд, но этого было достаточно, чтобы Сонни подумал, что она заметила машину, которая проводит пробные заезды, и пора завязывать. На этот раз он проехал мимо медленно, но не слишком заметно. Мужчина уходил на работу с рассветом, половина района в этот час ещё спала.
Звук выстрела из «Пустынного орла» — как выстрел из пушки в тишине, это был мощный пистолет. Мужчина выходит из дома, идёт к своей машине и получает пулю в лицо. Входим, выходим, приятно было познакомиться.
Дом выглядел как в фильме «Психо», где парень бегал по улицам в драной одежде, закалывая людей. Трудно поверить, что коп живёт в доме, который выглядит так, будто он сохранился с давних времён. Однажды, проезжая мимо ночью, когда он всё ещё думал, что лучше всего это делать после наступления темноты, он увидел внутри торшер, в котором стоял светильник, выглядевший так, будто абажур был весь в разноцветных драгоценных камнях. Это тронуло его сердце, потому что он вспомнил похожую лампу, когда был маленьким, может быть, в доме бабушки, хотя он не мог представить, чтобы у неё было что-то похожее на драгоценности. Однако это вернуло его назад. В то место, которое он не мог вспомнить. Прикоснулся к нему. Сделать это средь бела дня, выстрелить мужчине в лицо и убежать туда, где он загодя припарковал бы машину. Он планировал вернуть «Хонду» Корал сегодня вечером и поблагодарить её, как следует, в постели размером в полтора ярда.
Потом выйти около полуночи, подкараулить машину на улице и использовать угнанный автомобиль для завтрашнего дела. Он планировал проснуться в пять утра, доехать до Риверхеда и быть на месте не позднее шести тридцати, если человек решит отправиться на работу раньше, чем это полагается любому человеку.
Рыжеволосая женщина снова выходит из дома, занята, занята, занята.
На этот раз несёт мусор к контейнерам сбоку от дома.
Полагаю, ей было около шестидесяти, может, она была горничной, ведь у копов бывают горничные? В таком случае почему она не чёрная, а? Или, может, няня. У него есть маленькие дети? Женщина замешкалась на дороге, бросила взгляд на проезжавшую мимо «Хонду». Сонни не ускорился, не сделал ничего, что могло бы показать, что его хоть как-то беспокоит пристальное внимание рыжей. Она смотрела на машину, которая уже сегодня к закату станет древней историей. В очках, наверное, щурилась, пытаясь уловить цифры на номерном знаке. До скорого, леди, приятно было познакомиться.
Завтра утром Карелла тоже станет историей.
Сэл Розелли давал урок игры на фортепиано, когда они приехали к нему домой во вторник утром. Его жена сказала, что он закончит в одиннадцать часов, не хотят ли они подождать его внутри, где прохладно? Они решили посидеть на солнышке. Изнутри дома было слышно, как какой-то мальчишка убивает нечто, что раньше было классическим, пока не попало к нему в руки. Или она. Судя по стуку, Карелла автоматически предположил, что это мальчик выплёскивает свою ярость. Если не считать какофонии, в районе было тихо. Две маленькие девочки Розелли были в бассейне, их мать наблюдала за ними из окна кухни. Детективы почти задремали.
Розелли был одет в чёрные джинсы, мокасины без носков и белую рубашку с длинными рукавами и закатанными манжетами, когда он присоединился к ним в несколько минут первого. Он выглядел сонным, хотя было уже позднее утро. Он объяснил детективам, что накануне поздно вечером засиделся в компании знакомых парней, у которых был постоянный концерт в Квартале.
«В наши дни трудно найти постоянную работу», — говорит он. «Я даю уроки, чтобы получить дополнительный доход, ведь нужно платить за ипотеку. В оркестре, знаете ли, только один пианист. В маршевом оркестре может быть семьдесят шесть тромбонов, сто двенадцать корнетов, но совсем нет фортепиано. Рок-группа? Иногда есть клавишные, но так же часто их нет. Симфонический оркестр? Одно фортепиано, но только иногда.»
«В детстве я играл на кларнете», — говорит Браун.
Розелли незаинтересованно кивнул ему, как профессионал, которому наплевать на уроки музыки, которые любители брали в детстве.
«Что привело вас сюда?» — спросил он и сел напротив них. Детективы смотрели на солнце. Они сдвинули свои стулья.
«Бойлз Лэндинг», — сказал Карелла.
«Первое сентября, четыре года назад», — сказал Браун. «День зарплаты.»
«Офис Чарли Кастера.»
«Что там произошло, Сэл?»
Теперь мы говорим по имени, без всякой вежливой ерунды. Ты нам лукавил, Сэл, так что ты больше не мистер Розелли. Ты — Сэл, а мы — копы, Сэл.
«Где?» — сказал Розелли.
«В офисе Кастера.»
«Когда вы с Кэти поднимались туда?»
«Это Дэйви пошёл туда», — сказал Розелли.
«По его словам, не он.»
«Значит, он лжёт.»
«По словам Кэти, тоже нет.»
Розелли посмотрел на них.
«Кэти мертва», — сказал он.
«Она не была мертва, когда давала показания детективу Моррису Блуму в Калусе, штат Флорида, четыре года назад.»
«Как вы...?» — начал Розелли, а потом закрыл рот.
«Сэл?»
Он отвернулся.
«Не хочешь рассказать нам, что произошло той ночью, Сэл?»
Он резко обернулся.
«Произошло то, что Кастер напился и упал в реку», — сказал он. «Вот что случилось. Точно то, что я вам рассказывал раньше.»
«Только после второго визита, Сэл.»
«В первый раз ты забыл упомянуть об утоплении.»
«Ты сказал, что не считаешь это важным.»
«Как ты себя чувствовал, находясь в офисе Кастера?»
«Наедине с ним и Кэти?»
«Как ты себя чувствовал?»
«Ты думаешь, это важно?»
«Ладно, послушайте, я не хотел в это ввязываться.»
«Ввязываться?»
«Вы были здесь, расследуя убийство Кэти, я не хотел в это ввязываться, вот и всё.»
«Мы всё ещё расследуем её убийство, Сэл.»
«И я всё ещё не хочу в это ввязываться.»
«Почему ты нам соврал, Сэл?»
«Потому что я не имею к этому никакого отношения.»
«К чему?»
«К утоплению Чарли.»
«Но он утонул после того, как ты ушёл, разве не так?»
Молчание.
«Сэл?»
«Он утонул после того, как группа уже давно ушла, разве не так ты нам сказал?»
«Да.»
«Так как же ты мог иметь к этому какое-то отношение?»
«Я и не имел.»
«Тогда почему ты солгал нам о том, что был в его кабинете?»
Молчание.
«Сэл?»
«Почему ты…?»
«Ладно, я пытался защитить Кэти, понятно?»
«Но Кэти мертва».
«Вы сказали мне, что она была монахиней.»
«Да?»
«Ладно, я не хотел, чтобы это отразилось на ней.»
«Не хотел, чтобы что отразилось на ней?»
«Не хотел, чтобы это запятнало её память.»
«Что ты имеешь в виду?»
«Утопление Чарли.»
«Это как-то запятнало бы её память?»
«Если бы это стало известно.»
«Если что именно станет известно?»
«Если я вам расскажу.»
«Расскажешь нам что?»
«Что произошло.»
«Что произошло, Сэл?»
Молчание.
«Сэл?»
«Расскажи нам, Сэл.»
«Что произошло, Сэл?»
«Она толкнула его через перила», — сказал Розелли.
* * *
«Я не могу выразить, насколько вы, ребята, отлично поработали», — говорит Чарли. Он перебрал с выпивкой, и его речь невнятна. С бутылкой пива в одной руке он шатается, идя к сейфу, удерживает равновесие, говорит: «Упс», — издает хрипловатый смешок, а затем широко улыбается в знак извинения и подмигивает Кэти. Он поднимает бутылку в запоздалом тосте. «За следующий раз», — говорит он, подносит бутылку ко рту и снова пьёт. Сэл надеется, что он не потеряет сознание, прежде чем откроет сейф и заплатит им.
Чарли одет в мятый белый льняной костюм, он выглядит так, будто проходит пробы на роль Большого Папы (
В офисе невыносимо жарко. Оконный кондиционер работает, но на минимальной мощности, и Чарли распахнул французские двери на террасу, надеясь поймать слабый ветерок. Снаружи слышны звуки насекомых и более диких существ, крики животных в глубокой темноте. Только аллигаторы молчат.
Кэти сидит, сгорбившись в одном из больших чёрных кожаных кресел, измученная и потная, с висящими волосами и прилипшей к телу футболкой. Она вытянула ноги, мини-юбка задралась на бедрах, и она похожа на тринадцатилетнюю девочку, только что вернувшуюся домой с танцев в средней школе. Чарли стоит на коленях перед сейфом, с трудом удерживая равновесие, и произносит комбинацию вслух, как будто в комнате никого нет: три вправо, остановись на двадцать. Два влево, мимо двадцати, остановись на семь. Один вправо, остановись на тридцать четыре — но сейф не открывается. Поэтому он повторяет ту же процедуру ещё раз, а потом ещё раз, пока наконец не набирает правильные цифры, смело дергает ручку и эффектно распахивает дверцу сейфа. Все движения грандиозные. Всё большое и барочное. Как и сам пьяный Чарли.
Там лежат выручка за вечер. Посетители Чарли — в основном подростки, и они платят наличными. Он начинает пересчитывать купюры, ему приходится пересчитывать их три раза, прежде чем он получает правильную сумму. Он кладёт остальные деньги обратно в сейф, захлопывает дверцу, драматично поворачивает циферблат. Теперь он держит в левой руке пачку стодолларовых купюр. Правой рукой он опирается о сейф и поднимается на ноги.
Он поворачивается к Кэти, которая полузаснувшая растянулась в чёрном кожаном кресле.
«Ну, юная леди», — говорит он и шатаясь подходит к ней. «Ты хочешь эти деньги?»
Кэти открывает глаза.
«Хочешь получить деньги?» — спрашивает он.
«Мы же для этого здесь, босс», — говорит Сэл, улыбаясь, и подходит к Чарли, стоящему перед креслом.
«Ты хочешь эти деньги?» — снова спрашивает Чарли и машет купюрами перед лицом Кэти.
«Перестань», — сонно говорит она и машет руками перед собой, пытаясь отогнать деньги.
«Милая девочка, если хочешь эти деньги, вот что тебе нужно сделать», — говорит он и суёт пачку купюр в правый карман пиджака. Они выпирают оттуда, как внезапная опухоль. Он расстёгивает ширинку. И вдруг держит свой член в руке.
«Хорош, Чарли, убери это», — говорит Сэл. По какой-то причине он всё ещё улыбается. Он не может понять, почему он всё ещё улыбается, разве что потому, что ситуация настолько абсурдна.
«Что ты хочешь, чтобы я убрал, парень?» — говорит Чарли. «Деньги или мой член?»
«Хорош, Чарли».
Сэл больше не улыбается.
«Ты хочешь, чтобы я положил эти деньги обратно в сейф? Или ты хочешь, чтобы я засунул свой член в рот Кэти?»
«Хорош, Чарли».
«Что из этого?» — говорит Чарли. «Потому что так и будет, парень. Либо девушка отсосёт мой член, либо ты не получишь деньги.»
Сэл не знает, как поступить. Он городской парень, не привыкший к манерам диких деревенщин. На мгновение он думает, что выбежит на улицу и позовёт остальных, все за одного и один за всех, и всё такое. Но Чарли уже схватил Кэти за подбородок и приближается к ней с упорством пьяницы, размахивая своим выпуклым фиолетовым членом так же, как минуту назад размахивал пачкой денег. На лице Кэти отражается такой невыразимый ужас, что Сэл понимает, что всё решится в следующую секунду без помощи остальных членов банды, да и без его помощи, если на то пошло. Как городской трус, он застыл на месте, наблюдая, неспособный пошевелиться, неспособный сделать ничего, кроме как повторять: «Хорош, Чарли».
Кэти вскакивает со стула, как львица.
Она толкает Чарли в грудь, и он, пошатываясь, отступает к открытым французским дверям.
«Эй», — говорит он, — «я всего лишь...»
Но она снова отталкивает его, сто десять фунтов потной слепой ярости выталкивают толстого пьяного дурака на палубу, а затем бросается на него в последний раз, её пальцы широко расставлены на его груди, шипение вырывается из её губ, когда она толкает его через перила.
Когда он падает в воду, раздаётся всплеск, а затем, мгновенно, ужасное биение, которое говорит о том, что аллигаторы добрались до него ещё до того, как он всплыл на поверхность.
Кэти тяжело дышит. Мокрая от пота футболка прилипла к ней, и Сэл видит, как её соски торчат от возбуждения: «Она только что убила человека.»
«Деньги», — говорит Кэти.
«Кэти, ты убила его.»
«Деньги. Они были у него в кармане.»
«К чёрту деньги», — говорит Сэл.
«Ты помнишь комбинацию?»
«Нет. Давай уйдём отсюда. Господи, Кэти, ты убила его, вытолкнув.»
«Комбинация. Ты её помнишь?»
На реке внизу царит ужасающая тишина.
«Три вправо, остановись на двадцати, два влево, мимо двадцати, остановись на семи. Один направо, остановись на тридцати четырёх», — убито произносит он вслух цифры, пока она медленно поворачивает циферблат вправо, влево, а затем снова вправо. Она открывает дверь. Из пачки денег в сейфе она отделяет деньги, причитающиеся им и возвращает остальное в сейф, закрывает дверь и крутит циферблат, чтобы снова запереть. Сэл наблюдает, как она протирает циферблат и ручку. Она в последний раз оглядывается по сторонам, и они покидают офис.
В фургоне Сэл говорит: «Хлеб есть, поехали», и Кэти стягивает с себя футболку, обдуваясь прохладным потоком из кондиционера.
* * *
Ригоберто Мендес обустраивал свой бар в «Сиесте», когда Олли Уикс навестил его в час дня. Уикс заказал себе пиво, за которое не предложил заплатить. Сидя за барной стойкой, Олли шумно и с удовольствием прихлёбывал из бутылки «Хайнекен» (
«Скажи», — говорит Олли, — «а Сонни Коул жив?»
«Понятия не имею», — сказал Мендес.
Он был одним из тех доминиканцев, которые считали себя чертовски красивыми: чёрные волосы зачёсаны назад, под носом — маленькие усики, одет в майку, на которой бугрились мышцы, которые он, вероятно, набрал в тюрьме, поднимая тяжести.
«Человек приходит в твой клуб...»
«Я впервые его увидел.»
«Он убил отца полицейского, ты знаешь об этом?» — сказал Олли.
«Нет, я этого не знал.»
«Это очень серьёзно», — сказал Олли. «Возможно, он убил и Джуджу, и это не велика потеря, но справедливость должна восторжествовать, верно? Я хочу поговорить с ним. Выяснить, куда они отправились, когда ушли отсюда. Выяснить, о чём они говорили. Узнать, выстрелил ли Сонни ему в голову, вот как ты думаешь?»
«О чём?»
«Почему Сонни застрелил его?»
«Я не знаю, что сделал Сонни. Он никогда не возвращался сюда с того вечера пятницы. Я не знаю, где он живёт и чем зарабатывает на жизнь. Ты мочишься не на то дерево.»
«Может, и так. Можно мне ещё пива? Это очень хорошее пиво.»
Мендес открыл для него ещё одно «Хайнекен».»
«Думаешь, он живёт по соседству?» — спросил он.
«Я уверен, что нет.»
«Как, по-твоему, он сюда попал?»
«Он пришёл за Джуджу.»
«Я не сказал «почему», я сказал «как».»
«Я не понимаю, о чём ты.»
«Транспорт», — сказал Олли.
Мендес посмотрел на него.
«У каждого должен быть транспорт. Он приехал сюда, в Хайтаун, как он сюда добрался? Он шёл пешком? Он ехал на метро? Он ехал на автобусе? Он приехал на такси...»
«Он приехал на машине», — сказал Мендес.
Олли поставил бутылку пива на стол.
«Откуда ты это знаешь?»
«Я видел его машину».
«Какую машину?»
«Хонду.»
«Какого цвета?»
«Зелёная.»
«Ты случайно не видел номерной знак?»
«Нет. Зачем мне смотреть на номерной знак?»
«Что-нибудь необычное в машине? Вмятина на крыле? Разбитый задний фонарь, что-нибудь, по чему можно её опознать?»
«Я ничего такого не заметил.»
«Когда это было?»
«Когда я видел машину?»
«Да.»
«В пятницу вечером. Когда он вернулся в клуб, чтобы найти Тирану.»
«Проститутку, да».
«Она маникюрша.»
«Уверен, она отлично делает маникюр. Тогда ты и видел машину, да?»
«Да. На лобовом стекле был парковочный талон. Он его порвал и уехал.»
Бинго, подумал Олли.
Вернувшись в участок, Олли позвонил в 107-й участок и попросил предоставить ему все парковочные талоны, выписанные в пятницу вечером, 28 августа, с указанием зелёной «Хонды», припаркованной перед клубом «Сиеста». Один из сержантов ответил ему только в три часа. Он сообщил Олли, что зелёная «Хонда» была моделью «Аккорд», зарегистрированной на женщину по имени Корали Хьюберт, которая значится по адресу Кларендон Авеню, 1114, в лучшем районе Даймондбэка, насколько это было возможно. Олли взял такси в центр города. Он не любил водить машину, потому что руль и его живот всегда мешали друг другу. Кроме того, когда он брал такси, он списывал его на мелкие расходы отдела, а если кто-то задавал вопросы, он говорил ему, куда идти. Ещё одно преимущество такси заключалось в том, что оно позволяло ему вступать в оживленные дискуссии с пакистанскими водителями.
Первое, что Олли всегда делал с пакистанским таксистом — или, если на то пошло, с любым таксистом, который выглядел как чёртов иностранец, а это были все таксисты в городе, кроме одного — это показывал свой значок. Это делалось для того, чтобы позже не было горячих споров; некоторые из этих чёртовых верблюжьих жокеев были очень чувствительны.
«Полицейский», — сказал он сразу, показывая значок. «Я еду на Кларендон-авеню, 1114.»
Водитель ничего не сказал.
«Если вы меня услышали, моргните», — сказал Олли.
«Я вас услышал, сэр.»
«Хорошо. Вы знаете, где находится Кларендон-авеню?»
«Я знаю, где она находится, сэр.»
«Отлично, мы уже впереди. Я немного тороплюсь, Абдул, но я не хочу, чтобы вы превышали скорость.»
Водителя звали Мунсаф Азар, его имя было указано на красной карточке слева от жёлтого такси, но Олли называл всех пакистанских таксистов Абдулами. Это не только значительно упрощало жизнь, но и доставляло удовольствие наблюдать за медленным раздражением, когда таксист понимал, что не может злиться на полицейского.
«Я вижу, у вас сейчас атомная бомба (
«Да, сэр», — ответил таксист.
«Это значит, что вы скоро объявите войну Америке?»
«Америка — наш друг», — сказал таксист.
«Чушь», — сказал Олли.
«Правда, сэр».
«Даже несмотря на то, что мы больше не посылаем вам деньги?»
«Думаю, нам придётся как-то выживать», — ответил таксист.
Олли уловил в его голосе лёгкий сарказм? Одной из вещей, которые он ненавидел — помимо всего прочего, что он ненавидел — были иностранцы в широких штанах, пытающиеся выглядеть умными.
«Как вы собираетесь доставить бомбу на стартовую площадку?» — спросил он. «Повезёте на ослиной тележке?»
Таксист ничего не ответил.
«Упакуете её на верблюда?»
«У нас есть средства передвижения, сэр.»
«О, не сомневаюсь. По всей стране должны быть жёлтые такси, как и здесь. У большой индустриальной страны теперь есть бомба, и она может разнести всех на куски.»
«Мы живём в плохом районе, сэр.»
«Чушь собачья», — сказал Олли. «Все живут в плохих районах. Вот этот район — плохой. Вы видели в этом районе ядерные бомбы?»
«У нас есть могущественные враги, сэр.»
«Ах да, мой мальчик, я уверен, что у вас есть, и как это жаль. Вы спешите домой, теперь, когда ваша страна получила бомбу? Идёте защищать свою страну от всех этих могущественных врагов?»
«Я не спешу, сэр.»
«Уверен, что нет. А где вы жили, в ёбаной глинобитной хижине?»
«У меня была нормальная квартира, сэр.»
«Уверен, вы там нажили целое состояние, разъезжая на жёлтом такси по всему городу.»
«Мы бедная страна, сэр, это правда.»
«Но достаточно богатая, чтобы построить чёртову бомбу, да?»
«Мы просто пытаемся защитить себя, сэр. Америка тоже имеет бомбу, вы же знаете.»
«О, да? Но в Америке мы не выдаём замуж наших шестилетних дочерей, верно?»
«Вы имеете в виду Индию, сэр.»
«Боже, это Индия? Где они выдают замуж своих шестилетних дочерей за своих восьмилетних двоюродных братьев? Я думал, это Пакистан. Наверное, это место, где вы подтираетесь левой рукой, это Пакистан? Нечистая рука?»
«Мы гордая нация, сэр. И мы гордимся тем, что создали бомбу, да, сэр.»
«Теперь вам осталось только её использовать, верно? Это должно сделать вас по-настоящему гордыми. Две большие индустриальные страны спешат взорвать мир. Это прямо там, Абдул. Кларендон-авеню.»
«Я знаю эту улицу, сэр.»
«О, я уверен, что знаете. Готов поспорить, что вы могли бы даже устроиться водителем такси в Лондоне, раз так хорошо знаете улицы.»
Таксист остановился у обочины перед домом № 1114. Поездка стоила шесть долларов и десять центов. Олли дал ему десять долларов и сказал взять семь и выдать квитанцию. Таксист дал ему квитанцию и три доллара сдачи. Олли открыл дверь. Водитель не сказал ни слова.
«На каком языке вы говорите в Пакистане?» — спросил Олли.
«На урду или хинди», — ответил таксист. «Почему вы спрашиваете, сэр?»
«Есть ли в этих языках слово «спасибо»?»
«Сэр?»
«Потому что в странах с большой ядерной мощью принято благодарить, когда кто-то даёт тебе грёбаный доллар чаевых за поездку, которая стоит шесть долларов. Или вы слишком заняты изготовлением бомб?»
«Я сказал спасибо, сэр.»
«Чушь», — сказал Олли, вышел из машины и оставил дверь со стороны тротуара открытой, чтобы водитель был вынужден выйти из такси, обойти его и закрыть её.
Дом № 1114 по Кларендон был шестиэтажным кирпичным домом в ряду похожих зданий. Олли проверил почтовые ящики в подъезде и нашёл один для Л. Хильберта в квартире 2-А. Он нажал все кнопки звонка под почтовыми ящиками, услышал хор отвечающих зуммеров и открыл внутреннюю дверь. Это было приятное тихое здание, без запахов еды и мочи в коридоре. Он поднялся на второй этаж, нашёл 2-А наверху лестницы, поискал кнопку звонка, не нашёл и постучал в дверь.
«Да?» — раздался женский голос.
«Полиция», — сказал он.
«Что?»
«Полиция, мэм, не могли бы вы открыть дверь, пожалуйста?»
«Полиция?» — сказала женщина.
«Да, мэм».
Он подождал. Постучал ещё раз. Дверь открылась почти сразу. Там стояла девушка, которой не могло быть больше двадцати, двадцати одного года, в джинсах и хлопковой футболке.
«Корали Хильберт?» — спросил он.
«Корал», — ответила она.
«Можно войти, Корал?»
«Зачем?» — спросила она.
«У вас зелёная «Хонда Аккорд» с номерным знаком WU 3200?»
«Да».
«Я хотел бы поговорить с вами о нарушении, мэм. Можно войти?»
«Покажите мне свой значок», — сказала она.
«Щиток», — поправил он.
«Что?» — спросила она.
«Неважно», — сказал он, достал кожаный брелок и показал ей свой золотой щит с синей эмалью, на котором над гербом города дугой было написано слово «детектив».
«Детектив?» — удивилась она. «Что за нарушение?»
«Просто штраф за парковку, мисс», — сказал он, — «не о чем беспокоиться», — и закрыл за собой дверь. «Вы знаете кого-нибудь по имени Сонни Коул?»
Они стояли в маленькой кухне аккуратной квартиры, за которой находилась гостиная, а двери вели, как он предполагал, в две спальни. Окна выходили на юг. В комнату проникал дневной солнечный свет. В помещении гудел кондиционер. Было прохладно, чисто и приятно. Он задался вопросом, не проститутка ли эта девушка.
«А что с ним?» — спросила она.
«Он ездил на вашей машине в прошлую пятницу вечером?»
«Он ездит на моей машине уже почти две недели.»
«Почему?»
«Я одолжила ему её.»
«В каких вы с ним отношениях, мисс?»
«Мы друзья.»
«Как долго вы его знаете?»
«Около трёх месяцев».
«И вы одолжили ему свою машину?»
«Он хороший водитель.»
«Наверное. Паркуется в зоне, где парковка запрещена, наверняка отличный водитель.»
«И что в этом такого? Штраф за парковку? Они посылают детективов из-за штрафов за парковку?»
«Вы знаете кого-нибудь по имени Джуджу Джуделл?»
«Нет.»
«Сонни когда-нибудь упоминал его?»
«Нет.»
«Когда вы в последний раз видели Сонни?»
«Он заходит время от времени.»
«Когда он заходил в последний раз?»
«Пару дней назад.»
«Он не заходил в пятницу вечером?»
«Нет.»
«В прошлую пятницу вечером. Не заходил?»
«Нет.»
«Когда он заглядывал?»
«В воскресенье?»
«Ну, так было или нет?»
«Я же вам только что сказала.»
«Вы сказали это как вопрос.»
«Нет, это было в воскресенье. Мы ходили на уличную ярмарку на Кулвере.»
«Он же не живёт здесь, правда?»
«Нет, я живу здесь с мамой.»
«Чем вы зарабатываете на жизнь, мисс?»
«Я студентка.»
«Вы не маникюрша?»
«Маникюрша? Что?»
«Вы знаете, где живет Сонни?»
«Нет, не знаю».
«Никогда не были в его квартире?»
«Никогда.»
«Он просто заходит сюда, да?»
«Да.»
«Делает маникюр, верно?»
«Что?»
«Где вы учитесь, мисс?»
«В университете Рамси».
«Что изучаете?»
«Коммуникации.»
«Учитесь общаться, да?»
«Учусь телевещанию.»
«Почему вы одолжили ему свою машину?»
«Он пытается вернуть деньги, которые одолжил мужу своей кузины.»
«Почему одолженных?»
«Его кузина перенесла операцию, и Сонни одолжил её мужу тысячи долларов, чтобы оплатить её.»
«Муж его кузины, да?»
«Да. Его двоюродной сестры. Ну, сейчас они живут раздельно. Поэтому Сонни нужна была машина. Чтобы он мог следить за ним и, возможно, тот привёл бы его к его двоюродной сестре.»
«Зачем вы это выдумали?»
«Это не выдумка. Сонни нужно найти свою двоюродную сестру, ту, которой сделали операцию на почке...»
«Операцию на почке, понимаю.»
«Чтобы он мог попросить её заступиться за него, сказать её бывшему мужу, чтобы тот вернул ему деньги.»
«Так он следит за этим парнем.»
«Да.»
«На вашей машине».
«Да. Он полицейский, возможно, вы его даже знаете.»
«Кто полицейский?»
«Парень, который должен ему деньги.»
«Сонни Коул преследует полицейского?» — спросил Олли.
«Так он мне сказал.»
«О, Боже», — подумал Олли.
Он позвонил в Восемьдесят седьмой участок, как только нашёл телефон-автомат. Было уже около трёх тридцати. Паркер взял трубку и сказал, что Карелла как раз в это время у лейтенанта.
«Скажи ему, что тот, кто убил его отца, теперь преследует его», — сказал Олли. — «На зелёной Хонде.»
«Без шуток?» — спросил Паркер.
«Сонни Коул. Скажи ему. Номерной знак — WU 3200. Мерчисон рассказал тебе мой анекдот про монахинь?»
«Нет.»
«Забудь, у меня есть поинтереснее.»
«Расскажи», — сказал Паркер.
«Две монахини едут на велосипедах обратно в монастырь и поворачивают не туда?»
«Да?»
«Они едут по дороге, и одна из монахинь понимает, что они заблудились, и спрашивает другую: «Ты когда-нибудь ездила по этой дороге?» А другая монахиня отвечает: «Нет. Наверное, это из-за булыжников.»
«Я не понимаю», — сказал Паркер.
«Обсуди это с Мерчисоном», — сказал Олли. «И не забудь рассказать Карелле. Сонни Коул. Зелёная Honda. WU 3200».
«Да, да.»
«Запиши.»
«Да, не волнуйся.»
«Положи это на его стол.»
«Да, хорошо. Она понимает, что они заблудились из-за булыжной мостовой?» — спросил Паркер.
«Да, ты всё понял, приятель», — сказал Олли и повесил трубку.
«Итак, Розелли говорит, что она убила этого мужчину, верно?» — спросил Бирнс.
«Он так и говорит», — ответил Браун.
«Кто может ему противоречить? Мёртвая девушка?»
«На это он и рассчитывает.»
«У тебя есть теория?»
«Ну... допустим, Розелли говорит правду. Она действительно убила Чарли Кастера. В таком случае она ушла из группы и вернулась в орден, чтобы скрыться.»
«От кого? Полиция там уже закрыла дело, не так ли? От кого она скрывается?»
«От Розелли.»
«Единственного свидетеля преступления. Ладно, это имеет смысл.»
«С другой стороны, если она его не убивала...»
«Тогда это сделал Розелли».
«Верно. И она всё равно вернулась в орден, чтобы скрыться от него.»
«Потому что она была свидетелем его преступления.»
«Так что она полностью исчезает, снова становится сестрой Мэри Винсент.»
«Никто из этих парней не знал, что она когда-то была монахиней, верно?»
«Для них это было полной неожиданностью.»
«Так что возвращение в монастырь было на самом деле хорошей идеей.»
«Идеальный способ исчезнуть.»
«И что же произошло? Он нашел её?»
«Это он должен нам рассказать, Пит.»
«А почему он должен?»
В офисе воцарилась тишина.
«Ты думаешь, что это он написал ей то письмо?»
«Возможно.»
«Но у нас нет этого письма.»
«Верно.»
«Значит, мы не знаем, что в нём было написано.»
«Если это он ограбил ее квартиру, то именно это он и искал.»
«И если он нашёл его, то через минуту сжёг.»
«Значит, мы вернулись к нулевой отметке.»
«Он наркоман, Пит.».
«Откуда ты знаешь?»
«Фарнес нам сказал. Четыре года назад он курил травку...»
«Все курят травку, когда они дети.»
«Не такие уж и дети, Пит. Ему было двадцать четыре.»
«Даже я курил травку, когда мне было двадцать четыре», — сказал Бирнс.
«Он конченый наркоман. На похоронах Фиггса он нюхал кокаин.»
«Это тоже по словам Фарнса?»
«Да.»
«А он надёжный источник?»
«Кто знает?»
«Ладно, допустим, он наркоман. К чему ты ведёшь?»
«Парень сидит на кокаине, ему нужны деньги. Он сказал нам, что ему трудно найти работу, он даёт уроки игры на фортепиано, чтобы свести концы с концами. Ладно, допустим, он разыскал Кэти и попытался её шантажировать. Сказал ей, что раскроет тайну убийства, если она не заплатит ему две тысячи. И тогда она...»
«Это если предположить, что она это сделала. Нельзя шантажировать человека, который...»
«Нет, это если предположить, что он скажет, что она это сделала.»
«У него уже есть своя версия, Пит. Та же, что он рассказал нам. Кэти убила Кастера.»
«Ему нужно только повторить её.»
«Или пригрозить, что расскажет.»
«Это шантаж, Пит.»
«Дай мне две тысячи, или я пойду в полицию.»
«Откуда ты взял эту цифру?»
«Именно столько она попросила у своего брата.»
«Но он отказал ей.» — сказал Браун.
«Хорошо, значит, она идет в парк пустой», — сказал Бирнс. «И что дальше?»
«Он убивает её.»
«Почему?»
В кабинете снова воцарилась тишина.
«Найдите что-нибудь», — сказал Бирнс.
Было почти половина пятого, когда они вышли из кабинета Бирнса. Энди Паркер уже ушёл с работы. Как всегда, он торопился убраться. Может быть, поэтому он забыл оставить записку о Сонни Коуле и зелёной «Хонде». А может быть, он просто не счёл это важным.
В седане Шевроле, по дороге домой, Карелла и Браун пытались придумать, что делать дальше. Они пришли к выводу, что бесполезно просить ордер на обыск в связи с письмом, украденным из квартиры Кэти — если, конечно, письмо действительно было украдено и, если, кроме того, оно было украдено человеком, который её убил. Бирнс был прав. Если бы письмо было настолько важным, его сожгли бы через минуту после того, как вор покинул её квартиру.
Они также не могли обыскать дом Розелли в поисках орудия убийства, потому что орудием были руки убийцы. Они не могли обратиться к судье и сказать, что хотят обыскать дом в поисках кокаина, потому что не могли придумать, как доказать вероятную причину, и знали, что судья скажет им идти домой и вести себя как хорошие мальчики.
Конечно, они могли арестовать Розелли и посадить его в камеру в надежде, что без дозы он сломается и расскажет им, как это он сам толкнул Кастера через перила, а не маленькая Кэти Кокран. Но это было в кино. Если бы Розелли действительно убил Кэти, он просто отказался бы отвечать на любые вопросы. Только на этот раз не было подходящего ограбления, в котором они могли бы его обвинить. Сегодня утром судья на предварительном слушании дела Лесли Блайдена установил очень низкий залог в тысячу долларов, который «Печенюшка» легко внёс. Уезжать ли ему из города теперь, зависело исключительно от него. Они не хотели повторения такой ситуации с Розелли.
Было чуть больше шести вечера. Браун сначала вёз Кареллу домой, и они почти доехали до его дома в Риверхеде.
«Я всё время думаю, она была бы ещё жива», — сказал Браун.
«Что ты имеешь в виду?»
«Если бы брат одолжил ей часть денег, которые он унаследовал.»
В машине воцарилась тишина.
А потом оба детектива заговорили одновременно.
«Разве Розелли не сказал…?»
«Откуда он знал…?»
И вдруг всё стало на свои места.
По телефону жена Розелли сказала, что он уже уехал на работу в город.
«Где в городе?» — спросил Карелла.
«Что это такое?» — спросила она. «Вы начинаете расстраивать меня и детей, постоянно беспокоите нас.»
«Извините, миссис Розелли», — сказал Карелла. «У нас есть ещё несколько вопросов.»
«Он играет в оркестре в морском порту на Седьмой улице. Я бы хотела, чтобы вы оставили нас в покое. Правда», — сказала она и повесила трубку.
Морской порт представлял собой реконструированный район на реке Дикс. Два квартала сувенирных лавок и киосков с едой выстроились вдоль дощатого настила, переходящего в танцплощадку овальной формы с оркестром за ней. Вымпелы развевались на стремительном речном ветру. Музыка разносилась по мягкому вечернему летнему воздуху.
Розелли входил в состав рок-группы из четырёх человек, исполнявшей все золотые старые песни, которые Карелла знал наизусть. Услышав музыку, которая была так важна для него в детстве, увидев красивых девушек в объятиях красивых юношей, снова вспомнил, что ему скоро сорок. По реке проплывал круизный катер. Карелла слышал, как гид через громкоговоритель сообщал пассажирам, что они проплывают мимо Морского порта на Седьмой улице. Всё вокруг вдруг стало казаться ему таким острым, словно ему грозила неминуемая опасность быть потерянным навсегда. Было семь сорок вечера, и небо уже плавилось в реке.
«Вот он», — сказал Браун. Мелодия закончилась. Подростки на сцене зааплодировали. Группа сыграла небольшой фирменный рифф (
«Эй», — сказал Розелли, — «что вы здесь делаете?»
«Мистер Розелли», — сказал Браун, — «откуда вы узнали, что родители Кэти мертвы?»
«Она сказала мне», — сказал он. «Когда?»
«Пока мы были в туре. Она была очень расстроена из-за этого.»
«Сказала вам, что попали в аварию?»
«Да.»
«Говорила вам об этом четыре года назад?»
«Где-то во время тура, не знаю, было ли это ровно четыре года назад.»
«Объяснила, что её богатый брат, унаследовавший все эти деньги не хочет иметь с ней ничего общего, верно?»
«Да.»
«Она случайно не упоминала, когда произошла авария?»
«Нет.»
«В июле прошлого года, Сэл.»
«Не четыре года назад, Сэл.»
«Четвёртого июля (
Он посмотрел на них. Он не занимался арифметикой, потому что знал, что для арифметики уже слишком поздно. Он точно знал, что они знают. Он знал, что Кэти не могла рассказать ему о своих родителях, если только он не видел её с июля прошлого года. Он знал, что совершил ошибку, причём ошибку плохую, и не видел способа её исправить. За рекой в жилых домах начали зажигаться огни. Когда в этом городе наступала ночь, она наступала с замиранием сердца.
Он положил голову на руки и начал плакать.
* * *
«Я не могу выразить, насколько вы, ребята, отлично поработали», — говорит Чарли. Он перебрал с выпивкой, и его речь невнятна. С бутылкой пива в одной руке он шатается, идя к сейфу, удерживает равновесие, говорит: «Упс», — издает хрипловатый смешок, а затем широко улыбается в знак извинения и подмигивает Кэти. Он поднимает бутылку в запоздалом тосте. «За следующий раз», — говорит он, подносит бутылку ко рту и снова пьёт. Сэл надеется, что он не потеряет сознание, прежде чем откроет сейф и заплатит им. Сам он всю ночь курил травку и, так сказать, немного одурманен. Он очень надеется, что Кэти не слишком устала, чтобы пересчитать деньги.
Чарли одет в мятый белый льняной костюм, он выглядит так, будто проходит пробы на роль Большого Папочки в кинофильме «Кошка». Жуя сигару и отрыгивая, он вынимает её изо рта только для того, чтобы сделать ещё один глоток пива. Наконец, он ставит бутылку на сейф. Это большой старый «Mosler», стоящий на полу, ему с трудом удаётся опуститься перед ним на колени, во-первых, потому что он очень толстый, а во-вторых, потому что он очень пьян. Сэл начинает серьёзно беспокоиться, что им придется ждать до утра, чтобы получить деньги. Как Чарли вообще вспомнит комбинацию, не говоря уже о том, чтобы разглядеть цифры на циферблате? И как он сам, Сальваторе Розелли, сможет отличить однодолларовую купюру от стодолларовой, будучи настолько сильно под кайфом.
В офисе невыносимо жарко. Оконный кондиционер работает, но очень слабо, и Чарли распахнул французские двери на террасу, надеясь поймать слабый ветерок. Снаружи слышны звуки насекомых и диких животных, крики животных в глубокой темноте. Только аллигаторы молчат.
Сэл сидит, сгорбившись в одном из больших чёрных кожаных кресел, в пропитанной потом футболке, вытянув ноги, и начинает дремать. Чарли стоит на коленях перед сейфом, с трудом удерживая равновесие, и произносит комбинацию вслух, как будто в комнате никого нет: три вправо, остановись на двадцати. Два влево, мимо двадцати, остановись на семи. Один вправо, остановись на тридцать четыре — но сейф не открывается. Поэтому он повторяет ту же процедуру ещё раз, а потом ещё раз, пока наконец не набирает правильные цифры, смело дёргает ручку и эффектно распахивает дверцу сейфа. Все движения грандиозные. Всё большое и барочное. Как и сам пьяный Чарли.
Там лежат ночные сборы. Публика Чарли состоит в основном из подростков, и они платят наличными. Он начинает пересчитывать купюры, ему приходится пересчитывать их три раза, прежде чем он получает правильную сумму. Он кладёт остальные деньги обратно в сейф, захлопывает дверцу, драматично поворачивает циферблат. Теперь он держит в левой руке пачку стодолларовых купюр. Правой рукой он опирается о сейф и поднимается на ноги.
Он поворачивается к Сэлу, который полузасыпает в черном кожаном кресле.
«Эй, пианист», — говорит он и шатаясь подходит к нему. «Хочешь эти деньги?»
Сэл открывает глаза.
«Хочешь получить деньги?» — спрашивает он.
«Мы же для этого здесь, босс», — говорит Кэти.
«Хочешь эти деньги?» — снова спрашивает Чарли и машет купюрами перед лицом Сэла.
«Перестань», — говорит Сэл и машет руками перед собой, пытаясь отогнать деньги.
«Милый, если хочешь эти деньги, вот что тебе нужно сделать», — говорит он и суёт пачку купюр в правый карман пиджака. Они выпирают, как внезапная опухоль. Он расстёгивает ширинку. И вдруг он держит свой член в руке.
«Давай, Чарли, убери это», — говорит Кэти.
«Что ты хочешь, чтобы я убрал, девочка?» — говорит Чарли. «Деньги или мой член?»
«Хорош, Чарли.»
«Ты хочешь, чтобы я положил эти деньги обратно в сейф? Или ты хочешь, чтобы я засунул свой член в рот маленькой Салли?»
«Хорош, Чарли.»
«Что из этого?» — говорит Чарли. «Потому что так и будет, Кэти. Либо этот паренёк отсосёт мой член, либо ты не получишь деньги.»
Сэл не знает, как поступить. Он городской парень, не привыкший к манерам диких деревенщин. На мгновение он думает, что выбежит на улицу и позовёт других, все за одного и один за всех, и всё такое. Но Чарли уже схватил Сэла за подбородок, сжимает его рукой и приближается к нему с упорством пьяницы, размахивая своим выпуклым фиолетовым членом так же, как минуту назад размахивал пачкой денег. Будучи городским трусом, Сэл застыл в руках Чарли, не в силах пошевелиться.
И Кэти снова говорит: «Хорош, Чарли», и бьёт его сзади пивной бутылкой, которую он оставил на сейфе. Пиво разбрызгивается, когда она лупит бутылкой по его голове. Мужчина шатается, но по сути не ранен, удар Кэти в лучшем случае неэффективен. Но Сэл мгновенно вскакивает на ноги, толкает Чарли в грудь, выталкивает толстого пьяного дурака через открытые французские двери на террасу, а затем набрасывается на него в последний раз, широко раскинув пальцы, шипение вырывается из его губ, когда он толкает его через перила. Раздаётся всплеск, когда тот падает в воду, а затем, мгновенно, ужасные рывки, которые говорят о том, что аллигаторы добрались до него ещё до того, как он всплыл на поверхность.
Сэл очень тяжело дышит. Он только что убил человека.
«Деньги», — говорит он.
«Ты убил его», — говорит Кэти.
«Деньги. Они были в его кармане?»
«Забудь про деньги.»
«Ты помнишь комбинацию?»
«Матерь Божья, ты убил его!»
«Комбинация. Ты её помнишь?»
На реке внизу царит ужасающая тишина. Три направо, остановка на двадцати, два налево, мимо двадцати, остановка на семи. Один направо, остановка на тридцати четырёх.
Кэти читает ему вслух цифры, пока он медленно поворачивает циферблат вправо, влево, а затем снова вправо. Он открывает дверь. Из пачки денег в сейфе он отделяет причитающиеся им деньги, а остальные возвращает в сейф, закрывает дверь и поворачивает циферблат, чтобы снова запереть её. Кэти смотрит, как он протирает циферблат и ручку. Она переминается с ноги на ногу, как маленькая девочка, которой нужно в туалет. Он тоже вытирает бутылку пива и ставит ее обратно на крышку сейфа, где ее ранее оставил Чарли. Он в последний раз оглядывается по сторонам, и они выходят из офиса.
В фургоне он говорит: «Хлеб есть, поехали», и Кэти стягивает футболку с тела, обдуваясь прохладным потоком из кондиционера.
* * *
Они боялись, что он может испугаться. Они зачитали ему его права и отвезли его в участок, и теперь боялись, что он больше не скажет ни слова. Он всё ещё был в слезах. Они не хотели, чтобы он полностью сломался, поэтому решили, что Карелла будет заниматься этим один, так будет меньше угрозы. Они были в комнате для допросов. Другие детективы находились за односторонним зеркалом в соседней комнате, наблюдая, слушая и едва смея дышать. Карелла включил видеокамеру и снова зачитал Розелли его права.
Иногда они пугались, когда слышали зачитывание прав по Миранде (
«Можно продолжать, мистер Розелли?»
«Да.»
Больше никакого Сэла. Теперь они были равны. Мистер Розелли и мистер Карелла, два старых друга, потягивающие капучино и обсуждающие политику за круглым столом на солнышке. Но свет был флуоресцентным, и стол был длинным и испещрённым окурками, а кофе варили в конце коридора в канцелярском офисе и подавали в картонных стаканчиках, и темой разговора было убийство.
«Не хотите рассказать мне, что произошло, мистер Розелли?»
Розелли сидел, глядя на свои руки.
«Мистер Розелли?»
«Да.»
«Вы можете мне рассказать?»
«Да.»
Карелла ждал.
«Я увидел её случайно.»
«Кэти?»
«Да.»
«Кэти Кокран?»
«Да. Я не видел её четыре года, она очень изменилась».
Он замолчал, вспоминая.
«Раньше она выглядела как подросток», — сказал он. — «А теперь она выглядела… Не знаю. Зрелой?»
Карелла ждал.
«Она казалась такой… серьёзной», — сказал Розелли. «Я, конечно, не знал, что она монахиня. По крайней мере, тогда. Когда я её впервые увидел.»
Он снова заплакал.
Карелла подвинул коробку с салфетками поближе к Розелли. Слёзы продолжали течь по его лицу. Карелла ждал. В комнате было тихо, разве что слышны было рыдания Розелли и слабый гул видеокамеры. Карелла задумался, не стоит ли рискнуть и подтолкнуть его. Он подождал ещё немного.
«Где вы с ней встретились?» — спросил он.
Мягко. Тихо. Непринуждённо. Два джентльмена, потягивающие кофе. Солнечный свет, отражающийся от белого полотна.
«Мистер Розелли?»
«В больнице Святой Маргариты.»
Он взял ещё одну салфетку из коробки, высморкался. Вытер глаза.
«В больнице», — сказал он и снова высморкался. Он тяжело вздохнул. Карелла надеялся, что он не собирается сдаваться. Отменить всё. Всё. Больше никаких вопросов. Он продолжал ждать.
«Я думал, что мой друг передозировал, и отвёз его в отделение неотложной помощи», — сказал Розелли. «Оказалось, что он в порядке, но, Боже, его лицо посинело! Кэти просто прошла мимо, я не мог в это поверить. Я был занят своим другом, я думал, что он умрёт. Я вижу эту женщину, которая похожа на Кэти, но не похожа на Кэти. Я имею в виду, вы должны были знать Кэти в то время. Когда она пела? Миллион киловатт, клянусь. Эта женщина выглядела такой... я не знаю... безмятежной? Войдя в отделение неотложной помощи. Прямо из прошлого. Спокойная. Она остановилась, чтобы сказать несколько слов одной из медсестёр, а потом — шух! — вышла за дверь и исчезла. Я спросил медсестру, кто она такая. Она ответила: «Это сестра Мэри Винсент». Я сказал: «Что?». «Сестра Мэри Винсент», — повторила она. «Она монахиня. Работает наверху, в отделении интенсивной терапии». «Сестра Мэри Винсент?», — подумал я. «Монахиня? Я решил, что ошибся.»
Он покачал головой, вспоминая, вспоминая.
Карелла взглянул на видеокамеру. Красный индикатор всё ещё горел. Лента всё ещё крутилась. Не бросай меня сейчас, подумал он. Продолжай говорить, Сэл.
«Я вернулся. Я должен был убедиться, что это не Кэти. Потому что, если это была она, я хотел спросить её о той ночи четыре года назад. Так же, как ты хочешь спросить свою мать о том, что было, когда ты был ребёнком, понимаешь? Я хотел спросить Кэти о том, что произошло в ту ночь. Хотел убедиться, что та ночь действительно была. Та ночь с Чарли Кастером. Когда мы убили его.»
Карелле пришло в голову, что единственным, кто убил Кастера, был сам Розелли. Это он толкнул его через перила, и тот погиб. Да, технически они действовали сообща: Кэти ударила его бутылкой, а Розелли толкнул его к аллигаторам. И технически, да, прокурор мог бы возбудить дело против них обоих. Однако Кэти не собиралась убивать, а Розелли действовал в целях самообороны. Адвокат защиты тоже мог бы использовать это в качестве аргумента. Бывали моменты, когда Карелла был благодарен за то, что он всего лишь полицейский.
«Я ждал у дверей отделения неотложной помощи», — сказал Розелли, — «на парковке, куда подъезжают машины скорой помощи. Это было через два или три дня. Медсёстры входили и выходили. Это была Кэти, без сомнения. Я не стал подходить к ней, потому что не был уверен, что она может сделать. Она ушла из группы и исчезла. Она стал монахиней и взяла себе новое имя. Она сбежала, потому что боялась закона? Или боялась меня? Стала ли она монахиней, потому что скрывалась? От закона? Или от меня?»
Он снова кивнул, вспоминая. Продолжал кивать. Пытаясь понять.
Руки сложены на столешнице. Пальцы работают. Разминает руки на столешнице.
«Я искал её во всех телефонных справочниках, но там не было ни одной записи по имени Мэри Винсент. Поэтому однажды я пошёл за ней домой», — сказал он.
«Она жила в доме на Ярроу. Я проверил почтовые ящики и нашёл один для Мэри Винсент. Теперь я знал, как связаться с ней, если захочу. Но зачем мне это нужно?»
А теперь Розелли словно погрузился в дрейф, его голос понизился почти до шёпота, он доверительно рассказывал Карелле, как будто они вдвоём грелись на солнышке. Не замечая камеры, он обратил свой взгляд внутрь, и слова посыпались из его сердца, как разбитое стекло.
Карелла слушал с болью.
Я знал, что у монахинь не было даже ночного горшка, но она была из обеспеченной семьи, знаете ли. Где-то в Пенсильвании. В дороге она всё время говорила о них. Её отец был профессором университета, мать – психиатром. Там были деньги. Что значили бы пару тысяч для такой семьи? Я, конечно, не знал, что её родители умерли. Об этом я узнал позже. В ту ночь в парке. Я не знал, что её брат унаследовал все их чёртовы деньги. Я просто подумал... знаете... если я попрошу у неё немного денег, чтобы продержаться, пока я не улажу с тем человеком, не найду постоянную работу где-нибудь, то, может быть, она сможет получить их от своих родителей, понимаете? Я знаю, что, если бы одна из моих дочерей была монахиней, я бы дал ей весь мир. Весь мир. Я люблю этих маленьких девочек. Я бы отдал им весь мир. Так что, может быть, родители Кэти помогли бы ей. Так я думал.
Я не мог позвонить ей, её номера не было в телефонной книге, но я и на улице не хотел к ней подходить. Эй, Кэти, помнишь меня? Помнишь ту ночь, когда мы с тобой убили Чарли Кастера? Помнишь, как его съели аллигаторы? Это было весело, помнишь? Ты помнишь всё это, Кэти, так же, как я помню всё это, кроме тех моментов, когда я теряюсь в мире наркотиков? Ты помнишь, Кэти?
Я написал ей письмо.
Оно было датировано понедельником, десятым августа. Я знаю, потому что перечитал его, когда вломился в её квартиру, чтобы забрать его обратно. Я порвал его, как только пришёл домой. Смыл обрывки в унитаз. В письме было написано: «Привет, Кэти, рад, что ты жива и здорова. Не хочу тебя беспокоить, Кэти, знаю, что у тебя теперь новая жизнь, но у меня небольшие проблемы, и, может, ты сможешь мне помочь. Дело в том, что мне нужно пару тысяч долларов, чтобы погасить долг. Я надеялся, что ты сможешь попросить у своих родителей ссуду, пока я не встану на ноги. Как ты думаешь, это возможно? Я был бы очень благодарен за твою помощь. Позвони мне, Кэти. Сейчас я живу в Сандс-Спит, в небольшом доме. Номер телефона там 803-7256. Я не хочу тебе ничего плохого. Мне просто нужны деньги. Учитывая наше прошлое, я уверен, что ты мне поможешь. Позвони, пожалуйста.
Она так и не позвонила.
Я подумал, что она, должно быть, получила письмо где-то на той неделе. Даже если она получила его в конце недели, скажем, в четверг или пятницу, она должна была позвонить. Но она не позвонила.
Поэтому я написал ей второе письмо. Оно было датировано субботой, 15 августа. Оно тоже оказалось в унитазе, сразу после того, как я нашёл его в ее квартире. В нём говорилось, что мне действительно нужны деньги прямо сейчас, потому что человек, которому я должен, серьёзно угрожает мне. Я написал ей, что знаю, что её родители богатые, и попросил её попросить их о помощи. Мне нужно всего две тысячи. Я попросил её встретиться со мной в следующую пятницу в Гровер-парке. 21 августа. В шесть тридцать вечера, написал я. Приходи с Ларсон-стрит. Иди к третьей скамейке справа. Я буду сидеть там и ждать тебя. Пожалуйста, принеси деньги. Я не причиню тебе вреда, Кэти. Обещаю. Пожалуйста, встреться со мной, Кэти. Мы старые друзья. Разве ты не помнишь, Кэти? Пожалуйста, помоги мне.
Я ждал её там в шесть тридцать вечера.
Она пришла только в семь. Я уже собирался уходить. Она сказала, что гуляла по парку. Сказала, что молилась. Утверждала, что Бог по-прежнему одобряет её решение. Именно это слово она и использовала. Одобряет.
«Вот мы и здесь», — сказала она, улыбаясь.
Выглядела спокойной, умиротворённой и... ну... почти блаженной.
Она сказала, что я очень хорошо выгляжу, что было ложью, а я ответил, что рада, что она решила встретиться со мной. Я сказал, что был очень удивлён, узнав, что она стала монахиней, неужели она совсем бросила петь?
«Ты была такой хорошей певицей», — сказал я.
«Я иногда пою в палате», — сказала она. «Для моих пациентов».
Она рассказала мне, что в основном занимается неизлечимо больными пациентами. Я сказал, что мне это трудно представить. Кэти Кокран — монахиня в больничной палате? Поющая неизлечимо больным пациентам?
«Да ладно», — сказал я.
«Так и есть, Сэл.»
Я сказал ей, что теперь я женат и у меня две маленькие дочери, Джози и Дженни.
«Моя жена — прекрасная девушка, Кэти, и я бы хотел, чтобы ты с ней познакомилась.»
«Я бы с удовольствием с ней познакомилась», — сказала Кэти.
Я сказал ей, что извиняюсь за то, что беспокою её таким образом, но я действительно в затруднительном положении.
«Мне действительно нужны деньги», — сказал я. Правда, Кэти.
«Кэти, я наркоман», — сказал я.
«Мне очень жаль это слышать», — сказала она.
Моя жена не употребляет наркотики, она абсолютно трезвая. Ну, она, можно сказать, употребляет для удовольствия, она делает это только для того, чтобы иногда составить мне компанию. Я сказал ей, что у меня серьёзные проблемы. Я сказал ей, что из-за кокаина я должен своему дилеру почти три тысячи долларов. Если я смогу заплатить ему две тысячи сейчас, он отсрочит остальную сумму, пока я не найду постоянную работу.
«Так ты принесла деньги?» — спросил я.
«Твои письма звучали так угрожающе», — сказала она.
«Нет, нет. Я не хотел тебе вреда.»
«Да, особенно эти слова. «Я не хочу тебе вреда». Почему ты хотел бы мне навредить?»
«Я не хочу.»
«Но твои слова. «Учитывая наше прошлое». А во втором письме: «Ты не помнишь, Кэти?» Такие угрожающие... Они напугали меня, Сэл. Твои слова. Я молилась, чтобы Бог простил тебя за них. Было странно получать твои письма в тот момент, когда я уже приняла решение.»
«Кэти, ты принесла деньги?»
«Я пыталась их достать», — ответила она.
«Пыталась?»
«Я позвонила своему брату в Филадельфию. Он унаследовал много денег, когда умерли мои родители. Они погибли в автокатастрофе в июле прошлого года, Сэл.»
«Мне очень жаль это слышать. Но...»
«Четвёртого июля. Он унаследовал всё, что у них было. Я была уверена, что он мне поможет. Он помогал мне и раньше, понимаешь.»
«Попробовала?» — спросил я.
«Он отказал мне. Прости, Сэл. Я пыталась.»
«Нет! Снова пойди к нему!»
«Он снова откажет. Я почти знала, что он откажет, Сэл. Понимаешь, Бог уже...»
«Кэти, я не хочу слышать о Боге! Просто пойди к своему брату...»
«Это Бог показал мне путь, Сэл. Я так сильно молилась о помощи. И наконец Он простил меня. Ещё до того, как я получила твои письма...»
«Чёрт возьми, Кэти...»
«Я поняла, что могу простить себя. Воля Бога стала моей волей.»
На её лице была та же тревожная улыбка. Было уже половина восьмого, в парке зажглись фонари, небо начало темнеть, но она, казалось, смотрела в ослепительный свет и улыбалась.
«Я забыла прошлое, Сэл. Всё. Бог помог мне в этом.»
«Никто не может забыть прошлое», — сказал я.
«Я могу, сказала она. Я забыла. Молись Богу, сказала она. Пусть он простит тебя. Пусть он поможет тебе забыть.»
Но я помнил.
Пока она извергала всю эту религиозную чушь, я вспоминал всё, что произошло четыре года назад, в ту душную ночь в начале сентября. Шумы ночи за французскими дверями, открытыми к реке. Мы вдвоём в офисе Чарли, наедине с ним. Непристойные ухаживания Чарли. Он расстегнул ширинку. Обнажился перед ней. Перед молодой девушкой, такой как Кэти.
«Ты хочешь эти деньги?» — снова спросил Чарли и потряс купюрами перед лицом Кэти.
«У Бога есть две тысячи долларов?» — спросил я. — «Чтобы заплатить человеку, который готов сломать мне пальцы? Мои пальцы!» — сказал я и поднял руки, чтобы показать их ей, помахав ими перед её лицом.
«Перестань», — говорит Кэти и машет руками перед собой, пытаясь отогнать деньги.
«Мой заработок», — говорю я. «Моя музыка, Кэти! Моя жизнь!»
«Мне жаль», — говорит она.
«Потому что так и будет. Либо эта маленькая девушка отсосёт мне член, либо ты не получишь деньги.»
«Послушай меня», — сказал я.
«Забудь ту ночь», — сказала она. «Молись Богу, и Он простит тебя, Сэл. Так же, как Он простил меня. Поверь мне, Сэл, Бог услышит тебя!»
«Хер с ним, с Богом!» — сказал я.
Она испуганно вскрикнула. Её рука поднялась ко рту.
«Позвони ещё раз своему брату, сказал я. Скажи ему, что я пойду в полицию. Скажи ему, что я всё помню, Кэти. Всё! Как ты ударила Чарли бутылкой, как ты толкнула его в реку, всё! Иди к нему, я сказал. Добудь деньги!»
«Я не могу снова пойти к нему», — сказала она.
«Тогда добудь их где-нибудь ещё! Мне всё равно где, только...»
«Сэл, пожалуйста. Я монахиня.»
«Тогда иди к своей настоятельнице, иди к папе, просто достань эти чёртовы деньги. Или я пойду в полицию. Обещаю тебе. Я...»
«Если кто-нибудь пойдёт в полицию...»
«Да, я пойду», — сказал я.
«...то это буду я», — сказала она.
Я посмотрел на неё.
«Я монахиня», — сказала она.
На этой тропе было очень темно. Солнце зашло, не было ни ветерка.
«Монахиня», — повторила она.
Листья на деревьях были неподвижны, ночь была тиха.
«Не заставляй меня это делать», — сказала она. «Это ты его убил, Сэл. Ты.»
«Нет.»
«Только ты. Я монахиня.»
«Нет!»
«Ты убил его, потому что он...»
«Заткнись», — прошептал я.
«...пытался заставить тебя...»
«Заткнись!» — крикнул я и схватил её за горло.
«В конце концов, он сам поверил в свою историю», — сказал Браун.
«Именно так и было», — сказал Карелла. «То же самое и с ней.»
«Поверила в его историю?»
«Поверили каждый в свою историю.»
Оба были немного пьяны.
«Каждый из них переозвучивает то, что произошло», — сказал Карелла.
«Пытаясь изменить прошлое.»
«Он столкнул Чарли в реку, она столкнула Чарли в реку.»
«Никто не толкал Чарли в реку.»
«Чарли сам прыгнул в реку!»
Оба мужчины разразились смехом.
«Ш-ш-ш», — сказал Карелла.
Тедди спала наверху, близнецы спали в конце коридора. Часы на каминной полке в гостиной показывали десять минут одиннадцатого. Детективы не спали с шести тридцати утра и работали с половины восьмого. Это был долгий, долгий день.
«Ты думаешь, она действительно пошла бы в полицию?» — спросил Карелла.
«Конечно. Бог был на её стороне.»
«В парке это ей не помогло.»
«Она забыла сказать: «Святой Иисус, помоги мне», — сказал Браун и снова расхохотался.
«Тише», — сказал Карелла и сам расхохотался. Браун прикрыл рот рукой, как ребёнок, который произнёс нецензурное слово. Карелла посмотрел в сторону коридора. Оба мужчины на мгновение замолчали, а потом снова начали смеяться.
«Т-с-с-с», — сказал Карелла.
«Т-с-с-с», — сказал Браун.
«Ты в порядке? Давай я тебе долью.»
«Только капельку. Мне пора бежать. Кэролайн начнёт волноваться.»
Карелла пошел на кухню, налил скотч (
«У тебя когда-нибудь есть время читать?» — спросил он.
«Не часто. Только в отпуске.»
«Когда у тебя отпуск?»
«Через две недели.»
«Куда поедете?»
«На побережье.»
«Там должно быть хорошо.»
«Да.» Карелла поднял свой стакан. «За золотые дни», — сказал он.
«И за пурпурные ночи», — сказал Браун.
Они выпили.
«Как они могли надеяться забыть прошлое?» — спросил Карелла и отпил из своего стакана. «Хочешь знать одну вещь?» — спросил он.
«Какую?» — спросил Браун и опустился в кожаное кресло под лампой, имитирующей стиль Тиффани.
«В октябре мне исполнится сорок.»
«О Боже», — сказал Браун.
«Сорок.»
«Я тебя понимаю.»
«Помнишь, как мы ходили выпивать после важных арестов?»
«Мы делаем это прямо сейчас, Стив.»
«Я имею в виду в баре. Когда мы были молоды. Когда никто из нас не был женат. Помнишь тот бар возле моста? Рядом с Кулвером? Все парни из отдела ходили туда и напивались. Помнишь? После крупной операции? Клинг тогда был патрульным. Хоуз даже не был в отделе. Помнишь?»
Он кивнул, вспомнив, и сел в кресло напротив Брауна. Он сделал большой глоток из стакана, а потом сел и уставился в стакан. «Был один полицейский по имени Эрнандес, который мне очень нравился», — сказал он. — «Его убил дешёвый вор, который заперся в участке, помнишь? Помнишь полицейского по имени Хэвилланд? Роджер Хэвилланд? Он был хуже Паркера. Иногда мне кажется, что Паркер — это Хэвилланд, вернувшийся из мёртвых. Помнишь, как похитили сына того богатого парня в Смоук-Райз? Кинга. Дугласа Кинга. Забавно, как запоминаются имена, правда? Помнишь, как Вирджиния Додж пришла в отделение с бутылкой нитроглицерина в сумочке? Искала меня? Потому что я отправил в тюрьму её мужа? Помнишь? Помнишь, как убили Клэр в том книжном магазине? Девушка Клинга, помнишь? Клэр Таунсенд. Помнишь, как Глухой прокопал туннель под банком? Готов поспорить, что он никогда не состарится, Арти, не Глухой. Помнишь... Боже, помнишь все эти случаи? Я помню их все, Арти. Я помню всё, всё до мелочей. Каждую минуту. Время летит слишком быстро, Арти. В октябре мне будет сорок. Куда всё ушло, Арти?
Он поднял глаза.
«Арти?» — сказал он.
Браун тихо храпел. Сон смягчил его черты, сделав его внешность гораздо моложе. Карелла подошёл к нему, стоял и смотрел на него с любовью, улыбаясь. Затем он выключил свет и пошел позвонить Кэролайн, чтобы сказать, что её муж устал и останется на ночь.
Сонни прибыл в Риверхед ещё до рассвета. Он припарковал угнанную машину в круглосуточном гараже в четырёх кварталах от дома Кареллы, а затем пошёл по Довер-Плейнс-авеню в сторону станции надземного метро, стараясь выглядеть как любой другой простой цветной мужчина, спешащий на работу в среду утром, как и в любую другую среду утром. Он прошёл мимо лестницы, ведущей на платформу, и повернул направо на улицу, где жил Карелла. Он был чернокожим мужчиной, идущим пешком по белому кварталу, пока солнце ещё не взошло. Он надеялся, что мимо не проедет полицейская машина, надеялся, что некто, выглядывающий из окна, заподозрит его в краже, а не в том, что он собирается убить полицейского детектива. Это его позабавило. Он громко рассмеялся, опустил голову, как будто кто-то прочитал его мысли, и поспешил по улице.
«Шевроле» (
Сонни достал из-за пояса пистолет «Desert Eagle».
Он посмотрел на часы. Десять минут шестого.
Он посчитал, что примерно через час Карелла будет мёртв.
Они пили кофе за кухонным столом, когда позвонил Толстый Олли Уикс. Тедди и близнецы ещё спали. Настенные часы показывали 6:35 утра.
«Я подумал, ты уже проснулся», — сказал Олли.
«Я не сплю с шести», — ответил Карелла.
«У меня для тебя есть анекдот про монахинь.»
«Слишком поздно. Мы уже раскрыли дело.»
«Кто «мы»?»
«Я и Арти.»
«Арти?»
«Браун.»
«А, да. Браун», — сказал Олли.
«Он сейчас здесь», — сказал Карелла.
«Что он у тебя делает?»
«Мы вчера вечером праздновали», — ответил Карелла. «Как в старые времена.»
«Но что он у тебя делает?»
«Он спал здесь.»
«Он спал у тебя дома?»
Для Олли было невообразимо, что какой-то белый человек позволил бы чернокожему спать в одной из своих кроватей. Или мочиться в один из своих туалетов. Или пользоваться одним из своих полотенец. Невообразимо.
«Передайте ему моё поздравление», — сказал он, и это прозвучало как проклятие. «А пока, как вам нравится иметь чернокожего партнёра по танцам?»
«Что ты имеешь в виду?»
«Паркер вам не сказал?»
«Нет. Что?»
«Сонни Коул следит за вами.»
«Что?»
«Сонни Коул. Парень, который застрелил твоего отца. Он следит за вами.»
«Если это шутка, Олли...»
«Это не шутка. Он ездит на зелёной «Хонде», смотрите внимательно.»
«Зелёной «Хонде»?»
«Он следит за тобой уже две недели.»
«Откуда ты это знаешь?»
«Возможно, он убил дилера в Хайтауне. Я знаком с делом.»
«Но откуда ты знаешь, что он..?»
«Глаза и уши всего мира, мой мальчик, ах да», — сказал Олли. «И не забудь передать ему моё поздравление.»
В трубке раздался щелчок.
«Зелёная «Хонда»?» — спросил Браун.
«За рулём Сонни Коул», — ответил Карелла.
«Что он собирается делать?»
«Угадай», — сказал Карелла.
Глядя через стеклянные панели боковой двери гаража, Сонни увидел, как открылась дверь кухни дома Кареллы, и в тот же момент он открыл дверь гаража, вышел на улицу и вытащил из-за пояса пистолет «Desert Eagle». Он быстро прошёл десять футов от гаража до дома, готовый сразить Кареллу на месте, как только тот выйдет на маленькую веранду перед кухней, но вместо этого на пороге появился его партнёр, большой чернокожий парень.
Браун спускался по ступенькам, когда заметил Сонни.
Он сразу же потянулся за своим девятимиллиметровым пистолетом.
Карелла вышел из дома через мгновение и узнал Сонни по тем дням, когда он сидел в зале суда, пока Генри Лоуэлл позволял ему уйти от наказания за убийство, и сразу же достал свой девятимиллиметровый пистолет, так что теперь в это яркое сентябрьское утро было три девятимиллиметровых пистолета, все направленные друг на друга, и никуда не деться, кроме как убить. Три девятимиллиметровых пистолета, образующие перевёрнутую «дьявольскую шалость» (
«Уйди с дороги, ниггер», — сказал Сонни. — «Я с тобой не конфликтую.»
«Зато я с тобой конфликтую», — сказал Браун.
Карелла не знал, произнёс ли он эти слова или только подумал их, но, когда он нажал на курок, они были.
«Отче наш, сущий на небесах...» (
И он выстрелил.
И теперь Браун тоже стрелял.
И Сонни Коул упал на землю.
Он позвонил лейтенанту Бирнсу домой и сказал ему, что он и Браун застрелили человека по имени Самсон Уилбур Коул, который ждал у его дома с пистолетом «Desert Eagle» в руке. Он попросил лейтенанта уведомить местный участок, а также отделы по расследованию убийств и внутренних расследований, и сказал лейтенанту, что он и Браун будут ждать их здесь, на месте происшествия.
Выстрелы разбудили всех соседей, и они все вышли на улицу в халатах и пижамах, когда сначала прибыла патрульная машина, а затем несколько машин без опознавательных знаков. Было около семи утра. Примерно через двадцать минут к дому Кареллы подъехали ещё две патрульные машины, из которых высыпалась блестящая толпа полицейских, жаждущих поговорить с Кареллой и Брауном, пока об этом не узнали СМИ. Фактически, большую часть дня они провели в центре города, в штаб-квартире, где ни кто иной, как сам комиссар (
Вечером, когда Карелла и Браун уже начали сожалеть о своих десяти минутах телевизионной славы, «Печенюшка» ушёл из центра внимания и сел на самолёт Боинг-747 (
Браун, взяв на себя ответственность, сказал: «Это моя пуля убила его.»
Карелла задался вопросом, что именно он чувствовал.
Правда была в том, что он не знал.
Он предполагал, что чувствовал себя нормально.
Эд Макбейн (