Original title:

The Picture of Dorian Gray

by Oscar Wilde

Уайльд, Оскар

Портрет Дориана Грея / Оскар Уайльд; пер. с англ. Н. Жутовской. – Москва: МИФ, 2025. – (Вечные истории. Иллюстрированная классика Young Adult).

ISBN 978–5–00214–914–8

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Художник – создатель прекрасных вещей. Раскрыть самое себя и скрыть художника – такова цель искусства. Критик – это человек, способный выразить в иной манере или в новом материале свое впечатление о прекрасных вещах.

Высшая, так же как и низшая, форма критики – разновидность автобиографии. Те, кто находят дурные смыслы в прекрасных вещах, порочны, но непривлекательны. Это их провал.

Те, кто находят прекрасные смыслы в прекрасных вещах, культурны. Для таких еще не все потеряно. Они люди избранные, и прекрасные вещи означают для них лишь Красоту.

Не бывает книги нравственной или безнравственной. Книги написаны либо хорошо, либо плохо. Вот и все.

Нелюбовь девятнадцатого века к реализму – это ярость Калибана[1], увидевшего свое лицо в зеркале[2].

Нелюбовь девятнадцатого века к романтизму – это ярость Калибана, не увидевшего свое лицо в зеркале.

Нравственная жизнь человека отчасти является предметом изображения художника, но нравственность в искусстве состоит в идеальном использовании неидеального средства. Ни один художник не имеет желания что-либо доказать. Можно доказывать даже бесспорные вещи. Ни у одного художника нет этической чуткости. Этическая чуткость художника – это непростительная манерность стиля. Ни один художник не бывает отвратительным. Художник может выражать все. Мысль и язык для художника – инструменты искусства. Порок и добродетель для художника – материал искусства. С точки зрения формы типичный образец для всех искусств – искусство музыканта. С точки зрения чувства типичный образец – ремесло актера. Все искусство одновременно и лежит на поверхности, и служит символом. Те, кто, не довольствуясь поверхностным, уходят вглубь, делают это на свою погибель. Те, кто трактуют символ, делают это на свою погибель. В действительности искусство отражает не жизнь, а зрителя. Разнообразие мнений о произведении искусства свидетельствует о том, что оно новое, сложное и живое. И если критики расходятся во мнениях, то художник пребывает в согласии с самим собой. Мы можем простить человеку создание полезной вещи, покуда он не восхищается ею. Единственным оправданием создания бесполезной вещи служит сильное восхищение ею.

Искусство вполне бесполезно.

Мастерскую наполнял густой аромат роз, а когда легкий летний ветерок шевелил садовые деревья, в открытую дверь веяло то тяжелым запахом сирени, то более тонким благоуханием розовых цветов боярышника.

Из угла крытой персидским ковром оттоманки, на которой лежал лорд Генри Уоттон, куря, по своему обыкновению, бесчисленные папиросы, был виден лишь яркий проблеск куста ракитника, покрытого золотисто-желтыми и душистыми, как мед, цветами, и казалось, что подрагивающие ветви едва выдерживают тяжесть этой пылающей красоты. Иногда по длинным чесучовым занавесям, закрывающим огромное окно, порхали фантастические тени птиц, на мгновение создавая впечатление японской картины, что наводило лежащего на мысль о токийских художниках с блеклыми, нефритовыми лицами: средствами искусства, по природе своей неподвижного, те пытались передать ощущение быстроты и движения. Негромкое жужжание пчел, пробивающих себе путь сквозь высокую некошеную траву или кружащихся с монотонной настойчивостью вокруг пыльных, подобных золотистым рожкам соцветий раскидистой жимолости, делало ощущение оцепенелости еще более гнетущим. Глухой шум со стороны Лондона звучал как басовая нота далекого органа.

В центре комнаты на мольберте стоял писанный во весь рост портрет молодого человека редкой красоты, а перед ним на некотором расстоянии сидел и сам художник Бэзил Холлуорд, чье внезапное исчезновение несколько лет назад вызвало столь бурную реакцию в обществе и дало пищу для многих невероятных предположений.

Когда художник взглянул на изящный, притягательный образ, так искусно переданный им на холсте, по его лицу скользнула довольная улыбка, готовая, казалось бы, там задержаться. Но вдруг он вскочил и, закрыв глаза, дотронулся пальцами до век, словно хотел удержать в своем сознании какой-то удивительный сон и боялся проснуться.

– Это твоя лучшая работа, Бэзил, самое лучшее из всего, что ты создал, – лениво протянул лорд Генри. – Ты непременно должен отправить ее на будущий год в Гроувенор[3]. В Академии слишком много пространства и пошлости. Как ни пойду туда, там или чересчур много народа и потому невозможно разглядеть картины, что отвратительно, или чересчур много картин и потому невозможно разглядеть людей, что еще хуже. Право же, Гроувенор – единственное достойное место.

– Не думаю, что я вообще ее куда-нибудь пошлю, – ответил художник, по привычке как-то нелепо откинув назад голову, из-за чего приятели потешались над ним в Оксфорде. – Нет, никуда я ее не пошлю.

Лорд Генри вскинул брови и посмотрел на него с изумлением сквозь прозрачно-голубые струйки дыма, завивавшиеся причудливыми кольцами от его изрядно сдобренной опиумом папиросы.

– Никуда не пошлешь? Но, дорогой друг, почему? По какой причине? Странные вы люди, художники! Из кожи вон лезете, чтобы добиться признания. А добившись, похоже, тут же стремитесь от него избавиться. Очень глупо с твоей стороны, ибо на всем свете только одно может быть хуже популярности – это отсутствие популярности. Такой портрет вознесет тебя над всеми молодыми художниками Англии и вызовет зависть у стариков, если старики вообще способны испытывать чувства.

– Знаю, ты будешь надо мной смеяться, – ответил Бэзил, – но я не могу его выставить. Я вложил в него слишком много самого себя.

Лорд Генри вытянулся на оттоманке и расхохотался.

– Да, я не сомневался, что тебя это рассмешит. И все же то, что я сказал, правда.

– Слишком много самого себя! Честное слово, Бэзил, я и думать не мог, что ты так тщеславен! К тому же я не вижу между вами никакого сходства: ты с твоим грубым, волевым лицом и черными как уголь волосами и этот юный Адонис, словно выточенный из слоновой кости с добавлением розовых лепестков. Что ты, мой милый Бэзил, да ведь он просто Нарцисс! А ты… конечно, тебе присуща интеллектуальная выразительность и прочие качества. Но красота, подлинная красота, начинается там, где кончается интеллектуальная выразительность. Интеллект сам по себе есть некое преувеличение, он нарушает гармонию любого лица. В тот момент, когда человек усаживается в кресло и принимается думать, он весь превращается в собственный нос или лоб или во что-то иное, но все равно весьма отвратительное. Взгляни на тех, кто достиг успеха в любой ученой профессии. Как они все уродливы! Кроме, разумеется, церковников. Но в церкви думать не положено. Восьмидесятилетний епископ продолжает талдычить то же самое, что ему было предписано говорить восемнадцатилетним юнцом, и совершенно естественно, что по этой причине он всегда выглядит исключительно благообразно. Твой таинственный молодой друг, чье имя ты все никак мне не назовешь, но чей портрет поистине меня завораживает, никогда не погружается в раздумья. Я чувствую, что это именно так. Он пустое и прекрасное создание, которое всегда должно находиться здесь зимою, когда для любования у нас нет цветов, и летом, когда нам надо охладить свой разгоряченный ум. Не льсти себе, Бэзил, ты совершенно на него не похож.

– Ты меня не понял, Гарри, – ответил художник. – Конечно, я на него не похож. Я и сам это прекрасно понимаю. Да мне бы и не хотелось быть таким, как он. Ты пожимаешь плечами? Однако я говорю правду. Есть нечто роковое в физическом или интеллектуальном отличии от других людей; по-видимому, такой же рок на протяжении всей истории неотступно сопровождает неверные шаги королей. Куда как лучше ничем не выделяться на фоне своих собратьев. В нашем мире спокойнее всего живется некрасивым и глупым. Им дано, удобно усевшись и разинув рот, смотреть представление. Если они ничего не знают о победе, то, по крайней мере, лишены понимания того, что такое поражение. Они живут так, как нам всем следовало бы жить, – тихо, спокойно и безучастно. Они не несут гибель другим и сами не принимают ее от вражеской руки. Твой титул и богатство, Гарри, мой ум, какой ни есть, мое искусство, если оно чего-то стоит, красота Дориана Грея – все это дано нам богами. За все это мы обречены страдать, и страдать ужасно.

– Дориан Грей? Значит, так его зовут? – спросил лорд Генри, подходя к Бэзилу Холлуорду.

– Да, так. Правда, я не хотел тебе говорить.

– Но почему?

– Как бы тебе объяснить… Когда мне очень нравится какой-нибудь человек, я никому не называю его имя. В раскрытии имени отчасти присутствует предательство. Я привык ценить тайну. Мне кажется, это то, что делает нашу современную жизнь загадочной и удивительной. Самая обычная вещь становится восхитительной, стоит только ее спрятать. Уезжая из города, я никогда не говорю родным, куда направляюсь. Если бы сказал, потерял бы все удовольствие от поездки. Глупая привычка, признаюсь, но она вносит в мою жизнь немало романтики. Наверное, ты теперь сочтешь меня глупцом?

– Вовсе нет, – сказал лорд Генри, – вовсе нет, мой дорогой Бэзил. Похоже, ты забываешь, что я женат, а одна из приятных сторон брака состоит в том, что обман абсолютно необходим в жизни обеих сторон. Я никогда не знаю, где моя жена, а она никогда не имеет понятия, что делаю я. При встрече – а мы иногда все же встречаемся, когда обедаем в гостях или бываем с визитом у герцога, – мы рассказываем друг другу совершенно немыслимые истории с абсолютно серьезными лицами. У моей жены это очень хорошо получается; честно говоря, гораздо лучше, чем у меня. В отличие от меня она никогда не путается в датах. Но, раскрыв мой обман, жена не устраивает сцен, хотя иногда я был бы даже не против. Она смеется надо мною, и только.

– Мне не нравится, как ты говоришь о своем браке, Генри, – сказал Бэзил Холлуорд, направляясь к двери, ведущей в сад. – По-моему, на самом деле ты очень хороший муж, но ужасно стыдишься своих добрых качеств. Ты человек необыкновенный. Ты никогда не скажешь ничего в защиту нравственности, однако никогда и не поступаешь дурно. Твой цинизм – это просто поза.

– Просто поза – это вести себя естественно. И кстати, поза чрезвычайно неприятная! – смеясь, воскликнул лорд Генри, и оба молодых человека вышли в сад, где удобно устроились на длинной бамбуковой скамье, стоявшей в тени высокого лаврового куста. Солнечный свет скользил по гладким, словно полированным, листьям. В траве трепетали маргаритки.

Помолчав, лорд Генри достал часы.

– Боюсь, мне пора, Бэзил, – тихо сказал он, – но прежде я очень хочу получить ответ на вопрос, который я не так давно тебе задал.

– Что за вопрос? – произнес художник, не поднимая глаз от земли.

– Ты прекрасно знаешь.

– Нет, не знаю, Генри.

– Ну тогда повторю. Мне хочется получить объяснение, почему ты не желаешь выставлять портрет Дориана Грея. Мне нужна настоящая причина.

– Я уже назвал тебе настоящую причину.

– Ничего подобного. Ты сказал, будто причина в том, что ты вложил в него слишком много самого себя. Но, послушай, это же ребячество.

– Гарри, – проговорил Бэзил Холлуорд, глядя собеседнику прямо в глаза, – любой портрет, написанный с чувством, становится портретом художника, а не модели. Модель – это всего лишь случайность, произвольность. Вовсе не модель раскрывает художник. Скорее на покрытом красками холсте он раскрывает себя. Причина, по которой я не выставлю портрет, кроется в том, что, боюсь, я обнажил в нем тайну своей души.

Лорд Генри рассмеялся.

– И в чем же она? – спросил он.

– Я объясню, – сказал Холлуорд, но лицо его приняло озадаченное выражение.

– Сгораю от нетерпения, Бэзил, – отозвался лорд Генри, бросив взгляд на своего приятеля.

– Да тут почти нечего объяснять, Гарри, – ответил художник. – И я опасаюсь, что ты вряд ли меня поймешь. Даже, возможно, не поверишь.

Улыбнувшись, лорд Генри наклонился, сорвал в траве розовую маргаритку и принялся ее разглядывать.

– Ничуть не сомневаюсь, что пойму, – проговорил он, внимательно изучая маленькую золотистую сердцевину и окаймлявшие ее белые лепестки-пушинки. – А насчет того, поверю я или нет, то я готов поверить во что угодно, лишь бы это было совершенно невероятно.

Задул ветерок, несколько цветов слетели с деревьев, в истомленном воздухе качнулись туда-сюда тяжелые кисти сирени со скоплением мелких звездочек. У стены застрекотал кузнечик, и, подобно голубой ниточке, на своих дымно-коричневых крылышках мимо проскользнула длинная и тонкая стрекоза. Лорду Генри показалось, что он слышит, как стучит сердце Бэзила Холлуорда, и он с нетерпением ждал, что тот скажет.

– История проста, – немного помолчав, заговорил художник. – Два месяца назад я был на рауте у леди Брэндон. Как тебе известно, нам, бедным художникам, приходится время от времени появляться в обществе, чтобы напомнить публике, что мы не совсем одичали. Как ты однажды заметил, во фраке и белом галстуке кто угодно, даже биржевой маклер, обретет репутацию человека цивилизованного. Так вот, я пробыл в гостиной минут десять, беседуя с гигантского размера разодетыми великосветскими вдовами и занудными академиками, как вдруг заметил на себе чей-то взгляд. Я обернулся и впервые увидел Дориана Грея. Когда наши глаза встретились, я почувствовал, что бледнею. На меня нахлынуло странное ощущение ужаса. Я понял, что встретился лицом к лицу с человеком, чья личность настолько завораживает, что, если я поддамся, она поглотит меня целиком – мою природу, душу и даже искусство. А мне совершенно не нужно никакого внешнего воздействия на мою жизнь. Ты ведь знаешь, Гарри: я человек по характеру независимый. Я всегда сам себе хозяин; по крайней мере, так было, пока я не встретил Дориана Грея. И тогда… не знаю, как тебе это объяснить. Как будто мне был дан знак, что я на пороге ужасного жизненного кризиса. У меня возникло удивительное ощущение, будто судьба приготовила мне изысканные наслаждения и столь же изысканные страдания. Я испугался и повернулся, чтобы уйти. Причем совершенно машинально, из трусости. Не могу поставить себе в заслугу эту попытку сбежать.

– В сущности, сознание и трусость – это одно и то же, Бэзил. Сознание – торговая марка фирмы, не более.

– Не верю я этому, Гарри, и полагаю, что ты тоже не веришь. Но какие бы мотивы мной ни руководили – это могла бы быть и гордость, ибо когда-то я был большим гордецом, – я действительно стал пробиваться к двери. И там, конечно, наткнулся на леди Брэндон. «Неужели вы собираетесь удрать так рано, мистер Холлуорд?» – завопила она. Припоминаешь, какой у нее на редкость пронзительный голос?

– Да уж, она и впрямь похожа на павлина – во всем, кроме красоты, – ответил лорд Генри, кроша маргаритку своими длинными нервными пальцами.

– Мне не удалось от нее избавиться. Она подвела меня к высочайшим особам, к кавалерам всяческих орденов, к пожилым дамам в гигантских диадемах и с носами, как у попугаев. Представляла меня всем как дражайшего друга. Хотя до того мы встречались лишь однажды, но она вбила себе в голову, что я знаменитость. Одна из моих картин как будто пользовалась тогда большим успехом, по крайней мере о ней болтали в грошовых газетенках, а в девятнадцатом веке это уже заявка на бессмертие. Неожиданно я оказался лицом к лицу с молодым человеком, внешность которого так странно меня взволновала. Мы стояли совсем рядом, почти касаясь друг друга. Наши глаза снова встретились. И я поступил опрометчиво: попросил леди Брэндон меня представить. Хотя, возможно, опрометчивость тут ни при чем. Это было неизбежно. Мы разговорились бы и не будучи представленными. Нисколько в этом не сомневаюсь. И Дориан потом сказал мне то же самое. Он, как и я, почувствовал, что наша встреча была предопределена.

– И как леди Брэндон описала этого удивительного молодого человека? – спросил приятель художника. – Я знаю, что она любит давать быстрое précis[4] всем своим гостям. Помню, как она подвела меня к краснолицему старому джентльмену свирепого вида, с ног до головы увешанному орденами и лентами, и трагическим шепотом сообщила мне на ухо самые поразительные подробности его жизни, причем ее прекрасно слышали все, кто был в зале. Я сразу же ретировался. Предпочитаю сам судить о людях. Но леди Брэндон относится к своим гостям как аукционист к выставленным на продажу лотам. Рассказывает о них либо все самое сокровенное, либо все, кроме того, что хочется знать.

– Бедняжка леди Брэндон! Ты жесток к ней, Гарри! – рассеянно отозвался Холлуорд.

– Мой дорогой друг, она попыталась организовать у себя салон, а на деле открыла ресторан. Как после этого я могу ею восхищаться? Однако скажи, что она сообщила тебе о мистере Дориане Грее.

– Ну, что-то вроде: «Очаровательный мальчик… мы с его бедной матерью были совершенно неразлучны. Не припомню, чем он занимается… боюсь, он вообще ничем не занимается… ах да, играет на рояле… или на скрипке… верно, дорогой мистер Грей?» Мы оба, не выдержав, рассмеялись и сразу же стали друзьями.

– Смех – не такое уж плохое начало дружбы и поистине прекрасное ее завершение, – сказал молодой лорд, срывая другую маргаритку.

Холлуорд покачал головой.

– Ты не знаешь, что такое дружба, Гарри, – тихо сказал он, – и что такое вражда, раз уж на то пошло. Тебе все нравятся, а это значит, что ты ко всем равнодушен.

– Ты ко мне страшно несправедлив! – воскликнул лорд Генри, сдвинув шляпу на затылок и взглянув вверх на небольшие облачка, которые, словно растрепанные мотки лоснящегося белого шелка, проплывали по бирюзовому куполу летнего неба. – Да, страшно несправедлив. Я по-разному отношусь к людям. В друзья я выбираю людей красивых, в знакомые – людей с хорошим характером, а врагами делаю тех, кто умен. При выборе врагов нужно быть особенно внимательным. У меня среди них нет ни одного глупца. Все наделены определенными интеллектуальными способностями и поэтому меня ценят. Думаешь, я очень тщеславен? Да, пожалуй, тщеславен.

– Не стану спорить, Гарри. Но по твоей классификации я для тебя всего лишь знакомый.

– Дорогой мой Бэзил, ты гораздо больше, чем знакомый.

– И гораздо меньше, чем друг. Кто-то вроде брата, полагаю?

– Ох уж эти братья! Не люблю я их. Мой старший все никак не умрет, а младшие только этим и занимаются.

– Гарри! – нахмурился Холлуорд.

– Милый мой, я говорю это не вполне серьезно. Но должен признаться, что с трудом выношу своих родных. Вероятно, все дело в том, что никому из нас не нравится, когда другие обладают теми же недостатками, что и мы. Я весьма сочувствую буйству английских демократов, клеймящих то, что они называют пороками высшего общества. Народные массы считают, что пьянство, глупость и безнравственность должны быть исключительно их прерогативой, и поэтому, когда любой из нас оказывается ослом, он залезает на их территорию. Когда бедняга Саутворк предстал перед судом на бракоразводном процессе, народное возмущение было поистине грандиозным. Однако я не думаю, что хотя бы десять процентов пролетариев живут честно.

– Я не верю ни единому твоему слову. Более того, Гарри, ты тоже наверняка не веришь.

Лорд Генри погладил свою каштановую эспаньолку и тростью из черного дерева с кисточкой постучал по носку лакированного ботинка.

– Ты англичанин до мозга костей, Бэзил! Уже второй раз я от тебя это слышу. Если кто-то высказывает истинному англичанину некую идею – опрометчивое, надо заметить, дело, – тот даже не пытается понять, верна ли сама идея. Для него важно лишь одно: верит в нее говорящий или нет. Однако же ценность идеи не имеет никакого отношения к искренности человека, ее высказавшего. В сущности, вероятность такова, что чем менее искренен человек, тем чище в интеллектуальном плане его идея, поскольку в данном случае к ней не будут примешиваться его намерения, желания или предрассудки. Но я не собираюсь обсуждать с тобой политику, социологию или метафизику. Людей я люблю больше принципов, а людей беспринципных люблю больше всего на свете. Расскажи мне о мистере Дориане Грее. Как часто вы видитесь?

– Ежедневно. Я был бы несчастлив, если бы не видел его каждый день. Он мне абсолютно необходим.

– Поразительно! Мне казалось, тебя не волнует ничего, кроме твоего искусства.

– Теперь он и есть мое искусство, – со всей серьезностью сказал художник. – Иногда я думаю, Гарри, что в мировой истории существуют лишь две эры, которые по-настоящему значимы. Первая – это появление нового средства в искусстве, а вторая – появление новой личности для искусства. Когда-нибудь лицо Дориана Грея станет для меня тем же, чем было изобретение масляной живописи для венецианцев и лицо Антиноя для поздней греческой скульптуры. Я не просто пишу его, рисую, делаю наброски. Без этого, конечно, не обходится. Но он значит для меня гораздо больше, чем модель, натурщик. Я не стану тебе говорить, что я недоволен портретом или что красоту Дориана Грея не может передать искусство. На свете нет ничего, что искусство не могло бы передать, и я знаю, что с тех пор, как мы с ним встретились, я сделал много хороших работ, лучших в своей жизни. Но каким-то странным образом – не знаю, понимаешь ли ты меня, – его личность подсказала мне совершенно новый стиль в искусстве и совершенно новую манеру живописи. Теперь я иначе смотрю на вещи и думаю о них по-другому. Я могу воссоздать жизнь способом, который раньше был от меня скрыт. «Мечта о форме в дни раздумий»[5] – кто это сказал? Не помню. Но именно этим стал для меня Дориан Грей. Само зримое присутствие этого юноши – ибо для меня он всего лишь юноша, хотя ему уже минуло двадцать, – само его зримое присутствие – ах, не знаю, можешь ли ты понять, что все это значит! Неосознанно он раскрыл мне приемы совершенно новой школы – школы, в которой содержится вся страстность романтического духа, все совершенство духа греков. Гармония души и тела – как это много! Мы в своем безумии разделили их и придумали вульгарный реализм и пустой идеализм. Гарри, если бы ты только знал, что для меня значит Дориан Грей! Помнишь тот мой пейзаж, за который Эгнью давал огромную цену, а я не смог с ним расстаться? Это одна из лучших моих вещей. Но почему так вышло? Потому что, когда я писал его, рядом сидел Дориан Грей. От него ко мне шли какие-то тонкие флюиды, и впервые в жизни я увидел в обычном лесу тайну, которую всегда искал и никогда не находил.

– Потрясающе, Бэзил! Я просто должен увидеть Дориана Грея.

Холлуорд поднялся и прошелся по саду. Через некоторое время он вернулся к скамье.

– Гарри, – сказал он, – Дориан Грей для меня лишь мотив в искусстве. Ты, возможно, ничего в нем не увидишь. Тогда как я вижу всё. Сильнее всего его присутствие ощущается в моей работе, хотя самого его там нет. Как я уже говорил, он подсказал мне новую манеру. Я обнаруживаю его в изгибах некоторых линий, в прелестной изысканности красок. Но не более того.

– Тогда почему бы тебе не выставить его портрет? – спросил лорд Генри.

– Потому что совершенно ненамеренно я вложил в свою картину это странное проявление художественного идолопоклонства, о котором, конечно, я никогда даже не заговаривал с Дорианом Греем. Он ни о чем не подозревает. И никогда о нем не узнает. Но публика может догадаться, а я не собираюсь обнажать свою душу перед их пустыми, рыскающими глазками. Я не отдам свое сердце под их микроскоп. В этой вещи слишком много моего «я», Гарри, слишком много!

– Поэты не так щепетильны, как ты. Им известно, как сильные чувства полезны для тиража. В наше время разбитое сердце выдерживает множество переизданий.

– И я их за это презираю! – воскликнул Холлуорд. – Художник должен создавать прекрасные вещи, но не следует вмешивать туда собственную жизнь. Мы живем в эпоху, когда люди относятся к искусству так, будто это вид автобиографии. Мы утратили абстрактное восприятие красоты. Когда-нибудь я покажу миру, что это такое, и по этой же причине мир никогда не увидит мой портрет Дориана Грея.

– Думаю, ты ошибаешься, Бэзил. Но не буду спорить. Спорят всегда лишь те, кто проигрывают в интеллекте. Скажи, а Дориан Грей к тебе сильно привязан?

На несколько мгновений художник задумался.

– Я ему нравлюсь, – ответил он после паузы. – Уверен, что нравлюсь. Конечно, я льщу ему безоглядно. Мне доставляет странное удовольствие говорить ему слова, о которых я потом наверняка пожалею. Обыкновенно он бывает очарователен, мы сидим в мастерской и беседуем о тысяче разных предметов. Впрочем, временами он становится ужасно эгоистичным и, кажется, получает истинное удовольствие, причиняя мне боль. И тогда, Гарри, я чувствую, что отдал этому человеку всю свою душу, а она для него все равно что цветок для бутоньерки, вещица, которая тешит его тщеславие, или украшение летнего дня.

– Летние дни, Бэзил, тянутся долго, – тихо проговорил лорд Генри. – Может, он надоест тебе быстрее, чем ты ему. Грустно об этом думать, но Гений, несомненно, долговечнее Красоты. По этой причине мы с таким упорством сверх всякой меры увеличиваем свои познания. В дикой борьбе за существование нам требуется что-то жизнестойкое, и мы забиваем себе голову разной ерундой и множеством фактов в глупейшей надежде удержаться на плаву. Современный идеал – это человек исключительной осведомленности. А мозг у такого человека – кошмарная вещь. Он похож на пыльную антикварную лавку с ее чудовищным содержимым и ценами, превышающими истинную стоимость вещей. Да, я думаю, что ты устанешь от него первым. Наступит день, когда ты посмотришь на своего друга и сочтешь, что он не годится для твоего карандаша, или тебе не понравится оттенок или цвет его лица, или что-нибудь еще. В душе ты горько упрекнешь его и серьезно решишь, что он повел себя с тобой очень дурно. Когда он заглянет в мастерскую в следующий раз, ты будешь с ним исключительно холоден и безразличен. Об этом можно лишь сожалеть, потому что ты сам переменишься. Рассказанное тобой звучит как романтическая история, и я бы назвал ее романтической историей в искусстве, однако самое плохое в любой романтической истории в том, что в конце концов человек становится совсем не романтичным.

– Не говори так, Гарри. Покуда жив, я неизменно буду пребывать во власти Дориана Грея. Тебе не понять моих чувств. Ты слишком непостоянен.

– Ах, дорогой мой Бэзил, как раз поэтому я их понимаю. Те, кто верен своим избранникам, знают любовь лишь с банальной стороны. Тогда как с любовными трагедиями знакомы именно изменники.

Лорд Генри зажег огонек над изящной серебряной спичечницей и прикурил с довольным и самоуверенным видом, словно ему удалось вместить в одну фразу всю мудрость мира. В зеленых, точно лакированных листьях плюща шуршали и чирикали воробьи, голубоватые тени облаков друг за другом скользили по траве, словно стайки ласточек. Как чудесен сад! И как прекрасны чувства других людей! Гораздо прекраснее их мыслей, подумалось лорду Генри. Собственная душа и страстные чувства друзей – удивительные явления жизни. С молчаливым удовольствием он представил себе скучный обед, на который не пошел ради этого долгого визита к Бэзилу Холлуорду. Окажись он у тетушки, ему наверняка пришлось бы там встретить лорда Худбоди, и все разговоры крутились бы вокруг раздачи пищи бедным и необходимости учредить образцовые ночлежки. Представители разных слоев общества проповедовали бы важность добродетелей, которым нет места в их собственной жизни. Богатые говорили бы о прелести бережливости, а бездельники красноречиво превозносили бы достоинства труда. Как удачно он всего этого избежал! Но, подумав о тетушке, лорд Генри неожиданно кое-что вспомнил.

– Дорогой друг, – повернувшись к Холлуорду, сказал он. – Мне только что пришло в голову.

– Что пришло тебе в голову?

– Я понял, где слышал имя Дориана Грея.

– И где же? – слегка нахмурившись, спросил Холлуорд.

– Не сердись, Бэзил. У моей тетушки леди Агаты. Она говорила, что нашла милейшего молодого человека, который будет ей помогать в Ист-Энде, и зовут его Дориан Грей. Вынужден сообщить, что она ни единым словом не обмолвилась о его красоте. Женщины не умеют ценить красоту – во всяком случае, добродетельные женщины. Она сказала, что он серьезный и с прекрасным сердцем. Я тут же представил себе существо в очках, с прямыми волосами и ужасными веснушками, которое при ходьбе топает огромными ножищами. Жаль, я не знал, что это твой друг.

– И хорошо, что не знал, Гарри.

– Но почему?

– Я не хочу, чтобы ты с ним знакомился.

– Не хочешь, чтобы я с ним знакомился?

– Да.

– В мастерской мистер Дориан Грей, сэр, – доложил слуга, выйдя в сад.

– Теперь-то тебе придется меня представить! – со смехом воскликнул лорд Генри.

Художник обернулся к слуге, который стоял, жмурясь от солнца.

– Попросите мистера Грея подождать, Паркер. Я буду через несколько минут.

Слуга поклонился и пошел по тропинке в дом.

Тогда художник посмотрел на лорда Генри.

– Дориан Грей – мой самый близкий друг, – сказал он. – У него простое и прекрасное сердце. Твоя тетушка верно его описала. Не порти его. Не пытайся на него влиять. Ты плохо влияешь на людей. Мир огромен, и в нем много замечательных личностей. Не отбирай у меня единственного человека, который дает моему искусству то прекрасное, что в нем есть. От Дориана Грея зависит вся моя жизнь как художника. Имей в виду, Гарри, я очень надеюсь на твое понимание.

Он говорил медленно, словно кто-то тянул из него слова чуть ли не против его воли.

– Что за глупости! – улыбнулся лорд Генри и, взяв Холлуорда под руку, почти силой повлек его к дому.

Войдя, они увидели Дориана Грея. Он сидел за роялем спиной к ним и листал страницы сборника шумановских пьес «Лесные сцены».

– Ты должен одолжить их мне, Бэзил, – воскликнул он. – Хочу их разучить. Они восхитительны.

– Это целиком и полностью зависит от того, как ты сегодня будешь позировать, Дориан.

– Ох, мне надоело позировать! К тому же мне не нужен портрет в натуральную величину, – раздраженно и капризно ответил юноша, развернувшись к ним на круглом вращающемся табурете. Но тут он заметил лорда Генри, быстро поднялся, и его щеки на мгновение порозовели. – Извините, Бэзил, я не знал, что у вас гости.

– Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой старый оксфордский приятель. Я только что ему говорил, как ты прекрасно позируешь, а ты взял и все испортил.

– Но вы не испортили удовольствия от знакомства с вами, мистер Грей, – сказал лорд Генри, выступив вперед и протянув руку. – Моя тетушка часто о вас говорит. Вы один из ее любимчиков и, боюсь, в той же мере одна из жертв.

– Сейчас я у леди Агаты в черном списке, – ответил Дориан с наигранно покаянным видом. – Я обещал пойти с нею во вторник в один клуб в Уайтчепеле и напрочь об этом забыл. Мы должны были играть в четыре руки – три дуэта, если не ошибаюсь. Не представляю, что я от нее теперь услышу. Даже боюсь заходить.

– Ну, я уж помирю вас с тетушкой. Она очень расположена к вам. И думаю, ваше отсутствие ни в малейшей степени не повлияло на исполнение. Слушатели наверняка решили, что играли в четыре руки. Когда тетя Агата садится за рояль, она шумит за двоих.

– Как это ужасно для нее и не слишком похвально для меня, – смеясь, ответил Дориан.

Лорд Генри его разглядывал. Да, юноша, несомненно, был удивительно красив. Тонко очерченные алые губы, искренние голубые глаза, вьющиеся золотистые волосы. Что-то в его лице сразу же вызывало доверие. В нем читалось чистосердечие и целомудренная пылкость юности. Чувствовалось, что он не запятнан грязью этого мира. Неудивительно, что Бэзил Холлуорд так его боготворит.

– Вы слишком красивы, чтобы заниматься благотворительностью, мистер Грей, – да, слишком красивы.

И лорд Генри, развалившись на оттоманке, открыл портсигар.

Художник был занят смешиванием красок и подготовкой кистей. Он казался обеспокоенным, и, когда услышал последние слова лорда Генри, взглянул на него, и, немного помедлив, произнес:

– Гарри, я хочу сегодня закончить картину. Ты не сочтешь меня ужасным грубияном, если я попрошу тебя уйти?

Лорд Генри с улыбкой посмотрел на Дориана Грея.

– Мне уйти, мистер Грей? – спросил он.

– О, пожалуйста, не уходите, лорд Генри. Я вижу, что Бэзил сегодня не в духе, а я так не люблю, когда он хандрит. Кроме того, я хочу, чтобы вы объяснили, почему мне не следует заниматься благотворительностью.

– Не знаю, стоит ли об этом говорить, мистер Грей. Благотворительность – такой скучный предмет, что поневоле приходится рассуждать серьезно. Но я точно не убегу, раз уж вы попросили меня остаться. Ты ведь не будешь особенно возражать, Бэзил, не правда ли? Ты всегда утверждал, что те, кто тебе позируют, любят с кем-нибудь поболтать.

Холлуорд прикусил губу:

– Если Дориан хочет, конечно, оставайся. Капризы Дориана – закон для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взял свою шляпу и перчатки.

– Несмотря на твои уговоры, Бэзил, боюсь, мне все же придется уйти. У меня кое с кем назначена встреча в «Орлеане»[6]. До свидания, мистер Грей. Заходите как-нибудь ко мне на Керзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Но прошу: уведомите заранее. Будет жаль, если вы меня не застанете.

– Бэзил! – воскликнул Дориан Грей. – Если лорд Генри Уоттон уйдет, я тоже уйду. Ты, когда рисуешь, никогда рта не раскроешь, а стоять на помосте и пытаться делать приятное лицо ужасно скучно. Попроси лорда Генри остаться. Я настаиваю.

– Останься, Генри. Сделай одолжение Дориану и мне, – сказал Холлуорд, не отрывая глаз от картины. – Это истинная правда, я работаю молча и никого не слушаю, так что моим бедным натурщикам, должно быть, чрезвычайно тоскливо. Прошу тебя, останься.

– Но как же мой знакомый в «Орлеане»?

Художник рассмеялся:

– Не думаю, что с ним у тебя возникнут трудности. Садись, Генри. А ты, Дориан, поднимись на помост и постарайся поменьше шевелиться и не воспринимать серьезно речи лорда Генри. Он очень дурно влияет на всех своих друзей. Я единственное исключение.

Дориан Грей поднялся на возвышение с видом юного греческого мученика и состроил недовольную moue[7] лорду Генри, который очень ему понравился. Он был так непохож на Бэзила! Какой отрадный контраст! И какой приятный голос! Через несколько мгновений Дориан спросил:

– Вы действительно оказываете такое дурное влияние, как говорит Бэзил, лорд Генри?

– Хорошего влияния вовсе не существует, мистер Грей. Любое влияние аморально – аморально с научной точки зрения.

– Отчего же?

– Потому что повлиять на человека – значит передать ему часть своей души. Тогда у него не возникает собственных мыслей и в груди не полыхают собственные страсти. Его добродетели оказываются ему чуждыми. А грехи, если вообще есть на свете грехи, заимствованными. Человек становится отголоском чужой музыки, актером, исполняющим роль, написанную для кого-то другого. Но ведь цель жизни – саморазвитие. Каждый из нас существует здесь, на земле, чтобы идеально раскрыть свою природу. Однако в наше время люди боятся самих себя. Они забыли о высшем долге – долге перед собой. Они, безусловно, добродетельны. Накормят голодного и оденут нищего. Между тем как их собственные души лишены и пищи, и покрова. Мужество покинуло нашу братию. Хотя, возможно, мы им никогда и не обладали. Страх перед обществом, который лежит в основе нашей нравственности, и страх перед Богом, который является тайной сущностью религии, – вот то, что управляет нами. И все же…

– Поверни голову немного влево, Дориан, будь умницей, – попросил художник, целиком погруженный в работу и заметивший только необычное выражение на лице молодого человека, чего раньше не наблюдал.

– И все же, – продолжал лорд Генри своим тихим, мелодичным голосом, изящно поведя рукой – жестом, весьма для него характерным, присущим ему еще в Итоне, – я полагаю, что, если бы человек проживал свою жизнь в полной мере и нашел бы воплощение всех своих чувств, выражение всех мыслей, осуществление всех мечтаний… Я полагаю, что мир получил бы столь непосредственный стимул к радости, что мы забыли бы все болезни Средневековья и вернулись бы к эллинистическому идеалу, а может, даже к чему-то более прекрасному и полному, чем эллинистический идеал. Но даже самый смелый из нас боится самого себя. Калечение всего дикого, что присутствует в нас, делает наше выживание трагическим и проявляется в самоотречении, а это портит жизнь. Мы наказаны за то, что от многого отказываемся. Каждое побуждение, которое мы пытаемся подавить, остается в нашем сознании, отравляя его. Если тело единожды согрешит, грех этот уйдет, ибо само действие есть форма очищения. Потом ничего не останется, кроме воспоминания об удовольствии или роскоши сожаления. Единственный способ избавиться от искушения – это ему поддаться. Начни с ним бороться, и твоя душа зачахнет от стремления к вещам, которые попали у нее под запрет, от желаний, которые ее же чудовищные законы сделали чудовищными и незаконными. Говорят, что величайшие события в мире происходят в головах. Но также в головах, и только в головах, осуществляются величайшие грешные деяния. Да вы и сами, мистер Грей, в юности, что подобна алой розе, и в отрочестве, что подобно розе белой, наверняка испытывали страсти, которые вас пугали, имели мысли, которые наполняли вас ужасом, мечты и сновидения, при воспоминании о которых на ваших щеках выступал румянец стыда…

– Перестаньте! – прервал его Дориан Грей. – Перестаньте! Вы смущаете меня. Я не знаю, что сказать. На ваши слова есть какой-то ответ, но я не могу его найти. Лучше ничего не говорите. Позвольте мне подумать. Или, вернее, позвольте мне попробовать не думать.

Почти десять минут он стоял неподвижно, с приоткрытым ртом и странно горящими глазами. Смутно он понимал, что испытывает какое-то неведомое ранее воздействие. Однако ему казалось, что оно идет изнутри его души. Те слова, которые он услышал от друга Бэзила, – слова, несомненно, сказанные мимоходом и содержащие намеренный парадокс, – затронули некую тайную струну, никогда раньше не звучавшую, но теперь она трепетала и вибрировала, посылая ему какие-то непонятные импульсы.

Точно так же на него действовала музыка. Она часто бередила ему душу. Но музыка – искусство бессловесное. Это не новый мир, а, скорее, иной хаос, сотворенный в нас. Слова! Всего лишь слова! Но какие они ужасные! Какие ясные, веские и жестокие! От них не уйти. И какая в них изощренная магия! Ему казалось, что они способны придать живую форму бесформенным абстракциям и обладать собственной музыкой, не менее сладкой, чем звуки виолы или лютни. Всего лишь слова! Есть ли на свете что-нибудь столь же реальное?

Да, в ранней юности он и правда не понимал некоторых вещей. Теперь он их понял. Жизнь вдруг вспыхнула яркими, как огонь, красками. Ему казалось, что он так и шел по жизни, окутанный пламенем. Почему он до сих пор этого не понимал?

С тонкой улыбкой лорд Генри наблюдал за Дорианом. Он в точности знал тот момент, когда психологически важно промолчать. Испытывая к юноше живейший интерес, он был поражен тем неожиданным впечатлением, которое произвели его слова. Ему вспомнилась одна книга, прочитанная в шестнадцать лет, – книга, открывшая многое, чего он раньше не знал. И он подумал о том, не переживает ли сходный опыт Дориан Грей. Лорд Генри просто пустил стрелу в воздух. Попала ли она в цель? Что за удивительный юноша!

Холлуорд был поглощен работой, нанося краски чудесными, смелыми мазками в свойственной ему манере, отличавшейся подлинными утонченностью и изяществом, которые, по крайней мере в искусстве, происходят исключительно из внутренней силы художника. Он не замечал наступившей тишины.

– Бэзил, я устал стоять, – неожиданно воскликнул Дориан Грей. – Мне надо на воздух, в сад. Здесь очень душно.

– Прости, дорогой друг. Когда я работаю, у меня не получается думать ни о чем другом. Но ты никогда так хорошо не позировал. Ты был совершенно неподвижен. И мне удалось добиться нужного эффекта – полуоткрытый рот, блеск в глазах. Не знаю, что наговорил тебе Гарри, но он, безусловно, вызвал у тебя это потрясающее выражение. Подозреваю, он осыпал тебя комплиментами. Но ты не верь ни единому его слову.

– Вот уж комплиментами он меня точно не осыпал. Может, по этой причине я и не верю тому, что он говорил.

– Вы ведь сами знаете, что верите, – сказал лорд Генри, обратив на юношу свой мечтательно-томный взгляд. – Я выйду в сад вместе с вами. В мастерской невыносимо жарко, Бэзил. Давайте выпьем что-нибудь со льдом и, пожалуй, с клубникой.

– Конечно, Гарри. Позвони, и, как только придет Паркер, я велю принести все, что ты хочешь. Мне необходимо доработать фон, так что я присоединюсь к вам позже. Долго не задерживай Дориана, сегодня мне работается как никогда. Это будет шедевр. Да он и сейчас уже шедевр.

Лорд Генри вышел в сад, где нашел Дориана Грея, который зарылся лицом в огромные прохладные гроздья сирени и лихорадочно впитывал их аромат, точно вино. Лорд Генри подошел ближе и положил руку на плечо юноши.

– Вы правильно делаете, – тихо произнес он. – Ничто так не излечивает душу, как чувства. Но и ничто не излечивает так чувства, как душа.

Дориан Грей, вздрогнув, отпрянул. Он был без шляпы, и листья растрепали его непослушные кудри, спутав золотистые нити. В его глазах появился испуг, какой бывает у человека, когда его неожиданно разбудили. Изящно вырезанные ноздри затрепетали: какое-то скрытое волнение, коснувшись алых губ, заставило их вздрогнуть.

– Да, – продолжал лорд Генри, – это один из величайших секретов жизни: врачевать душу чувствами, а чувства – душою. Вы удивительное создание. Вы знаете больше, чем думаете, но и меньше, чем хотели бы знать.

Дориан Грей нахмурился и отвернулся. Он невольно испытывал симпатию к стоявшему перед ним высокому и элегантному молодому человеку. Романтическое смуглое лицо с усталым выражением вызывало у него неподдельный интерес. Было что-то поистине завораживающее в этом низком ленивом голосе. Даже холодные, белые и нежные, как цветы, руки обладали для него странной притягательностью. Они двигались во время разговора подобно музыке и, казалось, изъяснялись на своем языке. Однако Дориан Грей боялся этого человека, хотя в то же время стыдился своего страха. Почему судьбе было угодно, чтобы именно этот незнакомец открыл Дориану его собственное «я»? С Бэзилом Холлуордом они приятельствуют уже несколько месяцев, но их дружба ничуть не изменила Дориана Грея. И вдруг перед ним появился человек, кажется раскрывший ему тайну жизни. Но чего же здесь бояться? Он не школьник и не девушка. Его страх просто нелеп.

– Давайте сядем в тени, – предложил лорд Генри. – Паркер принес напитки, а если вы еще немного постоите под этим жарким солнцем, оно вас совершенно испортит, и Бэзил не станет вас писать. Вам ни в коем случае нельзя загорать. Вам загар не пойдет.

– Разве это так важно? – рассмеялся Дориан Грей, усевшись на скамью в конце сада.

– Для вас нет ничего важнее, мистер Грей.

– Почему?

– Потому что в вас есть столь восхитительное очарование юности, а юность – это то немногое, что стоит ценить.

– Мне так не кажется, лорд Генри.

– Сейчас нет, но когда-нибудь, когда вы состаритесь, высохнете и подурнеете, когда мысли избороздят морщинами ваше чело, а бурные порывы страстей оставят отпечаток на губах, вы это почувствуете, остро почувствуете. Сейчас, куда бы вы ни пошли, вы пленяете всех вокруг. Но будет ли так всегда?.. У вас на редкость прекрасное лицо, мистер Грей. Не хмурьтесь. Так и есть. А Красота – разновидность Гения. На самом деле она даже выше, чем Гений, ей не нужны объяснения. Она принадлежит великим явлениям окружающего мира, таким как солнечный свет, или весна, или отражение в темных водах той серебряной раковины, что зовется луною. Красота несомненна. У нее есть божественное право повелевать. Тех, кто ею обладает, она превращает в принцев. Улыбаетесь? Ах, когда вы ее потеряете, вам будет не до улыбок… Иногда говорят, что Красота – вещь поверхностная. Вполне возможно. Но, по крайней мере, она не так поверхностна, как мысль. Для меня Красота есть чудо из чудес. Только люди недалекие не судят по внешности. Истинная тайна мира не скрыта, а видима… Да, мистер Грей, боги были щедры к вам. Но они быстро забирают назад свои подарки. У вас в запасе лишь несколько лет, чтобы прожить их по-настоящему – полноценно и прекрасно. Когда минует молодость, пройдет и ваша красота, и тогда вы вдруг обнаружите, что все ваши победы остались в прошлом, или же вам придется довольствоваться теми скудными победами, которые в воспоминаниях покажутся вам еще более горькими, чем поражения. Каждый уходящий месяц приближает вас к этому кошмару. Время ревниво, оно объявило войну вашим лилиям и розам. Лицо ваше станет землистым, щеки ввалятся, глаза потускнеют. Вы начнете ужасно страдать… Так пользуйтесь своею молодостью, пока она у вас есть. Не растрачивайте понапрасну золото ваших дней: не слушайте зануд, не пытайтесь исправить безнадежное и не отдавайте свою жизнь на откуп невеждам, простакам и плебеям. Это лишь пустые цели и ложные идеи нашего века. Живите! Живите собственной восхитительной жизнью! Ничего не пропускайте. Постоянно ищите новых ощущений. Ничего не бойтесь… Новый гедонизм – вот что нужно нашему времени. И вы могли бы стать его зримым символом. С такой внешностью вам доступно все. Мир принадлежит вам – пусть ненадолго… Увидев вас, я сразу понял, что вы себя до конца не знаете, как не знаете и того, кем могли бы стать. В вас так многое очаровало меня, что я почувствовал необходимость рассказать вам о вас же самом. Мне подумалось: какая же случится трагедия, если вы пропадете зря! Ибо ваша молодость пролетит быстро… очень быстро. Обычные полевые цветы вянут, но расцветают снова. В июне будущего года этот ракитник будет таким же золотистым, как сейчас. Через месяц багряными звездами зацветет лозинка, и год за годом в зеленой ночи ее листьев будут вспыхивать такие же багряные звезды. Но наша юность к нам не вернется. Пульс радости, бьющийся в нас двадцатилетних, стихает. Дряхлеет тело, умирают чувства. Мы превращаемся в отвратительных марионеток, преследуемых воспоминаниями о страстях, которых мы слишком боялись, и изысканных соблазнах, которым мы не решились поддаться. Молодость! Молодость! Ничто в мире с ней не сравнится!

Дориан Грей слушал его, широко открыв глаза и недоумевая. Ветка сирени выскользнула из его рук и упала на гравий. Прилетела мохнатая пчела и с жужжанием покружила вокруг. Потом села и начала ползать по маленьким цветкам, звездочками украсившим длинную, вытянутую кисть. Он наблюдал за пчелой с тем странным интересом к обыденным вещам, который мы пытаемся в себе пробудить, когда обстоятельства чрезвычайной важности вызывают у нас страх, когда нас охватывает новое чувство, которому не находится объяснения, или когда некая пугающая мысль вдруг осаждает наш разум и требует подчинения. Пчела вскоре улетела. Он увидел, как она забирается в пятнистый раструб вьюнка. Цветок чуть задрожал, а потом легонько закачался из стороны в сторону.

Неожиданно в дверях мастерской появился художник и стал резкими жестами звать их в дом. Они поглядели друг на друга и улыбнулись.

– Я жду! – закричал он. – Ну идите же! Свет сейчас просто идеальный. А напитки возьмите с собой.

Они поднялись и, не торопясь, пошли по дорожке. Мимо пролетели две бело-зеленые бабочки, на грушевом дереве в углу сада запел дрозд.

– Вы ведь рады, что познакомились со мной, мистер Грей, – сказал лорд Генри, глядя на своего спутника.

– Да, сейчас рад. Интересно, буду ли я всегда испытывать такую же радость?

– Всегда! Какое ужасное слово. Меня бросает в дрожь, стоит мне его услышать. Особенно его любят женщины. Они портят всякий любовный роман, пытаясь тянуть его до бесконечности. К тому же само это слово бессмысленно. Единственная разница между капризом и вечной страстью состоит в том, что каприз длится чуть дольше.

Когда они вошли в мастерскую, Дориан Грей дотронулся до руки лорда Генри.

– В таком случае пусть наша дружба будет капризом, – негромко проговорил он, покраснев от собственной смелости, поднялся на помост и встал в привычную позу.

Лорд Генри опустился в большое плетеное кресло и принялся разглядывать юношу. Тишину в мастерской нарушали лишь постукивание и шуршание кисти по холсту. Иногда, правда, Холлуорд отступал на шаг и смотрел на свою работу на расстоянии. В косых солнечных лучах, льющихся через приоткрытую дверь, плясали золотистые пылинки. В воздухе плавал густой аромат роз.

Прошло четверть часа. Холлуорд перестал работать, потом долго смотрел на Дориана Грея и столь же долго на картину, с хмурым видом покусывая кончик одной из своих огромных кистей.

– Портрет закончен! – наконец объявил он, наклонился и длинными буквами цвета киновари в левом углу холста написал свое имя.

Лорд Генри подошел и внимательно посмотрел на портрет. Это, без сомнения, было удивительное произведение искусства. Не менее удивительным было и сходство.

– Мой дорогой друг, я от всего сердца поздравляю тебя, – сказал он. – Это самый лучший портрет современности. Мистер Грей, подойдите и взгляните на себя.

Юноша вздрогнул, словно очнулся от какого-то сна.

– В самом деле закончен? – тихо спросил он, спускаясь с помоста.

– Да, безусловно, – сказал художник. – И ты сегодня очень хорошо позировал! Я тебе за это крайне признателен.

– Благодарить надо меня, – вмешался лорд Генри. – Правда, мистер Грей?

Дориан ничего не ответил, но с безучастным видом прошел мимо картины, а потом повернулся к ней. При взгляде на портрет он тут же отошел немного назад, и его щеки покрылись румянцем удовольствия. Глаза радостно заблестели, словно он увидел себя впервые. Юноша стоял неподвижно, как будто в изумлении, до него смутно доносились какие-то слова Холлуорда, однако смысла их он не понимал. Ощущение собственной красоты обрушилось на него как откровение. Ничего подобного он раньше не испытывал. Комплименты Холлуорда представлялись ему всего лишь присущим дружбе милым преувеличением. Он их слушал, смеялся над ними, а потом забывал. Они не трогали его душу. Но затем появился лорд Генри Уоттон со своим странным панегириком юности и ужасным предостережением о ее быстротечности. Сказанное им задело Дориана за живое, и теперь, когда он стоял и смотрел на отражение своей красоты, его поразило, насколько верно все то, что он услышал. Да, однажды действительно настанет день, когда его лицо будет морщинистым и ссохшимся, глаза потускнеют и обесцветятся, а изящная фигура станет согбенной и уродливой. Алые губы потеряют свой цвет, волосы – свое золото. Жизнь, призванная сформировать душу, обезобразит тело. Он превратится в отвратительного, неловкого урода.

При этой мысли острая боль, как нож, пронзила его, заставив трепетать нежные струны души. Его глаза потемнели, сделались аметистовыми и затуманились слезами. На грудь ему словно легла чья-то ледяная рука.

– Неужели тебе не нравится? – наконец воскликнул Холлуорд, немного уязвленный молчанием юноши и не понимающий, что оно означает.

– Конечно, нравится, – ответил вместо Дориана лорд Генри. – Разве такой портрет может не понравиться? Это одно из величайших произведений современного искусства. Я дам тебе за него, сколько скажешь. Мне просто необходимо его иметь.

– Картина мне не принадлежит, Гарри.

– Кому же тогда?

– Дориану, разумеется, – ответил художник.

– Так вот кому повезло!

– Как печально! – пробормотал Дориан Грей, не отрывая глаз от собственного портрета. – Как печально! Я состарюсь, буду страшным, уродливым. А этот человек на портрете навечно останется молодым. Ему всегда будет столько же лет, сколько мне в сегодняшний июньский день… Вот бы случилось все наоборот! Вот если бы я оставался молодым, а портрет бы старился! Я бы… я бы всё за это отдал! Да-да, отдал бы что угодно! Даже свою душу!

– Ты едва ли согласился бы на такое предложение, Бэзил, – рассмеялся лорд Генри. – Твою работу ждала бы печальная судьба.

– Да, Гарри, я бы очень сильно возражал, – подтвердил Холлуорд.

Дориан Грей обернулся и посмотрел на художника.

– Не сомневаюсь, Бэзил. Ты любишь свое искусство сильнее, чем друзей. Я значу для тебя не больше, чем какая-нибудь позеленевшая бронзовая статуэтка. А может, и того меньше.

Художник в изумлении посмотрел на Дориана. Такие речи были на него совершенно не похожи. Что произошло? Юноша явно разозлен, он покраснел, щеки его пылают.

– Да, – продолжал Дориан, – я значу для тебя меньше, чем твой Гермес из слоновой кости или серебряный фавн. Их-то ты всегда будешь любить. А сколько ты будешь любить меня? Наверное, до моей первой морщинки. Теперь я знаю, что, теряя красивую внешность, как бы кто ни понимал красоту, человек теряет все. Меня этому научила твоя картина. Лорд Уоттон абсолютно прав. Юность – единственное, что стоит ценить. Когда я замечу, что старею, я покончу с собой.

Холлуорд побледнел и схватил его за руку.

– Дориан! Дориан! – воскликнул он. – Не говори так. У меня никогда не было и никогда не будет такого друга, как ты. Ты же не можешь ревновать меня к вещам, правда? Ты, который красивее их всех!

– Я ревную ко всему, чья красота не умирает. Я ревную к портрету, который ты написал. Почему он должен хранить то, что я обречен потерять? Каждое проходящее мгновение забирает что-то у меня и отдает ему. О, если бы все было наоборот! Если бы менялся портрет, а я всегда оставался бы таким, как сейчас! Зачем ты его создал? Придет день, когда он начнет глумиться надо мной – ужасно глумиться!

Глаза юноши наполнились горючими слезами. Он отдернул руку, кинулся на оттоманку и зарылся лицом в подушки, словно моля о чем-то.

– Это твоих рук дело, Гарри, – с горечью произнес художник.

Лорд Генри пожал плечами:

– Перед тобой настоящий Дориан Грей – вот и всё.

– Неправда.

– А если неправда, тогда при чем здесь я?

– Тебе следовало уйти, когда я попросил, – проворчал художник.

– Я остался, когда ты попросил, – был ему ответ.

– Гарри, я не могу спорить сразу с двумя своими лучшими друзьями, но вы оба заставили меня возненавидеть самую прекрасную работу из всех, что я создал. И я ее уничтожу. Что она такое? Всего лишь холст и краски! Я не дам ей встать у нас на пути и испортить три жизни.

Дориан Грей поднял с подушки свою златокудрую голову и, бледный, с заплаканными глазами, посмотрел на Холлуорда, который направился к дощатому рабочему столу, стоявшему у высокого занавешенного окна. Что он там делает? Пальцы художника что-то ищут среди выброшенных пустых тюбиков и сухих кистей. Да, ему нужен длинный мастихин с лопаткой из гибкой стали. Вот мастихин уже найден. Художник собирается распороть холст.

Едва сдерживая рыдания, юноша спрыгнул с оттоманки, бросился к Холлуорду и, вырвав у него из рук мастихин, швырнул его в другой конец мастерской.

– Нет, Бэзил, нет! – закричал он. – Это будет убийство.

– Я рад, что ты наконец оценил мою работу, Дориан, – холодно сказал художник, придя в себя от неожиданности. – Я уж думал, этого никогда не случится.

– Оценил? Да я влюбился в нее, Бэзил. Она часть меня самого. Я чувствую.

– В таком случае, как только краски высохнут, тебя покроют лаком, вставят в раму и отправят к тебе домой. И тогда ты сможешь делать с собой что пожелаешь.

Холлуорд пересек мастерскую и позвонил, чтобы подавали чай.

– Ты, конечно, выпьешь чаю, Дориан? А ты, Гарри? Или тебя не прельщают простые радости?

– Я обожаю простые радости, – ответил лорд Генри. – Они последнее прибежище сложных натур. Но я не терплю сцен. Разве только в театре. Какие вы нелепые создания – и тот, и другой! Интересно, кому пришло в голову, что человек – это разумное животное? Самое скоропалительное суждение из всех! Человек бывает очень разный, но только не разумный. И я даже рад, что это так. Хотя мне не хочется, чтобы вы поссорились из-за картины. Будет гораздо лучше, Бэзил, если ты уступишь ее мне. Этому глупому мальчику она, в общем-то, ни к чему, мне же, напротив, нужна.

– Если ты отдашь ее кому-то другому, Бэзил, я тебя никогда не прощу! – воскликнул Дориан Грей. – И я не позволю называть себя «глупым мальчиком».

– Ты прекрасно знаешь, что картина твоя, Дориан. Я подарил ее тебе еще до того, как написал.

– И вы также знаете, что вели себя несколько глупо, мистер Грей, и что обычно не особенно возражаете, когда вам напоминают о вашей молодости.

– Сегодня утром мне следовало гораздо больше возражать вам, лорд Генри.

– Ах, утром! С тех пор вы многое успели пережить.

Раздался стук в дверь, вошел лакей с чайным подносом и поставил его на японский столик. Послышался звон чашек и блюдец и шипение рифленого григорианского чайника с кипятком. Мальчик-слуга принес два круглых китайских блюда. Дориан Грей подошел к столику и стал разливать чай. Двое приятелей лениво приблизились к нему и принялись разглядывать, что лежит под крышками.

– Давайте пойдем вечером в театр, – предложил лорд Генри. – Наверняка где-нибудь что-нибудь идет. Я обещал быть к ужину в «Уайте»[8], но меня там ждет всего лишь один старый друг, так что я могу телеграфировать ему, что заболел или что лишен возможности прийти в связи с последующей встречей. Пожалуй, это будет самое подходящее объяснение, поскольку поразит его своей откровенностью.

– Терпеть не могу носить фрак, – пробормотал Холлуорд. – А когда его все же наденешь, он так мерзко выглядит.

– Да, – задумчиво отозвался лорд Генри. – Наряды девятнадцатого века отвратительны. Они такие мрачные и гнетущие! Один лишь грех остается поистине ярким явлением современной жизни.

– Право же, Генри, ты не должен говорить подобные вещи при Дориане.

– При каком Дориане? При том, который разливает нам чай, или при том, что на портрете?

– Перед обоими.

– Я бы пошел с вами в театр, лорд Генри, – сказал юноша.

– В таком случае пойдем. Ты составишь нам компанию, Бэзил?

– Скорее всего, у меня не получится. Пожалуй, нет. Много работы.

– Тогда мы с вами пойдем вдвоем, мистер Грей.

– Буду ужасно рад.

Художник закусил губу и с чашкой в руке приблизился к картине.

– Я останусь с настоящим Дорианом, – грустно сказал он.

– Так, значит, это настоящий Дориан? – воскликнул оригинал, с которого был писан портрет, и неспешно подошел к художнику. – Неужели я и впрямь такой?

– Да, именно такой.

– Как это чудно, Бэзил!

– По крайней мере, внешне ты на него похож. А он не изменится, – вздохнул Холлуорд. – Это кое-что да значит.

– Отчего люди так превозносят верность? – воскликнул лорд Генри. – Даже в любви это лишь вопрос физиологии. Верность не имеет никакого отношения к проявлению нашей воли. Молодые люди хотят быть верными, но у них не получается. Старики хотят изменять, но не могут. О чем еще говорить?

– Не ходи сегодня в театр, Дориан, – попросил Холлуорд. – Останься и поужинай со мной.

– Не могу, Бэзил.

– Почему?

– Потому что я обещал лорду Генри, что пойду с ним.

– Если ты сдержишь обещание, он не станет думать о тебе лучше. Сам он свои обещания никогда не выполняет. Прошу тебя, не ходи.

Дориан Грей рассмеялся и покачал головой.

– Умоляю тебя.

Юноша в сомнении посмотрел на лорда Генри, который наблюдал за ними, сидя у чайного столика с довольной улыбкой.

– Но я должен пойти, – ответил Дориан.

– Что ж, хорошо, – сказал Холлуорд, подойдя к столику и поставив на поднос чашку. – Уже довольно поздно, а так как тебе надо переодеться, не стоит терять время. До свидания, Гарри. До свидания, Дориан. Приходи поскорее. Хоть завтра.

– Непременно.

– Ты не забудешь?

– Разумеется, нет, – воскликнул Дориан.

– И вот что… Гарри!

– Да, Бэзил?

– Ты помнишь, о чем я тебя попросил сегодня утром в саду?

– Нет, забыл.

– Я доверяю тебе.

– Хотел бы я доверять сам себе! – смеясь, ответил лорд Генри. – Пойдемте, мистер Грей, мой экипаж ждет. Я могу подвезти вас. До свидания, Бэзил. Денек выдался весьма интересный.

Когда за ними закрылась дверь, художник бросился на оттоманку, и лицо его исказилось от боли.

На следующий день в половине первого лорд Генри Уоттон, не торопясь, шел по Керзон-стрит в направлении Олбани, чтобы навестить своего дядюшку, лорда Фермора, добродушного, хоть и немного грубоватого старого холостяка, которого более широкое общество считало эгоистичным, поскольку никакой пользы от него не получало, и который слыл щедрым в светском кругу, ибо кормил тех, кто его развлекал. Его отец служил нашим послом в Мадриде, когда Изабелла[9] была еще совсем юной, а о Приме[10] никто не слышал. Но поскольку ему не предложили возглавить посольство в Париже, он, не стерпев обиду, оставил дипломатическую службу, ибо полагал, что полностью соответствует должности посла благодаря своему происхождению, склонности к безделью, прекрасному английскому языку посылаемых на родину депеш и неумеренной тяге к удовольствиям. Сын, исполнявший обязанности отцовского секретаря, подал прошение об отставке вместе со своим начальником, что некоторые сочли тогда глупостью, и, унаследовав титул несколько месяцев спустя, посвятил себя серьезному изучению великого искусства аристократии – пребывания в полнейшей праздности. У него было два больших городских дома, но он предпочитал жить в меблированных комнатах, поскольку с ними меньше возни. Ел он в основном в клубе. Некоторое внимание уделял управлению своими шахтами в центральных графствах Англии, находя оправдание этому «индустриальному» пороку в том, что добыча угля позволяет джентльмену со всей благопристойностью жечь в собственном камине дрова. В политике он был тори, но только не в те годы, когда тори находились у власти. В этом случае он без всякого снисхождения клеймил их как свору радикалов. Для своего камердинера он был кумиром, однако тот спуску ему не давал, а для большинства родных, которым сам лорд не давал спуску, – сущим кошмаром. Такого человека могла породить только Англия. Впрочем, он не уставал повторять, что страна катится ко всем чертям. Его принципы отличались старомодностью, при этом немало можно сказать в защиту его предрассудков.

Когда лорд Генри вошел в комнату, его дядюшка сидел в грубой охотничьей куртке, курил манильскую сигару и с ворчанием читал «Таймс».

– Итак, Гарри, – сказал старый джентльмен, – что привело тебя в такую рань? Я думал, вы, денди, не встаете раньше двух и не появляетесь на людях раньше пяти.

– Исключительно семейные чувства, уверяю вас, дядя Джордж. Мне от вас кое-что понадобилось.

– Деньги, не иначе, – сказал лорд Фермор с кислой миной. – Что ж, садись и расскажи, в чем дело. Современные молодые люди считают, что деньги – это всё.

– Да, – негромко проговорил лорд Генри, поправляя цветок в петлице, – а состарившись, они знают это наверняка. Но я пришел не за деньгами. Деньги нужны лишь тем, кто платит по счетам, дядюшка, а я никогда не плачу. Капитал младшего сына – это кредит, на него можно прекрасно жить. Кроме того, я имею дело только с поставщиками Дартмура, поэтому мне они не досаждают. Я хочу получить от вас информацию. Разумеется, не полезную, а бесполезную.

– Я могу рассказать тебе все, что написано в Синей книге[11], Гарри, хотя в наше время там пишут полнейшую чепуху. Когда я состоял на дипломатической службе, дела шли намного лучше. Говорят, теперь туда назначают по результатам экзамена. Так чего ж еще ждать? Экзамен, сэр, – это одна сплошная болтовня. Если человек джентльмен, он и так знает достаточно, а если нет, то все его знания идут во вред.

– Мистера Дориана Грея нет в Синей книге, дядя Джордж, – лениво протянул лорд Генри.

– Мистера Дориана Грея? Кто он такой? – спросил лорд Фермор, сдвинув седые косматые брови.

– Вот это я и пришел узнать, дядя Джордж. Вернее, я знаю, кто он такой. Он последний внук лорда Келсо. Его мать происходила из семьи Девероу, леди Маргарет Девероу. Расскажите мне о его матери. Какая она была? За кого вышла замуж? В свое время вы знали почти всех, а следовательно, наверняка с ней встречались. Меня сейчас очень интересует мистер Грей. Мы только что познакомились.

– Внук Келсо! – воскликнул старый джентльмен. – Внук Келсо!.. Как же, как же!.. Я хорошо знал его мать. Кажется, даже присутствовал на ее крестинах. Маргарет Девероу была поразительно красивой девушкой. Все мужчины с ума сошли, сэр, когда она сбежала с тем пареньком без гроша за душой, без положения в обществе, каким-то младшим офицером вроде бы из пехотного полка. Такое не забудешь! Я все помню, точно это было вчера. Беднягу убили на дуэли в Спа всего через несколько месяцев после свадьбы. Препоганая история. Говорили, что Келсо нанял какого-то гнусного авантюриста, проходимца-бельгийца, чтобы тот прилюдно оскорбил его зятя. Заплатил ему, сэр, хорошо заплатил. И этот бельгиец насадил паренька на шпагу, как голубя на вертел. Дело замяли, но, ей-богу, потом в клубе Келсо долго ел свой бифштекс в одиночестве. Дочь он вернул домой. Мне рассказывали, что с тех пор она больше никогда с ним не разговаривала. Да, дрянное это было дело. Девушка тоже умерла. Через год. Выходит, остался сын, да? Об этом я позабыл. Каков же он теперь? Если пошел в мать, то должен быть прехорошенький.

– Он очень красив, – ответил лорд Генри.

– Надеюсь, парень попадет в надежные руки, – продолжал старик. – У него должно быть приличное наследство, если Келсо повел себя с ним по совести. У его матери тоже было большое состояние. Ей от деда досталось поместье Сэлби. Дед ненавидел Келсо, считал его скрягой. И правильно делал. Однажды в мою бытность в Мадриде туда приехал Келсо. И я из-за него, ей-богу, горел со стыда. Королева не раз спрашивала меня, кто этот английский аристократ, который вечно торгуется с извозчиком. Да уж, подняли они его там на смех. Я месяц не осмеливался показаться при дворе. Надеюсь, он отнесся к внуку лучше, чем к кучерам.

– Не знаю, – ответил лорд Генри. – Думаю, мальчик будет при деньгах. Пока он несовершеннолетний. Владеет Сэлби. Это я знаю от него. Так что же… его мать действительно была очень красивой?

– Маргарет Девероу была одним из прекраснейших созданий, каких мне довелось видеть в жизни, Гарри. Как ее угораздило так поступить, ума не приложу. Она могла выйти за кого угодно. Карлингтон сходил по ней с ума. Впрочем, она была натурой романтической. У них в семье все женщины такие. Мужчины никуда не годились, но женщины были потрясающие. Карлингтон умолял ее на коленях. Сам мне рассказывал. Но она только смеялась. А в Карлингтона тогда были влюблены все девушки Лондона. Кстати, Гарри, по поводу бестолковых браков. Что за вздор рассказывает твой отец, будто Дартмур собрался жениться на американке? Выходит, английские девушки для него недостаточно хороши?

– Нынче в моде жениться на американках, дядя Джордж.

– Я ставлю на англичанок, даже если против них весь мир, Гарри! – заявил лорд Фермор, стукнув кулаком по столу.

– Но на американок ставки выше.

– Говорят, они долго не выдерживают, – проворчал дядюшка.

– Они плохо переносят длительную помолвку, но хороши в скачках с препятствиями. Преодолевают на лету. Не думаю, что у Дартмура есть шанс спастись.

– Из какой она семьи? – пробурчал старый джентльмен. – Да и вообще, семья-то имеется?

Лорд Генри покачал головой.

– Американки так же ловко умеют скрывать свою семью, как англичанки – свое прошлое, – ответил он, поднимаясь, чтобы уйти.

– Заготовители свинины, наверное?

– Надеюсь, что так, дядя Джордж, ради бедолаги Дартмура. Говорят, что в Америке заготовка свинины – самое прибыльное дело после политики.

– Девица хорошенькая?

– Ведет себя, как будто она красавица, что присуще большинству американок. В этом секрет их очарования.

– И чего этим американкам дома не сидится? Они нас без конца уверяют, что их страна – рай для женщин.

– Так и есть. И как раз по этой причине они, как Ева, ужасно хотят вырваться оттуда, – сказал лорд Генри. – До свидания, дядя Джордж. Опоздаю к обеду, если еще задержусь. Спасибо, что дали мне сведения, о которых я просил. Мне всегда хочется знать все о своих новых знакомых и не хочется ничего знать о старых.

– Где ты обедаешь, Гарри?

– У тетушки Агаты. Я попросил ее пригласить нас с мистером Греем. Он ее последний протеже.

– Хм! Скажи своей тете Агате, Гарри, чтобы больше не беспокоила меня своими призывами к благотворительности. Надоело. Эта милая женщина, похоже, решила, что мне больше нечего делать, кроме как выписывать чеки на ее глупейшие фантазии.

– Хорошо, дядя Джордж, передам, только едва ли это приведет к результату. Филантропы абсолютно лишены человеколюбия. Это их отличительная черта.

Старый джентльмен проворчал что-то одобрительное и позвонил слуге. Лорд Генри вышел и, пройдя через невысокую аркаду, оказался на Берлингтон-стрит. Оттуда он направился к Беркли-скверу.

Так вот, значит, какова история семьи Дориана Грея. Хоть и рассказанная в общих чертах, она взволновала лорда Генри ореолом неожиданной, почти современной романтичности. Ради безумной страсти молодая женщина решилась на все. Но нескольким восхитительным неделям счастья был положен конец подлым и гнусным преступлением. Потом несколько месяцев молчаливой агонии и рожденный в муках ребенок. Мать уходит в чертоги смерти, мальчик остается один на милость бессердечного деда-тирана. Да, интересное происхождение. Оно делает образ юноши еще рельефнее, еще совершеннее. За любой изысканной вещью непременно таится что-то трагическое. Миры должны претерпеть родовые муки, дабы расцвел даже самый маленький цветок… А как очарователен был этот мальчик за ужином в клубе накануне, когда сидел напротив лорда Генри с удивленными глазами и полуоткрытым ртом, словно испугавшись доступности наслаждения, и отсвет от красных абажуров делал румянец на его чудесном, пробуждающемся к жизни лице еще ярче! Разговаривать с ним было все равно что играть на нежнейшей скрипке. Он отвечал на каждое касание, каждое дрожание смычка… Было что-то захватывающее в таком влиянии. Оно ни с чем не может сравниться. Посылать в некую прекрасную оболочку частицу своей души и позволять ей какое-то мгновение пребывать там; слышать, как к тебе возвращаются твои собственные мысли, окрашенные музыкой страсти и молодости; передавать другому свой темперамент тончайшими флюидами, подобными аромату редких духов, – все это вызывало у лорда Генри истинную радость, возможно, самую большую радость, которую сохранил для нас наш век – век столь ограниченный и пошлый, столь грубый в своих удовольствиях и убийственно примитивный в своих устремлениях… Мальчик, встреченный им по прихоти судьбы в мастерской Бэзила, – какой это замечательный тип! Или же из него, по крайней мере, можно вылепить замечательный тип. В нем есть изящество, белоснежная чистота юности и та красота, которая до сих пор живет в мраморе греческих скульптур. Из него можно вылепить что угодно – титана или игрушку. Жаль, что такой красоте суждено увянуть!.. А Бэзил? До чего же он интересен с психологической точки зрения! Новая манера в искусстве, свежий взгляд на жизнь, странно подсказанные одним лишь присутствием человека, ни о чем не подозревающего. Молчаливый дух, обитавший в сумрачном лесу, вдруг вышел, невидимый, в открытое поле и, не боясь, словно дриада, явил себя миру, ибо в душе художника, искавшей его, возникло то единственное чудесное видение, где раскрываются удивительные вещи, и сами формы и образы вещей стали, если угодно, определеннее и обрели некую символическую ценность, как будто оказались прообразами иной, более совершенной формы, смутные очертания которой они превратили в реальность. Как все это удивительно! Он вспомнил, что о чем-то подобном уже говорилось в истории. Не был ли Платон, этот художник мысли, первым, кто описал сходную картину? Не Буонарроти[12] ли воплотил ее в венке сонетов, словно высеченных из разноцветного мрамора? Но в нашем веке такое кажется странным… Да, он попытается стать для Дориана Грея тем, кем, сам того не осознавая, стал юноша для художника, создавшего его потрясающий портрет. Он будет пытаться влиять на него – в чем отчасти уже преуспел. Он сделает его удивительную душу своею собственностью. Чем-то притягивал его этот мальчик, дитя Любви и Смерти.

Вдруг лорд Генри остановился и взглянул на стоявший рядом дом. Оказалось, он прошел мимо дома тетушки и потому, улыбнувшись, повернул назад. Когда он вошел в мрачноватый холл, дворецкий сообщил, что все уже приступили к обеду. Отдав лакею шляпу и трость, лорд Генри направился в столовую.

– Как всегда, опаздываешь, Гарри, – попеняла ему тетушка, покачав головой.

Он на ходу придумал подходящее объяснение и, усевшись на свободное место рядом с нею, огляделся, чтобы рассмотреть присутствующих. Дориан, чуть покраснев от радости, застенчиво кивнул ему с другого конца стола. Напротив лорда Генри сидела герцогиня Харли, дама на редкость приятного, добродушного нрава, пользовавшаяся любовью всех своих знакомых. Ее внушительные архитектурные пропорции современные историки назвали бы тучностью, если бы речь не шла о герцогине. По правую руку от нее расположился сэр Томас Бердон, член парламента и радикал, который в общественной жизни всецело поддерживал лидера своей партии, однако в частной жизни предпочитал поддерживать искусство лучших поваров, следуя известному мудрому правилу: идейно быть заодно с либералами, но обедать с консерваторами. Место по левую руку от герцогини занимал мистер Эрскин из Тредли, старый джентльмен большого обаяния и образованности, который, однако, приобрел дурную привычку молчать, поскольку, как однажды он объяснил леди Агате, до тридцати лет успел высказать все, что имел поведать миру. Соседкой самого лорда Генри была миссис Ванделер, одна из давнишних подруг тетушки, женщина поистине святая, но одетая так неаккуратно и безвкусно, что напоминала сборник церковных гимнов с обтрепанным корешком. К счастью, по другую сторону от нее сидел лорд Фодель, чрезвычайно эрудированная посредственность средних лет, с лысиной, которая своей сияющей пустотой напоминала отчет министерства в палате общин. С ним миссис Ванделер беседовала абсолютно искренне, что, как лорд Генри однажды заметил, было непростительной ошибкой – ее допускают все поистине добродетельные люди и никогда не могут от нее полностью избавиться.

– Мы говорим о бедняжке Дартмуре, лорд Генри, – громко сказала герцогиня, приветливо кивнув ему через стол. – Вы думаете, он и вправду женится на этой поразительной молодой женщине?

– Полагаю, она решила сделать ему предложение, герцогиня.

– Какой ужас! – воскликнула леди Агата. – Право же, кто-то должен вмешаться!

– Мне сообщили из самых верных источников, что ее отец держит в Америке галантерейный магазин, – с презрительным видом бросил сэр Томас Бердон.

– Мой дядюшка выдвинул предположение о предприятии по заготовке свинины, сэр Томас.

– Галантерея! Что такое американская галантерея? – воскликнула герцогиня, с удивлением воздев к небу свои большие руки.

– Это американские романы, – ответил лорд Генри и положил себе кусочек куропатки.

Герцогиня не совсем его поняла.

– Не обращайте внимания, дорогая, – прошептала ей леди Агата. – Он никогда не говорит, что думает.

– Когда была открыта Америка… – вступил в разговор радикальный член парламента и принялся нудно перечислять факты, связанные с этим событием.

Как все люди, желающие исчерпывающе изложить суть дела, он исчерпал терпение своих слушателей. Вздохнув, герцогиня решила, что пора воспользоваться своей привилегией и прервать его речь.

– Хорошо бы эту Америку вообще не открывали! – воскликнула она. – У наших девушек не осталось никаких шансов. Это нечестно!

– Возможно, ее толком до сих пор еще не открыли, – предположил мистер Эрскин. – Я бы сказал, что ее всего лишь обнаружили.

– Но мне встречалось несколько туземных особей, – рассеянно ответила герцогиня, – и должна признать, некоторые из них были весьма хорошенькие. Одеваются превосходно. Свои туалеты заказывают в Париже. Я и сама была бы не прочь.

– Говорят, когда добродетельный американец умирает, он попадает в Париж, – хихикнул сэр Томас, имевший в запасе немало поношенных нарядов из гардероба Юмора.

– Неужели? А куда же после смерти попадают американские грешники?

– В Америку, – пробормотал лорд Генри.

Сэр Томас нахмурился.

– Боюсь, ваш племянник настроен против этой великой страны, – обратился он к леди Агате. – Я изъездил ее вдоль и поперек в вагонах, предоставленных мне управляющими компаний. В таких вопросах они весьма любезны. Уверяю вас, посещение Америки способствует образованию.

– Так ли уж важно увидеть Чикаго, чтобы стать образованным? – грустно поинтересовался мистер Эрскин. – Меня такое путешествие не особенно привлекает.

Сэр Томас махнул рукой:

– У мистера Эрскина целый мир на книжных полках. Мы же, люди практичные, предпочитаем смотреть, а не читать. Американцы – очень интересный народ. Они крайне разумны. По-моему, это их отличительная черта. Да-да, мистер Эрскин, это весьма разумный народ. Уверяю вас, они люди серьезные.

– Как ужасно! – воскликнул лорд Генри. – Я еще могу смириться с грубой силой, но грубое здравомыслие абсолютно невыносимо. Есть что-то нечестное в его применении. Это удар ниже интеллекта.

– Не понимаю вас, – сказал сэр Томас, покраснев как рак.

– А я понимаю, – с улыбкой отозвался мистер Эрскин.

– Парадоксы по-своему хороши, – вставил свое слово баронет.

– Разве это парадокс? – спросил мистер Эрскин. – Я бы не сказал. Хотя, возможно, вы правы. Что ж, парадокс прокладывает путь к истине. Чтобы исследовать Реальность, надо посмотреть, как она умеет ходить по канату. Лишь когда Правда становится акробатом, мы получаем возможность о ней судить.

– Боже мой! – воскликнула леди Агата. – Как вы, мужчины, привыкли спорить! Признаюсь, я никогда не могу понять, о чем вы толкуете. Кстати, Гарри, я очень на тебя сердита. Почему ты пытаешься отговорить нашего милого Дориана Грея от выступления в Ист-Энде? Уверяю тебя, он внесет бесценный вклад. Все будут рады услышать его исполнение.

– Я хочу, чтобы он играл для меня, – заявил лорд Генри, улыбнувшись, и посмотрел в конец стола, где встретил счастливый ответный взгляд.

– Но люди в Уайтчепеле так несчастны! – не отступала леди Агата.

– Я готов сочувствовать чему угодно, только не страданию, – сказал лорд Генри, пожав плечами. – Страданию я сочувствовать не в силах. Оно слишком уродливо, слишком кошмарно, слишком гнетуще. Есть что-то крайне нездоровое в том, как в наше время сочувствуют боли. Сочувствовать надо ярким цветам, красоте, радости жизни. Чем меньше мы говорим о жизненных язвах, тем лучше.

– И все же Ист-Энд представляет собою очень серьезную проблему, – заметил сэр Томас, глубокомысленно покачав головой.

– Совершенно верно, – ответил молодой лорд. – Это проблема рабства. А мы пытаемся ее разрешить, устраивая рабам развлечения.

Политик пристально на него посмотрел.

– Тогда какие изменения вы бы предложили? – спросил он.

Лорд Генри рассмеялся.

– Я не имею желания ничего менять в Англии, за исключением погоды, – ответил он. – Мне вполне хватает философских размышлений. Но поскольку девятнадцатый век обанкротился из-за переизбытка сострадания, я, чтобы исправить положение, предложил бы обратиться к науке. Преимущество эмоций состоит в том, что они уводят нас в сторону, преимущество же науки – как раз в отсутствии эмоциональности.

– Но на нас очень большая ответственность, – робко попыталась возразить миссис Ванделер.

– Очень большая, – подхватила леди Агата.

Лорд Генри посмотрел на мистера Эрскина.

– Человечество воспринимает себя слишком серьезно. Это и есть его первородный грех. Если бы пещерный житель умел смеяться, вся история сложилась бы иначе.

– Как приятно от вас это слышать, – проворковала герцогиня. – Я всегда чувствую себя виноватой, бывая у вашей милой тетушки, потому что Ист-Энд меня совершенно не интересует. С сегодняшнего дня я смогу, не краснея, смотреть ей в глаза.

– Румянец всем к лицу, герцогиня, – заметил лорд Генри.

– Только в молодости, – ответила она. – Когда краснеет пожилая дама вроде меня, это очень плохой знак. Ах, лорд Генри, вы бы научили меня, как снова стать молодой.

Лорд Генри на мгновение задумался.

– Вы могли бы вспомнить какую-нибудь страшную ошибку, которую совершили в юности, герцогиня? – спросил он, глядя на нее через стол.

– Боюсь, их было немало, – призналась она.

– Так совершите их снова, – со всей серьезностью произнес он. – Чтобы вновь обрести молодость, нужно всего лишь повторить прежние безрассудства.

– Великолепная теория! – воскликнула герцогиня. – Непременно применю ее на практике.

– И опасная! – сквозь зубы процедил сэр Томас.

Леди Агата покачала головой, но мысль показалась ей забавной. Мистер Эрскин слушал молча.

– Да, – продолжал лорд Генри, – это одна из величайших тайн жизни. В наши дни люди умирают от разъедающего душу здравого смысла. Когда уже слишком поздно, они обнаруживают, что единственное, о чем им не приходится сожалеть, это совершенные ошибки.

Все сидевшие за столом рассмеялись.

Лорд Генри стал играть этой мыслью с присущим ему своенравием: то подбрасывал ее в воздух и менял до неузнаваемости, то давал ей убежать и снова ловил, то заставлял переливаться всеми цветами фантазии, то пускал летать на крыльях парадокса. Восхваление безрассудства в его речи поднялось до уровня философии. Сама философия омолодилась и под безумную музыку наслаждения в залитом вином платье, с венком из плюща на голове, заплясала, словно вакханка, на холмах жизни, насмехаясь над трезвостью медлительного Силена. Факты бежали от нее, как испуганные лесные звери. Ее белые ножки давили на огромный пресс, у которого сидит мудрый Омар[13]. И бурлящий виноградный сок поднимался к этим оголенным ножкам волнами лиловых пузырьков или подбирался красной пеной к краю покатых стенок чана и капал на землю. Это была замечательная импровизация. Лорд Генри чувствовал, что Дориан Грей не спускает с него глаз, и сознание того, что среди слушателей был тот, чью душу он намерен поразить, казалось, добавляло тонкости его остроумию и красок воображению. Лорд Генри был великолепен, фантастичен, безответственен. Он совершенно очаровал своих слушателей, и они, смеясь, шли за ним, повинуясь мелодии его дудочки. Дориан Грей ни разу не отвел от него взгляд и сидел, как завороженный. Улыбка то и дело скользила по его губам, и в потемневших глазах удивление все заметнее сменялось серьезностью.

Наконец в ливрее нынешнего века в столовую вошла Реальность, воплотившись в лакея, который сообщил герцогине, что экипаж подан. В притворном отчаянии она, заломив руки, воскликнула:

– Как досадно, что приходится уходить! Нужно заехать за мужем в клуб и отвезти его на какое-то нелепое собрание в «Уиллисе»[14], где ему назначено председательствовать. Если я опоздаю, он наверняка впадет в ярость, а в этой шляпке мне следует избегать сцен. Она такая воздушная, что любое грубое слово ее просто снесет. Так что, дорогая Агата, я вынуждена вас покинуть. До свидания, лорд Генри! Вы очаровательны и можете развратить кого угодно. Ума не приложу, что сказать о ваших взглядах. Приходите как-нибудь к нам на ужин. Может, во вторник? Вы свободны во вторник?

– Ради вас, герцогиня, я всех отменю, – с поклоном ответил лорд Генри.

– Как мило и как дурно с вашей стороны, – сказала она. – Так, значит, приходите.

И она выплыла из комнаты в сопровождении леди Агаты и других дам.

Когда лорд Генри вновь опустился на свое место, мистер Эрскин обошел вокруг стола и, усевшись рядом, дотронулся до его руки.

– С вашими речами не сравнится ни одна книга, – сказал он. – Не думали заняться писательством?

– Я слишком люблю читать книги, чтобы озадачиться их сочинением, мистер Эрскин. Без сомнения, мне хотелось бы написать роман, который был бы хорош, как персидский ковер. И столь же фантастичен. Но для литературы в Англии не найдется читателей: все читают лишь газеты, учебники и энциклопедии. Если говорить о литературе, то, по сравнению с другими народами, у англичан самое безнадежное чувство прекрасного.

– Боюсь, вы правы, – ответил мистер Эрскин. – У меня у самого когда-то были писательские амбиции, но я давно от них отказался. А теперь, мой дорогой юный друг, если вы позволите вас так называть, разрешите спросить: действительно ли вы верите в то, что говорили за обедом?

– Я уж и забыл, что говорил, – улыбнулся лорд Генри. – Все так плохо?

– Очень плохо. Должен сказать, что, по моему мнению, вы чрезвычайно опасный человек, и, если что-то приключится с нашей доброй герцогиней, мы все сочтем, что в первую очередь за это в ответе вы. Но мне бы хотелось поговорить с вами о жизни. Мое поколение довольно скучное. Когда-нибудь, если вам надоест Лондон, приезжайте в Тредли и изложите мне свою философию наслаждения за рюмочкой прекрасного бургундского, которое у меня, к счастью, еще осталось.

– С огромным удовольствием. О поездке в Тредли можно только мечтать! Там такой прекрасный хозяин и не менее прекрасная библиотека.

– Для полноты картины не хватает лишь вас, – ответил старый джентльмен с церемонным поклоном. – А сейчас я должен попрощаться с вашей замечательной тетушкой. Пора в «Атенеум»[15]. В этот час мы там спим.

– Все члены клуба, мистер Эрскин?

– Все сорок человек в сорока креслах. Готовимся стать Английской литературной академией.

Рассмеявшись, лорд Генри встал.

– Ну а я пойду в парк, – сказал он.

Когда он проходил в дверь, до его руки дотронулся Дориан Грей.

– Позвольте мне пойти с вами, – тихо попросил он.

– Но мне казалось, вы обещали Бэзилу Холлуорду, что заглянете к нему, – ответил лорд Генри.

– Мне больше хотелось бы пойти с вами. Да, я чувствую, что просто должен пойти с вами. Пожалуйста, разрешите. И обещайте, что все время будете со мной беседовать! Никто, кроме вас, не умеет так восхитительно говорить.

– Ах, я сегодня был слишком разговорчив, – сказал лорд Генри с улыбкой. – Сейчас мне хочется только наблюдать жизнь. Если желаете, можете присоединиться, и мы понаблюдаем вместе.

Как-то раз месяц спустя Дориан Грей сидел у лорда Генри в Мейфэре[16], раскинувшись в роскошном кресле небольшой библиотеки. Комната в своем роде была поистине очаровательна: она была обшита высокими дубовыми панелями оливкового оттенка, потолок украшали кремовый фриз и рельефная лепнина, а пол устилал войлочный ковер кирпичного цвета, поверх которого были разбросаны шелковые персидские коврики с длинной бахромой. На миниатюрном полированном столике стояла статуэтка Клодиона[17], а рядом лежал сборник ста новелл Маргариты Валуа[18], некогда переплетенный для нее Кловисом Эвом[19] и усыпанный золотыми маргаритками, эмблемой королевы. На каминной полке красовались объемные фарфоровые вазы синего цвета с пестрыми тюльпанами. Сквозь небольшие оконные витражи лился бледно-оранжевый свет летнего лондонского дня.

Лорд Генри еще не пришел. Он всегда опаздывал из принципа, принцип же состоял в том, что пунктуальность – вор времени. Поэтому юноша был угрюм. Его пальцы вяло листали страницы романа «Манон Леско»[20] с прекрасными иллюстрациями, обнаруженного им в одном из книжных шкафов. Дориана раздражало холодное, монотонное тиканье часов эпохи Людовика Четырнадцатого. И не однажды он подумывал уйти.

Наконец послышались шаги, и дверь отворилась.

– Как ты долго, Гарри! – негромко сказал он.

– Боюсь, это не Гарри, мистер Грей, – ответил ему чей-то пронзительный голос.

Дориан Грей обернулся и встал.

– Простите, я думал…

– Вы думали, что пришел мой муж. Но это всего лишь его жена. Позвольте представиться. Я довольно хорошо знаю вас по фотографиям. У моего мужа их, кажется, семнадцать.

– Неужели семнадцать, леди Генри?

– Ну, может, восемнадцать. И на днях я вас видела вместе с ним в Опере[21].

С этими словами она нервно рассмеялась и посмотрела на него туманным взглядом своих незабудковых глаз. Странная она была женщина. Ее наряды всегда выглядели так, будто их кроили в ярости, а надевали в бурю. Обычно она пребывала в состоянии влюбленности, но, поскольку страсть леди Генри никогда не встречала ответного чувства, у нее все еще сохранялись иллюзии. Ей хотелось выглядеть оригинально, но получалось всего лишь неопрятно. Звали ее Виктория, и она с маниакальным увлечением ходила в церковь.

– Наверное, когда давали «Лоэнгрина»[22], леди Генри?

– Да, моего любимого «Лоэнгрина». Музыку Вагнера я просто обожаю. Она такая громкая, что можно все время разговаривать и никто тебя не подслушает. В этом состоит ее несомненное преимущество, не правда ли, мистер Грей?

И снова отрывистый нервный смех сорвался с тонких губ хозяйки дома, а ее пальцы начали теребить длинный черепаховый нож для разрезания бумаги.

Дориан с улыбкой покачал головой.

– Боюсь, я с вами не соглашусь, леди Генри. Я никогда не разговариваю, когда слушаю музыку. Во всяком случае, если музыка хороша. Если же она плоха, то мы просто обязаны заглушить ее разговором.

– Ну конечно! Это одна из мыслей Гарри, да, мистер Грей? Я всегда слышу мысли мужа из уст его друзей. Только таким образом я и могу их узнать. Однако не подумайте, что я не люблю хорошую музыку. Я ее обожаю, но вместе с тем и боюсь. Она вызывает во мне романтические чувства. Я просто преклоняюсь перед пианистами. Гарри говорит, что иногда даже перед двумя сразу. Не знаю, что в них есть такого. Возможно, это потому, что они иностранцы. Ведь правда же, они все иностранцы? Даже те, кто родились в Англии, через некоторое время превращаются в иностранцев. Вы согласны? Очень разумно с их стороны и так мило по отношению к искусству. Оно становится космополитическим, не так ли? Вы, кажется, никогда не бывали на моих раутах, мистер Грей. Непременно приходите! Орхидеи я себе позволить не могу, но зато не скуплюсь на иностранцев. Они добавляют гостиной живости красок. Но вот и Гарри! Гарри, я пришла к тебе, чтобы о чем-то спросить – уж и не помню, о чем именно, – и встретилась с мистером Греем. Мы так славно поболтали о музыке. Наши мнения полностью совпадают. Или нет, они кардинально расходятся. Но он был совершенно очарователен. И я очень рада, что мы познакомились!

– Я счастлив, любовь моя, просто счастлив, – ответил лорд Генри, вскинув свои изогнутые дугой темные брови и глядя на них обоих с веселым удивлением. – Прости, что опоздал, Дориан. Ходил посмотреть на кусок старой парчи на Уордор-стрит[23] и целый час торговался. В наше время люди всегда знают цену, но никогда не понимают ценности.

– К сожалению, мне пора, – воскликнула леди Генри, прервав неловкое молчание внезапным нелепым смешком. – Я обещала поехать кататься с герцогиней. До свидания, мистер Грей. До свидания, Гарри. Полагаю, ты ужинаешь не дома? Я тоже. Быть может, мы с тобой встретимся у леди Торнбери.

– Вполне вероятно, дорогая, – сказал лорд Генри, закрыв за женой дверь, а она, точно райская птичка, всю ночь мокшая под дождем, выпорхнула из комнаты, оставив за собой легкий аромат плюмерии. После чего лорд Генри закурил папиросу и лениво опустился на диван.

– Никогда не женись на женщине с соломенными волосами, Дориан, – сказал он, затянувшись несколько раз.

– Почему, Гарри?

– Потому что они крайне сентиментальны.

– Но я люблю сентиментальных.

– Вообще никогда не женись, Дориан. Мужчины вступают в брак от скуки, женщины – из любопытства. И те, и другие неизменно разочаровываются.

– Я не уверен, что хочу жениться, Генри. Для этого я слишком влюблен. Это один из твоих афоризмов. Я проверяю его на практике, как и все, что ты говоришь.

– И в кого же? – помолчав, спросил лорд Генри.

– В актрису, – ответил Дориан Грей, покраснев.

Лорд Генри пожал плечами:

– Начало весьма тривиальное.

– Ты бы так не говорил, если бы ее видел, Гарри.

– Так кто же она?

– Ее зовут Сибил Вейн.

– Никогда о такой не слышал.

– Никто не слышал. Но придет день, когда услышат все. Она гениальна.

– Мой дорогой мальчик, женщина не может быть гением. Женщины – декоративный пол. Обыкновенно сказать им нечего, но говорят они с исключительным очарованием. Женщины представляют собою победу материи над сознанием, а мужчины – победу сознания над нравственностью.

– Гарри, ну как ты можешь?

– Мой дорогой Дориан, это правда. Сейчас я как раз исследую женщин, так что кому, как не мне, их знать. Предмет моего изучения не настолько замысловат, как мне думалось поначалу. Я выяснил, что в конечном счете существует два типа женщин – бесцветные и яркие. Бесцветные очень полезны. Если желаешь завоевать репутацию респектабельного человека, достаточно явиться с такой дамой на ужин. Яркие женщины обворожительны, однако совершают одну ошибку. Они красятся, чтобы казаться моложе. Наши бабушки красились, чтобы сделаться блестящими собеседницами. Rouge[24] и esprit[25] шли рука об руку. Теперь все иначе. Если женщина выглядит на десять лет моложе собственной дочери, ей уже больше ничего не нужно. Что до бесед, то в Лондоне есть лишь пять женщин, с которыми стоит поговорить, да и то двух из этих пяти не пустят в приличное общество. Однако ж расскажи мне о своем гении. Как давно вы знакомы?

– Ах, Гарри, твои взгляды приводят меня в ужас!

– Не обращай внимания. Ты давно ее знаешь?

– Недели три.

– И где ты с ней познакомился?

– Я расскажу тебе, Гарри, только не будь таким черствым. В конце концов, этого бы не произошло, не встреть я тебя. Ты внушил мне безудержное желание познать в жизни все. После нашей встречи несколько дней кровь во мне так и бурлила. Сидя ли в парке, прохаживаясь ли по Пикадилли, я смотрел на каждого встречного и, понуждаемый безумным любопытством, пытался представить себе, как живет тот или иной человек. Одни меня завораживали. Другие ужасали. Воздух был наполнен сладостной отравой, и я страстно жаждал новых ощущений… Так вот, однажды вечером, около семи, я твердо решил отправиться на поиски какого-нибудь приключения. Я чувствовал, что наш серый, чудовищный Лондон с великим множеством жителей, с гнусными грешниками и восхитительными грехами, как ты однажды выразился, должен дать мне именно то, что нужно. Я воображал самые разные события, и даже опасность наполняла меня радостью. Я помнил, как ты сказал мне в тот чудесный вечер, когда мы впервые ужинали вместе, что истинный секрет жизни таится в поиске красоты. Не знаю, что именно я ожидал, но пошел я в восточную часть города и вскоре заплутал в лабиринте грязных улиц и черных скверов без единой травинки. Примерно в половине девятого я оказался рядом с нелепым театриком с огромными пылающими газовыми рожками и кричащими афишами. У входа стоял мерзкий еврей в самой удивительной жилетке, какую мне приходилось видеть, и курил зловонную сигару. Сальные пейсы и огромный алмаз, сиявший в центре грязной рубашки, довершали картину. «Не угодно ли билет в ложу, милорд?» – предложил он, заметив меня, и снял шляпу с исключительно подобострастным видом. Было в нем что-то такое, Гарри, что показалось мне забавным. Эдакое чудище! Знаю, ты будешь надо мной смеяться, но я вошел внутрь и отдал целую гинею за ложу. До сих пор не понимаю, почему я так поступил. Однако если бы я прошел мимо… Дорогой Гарри, если бы я прошел мимо, то не встретился бы с величайшей любовью своей жизни. Вижу, ты смеешься. Как это дурно с твоей стороны!

– Я не смеюсь, Дориан. Во всяком случае, не смеюсь над тобой. Но и тебе не следовало говорить о величайшей любви в своей жизни. Тебя всегда будут любить, и ты сам всегда будешь влюблен в любовь. Grande passion[26] – привилегия тех, кому больше нечем заняться. Она случается у самых ленивых классов общества. Не пугайся. Для тебя в запасе у жизни найдутся и другие прелестные вещи. Это всего лишь начало.

– Ты считаешь, что я способен только на мелкие чувства? – разозлившись, воскликнул Дориан.

– Наоборот, на глубокие.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мой милый мальчик, те, кто любят один раз в жизни, как раз и способны лишь на мелкие чувства. Я бы назвал это летаргией привычки или недостатком воображения. Верность в эмоциональной сфере – то же самое, что постоянство в сфере интеллектуальной, иными словами, просто признание поражения. Верность! Пожалуй, на досуге я о ней поразмыслю. В верности есть страсть обладания собственностью. Мы выбросили бы множество вещей, если бы не боязнь, что их кто-нибудь подберет. Но не хочу тебя прерывать. Рассказывай, что было дальше.

– Итак, я оказался в жуткой маленькой ложе у сцены, прямо передо мной маячил аляповатый занавес. Развернувшись, я осмотрел зал. Безвкусное и дешевое помещение с купидонами и рогами изобилия было похоже на третьесортный свадебный торт. Галерка и места за креслами были почти заполнены, а два ряда обшарпанных кресел стояли пустыми. И едва ли кто-то сидел на тех местах, которые у них, по-видимому, назывались бельэтажем. Женщины угощались апельсинами и имбирным пивом, и все кругом грызли орешки.

– Вероятно, таков был театр в период расцвета английской драмы.

– Полагаю, что да. И он подействовал на меня удручающе. Я уже начал спрашивать себя, что же мне теперь делать, но тут заметил афишу. И какую же пьесу играли – как ты думаешь, Гарри?

– Наверное, «Мальчик-идиот, или Тупой, но невинный». Кажется, нашим отцам нравились подобного рода представления. Чем больше живу, тем острее чувствую, что то, что было хорошо для наших отцов, нам уже не годится. В искусстве, как и в политике, les grandpères ont toujours tort[27].

– Эта пьеса нам бы вполне подошла, Гарри. Давали «Ромео и Джульетту». Должен признать, мне было досадно, что придется смотреть Шекспира в столь жалкой дыре. Но в каком-то смысле даже интересно. В любом случае я решил дождаться первого действия. Оркестр играл отвратительно, вторя звукам, извлекаемым молодым иудеем из расстроенного рояля. Я чуть было не сбежал, но наконец занавес поднялся и начался спектакль. Пожилой тучный господин с подведенными жженой пробкой бровями и с хриплым трагическим голосом, своей комплекцией напоминавший пивную бочку, изображал Ромео. Меркуцио был немногим лучше. Его играл клоун, который вставлял в пьесу собственные шуточки и был на дружеской ноге с той частью публики, что занимала места за креслами. Оба они имели гротескный вид, как, впрочем, и декорации, какие обычно украшают деревенский балаган. Но Джульетта! Гарри, представь себе девушку, которой едва ли исполнилось семнадцать, миниатюрное, нежное, как цветок, лицо, греческую головку с заплетенными в косу вьющимися темно-каштановыми волосами, глаза цвета фиалок, в которых живет глубочайшее чувство, и губы, подобные лепесткам роз. Я в жизни не видел никого прекраснее! Ты как-то раз сказал мне, что чрезмерные восторги тебя не трогают, но что красота, одна лишь красота может наполнить твои глаза слезами. Поверь мне, Гарри, я с трудом смотрел на нее из-за слез, затуманивших мой взор. А голос! Я никогда не слышал ничего подобного! Поначалу он звучал очень тихо, и его глубокие, нежные ноты одна за другой вливались в мое сознание. Потом она запела чуть громче, как будто заиграла флейта или далекий гобой. А в сцене в саду в голосе уже трепетал тот восторг, который в предрассветный час наполняет пение соловья. Позднее были моменты, когда в нем вскипала неистовая страсть виоль д’амур[28]. Ты же знаешь, как может потрясти голос. Ваши два голоса – твой и Сибил Вейн – я не забуду никогда. Они слышатся мне, если я закрываю глаза, и каждый говорит что-то свое. Но я не знаю, за которым из них идти. Почему мне не следует ее любить? Гарри, я люблю ее! Она для меня все. Каждый вечер я хожу смотреть на ее игру. То она Розалинда, то Имогена[29]. Я видел, как она умирает во мраке итальянского склепа, как пьет яд из уст возлюбленного. Смотрел, как она бродит по Арденскому лесу, переодевшись хорошеньким мальчиком в чулках-шоссах, дублете[30] и изящной шапочке. Она впадала в безумие, представала перед преступным королем, предлагала ему носить цветок руты и отведать горькие травы. Она была невинной жертвой, и черные руки ревности стискивали ее тонкое, как тростник, горло[31]. Я видел ее в разные эпохи и в разных костюмах. Обычные женщины не дают пищу воображению. Они ограничены своим веком и не подвержены волшебным превращениям. Их мысли известны нам так же хорошо, как их шляпки. Зачем искать таких женщин? Ни в одной из них не скрывается тайны. По утрам они катаются в парке, днем судачат за чашкой чая. У них всегда наготове дежурная улыбка и светские манеры. Они банальны. Иное дело – актриса! Она совершенно не такая! Гарри, почему ты мне никогда не говорил, что только актриса достойна любви?

– Потому что я любил слишком многих актрис, Дориан.

– Ах да, ужасных женщин с крашеными волосами и размалеванными лицами.

– Не надо так уж презирать крашеные волосы и размалеванные лица. Иногда в них находишь своеобразное очарование, – произнес лорд Генри.

– Зря я, наверное, рассказал тебе о Сибил Вейн.

– Ты не смог бы удержаться, Дориан. Ты всю жизнь будешь рассказывать мне о том, что с тобой происходит.

– Да, Гарри, пожалуй, ты прав. Мне не удержаться. Ты на меня странно влияешь. Если бы я когда-нибудь совершил преступление, то пришел бы к тебе и признался. И ты бы меня понял.

– Такие люди, как ты, – своенравные солнечные лучики жизни – не совершают преступлений, Дориан. Но все равно благодарю за комплимент. А теперь расскажи-ка – будь хорошим мальчиком, дай мне спички; спасибо, – каковы твои отношения с Сибил Вейн в реальной жизни.

Дориан вскочил, покраснев, и глаза его загорелись.

– Гарри, Сибил Вейн для меня священна!

– Только на священные вещи и стоит посягать, Дориан, – сказал лорд Генри с оттенком неожиданного пафоса в голосе. – Но тебе нечего волноваться. Полагаю, рано или поздно она будет твоей. Когда человек влюблен, он начинает с того, что обманывает себя, но неизменно заканчивает обманом других. Мир называет это любовным романом. Но, надеюсь, ты с ней, по крайней мере, познакомился?

– Конечно, познакомился. В первый же вечер тот кошмарный старый еврей пришел после спектакля ко мне в ложу, предложил проводить меня за кулисы и представить ей. Я разозлился и сказал, что Джульетта четыреста лет как умерла и что ее тело лежит в мраморном склепе в Вероне. Судя по его недоумевающему виду, он, наверное, решил, что я выпил слишком много шампанского.

– Неудивительно.

– Потом он спросил, не пишу ли я для газет. Я сказал, что не только не пишу ни для каких газет, но и не читаю их. Это его, кажется, ужасно расстроило, и он сообщил мне по секрету, что все театральные критики сговорились ему вредить и что каждый из них продажен.

– Вполне вероятно, в этом он абсолютно прав. Хотя, с другой стороны, если судить по их виду, за большинство из них дадут недорого.

– Похоже, он думает, что ему они все-таки не по средствам, – рассмеялся Дориан. – Но в этот момент в театре стали гасить огни, и мне пришлось уйти. Старик настойчиво угощал меня своими сигарами. Я отказался. На следующий вечер я, конечно, снова явился в театр. Увидев меня, он низко поклонился и бросился уверять, что я щедрый покровитель искусства. Он самый отвратительный невежа, но питает необычайную страсть к Шекспиру. Однажды он с гордым видом сообщил мне, что пять его банкротств произошли исключительно по причине приверженности к творчеству «Барда», как он неизменно его называет. Вероятно, он счел это достойной причиной.

– Так и есть, дорогой Дориан, это весьма достойная причина. Большинство становятся банкротами, слишком много вложив в прозу жизни. Разориться на вкладах в поэзию – большая честь. Но когда ты впервые заговорил с мисс Сибил Вейн?

– В третий вечер. Она играла Розалинду. Мне все же пришлось пойти за кулисы. До этого я бросил ей цветы, и она на меня посмотрела – во всяком случае, мне почудилось, что посмотрела. Старик-еврей продолжал настаивать. Похоже, он решил во что бы то ни стало отвести меня за кулисы, так что пришлось уступить. Тебе не кажется странным, что мне не хотелось с ней знакомиться?

– Нет, не кажется.

– Но, дорогой Генри, почему?

– Скажу когда-нибудь потом. Сейчас я хочу услышать про девушку.

– Про Сибил? О, она такая застенчивая и нежная. В ней есть что-то детское. Когда я высказал свое мнение о ее игре, она широко открыла глаза в столь очаровательном удивлении, что мне показалось, будто она совершенно не осознаёт силы своего таланта. По-моему, мы оба очень нервничали. Старик-еврей, улыбаясь, остановился в дверях ее пыльной грим-уборной и разглагольствовал о нас обоих, а мы стояли и смотрели друг на друга, как дети. Он все время называл меня «милорд», так что мне пришлось объяснить Сибил, что никакой я не лорд. И она очень просто ответила: «Вы больше похожи на принца. Я буду звать вас Прекрасный Принц».

– Честное слово, Дориан, мисс Сибил умеет делать комплименты.

– Ты не понимаешь, Гарри. Для нее я всего лишь персонаж пьесы. Она совсем далека от жизни. Живет с матерью, увядшей и усталой женщиной, которая в первый вечер в каком-то пурпурно-красном капоте играла леди Капулетти. Вид у нее был такой, будто она знавала лучшие времена.

– Этот вид мне знаком. Он нагоняет на меня тоску, – пробормотал лорд Генри, рассматривая свои перстни.

– Еврей хотел поведать мне историю Сибил, но я сказал, что мне совершенно не интересно.

– И правильно сделал. В трагедиях других людей всегда есть что-то бесконечно жалкое.

– Меня волнует лишь сама Сибил. Какое мне дело до ее происхождения. От изящной головки до маленьких ножек она неоспоримо и абсолютно божественна. Каждый вечер я хожу смотреть на ее игру, и с каждым разом она все восхитительней.

– Вот, оказывается, почему ты теперь со мной не ужинаешь. Я догадывался, что у тебя закрутился какой-то любопытный романчик. Выходит, действительно закрутился. Но не совсем такой, как я ожидал.

– Мой дорогой Гарри, мы каждый день вместе обедаем или ужинаем и несколько раз ходили в Оперу, – ответил Дориан, широко открыв от удивления свои голубые глаза.

– Но ты всегда приходишь ужасно поздно.

– Да, но я не могу не посмотреть, как Сибил играет! – воскликнул Дориан. – Хотя бы одно действие! Мне все время ее не хватает. А когда я думаю об удивительной душе, которая скрыта в этом маленьком белоснежном теле, меня наполняет благоговение.

– Но сегодня вечером ты же сможешь со мной поужинать, Дориан?

Дориан покачал головой:

– Сегодня она Имогена. А завтра Джульетта.

– Когда же она Сибил Вейн?

– Никогда.

– Поздравляю!

– Ты просто ужасен! Она вся – средоточие знаменитых героинь мировой классики. Она больше, чем просто человек. Ты смеешься, но, говорю тебе, она гениальна. Я люблю ее и должен добиться ее любви. Ты, который знает все тайны жизни, научи меня, как очаровать Сибил Вейн, как сделать, чтобы она влюбилась в меня. Я хочу, чтобы ко мне ревновал Ромео. Хочу, чтобы мертвые любовники всего мира услышали наш смех и впали в тоску. Хочу, чтобы дыхание нашей страсти вселило сознание в их прах и пробудило их пепел к страданию. Боже мой, Гарри! Я боготворю ее!

Говоря это, Дориан метался по комнате, и на его щеках вспыхивали красные пятна. Он был крайне возбужден.

Лорд Генри наблюдал за ним с чувством скрытого удовольствия. Как непохож был теперь Дориан на того застенчивого, испуганного мальчика, с которым он познакомился в мастерской у Бэзила Холлуорда. Все его существо расцвело, подобно бутону, раскрывшему пламенно-красные лепестки. Душа выбралась из своего тайника, и Желание поспешило ей навстречу.

– И что ты собираешься делать? – наконец спросил лорд Генри.

– Я собираюсь пригласить тебя и Бэзила в театр, чтобы вы посмотрели на ее игру. О результате я нисколько не беспокоюсь. Вы наверняка признаете ее гениальность. Потом надо вырвать ее из лап еврея. У нее с ним контракт на три года – точнее, на два года и восемь месяцев с сегодняшнего дня. Конечно, мне придется что-то ему заплатить. Когда все будет сделано, я устрою ее как подобает, в каком-нибудь театре Вест-Энда. Она сведет с ума весь мир, как свела меня.

– Это невозможно, мой дорогой мальчик!

– Нет, возможно! Она не только владеет искусством, обладая непревзойденным художественным чувством, но и имеет характер. А ты часто говорил мне, что не принципы, а личности с характером движут веком.

– Что ж, когда мы пойдем?

– Постой-ка, сегодня вторник. Давай назначим на завтра. Завтра она играет Джульетту.

– Хорошо. В восемь часов в «Бристоле». Я приведу с собой Бэзила.

– Пожалуйста, Гарри, не в восемь! В половине седьмого. Мы должны там быть до того, как поднимут занавес. Вы должны увидеть ее в первом акте, когда она встречается с Ромео.

– В половине седьмого! Что это за время? Все равно что пить чай с мясной закуской или читать английский роман. Только в семь. Ни один уважающий себя джентльмен не ужинает до семи. Ты собираешься встречаться с Бэзилом до театра? Или мне следует ему написать?

– Милый Бэзил! Я не виделся с ним неделю. Просто чудовищно с моей стороны, ведь он прислал мне мой портрет в совершенно восхитительной раме, которую сам сделал, и, хотя я немного ревную к картине, где я на целый месяц моложе, должен признать, я от нее в восторге. Наверное, будет лучше, если ты ему напишешь. Не хочу встречаться с ним наедине. Он говорит вещи, которые мне неприятно слушать. Дает добрые советы.

Лорд Генри улыбнулся:

– Люди любят давать другим то, что необходимо им самим. Я бы назвал это наивысшей щедростью.

– О, Бэзил – прекрасный человек, но, по-моему, немного филистер. Я это понял, когда познакомился с тобой, Гарри.

– Мой дорогой мальчик, Бэзил вкладывает в свою работу все, что есть в нем прекрасного. В результате для жизни у него не остается ничего, кроме предрассудков, принципов и здравого смысла. Из тех художников, которых мне довелось знать, самыми приятными оказывались те, кто как художники никуда не годились. Хорошие художники просто живут в своих творениях, а следовательно, сами по себе совершенно неинтересны. Великий поэт, по-настоящему великий поэт – самое непоэтическое создание на свете. Зато поэты средней руки абсолютно восхитительны. Чем плачевнее рифмы, тем оригинальнее внешность. Сам факт опубликования сборника второсортных сонетов делает человека совершенно неотразимым. Такой поэт собственной жизнью воплощает поэзию, которую не в силах создать. Но есть и другие. Эти, наоборот, пишут стихи, которые не осмеливаются воплотить в жизнь.

– Так ли это на самом деле, Генри? – сказал Дориан Грей, надушив свой платок из большого флакона с позолоченной пробкой, стоявшего на столе. – Но раз ты говоришь, то, вероятно, так. Однако мне пора. Меня ждет Имогена. Не забудь про завтра. До свидания!

Как только юноша вышел, тяжелые веки лорда Генри опустились, и он задумался. Нет сомнения, что к очень немногим людям он относился с таким же жгучим интересом, как к этому мальчику, и все же столь безумное обожание Дорианом другого человека не вызывало в нем ни капли раздражения или ревности. Ему было даже приятно. Юноша становился еще более интересным предметом изучения. Лорд Генри всегда увлекался методами естественных наук, но обычные объекты исследований казались ему банальными и несущественными. Поэтому, закончив препарировать других, он перешел к препарированию самого себя. Человеческая жизнь – вот что представлялось ему единственным объектом, достойным внимания. Все остальное, по сравнению с ней, не имело никакой ценности. Верно и то, что, наблюдая жизнь, в удивительном котле которой перемешаны страдание и наслаждение, невозможно ни скрыть лицо за прозрачной маской, ни уберечь свой разум от паров серы, затуманивающих воображение чудовищными фантазиями и ужасными мечтами. Там варятся такие хитрые яды, что для определения их свойств нужно сначала испытать их на себе. Некоторыми странными болезнями приходится переболеть, лишь тогда ты понимаешь их природу. Но зато какая тебя ожидает награда! Каким удивительным становится мир! Проследить невероятную и суровую логику страсти и окрашенную чувством жизнь интеллекта – увидеть, где они встречаются, а где расходятся, в какой момент они созвучны, а когда между ними наступает разлад, – не в этом ли величайшая радость! И разве важно, какова цена? За такие ощущения можно отдать что угодно.

Лорд Генри понимал – и от этой мысли его агатовые глаза заблестели от удовольствия, – что именно его слова, мелодичные, произнесенные певучим голосом, обратили душу Дориана к этой белоснежной девушке и заставили склониться перед нею. Юноша был во многом его творением. Он помог ему повзрослеть раньше времени. Это кое-что да значило. Обыкновенно люди ждут, когда жизнь сама откроет им свои секреты, но немногие избранные познаю́т тайны жизни еще до того, как покров с них снят. Иногда такое происходит под воздействием искусства, главным образом литературы, имеющей дело непосредственно со страстями и разумом. Но случается, вместо искусства появляется неординарная личность и исполняет его роль, по сути, сама превращаясь в произведение искусства, ибо жизнь тоже имеет свои изысканные шедевры, как поэзия, скульптура или живопись.

Да, юноша повзрослел раньше времени. Он собирает урожай, когда на дворе еще весна. В нем бьются страсть и жизнелюбие юности, но он уже начинает разбираться в самом себе. Какое удовольствие за ним наблюдать! Это создание с прекрасным лицом и прекрасной душой изумляет. Неважно, как все закончится или, вернее, как всему суждено закончиться. Мальчик подобен одному из великолепных персонажей живой картины или пьесы, чьи радости нас не трогают, но чьи горести бередят в душе чувство прекрасного и чьи раны кажутся нам алыми розами.

Душа и тело, тело и душа – какая в них заключена тайна! Ведь в душе есть животные свойства, а в теле – проблески духовного начала. Чувства могут делаться более утонченными, а разум способен деградировать. Кто скажет, где заканчивается зов плоти или где начинается физическое влечение? Как же примитивны случайные определения дежурных психологов! И вместе с тем как трудно разобраться в мнениях различных психологических школ! Можно ли считать, что душа, сделавшись тенью, обитает в царстве греха? И действительно ли в душе заключено нечто телесное, как полагал Джордано Бруно? Отделение духа от материи есть таинство, но и соединение духа с материей тоже таинство.

Лорд Генри задумался: способны ли мы сделать психологию наукой столь исчерпывающей, что нам раскроется суть самого маленького ростка жизни? Но пока что мы никак не можем понять себя и редко понимаем других. Опыт не имеет этической ценности. Это всего лишь слово, придуманное человеком для обозначения своих ошибок. Моралисты, как правило, рассматривали опыт как средство предостережения, приписывали ему некую этическую способность влиять на формирование характера, превозносили как фактор, который учит, что следует делать и чего следует избегать. Но в опыте нет побуждающей силы. В нем так же мало действующей причины, как и в самом сознании. В действительности он говорит лишь об одном: что наше будущее будет таким же, как наше прошлое, и что грех, однажды совершенный нами с отвращением, мы потом повторим многократно, но с удовольствием.

Лорду Генри было понятно, что экспериментальный метод остается единственным способом, с помощью которого можно осуществить научный анализ страстей, и Дориан Грей, несомненно, подходящий объект, который вроде бы обещает привести к ценным и полезным выводам. Неожиданная безрассудная влюбленность юноши в Сибил Вейн представляла для лорда Генри существенный интерес как психологический феномен. Безусловно, в его любви присутствовало любопытство – любопытство и желание обрести новый опыт. И все же эта страсть была не примитивной, а весьма сложной. Когда исключительно чувственные инстинкты молодости преобразились благодаря работе воображения, составляющие элементы этой страсти превратились в нечто, казавшееся самому юноше не связанным с чувством и потому представлявшее для него чрезвычайную опасность. Именно страсти, о природе которых мы себе лжем, более всего мучат нас. Тогда как самые слабые побуждения – это те, природу которых мы хорошо понимаем. Нередко, когда мы думаем, будто ставим эксперимент над другими, мы в действительности ставим его над собой.

Так размышлял лорд Генри, когда послышался стук в дверь, вошел его камердинер и напомнил, что пора одеваться к ужину. Лорд Генри встал и посмотрел на улицу. Закатное солнце зажгло золотисто-красным светом верхние окна домов напротив. Стекла горели, словно листы раскаленного металла, и небо над ними напоминало своим цветом увядшую розу. Он подумал о молодой и огненно-яркой жизни своего друга и о том, чем ей, возможно, суждено завершиться.

Когда лорд Генри вернулся домой в половине первого ночи, на столе в холле его ждала телеграмма. Он открыл ее и увидел, что послана она Дорианом Греем и тот извещает его о своей помолвке с Сибил Вейн.

– Мама, мамочка, я так счастлива! – шептала девушка, уткнувшись лицом в колени увядшей и усталой женщины, которая сидела спиной к яркому, режущему глаза свету в единственном кресле их обшарпанной гостиной. – Я так счастлива! – повторила она. – Ты тоже должна быть счастлива!

Миссис Вейн поморщилась и положила свои худые, покрытые висмутовыми белилами руки на голову дочери.

– Счастлива! – повторила она. – Я счастлива, Сибил, только когда вижу тебя на сцене. Ты не должна думать ни о чем другом. Мистер Айзекс очень помог нам, и мы должны ему немало денег.

Девушка подняла голову и надула губки.

– Денег, мама? – воскликнула она. – Что значат деньги? Любовь выше денег.

– Мистер Айзекс заплатил нам вперед пятьдесят фунтов, чтобы покрыть долги и купить приличную одежду Джеймсу. Не забывай об этом, Сибил. Пятьдесят фунтов – это очень большая сумма. Мистер Айзекс проявил исключительную заботу.

– Но он не джентльмен, мама, и мне не нравится, как он со мной разговаривает, – сказала девушка. Она поднялась и подошла к окну.

– Не знаю, как бы мы без него справились, – проворчала пожилая женщина.

Сибил Вейн рассмеялась, встряхнув головой.

– Нам он больше не нужен, мама. Теперь нашей жизнью управляет Прекрасный Принц.

Она остановилась. Кровь прилила к ее щекам, румянец, точно роза, оттенил лицо. Частое дыхание раскрыло лепестки ее губ, и они задрожали. Знойный ветер страсти овеял девушку, пошевелив изящными складками платья.

– Я люблю его, – просто сказала она.

– Дитя неразумное! Дитя неразумное! – запричитала, как попугай, мать, и взмахи рук с фальшивыми кольцами на корявых пальцах лишь придали гротеска ее словам.

Девушка снова рассмеялась. В ее голосе слышалась радость запертой в клетке птицы. Глаза подхватили мелодичный смех и засияли ему в унисон, потом они на мгновение закрылись, словно желая спрятать какую-то тайну. Их взгляд, когда они вновь распахнулись, был затуманен мечтой.

Из потертого кресла с девушкой заговорили тонкие губы мудрости. Они призывали к благоразумию и приводили выдержки из книги малодушия, в которой автор имитирует здравомыслие. Девушка не слушала. В оковах своей страсти она ощущала свободу. С нею был ее принц – Прекрасный Принц. Она взывала к памяти, чтобы воскресить его образ. Посылала душу на поиски, и душа возвратилась с находкой. Его поцелуй снова горел на губах девушки. И векам становилось тепло от его дыхания.

Тогда Мудрость решила действовать иначе и заговорила о том, что надобно навести справки и все выяснить. Молодой человек, возможно, богат. В таком случае хорошо бы подвести дело к замужеству. Но волны житейской хитрости разбивались, не достигая ушей девушки. Стрелы коварства не попадали в цель. Она лишь видела, как шевелятся тонкие губы, и улыбалась.

Внезапно ей захотелось говорить. Ее растревожила эта многоречивая бессловесность.

– Мама, мамочка! – вскричала она. – За что он так сильно меня любит? За что я его люблю, мне понятно. Я люблю его, потому что он такой, какой должна быть сама любовь. Но что он видит во мне? Я его не стою. И все-таки – не знаю почему, – хотя я понимаю, что не ровня ему, во мне нет чувства униженности. Я испытываю гордость, огромную гордость. Мама, ты любила отца так же, как я люблю Прекрасного Принца?

Пожилая женщина побледнела под толстым слоем пудры, ее сухие губы искривила судорога боли. Сибил бросилась к ней на шею и поцеловала.

– Прости, мама. Я знаю, тебе тяжело говорить о нашем отце. Но это оттого, что ты его очень любила. Не печалься. Сегодня я так же счастлива, как ты двадцать лет назад. Ах, как я хочу, чтобы это счастье длилось вечно!

– Ты слишком молода, детка, чтобы думать о любви. К тому же что тебе известно о молодом человеке? Ты даже не знаешь его имени. Вся эта история совершенно некстати. Кроме того, теперь, когда Джеймс уезжает в Австралию, у меня столько дел. Должна сказать, что тебе следует проявить к нам больше внимания. Однако, как я уже говорила, если тот молодой человек богат…

– Ах, мама, мама! Позволь мне быть счастливой!

Взглянув на нее, миссис Вейн сжала дочь в объятиях одним из тех деланых, театральных жестов, которые так часто превращаются у актрисы во вторую натуру. В этот момент дверь открылась и в комнату вошел молодой человек плотного телосложения, несколько неуклюжий в движениях, с растрепанными каштановыми волосами, крупными руками и ногами. В нем совсем не было изящества сестры, поэтому об их близком родстве трудно было бы догадаться. Миссис Вейн перевела взгляд на юношу, и ее улыбка стала шире. Она мысленно подняла сыновний статус до уровня публики и не сомневалась, что tableau[32] получилась удачная.

– По-моему, ты могла бы приберечь для меня несколько поцелуев, Сибил, – добродушно проворчал паренек.

– Да? Но ты же не любишь, когда тебя целуют, Джим, – воскликнула девушка. – Ты ужасный старый медведь!

Подбежав, она обняла брата.

Джеймс Вейн с нежностью посмотрел в лицо сестре.

– Давай выйдем прогуляться, Сибил. Похоже, я больше никогда не увижу этот жуткий Лондон. Во всяком случае, желания у меня точно нет.

– Сын мой, как ты можешь говорить такие ужасные вещи! – сказала миссис Вейн. Она со вздохом взяла пестрое театральное платье и начала его латать. Ее немного огорчило, что сын не присоединился к совместным объятиям. Это добавило бы красок мизансцене.

– Почему бы мне не говорить, мама? Я и в самом деле так думаю.

– Ты делаешь мне больно, сын. Я уверена, что ты вернешься из Австралии богатым человеком. В колониях, по-моему, нет хорошего общества и нет ничего, что его бы напоминало, поэтому, нажив состояние, ты должен вернуться в Лондон и занять здесь достойное положение.

– Хорошее общество! – пробормотал парень. – Не желаю о нем слышать! Я хочу заработать денег и забрать вас с Сибил с подмостков. До чего же я ненавижу театр!

– Ах, Джим! – смеясь, воскликнула Сибил. – Какой ты злой! Но мы правда прогуляемся? Вот чудесно! А я боялась, что ты уйдешь прощаться с друзьями – с Томом Харди, который подарил тебе эту страшную трубку, или с Недом Лэнгтоном, который потешается над тобой, когда ты ее куришь. Как приятно, что ты проведешь со мной последний день перед отъездом. Куда же мы пойдем? Может быть, в парк?

– Я слишком плохо одет для парка, – нахмурившись, ответил он. – Там гуляют одни франты.

– Ерунда, Джим, – прошептала она и погладила рукав его куртки.

После минутного колебания Джим наконец сказал:

– Ладно. Только одевайся быстрее.

Сибил, танцуя, вышла из комнаты. Было слышно, как она поет, бегом поднимаясь наверх. Ее маленькие ножки протопали у них над головой.

Два или три раза Джим прошелся по комнате. Затем повернулся к застывшей в кресле фигуре.

– Мама, мои вещи готовы? – спросил он.

– Да, готовы, Джеймс, – ответила она, не поднимая глаз от шитья. Несколько последних месяцев ей все время было неловко, когда она оставалась наедине со своим грубоватым и суровым сыном. Будучи человеком ограниченным, она в глубине души впадала в смятение, стоило их взглядам встретиться. Ее беспокоило, что он что-то подозревает. Наступившее молчание, ибо сын больше ничего не сказал, стало невыносимым. Тогда она начала жаловаться. Женщины защищаются нападением точно так же, как нападают путем капитуляции.

– Надеюсь, Джеймс, ты будешь доволен жизнью моряка, – сказала она. – Но не забывай, что это твой собственный выбор. Ты мог бы найти место в адвокатской конторе. Поверенные – уважаемое сословие, в провинции их приглашают к обеду в лучшие дома.

– Терпеть не могу конторы и клерков, – ответил он. – Но ты права. Я сам выбрал этот путь. Я только хочу сказать, чтобы ты опекала Сибил. Не допусти, чтобы с ней что-то случилось. Мама, ты должна за ней присматривать.

– Джеймс, какие странные вещи ты говоришь! Конечно, я присматриваю за Сибил.

– Я слышал, какой-то джентльмен приходит каждый вечер в театр и беседует с ней за кулисами. Это правда? Что тебе об этом известно?

– Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джеймс. Люди нашей профессии привыкли получать много знаков внимания и благодарности. Сколько букетов мне дарили когда-то! В те годы публика умела ценить настоящую игру. Что касается Сибил, то пока я не знаю, серьезна ли ее привязанность. Но то, что этот молодой человек – истинный джентльмен, не вызывает сомнений. Со мной он всегда подчеркнуто вежлив. Кроме того, судя по его виду, он богат, и цветы, которые он присылает, очаровательны.

– Однако его имени ты не знаешь, – раздраженно сказал парень.

– Не знаю, – подтвердила мать с безмятежным выражением лица. – Он пока не открыл нам свое настоящее имя. Думаю, с его стороны это очень романтично. Скорее всего, он какой-нибудь аристократ.

Джеймс Вейн закусил губу.

– Приглядывай за Сибил, мама, – вновь сказал он, – приглядывай за ней.

– Сын мой, ты очень меня расстраиваешь. Я неизменно забочусь о Сибил. Конечно, если этот джентльмен состоятелен, нет никаких причин, чтобы не заключить с ним союз. Я уверена, что он аристократ. Должна сказать тебе, что он всем похож на аристократа. Для Сибил это была бы блестящая партия. Они такая прекрасная пара. И он удивительно хорош собой, тебе любой скажет.

Молодой человек что-то пробормотал себе под нос и постучал по оконному стеклу неуклюжими пальцами. Он было повернулся, чтобы ответить матери, но в это мгновение открылась дверь и в гостиную вбежала Сибил.

– До чего же вы оба серьезные! – воскликнула она. – Что-то случилось?

– Ничего, – ответил парень. – Должен же человек хоть иногда быть серьезным. До свидания, мама. Я буду ужинать в пять. Все уложено, кроме рубашек, так что не беспокойся.

– До свидания, сын, – ответила она и кивнула ему с деланой важностью.

Ей был крайне неприятен тон, которым Джеймс говорил с ней, и что-то в его поведении заставило ее испугаться.

– Поцелуй меня, мама, – сказала девушка, и ее нежные, как лепестки, губы коснулись морщинистой щеки, растопив лед.

– Дитя мое! Дитя мое! – воскликнула миссис Вейн, воздев глаза к потолку, словно к галерке.

– Пойдем, Сибил, – нетерпеливо позвал девушку брат, не выносивший материнской театральности.

Они вышли на мерцающие на ветру солнечные блики и отправились по унылой Юстон-роуд. Прохожие с удивлением поглядывали на мрачного крепкого парня в грубой, мешковатой одежде, который шел рядом с грациозной, изящной девушкой. Он был похож на садовника, гуляющего в компании розы.

Джим то и дело хмурился, ловя на себе любопытный взгляд какого-нибудь незнакомца. Он не терпел, когда его разглядывают, – чувство, которое присуще гениям на закате жизни и которое никогда не покидает простолюдинов. Впрочем, Сибил даже не подозревала о производимом ею впечатлении. Ее любовь прорывалась в смехе, слетающем с губ. Она думала о своем Прекрасном Принце, но, чтобы еще больше уйти в свои мысли, предпочитала ничего о нем не рассказывать и вместо этого щебетала о корабле, на котором будет плавать Джим, о золоте, которое он обязательно найдет, о прекрасной наследнице, чью жизнь он спасет от страшных австралийских разбойников в красных рубахах. Ибо он не останется матросом или помощником капитана, да и вообще не будет служить на корабле. О нет! Жизнь моряка ужасна! Даже страшно вообразить, что человеку бывает некуда деться с какого-нибудь жуткого судна, а горбатые волны с ревом бьются и крушат борта, черный ветер ломает мачты и рвет паруса на длинные развевающиеся лоскуты! Он должен сойти с корабля в Мельбурне, вежливо распрощаться с капитаном и сразу же отправиться на золотые прииски. Не пройдет и недели, как он найдет огромный самородок чистейшего золота (такого громадного еще никто не находил!) и привезет его на побережье в фургоне под охраной шести конных полицейских. Разбойники трижды попытаются их атаковать, но будут разбиты в кровопролитном сражении. Или нет, не так. Незачем ему ехать на прииски. Это страшное место, где люди пьют до потери сознания, стреляют в барах друг в друга и сквернословят. Он станет мирным фермером-овцеводом. И однажды вечером по дороге домой он увидит прекрасную богатую наследницу, которую украл грабитель на вороном коне. Джим пустится в погоню и спасет ее. Она, конечно же, влюбится в него, а он – в нее, они поженятся, вернутся домой и станут жить в роскошном лондонском особняке. Да, его ожидают удивительные вещи, но он должен быть хорошим человеком, не выходить из себя и не тратить деньги попусту. Она всего лишь на год старше его, но гораздо лучше знает жизнь. И он обязательно должен писать ей с каждой оказией и ежедневно молиться перед сном. Господь милостив и поможет ему. Она тоже будет молиться, и через несколько лет он вернется к ним богатый и счастливый.

Юноша с грустью слушал сестру и молчал. Ему было тяжело уезжать из дома.

Но он был печален и угрюм не только поэтому. Хотя жизненного опыта Джим еще не набрался, он все-таки чувствовал, что Сибил попала в опасную ситуацию. От того молодого щеголя, который поет ей о своей любви, не приходится ждать ничего хорошего. Он джентльмен, и уже за это Джим его ненавидел – ненавидел, повинуясь странному сословному инстинкту, в котором не отдавал себе отчета и который поэтому руководил им особенно сильно. К тому же он знал, как поверхностна и тщеславна мать, и тут таилась огромная угроза для Сибил и ее счастья. Поначалу дети любят своих родителей, но с возрастом начинают их судить. Иногда, впрочем, прощают.

Мать! Он давно хотел кое о чем ее спросить. Но молчал и не один месяц предавался размышлениям. Случайная фраза, брошенная кем-то в театре, шепот и смешки, долетевшие до него, когда он вечером ждал у служебного входа, породили вереницу мучительных мыслей. При воспоминании об этом он словно почувствовал удар по лицу охотничьим хлыстом. Брови его клинообразно сдвинулись, и с искаженным, как от боли, лицом он закусил губу.

– Но ты совсем меня не слушаешь, Джим! – воскликнула Сибил. – А я строю тебе такие заманчивые планы на будущее. Скажи мне что-нибудь.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Что ты будешь хорошим мальчиком и не забудешь нас, – ответила она с улыбкой.

Джим пожал плечами:

– Скорее ты забудешь меня, чем я тебя, Сибил.

Девушка покраснела.

– О чем ты, Джим? – спросила она.

– Я слышал, у тебя появился новый знакомый. Кто он? Почему ты мне ничего о нем не рассказываешь? Добра от него не будет.

– Перестань, Джим! – воскликнула она. – Ты не должен говорить о нем дурно. Я его люблю.

– Любишь? Но тебе даже имя его неизвестно, – ответил юноша. – Кто он такой? Я имею право знать.

– Его зовут Прекрасный Принц. Неужели тебе не нравится такое имя? Ах ты, глупый мальчишка! Ты должен его запомнить. Если бы ты его видел, то сразу понял бы, что он самый восхитительный человек на свете. Когда-нибудь вы встретитесь – когда ты вернешься из Австралии. И ты оценишь его. Он всем нравится, а я… я его люблю. Как жаль, что ты не сможешь прийти вечером в театр. Он там будет, а я сегодня играю Джульетту. О, как я стану играть! Только представь, Джим: быть влюбленной и играть Джульетту! А он сидит в зале и смотрит! Играть, чтобы доставить ему радость! Боюсь, я всех испугаю, испугаю или околдую. Любить – значит превзойти себя. «Гениально!» – будет кричать своим собутыльникам в баре этот ужасный мистер Айзекс. Вот бедолага! Он прямо-таки молится на меня. Сегодня – я даже не сомневаюсь – он всем объявит, что я все равно что откровение. А я ведь так играю благодаря ему, только ему, Прекрасному Принцу, моему восхитительному возлюбленному, повелителю граций. Правда, рядом с ним я нищая. Нищая? Но разве это важно? Когда нищета вползает в дверь, любовь влетает в окно[33]. Наши пословицы надобно переписать. Их сочинили зимой, а сейчас лето, для меня же, наверное, еще только весна, хоровод цветов под голубыми небесами.

– Он джентльмен, – мрачно сказал парень.

– Он принц! – мелодично пропела она. – Что тебе еще нужно?

– Он хочет тебя поработить.

– Но мне претит сама мысль быть от него свободной.

– Ты должна остерегаться этого человека.

– Видеть его – значит боготворить, знать его – значит верить ему во всем.

– Сибил, он свел тебя с ума.

Она рассмеялась и взяла его за руку.

– Дорогой мой Джим, ты говоришь как столетний дед. Придет время, и ты кого-нибудь полюбишь. Тогда ты поймешь, что это такое. Не будь таким угрюмым. Ты должен радоваться, что, уезжая, оставляешь меня гораздо счастливее, чем раньше. Нам обоим тяжело пришлось в жизни, ужасно тяжело и трудно. Но теперь все будет иначе. Ты отправляешься в другой мир, и я тоже нашла себе другой мир здесь. Вон стоят два стула, давай сядем и посмотрим на прогуливающихся щеголей.

Они сели среди множества других отдыхающих, которые тоже разглядывали прохожих. По другую сторону дорожки, словно полыхающие островки пламени, алели клумбы с тюльпанами. Белая пыльца, похожая на трепещущее кружевное облако из золотых и серебряных нитей, висела в душном воздухе. Пестрые зонтики от солнца раскачивались и опускались, подобно гигантским бабочкам.

Она упросила брата рассказать о себе, о своих надеждах и планах. Он говорил медленно, через силу. Они обменивались фразами, как игроки фишками. Сибил приуныла: у нее не получалось поделиться с ним своей радостью. Удалось добиться лишь кривой ухмылки на его сердитом лице. Вскоре она замолчала. Вдруг перед ней промелькнули золотистые волосы и смеющийся рот. Мимо в открытой коляске проехал Дориан Грей с двумя дамами.

Сибил вскочила.

– Это он! – воскликнула она.

– Кто? – спросил Джим Вейн.

– Прекрасный Принц, – ответила Сибил, глядя вслед коляске.

Джим тоже вскочил и грубо схватил ее за руку.

– Покажи его мне. Который? Где он? Я должен его увидеть! – потребовал он.

В этот момент на аллею выехал экипаж герцога Бервика, запряженный четверкой лошадей, и, когда он свернул, коляска Дориана уже укатила из парка.

– Уехал, – грустно проговорила Сибил. – Как жаль, что ты его не разглядел.

– Да уж! Ты даже не представляешь, как жаль! Потому что, если он когда-нибудь обидит тебя, я его убью.

Сибил в ужасе посмотрела на брата. Он повторил свои слова. Они, точно кинжал, рассекали воздух. Окружающие уставились на них с изумлением, а какая-то дама, стоявшая рядом с Сибил, прыснула от смеха.

– Пойдем отсюда, Джим, пойдем, – прошептала Сибил.

Он покорно последовал за ней сквозь толпу, довольный, что высказался.

Дойдя до статуи Ахиллеса[34], Сибил повернулась к брату. В ее глазах читалась жалость, которая проявилась сорвавшимся с губ смехом. Она покачала головой.

– Ты глупыш, Джим, совсем глупыш! Злой мальчик – и больше ничего. Как ты можешь произносить такие ужасные вещи? Ты сам не понимаешь, что говоришь. Просто ревнуешь и злишься. Хорошо бы ты сам в кого-нибудь влюбился. Любовь делает людей добрее, а то, что ты сказал, – дурно.

– Мне шестнадцать лет, – ответил он, – и я все прекрасно понимаю. Мать тебе не поможет. Она понятия не имеет, что надо делать, чтобы оберегать тебя. Я уже жалею, что еду в Австралию, и мне ужасно хочется все отменить. Я бы так и поступил, если бы не подписал контракт.

– Не будь таким серьезным, Джим. Ты похож на героя глупых мелодрам, в которых мама так любила играть. Я не хочу с тобой ссориться. Я видела его, а видеть его – истинное блаженство. Не будем дуться друг на друга. Я уверена, что ты никогда не причинишь вреда моему любимому человеку, ведь правда?

– Наверное, нет, если ты его любишь, – хмуро ответил Джим.

– Я буду любить его вечно! – воскликнула она.

– А он?

– И он тоже вечно!

– Пусть только попробует тебя разлюбить.

Сибил отшатнулась от брата, но потом рассмеялась и коснулась его руки. Он же просто мальчишка.

У Мраморной арки[35] они сели в омнибус и сошли неподалеку от своего убогого домика на Юстон-роуд. Уже пробило пять, и перед выступлением Сибил пришлось прилечь на пару часов. На этом настоял Джим, объяснив ей, что ему хочется попрощаться с сестрой без присутствия матери. Та наверняка устроит сцену, а он этого совершенно не переносит.

Они расстались в комнате Сибил. В сердце парня бушевали ревность и яростная, убийственная ненависть к незнакомцу, который, как ему казалось, разлучает его с сестрой. И все же, когда она бросилась к нему на шею и провела пальчиками по волосам, он смягчился и поцеловал ее с искренним чувством. В его глазах стояли слезы, когда он спускался по лестнице.

Мать ждала его в гостиной и при виде сына попеняла ему за опоздание. Он ничего не ответил и сел за свой скромный ужин. Мухи, жужжа, вились над столом и ползали по грязной скатерти. Сквозь грохот омнибусов и стук экипажей до него доносился монотонный голос, отравлявший последние оставшиеся до отъезда минуты.

Через некоторое время он отодвинул тарелку и обхватил голову руками. Джим чувствовал, что имеет право знать. Если все было так, как он предполагал, то ему следовало услышать об этом раньше. Мать смотрела на него, похолодев от страха. Слова без всякого выражения слетали с ее губ, пальцы теребили рваный кружевной платочек. Когда часы пробили шесть, Джим поднялся и направился к двери. Но потом обернулся и поглядел на нее. Их глаза встретились. В ее взгляде он прочел отчаянную мольбу о сострадании. Это привело его в ярость.

– Мама, я хочу кое о чем тебя спросить, – начал он. Ее глаза рассеянно скользили по комнате. Она не отвечала. – Скажи мне правду. Я имею право знать. Вы с отцом были женаты?

Она глубоко вздохнула. Но при этом почувствовала облегчение. Наконец наступил этот ужасный момент – момент, которого она боялась ночью и днем, неделями и месяцами, но страха у нее больше не было. В определенном смысле она даже испытала разочарование. Грубый и прямолинейный вопрос требовал столь же прямолинейного ответа. Ничто в их разговоре не подводило к кульминации. Все произошло слишком просто и напоминало неудачную репетицию.

– Нет, – ответила она, подивившись грубой простоте жизни.

– Выходит, мой отец был негодяем? – воскликнул юноша, сжав кулаки.

Она покачала головой:

– Я знала, что он несвободен. Мы очень любили друг друга. Если бы он не умер, он бы нас обеспечил. Не говори дурно об отце, сын мой. Он твой отец и джентльмен. Он ведь принадлежал к высшему обществу.

С языка Джима сорвалось ругательство.

– Я не о себе беспокоюсь, – воскликнул он. – Ты только не позволяй Сибил… Ведь тот, что в нее влюблен, тоже джентльмен или им представляется, верно? Не иначе, он тоже из высшего общества.

На мгновение женщину охватило отвратительное чувство унижения. Она склонила голову и дрожащими руками вытерла глаза.

– У Сибил есть мать, – тихо сказала она. – А у меня ее не было.

Парень смягчился. Он подошел к ней и, наклонившись, поцеловал.

– Прости, что сделал тебе больно своими расспросами про отца, – сказал он, – но я не мог не спросить. Однако мне пора. Прощай. Помни, что теперь тебе надо присматривать только за одним ребенком, и поверь, если этот человек дурно обойдется с моей сестрой, я узнаю, кто он, разыщу его и убью, как собаку. Клянусь!

Слишком безрассудная угроза, сопровождавшие ее страстные жесты и неистовые мелодраматические речи придали жизни красок. Такая атмосфера была матери знакома. Ей сразу стало легче дышать, впервые за несколько месяцев она восхищалась сыном и готова была продолжить сцену с тем же эмоциональным накалом, но Джим все испортил. Нужно было спустить вниз дорожные сундуки и разыскать шарфы. Человек, прислуживавший в меблированных комнатах, носился туда-сюда. Потом они торговались с извозчиком. Момент был упущен, растворился в пошлых деталях. С тем же чувством разочарования мать помахала из окна рваным кружевным платочком вслед уезжавшему сыну. Какая прекрасная возможность упущена! Впрочем, она вскоре утешилась, сказав Сибил, что теперь, когда ей придется присматривать только за одним ребенком, жизнь ее опустеет. Она запомнила слова сына. Они пришлись ей по душе. О том, что Сибил следует чего-то опасаться, она ничего не сказала. Эту мысль сын и без нее выразил ярко и драматично. Когда-нибудь они все вместе от души посмеются над его страхами!

– Полагаю, ты уже слышал новость, Бэзил? – тем же вечером спросил лорд Генри Холлуорда, когда того провели в небольшой отдельный кабинет «Бристоля», где был накрыт ужин на троих.

– Нет, Гарри, – ответил тот, передавая шляпу и плащ склонившемуся в поклоне официанту. – Что за новость? Надеюсь, не про политику? Политика меня не интересует. В палате общин едва ли найдется хоть один человек, чей портрет стоит написать, однако многих из них не помешало бы слегка отбелить.

– Дориан Грей собрался жениться, – сказал лорд Генри, наблюдая за реакцией художника.

Холлуорд вздрогнул, затем нахмурился.

– Дориан собрался жениться! – воскликнул он. – Но это невозможно!

– Однако это истинная правда.

– На ком?

– На какой-то актрисочке.

– Не могу поверить. Дориан – достаточно здравомыслящий человек.

– Дорогой мой Бэзил, Дориан достаточно умен, чтобы позволять себе время от времени делать глупости.

– Женитьба, Гарри, – это не то, что делают время от времени.

– Если не считать американцев, – лениво возразил лорд Генри. – Впрочем, я ведь не сказал, что он уже женился. Я сказал, что он всего лишь собрался. Тут огромная разница. Я прекрасно помню, что я сам женат, но у меня полностью отсутствуют воспоминания о том, что я собирался это сделать. Я склоняюсь к мысли, что у меня вообще не было такого намерения.

– Но подумай о происхождении Дориана, о его положении и состоянии. Заключить такой неравный брак просто безумие.

– Если хочешь, чтобы он женился, именно это ему и скажи. Тогда он уж точно не передумает. Когда человек творит абсолютную глупость, он всегда действует из благородных побуждений.

– Надеюсь, Гарри, хоть девушка хорошая. Мне бы не хотелось видеть Дориана связанным браком с каким-нибудь низким существом, которое испортит его характер и погубит ум.

– О, она лучше, чем хорошая, – она красивая, – проговорил лорд Генри, потягивая вермут с апельсиновой настойкой. – То есть Дориан утверждает, что она красивая, а он в таких вещах редко ошибается. Благодаря твоему портрету он быстро научился оценивать чужую внешность. Это великолепный, хотя и не единственный результат. Мы с тобой увидим ее сегодня, если мальчик не забыл, что мы встречаемся.

– Ты серьезно?

– Совершенно. Я бы очень расстроился, Бэзил, если бы считал, что способен быть серьезнее, чем теперь.

– Но ты одобряешь его решение, Гарри? – спросил художник, шагая по кабинету и кусая губы. – Нет, ты никак не можешь его одобрить. Это какое-то безумное увлечение.

– Я давно никого не одобряю и не порицаю, ибо такое отношение к жизни просто нелепо. Не для того мы посланы в этот мир, чтобы трубить всем о своих предрассудках. Я никогда не обращаю внимания на болтовню черни и никогда не вмешиваюсь в поступки людей, мне приятных. Если тот или иной человек меня волнует, то, как бы он ни выражал себя, я испытываю абсолютную радость. Дориан Грей влюбляется в красивую девушку, которая играет Джульетту, и делает ей предложение. Почему бы нет? Женись он на Мессалине[36], он стал бы мне не менее интересен. Ты же знаешь, я не сторонник женитьбы. На деле недостаток брака проявляется в том, что ты становишься альтруистом. Альтруисты же – люди бесцветные. Им не хватает индивидуальности. Впрочем, среди женатых существуют такие, чей характер супружеская жизнь делает многогранным. Оставаясь эгоистичными, они добавляют к своему «я» множество других «я» и вынуждены проживать не одну жизнь. Они становятся высокоорганизованной личностью, а быть высокоорганизованной личностью – значит, по моему мнению, достичь цели человеческого существования. Да и всякий опыт имеет свою ценность, а брак, сколь бы плох он ни был, все же, безусловно, является опытом. Надеюсь, Дориан Грей назовет эту девушку своей женой, будет полгода страстно ее любить, а потом вдруг возьмет и увлечется другой. И тогда мне будет очень интересно понаблюдать за ним.

– Ты сам не веришь ни одному своему слову, Гарри. И знаешь, что это так. Если Дориан Грей испортит себе жизнь, ты будешь жалеть его больше, чем кто бы то ни было. На самом деле ты гораздо лучше, чем хочешь казаться.

Лорд Генри рассмеялся:

– Мы предпочитаем хорошо думать о других по той простой причине, что боимся за себя. В основе нашего оптимизма лежит обыкновенный страх. Мы с большим великодушием приписываем своему ближнему добродетели, которые, вполне вероятно, принесут нам выгоду. Мы превозносим банкира, потому что рассчитываем, что сможем превысить кредит в его банке, и находим хорошие качества у грабителя с большой дороги в надежде, что он не обчистит наши карманы. Я верю в то, что сказал. И этот оптимизм не вызывает у меня ничего, кроме презрения. Что до испорченной жизни, то испорчена лишь та жизнь, чье развитие остановлено. Желаешь навредить природе человека – начни ее переделывать. Что касается женитьбы Дориана, то, конечно, это глупость, но между мужчиной и женщиной случаются и другие, более интересные связи. И их я, безусловно, поддерживаю. Они привлекательны, кроме прочего, своей светскостью. Но вот и сам Дориан. Он тебе расскажет больше, чем я.

– Дорогой мой Гарри, дорогой мой Бэзил, вы оба можете меня поздравить! – сказал юноша, сбросив вечерний плащ с подбитой атласом пелериной и пожав им по очереди руки. – Никогда еще я не был так счастлив. Конечно, это произошло неожиданно. Все по-настоящему прекрасные вещи внезапны. Однако мне думается, что я ждал этого всю жизнь.

Он раскраснелся от возбуждения и удовольствия и потому был сейчас на редкость красив.

– Надеюсь, ты всегда будешь очень счастлив, Дориан, – сказал Холлуорд, – но не могу тебе простить, что ты не сообщил мне о своей помолвке. Хотя Гарри ты сообщил.

– А я не прощаю тебе опоздания к ужину, – вступил в разговор лорд Генри, с улыбкой положив руку на плечо юноше. – Давайте сядем за стол и оценим искусство нового шеф-повара. А потом ты расскажешь нам, как все произошло.

– Да особенно нечего рассказывать, – заговорил Дориан, когда они расселись за небольшим круглым столом. – Все случилось довольно просто. После того как я ушел от тебя вчера вечером, Гарри, я переоделся, поужинал в том итальянском ресторанчике на Руперт-стрит, в который ты как-то раз меня водил, и в восемь часов приехал в театр. Сибил играла Розалинду. Декорации, конечно, никуда не годились, а Орландо[37] был просто смешон. Но Сибил! Видели бы вы ее! Появившись на сцене в мальчишеском наряде, она была чудо как хороша. На ней был колет[38] болотного цвета, надетый поверх курточки со светло-коричневыми рукавами, тонкие коричневые чулки-шоссы на подвязках, изящная зеленая шапочка с ястребиным пером, приколотым брошью с камнем, и плащ с капюшоном на матово-красной подкладке. Никогда еще она не казалась мне столь изысканно-прекрасной. В ней жила нежнейшая грация, как у той статуэтки из Танагры[39], что стоит у тебя в мастерской, Бэзил. Волосы обрамляли ее лицо, словно темные листья белую розу. Что до ее актерской игры, то вы всё сами сегодня увидите. Она прирожденная актриса. Я сидел в своей обшарпанной ложе совершенно очарованный, позабыв, что нахожусь в Лондоне и что на дворе девятнадцатый век. Следом за своей любовью я блуждал в таинственной лесной чаще. Когда представление закончилось, я пошел за кулисы и заговорил с ней. Мы сидели рядом, и вдруг в ее глазах появилось выражение, которого я раньше никогда не замечал. Мои губы потянулись к ней, и мы поцеловались. Не могу описать, что я почувствовал в ту минуту. Мне показалось, что вся моя жизнь сузилась в одну-единственную точку, и там расцвели розы радости. Она вся задрожала – затрепетала, точно белый нарцисс. Потом упала на колени и стала целовать мне руки. Наверное, я не должен вам об этом рассказывать, но мне не удержаться. Наша помолвка, конечно, под большим секретом. Она даже не сказала своей матери. А я не знаю, как отреагируют мои опекуны. Лорд Рэдли наверняка начнет бушевать. Но мне все равно. Меньше чем через год я стану совершеннолетним и смогу поступать как хочу. Ведь, согласись, Бэзил, я правильно сделал, что нашел свою любовь в поэзии, а жену – в пьесах Шекспира. Уста, которые Шекспир научил говорить, шепчут мне на ухо свои тайны, меня обнимают руки Розалинды, и целую я губы Джульетты.

– Да, Дориан, наверное, ты прав, – медленно произнес Холлуорд.

– Ты встречался с ней сегодня? – спросил лорд Генри.

Дориан покачал головой:

– Я оставил ее в Арденском лесу и найду в саду Вероны.

Лорд Генри с задумчивым видом пил шампанское мелкими глотками.

– В какой же именно момент ты произнес слово «поженимся», Дориан? И что она тебе ответила? Впрочем, возможно, это вылетело у тебя из головы.

– Дорогой мой Гарри, я не считаю, что мы заключаем сделку, и официально не делал ей никакого предложения. Я сказал, что люблю ее, а она ответила, что недостойна быть моей женой. Подумать только, недостойна! По сравнению с нею весь мир для меня ничто!

– Женщины удивительно практичны, – пробормотал лорд Генри, – гораздо практичнее нас, мужчин. В подобных ситуациях мы часто забываем упомянуть о браке, но они нам непременно напомнят.

Холлуорд дотронулся до его руки:

– Не надо, Гарри. Дориану неприятно это слышать. Он не такой, как другие, и никому не принесет несчастья. У него благородная натура.

Лорд Генри посмотрел на Бэзила через стол.

– Дориану всегда приятно меня слушать, – ответил он. – Я задал свой вопрос по лучшей из возможных причин, а точнее, по единственной причине, оправдывающей любой вопрос, – из чистого любопытства. У меня сложилась теория, что именно женщины делают нам предложение, а вовсе не мы им. Правда, это не касается людей среднего класса. Но люди среднего класса отстали от жизни.

Дориан Грей рассмеялся, откинув голову.

– Ты неисправим, Гарри, но я не обижаюсь. На тебя невозможно сердиться. Увидев Сибил Вейн, ты поймешь, что человек, способный поступить с нею дурно, просто животное, бессердечное животное. Не понимаю, как можно захотеть опозорить человека, которого любишь. Я люблю Сибил Вейн. Я хочу вознести ее на золотой пьедестал и увидеть, как мир поклоняется этой женщине, и она моя. Что такое брак? Нерушимая клятва. Поэтому ты над ним насмехаешься. Не надо насмехаться! Я желаю принести нерушимую клятву. Доверие Сибил рождает во мне преданность, ее вера делает меня хорошим. Рядом с нею я сожалею обо всем, чему ты меня научил. Я становлюсь не таким, каким ты привык меня видеть. Я меняюсь: одно лишь прикосновение руки Сибил Вейн заставляет меня забыть о тебе и о твоих дурных, увлекательных, губительных и заразительных теориях.

– Каких же именно? – спросил лорд Генри, положив себе салата.

– О жизни, любви и наслаждении. В общем, обо всех твоих теориях, Гарри.

– Наслаждение – единственное, что стоит теории, – ответил лорд Генри своим неторопливым мелодичным голосом. – Но, боюсь, я не могу претендовать на авторство, ибо эта теория принадлежит не мне, а Природе. Наслаждение – это своего рода проверка, одобрение, которое мы получаем от Природы. Когда человек счастлив, он всегда хорош, однако хороший человек не всегда счастлив.

– Но кого ты называешь хорошим? – воскликнул Бэзил Холлуорд.

– Действительно, Гарри, – подхватил Дориан, откинувшись на стуле и глядя на лорда Генри поверх тяжелых соцветий лиловых ирисов, стоявших в центре стола. – Что для тебя значит «хороший»?

– Человек хорош, когда он пребывает в гармонии с самим собой, – ответил лорд Генри, дотронувшись до тонкой ножки бокала бледными изящными пальцами. – Диссонанс наступает, лишь когда ты вынужден жить в гармонии с другими. Собственная жизнь – вот что по-настоящему важно. Что касается жизни ближних, то, если человек желает быть моралистом или пуританином, он вполне может навязывать всем свои нравственные принципы, но не ими ему следует озаботиться. К тому же у индивидуализма есть более высокая цель. Современная нравственность предполагает признание правил жизни своего века. Я же считаю, что для любого культурного человека признание таких правил есть высшая форма безнравственности.

– Однако же, если человек живет исключительно для себя, Гарри, он неминуемо платит большую цену, – предположил художник.

– В наше время любая цена завышена. Думается мне, что настоящая трагедия бедняков в том, что они не могут себе позволить ничего, кроме самопожертвования. Прекрасные пороки, как и прекрасные вещи, – это привилегия богатых.

– Иногда приходится платить не только деньгами.

– А чем же?

– Я бы сказал, раскаянием, страданием… Или осознанием своей испорченности.

Лорд Генри пожал плечами:

– Дорогой мой друг, пусть средневековое искусство очаровательно, но средневековые чувства давно устарели. Конечно, их можно использовать в романах. Но для романов, вообще говоря, годится то, что не находит употребления в жизни. Поверь мне, ни один цивилизованный человек не станет сожалеть о полученном наслаждении, ну а нецивилизованные просто не знают, что такое наслаждение.

– Я знаю, что такое наслаждение! – воскликнул Дориан Грей. – Наслаждение получаешь, когда обожаешь кого-то.

– Да, лучше самому обожать, чем быть обожаемым, – ответил лорд Генри, перебирая фрукты. – Быть предметом обожания крайне хлопотно. Женщины относятся к нам в точности как человечество к своим богам. Они боготворят нас, но постоянно требуют, чтобы мы что-нибудь для них сделали.

– Я бы сказал, что они требуют того, что сначала сами нам дали, – мрачно возразил юноша. – Они пробудили в нас любовь. И имеют полное право потребовать ее назад.

– Абсолютно верно, Дориан! – воскликнул Холлуорд.

– Ничто не может быть абсолютно верным, – парировал лорд Генри.

– Однако это так, – прервал его Дориан. – Согласись, Гарри, что женщины отдают мужчинам самое золотое время своей жизни.

– Возможно, – вздохнул он, – но неизменно желают вернуть свое золото, и притом самой мелкой монетой. В этом-то и беда. Женщины, как заметил один остроумный француз, вдохновляют нас на создание шедевров и никогда не дают воплотить их в жизнь.

– Гарри, ты невозможен! Не понимаю, почему я так сильно тебя люблю.

– Ты всегда будешь меня любить, Дориан, – ответил лорд Генри. – Не хотите ли кофе, друзья? Официант, принесите кофе, fine-champagne[40] и папиросы. Нет, папиросы не надо, у меня еще остались. Я не позволю тебе курить сигары, Бэзил. Непременно возьми папиросу. Папиросы – идеальный вид идеального наслаждения. Они изысканны и в то же время оставляют чувство неудовлетворенности. Чего еще желать? Да, Дориан, я всегда буду тебе нравиться, потому что во мне воплощены все грехи, которые у тебя не хватит мужества совершить.

– Какую чепуху ты говоришь, Гарри! – воскликнул юноша, прикурив от серебряного огнедышащего дракона, поставленного официантом на стол. – Давайте поедем в театр. Когда Сибил выйдет на сцену, у тебя в жизни появится новый идеал. Она воплотит для тебя то, чего ты никогда не знал.

– Я знал всё, – ответил лорд Генри, и в его глазах появилась усталость, – но всегда готов к новым ощущениям. Однако же боюсь, что по крайней мере для меня ничего нового уже не будет. Хотя не исключено, что твоя удивительная девушка меня потрясет. Я люблю актерскую игру. Она намного реальнее жизни. Поедемте. Дориан, ты поедешь со мной. Извини, Бэзил, моя карета двухместная. Тебе придется ехать следом в другом экипаже.

Они поднялись, надели плащи и стоя допили кофе. Художник, задумавшись, молчал. Настроение у него было невеселое. Мысль о женитьбе Дориана его совсем не радовала, однако ему казалось, что это еще не самое страшное, что может случиться с юношей. Через несколько минут все трое спустились по лестнице. Художник поехал один, как было условлено, и следил взглядом за огоньками едущей впереди небольшой кареты. На него нахлынуло странное ощущение утраты. Он почувствовал, что Дориан Грей никогда больше не будет для него тем, чем был когда-то. Жизнь разделила их… Глаза Холлуорда потемнели. Людные, сияющие огнями улицы виделись ему сквозь пелену слез. Когда экипаж подъехал к театру, ему показалось, что он постарел на несколько лет.

По той или иной причине театр в тот вечер был переполнен, и толстый еврей-антрепренер встретил их у входа, сияя угодливо-елейной улыбкой от уха до уха. Он проводил их в ложу со смиренной торжественностью, размахивая толстыми руками в перстнях и громогласно приветствуя. Дориану Грею он был сегодня особенно противен, как будто он пришел на встречу с Мирандой, а попался Калибану[41]. Зато лорду Генри их провожатый понравился. По крайней мере, он объявил об этом друзьям и непременно захотел пожать ему руку, уверив, что гордится знакомством с человеком, открывшим поистине гениальную актрису и обанкротившимся из-за любви к поэзии. Холлуорд занялся разглядыванием физиономий зрителей на местах за креслами. Жара стояла невыносимая, огромная люстра пылала, как чудовищный георгин с огненно-желтыми лепестками. Молодые люди на галерке развесили на перилах снятые пиджаки и жилеты. Они переговаривались друг с другом через зал и угощали апельсинами своих разряженных в пух и прах спутниц. Смеялись какие-то женщины, и их пронзительный визг резал слух. Из бара доносилось хлопанье пробок.

– Ну и местечко! Так, значит, здесь ты нашел свое божество? – сказал лорд Генри.

– Да! – ответил Дориан Грей. – Именно здесь я ее и нашел, богиню среди смертных! Когда она играет, забываешь обо всем. Эти грубые простолюдины с вульгарными лицами и жестами совершенно меняются, стоит ей выйти на сцену. Они сидят молча, не отрывая от нее глаз. По ее воле они плачут или смеются, такие же податливые, как скрипка в руках скрипача. Она их одухотворяет, и кажется, что ты с этими людьми одной крови.

– С этими людьми одной крови? Боже упаси! – воскликнул лорд Генри, рассматривая в театральный бинокль публику на галерке.

– Не обращай на него внимания, Дориан, – сказал художник. – Я тебя понимаю и верю в твою девушку. Твоя избранница должна быть великолепной, да и любая девушка, которая способна вызвать описанное тобою впечатление, будет непременно прекрасна и благородна. Вносить одухотворенность в свой век – дело в высшей степени достойное. Если она может пробудить душу у тех, кто жил без души; если она создает ощущение прекрасного в людях, чьи жизни уродливы и грязны; если она лишает зрителей привычного эгоизма и заставляет их плакать над чужим несчастьем – она достойна твоего восхищения, как и восхищения всех нас. Ты прав, что решил жениться. Поначалу я думал по-другому, но сейчас я с тобой согласен. Сибил Вейн послана тебе богами. Без нее твоя жизнь была бы неполной.

– Спасибо, Бэзил, – ответил Дориан Грей, сжав его руку. – Я знал, что ты меня поймешь. Гарри бывает так циничен, что мне страшно. Но глядите, выходит оркестр. Они играют ужасно, но всего минут пять. Потом поднимется занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь посвятить всю свою жизнь и которой я уже отдал все лучшее, что есть во мне.

Через четверть часа под гром аплодисментов на сцену вышла Сибил Вейн. Да, она, безусловно, хорошенькая, подумал лорд Генри, одна из самых хорошеньких женщин, каких ему случалось видеть. В ее скромной грации и испуганном взгляде было что-то от олененка. Легкий румянец, словно тень розы в серебряном зеркале, выступил на ее лице, когда она увидела переполненный восторженный зал. Она отступила на несколько шагов назад, и губы ее как будто дрогнули. Бэзил Холлуорд вскочил на ноги и принялся хлопать. Дориан Грей сидел неподвижно, точно во сне, не спуская с девушки глаз. Лорд Генри смотрел в бинокль и бормотал: «Прелестна! Прелестна!»

Сцена представляла зал в доме Капулетти, куда вместе с Меркуцио и другими друзьями пришел Ромео, переодетый пилигримом. Оркестр, как умел, сыграл несколько тактов, и начались танцы.

Среди сборища неуклюжих, плохо одетых актеров Сибил Вейн двигалась как существо из иного, лучшего мира. Ее тело раскачивалось в танце, подобно цветку на воде. Линии ее шеи походили на очертания белой лилии. А руки, казалось, были выточены из слоновой кости.

Однако играла девушка на удивление вяло. Никакой радости не отразилось на лице Джульетты, когда ее взгляд упал на Ромео. Несколько слов, которые ей следовало произнести в последующем диалоге:

прозвучали совершенно фальшиво. Тембр голоса был очарователен, но интонация совершенно лишена естественности. Героине не хватало настроения, из стихов пропала жизнь, и потому возникновение страстного чувства оказалось невозможным.

Глядя на Сибил, Дориан Грей побледнел, озадаченный и взволнованный. Ни один из друзей не набрался мужества сказать ему, что девушка выглядит совершенно бездарной. Их постигло ужасное разочарование.

Однако все знали, что настоящая проверка таланта любой Джульетты – это сцена на балконе из второго акта. Они стали ждать. Если и там Сибил провалится, значит, все безнадежно.

Войдя в пятно лунного света, девушка была само очарование. Этого невозможно было отрицать. Но играла она невыносимо театрально, и чем дальше, тем хуже. Ее жесты становились неестественными до нелепости, все свои слова она произносила с ненужной выспренностью. Великолепный монолог:

она произнесла с мучительным старанием ученицы, которую учил декламации преподаватель красноречия средней руки. Когда же она наклонилась с балкона и перешла к чудесным строчкам:

они прозвучали так, словно она и вовсе не понимала их смысла. И дело было не в том, что она нервничает. Наоборот, она выглядела совершенно спокойной, без капли волнения. Это была просто плохая игра. Полный провал.

Даже невзыскательная, необразованная публика задних рядов и галерки потеряла интерес к происходящему на сцене. Зрители начали шуметь, громко разговаривать и свистеть. Еврей-антрепренер, стоявший за бельэтажем, топал ногами и яростно ругался. И только сама девушка оставалась ко всему равнодушной.

По окончании второго акта в зале поднялся шквал шиканья. Лорд Генри встал и надел плащ.

– Она весьма красива, Дориан, – сказал он, – но играть не умеет. Пойдем.

– Я досмотрю до конца, – резко ответил юноша с горечью в голосе. – Мне очень жаль, что я испортил тебе вечер, Гарри. Приношу вам обоим свои извинения.

– Дорогой мой Дориан, я думаю, мисс Вейн больна, – прервал его Холлуорд. – Мы придем в другой раз.

– Если бы больна! – возразил Дориан. – Но мне кажется, она просто холодна и бесчувственна. Ее словно подменили. Вчера она была великим художником, а сегодня это всего лишь обыкновенная, средненькая актриса.

– Не говори так о тех, кого любишь, Дориан. Любовь прекраснее искусства.

– И то, и другое только формы подражания, – заметил лорд Генри. – Но, право же, уйдем отсюда. Дориан, тебе незачем здесь оставаться. Смотреть на плохую игру вредно для нравственности. Кроме того, ты наверняка не захочешь, чтобы твоя жена играла на сцене. Так какая тебе разница, что она изображает Джульетту как деревянная кукла? Она очень хорошенькая, и, если о жизни знает столько же, сколько об актерстве, ты получишь замечательный опыт. По-настоящему интересны только два типа людей – те, кто знают абсолютно все, и те, кто абсолютно ничего не знают. Боже правый, мой дорогой мальчик, оставь этот трагический вид! Секрет сохранения молодости состоит в том, чтобы не допускать чувств, которые тебе не идут. Пойдем все вместе в клуб, будем курить папиросы и пить за красоту Сибил Вейн. Она красивая девушка. Что тебе еще нужно?

– Уходи, Гарри! – воскликнул юноша. – Я хочу побыть один. Ты тоже уходи, Бэзил. Ах, неужели вы не видите, что у меня разрывается сердце?

Его глаза наполнились горячими слезами, губы задрожали. Бросившись внутрь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

– Пойдем, Бэзил, – сказал лорд Генри со странной нежностью в голосе, и оба молодых человека ушли.

Через несколько мгновений зажглись огни рампы, поднялся занавес и начался третий акт. Дориан снова сел на свое место. Он был бледен и имел гордый, безразличный вид. Пьеса тянулась все так же скучно и нудно. Казалось, ей не будет конца. Половина зрителей покинула зал, топая тяжелыми сапогами и хохоча. Спектакль провалился. Последнее действие разыгрывалось перед почти пустым залом. Занавес опустился под смешки и недовольное ворчание.

Как только все закончилось, Дориан Грей бросился за кулисы в грим-уборную Сибил. Девушка стояла там одна с торжествующей улыбкой на устах. В ее глазах горел огонь. Вся она как будто светилась. И приоткрытые губы улыбались какой-то ей одной ведомой тайне.

Когда Дориан вошел, она посмотрела на него с выражением бесконечной радости.

– Как плохо я сегодня играла, Дориан! – воскликнула она.

– Ужасно! – подтвердил он, пораженный ее словами. – Ужасно! Это было чудовищно. Может, ты больна? Ты даже не представляешь, как это было плохо, не представляешь, что мне пришлось пережить!

Девушка улыбнулась.

– Дориан, – сказала она, протянув его имя своим мелодичным голосом, как будто оно было слаще меда для красных лепестков ее губ. – Дориан, ты должен был догадаться. Но теперь-то ты догадался, да?

– Догадаться о чем? – злобно спросил он.

– Почему я сегодня так плохо играла. Почему я теперь всегда буду плохо играть. И почему никогда больше не буду играть хорошо.

Он пожал плечами:

– Наверное, ты больна. Когда болеешь, не играй. Ты выглядишь смешно. Моим друзьям было скучно. И мне тоже.

Сибил, казалось, не слушала. От радости девушка вся переменилась. Она пребывала в восторге от переполнявшего ее счастья.

– Дориан, Дориан! – воскликнула она. – До встречи с тобой игра на сцене была единственной реальностью в моей жизни. Я жила только театром. Мне казалось, что все происходящее на подмостках истинно. Сегодня я Розалинда, завтра – Порция. Радость Беатриче была моей радостью, горе Корделии – моим горем[43]. Во все это я верила. Простые люди, игравшие вместе со мной, казались мне почти божественными. Мой мир создавался раскрашенными декорациями. Мне известны были лишь тени, но я считала, что это все настоящее. И вот пришел ты, о мой прекрасный возлюбленный, и освободил мою душу из темницы. Ты научил меня, какова реальная жизнь на самом деле. Сегодня впервые в жизни я разглядела пустоту, обман и глупость бессмысленных представлений, в которых играла. Сегодня впервые в жизни я осознала, что мой Ромео уродлив, стар и загримирован, что лунный свет в саду ненастоящий, что декорации примитивны, а слова, которые я должна произносить, придуманные, что это не мои слова, что вовсе не это мне хочется сказать. Ты принес мне нечто куда более возвышенное, то, чему все искусство служит лишь отражением. Ты научил меня понимать, какой бывает истинная любовь. Любовь моя! Любовь моя! Прекрасный Принц! Принц моей жизни! Я устала от теней. Ты для меня больше, чем все искусство на свете. Что мне теперь делать с этими куклами-марионетками из пьес? Сегодня вечером выйдя на сцену, я сначала даже не поняла, как же так случилось, что все ушло. Я думала, что сыграю великолепно, но оказалось – у меня ничего не получается. Неожиданно меня осенило, и я поняла, в чем дело. Это знание дало мне многое. Я слышала шиканье публики и улыбалась. Что они могут знать о такой любви, как наша? Забери меня, Дориан, забери с собой туда, где мы сможем остаться вдвоем. Я ненавижу сцену. Я могу изображать страсть, которой не чувствую, но я не могу имитировать на сцене ту страсть, что сжигает меня, как огонь. О Дориан, Дориан, теперь ты понимаешь, что это значит? Если бы я могла играть, для меня это было бы осквернением моей любви. Благодаря тебе я во всем разобралась.

Дориан резким движением опустился на диван и отвернулся.

– Ты убила мою любовь, – пробормотал он.

Она с удивлением посмотрела на него и рассмеялась. Он не ответил. Девушка подошла к нему и провела тонкими пальчиками по его волосам. Потом наклонилась и прижала к губам его руки. Он с содроганием их вырвал.

Вскочив, он подошел к двери.

– Да! – вскричал он. – Ты убила мою любовь! Раньше ты волновала мое воображение, а сейчас не вызываешь даже любопытства. Ты просто ни на что не способна. Я любил тебя, потому что ты была великолепна, потому что в тебе жили гений и ум, потому что ты воплощала мечты великих поэтов и делала живыми тени искусства. И все это ты выбросила вон! Ты ограниченная и пустая. Боже мой! Каким я был безумцем, влюбившись в тебя! Каким я был глупцом! Теперь ты для меня ничто. Больше я тебя не увижу. И никогда больше о тебе не вспомню, не упомяну твоего имени. Ты не представляешь, как много ты для меня значила когда-то. Да, когда-то… Я даже не в силах об этом говорить! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты испортила роман всей моей жизни. Как мало ты знаешь о любви, если говоришь, что она вредит твоему искусству! Без этого искусства ты пустое место. Я сделал бы тебя знаменитой, великолепной, блистательной. Тебя боготворил бы весь мир, и ты носила бы мое имя. А сейчас ты кто? Третьесортная актриса со смазливым личиком.

Девушка побледнела и, затрепетав, сжала руки. Когда она заговорила, голос ее почти не слушался:

– Ты ведь несерьезно, Дориан? – прошептала она. – Ты как будто играешь.

– Играю? Играть я предоставляю тебе. Ты так хорошо это делаешь, – с горечью ответил он.

Она поднялась с колен и подошла к нему с жалобным выражением на искаженном от боли лице. Коснулась его руки и заглянула в глаза. Дориан ее оттолкнул.

– Не трогай меня! – закричал он.

С губ Сибил сорвался глухой стон, и девушка бросилась к его ногам. Она лежала на полу, как растоптанный цветок.

– Дориан, Дориан, не покидай меня! – прошептала она. – Прости, что я так плохо играла. Просто я все время думала о тебе. Но я попытаюсь, правда попытаюсь. Любовь пришла ко мне так внезапно… любовь к тебе. Наверное, я бы ее никогда не узнала, если бы ты меня не поцеловал… если бы мы не поцеловались. Поцелуй меня опять, любимый. Не уходи от меня. Я этого не вынесу. Только не уходи! Мой брат… нет, ничего… Он так не думал, он шутил… Но ты… разве ты не можешь простить мне сегодняшнюю игру? Я буду очень стараться и попробую все исправить. Не будь со мной жестоким только потому, что я люблю тебя больше всего на свете. Ведь моя игра не понравилась тебе всего один раз. Но ты прав, Дориан, мне не следовало забывать, что я актриса. Я поступила глупо, но ничего не могла с собой поделать. О, только не уходи, только не уходи!

Сибил душили рыдания. Она корчилась на полу, словно раненое животное, а Дориан Грей смотрел на нее сверху вниз своими прекрасными глазами. Его тонко очерченные губы кривились в презрительной усмешке. В чувствах людей, которых мы перестаем любить, нам всегда видится что-то смехотворное. Поведение Сибил Вейн представлялось ему до нелепости мелодраматичным. Ее слезы и всхлипывания его лишь раздражали.

– Я ухожу, – наконец сказал он спокойно и громко. – Не хочу показаться бессердечным, но я не смогу больше с тобой встречаться. Ты меня разочаровала.

Сибил молча плакала и ничего не отвечала. Но она подползла ближе, и ее ручки ощупью протянулись вперед, словно хотели найти и удержать его. Дориан круто развернулся и вышел. Через несколько мгновений он уже был на улице.

Он сам не знал, куда шел. Помнил лишь, что бродил по тускло освещенным улицам, мимо заброшенных темных арок и домов зловещего вида. Какие-то женщины кричали хриплыми голосами и грубо смеялись ему вслед. Шатаясь и сквернословя, брели пьяницы, похожие на чудовищных обезьян, и что-то бормотали себе под нос. Он видел уродливых детей, свернувшихся калачиком на ступеньках, и слышал пронзительные крики и ругань, доносившиеся из мрачных подворотен.

Перед самым рассветом он оказался недалеко от Ковент-Гардена[44]. Тьма начала рассеиваться, и озаренный слабым светом небесный купол стал похож на чудесную жемчужину. По наезженной мостовой безлюдной улицы медленно прогрохотали телеги, доверху заполненные лилиями, которые кивали ему своими цветками. В воздухе разливался их густой аромат, и красота цветов успокоила душевную боль Дориана. Юноша пошел следом за ними к рынку и там смотрел, как торговцы принялись разгружать телеги. Возчик в белой блузе предложил ему вишен. Дориан поблагодарил и, не понимая, почему с него не взяли денег, начал рассеянно их есть. Вишни были собраны в полночь и все еще хранили лунную прохладу. Перед ним, прокладывая путь среди гор нефритово-зеленых овощей, тянулась длинная вереница мальчишек, несших ящики пестрых тюльпанов, желтых и красных роз. Под портиком с серыми, выбеленными солнцем колоннами слонялась компания чумазых, простоволосых девиц, ждущих, когда закончится торг. Другие девицы толпились у дверей кофейни на Пьяцце[45]. Грузные ломовые лошади скользили и спотыкались на неровных камнях мостовой, тряся колокольчиками и сбруей. На кипах мешков спали извозчики. Повсюду, поклевывая зерно, сновали голуби с розовыми лапками и шейками цвета ириса.

Вскоре Дориан взял кеб и поехал домой. На несколько мгновений он задержался у порога, оглянувшись на тихий сквер в обрамлении домов с пустыми окнами, которые были плотно закрыты ставнями или яркими шторами. Небо теперь стало чистейшего опалового цвета, и на его фоне крыши отливали серебром. Из трубы в доме напротив поднималось тоненькое колечко дыма, а потом разворачивалось лиловой лентой в перламутровом воздухе.

С потолка просторного, обшитого дубовыми панелями холла свисал огромный позолоченный венецианский фонарь – трофей, снятый с церемониальной барки какого-то дожа. В нем все еще горели три рожка, и казалось, что тонкие лепестки их голубого пламени обрамлены белым огнем. Дориан погасил фонарь и, бросив шляпу и плащ на стол, прошел через библиотеку к двери своей спальни, большой восьмиугольной комнаты на первом этаже, которую, следуя недавно обретенной тяге к роскоши, он украсил по своему разумению, развесив в ней любопытные ренессансные шпалеры, обнаруженные на заброшенном чердаке в Сэлби-Роял. Когда он поворачивал ручку двери, его взгляд упал на свой портрет кисти Бэзила Холлуорда, и он, пораженный, отпрянул. Затем с озадаченным видом вошел к себе. Вынув из петлицы бутоньерку, он как будто заколебался. Наконец вернулся к картине и принялся внимательно ее разглядывать. В тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь кремовые шелковые шторы, он заметил, что лицо на портрете чуть изменилось. Выражение стало другим. В уголках рта словно появилась какая-то жестокость. И это было очень странно.

Он повернулся, подошел к окну и поднял штору. Комнату залил яркий утренний свет, сметя причудливые тени в темные углы, где они улеглись, содрогаясь. Но странное выражение на портрете не исчезло и даже, наоборот, проявилось резче. Жаркие, трепещущие солнечные лучи отчетливо высветили жестокость, таившуюся в складках у губ, словно Дориан смотрел на себя в зеркало после совершения какого-то ужасного поступка.

Юноша отшатнулся и, схватив со стола овальное зеркало в рамке с амурами из слоновой кости – один из многочисленных подарков лорда Генри, – поспешил вглядеться в его блестящую глубину. Никакой складки, кривившей его алые губы, там не было. Что это значило?

Он протер глаза, подошел к картине еще ближе и вновь принялся ее рассматривать. Собственно, в самой живописи не обнаруживалось никаких изменений, и тем не менее выражение лица на портрете стало другим. Ему это не померещилось. Все было до ужаса очевидно.

Сев в кресло, Дориан задумался. В памяти вдруг возникли слова, которые он произнес в мастерской Бэзила Холлуорда в день, когда портрет был закончен. Да, теперь он точно вспомнил. Тогда он высказал безумное желание: чтобы сам он оставался молодым, а портрет старился бы вместо него; чтобы его красота не меркла, а лицо на холсте несло бы отпечаток его страстей и грехов; чтобы созданный красками образ прорезывали морщины страданий и раздумий, но чтобы он сам сохранил нежное цветение и прелесть едва осознанной в тот час юности. Неужели его желание исполнилось? Но этого не может быть! Чудовищно само предположение. И все же перед ним был его портрет, и в углах рта явно сквозила жестокость.

Жестокость? Был ли он жесток? Но Сибил сама виновата! Он воображал ее великой актрисой и потому отдал ей свою любовь. А она его разочаровала. Оказалась никчемной и недостойной. И все-таки, когда он вспомнил, как она лежала у него в ногах и плакала, словно маленький ребенок, его охватило чувство сожаления. Он не забыл, с каким бессердечием смотрел на нее тогда. Почему он такой? Зачем ему была дана такая душа? Но ведь и он тоже страдал. За три ужасных часа, пока шел спектакль, он пережил сотни лет страданий и целую вечность мучений. Их жизни схожи. Она лишь на время омрачила его существование, тогда как он ранил ее на века. Но ведь женщины переносят несчастья куда лучше мужчин. Они живут чувствами. И думают только о чувствах. А если заводят любовников, то лишь для того, чтобы устраивать им сцены. Так говорит лорд Генри, а уж лорд Генри знает женщин. Так что зачем беспокоиться о Сибил Вейн? Теперь она для него ничего не значит.

Но портрет? Как это понять? Портрет хранит секрет его жизни и может поведать его историю. Портрет научил его любить собственную красоту. Научит ли он его ненавидеть собственную душу? Станет ли Дориан снова на него смотреть?

Нет, это была всего лишь иллюзия, вызванная смятением чувств. Прошедшая ужасная ночь породила призраков, и внезапно в его мозгу появилось алое пятнышко, которое сводит людей с ума. Портрет не изменился. Что за вздорная мысль!

И все же с портрета на него смотрело прекрасное, искаженное лицо с жестокой улыбкой. Светлые волосы позолотило утреннее солнце, голубые глаза встретились с глазами Дориана. Юноша почувствовал бесконечную жалость не к себе, но к своему изображению. Оно уже изменилось и будет меняться дальше. Золото волос померкнет, превратившись в седину. Увянут белые и красные розы. После каждого совершенного греха лицо на портрете покроется следами, уродующими его красоту. Значит, он больше не должен грешить. Эта картина, какой бы она ни была, станет для Дориана зримым символом его совести. Он не поддастся новым искушениям. И не будет больше встречаться с лордом Генри – по крайней мере, не будет слушать его хитрые, источающие яд теории, которые в саду у Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем тягу к невозможному. Он вернется к Сибил Вейн, искупит свою вину, женится и постарается вновь полюбить девушку. Да, это его долг. Наверное, она все же страдала больше, чем он. Бедняжка! Он думал только о себе и был с ней жесток. Очарование, которое она всегда вызывала в нем, скоро вернется, и они будут счастливы вместе. Их жизнь станет прекрасной и чистой.

Он поднялся со стула, поставил перед портретом большую ширму и, еще раз увидев свое изображение, содрогнулся.

– Как страшно! – пробормотал он про себя, подошел к окну и открыл его. Потом вышел на лужайку и глубоко вздохнул.

Свежий утренний ветерок словно унес с собою все его мрачные мысли и чувства. Он думал только о Сибил и вскоре почувствовал слабый отзвук былой любви. Он снова и снова повторял ее имя. Птицы пели в промокшем от росы саду, и казалось, что они рассказывают о девушке садовым цветам.

Дориан Грей проснулся, когда уже давно миновал полдень. Камердинер несколько раз пробирался на цыпочках к нему в спальню посмотреть, не зашевелился ли он, удивляясь, что́ заставило молодого хозяина спать так долго. Наконец зазвонил колокольчик – и Виктор вошел, мягко ступая, с чашкой чая и пачкой писем на небольшом подносе старинного севрского фарфора. Он раздвинул атласные портьеры оливкового цвета с блестящей голубой подкладкой, которые занавешивали три высоких окна.

– Месье сегодня хорошо выспался, – сказал он, улыбаясь.

– Который час, Виктор? – сонным голосом спросил Дориан Грей.

– Четверть второго, месье.

Как поздно! Юноша сел в постели и, сделав несколько глотков чая, стал просматривать письма. Одно из них было от лорда Генри. Утром принес слуга. После недолгого колебания Дориан его отложил, а другие открыл с равнодушным видом. Они, как обычно, содержали визитные карточки, приглашения на ужин, билеты на закрытые вернисажи, программы благотворительных концертов и прочее, что по утрам в разгар сезона в изобилии получают светские молодые люди. Среди корреспонденции обнаружился и довольно внушительный счет за серебряный, украшенный чеканкой туалетный прибор эпохи Людовика Пятнадцатого. У Дориана не хватило мужества переслать этот счет своим опекунам, людям исключительно старомодным и не понимающим, что мы живем в век, когда ненужные вещи – это именно то, что нам нужно. Еще на подносе лежало несколько очень вежливых предложений от ростовщиков с Джермин-стрит, готовых без проволочек одолжить ему любую сумму денег, к тому же под самый разумный процент.

Минут через десять он встал и, накинув элегантный кашемировый халат, расшитый шелком, направился в облицованную ониксом ванную. Прохладная вода освежила его после долгого сна. Казалось, он позабыл все треволнения прошедшей ночи. Смутное чувство вовлеченности в какую-то странную трагедию появилось у него раз или два, но оно больше походило на сон.

Одевшись, он перешел в библиотеку и принялся за легкий французский завтрак, накрытый на круглом столике у окна. День был изумительный. Теплый воздух наполнили пряные ароматы. В окно влетела пчела и с жужжанием кружила вокруг стоявшей перед ним восточной вазы с голубым драконом, в которой благоухали зеленовато-желтые розы. Дориан был абсолютно счастлив.

Но неожиданно его взгляд упал на ширму, которой был закрыт портрет. Юноша вздрогнул.

– Прохладно, месье? – спросил камердинер, ставя на стол омлет. – Велите закрыть окно?

Дориан покачал головой.

– Мне не холодно, – тихо проговорил он.

Неужели это правда? Портрет действительно изменился? Или просто воображение заставило его увидеть зло там, где на самом деле была радость? Но ведь картина, написанная красками, никак не может меняться! Какой абсурд! Когда-нибудь он расскажет эту историю Бэзилу, и тот улыбнется.

Однако же воспоминания о том, что произошло вчера, были слишком живы. Сначала в туманных сумерках, а потом в ярких лучах рассвета он видел отпечаток жестокости на искаженных губах. Дориан почти боялся, что камердинер выйдет из комнаты, ибо понимал, что, если останется один, ему придется еще раз взглянуть на портрет. Дориан страшился определенности. Камердинер, когда принес кофе и папиросы, собрался было уходить, но Дориану ужасно захотелось попросить его остаться. И когда дверь за Виктором почти закрылась, он снова его позвал. Тот остановился в ожидании распоряжений. Несколько мгновений Дориан смотрел на него.

– Меня ни для кого нет, Виктор, – наконец сказал он со вздохом.

Поклонившись, Виктор удалился.

Тогда Дориан встал из-за стола, закурил папиросу и вольготно устроился на стоявшем перед ширмой диване с роскошными подушками. Старинная ширма была из позолоченной кордовской кожи, украшенная довольно замысловатым тиснением и ковкой в стиле Людовика Четырнадцатого. Он с любопытством разглядывал ее узоры, задумавшись о том, не приходилось ли ей в прошлом уже скрывать какие-нибудь секреты.

Может быть, все-таки ее отодвинуть? Или лучше оставить на месте? Зачем ему знать? Если все правда, то это ужасно. А если неправда, то к чему беспокоиться? Но что, если по велению судьбы или по какой-то роковой случайности кто-нибудь другой, а не он сам заглянет за ширму и обнаружит жуткую перемену? Что ему делать, если придет Бэзил Холлуорд и захочет посмотреть на собственную картину? А он обязательно захочет. Нет, картину нужно рассмотреть, причем не мешкая. Все лучше, чем это кошмарное состояние неопределенности.

Дориан встал и запер обе двери. На свою постыдную маску надо, по крайней мере, смотреть без посторонних глаз. Он отодвинул ширму и оказался лицом к лицу с самим собой. Сомнений не было: портрет изменился.

Как он потом часто вспоминал, причем всегда с немалым удивлением, поначалу он разглядывал портрет с чуть ли не научным интересом. Ему никак не верилось, что такое изменение вообще возможно. Однако факт оставался фактом. Неужели существовала некая тончайшая связь между химическими атомами, принявшими на холсте определенную форму и цвет, и душой, которая в нем жила? Могло ли так случиться, что мысли этой души передались тем атомам? Что ее фантазии сделались явью? Или на то была какая-то другая, более ужасная причина? Содрогнувшись от страха, он вернулся к дивану, лег и стал глядеть на картину с животным ужасом.

И все же он точно знал, что картина совершила одну очень важную вещь. Она заставила его понять, как несправедливо и жестоко он поступил с Сибил Вейн. Было еще не поздно исправить содеянное. Он вполне может жениться на ней. Его придуманная и эгоистичная любовь подчинится влиянию высших сил и превратится в более благородное чувство, а написанный Бэзилом Холлуордом портрет поможет пройти по жизни и станет ему тем, чем для одних бывает благочестие, для других – совесть и для всех нас – страх перед Богом. Муки совести можно унять опиумом – наркотиком, который усыпляет нравственное чувство, но здесь перед ним – зримый символ падения после совершённого греха. И это свидетельство разложения души, вызванное человеческим деянием, будет при нем постоянно.

Пробило три часа, четыре, потом двойной звон обозначил еще полчаса, но Дориан Грей не шевелился. Он пытался собрать алые нити жизни, чтобы сплести из них хоть какой-то узор, найти путь в кроваво-красном лабиринте страсти, по которому бродил. Он не знал, что делать и что думать. Наконец подошел к столу и написал пылкое письмо любимой девушке, прося прощения и обвиняя себя в безумии. Страницу за страницей покрывали выражения необузданного сожаления и еще более необузданного страдания. В самобичевании всегда присутствует роскошь. Когда мы обвиняем сами себя, мы уверены, что больше никто не имеет на это права. Отпущение грехов дает нам исповедь, а не священник. Закончив письмо, Дориан не сомневался, что прощен.

Вдруг в дверь постучали, и он услышал голос лорда Генри:

– Дорогой мой мальчик, я должен тебя видеть. Сейчас же впусти меня. Зачем ты заперся?

Сначала он не отвечал и не шевелился. Стук продолжался и делался все громче. Да, лучше впустить лорда Генри и объяснить ему, что он собирается начать новую жизнь, поссориться с ним, если придется, расстаться, если это неизбежно. Дориан вскочил, торопливо закрыл портрет ширмой и отпер дверь.

– Я очень сожалею о случившемся, Дориан, – сказал лорд Генри, входя. – Но ты должен поменьше об этом думать.

– Ты говоришь о Сибил Вейн? – спросил юноша.

– Да, конечно, – ответил лорд Генри, опускаясь в кресло и медленно снимая желтые перчатки. – С одной стороны, это ужасно, но твоей вины здесь нет. Скажи мне: когда представление закончилось, ты пошел к ней за кулисы?

– Да.

– Я так и думал. Ты устроил ей сцену?

– Я вел себя отвратительно, Гарри, просто отвратительно. Но теперь все хорошо. Я не жалею о том, что произошло. Теперь я научился лучше понимать себя.

– Ах, Дориан, я очень рад, что ты воспринимаешь случившееся именно так. Я уж боялся, что застану тебя погруженным в раскаяние и рвущим на себе эти прекрасные кудри.

– Через все это я уже прошел, – сказал Дориан, с улыбкой покачав головой. – Теперь я абсолютно счастлив. Начать с того, что я знаю, что такое совесть. Это совсем не то, что ты говорил. Это самое божественное, что в нас есть. И не надо насмехаться над ней, Гарри, во всяком случае при мне. Я хочу быть добродетельным. И я не вынесу, если моя душа наполнится скверной.

– Какое милое художественное обоснование этики, Дориан! Поздравляю тебя! Но с чего же ты начнешь?

– Я женюсь на Сибил Вейн.

– Женишься на Сибил Вейн! – вскричал лорд Генри, поднявшись и в изумлении глядя на юношу. – Но, дорогой мой Дориан…

– Да, Гарри. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что-нибудь отвратительное про брак. Не говори. Никогда больше не говори мне подобных вещей. Два дня назад я сделал Сибил предложение и не собираюсь нарушать свое слово. Она будет моей женой!

– Твоей женой! Дориан!.. Разве ты не получил мое письмо? Я написал тебе сегодня утром и велел слуге отнести письмо сюда.

– Твое письмо? Ах да, помню. Я еще не читал, Гарри. Боялся, что в нем будет что-нибудь неприятное. Ты своими эпиграммами кромсаешь на куски человеческую жизнь.

– Стало быть, ты ничего не знаешь?

– О чем ты?

Лорд Генри прошел через комнату и, сев рядом с Дорианом Греем, крепко сжал его руки.

– Дориан, – сказал он, – в своем письме… только не пугайся… я писал тебе, что Сибил Вейн умерла.

Мучительный крик сорвался с губ юноши. Он вскочил, вырвавшись из рук лорда Генри.

– Умерла! Сибил умерла! Это неправда! Какая ужасная ложь! Как ты можешь такое говорить?

– Это чистая правда, Дориан, – мрачно ответил лорд Генри. – Новость во всех утренних газетах. В письме я просил тебя ни с кем не видеться до моего прихода. Безусловно, начнется расследование, но ты не должен быть замешан. Это в Париже происшествия такого рода делают мужчину популярным. В лондонском обществе полно предрассудков. Здесь нельзя начинать со скандала. Скандал следует приберегать для преклонных лет, чтобы в старости тебе не было скучно. Надеюсь, в театре никто не знает твоего имени. Если это так, то все в порядке. Кто-нибудь видел, как ты заходил к ней в гримерку? Это очень важно.

Поначалу Дориан молчал. Он остолбенел от ужаса. Наконец, запинаясь, он проговорил сдавленным голосом:

– Гарри, ты сказал, будет расследование? Что это значит? Неужели Сибил?.. О, Гарри, я этого не вынесу! Скорее, скорее, расскажи мне всё!

– Я ни минуты не сомневаюсь, что о несчастном случае речи нет, Дориан, хотя обществу следует представить дело именно так. Судя по всему, девушка уже уходила из театра с матерью приблизительно в половине первого ночи, но вдруг сказала, что якобы забыла что-то наверху. Некоторое время ее ждали, но она все не спускалась. В конце концов ее обнаружили мертвой на полу грим-уборной. Она по ошибке что-то проглотила – какую-то гадость, использующуюся в театре для грима. Не знаю, что именно, но в ней содержится не то синильная кислота, не то свинец. Я бы предположил, что это была синильная кислота, потому что девушка, похоже, умерла мгновенно.

– Гарри, Гарри, какой ужас! – закричал юноша.

– Да, конечно, произошла трагедия, но ты не должен быть в ней замешан. Судя по статье в «Стэндард», ей было семнадцать. Мне показалось, что ей и того меньше. Она выглядела совсем ребенком и плохо владела актерским мастерством. Дориан, тебе ни к чему нервничать из-за случившегося. Поужинаем вместе, а потом заглянем в Оперу. Сегодня поет Патти[46], и в театре соберется все общество. Ты можешь сесть в ложу к моей сестре. Кстати, с нею будет несколько очаровательных дам.

– Значит, я убил Сибил Вейн, – сказал Дориан Грей скорее себе, чем лорду Генри, – убил так же точно, как если бы перерезал ножом ее нежное горло. Но розы из-за этого не утратили своей красоты. Птицы все так же радостно поют у меня в саду. А сегодня вечером я ужинаю с тобой, после чего еду в Оперу и, вероятно, потом перекушу еще где-нибудь. Как поразительно драматична жизнь! Если бы я прочитал об этом в книге, Гарри, наверное, я заплакал бы. Однако почему-то сейчас, когда такое произошло на самом деле, да еще со мной, все представляется слишком невероятным и слез у меня нет. Вот мое первое в жизни страстное любовное письмо. Не странно ли, что обращено оно к мертвой девушке? Интересно, а могут те безмолвные бледные люди, которых мы зовем мертвецами, что-то чувствовать? Сибил! Способна она чувствовать, понимать, слушать? О Гарри, как я ее раньше любил! Теперь кажется, что с тех пор прошли годы. Она была для меня всем, а потом настал тот ужасный вечер – неужели это случилось вчера? – когда она так плохо играла, что мое сердце едва не разорвалось. Она мне все объяснила, и слова ее звучали очень трогательно. Но мне было все равно. Я считал ее пустышкой. А потом вдруг произошло нечто, заставившее меня испугаться. Не могу тебе сказать, что именно, но это было жутко. Я дал себе обещание, что вернусь к ней, потому что чувствовал, что поступил дурно. А теперь она мертва. Боже мой! Боже мой! Гарри, что мне делать? Ты не представляешь, в какой я опасности, и ничто не спасет меня от падения. Она бы спасла. Сибил не имела права убивать себя! Что за эгоизм!

– Дорогой мой Дориан, – ответил лорд Генри, вынув из портсигара папиросу и достав спичечный коробок в золоченом футляре. – Женщина может переделать мужчину только одним способом: нагнать на него такую тоску, что он потеряет всяческий интерес к жизни. Если бы ты женился на этой девушке, ты был бы несчастен. Конечно, ты относился бы к ней по-доброму. Мы всегда добры к тем, кто нам безразличен. Но она вскоре поняла бы, что абсолютно ничего для тебя не значит. А когда женщина узнаёт такое, она либо совершенно перестает заботиться о себе, либо начинает носить прелестные шляпки, за которые платит чужой муж. Я уж не говорю о мезальянсе, который был бы порицаем обществом, чего я бы, безусловно, не допустил, но, уверяю тебя, ничего хорошего из такого брака в любом случае выйти не могло.

– Наверное, не могло, – произнес юноша с ужасно бледным лицом, меряя шагами комнату. – Но мне казалось, что жениться – мой долг. Я не виноват, что эта страшная трагедия не позволила мне поступить правильно. Помню, ты однажды сказал, что есть нечто роковое в принятии благих решений: они всегда принимаются слишком поздно. Именно так со мной и случилось.

– Благие решения – это бессмысленные попытки вмешаться в естественные законы. Их делают исключительно из тщеславия, но они ни к чему не ведут. Лишь иногда они обеспечивают нас роскошью бесплодных эмоций, очарование которых длится не более недели. Больше и сказать-то нечего. Это просто чеки, выписанные в банк, где у вас не открыт счет.

– Гарри! – воскликнул Дориан Грей, подойдя к нему и сев рядом. – Почему я страдаю из-за этой трагедии не так сильно, как хотел бы? Вряд ли я такой бессердечный. Как ты думаешь?

– За последние две недели ты совершил слишком много глупостей, поэтому едва ли можешь рассчитывать на это звание, Дориан, – ответил лорд Генри с ласковой, меланхоличной улыбкой.

Юноша нахмурился.

– Мне не нравится твое объяснение, Гарри, – сказал он, – но я рад, что ты не считаешь меня бессердечным. Я совсем не такой. Честное слово! И все же признаюсь, что случившееся не повлияло на меня должным образом. Мне до сих пор кажется, что это просто чудесное завершение чудесной пьесы. В ней присутствует ужасная красота греческой трагедии – трагедии, в которой я сыграл большую роль, но при этом не пострадал.

– Ты задал интересный вопрос, – ответил лорд Генри, находивший изысканное удовольствие в игре с бессознательным эгоизмом юноши. – Чрезвычайно интересный вопрос. Полагаю, истинное объяснение таково: часто случается, что настоящие жизненные трагедии столь далеки от художественного воплощения, что нас ранит их примитивная жестокость, бестолковость, абсурдная бессмысленность и полное отсутствие стиля. Они воздействуют на нас, как все вульгарное, создавая впечатление одной лишь грубой силы. И нам это претит. Иногда, однако, мы встречаемся с трагедией, в которой присутствуют элементы художественной красоты. Если они настоящие, то театральный драматизм трогает наши чувства и мы вдруг обнаруживаем, что мы уже больше не актеры, а зрители пьесы. Или, вернее, и те, и другие одновременно. Мы начинаем смотреть на себя как на действующих лиц, и нас захватывает чудо театрального представления. Что же на самом деле произошло? Некая девушка убила себя из любви к тебе. Жаль, мне не довелось получить подобный опыт, иначе я бы поверил в любовь на всю оставшуюся жизнь. Женщины, обожавшие меня, – их было не так много, но они были – всегда продолжали жить дальше, после того как переставали меня интересовать или я переставал интересовать их. Они стали толстыми и скучными, но, стоит нам встретиться, тут же пускаются в воспоминания. Ох уж эта ужасная женская память! Страшно сказать! И какой умственный застой она обнаруживает! Человек должен впитывать все краски жизни, но зачем же помнить детали? Детали неизменно вульгарны.

– Тогда мне надо посеять маки у себя в саду, – вздохнул Дориан.

– В этом нет необходимости, – возразил его собеседник. – Жизнь всегда имеет в запасе целый букет маков. Конечно, иногда что-то долго не забывается. Однажды я целый сезон носил в петлице только фиалки в знак эстетического траура по любви, которая все никак не умирала. Но в конце концов она все же умерла. Не помню, что ее убило. Возможно, предложение дамы принести мне в жертву целый мир. Это всегда страшный момент! Начинаешь ощущать ужас вечности. Кстати, – поверишь ли? – на прошлой неделе, ужиная у леди Хэмпшир, я оказался за столом рядом с той самой дамой, и она без конца возвращалась к теме нашей любви, раскапывала прошлое и ворошила будущее. Я похоронил свою любовь на клумбе асфоделей, а она вновь вытащила ее на свет божий и стала убеждать меня, что я испортил ей жизнь. Должен признать, что при этом ела она с аппетитом, так что я за нее не беспокоился. Но какое отсутствие вкуса! Одно из очарований прошлого состоит в том, что оно прошлое. Но женщины никогда не понимают, когда опустился занавес. Им вечно подавай шестой акт. Когда весь интерес к пьесе уже пропал, они обязательно желают продолжения. Если дать им волю, то у каждой комедии был бы трагический конец, а каждая трагедия завершилась бы фарсом. Они обворожительно искусственны, но само искусство им недоступно. Тебе повезло больше, чем мне. Уверяю тебя, Дориан, ни одна из знакомых мне женщин не сделала бы из-за меня то, что сделала из-за тебя Сибил Вейн. Обыкновенные женщины всегда утешаются. Некоторые делают это, прибегнув к сентиментальной цветовой гамме. Никогда не доверяй даме в розовато-лиловом, независимо от ее возраста, или даме лет за тридцать пять, имеющей пристрастие к розовым ленточкам. Это наверняка женщины, имеющие в прошлом любовную историю. Некоторые находят большое утешение, неожиданно обнаружив у своих мужей массу прекрасных качеств, и гордо выставляют напоказ свою супружескую верность, словно это один из самых привлекательных пороков. Бывают и такие, кого утешает религия. Ее тайны, как сказала мне одна дама, захватывают не меньше любовного флирта, и я ее вполне понимаю. Кроме того, ничто так не тешит тщеславие человека, как молва о его порочности. Совесть делает всех нас эгоистами. Да, в современной жизни женщины могут найти бесконечно много утешений. Но самое главное из них я еще не назвал.

– Какое же, Гарри?

– Вполне очевидное. Отбить чужого воздыхателя, когда теряешь своего. В приличном обществе это непременно обелит женщину. Но, право же, Дориан, как, должно быть, отличалась Сибил Вейн от всех дам, с которыми мы встречаемся в обществе! В ее смерти мне видится нечто прекрасное. Я рад, что живу в эпоху, когда случаются такие чудеса. Приходится поверить в реальность того, к чему мы привыкли относиться играючи, – в романтику, страсть, любовь.

– Ты забываешь, что я был ужасно жесток с ней.

– Боюсь, женщины ценят в нас жестокость, причем неприкрытую жестокость, более всего остального. Их инстинкты на редкость примитивны. Мы дали им свободу, а они все равно остались рабынями, ищущими своего господина. Им нравится, когда над ними властвуют. Я уверен, что ты вел себя великолепно. Мне ни разу не приходилось видеть тебя в страшном, безудержном гневе, но могу представить себе, как ты был прекрасен. Кроме того, когда позавчера ты сказал мне одну вещь, я подумал, что это всего лишь твои фантазии, но сейчас вижу, что так и есть, что в тех твоих словах ключ ко всему.

– О чем ты говоришь, Гарри?

– Ты сказал, что Сибил Вейн была для тебя героиней всех любовных историй – сегодня она Дездемона, завтра Офелия – и что если бы она умерла Джульеттой, то потом воскресла бы Имогеной.

– Она больше никогда не воскреснет, – прошептал юноша и закрыл лицо руками.

– Да, не воскреснет. Она сыграла свою последнюю роль. Но ты должен воспринимать ее одинокую смерть в дешевой грим-уборной всего лишь как странную и мрачную сцену из какой-нибудь трагедии эпохи короля Якова – из удивительного творения Уэбстера, Форда или Сирила Тернера[47]. Девушка по-настоящему никогда не жила, а потому и по-настоящему не умерла. По крайней мере, для тебя она всегда была мечтой, видением, промелькнувшим в шекспировских пьесах и своим присутствием сделавшим их еще прекраснее, тростниковой дудочкой, которая добавила музыке Шекспира еще больше богатства и радости. Едва соприкоснувшись с реальной жизнью, она ее исковеркала, но и реальная жизнь ответила ей тем же, вот и пришлось ей уйти из этого мира. Оплакивай Офелию, если хочешь. Посыпай голову пеплом из-за задушенной Корделии. Посылай проклятия небесам, потому что погибла дочь Брабанцио[48]. Но не трать слез на Сибил Вейн. Она была менее реальна, чем все они.

Наступило молчание. В комнате сгустились вечерние сумерки. Бесшумно, в серебряных туфельках из сада прокрались тени. Понемногу померкли цвета.

Через некоторое время Дориан Грей поднял голову.

– Ты помог мне понять себя, Гарри, – проговорил он со вздохом облегчения. – Я чувствовал все то, что ты сказал, но почему-то боялся этого и не мог сам себе объяснить. Как же хорошо ты меня знаешь! Но мы больше не будем говорить о случившемся. Я получил удивительный опыт. Вот и всё. Интересно, припасла ли жизнь для меня что-нибудь еще, не менее удивительное?

– В запасе у жизни есть для тебя все что угодно, Дориан. И нет ничего такого, что тебе с твоей поразительной красотой было бы недоступно.

– Но предположим, Гарри, я когда-нибудь стану изношенным, сморщенным стариком. Что тогда?

– Тогда, – ответил лорд Генри, поднимаясь, – тогда, мой милый Дориан, тебе придется сражаться за свои желания. Не то что сейчас, когда тебе все подносится на блюдечке. Ты обязан сохранить свою красоту. В наш век люди слишком много читают и потому не могут быть мудрыми, слишком много думают и потому не могут быть красивыми. Но тебя мы не должны потерять! А теперь переоденься и поедем в клуб. Мы и так опоздали.

– Пожалуй, я присоединюсь к тебе в Опере, Гарри. Я устал и не хочу есть. Какой номер ложи у твоей сестры?

– По-моему, двадцать седьмая ложа бенуара. Ты увидишь ее имя на двери. Жаль, что ты со мной не поужинаешь.

– У меня нет сил, – устало ответил Дориан. – Но я очень тебе благодарен за все сказанное. Ты, конечно, мой лучший друг. Никто не понимает меня так, как ты.

– Наша дружба только начинается, Дориан, – ответил лорд Генри, пожимая ему руку. – До свидания. Надеюсь, встретимся не позднее половины десятого. Не забудь – сегодня поет Патти.

Когда дверь за лордом Генри закрылась, Дориан Грей позвонил. Через несколько минут Виктор принес лампы и спустил на окнах шторы.

Дориан с нетерпением ждал, когда камердинер уйдет, но тот копался бесконечно долго.

Как только он вышел, юноша бросился к ширме и отодвинул ее. Нет, новых изменений на портрете заметно не было. Картина узнала о смерти Сибил Вейн раньше, чем он сам. Она получала известия о событиях сразу же, стоило им произойти. Отвратительная жестокость, исказившая тонкие линии его губ, несомненно, проявилась в тот самый момент, когда девушка выпила отраву, неважно какую. Или, может, результат был вовсе не так существенен? Может, картина просто узнала, что происходит в его душе? Он задавал себе эти вопросы, надеясь, что когда-нибудь ему удастся своими глазами увидеть, как изменяется портрет. Но сама эта мысль заставила его содрогнуться.

Бедная Сибил! Как все вышло романтично! Она часто изображала смерть на сцене, и вот Смерть сама коснулась ее и забрала с собою. Как она сыграла эту страшную последнюю сцену? Проклинала ли она его, умирая? Нет, она умерла от любви к нему, и отныне любовь станет для него священной. Пожертвовав свою жизнь, Сибил все искупила. Он больше не будет вспоминать о муках, которые ему пришлось претерпеть в театре в тот ужасный вечер. В его сознании девушка навсегда останется чудесным трагическим образом, посланным на сцену жизни, дабы показать высшую реальность любви. Чудесным трагическим образом? Он вспомнил ее детское личико, живые, пленительные движения, застенчивую, робкую грацию – и на его глаза навернулись слезы. Он быстро смахнул их и вновь посмотрел на портрет.

Он чувствовал, что пришло время сделать выбор. Или, быть может, выбор уже сделан? Да, жизнь все решила за него – жизнь и его безмерное любопытство. Вечная молодость, ненасытная страсть, изысканные тайные наслаждения, необузданное веселье и еще более необузданные пороки – он должен все это испытать. А портрету придется нести бремя его позора. Вот и всё.

Болезненное чувство охватило его, когда он подумал об осквернении, ожидавшем прекрасное лицо на холсте. Однажды, по-ребячески подражая Нарциссу, он поцеловал или, вернее, сделал вид, что целует нарисованные губы, которые сейчас с такой жестокостью ему улыбались. Каждое утро он садился перед портретом, дивясь его красоте, и, как иногда казалось, почти влюблялся в него. Неужели теперь каждое искушение, которому он поддастся, исказит эти черты? Неужели портрет станет чудовищным, омерзительным и придется его держать под замком, скрывая от солнечных лучей, так часто золотивших эти дивные вьющиеся волосы? Как жаль! Как жаль!

В какой-то момент он чуть было не взмолился, чтобы ужасная связь между ним и портретом прекратилась. Если портрет стал меняться в ответ на его мольбу, то, вероятно, в ответ на такую же мольбу он перестанет это делать. И всё же, кто, зная хоть немного о жизни, отказался бы от возможности оставаться вечно молодым, какой бы фантастической она ни казалась и какими бы роковыми последствиями ни грозила? Да и способен ли он в самом деле повлиять на портрет? Мольба ли его вызвала эту перемену? А что, если тут существует какое-нибудь необычайное научное объяснение? Если мысль способна воздействовать на живой организм, разве не может она так же влиять на мертвые или неорганические объекты? Более того, разве не могут без участия мысли или осознанного желания независимые от нас вещи звучать в унисон с нашими настроениями и чувствами, когда один атом тянется к другому, подчиняясь скрытому стремлению к некоей причудливой близости? И причина вовсе не важна. Он никогда больше не будет взывать к этим ужасным высшим силам. Если портрету суждено меняться, значит, так тому и быть. Зачем ломать себе голову над подоплекой этого явления?

Ибо наблюдать за портретом будет истинным наслаждением. Ему удастся исследовать самые тайные закоулки собственного сознания. И портрет станет для него волшебным зеркалом. Когда-то картина раскрыла перед ним красоту его внешности, теперь же она раскроет саму душу. И когда на портрете наступит зима, сам Дориан Грей все так же будет стоять среди трепещущей весны на пороге лета. Когда на портрете румянец сойдет с лица, оставив бледную, как мел, маску с потухшими глазами, живой Дориан сохранит свою юношескую свежесть. Его цветущая красота не увянет, пульс жизни не ослабеет. Подобно греческим богам, он вечно пребудет сильным, быстрым и жизнерадостным. Да и какая разница, что случится с образом, написанным красками на холсте? Главное – ничего не произойдет с ним самим.

Он с улыбкой подвинул ширму на прежнее место перед картиной и пошел в спальню, где его уже ждал камердинер. Через час Дориан Грей уже сидел в Опере, и лорд Генри склонялся над его креслом.

Когда на следующее утро Дориан Грей завтракал, к нему пришел Бэзил Холлуорд.

– Я так рад, что нашел тебя, Дориан, – мрачно проговорил он. – Я уже заходил вчера вечером, но мне сказали, что ты в Опере. Конечно, я понимаю, что такое немыслимо, но лучше бы ты оставил записку, куда ушел на самом деле. Я весь вечер страшно волновался, опасаясь, что одна трагедия повлечет за собой другую. Все-таки, узнав о случившемся, ты мог бы сразу телеграфировать мне. Я совершенно случайно прочел обо всем в вечернем «Глобусе», попавшемся мне под руку в клубе. Сразу же примчался сюда и ужасно расстроился, не найдя тебя дома. Не могу передать, как я раздавлен всей этой историей. Представляю, что́ ты должен чувствовать. Но где ты был? Поехал к ее матери? Я думал было отправиться следом. В газете указали адрес. Где-то на Юстон-роуд, верно? Но я побоялся оказаться неуместным, ибо мне никак не облегчить ее горе. Бедная женщина! В каком она, должно быть, сейчас состоянии! И ведь это ее единственный ребенок! Что она говорит?

– Мой дорогой Бэзил, откуда же мне знать? – досадливо пробормотал Дориан Грей, потягивая бледно-желтое вино из изысканного бокала венецианского стекла с золотыми бусинками. – Я был в Опере. Ты вполне мог приехать туда. Я познакомился с леди Гвендолен, сестрой Гарри. Мы сидели в ее ложе, и она была совершенно обворожительна. У Патти божественный голос. Не будем говорить об ужасных вещах. Если не говоришь о чем-то, то этого как бы и нет. Гарри считает, что реальность событиям придают наши разговоры. Могу тебе сообщить, что она не была единственным ребенком. У матери есть еще сын, полагаю, очаровательный паренек. Но он далек от театра. Кажется, моряк. А теперь расскажи, как у тебя дела, над какой картиной ты сейчас работаешь.

– Ты поехал в Оперу? – медленно заговорил Холлуорд сдавленным голосом. – Ты поехал в Оперу, когда Сибил Вейн лежала мертвая в каких-то убогих комнатушках? Ты способен рассказывать мне о других женщинах, по твоим словам очаровательных, и о божественном пении Патти, а девушку, которую ты любил, в это время ожидает безмолвие могилы и вечный сон? Послушай, друг мой, ты хоть понимаешь, какие ужасы предназначены этому маленькому белоснежному телу?

– Прекрати, Бэзил! Я не желаю тебя слушать! – вскочив, закричал Дориан. – Не надо мне про такое говорить! Что сделано, то сделано. Прошлое осталось в прошлом.

– Вчерашний день для тебя уже прошлое?

– Какая разница, сколько времени миновало? Только ограниченным людям требуются годы, чтобы избавиться от чувства. Человек, владеющий собою, может прекратить горевать с той же легкостью, с какой придумать для себя новое развлечение. Я не хочу быть рабом своих чувств. Я намерен использовать их, наслаждаться и повелевать ими.

– Дориан, ты говоришь чудовищные вещи! Что-то заставило тебя полностью перемениться. С виду ты все такой же чудесный мальчик, который много дней приходил ко мне в мастерскую позировать для портрета. Но тогда ты был простодушен, естественен и добр. Ты был самым неиспорченным созданием на свете. А сейчас не пойму, что на тебя нашло. Ты говоришь так, словно у тебя нет сердца, нет жалости. Это все влияние Гарри. Теперь мне ясно!

Юноша покраснел и, подойдя к окну, несколько мгновений смотрел на зеленый, трепещущий на солнце сад.

– Бэзил, я очень многим обязан Гарри, – наконец сказал он. – Гораздо большим, чем тебе. Ты всего лишь научил меня тщеславию.

– И я за это наказан, Дориан… или буду когда-нибудь наказан.

– Не понимаю, о чем ты, Бэзил! – воскликнул юноша, обернувшись. – Не представляю, что тебе от меня надо. Скажи, наконец: чего ты хочешь?

– Я хочу видеть того Дориана Грея, которого писал, – с грустью ответил художник.

– Бэзил, – сказал юноша, подойдя и положив руку ему на плечо, – ты пришел слишком поздно. Вчера, когда я узнал, что Сибил Вейн покончила с собой…

– Покончила с собой! Боже правый! Это точно? – воскликнул Холлуорд, с ужасом глядя на Дориана.

– Дорогой мой Бэзил! Не думаешь же ты, что произошел заурядный несчастный случай. Конечно, она убила себя.

Старший друг Дориана закрыл лицо руками.

– Как страшно! – пробормотал он, и дрожь пробежала по его телу.

– Нет, – сказал Дориан Грей, – ничего страшного здесь нет. Произошла одна из величайших романтических трагедий нашего века. Как правило, люди, играющие на сцене, живут совершенно обыкновенной жизнью. Они хорошие мужья или верные жены – в общем, невыносимо скучные. Ты понимаешь, о чем я? Обо всех этих буржуазных добродетелях. Но Сибил была совсем не такой! В ее жизни случилась самая прекрасная трагедия. Она всегда была героиней. В последний вечер в театре – когда ты ее видел – она так плохо играла, потому что познала настоящую любовь. Когда же поняла, что этой любви не бывать, она умерла, как умерла бы Джульетта. И Сибил вновь перешла в чертоги искусства. В ней есть что-то от мученицы. Ее смерть несет в себе всю патетическую бессмысленность мученичества, всю впустую растраченную красоту. Но, как я уже говорил, ты не должен думать, что я не страдал. Если бы ты пришел ко мне вчера в определенный час – наверное, в половине шестого или без четверти шесть, – ты застал бы меня в слезах. Даже Гарри, который был здесь и который, кстати, принес мне это известие, не представлял в полной мере, какие муки мне пришлось вынести. Я страдал безмерно. Но потом все прошло. Я не могу заставить себя переживать такое второй раз. Никто не может, кроме разве что людей сентиментальных. А вот ты, Бэзил, ужасно несправедлив. Ведь ты пришел утешить меня, что с твоей стороны очень мило. Но, увидев, что я спокоен, ты сразу разбушевался. Разве так ведут себя соболезнующие? Ты напомнил мне историю, которую Гарри рассказывал об одном филантропе. Он двадцать лет своей жизни положил на то, чтобы то ли удовлетворить жалобу кого-то обиженного, то ли изменить несправедливый закон, – точно не помню. В конце концов он своего добился, но его разочарованию не было предела. Больше ему просто нечем стало заниматься, он чуть не умер от тоски и превратился в убежденного мизантропа. Впрочем, милый мой старина Бэзил, если ты действительно хочешь меня утешить, лучше научи, как забыть произошедшее или как смотреть на него исключительно глазами художника. Не Готье[49] ли писал о la consolation des arts[50]? Помню, как-то раз у тебя в мастерской мне попался томик в веленевой обложке, и там я наткнулся на эту восхитительную фразу. Нет, я не похож на молодого человека, о котором ты рассказывал, когда мы вместе ездили в Марлоу. Тот утверждал, что во всех жизненных невзгодах любого утешит желтый атла́с. Да, я люблю красивые вещи, которые можно потрогать и подержать в руках. Старинная парча, зеленая бронза, лакированные шкатулки, вещицы из слоновой кости, изысканная обстановка, роскошь и пышность – все это доставляет мне немалое удовольствие. Но способность к эстетическому восприятию, которую они создают или так или иначе во мне раскрывают, для меня неизмеримо важнее. Стать зрителем собственной жизни, как говорит Гарри, означает избежать жизненных страданий. Я понимаю: ты удивляешься моим мыслям. Но ты даже не догадываешься, как я вырос. Когда мы познакомились, я был школьником. Теперь я мужчина. У меня новые чувства, новые мысли, новые идеи. Я стал другим, но ты не должен из-за этого меньше меня любить. Я изменился, но ты всегда должен оставаться моим другом. Конечно, Гарри мне очень нравится. Однако я знаю: ты лучше, чем он. Не сильнее его, потому что слишком боишься жизни, но лучше. Как когда-то мы были счастливы вместе! Не уходи от меня, Бэзил, и не спорь со мной. Я такой, какой я есть. Больше мне нечего сказать.

Художник почувствовал, что он странным образом тронут. Юноша был ему бесконечно дорог, ибо вызвал кардинальный перелом в его творчестве. Холлуорду не хватило бы духу снова упрекать Дориана. В конце концов, его безразличие – это, возможно, всего лишь минутное настроение, и оно скоро пройдет. В нем все еще есть много хорошего и благородного.

– Что ж, Дориан, – сказал он с грустной улыбкой, – после нынешнего разговора я больше не буду вспоминать об этом ужасном происшествии. Надеюсь только, что в связи с ним не всплывет твое имя. Сегодня начинается судебный допрос. Тебя уже вызывали?

Дориан покачал головой. При слове «допрос» на его лице появилось недовольное выражение. В таких делах непременно сквозит что-то грубое и пошлое.

– Они не знают, как меня зовут, – ответил он.

– Но она-то наверняка знала?

– Только имя, хотя я уверен, что она его никому не назвала. Однажды она сказала, что всем очень любопытно, кто я такой, но она неизменно говорила им, что я Прекрасный Принц. Мило, правда? Нарисуй мне Сибил, Бэзил. Мне хочется иметь на память о ней не только воспоминания о нескольких поцелуях и произнесенных сквозь плач жалобных словах.

– Постараюсь нарисовать, Дориан, если тебе это будет приятно. Но ты должен прийти ко мне и снова начать позировать. Без тебя у меня ничего не получается.

– Я больше никогда не смогу тебе позировать, Бэзил. Это невозможно! – отпрянув, воскликнул юноша.

Художник с удивлением посмотрел на него.

– Мой милый мальчик, что за ерунда! – воскликнул он. – Ты хочешь сказать, что тебе не понравилась моя работа? Где портрет? Почему ты спрятал его за ширмой? Дай мне посмотреть. Это мое лучшее произведение. Убери же ширму, Дориан! Просто безобразие, что твой слуга спрятал за нее мою работу. Как только вошел, я сразу почувствовал, что комната выглядит по-другому.

– Мой слуга не имеет к этому никакого отношения, Бэзил. Ты же не думаешь, что я доверю ему расстановку вещей в своей комнате. Иногда он составляет букеты – только и всего. Нет, я сам подвинул ширму. На портрет падал слишком яркий свет.

– Слишком яркий? Ничего подобного, дорогой мой! Здесь прекрасное место. Дай-ка я посмотрю.

И Холлуорд направился в угол комнаты.

Крик ужаса вырвался у Дориана, и он бросился между художником и ширмой.

– Бэзил, – сказал он, покрывшись бледностью, – не смотри на него. Я не хочу!

– Не смотреть на собственную работу? Ты серьезно? Почему мне нельзя смотреть на портрет? – смеясь, воскликнул Холлуорд.

– Если ты попытаешься взглянуть на него, клянусь честью, я больше никогда в жизни с тобой не заговорю. Я совершенно серьезен. Я ничего не буду объяснять, и ты не спрашивай. Но знай: если ты тронешь ширму, между нами все кончено.

Холлуорд стоял как громом пораженный и в полном изумлении смотрел на Дориана. Таким он его раньше не видел. Молодой человек прямо-таки побелел от гнева. Он сжал кулаки, и глаза его пылали голубым пламенем. Все тело дрожало.

– Дориан!

– Молчи!

– Но что случилось? Конечно, я не буду на него смотреть, если ты возражаешь, – сказал он довольно холодно, резко развернувшись и подойдя к окну. – Но, право же, довольно нелепо запрещать мне смотреть на собственную работу, тем паче что осенью я собираюсь выставить ее в Париже. Возможно, перед отправкой придется покрыть ее еще одним слоем лака, так что мне все равно придется ее увидеть. Почему бы не сегодня?

– Выставить! Ты собираешься ее выставить? – воскликнул Дориан, охваченный ужасом. Неужели мир узнает его секрет? Неужели люди станут глазеть на тайну его жизни? Это невозможно. Надо что-то делать, и делать немедленно! Но что?

– Да. Не думаю, что ты будешь против. Жорж Пети хочет собрать все мои лучшие работы для вернисажа на Рю-де-Сэз, который откроется в первую неделю октября. Портрет пробудет там всего месяц. Думаю, ты легко с ним расстанешься на такой короткий срок. К тому же ты в это время наверняка будешь за городом. А поскольку в твоем доме он загорожен ширмой, то вряд ли он для тебя так уж важен.

Дориан Грей провел рукой по лбу, стирая капельки пота. Он чувствовал, что оказался перед лицом ужасной опасности.

– Ты же говорил мне месяц назад, что никогда его не выставишь! – воскликнул он. – Отчего ты передумал? У таких людей, как ты, кичащихся своей логичностью, на самом деле настроение меняется не реже, чем у остальных. Разница лишь в том, что ваши настроения необъяснимы. Вряд ли ты забыл, как со всей серьезностью уверял, будто ни в коем случае не пошлешь его ни на какую выставку. И Гарри ты говорил то же самое.

Вдруг он остановился, и в его глазах мелькнул огонек. Он вспомнил, что лорд Генри как-то раз полусерьезно, полушутя сказал ему: «Если хочешь занятно провести четверть часа, заставь Бэзила признаться, почему он не хочет выставлять твой портрет. Мне он поведал причину, и это стало для меня откровением». Да, похоже, у Бэзила тоже есть свой секрет. Нужно попытаться его узнать.

– Бэзил, – сказал Дориан, подойдя к художнику и глядя ему прямо в глаза, – у каждого из нас есть секрет. Открой мне свой, и я расскажу тебе о моем. По какой причине ты отказывался выставлять мой портрет?

Художник невольно вздрогнул:

– Дориан, если я скажу, ты станешь ко мне хуже относиться и наверняка посмеешься надо мною. А я не вынесу ни того, ни другого. Если хочешь, чтобы я никогда не видел твой портрет, я готов согласиться. Ведь вместо него я всегда смогу видеть тебя. Если ты желаешь, чтобы моя лучшая работа была спрятана от мира, я не возражаю. Твоя дружба для меня важнее славы и репутации.

– Нет, Бэзил, ты просто обязан мне рассказать, – настаивал Дориан. – По-моему, у меня есть на это право.

Ощущение ужаса покинуло юношу, и на его месте возникло любопытство. Он решил, что непременно выведает тайну Бэзила Холлуорда.

– Давай присядем, Дориан, – сказал художник с озабоченным видом. – Давай присядем. А теперь ответь мне на один вопрос: ты заметил в картине что-то необычное – что-то, поначалу не обратившее на себя внимания, но потом неожиданно тебя потрясшее?

– Бэзил! – закричал юноша, вцепившись в подлокотники кресла и глядя на художника диким, испуганным взглядом.

– Вижу, что заметил. Не говори ничего. Сначала выслушай меня. Дориан, с той минуты, как я тебя увидел, твоя личность стала действовать на меня каким-то невероятным образом. Ты захватил всего меня целиком – мою душу, мой разум, мой талант. Ты стал для меня живым воплощением того незримого идеала, который преследует нас, художников, словно память о пленительном сновидении. Я боготворил тебя. Ревновал к любому, с кем тебе случалось заговорить. Мне хотелось, чтобы ты был только мой. Лишь наедине с тобою я был счастлив. Уходя, ты все рано оставался в моем искусстве… Конечно, я не мог открыться тебе. Это было бы невозможно. Ты бы не понял. Да я и сам себя едва ли понимал. Я знал одно: мне довелось собственными глазами увидеть совершенство; и мир сразу стал для меня прекрасен – возможно, слишком прекрасен, ибо огромная опасность скрывается в таком безумном поклонении – опасность как сохранить, так и утратить этот восторг. Шли недели, и я все больше был одержим тобою. Потом у меня возникла новая мысль. Я уже писал тебя в образе Париса в изысканных доспехах и в образе Адониса в охотничьей накидке с сияющим копьем[51]. В венке из тяжелых цветов лотоса ты сидел на носу корабля Адриана и смотрел на мутно-зеленые воды Нила[52]. Ты склонялся над водной гладью в греческом лесу и видел в недвижном серебре озера свое чудесное отражение[53]. Но все эти образы, как всегда бывает в искусстве, создавались интуитивно, оставаясь идеальными и отстраненными. Но однажды – иногда думается мне, что в роковой час, – я решил написать прекрасный портрет, изобразив тебя таким, каков ты есть на самом деле, не в нарядах прошлых веков, а в твоей собственной одежде и в наше время. Не могу сказать, проявился ли в этом реалистический метод или просто восхищение тобою как личностью, представшей мне без туманов и покровов. Но я точно знаю, что при работе над картиной каждый мазок и слой краски словно раскрывали мой секрет. Мне стало страшно, что зрители поймут, как я преклоняюсь перед оригиналом. Я чувствовал, Дориан, что сказал в картине слишком много, что я вложил в портрет слишком много самого себя. Именно тогда я решил, что никогда не отправлю его на выставку. Тебе это было не слишком приятно, но ты тогда не понимал, что значит для меня твой портрет. Гарри, которому я признался, только посмеялся надо мной. Но я не обиделся. Когда картина была закончена, я сидел в одиночестве и смотрел на нее. Я чувствовал, что прав… И вот через несколько дней портрет увезли из мастерской, и, как только я избавился от невыносимой зачарованности, не отпускавшей меня, пока он стоял там, мне подумалось, что я был глупцом, воображая, будто в нем есть что-то, кроме твоей исключительной красоты, и еще что я неплохой художник. Даже сейчас мысль о том, что одержимость в процессе творчества так или иначе проявляется в творении, представляется мне ошибочной. Искусство всегда более абстрактно, чем мы полагаем. Форма и цвет говорят нам лишь о форме и цвете – и ни о чем другом. Мне часто кажется, что искусство в гораздо большей степени скрывает художника, чем раскрывает. Поэтому, получив приглашение из Парижа, я решил сделать твой портрет главной картиной на вернисаже. Мне даже в голову не могло прийти, что ты откажешь. Но теперь вижу: ты прав. Картину не следует показывать. Не сердись на меня, Дориан, за то, что я сейчас тебе наговорил. Как я однажды сказал Гарри, ты создан для поклонения.

Дориан Грей с облегчением перевел дух. Румянец вновь разлился по его щекам, на губах заиграла улыбка. Гроза миновала, и на время он был в безопасности. И все-таки он невольно чувствовал жалость к художнику, только что сделавшему столь странное признание. Он задумался, доведется ли ему самому когда-нибудь испытывать такое же сильное влияние друга. В лорде Генри привлекало очарование опасности, но не более. Он был слишком умен и циничен, чтобы по-настоящему нравиться. Найдется ли когда-нибудь человек, к которому Дориан вдруг почувствует такое же необъяснимое обожание? Быть может, среди прочего, жизнь приготовила ему и это?

– Я поражен, Дориан, – сказал Холлуорд, – что ты заметил в портрете то, о чем я говорил. Ты и вправду заметил?

– Я увидел нечто, – ответил юноша, – и это нечто показалось мне весьма удивительным.

– Значит, теперь ты не будешь против, чтобы я взглянул на картину?

Дориан покачал головой:

– Не проси, Бэзил, я ни за что не позволю тебе даже подойти к ней.

– Но когда-нибудь потом?

– Никогда.

– Что ж, может, ты и прав. А теперь прощай, Дориан. Ты единственный человек в моей жизни, который действительно повлиял на мое искусство. Все, что мне удалось сделать, я сделал благодаря тебе. Ах, ты даже не представляешь, чего мне стоило все это тебе рассказать.

– Милый мой Бэзил, – ответил Дориан, – а что, собственно, ты мне рассказал? Всего лишь что чрезмерно восхищался мною. Это даже не назовешь комплиментом.

– Я и не собирался делать тебе комплимент. Это было признание. Но после него я, похоже, что-то утратил. Наверное, свое преклонение никогда не следует облекать в слова.

– Твое признание обмануло мои ожидания.

– А чего ты ожидал, Дориан? Ты же не заметил в портрете ничего иного, ведь так? Может, ты обратил внимание на что-то еще?

– Нет, не обратил. Почему ты спрашиваешь? И совершенно ни к чему говорить о преклонении. Это глупо. Мы с тобой друзья, Бэзил, и должны ими оставаться.

– У тебя есть Гарри, – с грустью произнес художник.

– Ах, Гарри! – воскликнул юноша с легким смешком. – Гарри целыми днями говорит невероятные вещи, а вечерами совершает немыслимые поступки. Мне тоже хотелось бы так жить. Однако думаю, что, окажись я в беде, я пошел бы за помощью не к Гарри. Я пошел бы к тебе.

– Ты будешь мне снова позировать?

– Ни за что.

– Отказываясь, ты губишь во мне художника, Дориан. Ни одному человеку еще не удавалось повстречать в своей жизни два идеала. И лишь немногие находят один.

– Не могу тебе объяснить, Бэзил, но мне нельзя тебе позировать. В портретах вообще есть что-то роковое. Они живут своею жизнью. Я стану приходить к тебе пить чай. И мы оба будем проводить время с не меньшим удовольствием.

– Боюсь, в этом случае ты получишь больше удовольствия, чем я, – с сожалением сказал Холлуорд. – А сейчас прощай. Жаль, что ты не позволил мне еще раз взглянуть на портрет. Но что поделаешь! Я понимаю твои чувства.

Когда художник вышел из комнаты, Дориан Грей усмехнулся про себя. Бедняга Бэзил! Как далек он был от понимания истинной причины! И не странно ли, что, вместо того чтобы раскрыть собственный секрет, ему удалось почти случайно выведать секрет друга? Но это странное признание художника многое объясняет! Его нелепые приступы ревности, безумная привязанность, неумеренные панегирики, непонятная замкнутость – теперь они стали понятны и вызывали сочувствие. Дориану виделось что-то трагическое в дружбе, окрашенной такой влюбленностью.

Он вздохнул и вызвал звонком своего камердинера. Портрет следовало спрятать во что бы то ни стало. Нельзя больше допускать риск разоблачения. С его стороны просто безумие хотя бы на час оставлять портрет в комнате, куда могут войти любые его знакомые.

Когда появился Виктор, Дориан Грей испытующе посмотрел на него, раздумывая, не пытался ли камердинер заглянуть за ширму. Тот стоял с невозмутимым видом, ожидая распоряжений. Закурив папиросу, Дориан подошел к зеркалу. Ему было прекрасно видно отражение лица камердинера. Этакая бесстрастная маска услужливости. Похоже, бояться нечего. И все-таки, решил Дориан, следует быть настороже.

Неторопливо растягивая слова, он велел Виктору сказать экономке, что он желает ее видеть, после чего пойти в багетную мастерскую и попросить хозяина немедленно прислать ему двух рабочих. Было заметно, что, уходя, Виктор украдкой взглянул на ширму. Или Дориану это только почудилось?

Вскоре в библиотеку суетливо вошла миссис Лиф в черном шелковом платье и в старомодных нитяных митенках на морщинистых руках. Дориан попросил дать ему ключ от детской классной комнаты.

– От старой классной, мистер Дориан? – переспросила она. – Но она же вся в пыли! Мне надобно сначала распорядиться, чтобы ее прибрали и привели в порядок. Вам ни к чему туда заходить, сэр. Совсем ни к чему.

– Я не хочу, чтобы ее приводили в порядок, миссис Лиф. Я просто прошу ключ.

– Но, сэр, вы же будете весь в паутине, сразу как войдете. Ведь ее почти пять лет не открывали – с того дня, как скончался его светлость.

При упоминании деда юноша поморщился. О нем у него остались самые неприятные воспоминания.

– Это неважно, – ответил он. – Просто захотелось взглянуть, вот и всё. Дайте мне ключ.

– Пожалуйста, возьмите, сэр, – сказала старая дама, перебирая нетвердыми, трясущимися руками связку ключей. – Вот ключ. Сейчас я его отстегну. Но вы ведь не собираетесь туда перебраться, сэр? Здесь у вас так уютно.

– Да нет же! – нетерпеливо воскликнул он. – Спасибо, Лиф. Больше ничего не нужно.

Экономка ненадолго задержалась, пустившись в разговоры о домашнем хозяйстве. Он со вздохом предложил ей делать все, как она считает нужным. И старушка вышла из библиотеки, сияя улыбкой.

Когда дверь за нею закрылась, Дориан положил ключ в карман и осмотрел комнату. Его взгляд упал на большое пурпурное атласное покрывало, богато расшитое золотом, – великолепную работу венецианских мастеров конца семнадцатого века. Дед обнаружил его в каком-то монастыре неподалеку от Болоньи. Да, оно вполне подойдет, чтобы завесить ужасный портрет. В былые времена оно, быть может, нередко служило саваном. Теперь же оно будет укрывать нечто, подверженное еще худшему разложению, чем разложение смерти, нечто, вызывающее ужас, но не способное умереть. Его грехи сделают с живописным образом на холсте то же самое, что черви обыкновенно делают с трупом. Они уничтожат красоту, полностью сожрут его прелесть. Осквернят и покроют позором. И все же портрет будет жить. Он никогда не умрет.

Дориан содрогнулся и на мгновение почувствовал сожаление, что не открыл Бэзилу истинную причину, по которой ему понадобилось спрятать портрет. Бэзил помог бы ему справиться с влиянием лорда Генри и с еще более тлетворным влиянием собственной натуры. Любовь, которую питает к нему Бэзил, – а это истинная любовь – благородна и умозрительна. Это не чисто физическое влечение к красоте, порожденное чувствами и исчезающее, когда чувства прошли. Это любовь, которую знали Микеланджело, Монтень, Винкельман[54] и сам Шекспир. Да, Бэзил мог бы его спасти. Впрочем, теперь уже слишком поздно. От прошлого всегда можно избавиться. Помогут раскаяние, сожаление и забвение. Неизбежно одно лишь будущее. В Дориане кипят страсти, которым суждено найти ужасный выход, и мечты, которые превратят в реальность собственную зловещую тень.

Он снял с дивана огромное пурпурно-золотистое покрывало и, держа его в руках, зашел за ширму. Стало ли лицо на картине более порочным, чем раньше? Как будто нет. И все же оно показалось ему еще отвратительнее. Золотые волосы, голубые глаза, розовые лепестки губ – все было на месте. Изменилось одно лишь выражение. Оно было ужасно в своей жестокости. По сравнению с осуждением и укором портрета, сколь легковесными показались ему упреки Бэзила! Сколь легковесными и сколь ничтожными! Его собственная душа смотрела на него с полотна, призывая к ответу. С искаженным от боли лицом Дориан набросил на картину роскошное покрывало. В этот момент послышался стук в дверь. Юноша вышел из-за ширмы, и в комнате появился камердинер.

– Багетчики прибыли, месье.

Дориан почувствовал, что Виктора надо немедленно отослать. Слуга не должен знать, куда унесут картину. Было в камердинере что-то настораживающее, в его глазах светились хитрость и ум. Дориан сел за стол и быстро написал записку лорду Генри с просьбой прислать ему что-нибудь почитать и с напоминанием о встрече сегодня вечером в четверть девятого.

– Дождитесь ответа, – распорядился он, передавая записку, – и проводите сюда багетчиков.

Через две или три минуты в дверь снова постучали, и в комнату вошел сам мистер Хаббард, знаменитый багетчик с Саут-Одли-стрит, в сопровождении грубоватого молодого помощника. Мистер Хаббард был цветущий мужчина невысокого роста с рыжими бакенбардами, чье восхищение искусством в значительной степени поутихло из-за постоянного безденежья большинства его клиентов-художников. Как правило, он не покидал стен своего магазина, ожидая, когда заказчики придут к нему сами. Но для Дориана Грея мистер Хаббард всегда делал исключение. Было в юноше что-то такое, что неизменно к нему располагало. Людям доставляло удовольствие просто на него смотреть.

– Чем могу служить, мистер Грей? – спросил он, потирая свои пухлые веснушчатые руки. – Решил, что лично приду засвидетельствовать свое почтение. Мне только что доставили раму исключительной красоты, сэр. Купил на распродаже. Старинная флорентийская. Думаю, из Фонтхилла. Прекрасно подойдет для картины на религиозный сюжет, мистер Грей.

– Мне очень жаль, что вы взяли на себя труд прийти, мистер Хаббард. Я непременно зайду к вам и посмотрю на раму – хотя сейчас религиозное искусство меня мало интересует, – но сегодня мне всего лишь нужно отнести наверх картину. Она довольно тяжелая, поэтому я решил попросить вас одолжить мне своих людей.

– Мне это совершенно нетрудно, мистер Грей. Буду рад помочь. Какую картину нести, сэр?

– Вот эту, – ответил Дориан Грей, отодвинув ширму. – Вы могли бы отнести ее как есть, в закрытом виде? Чтобы она не поцарапалась на лестнице.

– Тут нет ничего сложного, сэр, – сказал добродушный багетчик, вместе с помощником начав снимать с крюка портрет, подвешенный на длинных медных цепях. – Куда прикажете отнести, мистер Грей?

– Следуйте за мной, мистер Хаббард, прошу вас. Я покажу дорогу. Или, наверное, будет лучше, если вы пойдете первым. Боюсь, нам придется подняться на самый верх. Пройдем по парадной лестнице, она шире.

Дориан открыл дверь, все трое вышли в холл и начали подниматься. Причудливый узор рамы делал картину весьма громоздкой ношей, и время от времени, несмотря на подобострастные протесты мистера Хаббарда, искренне, как всякий мастер, негодующего, когда джентльмен делает что-то полезное, Дориану все же пришлось им помочь.

– Да, вес немалый, сэр, – задыхаясь, проговорил маленький багетчик, когда они добрались до верхней площадки, и вытер блестящие капельки пота со лба.

– Она и в самом деле очень тяжелая, – подтвердил Дориан и отпер дверь, ведущую в комнату, которой отныне надлежало хранить невероятную тайну его жизни и прятать от посторонних глаз его душу.

Он не заходил сюда более четырех лет – с тех самых пор, как в детстве играл в ней ребенком, а потом, став старше, использовал для занятий. Это была просторная удобная комната, специально обустроенная последним лордом Келсо для своего малолетнего внука, которого старый лорд ненавидел как из-за его удивительного сходства с матерью, так и по ряду других причин, а потому предпочитал держать от себя подальше. Дориану показалось, что комната почти не изменилась. Там стоял огромный итальянский cassone[55], в котором мальчик частенько прятался в детстве, с панелями, расписанными фантастическими рисунками, и с потускневшей позолоченной лепниной. На своем месте был и книжный шкаф из атласного дерева, забитый его потрепанными учебниками, а сзади на стене висел все тот же ветхий фламандский гобелен, на котором полинялые король и королева играют в саду в шахматы, а мимо них проезжает компания охотников, и у каждого на защищенном перчаткой запястье сидит ястреб в колпачке. Как все это было знакомо! Глядя вокруг, он вспомнил свое беззаботное детство. Перед глазами возникли картины его ничем не запятнанной мальчишеской жизни, и ему стало жутко оттого, что именно сюда он собирается спрятать роковой портрет. Как мало думал он в те навсегда ушедшие времена о том, что ждет его в будущем!

Но в доме не было другого места, которое было бы так удачно спрятано от любопытных глаз. Ключ он будет держать при себе, и никто посторонний сюда не войдет. Под пурпурным саваном лицо на холсте может стать зверским, одутловатым и порочным. Ну и пусть! Его никто не увидит. Сам он тоже не станет смотреть. Зачем ему наблюдать отвратительное разложение собственной души? Он сохранит молодость – этого довольно! И потом, разве его характер не может исправиться? Совсем необязательно будущее Дориана станет таким уж постыдным. А вдруг в его жизни появится любовь? Она очистит и спасет от пороков, которые как будто уже зарождаются в его душе и теле – от пленительных, неописуемых пороков, сама таинственность которых придает им изысканность и очарование. Возможно, в один прекрасный день жестокая ухмылка покинет этот алый чувственный рот, и он откроет миру шедевр Бэзила Холлуорда.

Но нет, такое невозможно. Час за часом, неделя за неделей человек на портрете будет делаться старше. Даже если он избежит уродства, наложенного пороком, то уродства старости ему не избежать. Щеки ввалятся или обвиснут. Желтые морщины проберутся в уголки потухших глаз и изуродуют их еще больше. Волосы утратят свой блеск, рот приоткроется, придавая лицу дурацкий, отталкивающий вид, какой бывает у стариков. У него будет морщинистая шея, холодные, покрытые синими венами руки, кособокое тело, как у деда, который в детстве был с ним так суров. Портрет надлежит спрятать. Ничего не поделаешь!

– Пожалуйста, заносите картину, мистер Хаббард! – устало сказал он, обернувшись. – Простите, что задержал вас. Задумался о своем.

– Отдохнуть всегда приятно, мистер Грей, – ответил багетчик, все еще тяжело дыша. – Куда ее поставить, сэр?

– О, куда хотите. Можно вот здесь. Я не хочу ее вешать. Просто прислоните к стене. Спасибо.

– Позволите взглянуть, сэр?

Дориан вздрогнул.

– Едва ли она вас заинтересует, мистер Хаббард, – ответил он, не спуская глаз с мастера. Он был готов наброситься на багетчика и швырнуть его на пол, если бы тот попытался приподнять роскошную ткань, скрывающую тайну его жизни. – Не стану вас больше утруждать. Очень признателен, что нашли время прийти.

– Не стоит, не стоит, мистер Грей. Всегда рад услужить, сэр.

И мистер Хаббард затопал вниз по лестнице в сопровождении помощника, который оглянулся с выражением застенчивого изумления на грубом, невзрачном лице. Никогда в жизни парень не встречал человека такой поразительной красоты.

Когда звук их шагов затих вдали, Дориан запер дверь, а ключ положил в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Больше никто не увидит этот жуткий портрет. Ему одному суждено смотреть на свой позор.

Вернувшись в библиотеку, он обнаружил, что уже пробило пять часов и чай подан. На столике из темного благоухающего дерева, богато инкрустированного перламутром, – это был подарок от леди Рэдли, жены его опекуна, милой дамы, постоянно занятой своим здоровьем и проведшей прошлую зиму в Каире, – лежала записка от лорда Генри, а рядом обернутая в желтую бумагу книга с надорванной обложкой и замусоленными краями. На чайном подносе он увидел третий выпуск «Сент-Джеймс газетт». Было ясно, что Виктор вернулся. Дориан заволновался: не встретился ли камердинер с багетчиками в холле, когда те выходили из дома, и не выведал ли у них, зачем их вызывали? Виктор наверняка заметит отсутствие картины – вернее, уже заметил, пока накрывал к чаю. Ширму обратно не поставили, и пустое место на стене бросалось в глаза. Не исключено, что однажды ночью он увидит, как камердинер пробирается по лестнице наверх и пытается вскрыть замок. Страшно иметь в доме шпиона! Не раз он слышал истории о богатых людях, которых всю жизнь шантажировал какой-нибудь слуга, прочитавший письмо, подслушавший разговор, нашедший визитную карточку с неким адресом, извлекший из-под подушки засохший цветок или помятое кружево.

Вздохнув, он налил себе чаю и принялся читать записку от лорда Генри. Тот писал, что посылает ему вечернюю газету и книгу, которая, возможно, его заинтересует, и что он собирается быть в клубе в четверть девятого. Дориан неспешно развернул «Сент-Джеймс газетт» и начал перелистывать страницы. На пятой странице его внимание привлекла отчеркнутая красным карандашом заметка. Прочел он следующее:

«СУДЕБНЫЙ ДОПРОС ПО ДЕЛУ О СМЕРТИ АКТРИСЫ. Сегодня утром окружным коронером мистером Дэнби был проведен судебный допрос в Белл-Таверн, на Хокстон-роуд по поводу скончавшейся Сибил Вейн, молодой актрисы, в последнее время выступавшей в Королевском театре в Холборне. Было вынесено решение о смерти в результате несчастного случая. Глубокое сочувствие было высказано матери покойной, которая пребывала в чрезвычайном волнении во время дачи собственных показаний, а также во время показаний доктора Биррелла, проводившего вскрытие».

Нахмурившись, Дориан, разорвав газету надвое, прошел в другой конец комнаты и выбросил обрывки. До чего мерзко! И как эта мерзость все испортила! Досадно, что лорд Генри ее прислал. А уж отчеркивать красным карандашом заметку было просто неразумно. Виктор мог прочесть. Не так уж плохо он знает английский.

Не исключено, что камердинер и в самом деле что-то прочитал и уже начал его подозревать. Впрочем, какое это имеет значение? Какая связь между Дорианом Греем и смертью Сибил Вейн? Бояться нечего. Дориан Грей ее не убивал.

Взгляд юноши упал на присланную лордом Генри желтую книгу. Любопытно, о чем она? Он подошел к восьмиугольному газетному столику жемчужно-серого цвета, который всегда казался ему произведением каких-то удивительных египетских пчел, строивших свои соты из серебра, взял томик и, усевшись в кресло, начал его перелистывать. Через несколько минут он увлекся. Столь странная книга еще никогда не попадалась ему в руки. В изысканном облачении под звуки флейт перед ним как будто двигались безмолвным шествием все пороки мира. То, о чем он лишь смутно мечтал, вдруг стало обретать реальные черты, а то, о чем он даже не думал мечтать, постепенно открывалось ему.

Это был роман, но без сюжета и с одним героем. Скорее просто психологическое исследование личности некоего молодого парижанина, который в девятнадцатом веке попробовал воплотить в собственной жизни все существующие страсти и образ мыслей других веков, вобрав в себя различные настроения, подверженные воздействию мирового духа. По причине их искусственной природы ему нравились те формы отречения, которые человечество неразумно зовет добродетелями, но не меньше его привлекали и естественные проявления бунтарства, которые мудрецы все еще называют грехом. Стиль книги отличался редкой изощренностью, одновременно яркой и туманной, обилием арго и архаизмов, технических терминов и витиеватых парафраз, характерных для работ лучших французских символистов. Там встречались метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же тонких оттенков. Чувственная жизнь описывалась в терминах мистической философии. Иногда трудно было понять, читаешь ли ты о религиозном экстазе какого-то средневекового святого или о нездоровых признаниях современного грешника. Книга источала яд. Тяжелый аромат благовоний, витающий на ее страницах, словно одурманивал мозг. Сама ритмика фраз, тонко выверенная размеренность их музыки, наполненной сложными рефренами и блестящими повторами отдельных частей, по ходу чтения одной главы за другой рождала в сознании юноши подобие забытья, болезненной мечтательности, и он уже не замечал, что день угасает и в комнату начинают прокрадываться тени.

В окнах сияло безоблачное небо цвета зеленой меди, пронзенное одной-единственной звездой. Он читал при ее тусклом свете, пока мог разбирать слова. Потом, после нескольких напоминаний камердинера, что время позднее, он поднялся и по дороге в другую комнату положил книгу на флорентийский столик, всегда стоявший у кровати. После чего начал переодеваться к ужину.

В клуб он приехал около девяти и нашел там лорда Генри, со скучающим видом сидевшего в маленькой столовой в полном одиночестве.

– Прощу прощения, Гарри! – воскликнул он. – Но, честное слово, ты сам виноват в моем опоздании. Меня так увлекла книга, которую ты прислал, что я совершенно забыл о времени.

– Да, я был уверен, что она тебе понравится, – ответил лорд Генри, поднявшись.

– Я не сказал, что она мне понравилась. Я сказал, что она меня увлекла. Между первым и вторым огромная разница.

– Ага! Значит, ты уже это понял? – пробормотал лорд Генри.

И они направились в столовую.

Многие годы Дориан Грей не мог освободиться от влияния этой книги. Или, наверное, правильнее будет сказать, что он вовсе не пытался от него освободиться. Раздобыв в Париже не менее девяти непереплетенных экземпляров первого издания крупного формата, он заказал обложки разных цветов, чтобы они соответствовали различным его настроениям и переменчивым причудам, над которыми, похоже, он иногда почти совершенно терял контроль. Герой книги, молодой красавец-парижанин, в чьей натуре странным образом переплелись романтические и исследовательские свойства, стал для него прообразом его самого. И вся книга виделась Дориану историей собственной жизни, хоть и написанной задолго до того, как он ее прожил.

В одном, впрочем, он был счастливее этого выдуманного литературного персонажа. Он никогда не знал – да у него и не было на то причины – страшной боязни зеркал, водной глади и полированных металлических поверхностей, которую так рано ощутил молодой парижанин из-за внезапного увядания своей красоты – красоты, судя по всему, редкостной. Почти со злорадством – а ведь злость почти всегда присутствует в ликовании и уж непременно в наслаждении – он читал последнюю часть книги, где трагически, хотя, быть может, чересчур преувеличенно изображались горе и отчаяние человека, утратившего то, что он ценил в других и в окружающем мире более всего.

Ибо поразительная красота, очаровавшая Бэзила Холлуорда и, кроме него, многих других, казалось, никогда не покинет Дориана. Даже те, до кого доходили о нем самые темные слухи, никак не могли поверить этим россказням, если встречались с их героем (а время от времени по Лондону распространялись невероятные истории о его образе жизни, который становился предметом обсуждения в клубах). У Дориана всегда был вид человека, не запятнанного житейской грязью. Стоило ему появиться в гостиной, как мужчины, минуту назад позволявшие себе непристойности, сразу же замолкали. Им делалось неловко от явственно читавшихся в его лице признаков душевной чистоты. Само присутствие Дориана Грея навевало воспоминания об их собственной давно утраченной невинности. Было удивительно, как столь милый и изысканный человек смог избежать печати, которую неизбежно накладывает возраст, – печати одновременно порочной и чувственной.

Часто, возвращаясь домой после очередного таинственного и длительного отсутствия, вызывавшего странные предположения среди его друзей или тех, кто считали себя таковыми, Дориан с опаской пробирался наверх к запертой комнате, открывал ее ключом, который теперь всегда держал при себе, и, встав с зеркалом в руке перед работой Бэзила Холлуорда, смотрел поочередно то на порочное, стареющее лицо на полотне, то на прекрасное, юное лицо, улыбающееся ему с гладкой зеркальной поверхности. Резкий контраст лишь усиливал наслаждение. Он все больше влюблялся в собственную красоту и все сильнее интересовался разложением своей души. Он внимательнейшим образом, причем иногда с чудовищной, жуткой радостью, рассматривал уродливые морщины, избороздившие лоб или собравшиеся в уголках полных, чувственных губ, и временами гадал, что же все-таки страшнее: признаки старения или порока? Он подносил свои белые руки к огрубевшим, отечным рукам на портрете и улыбался. Насмехался над утратившим стройность телом и слабеющими ногами.

Правда, были моменты, когда ночью, лежа без сна в своей полной тонких ароматов спальне или в грязной каморке гнусного притона неподалеку от доков, куда он повадился ходить переодетый и под чужим именем, он раздумывал над гибелью собственной души и испытывал сожаление, еще более щемящее оттого, что оно было от начала до конца эгоистичным. Но такое случалось редко. Любопытство к жизни, которое пробудил в нем лорд Генри, когда они сидели в саду их общего друга, казалось, усиливалось по мере насыщения. Чем больше он узнавал, тем сильнее становилось желание узнать что-то еще. Утоляя этот безумный голод, Дориан делался все ненасытнее.

Однако он не терял благоразумия, во всяком случае, пока вращался в светских кругах. Раз или два в месяц зимой и каждую среду вечером во время летнего сезона распахивались двери его прекрасного особняка, где самые знаменитые и модные музыканты восхищали гостей своим чудесным искусством. В подготовке небольших ужинов Дориана Грея всегда принимал участие лорд Генри. Они славились не только продуманным отбором гостей и умением их удачно рассадить, но и изысканным вкусом при украшении стола – пленительной тонкой симфонией экзотических цветов, вышитых скатертей, старинной золотой и серебряной посуды. Надо сказать, что многие, особенно очень молодые люди, видели в Дориане Грее (или думали, что видели) реальное воплощение того типа человека, о котором им случалось мечтать в Итоне или Оксфорде, – совмещавшего истинную культуру исследователя с изяществом, оригинальностью и безупречными манерами гражданина мира. Для них он принадлежал к той породе людей, кто, по слову Данте, желает достичь идеала, боготворя Красоту. Как и Готье, он был как раз тем человеком, для которого и «существует видимый мир».

Дориан, безусловно, считал Жизнь первым и величайшим из всех искусств. Остальные искусства были всего лишь прелюдией. Мода, благодаря которой нечто, по-настоящему оригинальное, на мгновение становится всеобщим, и дендизм как своеобразная попытка утвердить абсолютную современность Прекрасного, конечно, обладали для Дориана своим очарованием. Его манера одеваться и модные стили, которым он иногда следовал, заметно повлияли на юношей, щеголявших на балах в Мейфэре и в клубах на Пэлл-Мэлл[56]. Они подражали Дориану во всем, стараясь копировать непринужденную прелесть его изящного, хотя и не слишком серьезного франтовства.

Ибо, хотя он был вполне готов принять положение, практически сразу же обеспеченное ему по достижении совершеннолетия, и в самом деле получал тайное удовольствие от мысли, что может играть в современном Лондоне ту же роль, что автор «Сатирикона» играл в Риме при императоре Нероне, все-таки ему хотелось быть кем-то более значимым, чем просто arbiter elegantiarum[57], на чей вкус полагаются, когда надевают драгоценности, завязывают галстук или берут в руки трость. Дориану мечталось создать новый уклад жизни, философски обоснованный и имеющий строгие принципы, и полностью воплотить его в жизнь посредством одухотворения чувственности.

Преклонение перед чувствами часто и вполне справедливо осуждалось человечеством, поскольку людям присуща врожденная, инстинктивная боязнь страстей и ощущений, которые, как им кажется, способны поработить. К тому же они разделяют их с существами, стоящими на более низкой ступени развития. Но, как полагал Дориан Грей, истинную природу чувств человечеству до сих пор не удалось разгадать. Их отнесли к проявлениям варварским и животным лишь потому, что люди постоянно иссушали свои чувства из желания их укротить или убивали страданием, вместо того чтобы попытаться сделать их элементами новой духовности, главной особенностью которой должно было бы стать интуитивное восприятие Прекрасного. Оглядываясь на пройденный человечеством исторический путь, Дориан испытывал постоянное ощущение утраты. Столько всего потеряно! И ради каких ничтожных целей! Человек с безумным упрямством отвергал чувственность, от страха прибегая к чудовищным формам самоистязания и самоотречения. Результатом же было падение бесконечно более ужасное, чем мифическое падение, от которого он в своем невежестве надеялся спастись. Природа проявила удивительную ироничность, выгнав анахорета в пустыню, чтобы он делил пищу с дикими зверями, а отшельнику дав в товарищи обитавших в полях животных.

Да, верно предрекал лорд Генри, что должен возникнуть новый гедонизм, и он перестроит жизнь, избавит ее от свойственного ей сурового, никому не нужного пуританства, странным образом возрождающегося в наши дни. Новому гедонизму, несомненно, понадобится помощь разума, однако он никогда не возьмет на вооружение теорию или систему взглядов, зовущих так или иначе жертвовать чувственным опытом. Целью его должен стать именно опыт, но не его плоды, причем неважно, горькие они или сладкие. Такому гедонизму не следует знать ни аскетизма – ибо он убивает чувства, ни примитивного разврата – ибо он их притупляет. Гедонизм призван научить человека погружаться в каждое мгновение жизни, ведь сама по себе жизнь есть всего лишь мгновение.

Мало кому из нас не приходилось просыпаться в предрассветный час такой ночью, когда спишь без снов и почти влюбляешься в смерть, или такой, когда испытываешь ужас или нездоровую радость, наблюдая проносящиеся по закоулкам твоего сознания фантомы, куда более страшные, чем сама реальность, – фантомы, исполненные яркой жизнью гротеска, придающего силу и долговечность готическому искусству. Кстати, похоже, что это искусство создается как раз теми, чье сознание привержено болезненной мечтательности. Но постепенно бледные пальчики рассвета начинают перебирать шторы, и кажется, что ткань чуть подрагивает от их прикосновения. Бессловесные тени фантастическими черными пятнами заползают в углы комнаты и прячутся там. Слышится щебет птиц в листве за окном или шум идущих на работу людей, а иногда вздохи и завывания ветра, дующего с гор и блуждающего по тихому жилищу, словно он боится разбудить спящих, однако непременно должен выгнать Сон из его пурпурного убежища. Слой за слоем поднимается тонкая вуаль туманной дымки, вещи понемногу вновь обретают свою форму и цвет, и мы видим, как, повинуясь древнему обычаю, рассвет преображает мир. Подернутые пеленою зеркала возвращаются к обычной жизни отражений. Потухшие свечи стоят там, где мы их оставили, рядом с ними лежит наполовину разрезанная книга, которую мы читали, или увядший цветок, который украшал на балу петлицу нашего фрака, а может, это письмо, которое мы побоялись прочесть или, наоборот, перечитывали слишком часто. И нам кажется, что ничего не изменилось. Из призрачных ночных теней встает обычная, знакомая жизнь. Нам нужно вновь начинать жить с того момента, когда она замерла вчера, и нас подтачивает ужасное ощущение: необходимость вновь искать силы для томительного круговорота одних и тех же дел и поступков. Но бывает, у нас возникает неистовое желание однажды утром открыть глаза и увидеть мир, который, к нашей радости, был перестроен заново темной ночью, мир новых и свежих красок и форм, изменившийся или таящий в себе иные секреты, мир или вовсе без прошлого, или где прошлому отводится ничтожно мало места, но в любом случае избавленный от обязательств и сожалений, ибо воспоминания о радости тоже могут быть горькими, а воспоминания о наслаждении – болезненными.

Именно сотворение таких миров представлялось Дориану Грею истинной целью или одной из истинных целей жизни. В поисках ощущений, которые одновременно новы и упоительны и к тому же обладают некоей романтической необычайностью, он частенько примерял на себя идеи, заведомо чуждые его натуре, поддавался их коварному влиянию и затем, так или иначе перенимая их внешние признаки, удовлетворял свое интеллектуальное любопытство, после чего бросал их с неожиданным безразличием, которое, вообще говоря, свойственно пылкому характеру и, согласно современным психологам, часто является его отличительной чертой.

Ходили слухи, что однажды он чуть было не принял католичество, ибо его, несомненно, привлекали обряды католической церкви. Ежедневное жертвоприношение в форме евхаристии, более страшное, чем все жертвоприношения античного мира, волновало его не только возвышенным неприятием свидетельств наших чувств, но и примитивной простотой осуществления, вечным пафосом человеческой трагедии, которую это таинство призвано символизировать. Ему нравилось преклонять колени на холодных мраморных плитах и смотреть, как священник в громоздком, расшитом одеянии своими белыми руками медленно снимает покрывало с дарохранительницы, как возносит похожую на фонарь, украшенную драгоценными камнями дароносицу с бледными облатками, которые иногда и вправду хочется принять за panis сælestis, «хлеб ангелов», или как облаченный в одежды Страстей Христовых пресвитер преломляет облатку над потиром и бьет себя в грудь, каясь в грехах. Его охватывал изысканный восторг, когда мальчики в кружевных и алых одеждах с торжественным видом подбрасывали вверх курящиеся кадильницы, словно это были огромные золотые цветы. Выходя из церкви, он с любопытством поглядывал на темные исповедальни, и ему очень хотелось сесть в сумеречной тени одной из них, чтобы подслушать, как мужчины и женщины сквозь ветхую решетку шепотом рассказывают правду о своей жизни.

Но он никогда не совершал ошибки, которая помешала бы его интеллектуальному развитию, и официально не становился адептом какого-нибудь вероучения или системы идей, как не путал дом, где человек живет, с гостиницей, где он может переночевать или провести несколько вечерних часов, пока не светят звезды, а луна только начинает расти. Мистицизм с его удивительной способностью делать обыденные вещи странными и непонятными и утонченный антиномианизм[58], который, похоже, всегда соседствует с мистицизмом, занимали его не дольше одного сезона. Примерно столько же времени он увлекался материалистической доктриной немецкого дарвинизма и находил необъяснимое удовольствие в выявлении связи между нашими мыслями и чувствами и жемчужно-серыми клетками мозга или белыми нервами тела, восхищаясь идеей о том, что наш дух полностью зависит от определенных физических условий – болезненного или здорового организма, нормального или патологического состояния. Но, как уже говорилось, ни одна из теорий, трактующих жизнь, не представлялась ему важнее самой жизни. Он остро чувствовал, насколько бесплодны все интеллектуальные спекуляции, если отделить их от действия и эксперимента. Он знал, что чувства в той же мере, что и душа, имеют тайны, которые человечеству еще предстоит раскрыть.

Поэтому он принялся изучать запахи, секреты производства парфюмерии, извлекая эссенции из ароматических масел и сжигая благовонные восточные смолы. Он пришел к выводу, что каждое настроение человека соотносится с его чувственной жизнью, и поставил своею целью исследовать эти связи. Он старался понять, что же такое кроется в ладане, что настраивает человека на мистический лад, в амбре будит страсти, в аромате фиалок пробуждает воспоминания о прошлых любовных романах, в мускусе туманит рассудок, а в магнолии развращает воображение. Он намеревался разработать настоящую науку, исследующую психологическое влияние ароматов, оценить воздействие некоторых душистых кореньев и пахучей пыльцы цветов, ароматических бальзамов и благоухающих темных пород дерева, понять, почему нард вызывает упадок сил, говения сводит человека с ума, а алоэ, по преданию, освобождает душу от меланхолии.

Был у Дориана и такой период, когда он полностью посвятил себя музыке. В длинной зале, где окна были забраны узорными решетками, потолок расписан золотом и киноварью, а стены покрыты оливково-зеленым лаком, он устраивал любопытные концерты: там разудалые цыгане извлекали неистовые звуки из маленьких цитр, степенные тунисцы в желтых шалях щипали тугие струны своих невообразимых лютен, улыбающиеся африканцы размеренно били в медные барабаны и худые индусы в тюрбанах сидели с поджатыми ногами на ярко-красных циновках и играли на длинных дудочках из тростника или из меди, заклиная (или делая вид, что заклинают) огромных кобр с капюшоном или ужасных рогатых гадюк. В такие моменты его волновали резкие переходы и пронзительные диссонансы варварской музыки, тогда как утонченность Шуберта, прекрасная печаль Шопена и могучая сила гармонии Бетховена оставляли безразличным. Он собрал коллекцию удивительных музыкальных инструментов из разных уголков мира, найденных в местах погребения давно исчезнувших народов или у тех немногих диких племен, которые умудрились выжить после контактов с западной цивилизацией, любил держать их в руках и даже пытался на них играть. У него хранились загадочный «джурупарис» индейцев Рио-Негро[59], на который женщинам смотреть запрещено, а юношам разрешается только после поста и бичевания; глиняные перуанские кувшины, издающие звуки, похожие на пронзительные крики птиц; флейты из человеческих костей, вроде тех, что слушал в Чили Альфонсо де Овалле[60]; и звучащая зеленая яшма из окрестностей Куско[61], которая издает исключительно нежный звук. В его коллекции были разрисованные бутылочные тыквы с камешками внутри, которые гремят, если тыкву потрясти; длинный мексиканский рожок (в него музыкант не дует, а, наоборот, втягивает через него воздух[62]); труба амазонских племен с резким звучанием под названием «турэ», в нее трубят наблюдатели-часовые, целый день просиживающие на высоких деревьях, и звук ее, говорят, слышен на расстоянии трех лиг; барабан «тепонацтль», у которого есть два вибрирующих деревянных язычка, в него бьют палками, пропитанными клейким веществом из млечного сока растений; ацтекские колокольчики «йотль», которые вешаются гроздьями, как виноград; и огромный цилиндрический барабан, покрытый кожей крупных змей, вроде того, что видел Берналь Диас, когда вместе с Кортесом[63] зашел в мексиканский храм, после чего оставил нам яркое описание его мрачного звучания. Дориана завораживала необычайность этих инструментов, и он испытывал странное удовольствие при мысли, что в Искусстве, как и у Природы, есть свои чудовища – вещи уродливой формы с мерзкими голосами. Впрочем, через некоторое время они ему тоже надоели, и он вновь сидел в оперной ложе один или с лордом Генри, восторженно наслаждаясь «Тангейзером»[64] и видя в увертюре к этому великому произведению трагедию собственной души.

В какой-то момент он занялся изучением драгоценных камней. На один костюмированный бал он явился как Анн де Жуайез[65], адмирал Франции, и на его наряде сияли пятьсот шестьдесят жемчужин. Камни не отпускали Дориана многие годы, и вполне можно утверждать, что он так и не расстался с этим увлечением. Нередко он проводил целый день, перекладывая из футляра в футляр разнообразные экземпляры своей коллекции: оливково-зеленый хризоберилл, при свете лампы меняющий цвет на красный, цимофан, или кошачий глаз, с тонким серебристым бликом, хризолит фисташкового цвета, топазы розовые или желтоватые, точно вино, огненно-красные карбункулы с мерцающими в глубине четырехконечными звездочками, пламенеющие гессониты, бурые и лиловые шпинели, аметисты, отливающие то рубином, то сапфиром. Он любил червонное золото солнечного камня, жемчужную белизну лунного камня и надломленную радугу молочного опала. В Амстердаме он приобрел три изумруда, на редкость крупных и ярких, и владел бирюзой de la vieille roche[66], предметом зависти всех знатоков.

Он выискивал удивительные легенды о драгоценных камнях. В «Учительной книге клирика», писанной Альфонсо[67], упоминался змей с глазами из настоящего гиацинта, а в романтической истории Александра, завоевателя Эматии[68], говорилось, что в долине Иордана обнаруживались змеи «с воротниками из настоящих изумрудов, растущих у них на спине». В мозгу дракона, как повествовал Филострат[69], есть драгоценный камень, и, «ежели показать чудищу золотые буквы и алые одежды», его охватит волшебный сон, и тогда его можно будет заколоть. Согласно утверждениям великого алхимика Пьера де Бонифаса[70], алмаз может сделать человека невидимым, а индийский агат наделить красноречием. Сердолик усмиряет гнев, а гиацинт насылает сон, аметист же рассеивает винные пары́. Гранат изгоняет бесов, а «водяной камень» лишает цвета луну. Селенит растет и убывает вместе с луной, а мелоций, изобличающий воров, можно растворить в крови козленка. Леонард Камилл видел, как из мозга только что убитой жабы извлекли некий белый камень для использования в качестве надежного противоядия. Безоаровый камень из сердца аравийского оленя считался оберегом, спасающим от чумы. В гнездах аравийских птиц находили аспилат, который, согласно Демокриту[71], спасал его владельца от огня.

На церемонии коронации король Цейлона проехал по городу, держа в руке большой рубин. Ворота, ведущие во дворец пресвитера Иоанна, «были из сердолика с вставленным рожком рогатой гадюки, чтобы никто не мог пронести во дворец яд». Вверху остроконечной крыши дворца красовались «два золотых яблока и в каждом по карбункулу», чтобы золото сияло днем, а карбункулы – ночью. В удивительном романе Лоджа «Маргарита Американская»[72] отмечалось, что в покоях королевы можно было найти «всех целомудренных дев мира, чьи изображения, выполненные из серебра, глядят сквозь прекрасные зеркала из хризолитов, карбункулов, сапфиров и зеленых изумрудов». Марко Поло видел, как жители Чипангу[73] кладут в рот умершему розовые жемчужины. А один ныряльщик добыл для царя Пероза[74] жемчужину, которая была особенно дорога морскому чудовищу, за что чудовище убило вора и семь лун оплакивало утрату. Когда же гунны заманили Пероза в глубокий ров, он выбросил эту жемчужину, о чем повествует Прокопий, но ее так и не нашли, хотя император Анастасий[75] обещал за нее пятьсот фунтов золотом. Король Малабара[76] показывал одному венецианцу четки из трехсот четырех жемчужин, по одной на каждого бога, которому он поклонялся.

Когда герцог Валентинуа, сын Александра Шестого[77], посетил французского короля Людовика Двенадцатого, его конь, согласно Брантому[78], был покрыт сусальным золотом, а на шляпе герцога в два ряда сияли ярким светом рубины. Английский король Карл имел стремена, украшенные четырьмястами двадцатью одним алмазом. У Ричарда Второго был плащ ценою в тридцать тысяч марок, покрытый балэ-рубинами. Холл[79] описывает, как Генрих Восьмой ехал в Тауэр перед церемонией коронации «в золотом камзоле, с нагрудником, расшитым бриллиантами и другими драгоценными каменьями, и украшением на шее из крупных бледных рубинов». Фавориты Якова Первого[80] носили изумрудные серьги в золотой филиграни. Эдуард Второй подарил Пирсу Гавестону[81] доспехи червонного золота, усыпанные гиацинтами, горжет, украшенный золотыми розами с бирюзой, и шлем, усеянный жемчугами. Генрих Второй носил перчатки, которые доходили до локтя и были сплошь покрыты драгоценными камнями. У него же имелась и перчатка для ястребиной охоты, куда были вшиты двенадцать рубинов и пятьдесят две крупные жемчужины наивысшего качества. Герцогскую шапку Карла Смелого, последнего герцога Бургундии из династии Валуа, украшали жемчужины грушевидной формы и сапфиры.

Сколь изысканной была когда-то жизнь! Сколь восхитительной в своей пышности и красоте! Наслаждением было даже читать об этой роскоши минувших лет.

Позднее внимание Дориана привлекли вышивки и гобелены, игравшие роль фресок в холодных залах северных стран Европы. Исследуя эту тему – а он обладал редкой способностью погружаться целиком в предмет своего изучения, – он почти грустил, замечая, как время разрушает некогда прекрасные и удивительные вещи. Сам-то он, по крайней мере, этого избежал. Лето сменялось летом, желтые нарциссы много раз расцветали и увядали, ночи, полные ужасных событий, вновь и вновь повторяли историю его падения, но сам он не менялся. Ни одна зима не портила красоты его лица и не мешала его цветущему виду. Однако с материальными предметами дело обстояло иначе. Куда они исчезают? Где теперь шафрановое одеяние с изображением битвы богов и гигантов, которое смуглые девы соткали на радость Афине? Где огромный веларий, натянутый по приказу Нерона над римским Колизеем, это гигантское лиловое полотнище с изображением звездного неба и Аполлона в колеснице, запряженной белыми конями с позолоченной упряжью? Как хотелось бы Дориану заполучить любопытные столовые салфетки, изготовленные для жреца Солнца[82], на которых можно было увидеть подаваемые на пирах всевозможные лакомства и деликатесы; саван короля Хильперика[83] с изображением трехсот золотых пчел; фантастические одежды, вызвавшие негодование епископа Понтийского[84], ибо они были украшены «львами, пантерами, медведями, собаками, лесами, скалами, охотниками – всем тем, что художник может скопировать у природы»; и одеяние Карла Орлеанского[85], на рукавах которого были вышиты как слова песни Madame, je suis tout joyeux[86], так и их музыкальное сопровождение, причем последнее – золотой нитью, и каждая нота, по обычаю тех лет четырехугольная, была составлена из четырех жемчужин! Дориан читал о покоях, приготовленных в Реймсском дворце для королевы Жанны Бургундской, которые были украшены вышивкой с изображением «тысячи трехсот двадцати одного попугая, герба короля и пятисот шестидесяти одной бабочки, чьи крылышки повторяли узор на гербе королевы, и все это было выполнено золотым шитьем». Екатерина Медичи велела сделать себе вдовье ложе из черного бархата, усыпанное полумесяцами и солнцами. Дамастную ткань его балдахина украшали венки и гирлянды из листьев на золотом и серебряном фоне, а по краям шла унизанная жемчугом бахрома. Кровать эта стояла в комнате, где на стенах рядами висели эмблемы королевы из черного разрезного бархата на серебряной парче. В жилых покоях Людовика Четырнадцатого можно было увидеть вышитых золотом кариатид пятнадцати футов высотой. Парадную кровать польского короля Яна Собеского украшала золотая парча из Смирны, расшитая бирюзой, а также стихи Корана. Серебряные с позолотой столбики балдахина были богато декорированы эмалевыми медальонами в обрамлении драгоценных камней. Это ложе было привезено из турецкого лагеря под Веной. И когда-то под трепещущим золотом балдахина стояло знамя пророка Магомета.

В течение целого года Дориан увлеченно собирал самые изысканные образчики тканей и вышивок, среди них нежнейшие муслины из Дели с золотым орнаментом из пятидольных листьев и с нашитыми сверху переливчатыми крылышками жуков; газ из Дакки, за свою прозрачность прозванный на Востоке «сотканным воздухом», «струящейся водой» и «вечерней росой»; ткани с острова Ява с необычайными узорами; желтые китайские драпировки тонкой работы; книги в переплетах из рыжевато-коричневого атласа или нежно-голубого шелка с тисненными на них французской королевской лилией, птицами и прочими изображениями; вуали из кружева особой ручной вязки; сицилийскую парчу и жесткий испанский бархат; грузинские ткани с золотыми монетами и японские шелковые ткани «фукуса» золотисто-зеленых тонов с изображениями птиц в роскошном оперении.

Особое пристрастие Дориан питал к одеянию священнослужителей, как, впрочем, ко всему, что связано с церковными обрядами. В длинных кедровых сундуках, стоявших вдоль стен западной галереи его особняка, он хранил множество редких и прекрасных образцов облачения Христовой невесты, которая должна носить пурпур, драгоценности и тонкое белье, чтобы скрывать бледное, изможденное тело – следствие желанных страданий и самобичевания. В его коллекции была роскошная церковная мантия из багряного шелка и шитой золотом дамастной ткани с повторяющимся орнаментом из золотых гранатов, помещенных в символические цветы с шестью лепестками, по обе стороны от которых красовались геральдические ананасы из мелкого жемчуга. Отдельные вышивки в виде полос на этой мантии представляли собою ряд сцен из жизни Пресвятой Девы, а на капюшоне разноцветным шелком изображалось ее коронование. Итальянская работа пятнадцатого века. Другую мантию из зеленого бархата украшал вышитый орнамент из листьев аканта, сложенных в форме сердца, из которых вырастали длинные стебли с белыми цветами, оттененные серебряными нитями и цветными кристаллами. На ее застежке золотыми нитями была изображена голова серафима. Украшенные вышивкой вставные полосы из красного и золотого шелка были покрыты медальонами многих святых и мучеников, в том числе святого Себастьяна. Еще у Дориана имелись казулы[87] из янтарно-желтого и голубого шелка, из золотой парчи и желтой дамастной ткани с изображениями Страстей Господних и Распятия Христа, а также с символическими львами, павлинами и другими эмблемами; далматики[88] из белого атласа и розовой дамастной ткани, украшенные тюльпанами, дельфинами и геральдическими лилиями; ткани антепендиума[89] из малинового бархата и голубого полотна; множество корпоралов[90], покровов для потиров[91] и суда́рей. Таинственные обряды, в которых использовались эти предметы, давали пищу воображению Дориана.

Эти сокровища, как и все остальное, что он собирал в своем прекрасном доме, служили для него средством забвения, способом хоть на какое-то время избежать страха, временами совершенно нестерпимого. На стену нежилой запертой комнаты, где когда-то Дориан столько времени провел ребенком, он своими руками повесил скрытый под пурпурно-золотым покрывалом ужасный портрет, чьи меняющиеся черты показывали, куда на самом деле катится его жизнь. Неделями он не поднимался туда и, забыв о жуткой картине, вновь обретал беззаботность, удивительную веселость и страстную поглощенность самим своим существованием. Потом однажды ночью он вдруг незаметно выбирался из дома, шел в трущобы Блу-Гейт-Филдс[92] и оставался там на несколько дней, пока его оттуда не выгоняли. По возвращении он садился перед портретом, иногда ненавидя и его, и себя, но, случалось, испытывая такую эгоистичную гордость, что чувствовал почти восхищение от собственных грехов, и с едва заметной ухмылкой смотрел, довольный, на уродливую тень, принужденную нести ношу, которая предназначалась ему самому.

Через несколько лет Дориан уже не мог подолгу жить за пределами Англии. Он отказался от виллы в Трувиле, которую делил с лордом Генри, и от обнесенного глухой стеной белого домика под Алжиром, где они вместе провели не одну зиму. Он не мог вынести разлуки с портретом, ставшим частью его жизни, а кроме того, боялся, что в его отсутствие кто-нибудь найдет способ пробраться в комнату, сломав хитрые засовы, которые было велено поставить на дверь.

Он понимал, что вряд ли взломщики о чем-то догадаются. Несмотря на циничное и отвратительное выражение лица, портрет все еще сохранял несомненное сходство с оригиналом. К какому выводу они могли бы прийти? Он посмеялся бы над всяким, кто вздумал бы задавать вопросы. Не он же его писал. Какое отношение он имеет к этому гнусному и постыдному выражению лица на портрете? Но даже если бы он объяснил, разве ему поверили бы?

И все-таки Дориан боялся. Он частенько принимал в своем огромном доме в Ноттингемшире светских молодых людей, среди которых многие числились его приятелями, и поражал все графство неоправданной роскошью и удивительным великолепием своего образа жизни. Но случалось, что вдруг он оставлял гостей и мчался в Лондон, чтобы проверить, не взломана ли дверь и на месте ли портрет. Что, если украли? Сама мысль заставляла Дориана холодеть от ужаса. Ведь тогда его тайна будет раскрыта. Хотя не исключено, что люди и без того о чем-то подозревают.

И в самом деле, хотя многие были очарованы Дорианом, находилось немало тех, кто относился к нему с подозрением. Его чуть было не забаллотировали в уэст-эндском клубе, хотя по праву рождения и по положению в обществе он должен был беспрепятственно стать его членом. Также рассказывали, что однажды, когда какой-то приятель привел его в курительную комнату клуба Черчилля, герцог Бервик и еще один джентльмен демонстративно встали и вышли. После его двадцатипятилетия странные слухи о нем стали появляться все чаще. Говорили, будто видели, как он буянит с иностранными матросами в гнуснейшем притоне на окраине Уайтчепела, что он водится с ворами и фальшивомонетчиками и даже знаком с приемами их ремесла. Его необъяснимые отлучки приобретали скандальный характер, и, когда после них он вновь появлялся в обществе, люди перешептывались по углам, ухмылялись, проходя мимо, или смотрели холодно и вопросительно, словно хотели раскрыть его секрет.

На столь дерзкое и оскорбительное поведение Дориан, разумеется, не обращал внимания, и, по мнению большинства, его искреннее добродушие, обворожительная мальчишеская улыбка и прелесть его изумительной молодости, которая, по-видимому, никак не хотела уходить, были сами по себе убедительным ответом подобным клеветническим измышлениям – так многие называли ходившие о Дориане слухи. Однако было замечено, что некоторые из тех, кто сходился с ним близко, через какое-то время начинали его избегать. Женщины, которые ранее безумно его обожали и ради него решались пренебречь приличиями, бросить вызов светским условностям, теперь бледнели от стыда и ужаса, стоило ему появиться в гостиной.

И все же эти передаваемые шепотом скандальные истории лишь усиливали в глазах многих его необыкновенное и опасное очарование. Да и огромное богатство играло ему на руку. Общество – по крайней мере, цивилизованное общество – никогда не станет верить порочащим слухам о людях богатых и обаятельных. Оно инстинктивно чувствует, что манеры важнее морали. Для него уважение, питаемое к порядочности человека, значит гораздо меньше, чем наличие у него хорошего шеф-повара. Право же, слабое будет утешение, если вам скажут, что некто, угостивший вас дурным обедом и плохим вином, в частной жизни ведет себя безупречно. Как однажды, рассуждая на эту тему, заметил лорд Генри, остывшее первое блюдо не могут искупить даже главные христианские добродетели, и, пожалуй, в поддержку такого мнения можно сказать немало. Ибо каноны хорошего общества повторяют или должны повторять каноны искусства. Форма здесь имеет принципиальную значимость. Ей следует обладать как величавой торжественностью, так и фантастичностью, сочетать в себе лицемерие с остроумием и красотой романтических пьес, ведь именно за это мы эти пьесы так любим. Разве лицемерие настолько ужасно? Думаю, что нет. Это всего лишь способ, которым мы можем сделать человеческую личность более разнообразной.

Во всяком случае, таково было мнение Дориана Грея. Его удивляла примитивная психология тех, кто считал, будто наше «я» – это простое, постоянное и неизменное явление, имеющее лишь одну сущность. Для него человек был существом с мириадами жизней и мириадами чувств, сложным и многообразным созданием, сохраняющим удивительное наследие мыслей и страстей, и даже его плоть несет на себе отпечаток чудовищных недугов покойных предков. Он любил прогуливаться по длинным холодным коридорам своего загородного особняка и разглядывать разнообразные портреты тех, чья кровь текла в его жилах. Вот Филип Герберт[93], которого Фрэнсис Осборн[94] в своих «Мемуарах о царствовании королевы Елизаветы и короля Якова» описал как человека, «обласканного двором за прелесть лица, каковая недолго с ним пребывала». Быть может, жизнь Дориана была в чем-то похожа на жизнь юного Герберта? Не переходил ли от тела к телу его предков неизвестный опасный микроб, пока не добрался до него самого? Не смутное ли ощущение той утраченной красоты заставило его так неожиданно и почти беспричинно высказать в мастерской Бэзила Холлуорда безумное желание, которое так изменило всю его жизнь? Вот в красном, шитом золотом дублете, в украшенном драгоценными камнями сюрко[95], с окаймленными золотом брыжжами и манжетами стоит сэр Энтони Шерард, и у ног его сложены серебристо-черные доспехи. Что дал ему в наследство этот человек? Не завещал ли ему любовник неаполитанской королевы Джованны[96] свои пороки и свой позор? Не были ли поступки Дориана всего лишь мечтами, которые лелеял, но не осмелился осуществить его покойный предок? Вот с поблекшего полотна ему улыбается леди Элизабет Девере в кисейном чепце, на ней украшенный жемчугом корсаж и розовые рукава с прорезями. В правой руке она держит цветок, а левой касается эмалевого ожерелья из белых и алых роз. Рядом на столе лежат мандолина и яблоко. На остроносых туфельках видны большие зеленые розетки. Ее жизнь была ему известна, знал он и необыкновенные истории, которые рассказывались о ее любовниках. Не передалось ли ему что-то от ее темперамента? Эти миндалевидные глаза с тяжелыми веками, казалось, смотрели на него с любопытством. А что Джордж Уиллоби в напудренном парике и с немыслимыми мушками на лице? Как порочен его вид! Мрачное смуглое лицо, чувственные, презрительно искривленные губы. Тончайшее кружево манжет ниспадает на худые пожелтевшие пальцы, унизанные перстнями. Типичный щеголь восемнадцатого века, в юности друживший с лордом Феррарcом[97]. А вот и второй лорд Бекингем, товарищ принца-регента во времена его отчаянных сумасбродств и один из свидетелей тайного брака принца с миссис Фицгерберт[98]. Какой гордый красавец с каштановыми кудрями! И что за надменный вид! Какие страсти оставил он в наследство Дориану? В обществе он слыл человеком порочным и всегда первенствовал на оргиях в Карлтон-Хаус[99]. На его груди сверкает звезда ордена Подвязки. Рядом висит портрет жены, бледной, тонкогубой женщины в черном. Ее кровь тоже течет в Дориане. Как все это удивительно! И его мать с лицом леди Гамильтон и влажными, смоченными вином губами. Он знал, что ему досталось от нее в наследство – красота и любовь к красоте других. Художник изобразил ее в свободном наряде вакханки. Она глядит на Дориана и смеется. В ее волосы вплетены виноградные листья. Из чаши, которую она держит в руке, текут темно-красные струйки. Гвоздики на полотне поблекли, но глаза женщины все еще прекрасны своей глубиной и яркостью. Ему казалось, что они следят за ним повсюду.

Однако у человека, кроме предков среди родных, есть еще предшественники среди героев книг, близкие ему в основном по типу и темпераменту, и влияние этих людей, несомненно, осознается им в полной мере. Бывало, Дориану Грею казалось, что вся мировая история представляет собою летопись его собственной жизни – но не той, которою он жил, совершая поступки и следуя обстоятельствам, а жизни, созданной воображением и подчиненной его сознанию и страстям. Он чувствовал, что знает их всех: странных и жутких персонажей, прошедших по мировой сцене и сделавших порок восхитительным, а зло утонченным. Ему представлялось, что эти жизни неким таинственным образом перешли к нему.

Герой одного замечательного романа, оказавшего большое влияние на жизнь Дориана, погружался в те же фантазии. В седьмой главе он рассказывает, как в образе Тиберия[100] с лавровым венком на голове, дабы иметь защиту от молнии, он сидел в саду на острове Капри и читал непристойные книги Элефантиды[101], а вокруг него с важным видом прохаживались карлики и павлины, и флейтист передразнивал кадильщика, воскуряющего благовония. Став Калигулой[102], этот герой бражничал в конюшне с наездниками в зеленых одеждах и ел из яслей слоновой кости в компании лошади в драгоценной налобной повязке. В образе Домициана[103] он бродил по коридору, увешанному зеркалами в мраморных рамах, ища потухшим взглядом отражение кинжала, которому суждено прервать его жизнь, и изнывал от ennui[104], этой ужасной taedium vitae[105], которая поражает тех, кто ни в чем не знает отказа. Сквозь прозрачный изумруд он смотрел на кровавую бойню на арене цирка, а потом на носилках, украшенных пурпуром и жемчугом, мулы с серебряными подковами влекли его по Гранатовой улице в «Золотой дом», и по дороге народ выкрикивал его имя: Нерон Цезарь[106]. Превратившись в Гелиогабала, он подкрашивал себе лицо и прял вместе с женщинами, а потом привез из Карфагена Луну и сочетал ее мистическим браком с Солнцем.

Снова и снова Дориан перечитывал эту фантастическую главу и еще две, следующие сразу за ней, где, как на причудливых гобеленах или изысканных эмалях, изображались страшные и прекрасные личности, кого Порок, Кровь и Скука превратили в чудовищ или свели с ума. Миланский герцог Филиппо[107], зверски убив жену, намазал ей губы алым ядом, чтобы ее возлюбленный отравился, целуя свою мертвую любимую. Венецианец Пьетро Барбо, известный как папа Павел Второй[108], в своем тщеславии хотел называться Formosus[109], и тиара его стоимостью в двести тысяч флоринов была куплена ценою ужасного греха. Джан Мария Висконти[110] травил людей собаками, но, когда был убит, любившая его проститутка покрыла тело покойника розами. На страницах книги появлялся и Борджиа на белом коне, скачущий бок о бок с Братоубийством в мантии, запятнанной кровью Перотто[111]. А Пьетро Риарио[112], сын и миньон папы Сикста Четвертого[113], молодой кардинал-архиепископ Флоренции, чья развращенность ничуть не уступала его красоте, принимал Элеонору Арагонскую[114] в шатре из белого и красного шелка с изображением нимф и кентавров. Это он покрасил мальчика золотой краской, чтобы тот прислуживал на пиру, словно Ганимед или Гилас[115]. Лишь зрелище смерти излечивало меланхолию Эццелино[116], который так же страстно любил кровь, как некоторые – красное вино, за что получил прозвище Сын Дьявола, обманувшего своего отца, когда играл с ним в кости на свою душу. Джамбаттиста Чибо словно в насмешку взял себе имя Иннокентий[117]. Это в его онемелые жилы врач-еврей влил кровь трех мальчиков. Сиджизмондо Малатеста[118], возлюбленный Изотты и правитель Римини, чье чучело как врага Божьего и человеческого было сожжено в Риме, задушил салфеткой свою жену Полиссену, преподнес другой своей жене Жиневре д’Эсте изумрудный кубок с ядом и, следуя своей гнусной страсти к Изотте, построил в ее честь языческий храм, где проводились христианские богослужения. Карл Шестой[119] воспылал такой страстью к жене своего брата, что один прокаженный предрек ему безумие, и, когда разум его и вправду ослабел и стал неуправляемым, мог успокоиться, лишь глядя на сарацинские карты с изображением Безумия, Смерти и Любви. В укороченном колете и в шляпе, украшенной драгоценными камнями, Грифонетто Бальони[120] с кудрями, подобными листьям аканта, жестокий убийца Асторре, его невесты и Симонетто с пажом, обладал такой красотой, что, когда лежал, умирая, на желтой пьяцце в Перуджи, даже ненавидевшие его не могли сдержать слез, а Атланта, ранее проклявшая его, теперь благословила.

Все эти люди имели страшную притягательную силу. Они снились Дориану ночью и будоражили его воображение днем. В эпоху Возрождения были известны удивительные способы отравления: отравление с помощью надетого шлема и зажженного факела, вышитой перчатки и драгоценного веера, золоченого футлярчика с ароматическим шариком и янтарного ожерелья. Дориан же был отравлен книгой. В иные моменты он смотрел на зло как всего лишь на средство воплощения своего представления о Прекрасном.

Это случилось девятого ноября, накануне его тридцать восьмого дня рождения, как он впоследствии вспоминал.

Около одиннадцати часов закутанный в меховую шубу, потому что ночь была холодной и туманной, Дориан шел домой после ужина у лорда Генри. На углу Гроувенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане, подняв воротник, очень быстро прошел человек в сером пальто с пелериной. В руке человек держал саквояж. Дориан его узнал. Это был Бэзил Холлуорд. Странный, необъяснимый страх охватил Дориана. Сделав вид, будто не заметил прохожего, он поспешил к дому.

Однако Холлуорд его заметил. Дориан услышал, как художник сначала остановился на мостовой, а потом торопливо пошел вслед за ним. И через несколько мгновений рука Бэзила легла ему на плечо.

– Дориан! Как же мне повезло! Я с девяти часов сидел у тебя в библиотеке и ждал тебя. В конце концов мне стало жаль уставшего слугу, и я велел ему выпустить меня и идти спать. В полночь я еду поездом в Париж, но до отъезда мне очень хотелось с тобой повидаться. Когда ты прошел мимо, я вроде бы признал тебя, вернее твою шубу, но не был до конца уверен. А ты меня разве не узнал?

– В этаком-то тумане, дорогой мой Бэзил? Да я не узнаю даже Гроувенор-сквер. Думаю, мой дом где-то здесь, хотя не поручусь. Жаль, что ты уезжаешь, мы не виделись целую вечность. Но, полагаю, ты скоро вернешься?

– Нет, я уезжаю из Англии на полгода. Собираюсь арендовать парижскую студию и засесть там, пока не напишу великую картину, которая пока существует лишь в моей голове. Однако я хотел поговорить не обо мне. Вот и твоя дверь. Разреши мне зайти на минутку. Мне надо кое-что тебе сказать.

– Я буду счастлив. Но ты точно не опоздаешь на поезд? – медленно произнес Дориан, поднявшись на ступеньки и открыв ключом дверь.

Сквозь туман еле-еле пробивался свет от фонаря, и Холлуорд взглянул на часы.

– У меня еще уйма времени. Поезд отходит в четверть первого, а сейчас только одиннадцать. По правде говоря, когда мы встретились, я как раз шел в клуб искать тебя там. Меня, как видишь, багаж не задержит, потому что все тяжелые вещи я уже отправил. Со мной лишь этот саквояж, так что до вокзала Виктория я доберусь минут за двадцать.

Дориан с улыбкой посмотрел на Бэзила:

– Вот и все, что нужно для путешествия модному художнику! Саквояж «Гладстон» и пальто! Входи, иначе туман заползет в дом. И пожалуйста, не говори ни о чем серьезном. В наше время ничего серьезного не случается. По крайней мере, не должно случаться.

Холлуорд покачал головой и, войдя в дверь, последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко горели дрова. Лампы были зажжены, на столике «маркетри» стоял открытый голландский серебряный футляр для алкогольных напитков с несколькими сифонами и большими хрустальными бокалами.

– Как видишь, Дориан, твой камердинер устроил меня как дома. Принес мне все, что моей душе угодно, включая твои лучшие папиросы с золотистым фильтром. Такой гостеприимный человек! Мне он нравится гораздо больше, чем тот француз, который служил у тебя раньше. Кстати, что с ним сталось?

Дориан пожал плечами:

– Насколько мне известно, он женился на горничной леди Рэдли и устроил ее модисткой в Париже. Я слышал, там теперь англомания в моде. Довольно глупо со стороны французов, не правда ли? Но, знаешь, он был совсем не плохой камердинер. Мне он никогда не нравился, но пожаловаться не могу. Нам часто мерещатся какие-то абсурдные вещи. Он был мне по-настоящему предан и выглядел искренне расстроенным, когда ему пришлось уходить. Еще бренди с содовой? Или хочешь рейнского с сельтерской? Я предпочитаю рейнское с сельтерской. Наверняка оно есть в соседней комнате.

– Спасибо, я больше пить не буду, – сказал художник, сняв шляпу и пальто и бросив их на поставленный в углу саквояж. – А теперь, мой дорогой друг, я хочу серьезно с тобою поговорить. Не надо так хмуриться. Мне от этого будет только труднее.

– О чем? – раздраженно воскликнул Дориан и, резко развернувшись, опустился на диван. – Надеюсь, не обо мне. Я сегодня уже успел от себя устать. Неплохо было бы превратиться в кого-нибудь другого.

– Именно о тебе, – ответил Холлуорд низким и строгим голосом. – И я просто обязан тебе это сказать. Удели мне всего полчаса.

Дориан вздохнул и закурил папиросу.

– Полчаса! – пробормотал он.

– Я не так много прошу, Дориан. И делаю это только ради тебя. Думаю, ты должен знать, что о тебе в Лондоне ходят самые ужасные слухи.

– Не желаю ничего о них знать. Мне нравятся скандалы, связанные с другими, но скандальные истории обо мне совершенно меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

– Но они должны тебя интересовать, Дориан. Каждый джентльмен заинтересован в своем добром имени. Ты же не хочешь, чтобы о тебе говорили как о человеке порочном и низком. Конечно, у тебя есть положение в обществе, богатство и прочее. Но положение и богатство – это далеко не все. Имей в виду, я не верю ни одному слову из этих сплетен. Во всяком случае, не могу верить, когда вижу тебя. Порок оставляет свой след на лице человека. Его нельзя скрыть. Иногда, правда, говорят о тайных пороках. Но таких не бывает. Пороки дурного человека можно распознать по складкам у рта, тяжелым векам, даже по форме рук. Некто – не стану называть его имени, но тебе он знаком – обратился ко мне с просьбой о портрете. Раньше я его никогда не видел и на тот момент ничего о нем не знал, хотя позднее услышал немало. Он предложил очень щедрую плату, но я отказался. В форме его пальцев мне почудилось что-то неприятное. И теперь я знаю, что первое впечатление меня не обмануло. Этот человек ведет поистине гнусную жизнь. Но ты, Дориан, с таким чистым, ясным и совершенно невинным лицом, с такой чудесно сохранившейся молодостью! Просто невозможно поверить в то, в чем тебя обвиняют! Однако же я вижу тебя очень редко, ты больше не заходишь ко мне в мастерскую, и, оттого что я так далек от тебя, я не знаю, что и думать, когда слышу эти ужасные пересуды. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервик, выходит из гостиной в клубе, если ты покажешься на пороге? Почему многие в Лондоне не бывают в твоем доме и не зовут тебя к себе? Раньше ты дружил с лордом Стейвли. На прошлой неделе мы виделись с ним за ужином. В разговоре в связи с миниатюрами, которые ты одолжил для выставки в галерее Дадли[121], прозвучало твое имя. Стейвли, поджав губы, сказал, что, возможно, ты и обладаешь безукоризненным художественным вкусом, но ни одну приличную девушку не следует с тобой знакомить, и ни одной благовоспитанной даме нельзя находиться с тобой в одной комнате. Я напомнил ему, что ты мой друг, и попросил объяснений. И он мне их дал. Причем при всех. Это было ужасно! Почему твоя дружба оборачивается трагедией для молодых людей? Помнишь того несчастного мальчика из гвардейцев, который покончил с собой? Ты был его лучшим другом. А сэр Генри Эштон? Ему пришлось покинуть Англию с опороченным именем. Но ведь вы были с ним неразлучны. Что ты скажешь об Адриане Синглтоне и его страшном конце? А о единственном сыне лорда Кета и его загубленной карьере? Вчера я встретил его отца на Сент-Джеймс-стрит, убитого стыдом и горем. А молодой герцог Перт? Какую жизнь он ведет? Кто теперь станет с ним знаться?

– Хватит, Бэзил! Ты говоришь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия, – с глубоким презрением отозвался Дориан Грей, кусая губы. – Спрашиваешь, почему, завидев меня, Бервик выходит из комнаты. Да потому, что это я знаю о его жизни все, а не он – о моей. Имея ту кровь, которая течет в его жилах, может ли он жить праведной жизнью? Тебя интересуют Генри Эштон и молодой Перт? Разве я наградил одного пороками, а другого научил разврату? Если глупый отпрыск Кента берет в жены уличную женщину, то какое это имеет отношение ко мне? Если Адриан Синглтон пишет на векселе фамилию своего приятеля, то разве я сторож ему? Знаю я наших английских сплетников. За своим простецким ужином мещане хвастаются добродетелью, обмениваются предрассудками и перешептываются о том, что они называют беспутством высшего сословия, но цель-то у них одна: сделать вид, будто они вхожи в светское общество и накоротке с теми, на кого клевещут. В нашей стране достаточно быть человеком известным и неглупым, чтобы язык каждого простолюдина болтал о нем что ни попадя. А как живут они сами, те, кто изображают из себя моралистов? Дорогой мой друг, ты забываешь, что Англия – родина лицемерия.

– Дориан, – воскликнул Холлуорд, – речь идет совсем о другом! Да, в Англии далеко не все прекрасно, согласен, и наше общество тоже оставляет желать лучшего. Именно поэтому я хочу, чтобы ты вел себя как подобает. Но ты ведешь себя иначе. Мы вправе судить о человеке по тому влиянию, которое он оказывает на своих друзей. А твои друзья, похоже, утратили всякое чувство чести, душевное благородство и чистоту. Ты внушил им безумное стремление к наслаждениям – и они скатились на самое дно. Ты и никто другой толкнул их туда. Да, именно ты. И после содеянного ты еще способен улыбаться! Да ты и сейчас улыбаешься. Однако это не самое худшее. Я знаю, что вы с Гарри неразлучны. Так хотя бы ради вашей дружбы, если на то нет иных причин, ты не должен был допустить, чтобы в свете трепали имя его сестры.

– Осторожней, Бэзил. Ты зашел слишком далеко.

– Я обязан все сказать, а ты обязан меня выслушать. И ты выслушаешь. Когда ты познакомился с леди Гвендолен, ее не касалась даже тень скандала. А сейчас найдется ли в Лондоне хоть одна добропорядочная женщина, которая согласится проехаться по парку в ее обществе? Ведь даже ее детям запрещено с ней жить. До меня дошли и другие истории. Кто-то видел, как на рассвете ты тайком выбирался из непотребных заведений или, скрыв лицо, исчезал в гнуснейших лондонских притонах. Это правда? Может ли вообще такое быть правдой? Когда я услышал эти истории впервые, я расхохотался. Но, слыша их теперь, содрогаюсь. А твой загородный дом и жизнь, которую ты там ведешь? Дориан, ты даже не представляешь, что́ о тебе рассказывают. И я не стану утверждать, что не собираюсь читать тебе наставления. Помню, как-то раз Гарри сказал, что каждый человек, выступающий в роли викария-любителя, всегда начинает с этих слов, но в своей последующей речи непременно нарушает данное обещание. На самом деле я действительно хочу прочесть тебе наставление. Я хочу, чтобы твоя жизнь пользовалась всеобщим уважением. Я хочу, чтобы твое имя оставалось незапятнанным, а поступки – достойными. Я хочу, чтобы ты порвал со своими ужасными знакомствами. И не надо пожимать плечами! Не будь столь безразличен. Ты способен оказывать на людей удивительное влияние. Пусть же оно будет благим, а не пагубным! Говорят, ты развращаешь каждого, с кем близко сходишься, и достаточно тебе оказаться в чьем-нибудь доме, как там в скором времени разразится скандал. Не знаю, правда это или нет. Откуда мне знать? Но так говорят. И я слышал вещи, в которых невозможно усомниться. Лорд Глостер был одним из моих ближайших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо, которое написала его жена, умирая в одиночестве на своей вилле в Ментоне. И она явно имела в виду тебя, когда делала самое жуткое признание, которое мне доводилось читать. Я сказал лорду Глостеру, что ее обвинения абсурдны, что я прекрасно тебя знаю, что ты неспособен ни на что подобное. Но знаю ли? Действительно ли я знаю тебя? Прежде чем ответить, мне надо заглянуть в твою душу.

– Заглянуть в мою душу! – повторил Дориан Грей и вскочил с дивана почти белый от страха.

– Да, – мрачно ответил Холлуорд с глубокой печалью в голосе, – заглянуть в твою душу. Но это может сделать только Господь Бог.

Горький, издевательский смех сорвался с губ Дориана Грея.

– Сейчас ты ее увидишь! – закричал он, схватив со стола лампу. – Пошли. Это твоих рук дело. Почему бы тебе не посмотреть? Потом всем расскажешь, если захочешь. Впрочем, тебе никто не поверит. А если поверят, то полюбят меня еще сильнее. Я знаю наш век лучше тебя, хотя ты так занудно о нем разглагольствуешь. Говорю же тебе, пошли. Ты достаточно наболтал здесь о разложении. Теперь можешь встретиться с ним лицом к лицу.

В каждом произнесенном Дорианом слове звучала безумная гордость. Он топнул ногой, как заносчивый мальчишка. В нем пробудилась жуткая радость при мысли, что он может поделиться своим секретом, и на человека, написавшего портрет, средоточие его позора, всю жизнь будет давить груз отвратительных воспоминаний о содеянном.

– Да, – продолжал Дориан, приблизившись к художнику и глядя прямо в его строгие глаза. – Я покажу тебе мою душу. Ты увидишь то, что, как тебе кажется, может увидеть один лишь Бог.

Холлуорд отпрянул.

– Не богохульствуй, Дориан! – воскликнул он. – Нельзя такое говорить! Твои слова ужасны и лишены смысла!

– Ты полагаешь? – снова рассмеялся Дориан.

– Уверен. А то, что ты от меня сегодня услышал, было сказано для твоего же блага. Ты ведь знаешь, я всегда был тебе верным другом.

– Оставь меня в покое. И договаривай, что хотел.

Вспышка боли исказила лицо художника. На мгновение он замолчал, и его охватило острое чувство жалости. В конце концов, какое у него право вмешиваться в жизнь Дориана Грея? Если его друг совершил хотя бы малую толику того, о чем говорят, он наверняка ужасно страдал! Холлуорд взял себя в руки и, подойдя к камину, остановился. Он стоял и смотрел, как горят дрова, покрываясь пеплом, словно инеем, а изнутри поленьев вырываются языки трепещущего пламени.

– Я жду, Бэзил, – проговорил молодой человек громко и отчетливо.

Художник обернулся.

– Вот что я хотел сказать, – начал он. – Ты должен ответить на все ужасные обвинения, которые выдвинуты против тебя. Если ты скажешь, что все это ложь от первого до последнего слова, я поверю. Отвергни их, Дориан, отвергни! Неужели ты не видишь, чего мне стоит наш разговор? Боже мой! Только не говори, что ты подл, испорчен и низок!

Дориан Грей усмехнулся, и его губы презрительно искривились.

– Поднимись со мной наверх, Бэзил, – сказал он тихо. – День за днем я веду там дневник своей жизни. И его никогда не вынесут из комнаты, где он пишется. Если пойдешь со мной, я его тебе покажу.

– Я пойду с тобой, Дориан, раз ты просишь. Я все равно уже опоздал на поезд. Но это неважно. Поеду завтра. Только не проси меня ничего читать. Мне нужен простой ответ на мой вопрос.

– Он будет дан тебе в комнате наверху. Здесь я ответить не могу. И долго читать тебе не придется.

Дориан вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице, Бэзил Холлуорд шел следом. Они ступали бесшумно, как обыкновенно делают люди, идущие по дому ночью. Свет лампы отбрасывал фантастические тени на стену и лестницу. Кое-где из-за поднимающегося ветра дребезжали оконные рамы.

Когда они добрались до верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке.

– Ты не передумал, Бэзил? – спросил он тихо.

– Нет.

– Я рад, – усмехнулся Дориан и добавил с некоторым раздражением: – Ты единственный человек на свете, кому на роду было написано знать про меня все. Ты повлиял на мою жизнь гораздо больше, чем думаешь.

Он поднял лампу и, открыв дверь, вошел. На них хлынул поток холодного воздуха, отчего огонь в лампе на мгновение вспыхнул мрачным оранжевым светом. Дориан вздрогнул.

– Закрой за собой дверь, – прошептал он и поставил лампу на стол.

Холлуорд огляделся с озадаченным видом. Казалось, в этой комнате много лет никто не жил. Полинялый фламандский гобелен, завешенная картина, старинный итальянский cassone и почти пустой книжный шкаф – вот и все, что в ней было, не считая стола и стула. Пока Дориан Грей зажигал огарок свечи на каминной полке, художник заметил, что кругом все покрыто пылью и на полу лежит протертый до дыр ковер. За деревянной обшивкой стен, шурша, пробежала мышь. Пахло плесенью.

– Так ты считаешь, что только Бог может увидеть душу, Бэзил? Отодвинь занавес – и ты увидишь мою.

В голосе говорившего звучала холодная злость.

– Ты сошел с ума, Дориан, или притворяешься, – нахмурился Холлуорд.

– Не хочешь? Тогда я сам, – ответил молодой человек.

Он сорвал висевшее на металлическом пруте покрывало и бросил его на пол.

Крик ужаса вырвался из уст художника, когда в тусклом свете он увидел на холсте страшное осклабившееся лицо. Его выражение наполнило Холлуорда отвращением. Боже правый! Да ведь он смотрит на Дориана Грея! Впрочем, испытанный ужас не помешал ему разглядеть некогда поразительную красоту. В поредевших волосах еще золотились пряди, чувственные губы не совсем утратили свой алый цвет. Опухшие глаза отчасти сохранили прежнюю прекрасную голубизну, а благородные линии точеного носа и шеи не пропали бесследно. Да, это был Дориан. Но кто сотворил такое с портретом? Художник вроде бы узнал свою работу и раму, выполненную по его собственному рисунку. Пришедшая в голову мысль казалась чудовищно немыслимой, и все же он испугался. Схватив зажженную свечу, Холлуорд поднес ее к картине. В левом углу стояла его подпись, сделанная длинными буквами ярко-красной киновари.

Какая-то гнусная пародия, низкая и подлая сатира! Ничего подобного он не писал! Он знал это точно. И почувствовал, как в одночасье жаркая кровь в его жилах превратилась в ледяную жижу. Ведь это его картина! Что произошло? Почему она так изменилась? Он обернулся и безумным взглядом посмотрел на Дориана Грея. Губы Холлуорда искривились, язык отказывался ворочаться в пересохшем рту. Он провел рукою по лбу, липкому от пота.

Молодой человек стоял, облокотившись на каминную полку, и глядел на художника со странным выражением, какое бывает у зрителей, поглощенных игрой великого актера в какой-нибудь пьесе. В нем не было ни подлинного сожаления, ни настоящей радости. Лишь внимание наблюдателя, возможно, с искоркой торжества в глазах. Вынув из петлицы цветок, Дориан нюхал его или делал вид, что нюхает.

– Что это значит? – наконец воскликнул Холлуорд, и собственный голос показался ему чужим и визгливым.

– Несколько лет назад, когда я был совсем юным мальчиком, – сказал Дориан Грей, смяв цветок, – ты познакомился со мной, начал мне льстить, научил меня гордиться моей красотой. Однажды ты представил меня своему другу, который объяснил мне чудо молодости. Сам же ты написал мой портрет, который раскрыл мне чудо красоты. В один безумный момент, о котором я до сих пор не знаю, горевать или нет, я загадал желание или, вернее, произнес что-то вроде молитвы…

– Я помню! Слишком хорошо помню! Но нет, это невозможно! В комнате сыро. Холст покрылся плесенью. В моих несчастных красках проснулось какое-то ядовитое вещество. Говорю тебе, это невозможно!

– Да что же тут невозможного? – тихо сказал молодой человек и, подойдя к окну, прислонился лбом к холодному затуманенному стеклу.

– Ты же говорил, что уничтожил портрет.

– Я ошибался. Портрет уничтожил меня.

– Я не в силах поверить, что это моя работа.

– Значит, ты больше не видишь в ней свой идеал? – с горечью спросил Дориан.

– Мой идеал, как ты говоришь…

– Нет, как ты́ когда-то говорил.

– В нем не было ничего греховного, ничего постыдного. Ты был для меня таким идеалом, который мне больше никогда не встретится. А здесь я вижу лицо сатира.

– Лицо моей души.

– Боже! Кого же я боготворил? У него глаза дьявола.

– В каждом из нас живет и ад, и рай, Бэзил! – вскричал Дориан, отчаянно махнув рукой.

Холлуорд вновь повернулся к портрету и долго в него вглядывался.

– Господи, если это правда, – воскликнул он, – и ты так распорядился своею жизнью, то ты еще хуже, чем считают твои враги!

Художник поднес свечу к холсту и стал внимательно его изучать. Верхний слой красок казался совершенно нетронутым с той самой поры, когда он закончил работу. Омерзение и ужас порождались чем-то изнутри. Портрет зажил собственной жизнью, отчего порок, словно проказа, стал постепенно разъедать его черты. Гниющий труп в сырой могиле был менее страшен.

Рука Холлуорда дрогнула, огарок выпал из подсвечника на пол и лежал, то вспыхивая, то угасая. Художник потушил его ногой. Потом бросился на шаткий стул у стола и закрыл лицо руками.

– Боже милостивый, Дориан! Какой урок! Какой ужасный урок!

Ответа не последовало, но он слышал, как молодой человек плачет у окна.

– Молись, Дориан, молись, – пробормотал он. – Как нас учили молиться в детстве? «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого»[122]. «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня»[123]. Давай помолимся вместе. Молитва твоей гордыни была услышана. Значит, и молитва покаяния тоже будет услышана. Я слишком тебя боготворил. И теперь мы оба наказаны.

Дориан Грей медленно обернулся и взглянул на Холлуорда затуманенными от слез глазами.

– Слишком поздно, Бэзил, – неуверенно сказал он.

– Слишком поздно никогда не бывает, Дориан. Давай встанем на колени и попробуем. Может, слова позабылись, но где-нибудь найдется молитвенник. «Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю»[124].

– Эти слова для меня уже ничего не значат.

– Замолчи! Не говори так. Ты и без того достаточно нагрешил в жизни. О Господи! Неужто ты не видишь, с какой злобой это проклятое существо косится на нас?

Дориан Грей посмотрел на картину, и вдруг на него нахлынуло неудержимое чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, словно его подсказал образ на холсте – прошептал что-то своими ухмыляющимися губами. В Дориане проснулось бешенство загнанного зверя: за всю свою жизнь он ни к кому не питал такой ненависти, как к человеку, сидящему у стола. Диким взглядом он обвел комнату. Что-то блеснуло на крышке расписного сундука напротив. Он посмотрел туда и понял, что это такое. Несколько дней назад он принес сюда нож, чтобы отрезать кусок веревки, и позабыл убрать. Дориан медленно двинулся к нему. Он прошел мимо Холлуорда, а когда оказался за спиной художника, быстро схватил нож и обернулся. Холлуорд пошевелился, словно собираясь встать. Тут Дориан кинулся на него и вонзил нож в артерию за ухом. Прижав голову художника к столу, он снова и снова бил его ножом.

Послышался сдавленный стон и страшный клокочущий звук захлебывающегося кровью человека. Руки Холлуорда трижды конвульсивно вытянулись, нелепо растопырив негнущиеся пальцы. Дориан ударил еще два раза, но художник больше не двигался. Что-то закапало на пол. Дориан подождал, все еще прижимая его голову к столу. Потом бросил на стол нож и прислушался.

Ни звука, только капли падали на протертый ковер: кап-кап. Он открыл дверь и вышел на лестницу. В доме стояла полная тишина. Никого. Несколько секунд он постоял, перегнувшись через балюстраду и вглядываясь в черный колодец бурлящего мрака. Затем достал ключ, вернулся в комнату и заперся изнутри.

Тело так и сидело на стуле, согнувшись и лежа головой на столе, с вытянутыми вперед невероятно длинными руками. Если бы не красная рваная рана на шее и неподсыхающая черная лужа на столе, можно было бы сказать, что сидящий человек просто уснул.

Как быстро все произошло! Дориан был на удивление спокоен. Он приблизился к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, сделав небо похожим на гигантский павлиний хвост, украшенный мириадами золотых глаз. Он посмотрел вниз и увидел, как полицейский, совершая свой обычный обход, освещает длинным лучом фонаря двери безмолвных домов. На углу улицы появилось и исчезло малиновое пятно проскользнувшего мимо экипажа. Какая-то женщина в развевающейся шали медленно пробиралась вдоль ограды, то и дело спотыкаясь. Иногда она останавливалась и смотрела назад. Вдруг она запела хриплым голосом. Тогда к ней подошел полицейский и что-то сказал. Она рассмеялась и нетвердой походкой побрела прочь. По скверу пронесся сильный порыв ветра. Газовые фонари замигали и вспыхнули синим светом, а голые деревья замахали во все стороны своими черными, словно железными, ветвями. Задрожав от холода, Дориан вернулся в комнату и закрыл окно.

Он подошел к двери, повернул ключ и отпер ее. На убитого он даже не взглянул. У него было чувство, что сейчас самое главное – не пытаться осознать случившееся. Друг, написавший роковой портрет, причину всех его несчастий, ушел из его жизни. И довольно об этом.

Но тут он вспомнил про лампу. Она была весьма необычная, мавританской работы, из потемневшего серебра с арабесками из вороненой стали и усыпанная крупной бирюзой. Слуга мог заметить ее отсутствие, и тогда возникли бы вопросы. Немного поколебавшись, он все же вернулся и забрал лампу со стола. Пришлось посмотреть на мертвеца. До чего же он неподвижен! Как ужасно белеют его длинные руки! Как будто перед ним лежит страшная восковая фигура.

Заперев дверь, Дориан начал осторожно спускаться вниз по лестнице. Деревянные ступени скрипели, словно стоная от боли. Несколько раз он останавливался и прислушивался. Нет, все тихо. Это лишь его собственные шаги.

Войдя в библиотеку, он заметил в углу саквояж и пальто. Их нужно куда-то спрятать. Открыв потайной шкаф в стене, где хранилась его собственная одежда для ночных похождений, он убрал туда вещи Бэзила. Потом их легко будет сжечь. После этого достал часы. Было без двадцати минут два.

Дориан сел и задумался. Каждый год – даже почти каждый месяц – в Англии людей вешают за то, что он только что совершил. В воздухе витает безумие, толкающее к убийствам. Наверное, какая-нибудь красная звезда подошла слишком близко к Земле… И все же какие есть против него улики? Бэзил Холлуорд ушел от него в одиннадцать. Никто не видел, как он вернулся. Большинство слуг сейчас живут в Сэлби-Роял. Камердинер лег спать… Париж! Да, именно в Париж уехал Бэзил двенадцатичасовым поездом, как и собирался. При редкостной скрытности художника пройдут месяцы, прежде чем возникнут какие-нибудь подозрения. Месяцы! Он сможет уничтожить все следы гораздо раньше.

Неожиданно ему в голову пришла удачная мысль. Он надел шубу, шляпу и вышел в холл. Но, услышав неспешную, тяжелую поступь полицейского, доносившуюся с мостовой, и увидев в окне свет его фонаря, остановился. Стоял и ждал, затаив дыхание.

Через несколько мгновений Дориан отодвинул засов, выскользнул из дома и очень тихо притворил за собой дверь. Потом принялся звонить. Минут через пять появился полуодетый и заспанный камердинер.

– Простите, что пришлось вас разбудить, Фрэнсис, – сказал Дориан, ступив за порог. – Но я забыл ключ. Который теперь час?

– Десять минут третьего, сэр, – ответил камердинер, сонно щурясь на часы.

– Десять минут третьего! Подумать только, как поздно! Разбудите меня утром в девять. У меня есть кое-какие дела.

– Хорошо, сэр.

– Ко мне вечером кто-нибудь заходил?

– Мистер Холлуорд, сэр. Он прождал до одиннадцати и ушел, потому что торопился на поезд.

– Ах как жаль, что мы не повидались! Он ничего не просил передать?

– Нет, сэр, кроме того, что напишет вам из Парижа, если не застанет в клубе.

– Спасибо, Фрэнсис. Не забудьте разбудить меня в девять.

– Да, сэр.

Камердинер зашаркал ночными туфлями, удаляясь по коридору.

Дориан Грей бросил на стол шляпу и шубу, после чего направился в библиотеку. С четверть часа он ходил взад-вперед по комнате, кусая губы и размышляя. Потом снял с полки Синюю книгу и начал ее листать. «Алан Кемпбелл, дом 152 по Хертфорд-стрит, Мейфэр». Да, вот кто ему нужен.

На следующий день в девять утра камердинер вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл шторы. Дориан мирно спал на правом боку, подложив руку под щеку. Он походил на мальчика, уставшего от игры или уроков.

Чтобы разбудить хозяина, камердинеру пришлось дважды дотронуться до его плеча. Когда Дориан открыл глаза, по его губам пробежала легкая улыбка, как будто он еще не до конца стряхнул с себя какой-то приятный сон. На самом же деле сна он не видел. Ночью молодого человека не тревожили ни видения удовольствий, ни сцены страданий. Юность улыбается без всякой причины, и в этом кроется ее несомненное очарование.

Повернувшись и опершись на локоть, Дориан стал мелкими глотками пить шоколад. Нежное ноябрьское солнце лило в комнату свет. За окном голубело небо, в воздухе чувствовалась живительная теплота, почти как в мае.

Мало-помалу события прошедшей ночи пробирались в его сознание, бесшумно оставляя за собой кровавый след, и с ужасающей определенностью сложились в полную картину случившегося. Он зажмурился при воспоминании о пережитом, и на мгновение к нему вернулось такое же странное чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, как то, что заставило убить художника, когда тот сидел за столом. Внутри у Дориана все похолодело от злости. Ведь мертвец до сих пор сидит там, да еще при солнечном свете! Как жутко! Для такой страшной картины годится темнота, но никак не ясный день.

Дориан чувствовал, что, если продолжит об этом думать, то заболеет или сойдет с ума. Существуют грехи, прелесть которых не в самом поступке, а в воспоминании о нем, и необъяснимые восторги, которые льстят нашей гордости больше, чем страсть, даря сознанию яркое ощущение радости – причем гораздо более яркое, чем то ощущение радости, которое они дают чувствам. Но этот грех к таковым не относился. Его следовало выбросить из памяти, усыпить на поле маков, задушить, пока он сам не задушил того, кто его совершил.

Когда пробило половину десятого, Дориан провел рукою по лбу, торопливо поднялся и оделся с исключительной тщательностью, особое внимание уделив выбору галстука с подходящей булавкой и не один раз переменив перстни. Он долго сидел за завтраком, пробовал разные блюда, беседовал с камердинером о новых ливреях, которые подумывал заказать для прислуги в Сэлби, и просматривал почту. Некоторые из писем вызывали у него улыбку. Три наводили тоску. Одно он перечел несколько раз, а потом разорвал со слегка раздраженным видом. «Какая ужасная вещь эта женская память!», как сказал однажды лорд Генри.

После чашечки черного кофе он неторопливо вытер салфеткой губы, жестом попросил камердинера подождать и, сев за стол, написал два письма. Одно положил в карман, а другое передал камердинеру.

– Доставьте это в дом 152 по Хертфорд-стрит, Фрэнсис. Если мистер Кемпбелл сейчас не в Лондоне, узнайте, где он.

Оставшись в одиночестве, он закурил папиросу и начал набрасывать на листке бумаги сначала цветы, потом архитектурные фрагменты и лица людей. Вдруг он заметил, что каждое нарисованное лицо удивительным образом напоминает Бэзила Холлуорда. Он нахмурился и, поднявшись, подошел к книжному шкафу, откуда вынул первый попавшийся том. Он твердо решил не думать о случившемся, пока в том не возникнет крайней нужды.

Затем Дориан прилег на диван и прочел название книги. Это были «Эмали и камеи» Готье, издание Шарпантье на японской бумаге с гравюрами Жакмара[125]. Переплет из лимонно-зеленой кожи был украшен тиснением: золотая решетка с пунктирным рисунком гранатов. Книгу эту ему подарил Адриан Синглтон. Листая страницы, он наткнулся на стихотворение о руке Ласнера[126], холодной желтой кисти du supplice encore mal lavée[127], покрытой рыжим пушком, с doigts de faune[128]. Дориан бросил взгляд на свои белые тонкие пальцы и, невольно содрогнувшись, принялся листать дальше, пока не дошел до прелестных строф о Венеции:

Какие изумительные стихи! Читая их, ты как будто плывешь по зеленым водам этого розовато-жемчужного города в черной гондоле с серебряным форштевнем и развевающимися на ветру занавесками. Сами строки напоминали ему прямые бирюзовые линии на воде позади гондолы, когда идешь на ней в сторону Лидо[130]. Эти неожиданные вспышки красок были похожи на сияние опалово-радужного оперения на шейке птиц, порхающих вокруг высокой и похожей на пчелиные соты кампанилы или прохаживающихся с величавой грацией по сумеречным, пыльным аркадам.

Откинув голову и полузакрыв глаза, он снова и снова повторял:

Вся Венеция жила в этих двух строчках. Ему вспомнилась осень, проведенная там, и чудесная любовь, толкавшая его на безумные и прекрасные сумасбродства. Романтику можно найти в любом месте. Но в Венеции, как и в Оксфорде, романтика служит фоном, а для человека поистине романтического фон – это всё или почти всё. Тогда в Венеции он некоторое время провел с Бэзилом, и тот сходил с ума по Тинторетто. Бедный Бэзил! Какая его постигла ужасная смерть!

Дориан вздохнул и вновь принялся за книгу, пытаясь об этом забыть. Он читал про ласточек, которые летают туда-сюда через дверной проем маленького кафе в Смирне. Там сидят хаджи, перебирая свои янтарные четки, а купцы в тюрбанах курят длинные кальяны с кисточками и чинно беседуют[131]. Он читал про Обелиск на площади Согласия[132], роняющий горькие гранитные слезы в одинокой, лишенной солнца ссылке и мечтающий вернуться к опаленному жарой Нилу и лотосам, к сфинксам, розово-красным ибисам, белым ястребам с золочеными когтями и крокодилам с берилловыми глазками, ползающим в испарениях зеленого ила. Он размышлял над стихами, которые, извлекая музыку из зацелованного мрамора, повествуют об удивительной статуе, подобной, по мысли Готье, голосу контральто, о monstre charmant[133], спящем на ложе в порфировом зале Лувра[134]. Но вскоре книга выпала из рук Дориана. Он разволновался, поддавшись приступу охватившего его ужаса. Что, если Алана Кемпбелла сейчас нет в Англии? Может статься, до его возвращения придется еще долго ждать. А вдруг он и вовсе откажется прийти? Что делать тогда? Между тем дорога́ каждая минута! Когда-то, лет пять назад, они были закадычными друзьями, почти неразлучными. Потом их дружба резко оборвалась. Теперь при встрече в обществе только Дориан Грей улыбается Алану, тот же никогда не отвечает ему улыбкой.

Алан Кемпбелл был исключительно одаренным молодым человеком, хотя совершенно не разбирался в изобразительных искусствах. Некоторому пониманию красоты поэзии он был всецело обязан Дориану. Более всего его ум был занят наукой. В Кембридже он почти все время проводил в лаборатории и блестяще закончил курс естественных наук. Он до сих пор увлекался химией и даже оборудовал дома собственную лабораторию, где обыкновенно запирался на целый день, к крайнему недовольству матушки, желавшей видеть сына членом парламента и смутно подозревавшей, что химик – это тот, кто делает лекарства по аптечному рецепту. Кроме того, Алан Кемпбелл был еще и прекрасным музыкантом: он играл на скрипке и на рояле лучше многих любителей. Именно музыка сблизила их с Дорианом – музыка и еще то невыразимое обаяние, которое умел пускать в ход Дориан, когда ему этого хотелось, а частенько и просто бессознательно. Они встретились на вечере у леди Беркшир, когда там играл Рубинштейн[135]. Впоследствии их всегда видели вместе в Опере и везде, где исполнялась хорошая музыка. Столь тесное дружеское общение продолжалось полтора года. Кемпбелла всегда можно было найти либо в поместье Сэлби-Роял, либо в доме на Гроувенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан Грей олицетворял все, что в жизни есть чудесного и захватывающего. Никто не знал, произошла ли между ними ссора, но неожиданно люди стали замечать, что при встрече они едва разговаривают друг с другом и что Кемпбелл всегда уходит рано из любого дома, если среди гостей присутствует Дориан Грей. Алан к тому же сильно изменился и временами был подвержен приступам странной меланхолии. Казалось, ему перестала нравиться музыка, и сам он больше никогда не играл, а если его спрашивали, то он объяснял, будто так погружен в научные изыскания, что у него совершенно нет времени репетировать. И это, без сомнения, было правдой. С каждым днем он все больше увлекался биологией, его имя раз или два появлялось в научных журналах в связи с некими любопытными экспериментами.

Этого-то человека и ждал Дориан Грей, ежесекундно поглядывая на часы. Минуты шли, волнение Дориана росло. В конце концов он встал и начал мерить комнату широкими шагами, напоминая запертое в клетке прекрасное животное. Шаги его были бесшумны, руки странно холодны.

Напряженное ожидание становилось невыносимым. Ему казалось, что Время едва передвигает свои налитые свинцом ноги, а чудовищные ветры сметают его к изрезанному краю какой-то черной расщелины. Он хорошо знал, что его там ждет, прямо-таки видел это, и тер влажными руками пылающие веки, словно, вдавливая глазные яблоки глубоко в глазницы, хотел лишить свой мозг способности воспринимать увиденное. Однако ничего не помогало. У мозга была своя пища, а воображение, принявшее от ужаса фантастические формы, болезненно искаженные и исковерканные, плясало, подобно безобразной марионетке в балагане, ухмыляясь сквозь сменяющиеся маски. И вдруг Дориан понял, что Время остановилось. Да, это слепое, едва дышащее существо больше не ползло, и жуткие мысли, не опасаясь более мертвого Времени, ловко выскочили вперед и, вытащив из могилы омерзительное будущее, показывали его Дориану. Он впился в него взглядом и окаменел от ужаса.

Наконец дверь открылась, и вошел слуга. На него обратился остекленевший взгляд Дориана.

– Мистер Кемпбелл, сэр, – объявил слуга.

Вздох облегчения сорвался с пересохших губ Дориана Грея, его щеки вновь покрылись румянцем.

– Сейчас же просите его, Фрэнсис.

Дориан опять был самим собой. Приступ трусости миновал.

Слуга с поклоном удалился, и через несколько мгновений в комнату вошел Алан Кемпбелл. Он был очень мрачен и бледен. Его бледность подчеркивалась черными как уголь волосами и темными бровями.

– Алан, как мило с твоей стороны! Спасибо, что пришел!

– Я думал, что больше никогда не переступлю порог твоего дома, Грей. Но ты написал, что речь идет о жизни и смерти.

Голос звучал резко и холодно. Кемпбелл произносил слова медленно, с расстановкой. В пристальном, испытующем взгляде, обращенном на Дориана, читалось презрение. Руки он держал в карманах каракулевой шубы и, казалось, не заметил приветственного жеста Дориана.

– Да, о жизни и смерти, Алан. И касается это не одного человека. Присядь.

Кемпбелл опустился на стул у стола, Дориан сел напротив. Глаза их встретились. В глазах Дориана читалась бесконечная жалость. Он знал: то, что он собирается сделать, ужасно.

После напряженной паузы он наклонился через стол и заговорил очень тихо, наблюдая за впечатлением, которое каждое слово произведет на человека, которого он позвал к себе.

– Алан, в запертой комнате наверху – в комнате, куда никто, кроме меня, не имеет доступа, – сидит за столом мертвый человек. Он умер десять часов назад. Не дергайся и не смотри на меня так. Кто он такой, почему и каким образом он умер, тебя не касается. Ты должен сделать следующее…

– Замолчи, Грей. Дальше я ничего не хочу знать. Правду ты говоришь или лжешь, мне все равно. Я категорически отказываюсь иметь хоть какое-то отношение к твоей жизни. Оставь при себе свои ужасные секреты. Мне они больше неинтересны.

– Они смогут тебя заинтересовать, Алан. Особенно этот. Мне ужасно тебя жаль. Но ничего не поделаешь. Ты единственный человек, который может меня спасти, и я вынужден с тобой поделиться. У меня нет выбора. Алан, ты ученый. Знаешь химию и много чего еще. Проводишь опыты. Тебе надо уничтожить то, что сидит там, наверху, уничтожить полностью, без остатка. Никто не видел, как этот человек входил в мой дом. В эту минуту он должен быть в Париже. Никто не хватится о нем в ближайшие несколько месяцев. Когда же начнутся поиски, у меня не должно быть никаких следов. Тебе, Алан, предстоит превратить его и все его вещи в горстку пепла, которую я развею по ветру.

– Ты сошел с ума, Дориан.

– Ага! Я все ждал, когда же ты назовешь меня по имени.

– Говорю тебе, ты сошел с ума! Сошел с ума, если думаешь, что я пошевелю хоть одним пальцем, чтобы тебе помочь. Сошел с ума, если делаешь мне это чудовищное признание. Что бы там ни произошло, я не имею к этому отношения. Неужели ты считаешь, что ради тебя я опорочу свое доброе имя? Что мне до твоих дьявольских дел?

– Это было самоубийство, Алан.

– Я рад. Но кто довел его до самоубийства? Полагаю, не кто иной, как ты.

– Ты все еще отказываешься сделать это для меня?

– Конечно, отказываюсь. Я не желаю иметь с этой историей ничего общего. Меня не волнует, что ты навлечешь на себя бесчестье. Ты вполне его заслуживаешь. И я не стану тебя жалеть, когда ты будешь опозорен, публично опозорен. Как ты смеешь просить меня о помощи – именно меня! – и впутывать в этот кошмар? Мне казалось, ты лучше разбираешься в людях. Наверное, твой друг лорд Генри Уоттон не сумел научить тебя психологии, хотя многому другому, похоже, научил. Ничто не заставит меня прийти тебе на помощь. Не к тому ты обратился. Иди к своим друзьям, а меня оставь в покое.

– Алан, это убийство. Я его убил. Ты не представляешь, как я из-за него страдал. Какой бы ни была моя жизнь, он гораздо больше, чем бедняга Генри, повлиял на то, какой она стала или как извратилась. Может, он сделал это ненамеренно, но результат очевиден.

– Убийство! Боже правый, Дориан! Ты дошел до убийства? Я не донесу на тебя. Меня это не касается. Кроме того, тебя наверняка арестуют и без моего участия. Совершая преступление, любой человек обязательно допускает какой-нибудь глупейший промах. Но я не собираюсь иметь к этому отношения.

– Однако придется. Подожди, подожди минуту. Послушай меня, просто послушай, Алан. Я всего лишь прошу тебя провести некий научный эксперимент. Ты же ходишь в больницы и морги, и тебя не беспокоят ужасы, которые ты там творишь. Если в какой-нибудь жуткой прозекторской или в зловонной лаборатории тебе доведется увидеть такого человека на свинцовом столе с выдолбленными красными желобами для стока крови, ты воспримешь его всего лишь как подходящий объект для исследования. Ты и глазом не моргнешь. И не подумаешь, что поступаешь дурно. Наоборот, ты, скорее всего, решишь, что приносишь пользу человечеству, вносишь свой вклад в мировую копилку знаний, удовлетворяешь свою научную любознательность или что-нибудь подобное. Я хочу, чтобы ты совершил то, что уже не раз проделывал раньше. Право же, уничтожение тела – работа наверняка куда менее ужасная, чем твои обычные занятия. Не забудь, это единственная улика против меня. Если его обнаружат, я пропал. А его непременно обнаружат, если ты мне не поможешь.

– Я не имею ни малейшего желания тебе помогать. Ты, похоже, об этом забыл. Просто мне все это безразлично. И то, что здесь произошло, меня совершенно не касается.

– Алан, я тебя умоляю! Подумай, в какое положение я попал. В ожидании тебя я от страха чуть не лишился чувств. Когда-нибудь ты тоже можешь испытать страх. Но нет! Не думай об этом. Взгляни на дело с чисто научной точки зрения. Ты же не спрашиваешь, откуда взялись мертвецы, на которых ты проводишь свои опыты. И сейчас не спрашивай. Я и без того сказал тебе слишком много. Умоляю тебя, сделай это! Ведь мы были когда-то друзьями, Алан.

– Не напоминай мне, Дориан. Прошлое умерло.

– То, что умерло, иногда отказывается исчезать. Тот человек наверху никуда не делся. Он сидит за столом, склонив голову и вытянув руки. Алан! Алан! Если ты не поможешь, я погиб! Ведь они же повесят меня, Алан! Неужели ты не понимаешь? Меня повесят за то, что я совершил!

– Нет смысла продолжать эти препирательства. Я решительно отказываюсь тебе помогать. С твоей стороны было безумием обратиться ко мне.

– Так ты не поможешь?

– Нет.

– Умоляю, Алан!

– Это бесполезно.

В глазах Дориана Грея вновь промелькнула жалость. Он протянул руку, взял листок бумаги и что-то написал. Потом дважды перечел, сложил и подтолкнул листок через стол к Алану. После чего встал и отошел к окну.

Кемпбелл с удивлением посмотрел на Дориана, взял бумагу и развернул. Когда он прочел написанное, лицо его покрыла мертвенная бледность. В приступе дурноты он откинулся на спинку стула. Ему показалось, что сердце заколотилось в какой-то звенящей пустоте и готово вот-вот разорваться.

Две или три минуты стояла ужасная тишина. Затем Дориан повернулся, подошел к Алану и встал сзади, положив руку ему на плечо.

– Мне тебя очень жаль, Алан, – проговорил он. – Но ты не оставил мне выбора. Письмо написано. Вот оно. Ты сам видишь адрес. Если ты не станешь мне помогать, я буду вынужден его отправить. И я обязательно его отправлю. Ты прекрасно знаешь, к чему это приведет. Но ты мне поможешь. Теперь отказаться не получится. Я пытался пощадить тебя – справедливости ради, ты должен это признать. Ты говорил со мной грубо, резко и оскорбительно. Ты вел себя так, как ни один человек не осмеливался вести себя со мной – по крайней мере, из ныне живущих. Я все стерпел. А теперь условия диктую я.

Кемпбелл закрыл лицо руками и содрогнулся.

– Да, теперь моя очередь диктовать условия, Алан. И ты знаешь, каковы они. Все очень просто. Ну же, не вгоняй себя в горячку. Дело должно быть сделано. Прими это как неизбежность и начинай.

С губ Кемпбелла сорвался стон, он весь затрясся. Ему казалось, что тиканье часов на каминной полке делит Время на отдельные атомы и каждый несет агонию, которую он не выдержит. У него возникло ощущение, будто железный обруч медленно сжимается вокруг головы, как если бы грозивший ему позор уже обрушился на него. Рука, лежавшая на плече, казалась тяжелее свинца. Просто невыносимо! Она вот-вот раздавит его!

– Послушай, Алан, ты должен решиться.

– Не могу, – машинально ответил он, будто его слова могли что-то изменить.

– Ты должен. У тебя нет выбора. Поторопись.

Еще секунду Алан колебался.

– В комнате наверху есть камин?

– Да, газовый, с асбестом.

– Мне надо пойти домой и взять кое-что из лаборатории.

– Нет, Алан, я не выпущу тебя из дома. Составь список всего необходимого, мой слуга возьмет кеб и привезет это.

Кемпбелл быстро набросал несколько строк, промокнул их и на конверте написал имя своего помощника. Дориан взял письмо и внимательно его прочел. Затем позвонил и передал письмо пришедшему камердинеру с распоряжением возвратиться как можно скорее с необходимыми вещами.

Когда входная дверь захлопнулась, Кемпбелл нервно вздрогнул и, встав со стула, подошел к камину. Он дрожал, как в лихорадке. Минут двадцать оба молчали. По комнате с жужжанием летала муха, и тиканье часов было похоже на стук молотка.

Когда пробило час, Кемпбелл обернулся и посмотрел на Дориана Грея. У того в глазах стояли слезы. Что-то в чистоте и изысканности этого печального лица вызвало ярость Кемпбелла.

– Ты омерзителен, совершенно омерзителен! – тихо сказал он.

– Прекрати, Алан. Ты спас мне жизнь, – ответил Дориан.

– Спас тебе жизнь? Господи! Да что это за жизнь! Ты переходил от одного бесчестья к другому и наконец дошел до преступления. Совершая то, что я собираюсь сделать, вернее что ты заставляешь меня сделать, я вовсе не думаю о твоей жизни.

– Ах, Алан, – со вздохом пробормотал Дориан Грей, – если бы у тебя была ко мне хоть тысячная доля той жалости, которую я питаю к тебе.

С этими словами он отвернулся и стал смотреть в сад. Кемпбелл ничего не ответил.

Минут через десять раздался стук в дверь, и в комнату вошел слуга, держа в руках большой ящик красного дерева с химическими препаратами, крупный моток стально-платиновой проволоки и два железных зажима весьма странного вида.

– Оставить это здесь, сэр? – спросил он у Кемпбелла.

– Да, – ответил Дориан Грей. – И боюсь, Фрэнсис, у меня для вас есть еще одно поручение. Как зовут того человека в Ричмонде, который поставляет в Сэлби орхидеи?

– Харден, сэр.

– Да… Харден. Так вот, немедленно поезжайте в Ричмонд, встретьтесь с Харденом лично и скажите ему прислать в два раза больше орхидей, чем я заказывал, и пускай среди них будет как можно меньше белых. Мне не хочется белых орхидей. Сегодня такой погожий день, Фрэнсис, да и Ричмонд – славное местечко, иначе я не стал бы вас утруждать.

– Мне нисколько не трудно, сэр. К которому часу мне следует вернуться?

Дориан взглянул на Кемпбелла.

– Сколько времени займет твой эксперимент, Алан? – спросил он ровным, бесстрастным голосом. Присутствие в комнате третьего человека, казалось, придавало ему мужества.

Нахмурившись, Кемпбелл закусил губу.

– Около пяти часов, – ответил он.

– Значит, у вас будет достаточно времени до половины восьмого, Фрэнсис. Или погодите. Оставьте, во что мне переодеться к ужину, и можете вечером быть свободны. Я не собираюсь ужинать дома, так что вы мне не понадобитесь.

– Благодарю вас, сэр, – сказал камердинер, уходя.

– А теперь, Алан, нам нельзя терять ни минуты. До чего тяжелый ящик! Я его сам понесу. Ты возьми остальное.

Он говорил быстро, повелительным тоном. Кемпбелл чувствовал, как невольно подчиняется Дориану. И они вместе вышли из комнаты.

На верхней площадке, достав из кармана ключ, Дориан повернул его в замке. Но вдруг остановился, и лицо его приняло озабоченное выражение. Он весь передернулся.

– Не уверен, что смогу туда войти, Алан, – прошептал он.

– Мне все равно. В твоем присутствии нет необходимости, – холодно ответил Кемпбелл.

Приоткрыв дверь, Дориан увидел, как в солнечном свете ему ухмыляется лицо на картине. На полу перед портретом лежало сорванное покрывало. Дориан вспомнил, что прошлой ночью он впервые в жизни забыл занавесить роковое полотно, рванулся было вперед, но с дрожью отпрянул.

Что это за отвратительная красная роса, которая, переливаясь, блестит на руке, словно портрет покрылся кровавым потом? Какой ужас! В тот момент она показалась ему даже страшнее, чем молчаливый мертвец, который, как он хорошо знал, сидит, навалившись на стол, и чья уродливая, бесформенная тень на испачканном ковре свидетельствует, что убитый никуда не делся, что он все еще на том самом месте, где его оставил Дориан.

Глубоко вздохнув, Дориан открыл дверь шире и с полузакрытыми глазами, повернув голову в сторону, быстро вошел внутрь, изо всех сил стараясь не глядеть на мертвеца. Затем нагнулся, поднял пурпурно-золотое покрывало и набросил его на картину.

Тут он замер и, боясь обернуться, стал разглядывать замысловатый узор перед собой. Было слышно, как Кемпбелл втащил в комнату тяжелый ящик, железки и все остальное, что требовалось для его страшной работы. Дориан стал вспоминать, не встречались ли когда-нибудь Кемпбелл и Бэзил Холлуорд, а если встречались, то что они думали друг о друге.

– Теперь уходи, – раздался суровый голос у него за спиной.

Дориан повернулся и поспешно вышел, едва успев заметить, что теперь мертвец был прислонен к спинке стула и Кемпбелл вглядывается в его блестящее желтое лицо. Спускаясь вниз, он услышал, как ключ повернулся в замке.

Стрелки часов приближались к восьми, когда Кемпбелл появился в библиотеке. Он был бледен и абсолютно спокоен.

– Я сделал то, о чем ты просил, – сказал он. – Теперь прощай. Больше видеться мы не будем.

– Ты спас меня от гибели, Алан. Я этого не забуду, – просто ответил Дориан.

Как только Кемпбелл ушел, Дориан поднялся наверх. В комнате стоял мерзкий запах азотной кислоты. Но мертвец, сидевший за столом, исчез.

Вечером того же дня, в половине девятого, лакеи с поклонами проводили в гостиную леди Нарборо изысканно одетого Дориана Грея с большой бутоньеркой из пармских фиалок. После недавних переживаний у него стучало в висках и он весь был охвачен безумным волнением, однако молодой человек наклонился к ручке хозяйки со свойственной ему непринужденностью и изяществом. Наверное, мы никогда не ведем себя с большей естественностью, чем когда играем какую-то роль. Без сомнения, никто из тех, кто видел его в тот вечер, не подумал бы, что молодой человек только что пережил трагедию, ужаснее которой не знал наш век. Не может быть, чтобы эти изящные пальцы держали нож с преступной целью, а этот улыбающийся рот поносил Господа и добродетель. Он сам удивлялся своему спокойствию и в тот момент остро чувствовал, как ужасающе приятна такая двойная жизнь.

Гостей было немного, их довольно спешно собрала леди Нарборо, женщина очень умная, со следами, как сказал лорд Генри, поразительной некрасивости. Она была хорошей женой одному из наших самых занудных послов и, похоронив мужа со всеми подобающими почестями в мраморном мавзолее, сооруженном по ее собственному рисунку, выдала дочерей за людей богатых и весьма пожилых, после чего принялась наслаждаться французскими романами, французской кухней и французским esprit[136], если ей удавалось его найти.

К Дориану она питала особенно нежные чувства и любила повторять, как рада она тому, что не встретилась с ним в юности. «Я знаю, дорогой мой, что безумно влюбилась бы в вас, – говорила она, – и, потеряв от счастья голову, подкидывала бы свою шляпку так высоко, что она улетела бы за мельницу[137]. Большая удача, что вас тогда еще и на свете-то не было! Правда, наши шляпки в те годы вовсе не отличались красотой, а мельницы крутились ужасно бестолково, так что мне ни с кем не удалось даже пофлиртовать. Однако виноват во всем Нарборо. Он был страшно близорук, а что за удовольствие обманывать мужа, если он вечно ничего не видит?

В тот вечер компания собралась довольно скучная. Как объяснила Дориану хозяйка, закрывшись от чужих ушей весьма потрепанным веером, все дело было в том, что к ней совершенно неожиданно приехала погостить одна из дочерей и, что еще хуже, привезла с собою супруга.

– По-моему, с ее стороны это просто жестоко, мой милый, – шепотом пожаловалась она. – Конечно, я сама каждое лето навещаю их, когда возвращаюсь из Хомбурга. Но ведь такой пожилой даме, как я, просто необходимо иногда глотнуть свежего воздуха, и, кроме того, мне все-таки удается их расшевелить. Вы не представляете, какое существование они там ведут! Абсолютно стерильная деревенская жизнь. Рано встают, потому что много всего надо сделать, ложатся тоже рано, потому что мало о чем приходится думать. В тех краях со времен королевы Елизаветы не случилось ни одного скандала, и поэтому после ужина все отправляются спать. Я вас с ними не посажу. Сядете рядом со мной и будете меня развлекать.

Дориан сделал ей в ответ галантный комплимент и оглядел комнату. Да, компания действительно подобралась прескучная. Двоих он никогда раньше не видел. Из прочих он знал Эрнеста Харроудена, человека средних лет, ничем не примечательного, типичного завсегдатая лондонских клубов. У таких людей нет врагов, но зато их терпеть не могут друзья. Леди Ракстон, слишком кричаще одетая дама сорока семи лет с крючковатым носом, вечно пыталась как-нибудь себя скомпрометировать, но отличалась столь бесцветной внешностью, что, к несчастью, никто не мог поверить в ее порочность. Миссис Эрлин, энергичная пустышка, имела милый лепечущий голосок и рыжие волосы с красноватым отливом. Леди Элис Чапман, дочь хозяйки, унылая молодая женщина, была безвкусно одета, и лицо ее принадлежало к тем типичным английским лицам, которые никогда не запоминаются. С нею сидел ее муж, краснощекий господин с седыми бакенбардами, который, как многие люди этой породы, полагал, что чрезмерная веселость с успехом компенсирует полное отсутствие мыслей.

Дориан уже жалел, что пришел, но вдруг леди Нарборо, взглянув на огромные часы из позолоченной бронзы, занявшие своими вычурными завитками почти всю каминную полку, покрытую сиреневой тканью, воскликнула:

– Очень дурно со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я утром послала к нему справиться, сможет ли он быть сегодня к ужину, и он клятвенно обещал меня не разочаровывать.

Известие, что Гарри должен прийти, несколько утешило Дориана, и, когда дверь открылась и раздался мелодичный голос, придававший очарование неискреннему извинению опоздавшего гостя, молодой человек и вовсе перестал скучать.

Однако за ужином Дориан не мог есть. Его тарелки одну за другой уносили нетронутыми. Леди Нарборо неустанно выговаривала ему за «оскорбительное поведение по отношению к бедному Адольфу», который составил меню специально для него. Время от времени и лорд Генри поглядывал на Дориана, удивляясь его молчаливости и рассеянности. Дворецкий то и дело подливал ему в бокал шампанского, и он пил его с жадностью, хотя жажда от этого, казалось, только усиливалась.

– Дориан, – наконец обратился к нему лорд Генри, когда подали chaudfroid[138], – что с вами сегодня такое? Вы сами на себя не похожи.

– Думаю, он влюбился, – предположила леди Нарборо, – и боится признаться, потому что я стану ревновать. И он абсолютно прав. Конечно же, стану.

– Дорогая леди Нарборо, – с улыбкой ответил Дориан, – я уже целую неделю никого не люблю – с тех самых пор, как мадам де Ферроль уехала из города.

– И как вы, мужчины, способны влюбляться в такую женщину! – воскликнула старая дама. – Мне этого никогда не понять.

– Все потому, что она помнит вас маленькой девочкой, леди Нарборо, – откликнулся лорд Генри. – Таким образом она является связующим звеном между нами теперешними и вами в то время, когда вы носили короткие платьица.

– И вовсе она не помнит моих коротких платьиц, лорд Генри! Зато я прекрасно помню ее в Вене тридцать лет назад и как она была тогда décolletée[139].

– Она и сейчас décolletе́е, – ответил лорд Генри, беря оливку своими тонкими пальцами. – И если наденет роскошное платье, становится похожа на édition de luxe[140] скверного французского романа. Право же, она удивительна и полна сюрпризов. Чего стоит ее поразительная приверженность семейной жизни! Когда умер ее третий муж, ее волосы стали совершенно золотыми от горя.

– Ну как вы можете, лорд Генри! – воскликнул Дориан.

– Весьма романтическое объяснение, – рассмеялась хозяйка. – Но третий муж, лорд Генри! Неужели вы хотите сказать, что Ферроль – четвертый?

– Разумеется, леди Нарборо.

– Я не верю ни одному вашему слову.

– Тогда спросите у мистера Грея. Он один из ее самых близких друзей.

– Это правда, мистер Грей?

– Она уверяла, что так, леди Нарборо, – ответил Дориан. – Я спросил ее, не подвешивает ли она к поясу, подобно Маргарите Наваррской, забальзамированные сердца своих возлюбленных[141]. Она сказала, что нет, ибо все они были людьми без сердца.

– Но четыре мужа! Честное слово, это уж trop de zêle![142]

– Trop d’audace[143]. Я ей так и сказал, – поправил хозяйку Дориан.

– Да, отваги у нее хватит на что угодно, дорогой мой. А что вы скажете о Ферроле? Я его совсем не знаю.

– Мужей очень красивых женщин я бы отнес к разряду преступников, – сказал лорд Генри, потягивая вино.

Леди Нарборо ударила его веером:

– Лорд Генри, меня нисколько не удивляет, что в свете вы слывете ужасно аморальным.

– Это в каком же свете? – спросил лорд Генри, приподняв брови. – Вероятно, на том. Потому что с этим светом я вполне лажу.

– Все, кого я знаю, утверждают, что вы чрезвычайно аморальны, – сказала старая дама, покачав головой.

На несколько мгновений лорд Генри посерьезнел.

– Просто чудовищно, – наконец сказал он, – что в наше время люди говорят за твоей спиной оскорбительные вещи… которые целиком и полностью соответствуют действительности.

– Он совершенно неисправим! – воскликнул Дориан, подавшись вперед.

– Похоже, что так, – ответила леди Нарборо. – Но, в самом деле, если вы все по такой странной причине преклоняетесь перед мадам де Ферроль, придется мне тоже выйти замуж, чтобы не отставать от моды.

– Вы больше никогда не выйдете замуж, леди Нарборо, – заявил лорд Генри. – Вы были слишком счастливы в браке. Женщина выходит замуж во второй раз, если терпеть не могла первого мужа. Мужчина же женится вторично, если обожал первую жену. Женщины хотят еще раз попытать счастья, тогда как мужчины ставят свое счастье на кон.

– Нарборо не был идеальным мужем, – возразила старая дама.

– Будь он идеален, вы не любили бы его, моя дорогая леди, – последовал ответ. – Женщины любят нас за наши недостатки. Если их наберется немало, они прощают нам все, даже ум. Боюсь, после этих слов вы больше не пригласите меня на ужин, леди Нарборо, но тем не менее я прав.

– Конечно, правы, лорд Генри. Если бы мы, женщины, не любили вас за ваши недостатки, что бы со всеми вами сталось? Ни один не смог бы жениться. И вы так и бродили бы по миру несчастными холостяками. Правда, это бы вас совсем не изменило. В наше время женатые мужчины живут как холостяки, а холостяки живут как женатые.

– Fin de siècle[144], – проговорил лорд Генри.

– Fin du globe[145], – подхватила хозяйка.

– Я бы предпочел fin du globe, – со вздохом сказал Дориан. – Жизнь – сплошное разочарование.

– Ах, мой дорогой, – воскликнула леди Нарборо, надевая перчатки, – только не говорите, что устали от жизни. Когда такое говорят, сразу ясно, что это жизнь изрядно потрепала человека. Лорд Генри очень аморален, и иногда мне хочется быть такой же. Но вы-то не можете не быть добродетельным – вы так хороши! Надо найти вам подходящую жену. Лорд Генри, как вы думаете, не пора ли мистеру Грею жениться?

– Я постоянно твержу ему об этом, леди Нарборо, – ответил лорд Генри с поклоном.

– Значит, нам надо найти ему удачную партию. Вечером я внимательно изучу справочник Дебретта[146] и составлю список всех достойных молодых особ.

– С указанием возраста, леди Нарборо? – поинтересовался Дориан.

– Безусловно, с указанием возраста, только слегка подредактирую. Но никакой спешки. Я хочу, чтобы получился, как пишут в «Морнинг пост», гармоничный союз и чтобы вы оба были счастливы.

– Сколько чепухи принято говорить о счастливых браках! – возмутился лорд Генри. – Мужчина может быть счастлив с любой женщиной, покуда он ее не любит.

– Какой же вы циник! – воскликнула старая дама, отодвинув стул и кивнув леди Ракстон. – Непременно приходите ко мне на ужин в самое ближайшее время. Вы оживляете мое существование гораздо лучше, чем все тонизирующие средства, которые прописывает мне сэр Эндрю. Но обязательно скажите, с кем вы хотели бы увидеться. Я намерена устроить вечер, приятный для всех.

– Я люблю мужчин с будущим и женщин с прошлым, – ответил он. – Как вы думаете, в этом случае у вас, скорее всего, соберется исключительно женская компания?

– Боюсь, что да, – смеясь ответила хозяйка и встала. – Тысяча извинений, моя милая леди Ракстон, – спохватилась она, – я не заметила, что вы не докурили папиросу.

– Ничего страшного, леди Нарборо. Я и так слишком много курю. Надо бы начать себя ограничивать.

– Ради бога, не делайте этого, леди Ракстон, – сказал лорд Генри. – Умеренность – страшная вещь. Достаточно – это все равно что невкусная еда, а более чем достаточно – это уже роскошный пир.

Леди Ракстон взглянула на него с любопытством.

– Как-нибудь зайдите ко мне, лорд Генри, и растолкуйте мне все подробнее. Ваша теория весьма увлекательна, – проговорила она, выплывая из комнаты.

– И постарайтесь не слишком много обсуждать политику и скандалы, – бросила от дверей леди Нарборо. – Иначе мы там, наверху, успеем перессориться.

Мужчины рассмеялись. Мистер Чапман с важным видом поднялся с другого конца стола и пересел на хозяйское место. Дориан Грей тоже пересел и теперь оказался рядом с лордом Генри. Мистер Чапман тут же начал громогласно рассуждать о ситуации в палате общин, поднимая на смех своих противников. Среди взрывов его хохота периодически звучало слово «доктринер», вызывающее ужас в сознании истинного британца. Раскатистая аллитерация украшала разглагольствования оратора, водружавшего британский флаг на самую вершину Мысли. Глупость, унаследованная от предков, – ее мистер Чапман жизнерадостно именовал крепким здравым смыслом англичанина – воспевалась им как надежный оплот общества.

Губы лорда Генри искривила ухмылка, и он повернулся к Дориану.

– Тебе лучше, дорогой мой? – спросил он. – За ужином ты был как будто не в себе.

– Я совершенно здоров, Гарри. Просто устал, вот и всё.

– Вчера вечером ты был очень хорош и совсем очаровал маленькую герцогиню. Она сказала мне, что приедет в Сэлби.

– Она обещала быть там двадцатого.

– И Монмут с ней?

– Ох да, Гарри.

– Он ужасно надоел мне, почти так же, как ей. Герцогиня очень умна, пожалуй, даже слишком умна для женщины. Но ей не хватает невыразимого очарования слабости. Ибо не что иное, как глиняные ноги, внушает нам нежность к золотому колоссу. У нее же ножки хорошенькие, но совсем не глиняные. Пожалуй, скорее белоснежно-фарфоровые. Они побывали в пламени, а то, что огонь не уничтожает, он закаляет. Она дама с опытом.

– Давно она замужем? – спросил Дориан.

– По ее словам, целую вечность. В книге пэров, насколько я помню, сказано, что десять лет, но десять лет с Мамутом и в самом деле покажутся вечностью. А кто будет еще?

– Чета Уиллоби, лорд Рагби с женой, наша теперешняя хозяйка, Джеффри Клустен – обычная компания. Да, я, кроме того, пригласил лорда Гротриана.

– Мне он нравится, – сказал лорд Генри. – Очень многие со мной не согласятся, но я нахожу его приятным. То, что он иногда слишком претенциозен в одежде, искупается его исключительной образованностью. Он человек весьма современный.

– Не могу обещать, что он приедет, Гарри. Возможно, ему придется ехать с отцом в Монте-Карло.

– Ах, что за наказание эти родители! Пожалуйста, попытайся его уговорить. Кстати, Дориан, ты вчера вечером сбежал так рано, еще не было одиннадцати. Что ты делал? Сразу отправился домой?

Дориан бросил на него быстрый взгляд и нахмурился.

– Нет, Гарри, – наконец ответил он. – Я добрался до дома почти в три часа.

– Был в клубе?

– Да, – сказал Дориан и прикусил губу. – Нет, я не то хотел сказать. В клубе я не был. Просто гулял. Не помню, что делал… Какой ты дотошный, Гарри! Тебе все время надо знать, кто что делает. А я всегда хочу забыть, что я делал. Домой я вернулся в половине третьего, раз уж тебя так интересует точное время. Забыл ключ дома, и слуге пришлось открывать мне дверь. Если нужны подтверждающие доказательства, можешь спросить у него.

Лорд Генри пожал плечами.

– Да какое мне до этого дело, дорогой друг! Пойдем в гостиную. Благодарю, мистер Чапман, хереса не надо. С тобой что-то произошло, Дориан. Расскажи, в чем дело. Ты сегодня сам не свой.

– Не обращай на меня внимания, Гарри. Просто я раздражен и сердит. Обещаю заглянуть к тебе завтра или послезавтра. Передай мои извинения леди Нарборо. Я не стану подниматься. Поеду домой. Мне очень нужно домой!

– Хорошо, Дориан. Надеюсь, увидимся завтра у меня за чаем. Герцогиня собиралась прийти.

– Постараюсь быть, Гарри, – сказал Дориан, уходя.

По дороге домой он чувствовал, что ужас, который ему как будто удалось заглушить, вновь вернулся. Случайные вопросы лорда Генри заставили его потерять самообладание, а сейчас ему надо было держаться с абсолютной невозмутимостью. Все опасные улики следовало немедленно уничтожить. Он зажмурился. Ему было жутко даже прикасаться к ним.

Однако другого выхода не было. Он это понимал и, запершись в библиотеке, открыл потайной шкаф, куда той ночью сунул пальто и саквояж Бэзила Холлуорда. В камине пылал яркий огонь, но Дориан подложил еще полено. Запах схваченных пламенем одежды и кожи был ужасен. На то, чтобы все уничтожить, у него ушло три четверти часа. Под конец, почувствовав слабость и тошноту, он зажег на медной курильнице алжирские благовонные свечи и обтер себе лоб и руки прохладным уксусом с мускусным ароматом.

Внезапно Дориан вздрогнул. В его глазах появился странный блеск, и он начал нервно кусать нижнюю губу. Между двух окон стоял большой флорентийский комод черного дерева, инкрустированный слоновой костью и синим лазуритом. Он смотрел на него так, словно тот вызывал у него восторг или ужас, словно в нем хранилось нечто желанное и в то же время почти ненавистное. Его дыхание участилось. Дориана неистово потянуло туда. Он закурил папиросу, потом бросил. Веки его опустились так низко, что густые, длинные ресницы почти коснулись щек. Но и с полузакрытыми глазами он все равно смотрел на комод. Наконец, встав с дивана, на котором лежал, он приблизился к комоду, открыл его и нажал на потайную пружину. Медленно выдвинулся треугольный ящик. Пальцы Дориана сами потянулись к нему, забрались внутрь и что-то схватили. Искомым предметом оказалась лакированная китайская шкатулочка, черная с золотом, весьма тонкой работы, по бокам украшенная волнистыми линиями и шелковыми шнурками, на которых висели хрустальные бусины и кисточки из сплетенных металлических нитей. Он открыл ее. Внутри поблескивала какая-то воскообразная зеленая масса, источавшая удивительно тяжелый и стойкий запах.

Несколько мгновений Дориан колебался, и странно-неподвижная улыбка не сходила с его лица. Затем, дрожа, хотя в комнате было очень жарко, он выпрямился и посмотрел на часы. Было без двадцати минут двенадцать. Он положил шкатулку на место, задвинул ящик и направился в спальню.

Когда в полночной темноте раздался бронзовый бой часов, Дориан Грей переоделся в одежду простолюдина и, замотавшись шарфом, выскользнул из дома. На Бонд-стрит он заметил кеб с хорошей лошадью и, подозвав его, тихо назвал адрес.

Кебмен покачал головой.

– Далековато, – проворчал он.

– Вот тебе соверен, – сказал Дориан. – Дам второй, если поторопишься.

– Ладно, сэр, – ответил кебмен. – Через час довезу до места.

Получив плату, он развернул кеб, и они быстро двинулись в сторону реки.

Начал накрапывать холодный дождь, и уличные фонари стояли в его пелене, словно призраки в туманной дымке. Кабаки закрывались, разрозненные группки мужчин и женщин, толпившихся у дверей, были едва различимы. Из одних баров доносился ужасный хохот. Из других – шум драк и вопли пьяниц.

Полулежа в кебе с надвинутой на лоб шляпой, Дориан Грей равнодушно наблюдал омерзительные пороки большого города, временами повторяя слова лорда Генри, которые были произнесены в день их знакомства: «Врачевать душу чувствами, а чувства душою». Да, вот в чем весь секрет. Он не раз следовал этому правилу и теперь вновь прибегнет к нему. В опиумных притонах можно купить забвение, а в других, еще более ужасных, уничтожить воспоминания о старых грехах безумством новых.

Луна низко висела в небе, похожая на желтый череп. Иногда огромное бесформенное облако вытягивало свою длинную руку и скрывало ее. Газовых фонарей попадалось все меньше, а улицы становились у́же и мрачнее. Один раз кеб сбился с пути, и им пришлось с полмили ехать назад. От шлепающей по лужам лошади начал подниматься пар. Боковые окошки застилал серый, как фланель, туман.

«Врачевать душу чувствами, а чувства душою!» Эти слова так и звенели у него в ушах. Душа его, безусловно, была смертельно больна. Неужели и вправду ее могут излечить чувства? Пролилась кровь невинного. Чем можно это искупить? Нет, не найти ему искупления! Но если прощение невозможно, значит, остается забвение, и Дориан твердо решил все забыть, растоптать, раздавить, как давят укусившую гадюку. И в самом деле, какое право имел Бэзил говорить с ним в таком тоне? Кто назначил его судьею над другими? Он высказал ему ужасные, отвратительные вещи, которые нельзя было стерпеть.

С каждым шагом лошадь, казалось, плелась все медленнее. Дориан приоткрыл люк в крыше и крикнул кебмену, чтобы тот ехал быстрее. Мучительная жажда опиума грызла его изнутри. Горло горело, тонкие руки нервно сжимались. Он в бешенстве ударил лошадь тростью, после чего кебмен со смехом подстегнул ее кнутом. Дориан захохотал в ответ, и кебмен замолк.

Дорога тянулась бесконечно. Улицы напоминали раскинутую черную паутину. Монотонная тряска в кебе становилась невыносимой, туман сгущался, и Дориан вдруг почувствовал страх.

Они ехали мимо опустевшего кирпичного завода. Здесь туман чуть рассеялся, и можно было увидеть странного вида горны, по форме похожие на бутылки, с веерообразными оранжевыми языками пламени. При приближении кеба залаяла собака, и далеко в темноте закричала одинокая чайка. Лошадь споткнулась на дорожном ухабе, вильнула в сторону и перешла в галоп.

Вскоре они съехали с грунтовой дороги, и кеб вновь загрохотал по кое-как уложенной мостовой. Почти во всех окнах было темно, но время от времени на освещенных лампой шторах вырисовывались фантастические силуэты. Дориан разглядывал их с любопытством. Они двигались подобно чудовищным марионеткам, шевеля руками, точно живые люди. Дориан их ненавидел. Глухая злоба поселилась в его сердце. Когда кеб завернул за угол, какая-то женщина закричала на них из открытых дверей, а двое мужчин бросились им вдогонку. Преследователи пробежали ярдов сто, но кебмен отогнал их кнутом.

Говорят, что страсть заставляет нашу мысль двигаться по кругу. Поэтому неудивительно, что искусанные губы Дориана Грея с исступленной периодичностью вновь и вновь шептали пронзительные слова о душе и чувствах, пока он не нашел в них абсолютного соответствия своему настроению и не оправдал с помощью разума те страсти, которые, впрочем, и без такого оправдания определили бы его нрав. Его мозг, клетку за клеткой, заполняла одна-единственная мысль, и неукротимая жажда жизни, самое страшное из всех человеческих устремлений, придавала силы каждому трепещущему нервному волокну. Безобразие, некогда ему отвратительное, ибо оно придавало вещам реальность, по той же самой причине стало теперь ему угодно. Безобразие превратилось для него в единственную реальность. Грубые уличные скандалы, гнусные притоны, жестокое насилие развратной жизни, низость воров и подонков общества были более яркими по силе своей выразительности, чем все утонченные образы искусства и призрачные мечты поэзии. Именно это требовалось ему, чтобы достичь забвения. Через три дня он будет свободен.

Вдруг в начале темного переулка кеб резко остановился. Над низкими крышами и зубчатыми трубами домов поднимались черные корабельные мачты. Во дворах призрачными парусами висели клочья белого тумана.

– Вроде как тут, сэр? – хриплым голосом спросил кебмен через люк в крыше кеба.

Вздрогнув, Дориан высунулся в окошко и осмотрелся.

– Пожалуй, – ответил он. Потом торопливо вышел, заплатил обещанную цену и быстро зашагал к пристани.

Кое-где на корме больших торговых судов горели фонари, и их дрожащий свет дробился в лужах. На пароходе, который готовили к отплытию и грузили углем, пылал яркий красный свет. Скользкая мостовая походила на мокрый макинтош.

Дориан, не мешкая, свернул налево. Он шел, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что сзади никого нет. Через семь-восемь минут он приблизился к ветхому домику, зажатому между двумя высокими зданиями заброшенных фабрик. В одном из верхних окон горела лампа. Он остановился и постучал необычным стуком.

Вскоре в коридоре послышались шаги, звякнула снимаемая цепочка. Дверь тихо открылась, и он без слов вошел внутрь. Приземистая бесформенная фигура отступила в тень, слившись со стеной и дав ему пройти. В конце коридора висела рваная зеленая занавеска. Она закачалась от ворвавшегося с улицы порыва ветра. Дориан отодвинул ее в сторону и вошел в длинную комнату с низким потолком, которая, возможно, когда-то была третьесортным танцевальным залом. Вдоль стен располагались газовые рожки, их свет криво отражался в мутных, засиженных мухами зеркалах напротив. Засаленные рефлекторы из рифленой жести создавали вокруг рожков дрожащие световые круги. Пол устилали опилки цвета охры, местами затоптанные до грязи или покрытые темными кругами пролитой выпивки. У небольшой угольной печки сидели, согнувшись, несколько малайцев. Они играли в кости и болтали, поблескивая белыми зубами. В углу, навалившись на стол и положив голову на руки, сидел моряк, а за аляповато раскрашенной барной стойкой, занимавшей всю боковую стену, стояли две потасканные женщины и насмехались над стариком, который с отвращением стряхивал что-то с рукавов куртки.

– Думает, что по нему ползают рыжие муравьи! – с хохотом сообщила одна из них, когда Дориан проходил мимо.

Старик с ужасом взглянул на нее и тихонько заплакал.

Комната заканчивалась маленькой лестницей, ведущей в другую затемненную комнату. Дориан быстро поднялся по трем шатким ступеням, и в нос ему ударил тяжелый запах опиума. Он глубоко вдохнул, его ноздри затрепетали от наслаждения. Войдя, он увидел склонившегося над лампой молодого человека с гладкими светлыми волосами, который раскуривал длинную тонкую трубку. Молодой человек посмотрел на него и неуверенно кивнул.

– Ты здесь, Адриан? – пробормотал Дориан.

– А где мне еще быть? – равнодушно ответил молодой человек. – Со мной теперь никто не разговаривает.

– Я думал, ты покинул Англию.

– Дарлингтон ничего не станет предпринимать. Брат наконец оплатил счет. Джордж со мной тоже не разговаривает… Но мне все равно, – добавил он со вздохом. – Покуда есть это снадобье, друзья мне не нужны. Думаю, у меня их и так было слишком много.

Дориан поморщился и посмотрел на жуткие тела, лежащие вокруг на рваных матрацах в самых причудливых позах. Он долго не мог оторвать взгляда от скрюченных конечностей, разинутых ртов и уставившихся в пустоту потухших глаз. Ему было ведомо, в каком странном раю эти люди сейчас принимают муки и какой мрачный ад раскрывает им секреты новых наслаждений. Им было куда лучше, чем ему. У него отрава проникла в мысли. Память, подобно ужасной болезни, разъедала его душу. Иногда ему мерещились глаза Бэзила Холлуорда, которые смотрели прямо на него. И все же Дориан чувствовал, что не надо здесь оставаться. Ему мешало присутствие Адриана Синглтона. Хотелось быть там, где ни одна живая душа его не узнает. Хотелось убежать от самого себя.

– Пойду в другое место, – сказал он после некоторого молчания.

– На верфь?

– Да.

– Но та дикая кошка наверняка там. Сюда ее больше не пускают.

Дориан пожал плечами:

– Мне надоели влюбленные женщины. Те, что ненавидят, гораздо интереснее. Да и зелье там получше.

– Зелье точно такое же.

– Но там мне больше нравится. Пойдем выпьем что-нибудь. Мне надо выпить.

– Не хочу, – сказал молодой человек.

– Все равно пойдем.

Адриан Синглтон лениво поднялся и двинулся в бар следом за Дорианом.

Метис в драном тюрбане и в поношенном пальто осклабился в знак приветствия, поставив перед ними бутылку бренди и две стопки. К ним сразу же приблизились стоявшие у стойки женщины и принялись болтать. Дориан повернулся к женщинам спиной и что-то тихо сказал Адриану.

Кривая, как малайский кинжал, ухмылка прорезала лицо одной из них.

– Надо же, какие мы сегодня гордые! – хмыкнула она.

– Ради бога, отстань! – крикнул Дориан, топнув ногой. – Чего тебе надо? Денег? На, бери. И больше ко мне не приставай!

Две огненные искорки едва успели загореться в ее пьяных глазах, как сразу же потухли, и взгляд снова стал безжизненным и тусклым. Она тряхнула головой и жадными руками сгребла монеты. Подружка смотрела на нее с завистью.

– Все бесполезно, – вздохнул Адриан Синглтон. – Мне незачем возвращаться. Что это изменит? Я здесь вполне счастлив.

– Но ты напишешь мне, если тебе что-нибудь понадобится? – помолчав, спросил Дориан.

– Быть может.

– Тогда доброй ночи.

– Доброй ночи, – ответил молодой человек и стал подниматься наверх, вытирая платком запекшиеся губы.

Дориан направился к двери с искаженным от боли лицом. Когда он отодвинул занавеску, мерзкий смех сорвался с накрашенных губ женщины, взявшей деньги.

– Встречайте, господа, дьявольское отродье! – хриплым голосом возвестила она и икнула.

– Черт тебя побери! – огрызнулся он. – Не смей меня так называть.

Она щелкнула пальцами:

– Тебе нравится, чтоб тебя звали Прекрасный Принц, да? – крикнула она ему вслед.

При этих словах спавший моряк вскочил на ноги и с безумным видом стал озираться по сторонам. До его слуха донесся звук хлопнувшей входной двери. И он бросился туда, словно вдогонку.

Дориан Грей быстро шел по пристани под моросящим дождем. Встреча с Адрианом Синглтоном странным образом тронула его, и он подумал, что, может, эта загубленная молодая жизнь и вправду лежит на его совести, как тогда говорил Бэзил Холлуорд, чем ужасно его оскорбил. Он прикусил губу, и на несколько мгновений глаза его погрустнели. Да, но, в конце концов, какое ему дело до Адриана? Жизнь слишком коротка, чтобы взваливать на свои плечи ответственность за чужие ошибки. Каждый живет своею жизнью и платит за это свою цену. Жаль лишь, что приходится слишком часто платить за один и тот же проступок. Все платишь и платишь до бесконечности. В сделках с человеком Судьба никогда не закрывает счет.

Бывают такие минуты, как говорят нам психологи, когда острое желание согрешить так сильно охватывает человека, что каждый нерв его тела и каждая клеточка его мозга как бы наполняются опасными импульсами. И мужчины, и женщины в такие моменты теряют свободу воли. Они движутся к своему концу, подобно механическим куклам. Способность выбирать у них отнята, а совесть или убита, или, если она еще теплится, нужна, только чтобы придать привлекательность бунту и прелесть непокорству. Именно за мятеж был низвергнут на землю высокий дух, сын зари Люцифер.

С искаженным лицом и мятежной душой Дориан Грей шел все быстрее, ожесточившись и горя желанием скорее предаться пороку. Когда он свернул в темную подворотню, что частенько проделывал, дабы быстрее добраться до злачного места, куда спешил и теперь, то вдруг почувствовал, что кто-то схватил его сзади и, прежде чем он успел защититься, швырнул об стену. Грубые пальцы вцепились ему в горло. Дориан стал вырываться, как безумный, и неимоверным усилием ему удалось разжать эти пальцы. Через секунду он услышал щелчок взводимого курка и увидел блестящий, отполированный ствол револьвера, направленный прямо ему в голову. В темноте он различил фигуру невысокого, крепкого человека, который стоял перед ним.

– Что вам надо? – задыхаясь, спросил Дориан.

– Замолчи, – сказал человек. – Шевельнешься – пристрелю.

– Вы сошли с ума. Что я вам сделал?

– Ты погубил Сибил Вейн, – был ответ. – Это моя сестра. Она покончила с собой, знаю. Но ее смерть на твоей совести. Я поклялся, что, вернувшись, убью тебя. Много лет я пытался тебя найти. У меня не было никакой зацепки, никаких следов. Два человека, которые могли бы тебя описать, уже умерли. Мне было известно лишь прозвище, которое она тебе дала. Сегодня я его случайно услышал. Молись, потому что ты сейчас умрешь.

От страха Дориану стало дурно.

– Я никогда ее не знал, – запинаясь, пробормотал он. – Никогда о ней не слышал. Вы сошли с ума.

– Лучше исповедайся в своих грехах, потому что ты умрешь немедля. И это так же верно, как то, что я Джеймс Вейн.

В этот страшный момент Дориан не знал, что говорить и что делать.

– На колени! – прорычал человек. – Даю тебе одну минуту, чтобы покаяться, – не больше. Завтра вечером я уплываю в Индию, но сначала мне надо с этим покончить. Одна минута – и всё.

Руки Дориана опустились, он стоял не двигаясь, парализованный ужасом. Внезапно в его сознании промелькнула безумная мысль, сулившая надежду.

– Погодите! – воскликнул он. – Сколько лет прошло со смерти вашей сестры? Быстро отвечайте!

– Восемнадцать лет, – ответил человек. – Зачем тебе знать? Какое это имеет значение?

– Восемнадцать? – рассмеялся Дориан Грей с нотками торжества в голосе. – Восемнадцать лет! Подведи меня к фонарю и взгляни на мое лицо!

Джеймс Вейн колебался, не понимая, что от него хотят. Затем схватил Дориана и вытащил из подворотни.

Хотя на ветру фонарь горел неровным и тусклым светом, все же его оказалось достаточно, чтобы увидеть, какую чудовищную ошибку, похоже, он совершил, ибо лицо человека, которого он собрался убить, было лицом цветущей молодости и незапятнанной чистоты. Казалось, юноше чуть больше двадцати, да и то вряд ли. Едва ли он был старше его сестры, когда они расстались с нею много лет назад. Было очевидно, что это не тот, кто ее погубил.

Джеймс отпустил Дориана и отошел.

– Боже мой, боже мой! – воскликнул он. – Я ведь чуть было не убил вас.

Дориан Грей с облегчением выдохнул.

– Вы едва не совершили ужасное преступление, приятель, – сказал он, строго посмотрев на моряка. – Пусть это будет вам уроком. Никогда не берите отмщение на себя.

– Простите, сэр, – пробормотал Джеймс Вейн. – Я обманулся. Случайные слова, услышанные в этом проклятом притоне, направили меня по ложному следу.

– Идите-ка лучше домой и уберите пистолет, иначе попадете в беду, – сказал Дориан и, развернувшись на каблуках, медленно пошел вниз по улице.

Джеймс Вейн остался стоять на мостовой, так и не опомнившись от ужаса. Он весь дрожал. Через некоторое время черная тень, которая проскользнула вдоль мокрой от дождя стены, вышла на свет и, крадучись, подобралась к нему. Джеймс почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки, и, вздрогнув, оглянулся. Это была одна из тех женщин, что пили в баре.

– Почему ты его не убил? – прошипела она, вплотную приблизив к нему свое помятое лицо. – Я знаю, что ты пошел за ним следом, когда выскочил от Дэли. Дурачок! Надо было его убить! У него куча денег, и он злодей, каких мало.

– Он не тот, кого я ищу, – ответил моряк. – И чужие деньги мне не нужны. Мне нужна жизнь одного человека. И этому человеку сейчас должно быть около сорока. А этот еще почти мальчик. Благодарение богу, на моих руках нет его крови.

Женщина горько рассмеялась.

– Еще почти мальчик! – передразнила она. – Слушай, без малого восемнадцать лет назад по милости этого Прекрасного Принца я стала тем, что я есть.

– Врешь! – воскликнул Джеймс Вейн.

Женщина подняла руку к небесам:

– Видит Бог, я говорю правду!

– Видит Бог?

– Не сойти мне с этого места, если вру. А этот тип хуже всех тех, кто сюда ходит. Говорят, за красивое лицо он продал душу дьяволу. Я познакомилась с ним без малого восемнадцать лет назад. С тех пор он почти не изменился. Не то что я, – добавила она со слабой усмешкой.

– Клянешься?

– Клянусь, – сорвалось хриплым эхом с ее тонких губ. – Только ты не выдавай меня, – жалобно заныла она. – Боюсь я его. Лучше дай мне денежек на ночлег.

Джеймс с проклятиями ринулся к перекрестку, но Дориан Грей исчез. Когда моряк оглянулся, женщины уже тоже не было видно.

Неделю спустя Дориан Грей сидел в оранжерее своего поместья Сэлби-Роял, беседуя с хорошенькой герцогиней Монмут, гостившей там вместе со своим утомленным жизнью шестидесятилетним мужем. Наступило время пить чай, и нежный свет большой лампы под кружевным абажуром падал на изящный фарфор и чеканное серебро сервиза. Чай разливала герцогиня. Ее белоснежные руки грациозно двигались среди чашек, и полные алые губы улыбались чему-то, что только что прошептал ей Дориан. Лорд Генри смотрел на них, полулежа в плетеном кресле с шелковым покрывалом. На персиковой оттоманке сидела леди Нарборо и делала вид, что слушает, как герцог описывает бразильского жука, последний экземпляр своей коллекции. Трое молодых людей в изысканных смокингах передавали дамам кексы. За чаепитием собралось двенадцать человек, и завтра ждали еще гостей.

– О чем это вы беседуете? – спросил лорд Генри, неторопливо приблизившись к столу и поставив свою чашку. – Надеюсь, Глэдис, Дориан поведал тебе о моих намерениях все переименовать. Чем не прекрасная идея!

– Но мне не нужно новое имя, Гарри, – со смехом сказала герцогиня, поглядев на него прелестными глазами. – Мое имя меня вполне устраивает, и я уверена, что мистер Грей так же, как и я, доволен своим.

– Моя дорогая Глэдис, я бы ни за что на свете не поменял ваши имена. Они идеально вам подходят. Я имел в виду цветы. Вчера я срезал орхидею для бутоньерки. Чудесный пятнистый цветок, который производит впечатление не меньше, чем семь смертных грехов. Не ожидая подвоха, я спросил у садовника, как называется эта орхидея. Он ответил, что у меня в руке прекрасный образчик «робинзонианы» или чего-то подобного, столь же ужасного. Приходится с грустью признать, что мы утратили способность давать вещам красивые имена. Имя – это всё. Я никогда не выступаю против поступков. Но всегда готов поспорить из-за слов. По этой самой причине я ненавижу грубый реализм в литературе. Автора, способного назвать лопату лопатой, следует заставить ею работать. Больше он ни на что не годится.

– Тогда как же нам называть тебя, Гарри? – спросила герцогиня.

– Имя ему Принц Парадокс, – ответил за него Дориан.

– Точнее не скажешь! – воскликнула герцогиня.

– Ни за что не соглашусь! – рассмеялся лорд Генри, усаживаясь в кресло. – От ярлыков бывает невозможно избавиться! Я отказываюсь от этого титула.

– Принцам не положено отрекаться, – предостерегающе произнесли милые губки.

– Хочешь, чтобы я защищал свой трон?

– Хочу.

– Я несу миру истины будущего.

– А я предпочитаю ошибки настоящего, – парировала она.

– Ты разоружила меня, Глэдис, – ответил он, почувствовав, как нравится герцогине быть своевольной.

– Я отняла у тебя щит, Гарри, но не копье.

– Я никогда не сражаюсь с красотой, – сказал он, сделав галантный жест.

– И в этом твоя ошибка, Гарри, поверь. Ты слишком ценишь красоту.

– Как ты можешь так говорить? Признаюсь, я и вправду считаю, что лучше быть красивым, чем добродетельным. Но, с другой стороны, я первым готов заявить, что лучше быть добродетельным, чем уродливым.

– По-твоему, выходит, что уродство – это один из семи смертных грехов? – удивилась герцогиня. – Отчего же тогда ты уподобляешь смертным грехам орхидею?

– Уродство – это одна из смертных добродетелей, Глэдис. Тебе не следует преуменьшать их значимость, ибо ты твердый сторонник консерваторов. Пиво, Библия и семь смертных добродетелей сделали нашу Англию такой, какая она есть.

– Стало быть, ты не любишь свою страну? – не унималась герцогиня.

– Я в ней живу.

– Чтобы иметь возможность ее критиковать!

– А ты бы хотела, чтобы я согласился с мнением Европы? – поинтересовался лорд Генри.

– И что они о нас говорят?

– Что Тартюф эмигрировал в Англию и открыл там лавку.

– Ты сам придумал эту остроту, Гарри?

– Дарю ее тебе.

– Но я не смогу пустить ее в оборот. Слишком уж похоже на правду.

– Не бойся. Наши соотечественники никогда не способны узнать собственное изображение.

– Они люди практичные.

– Скорее хитрые. Когда высчитывают приход и расход, они уравновешивают глупость богатством, а порок лицемерием.

– И все же мы совершали великие дела.

– Великие дела были нам навязаны, Глэдис.

– Но мы несли эту ношу.

– Только до фондовой биржи.

Герцогиня покачала головой.

– Я верю в наш народ! – воскликнула она.

– Он являет собою пример выживания самых нахальных.

– Ему присуще развитие.

– Меня больше привлекает упадок.

– А что ты скажешь об искусстве? – спросила она.

– Это болезнь.

– Любовь?

– Иллюзия.

– Религия?

– Модная замена верованиям.

– Да ты скептик!

– Ни в коем случае! Со скептицизма начинается вера.

– Тогда кто же ты?

– Определить – значит ограничить.

– Дай подсказку.

– Все нити рвутся. Ты заблудишься в лабиринте.

– Ты меня озадачиваешь. Давай поговорим о ком-нибудь другом.

– Наш хозяин – вот прекрасная тема. Много лет назад его называли Прекрасным Принцем.

– Ах, не напоминай мне об этом! – воскликнул Дориан Грей.

– Наш хозяин сегодня не в духе, – ответила герцогиня, покраснев. – По-моему, он полагает, что Монмут женился на мне исключительно из научного интереса: не мог найти лучшего экземпляра современной бабочки.

– Ну, надеюсь, он не станет тыкать в вас булавками, герцогиня, – засмеялся Дориан.

– Моя горничная делает это постоянно, мистер Грей, когда на меня разозлится.

– Из-за чего же она злится, герцогиня?

– Из-за самых банальных вещей, уверяю вас, мистер Грей. Обычно она злится, если я прихожу домой без десяти минут девять и говорю ей, что должна быть одета к половине девятого.

– Подумать только, какая неразумная горничная! Вы должны проявить к ней строгость.

– Никак не решусь, мистер Грей. Она ведь придумывает мне шляпки. Помните мою шляпку на приеме в саду у леди Хилстоун? Конечно нет, но очень мило с вашей стороны сделать вид, что помните. Так вот, она смастерила ее из ничего. Все хорошие шляпки создаются из ничего.

– Как и все хорошие репутации, Глэдис, – вставил лорд Генри. – Стоит произвести впечатление в обществе, как тут же наживаешь себе врага. Чтобы стать популярным, приходится быть посредственностью.

– Это не касается женщин, – покачала головой герцогиня. – Женщины правят миром. Позволь тебя уверить: мы не терпим посредственностей. Мы, женщины, как кто-то сказал, любим ушами, а вы, мужчины, любите глазами, если вы вообще способны влюбиться.

– Мне кажется, мы ничем другим и не занимаемся, – тихо сказал Дориан.

– Тогда ваша любовь ненастоящая, мистер Грей, – ответила герцогиня с деланой грустью.

– Дорогая моя Глэдис! – воскликнул лорд Генри. – Что ты такое говоришь? Любовное чувство живет повторением, а повторение превращает желание в искусство. Кроме того, каждая влюбленность – единственная. Различные объекты не отменяют исключительности страсти, но лишь усиливают ее. В жизни нам выпадает в лучшем случае одна великая любовь, и секрет в том, чтобы как можно чаще воспроизводить этот опыт.

– Даже если любовь тебя ранила, Гарри? – помолчав, спросила герцогиня.

– Особенно если ранила, – ответил он.

Герцогиня повернулась к Дориану Грею и взглянула на него с любопытством.

– Что вы на это скажете, мистер Грей? – поинтересовалась она.

Дориан секунду колебался, но потом рассмеялся, откинув голову.

– Я всегда согласен с Гарри, герцогиня.

– Даже когда он ошибается?

– Гарри не ошибается, герцогиня.

– И, разделяя его философию, вы счастливы?

– Я никогда не искал счастья. Кому оно нужно? Я искал удовольствия.

– И находили, мистер Грей?

– Часто. Слишком часто.

Герцогиня вздохнула.

– А я ищу покоя, – сказала она. – И, если я сейчас же не пойду переодеваться к ужину, вечером мне не будет покоя.

– Позвольте сорвать для вас несколько орхидей, – предложил Дориан и, встав, пошел в глубь оранжереи.

– Ты безбожно с ним флиртуешь, – заметил лорд Генри своей кузине. – Будь осторожней. Он умеет пленять.

– Будь это не так, не получилось бы борьбы.

– Значит, ваши силы равны: грек пошел на грека[147]?

– Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

– Но они проиграли.

– Есть вещи похуже, чем плен, – ответила герцогиня.

– Ты перешла в галоп, отпустив удила.

– Скачка придает сил.

– Запишу вечером в дневник.

– Что запишешь?

– Что обжегшемуся ребенку нравится огонь.

– Меня даже не опалило. Крылышки целы.

– Ты можешь ими махать, но полететь тебе едва ли удастся.

– Мужество нынче перешло от мужчин к женщинам. Для нас это новый опыт.

– Однако у тебя есть соперница.

– Кто же?

Лорд Генри рассмеялся.

– Леди Нарборо, – прошептал он. – Она его просто обожает.

– Ты меня пугаешь. Нам, романтикам, древность не несет ничего хорошего.

– Романтикам? Но ты же действуешь строго научными методами.

– Этому нас научили мужчины.

– Однако сами они не смогли до конца изучить вас.

– Тогда попробуй-ка описать наш пол, – бросила ему вызов герцогиня.

– Вы – сфинксы без загадок.

Она посмотрела на него с улыбкой:

– Как долго мистер Грей ищет орхидеи! Пойдем поможем ему. Я ведь не сказала, какого цвета у меня будет платье.

– Придется тебе подобрать платье к цветам, Глэдис.

– Это может означать преждевременную сдачу в плен.

– Но разве романтическое искусство не начинается с кульминации?

– Мне надо оставить себе возможность к отступлению.

– Как действовали парфяне[148]?

– Парфяне укрывались в пустыне. Я этого не могу.

– Женщинам не всегда доступен выбор, – ответил лорд Генри.

Но не успел он договорить, как из дальнего конца оранжереи послышался сдавленный стон, а за ним глухой звук падения тяжелого тела. Все вскочили на ноги. Герцогиня стояла, замерев от ужаса, а лорд Генри в испуге бросился на звук, раздвигая качающиеся листья пальм, и увидел, что Дориан Грей лежит в обмороке на плитках пола лицом вниз, словно мертвец.

Его сразу же перенесли в Голубую гостиную и уложили на диван. Он пришел в себя довольно быстро и с недоумением стал оглядываться по сторонам.

– Что случилось? – спросил он. – Ах нет, вспомнил! Теперь я в безопасности, Гарри? – Он задрожал.

– Дорогой мой Дориан, – ответил лорд Генри, – ты всего лишь упал в обморок. Больше ничего. Наверное, переутомился. Тебе бы лучше не спускаться к ужину. Я готов тебя заменить.

– Нет, я спущусь, – сказал Дориан, с трудом поднимаясь. – Я хочу спуститься. Мне нельзя оставаться одному.

Он направился в свою комнату и там переоделся. Когда он занял свое место за столом, все заметили в его поведении беспечную веселость, но временами на Дориана накатывал ужас, стоило ему вспомнить, как к стеклу оранжереи, словно белый платок, прижалось лицо наблюдавшего за ним Джеймса Вейна.

На следующий день Дориан не выходил из дома и почти все время провел в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и вместе с тем безразличный к жизни. Он никуда не мог деться от осознания того, что за ним охотятся, следят, пытаются его схватить. Если гобелен чуть покачивался от сквозняка, его бросало в дрожь. Опавшие листья, наносимые ветром на оконные стекла, наводили его на мысль о неосуществленных намерениях и горьких сожалениях. Закрывая глаза, он вновь видел лицо моряка, который сквозь затуманенное стекло вглядывался внутрь оранжереи, и ужас с новой силой сжимал его сердце.

Но, возможно, эту ночную картину расплаты нарисовала его фантазия, явив ему чудовищный образ мстителя. Реальную жизнь наполняет хаос, тогда как в воображении, хотя бы отчасти, всегда присутствует логика. Именно воображение пускает раскаяние плестись по следам греха. И оно же заставляет каждое преступление порождать уродливое потомство. В обычном мире реальных фактов зло не несет наказания и добро не получает награду. Успех достается сильным, неудачи – слабым, только и всего. Кроме того, если бы какой-нибудь чужак рыскал вокруг дома, его увидели бы слуги или сторожа. Если бы на клумбах заметили чьи-то следы, садовники наверняка бы об этом доложили. Нет сомнения – у него просто разыгралось воображение. Брат Сибил Вейн вовсе не приходил его убивать. Он уплыл на корабле и утонул в объятых зимою морях. Уж кто-кто, а этот моряк не представляет угрозы. Он ведь даже не знает, кто такой Дориан, просто не может этого знать. Маска юности спасла его.

И все-таки, даже если это не более, чем иллюзия, страшно подумать, каких жутких призраков совесть способна вызывать к жизни, придавать им зримые формы и заставлять появляться перед глазами! Во что превратится его жизнь, если денно и нощно призрачные жертвы совершенных им преступлений будут глядеть на него из безмолвных углов, насмехаться над ним из тайных убежищ, нашептывать на ухо во время застолий, будить его, спящего, своими ледяными пальцами! Когда эта мысль проникла в сознание Дориана, он побледнел от ужаса и в воздухе будто повеяло холодом. Боже, какое нашло на него помрачение рассудка, что он смог убить своего друга! Как страшно было вспоминать ту сцену! Он вновь видел всё. Каждая жуткая подробность вставала перед глазами и наполняла ужасом. Из пещеры Времени поднимался фантом его греха, страшный, окутанный кроваво-красной пеленой. Когда лорд Генри зашел к Дориану в шесть часов, тот рыдал так горько, что казалось, словно сердце его вот-вот разорвется.

Только на третий день он решился выйти из дома. Что-то в чистом воздухе зимнего утра, наполненном сосновым ароматом, как будто вернуло ему веселость и радость жизни. Но перемену вызвал не только окружающий мир. Собственная природа Дориана восстала против чрезмерных страданий, готовых поколебать и омрачить ее идеальную безмятежность. Так всегда бывает с утонченными и чуткими натурами. Сильные страсти, если их не укротить, сокрушают такого человека. Они либо убивают его, либо умирают сами. Несерьезные беды и неглубокая любовь живут долго, тогда как великое горе и великая любовь погибают по причине своей огромности. К тому же Дориан убедил себя, что стал жертвой собственного, пораженного ужасом воображения, а потому теперь воспринимал свои страхи с жалостью и изрядной долей презрения.

После завтрака он больше часа гулял с герцогиней в саду, потом проехал через парк и присоединился к тем гостям, что отправились на охоту. Трава была покрыта хрустящим инеем, словно солью. Небо походило на перевернутую чашу из голубого металла. Края тихого, поросшего камышами озера лежали под тонкой корочкой льда.

На углу соснового леса он заметил сэра Джеффри Клустена, брата герцогини, который выбрасывал из ружья две использованные гильзы. Дориан выскочил из экипажа и, приказав конюшему отвести кобылу домой, направился к своему гостю сквозь заросли сухого папоротника и нестриженого кустарника.

– Как сегодня охота, Джеффри? Удалась? – спросил он.

– Не очень, Дориан. Думаю, птицы в основном перелетели на поле. Будем надеяться, что после обеда, когда сменим место, нам повезет больше.

Дориан неторопливо пошел рядом. Холодный, ароматный воздух, коричневато-красные огоньки, мерцающие в лесу, временами хриплые крики загонщиков и следом за ними отрывистые ружейные выстрелы – все это завораживало его и наполняло чувством восхитительной свободы. Его целиком охватило беззаботное счастье, абсолютная, безотчетная радость.

Вдруг ярдах в двадцати от них из-за бугорка, поросшего сухой травой, показались поднятые уши с черными кончиками, и тут же, отталкиваясь длинными лапками и летя далеко вперед, помчался заяц. Он рванул к зарослям ольхи. Сэр Джеффри поднял ружье, но грациозность заячьих прыжков странным образом пленила Дориана.

– Не стреляйте в него, Джеффри! Пусть живет! – неожиданно для самого себя воскликнул он.

– Что за чепуха, Дориан! – рассмеялся его гость, и стоило зайцу прыгнуть в кусты, как раздался выстрел. Они услышали два крика: один, страшный, – крик раненого зайца, и другой, еще более ужасный, – вопль человека в предсмертной агонии.

– Боже правый! Я попал в загонщика! – воскликнул сэр Джеффри. – Какой осел полез прямо под огонь! Прекратите стрелять! – крикнул он что есть силы. – Человек ранен!

Старший егерь подбежал к ним с палкой в руке.

– Где, сэр? Где? – кричал он.

По всей линии стрельба прекратилась.

– Там, – отвечал рассерженный сэр Джеффри и торопливо направился к ольшанику. – Какого дьявола вы не отвели людей от линии огня? Испортили мне сегодняшнюю охоту.

Дориан смотрел, как егерь с сэром Джеффри полезли в заросли, не боясь поцарапаться о тонкие, гнущиеся ветки и раздвигая руками ветви потолще. Через несколько мгновений оба выбрались из ольшаника и вытащили на свет тело. Дориан в ужасе отвернулся. Ему подумалось, что его везде преследует несчастье. Он услышал, как сэр Джеффри спросил, точно ли умер тот человек, и егерь ответил, что да, точно. Лес вдруг как будто ожил: замелькали лица, затопали мириады ног, загудели голоса. Крупный фазан с медно-красной грудкой пролетел среди ветвей над головой Дориана, шумно хлопая крыльями.

Прошло несколько мгновений, которые Дориану в его смятенном состоянии показались бесконечными, мучительными часами. Но вот он почувствовал на своем плече чью-то руку и, вздрогнув, обернулся.

– Дориан, – сказал лорд Генри, – будет лучше объявить всем, что охота на сегодня закончилась. Продолжать было бы как-то неуместно.

– Хорошо бы она прекратилась навсегда, Гарри, – с горечью ответил Дориан. – Любая охота омерзительна и жестока. А тот человек?.. – он не смог договорить.

– Боюсь, что да, – ответил лорд Генри. – Весь заряд попал ему в грудь. Скорее всего, он умер почти мгновенно. Пойдем домой.

Они прошли бок о бок ярдов пятьдесят по направлению к главной аллее и все время молчали. Потом Дориан посмотрел на лорда Генри и сказал с глубоким вздохом:

– Это дурной знак, Гарри, это очень дурной знак.

– Ты о чем? Ах, видимо, о несчастном случае. Но что поделать, мой друг? Парень сам виноват. Зачем он полез под ружья? Нас с тобою это вовсе не касается. Конечно, для Джеффри ситуация сложилась весьма неловкая. Нехорошо дырявить загонщиков. Люди могут подумать, что он всегда палит куда попало. А это не так. Джеффри – очень меткий стрелок. Впрочем, какой смысл об этом говорить?

Дориан покачал головой.

– Это дурной знак, Гарри. Я чувствую, что с кем-то из нас произойдет нечто ужасное. Быть может, со мной, – добавил он, проведя рукой по глазам, как будто желая снять боль.

Его старший товарищ рассмеялся.

– Самое ужасное на свете – это ennui, Дориан. Единственный грех, которому нет прощения. Но нам он, похоже, не грозит, если гости не станут за ужином судачить о случившемся. Надо будет сказать им, что это запретная тема. Что касается предзнаменований, то их вовсе не существует. Судьба не высылает нам герольдов. Она слишком мудра или слишком жестока. Да и что такого может с тобой случиться, Дориан? У тебя есть все, что пожелаешь. И нет на свете такого человека, который с радостью не поменялся бы с тобой местами.

– А я бы поменялся с кем угодно, Гарри. Не смейся. Я говорю правду. Несчастный крестьянин, который только что погиб, гораздо удачливее меня. Самой смерти я не боюсь. Меня ужасает ее приход. Ее чудовищные крылья как будто кружат надо мною в тяжелом, свинцовом воздухе. Господи Боже! Гляди! Разве ты не видишь там, за деревьями, человека? Он следит за мной, поджидает меня!

Лорд Генри посмотрел туда, куда указывала дрожащая рука в перчатке.

– Да, – сказал он с улыбкой. – Я вижу, что тебя ждет садовник. Наверное, он хочет спросить, какими цветами сегодня вечером украсить стол. Что за нелепые волнения, мой милый! Когда мы вернемся в Лондон, тебе непременно надо обратиться к моему врачу.

Дориан выдохнул с облегчением, когда увидел, что к ним и вправду идет садовник. Коснувшись края шляпы, тот неуверенно взглянул на лорда Генри, но затем достал письмо и передал хозяину.

– Ее милость велела дождаться ответа, – негромко сказал он.

Дориан убрал письмо в карман.

– Передайте ее милости, что я сейчас приду, – холодно произнес он.

Садовник развернулся и быстрым шагом ушел по направлению к дому.

– До чего женщины любят совершать опасные поступки! – рассмеялся лорд Генри. – Я, право, обожаю это их качество. Женщина будет флиртовать с кем угодно, лишь бы все это заметили.

– А ты, Гарри? До чего ты любишь говорить опасные вещи! Но в данном случае ты ошибаешься. Мне очень нравится герцогиня, но я ее не люблю.

– Зато графиня тебя очень любит, хотя нравишься ты ей значительно меньше. Стало быть, вы отличная пара.

– Твои слова ведут к скандалу, Гарри, а оснований для скандала нет никаких.

– Основанием любого скандала служит наша убежденность в человеческой безнравственности, – заявил лорд Генри, закуривая папиросу.

– Ради хорошей эпиграммы, Гарри, ты готов принести в жертву кого угодно.

– Люди восходят на сей алтарь исключительно по собственному желанию, – был ответ.

– Если бы я смог кого-нибудь полюбить! – воскликнул Дориан Грей с нотками глубокого чувства в голосе. – Но, похоже, я утратил способность испытывать страсть и забыл, что такое желание. Я слишком занят собой. Собственная личность стала мне обузой. Я хочу убежать, спрятаться, забыться. Да и вообще, глупо было приезжать сюда. Пожалуй, надо телеграфировать Харви, чтобы мне подготовили яхту. На яхте я в безопасности.

– Но чего ты опасаешься, Дориан? Должно быть, у тебя возникли неприятности. Почему ты не хочешь со мной поделиться? Ты ведь знаешь: я всегда рад помочь.

– Не могу, Гарри, – грустно ответил Дориан. – К тому же я полагаю, что все это – мои фантазии. Расстроился из-за этого несчастного происшествия. И у меня жуткое предчувствие, что меня самого ждет нечто подобное.

– Какая чушь!

– Хорошо, если так. Но ничего не могу с собой поделать. Ах, вот и герцогиня! Она похожа на Артемиду в платье от лондонского портного. Как видите, герцогиня, мы вернулись.

– Я все знаю, мистер Грей, – ответила она. – Бедняга Джеффри страшно расстроен. Вы, кажется, просили его не стрелять в того зайца. Ну не странно ли!

– Да, очень странно. Не знаю, что заставило меня это сказать. Какая-то прихоть, наверное. Он показался мне таким очаровательным зверьком. Но мне жаль, что вам сообщили о загонщике. Жуткая история…

– Неприятная история, – вмешался лорд Генри. – И она не имеет никакой ценности с точки зрения психологии. Вот если бы Джеффри поступил так нарочно, он бы меня чрезвычайно заинтересовал! Хотелось бы мне познакомиться с человеком, совершившим настоящее убийство.

– Какая кошмарная мысль, Гарри! – воскликнула герцогиня. – Правда, мистер Грей? Гарри, мистеру Грею снова нехорошо. Он вот-вот лишится чувств.

Дориан с огромным усилием овладел собой и улыбнулся.

– Ничего страшного, герцогиня, – пробормотал он. – У меня совсем расшатались нервы, только и всего. Боюсь, сегодня утром я слишком много ходил. Что там говорил Гарри? Я не расслышал. Наверное, что-нибудь дурное? Потом вы мне непременно перескажете. А сейчас, пожалуй, будет лучше, если я пойду к себе и прилягу. Надеюсь, вы меня простите.

Они дошли до широкой лестницы, которая вела из оранжереи на террасу. Когда за Дорианом закрылась стеклянная дверь, лорд Генри обернулся и посмотрел на герцогиню своими полусонными глазами.

– Ты очень сильно его любишь? – спросил он.

Герцогиня ответила не сразу. Она стояла и разглядывала окружающий пейзаж.

– Мне и самой хотелось бы знать, – наконец сказала она.

Лорд Генри покачал головой.

– Знание пагубно. Нас притягивает неизвестность. Туман придает всему очарование.

– В тумане нетрудно заблудиться.

– Все пути заканчиваются одним и тем же, дорогая Глэдис.

– И чем, по-твоему?

– Разочарованием.

– Мой жизненный путь начался как раз с него.

– Но ты дебютировала в герцогской короне.

– Я устала от земляничных листьев.

– Однако ты в них обворожительна.

– Только бывая в обществе.

– Тебе их будет не хватать, – посетовал лорд Генри.

– Но я не собираюсь расставаться ни с одним лепестком.

– У Монмута, однако, есть уши.

– Старость бывает глуховата.

– Неужели он никогда тебя не ревновал?

– Увы, нет.

Лорд Генри осмотрелся, словно отыскивая что-то.

– Что ты ищешь? – спросила герцогиня.

– Шишечку с острия твоей рапиры, – ответил он. – Ты ее уронила.

Герцогиня рассмеялась.

– Но я все еще в маске.

– Сквозь нее твои глаза кажутся еще милее, – был ответ.

Она снова рассмеялась. Ее зубы блеснули, как белые семечки внутри алого плода.

Наверху в своей комнате лежал на диване Дориан Грей, и каждая его жилка дрожала от ужаса. Жизнь вдруг стала для него слишком чудовищной ношей. Ему казалось, что страшная смерть несчастного загонщика, застреленного, как дикий зверь, в ольшанике, предвосхищает и его собственную. Он чуть не упал в обморок от слов лорда Генри, случайно сказанных в виде циничной шутки.

В пять часов он позвонил слуге и распорядился укладывать вещи, чтобы ночным экспрессом уехать в Лондон. Конный экипаж должен был ждать его у дверей в восемь тридцать. Он решительно не желал провести еще одну ночь в Сэлби-Роял. Это место отмечено дурным предзнаменованием, среди белого дня там ходит сама смерть, и траву покрывают кровавые пятна.

Потом он написал лорду Генри записку, в которой сообщал, что уезжает в Лондон, чтобы нанести визит его доктору, и попросил заняться гостями в свое отсутствие. Когда он вкладывал записку в конверт, в дверь постучали, и камердинер сообщил, что Дориана хочет видеть старший егерь. Дориан хмуро прикусил губу.

– Пусть войдет, – после некоторого колебания распорядился он.

– Полагаю, вы пришли из-за несчастного случая, приключившегося сегодня утром, Торнтон, – сказал Дориан и взял перо.

– Да, сэр, – ответил егерь.

– Бедняга был женат? У него осталась семья? – устало спросил Дориан. – Если так, я не хочу, чтобы им пришлось нуждаться из-за потери кормильца, и пошлю им любую сумму, которую вы посчитаете приличествующей.

– Мы не знаем, кто этот человек, сэр. Поэтому я взял на себя смелость прийти к вам.

– Не знаете, кто он? – безучастно переспросил Дориан. – Что вы хотите сказать? Разве это не один из ваших загонщиков?

– Нет, сэр. Никогда его раньше не видел. Похож на моряка, сэр.

Перо выпало из пальцев Дориана, и ему почудилось, что его сердце вдруг перестало биться.

– На моряка? – закричал он. – Вы сказали «на моряка»?

– Да, сэр. По виду вроде моряк, татуировки на обеих руках, и вообще…

– При нем что-нибудь нашли? – спросил Дориан, подавшись вперед и глядя на егеря испуганными глазами. – Чтобы можно было узнать его имя.

– Деньги, сэр, но немного. И шестизарядный револьвер. Никакого имени нет. Вид у него приличный, хотя грубоватый. Мы думаем, что он, скорее всего, моряк.

Дориан вскочил. В его голове промелькнула страшная мысль, вселявшая надежду. Он, как безумный, уцепился за нее.

– Где тело? – воскликнул он. – Быстрее! Я должен его увидеть!

– Тело в пустой конюшне на ферме при поместье, сэр. Никто из наших не захотел держать его у себя. Говорят, мертвец приносит несчастье.

– На ферме! Идите сейчас же туда и ждите меня. Скажите конюшему, чтобы привел мне лошадь. Нет, не надо. Я сам пойду на конюшню. Так будет быстрее.

Не прошло и четверти часа, как Дориан Грей уже галопом мчался по длинной аллее. Мимо него призрачной вереницей проносились деревья, странные тени бросались поперек дороги. Один раз, завидев белый столб ворот, кобыла резко свернула в сторону и чуть не сбросила седока. Дориан стеганул ее по шее хлыстом. И лошадь понеслась, точно стрела, рассекая сумеречный воздух. Камни летели из-под копыт.

Наконец он доскакал до фермы. По двору слонялись двое рабочих. Одному из них, спрыгнув с лошади, Дориан бросил поводья. В самой дальней конюшне мерцал свет. Что-то подсказало ему, что тело там. Он поспешил к дверям и взялся за засов.

Тут он на мгновение остановился, понимая, что сейчас сделает открытие, которое либо спасет, либо погубит его жизнь. И, распахнув дверь, вошел.

На груде мешков в дальнем конце конюшни лежало тело человека в рубахе из грубой ткани и в синих штанах. На лицо был положен пестрый платок. Рядом, потрескивая, горела толстая свеча, воткнутая в бутылку.

Дориан Грей содрогнулся. Он понимал, что не сможет своею рукой снять платок, и подозвал к себе одного из работников фермы.

– Снимите это с лица. Я хочу на него посмотреть, – приказал он, ухватившись за косяк, чтобы не упасть.

Когда работник сделал, что велели, Дориан шагнул вперед. С его губ сорвался радостный крик. Человек, застреленный в ольшанике, был Джеймс Вейн.

Несколько минут Дориан стоял и смотрел на мертвеца. На обратном пути его глаза наполнились слезами. Больше ему ничто не угрожало.

– Зачем ты твердишь мне, что хочешь стать хорошим? – воскликнул лорд Генри, окуная белые пальцы в медную чашу с розовой водой. – Ты и так идеален. Прошу тебя, не меняйся.

Дориан Грей покачал головой:

– Нет, Гарри, я в своей жизни совершил слишком много ужасных поступков. И больше не хочу. Вчера я начал добродетельную жизнь.

– Где же ты был вчера?

– За городом, Гарри. Остановился в одиночестве на небольшом постоялом дворе.

– Мой милый мальчик! – улыбнулся лорд Генри. – В деревне любой начинает вести добродетельную жизнь. Там нет искушений. Поэтому люди, живущие за городом, абсолютно нецивилизованны. Цивилизованность не так-то легко обрести. Для этого есть два способа. Один – приобщиться к культуре, и второй – к разврату. Но как культура, так и разврат недоступны деревенским жителям, вот они и закоснели в своей добродетели.

– Культура и разврат… – повторил Дориан. – Мне ведомо и то, и другое. Как страшно осознавать, что они всегда идут бок о бок. Ибо у меня есть новый идеал, Гарри. Я собираюсь измениться. Думаю, я уже изменился.

– Ты еще не сказал мне, в чем состоял твой добродетельный поступок. Или он был не один? – спросил собеседник Дориана, положив себе на тарелку небольшую красную пирамидку очищенной от семян клубники и припорошив ее белым сахаром через перфорированную ложечку в форме раковины.

– Тебе, Гарри, я расскажу, хотя такое расскажешь не каждому. Я пожалел одну девушку. Звучит самонадеянно, но ты поймешь, о чем я говорю. Она была очень красивая и удивительно похожа на Сибил Вейн. Наверное, именно это меня в ней привлекло прежде всего. Ты ведь помнишь Сибил? Как давно это было! Так вот, Хетти, конечно, не нашего круга. Просто деревенская девушка. Но я ее любил. Да, не сомневаюсь, что любил. В этом мае, чудесном для нас обоих, я убегал к ней два или три раза в неделю. Вчера она встречала меня в маленьком саду. Лепестки яблоневых цветов сыпались ей на волосы, и она смеялась. Между нами было договорено, что сегодня на заре мы вместе уедем. И вдруг я понял, что нет, я оставлю ее таким же цветком, как встретил.

– Думаю, новизна этого настроения доставила тебе настоящее удовольствие, Дориан, – прервал его лорд Генри. – Но я могу закончить за тебя этот идиллический рассказ. Ты дал девушке хороший совет и разбил ей сердце. С этого началось твое преображение.

– Гарри, ты просто несносен! Как можно говорить такие ужасные вещи! Сердце Хетти вовсе не разбито. Она, конечно, поплакала, как без этого? Но она не обесчещена. Она может жить, как Пердита в саду, где растут мята и ноготки.

– И плакать о неверном Флоризеле[149], – со смехом подхватил лорд Генри, откинувшись на спинку кресла. – Дорогой мой Дориан, как много в тебе удивительной детской наивности! Ты думаешь, что девушка будет вполне довольна, когда встретит кого-нибудь своего круга? Наверное, она со временем выйдет замуж за неотесанного извозчика или весельчака-пахаря, но встреча с тобой и ваша любовь заставят ее презирать мужа и все равно сделают несчастной. С нравственной точки зрения я не могу сказать, что меня впечатлила твоя самоотверженность. Плоховато даже для начала. Кроме того, откуда ты знаешь, что Хетти в эту минуту не плавает, как Офелия, в какой-нибудь мельничной запруде среди водяных лилий под светом звезд?

– Это невыносимо, Гарри! Ты надо всем насмехаешься, а потом пророчишь ужасную трагедию. Я уже жалею, что с тобой поделился. Мне безразличны твои слова. Я знаю, что поступил правильно. Бедняжка Хетти! Когда сегодня утром я проезжал мимо фермы, в окне мелькнуло ее лицо, бледное, точно жасминовый цвет. Не будем больше об этом говорить, и не пытайся уверить меня, что первое доброе дело, которое я совершил за многие годы, и первая пусть небольшая жертва, которую принес, на самом деле почти неотличимы от греха. Я хочу стать лучше. И я буду лучше. Расскажи мне о себе. Что происходит в городе? Давно я не наведывался в клуб.

– Все до сих пор обсуждают исчезновение бедняги Бэзила.

– Мне кажется, им могло бы уже и наскучить, – сказал Дориан, налив себе вина и слегка нахмурившись.

– Дорогой мой мальчик, эта тема в ходу всего полтора месяца, а умственных усилий нашему обществу хватает лишь на одну тему в три месяца. Однако в последнее время ему везет. Можно обсудить мой развод и самоубийство Алана Кемпбелла. Теперь еще добавилось таинственное исчезновение художника. Скотленд-Ярд продолжает настаивать, что человек в сером пальто, уехавший полночным поездом девятого ноября, был бедный Бэзил, а французская полиция заявляет, что в Париж он никогда не приезжал. Полагаю, недельки через две нам сообщат, что Бэзила видели в Сан-Франциско. Странное дело, не правда ли? Стоит кому-то пропасть, как тотчас же возникает слух, будто его видели в Сан-Франциско. Поразительный, должно быть, это город! Обладает привлекательностью того света.

– А что, по-твоему, случилось с Бэзилом? – спросил Дориан, подняв бокал с бургундским и разглядывая вино на свет. Он и сам не понимал, как может так спокойно обсуждать пропажу художника.

– Не имею ни малейшего представления. Если Бэзил вздумал прятаться, то это не мое дело. Если же он мертв, то я не хочу о нем думать. Смерть – единственное, что вселяет в меня ужас. Я ее ненавижу.

– Почему же? – устало спросил молодой человек.

– Потому что в наше время, – ответил лорд Генри, поднеся к носу позолоченный флакон с ароматическим уксусом, – человек в состоянии пережить все, кроме нее. Смерть и вульгарность остаются в девятнадцатом столетии единственными необъясненными фактами. Давай перейдем пить кофе в музыкальную гостиную, Дориан. Ты сыграешь мне Шопена. Тот, с кем сбежала моя жена, изумительно играл Шопена. Бедняжка Виктория! Мне она всегда была симпатична. Дома без нее пусто. Конечно, семейная жизнь – это не более, чем привычка, причем плохая привычка. Но человеку свойственно сожалеть об утрате даже самых плохих привычек. Возможно, о них-то как раз сильнее всего. Ибо они составляют весьма важную часть нашей личности.

Дориан ничего не ответил, но встал из-за стола и, перейдя в соседнюю комнату, сел за рояль. Пальцы его принялись блуждать по белым и черным клавишам. Когда принесли кофе, он перестал играть и, взглянув на лорда Генри, спросил:

– Гарри, а тебе никогда не приходило в голову, что Бэзила убили?

Лорд Генри зевнул.

– Бэзил был известный художник, но всегда носил дешевые часы. Кому понадобилось бы его убивать? Ему не хватало ума завести себе врагов. Не спорю, он гениальный художник. Но можно писать как Веласкес и быть редким занудой. Бэзил таким и был. Однажды, впрочем, он пробудил во мне интерес. Много лет назад он признался, что испытывает к тебе чувство безумного обожания и что ты стал главной темой его искусства.

– Мне очень нравился Бэзил, – сказал Дориан с грустными нотками в голосе. – Но разве не поговаривают, что он убит?

– В некоторых газетах так и пишут. Однако мне это предположение представляется маловероятным. Да, я знаю: в Париже есть жуткие места, но Бэзил не тот человек, который мог бы туда пойти. Он не был любопытен. И это его главный недостаток.

– А что бы ты сказал, Гарри, если бы я заявил, что убил Бэзила? – спросил молодой человек и пристально посмотрел на своего собеседника.

– Сказал бы, друг мой, что ты пытаешься играть несвойственную тебе роль. Всякое преступление вульгарно, а всякая вульгарность преступна. Ты не способен, Дориан, совершить преступление. Прости, если я своими словами задел твое тщеславие, но, поверь мне, это правда. Преступление – удел исключительно низших классов. Я не осуждаю их ни в малейшей степени. Вероятно, преступление для них – то же, что для нас искусство, просто способ проникнуться необычными ощущениями.

– Способ проникнуться ощущениями? Тогда ты, наверное, думаешь, что человек, однажды совершивший убийство, скорее всего, станет убивать снова? Только не говори, что я прав.

– Ах, все, к чему часто прибегаешь, становится удовольствием, – засмеялся лорд Генри. – Это одна из важнейших тайн жизни. Впрочем, я полагаю, что убийство всегда ошибка. Никогда не следует делать того, о чем нельзя побеседовать после ужина. Но оставим беднягу Бэзила. Хотелось бы мне поверить, что он и вправду нашел столь романтический конец, как ты предполагаешь, но не могу. Скорее всего, он свалился с омнибуса в Сену, а кондуктору удалось замять дело. Да, думаю, таков был его конец. Прямо вижу, как он лежит на спине в мутно-зеленой воде, а над ним проплывают груженые баржи, и длинные водоросли вплетаются ему в волосы. Знаешь, мне кажется, он больше не создал бы гениальных вещей. За последние десять лет его работы стали гораздо слабее.

Дориан глубоко вздохнул, а лорд Генри прошел в другой конец гостиной и начал гладить по голове диковинного яванского попугая, крупную птицу с серыми крыльями, розовым хохолком и хвостом. Попугай сидел, удерживая равновесие, на бамбуковой жердочке. Как только тонкие пальцы лорда Генри дотронулись до него, белые сморщенные веки в чешуйках опустились на черные стеклянные глаза и попугай принялся раскачиваться туда-сюда.

– Да, – продолжал лорд Генри, повернувшись к Дориану и вынув из кармана платок, – его живопись стала намного слабее. На мой взгляд, в ней что-то пропало. Исчез идеал. Когда вы с ним перестали быть большими друзьями, он перестал быть большим художником. Что отдалило вас друг от друга? Вероятно, он тебе наскучил. Если так, то он тебе этого не простил. Такой уж обычай у занудных людей. Кстати, что случилось с тем прекрасным портретом, который он с тебя написал? Не помню, чтобы я его видел после того, как он был закончен. Ах да, кажется, несколько лет назад ты говорил, что отослал его в Сэлби и его не то потеряли, не то украли по дороге. Ты так его и не нашел? Какая жалость! Вот это был настоящий шедевр! Помню, я хотел его купить. И теперь очень жалею, что не получилось! Он принадлежал лучшему периоду творчества Бэзила. Потом его работы превратились в странную смесь плохой живописи и добрых намерений, что всегда обеспечивает автору звание типичного представителя британской художественной школы. Ты подавал в газеты объявления о пропаже? Это следовало сделать.

– Не помню, – ответил Дориан. – Наверное, подавал. Однако мне портрет никогда не нравился, и я жалею, что позировал Бэзилу. Даже воспоминания о нем мне неприятны. Зачем ты про него заговорил? Он навевал мне удивительные строки из какой-то пьесы… кажется, из «Гамлета»… Дай-ка вспомню:

Да, именно так я его воспринимал.

Лорд Генри усмехнулся.

– Если человек относится к жизни как к искусству, то он мыслит сердцем, а не рассудком, – ответил он, опускаясь в кресло.

Дориан Грей покачал головой и взял на рояле несколько тихих аккордов.

– «Иль, может, ты, как живопись печали, – повторил он, – лик без души?»

Его старший товарищ, откинувшись в кресле, глядел на него из-под полуопущенных век.

– Между прочим, Дориан, – после паузы произнес он, – «какая польза человеку, если он приобретает весь мир, – как там дальше? – а душе своей повредит?»[151]

Музыка резко оборвалась. Дориан вздрогнул и в упор посмотрел на друга.

– Почему ты задаешь мне такой вопрос, Гарри?

– Дорогой мой, – ответил лорд Генри, удивленно вскинув брови, – я спросил тебя, потому что полагал, что ты можешь дать мне ответ, только и всего. В воскресенье я шел через парк и неподалеку от Мраморной арки заметил небольшую толпу оборванцев, которые внимали очередному уличному проповеднику. Проходя мимо, я услышал, как он выкрикивает этот вопрос собравшимся. Сцена показалась мне весьма театральной. Лондон славится подобными эффектами. Дождливый воскресный день, нечесаный христианский проповедник в макинтоше, кольцо нездоровых, бледных лиц под ломаной крышей из мокрых зонтов и удивительная фраза, вырвавшаяся из его уст истерическим воплем, – все это было по-своему очень недурно и даже впечатляюще. Я хотел было сказать сему пророку, что у искусства есть душа, а у человека нет. Однако, боюсь, он не понял бы.

– Не надо, Гарри. Душа – это страшная реальность. Ее можно купить, продать, проиграть. Ее можно отравить или довести до совершенства. Она есть в каждом из нас. Я точно знаю.

– Ты абсолютно в этом уверен, Дориан?

– Да, абсолютно.

– В таком случае ты, должно быть, подвержен иллюзиям. То, в чем человек абсолютно уверен, никогда не бывает правдой. Отсюда обреченность веры и урок, который преподает нам любовь. Но как ты мрачен! Не будь же столь серьезным. Какое нам с тобою дело до суеверий нынешнего века? Нет, мы больше не верим в существование души. Сыграй мне что-нибудь. Сыграй ноктюрн, Дориан, и между делом тихонько поведай мне, как тебе удалось сохранить молодость. Тут должен быть секрет. Я старше тебя всего на десять лет, однако кожа моя пожелтела, я изможден и покрыт морщинами. А ты поистине прекрасен, Дориан. И сегодня как-то особенно очарователен. Я вспоминаю тот день, когда увидел тебя впервые. Ты был весьма дерзок, но вместе с тем очень застенчив и совершенно неотразим. С тех пор ты, конечно, изменился, но не внешне. Как бы мне хотелось узнать твой секрет! Чтобы вернуть молодость, я готов пойти на что угодно, за исключением занятий гимнастикой, ранних вставаний и добропорядочной жизни. Юность! С нею ничто не сравнится! А все разговоры о юношеском неведении абсурдны. Сейчас я прислушиваюсь к мнению исключительно тех, кто намного моложе меня. Они, похоже, ушли далеко вперед, и жизнь открывает им все новые чудеса. Что до людей пожилых, я им всегда возражаю. Здесь дело принципа. Спросишь их мнение о вчерашнем происшествии, и они с важностью сообщат тебе, что об этом думали году в 1820-м, когда носили высокие галстуки, верили во все и не знали ничего. Какую чудесную пьеску ты играешь! Интересно, не сочинил ли ее Шопен на Майорке, когда вокруг его виллы стонало море и в окна летели соленые брызги? Эта музыка потрясающе романтична. Какое счастье, что нам было дано единственное искусство, лишенное подражательности! Не останавливайся. Мне сегодня хочется музыки. Буду воображать тебя молодым Аполлоном, а себя – внимающим Марсием[152]. У меня есть свои печали, Дориан, – печали, о которых даже тебе ничего не ведомо. Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что ты молод. Моя искренность иногда поражает меня самого. Ах, Дориан, как же ты счастлив! Какая изысканная у тебя жизнь! Тебе довелось испить сполна из всех источников, наслаждаться соком раздавленных языком виноградин. Ничто от тебя не скрылось. И все это значило для тебя не более, чем звуки музыки. Ты не стал хуже. Ты все такой же.

– Я изменился, Гарри.

– Нет, не изменился. Интересно, какой будет твоя дальнейшая жизнь. Не порти ее самоотверженностью. Сейчас ты идеальный образец, и никакой незавершенности быть не должно. Ты безупречен. И не надо качать головой, ты знаешь, что это так. Кроме того, Дориан, не обманывай себя. Наша воля или намерения не способны управлять жизнью. Жизнь – это вопрос нервных волокон и медленно растущих клеток, в которых таятся мысль и страстные мечтания. Можно ничего не бояться и считать, что тебе все по плечу. Но поверь мне, Дориан, жизнь наша зависит от оттенка падающего в комнату света или тона утреннего неба, от аромата, который тебе когда-то нравился и потому рождает нежные воспоминания, от неожиданно попавшейся на глаза строчки забытого стихотворения или услышанной мелодии музыкальной пьесы, которую ты давно не играл. Об этом где-то писал Браунинг[153]. Но все это дают нам познать наши собственные чувства. Бывают мгновения, когда я вдруг ловлю запах lilas blanc[154] и тут же готов вновь пережить самый удивительный месяц в своей жизни. Я с удовольствием поменялся бы с тобою местами, Дориан. Общество осуждало нас обоих, но тебя оно всегда боготворило. И всегда будет боготворить. Ты тот идеал, который ищет наш век и, кажется, боится, что нашел. Я так рад, что ты никогда ничего не создавал – ни разу не изваял статую, не написал картину, не сотворил ничего вне себя самого! Твоим искусством была жизнь. Ты нашел себя в музыке. Дни твои превратились в сонеты.

Дориан встал из-за рояля и провел рукой по волосам.

– Да, жизнь моя была изумительна, – тихо сказал он, – но больше я не собираюсь так жить, Гарри. И ты не должен говорить мне эти странные вещи. Ты не все обо мне знаешь. Наверное, если бы знал, то отвернулся бы от меня. Смеешься? Не надо смеяться.

– Почему ты перестал играть, Дориан? Сядь и снова сыграй мне ноктюрн. Взгляни на эту огромную луну медового цвета, что висит в сумеречном небе. Она ждет от тебя колдовства, и, если ты заиграешь, она опустится ниже, к земле. Не хочешь? Тогда пойдем в клуб. Очаровательный выдался вечер, и закончить его надо так же. В «Уайте» бывает один молодой человек, жаждущий с тобой познакомиться, – лорд Пул, старший сын Борнмута. Он уже научился завязывать галстук в точности как ты и умолял меня, чтобы я вас свел. Он очень мил и чем-то напоминает мне тебя.

– Надеюсь, он все же другой, – сказал Дориан с печалью в глазах. – Боюсь, я сегодня слишком устал, Гарри. Я не пойду в клуб. Время близится к одиннадцати, а мне хочется лечь пораньше.

– Останься, прошу тебя. Ты никогда еще не играл так прелестно. В твоей манере было что-то необыкновенное. Раньше я никогда не ощущал в твоей игре такой выразительности.

– Это оттого, что я решил стать добродетельным, – ответил Дориан, улыбнувшись. – И я уже немного изменился.

– Но ты не можешь изменить свое отношение ко мне, Дориан, – сказал лорд Генри. – Мы с тобой всегда будем друзьями.

– Однако как-то раз ты дал мне почитать нехорошую книгу. Я тебе этого не прощу. Гарри, обещай, что ты никому ее больше не дашь. Она опасна.

– Мой милый мальчик, ты пустился в морализаторство. Недалек тот час, когда ты примкнешь к новообращенным и ривайвелистам[155] и кинешься предостерегать людей от грехов, которые тебе самому наскучили. Впрочем, ты для этого слишком красив. Да и смысла нет. Мы с тобой такие, какие мы есть, и будем такими, какими будем. Что же касается опасных книг, то их просто не бывает. Искусство не может влиять на наши поступки. Оно убивает само желание действовать. Оно не способно ничего породить. Книги, которые считаются бессмертными, – это те, что показывают миру его позорные грехи. Вот и всё. Но не будем обсуждать литературу. Зайди ко мне завтра, Дориан. В одиннадцать я собираюсь покататься верхом. Можем покататься вместе. А потом я отвезу тебя на обед к леди Брэнксом. Она милейшая женщина и хочет посоветоваться с тобой по поводу гобеленов, которые подумывает купить. Приходи непременно. Или, может, пообедаем с нашей маленькой герцогиней? Она жаловалась, что ты совсем пропал. Может, Глэдис тебе наскучила? Я подозревал, что так и будет. Ее острый язычок действует на нервы. Ну, в любом случае приходи в одиннадцать.

– Тебе этого так хочется, Гарри?

– Конечно. Парк сейчас просто чудесен. Такой сирени я не видел с того года, как познакомился с тобой.

– Хорошо. Буду у тебя в одиннадцать, – сказал Дориан. – Доброй ночи, Гарри.

Подойдя к двери, он на мгновение остановился, словно собирался сказать что-то еще. Но после со вздохом вышел.

Вечер стоял чудесный. Такой теплый, что Дориан перекинул пальто через руку и даже не повязал на шею шелковый шарф. Он шел домой неторопливой походкой, куря папиросу, когда мимо него прошли два молодых человека во фраках. Он услышал, как один из них шепчет другому: «Это Дориан Грей». Он вспомнил, как приятно ему было когда-то, если люди указывали на него, следили за ним взглядом, обсуждали. Теперь он устал от повторений своего имени. Очарование той деревеньки, где он пропадал в последнее время, в значительной мере состояло в том, что никто не догадывался, кто он и откуда. Девушке, которую Дориан коварно влюбил в себя, он говорил, что беден, и она ему верила. Однажды он сказал, что подвержен порокам, а она посмеялась над ним и ответила, что порочные люди всегда очень старые и очень некрасивые. Какой изумительный был у нее смех – похожий на пение дрозда! И как она была очаровательна в своем ситцевом платьице и широкополых шляпах! Она ничего не знала, но имела все, чего он лишился.

Когда он пришел домой, оказалось, что камердинер до сих пор не лег, дожидаясь хозяина. Отослав его спать, Дориан устроился на диване в библиотеке и стал размышлять о том, что говорил ему лорд Генри.

Неужели правда, что человеку невозможно измениться? Он ощущал в себе безумное желание вновь обрести незапятнанную чистоту юности – «розово-белой юности», как однажды сказал лорд Генри. Он знал, что замарал себя, растлил свое сознание, накормил ужасами воображение, что оказывал дурное влияние на других и страшно этому радовался. Ему было хорошо известно, что, когда жизни этих людей пересеклись с его жизнью, он развратил самых достойных, подававших самые большие надежды. Неужели нельзя всё исправить? Неужели ему больше нечего ждать?

О, в какое чудовищное мгновение гордости и страсти он взмолился, чтобы портрет забрал бремя его порочных дней, а сам он сохранил бы неувядающий блеск вечной молодости! Вот в чем кроется причина его падения. Было бы лучше, если бы каждый греховный поступок приносил с собою неизбежное и быстрое наказание. В наказании присутствует очищение. Не «прости нам грехи наши»[156], а «покарай нас за беззакония наши» – такую молитву следует возносить самому справедливому Богу.

Зеркало в причудливой резной раме, когда-то давно подаренное ему лордом Генри, до сих пор стояло на столе, и белоснежные амуры на нем все так же весело смеялись. Он взял его, как сделал в ту жуткую ночь, когда впервые обнаружил перемены на роковой картине, и безумными, полными слез глазами стал вглядываться в гладкую поверхность. Однажды некая дама, безмерно боготворившая его, написала ему сумасшедшее письмо, которое заканчивалось словами: «Ты, сотворенный из золота и слоновой кости, меняешь весь мир. Изгиб твоих губ пишет его новую историю». Эти слова всплыли в его памяти, и он стал мысленно повторять их снова и снова. Внезапно он возненавидел свою красоту, бросил зеркало на пол и разбил каблуком на множество серебряных осколков. Погубила его именно красота – красота и молодость, о которой он когда-то взмолился. Если бы не они, его жизнь оставалась бы незапятнанной. Нынче же красота стала для него всего лишь маской, а молодость – издевкой. Что такое молодость в лучшем случае? Это время незрелости и наивности, время легкомысленных настроений и нездоровых мыслей. Зачем он рядился в ее одежды? Молодость испортила его.

Лучше не думать о прошлом. Его не изменишь. Надобно думать о себе и о своем будущем. Джеймс Вейн скрыт в безымянной могиле на церковном кладбище в Сэлби. Алан Кемпбелл застрелился ночью у себя в лаборатории, однако никому не раскрыл тайну, которую ему волей-неволей пришлось узнать. Волнения по поводу исчезновения Бэзила Холлуорда скоро улягутся. Они и так уже пошли на убыль. Здесь опасаться нечего. Да и смерть Бэзила Холлуорда не лежала таким уж тяжким грузом на его совести. Куда больше его беспокоило прижизненное умирание собственной души. Бэзил написал портрет, исковеркавший его жизнь. Этого он ему простить не мог. Виной всему портрет! Бэзил говорил невозможные вещи, которые, однако, он терпеливо сносил. Убийство же произошло из-за минутного помрачения рассудка. Что до Алана Кемпбелла, то он сам покончил с собой. Это его собственное решение. И Дориан тут ни при чем.

Новая жизнь! Вот что ему нужно. Ее он жаждет. И конечно, такая жизнь уже началась. Во всяком случае, он пощадил одну невинную душу. Он больше не станет искушать невинных. Он станет добродетельным.

Вспомнив о Хетти Мертон, он подумал, не изменился ли портрет в запертой комнате. Ведь он наверняка уже не так ужасен, как был раньше. Возможно, если жизнь его будет чиста, лицо на портрете избавится от всех следов порока. Может, эти следы уже начали исчезать? Надо пойти проверить.

Дориан взял со стола лампу и, крадучись, поднялся по лестнице. Пока он возился с замком, радостная улыбка пробежала по губам его невероятно молодого лица и ненадолго там задержалась. Да, он станет хорошим, и отвратительная картина, спрятанная в комнате, больше не будет наводить на него ужас. Он чувствовал, что тяжесть уже почти упала с души.

Дориан тихонько зашел внутрь, по обычаю заперев за собой дверь, и стянул с картины пурпурное покрывало. Крик боли и негодования вырвался у него. Никаких изменений не произошло, разве что в глазах появилось хитрое выражение, а губы искривились в лицемерной ухмылке. Весь портрет оставался все таким же мерзким – даже еще более мерзким, чем прежде, насколько вообще это было возможно, – и алая роса, забрызгавшая руку, казалась ярче и еще больше напоминала свежую кровь. Дориан задрожал. Неужели он совершил свое единственное доброе дело всего лишь из тщеславия? Или из желания получить новые ощущения, как намекнул лорд Генри с издевательским смехом? Или пытаясь сыграть такую роль, которая иногда заставляет нас совершать поступки более благородные, чем те, что нам привычны? Или, быть может, повлияло все вместе взятое? Почему красное пятно стало больше? Оно как будто расползлось по морщинистым пальцам, как бывает при страшной болезни. Кровь появилась и на ногах его двойника, словно накапавшая с руки. Она проступила даже на той руке, что не держала нож. Сознаться? Значит ли это, что ему следует сознаться? Сдаться и пойти на казнь? Он рассмеялся. Какая чудовищная идея! Да если он и сознается, то кто ему поверит? Нигде в доме нет следов убитого. Все принадлежавшие ему вещи уничтожены. То, что было спрятано на первом этаже, он сжег самолично. Любой скажет, что Дориан просто сошел с ума. А если он продолжит настаивать, его засадят в сумасшедший дом… И все-таки он должен сознаться, испытать презрение общества, искупить свой грех. Бог призывает человека сознаваться в своих грехах не только перед небом, но и перед земными судьями. Никакой поступок не очистит его, пока он не расскажет о совершённом грехе. Грехе? Дориан пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда мало что для него значила. Он подумал о Хетти Мертон. Ведь это зеркало, зеркало его души, оказалось лживым. Тщеславие? Любопытство? Лицемерие? Неужели ничего, кроме этих чувств, не было в его самоотречении? Должно же найтись и что-то еще! По крайней мере, ему так казалось. Но кто скажет наверняка?.. Нет, все-таки ничего другого там не было. Он пожалел девушку из тщеславия. Из лицемерия надел маску добродетели. Из любопытства попробовал отказаться от желаемого. Теперь ему это ясно.

Ну а убийство? Оно будет преследовать его всю жизнь? Неужто ему вечно нести этот груз прошлого? Или все же следует сознаться? Нет, никогда! Против него осталась лишь одна, хоть и не очень веская, улика – сам портрет. И его нужно уничтожить! Зачем он вообще так долго его хранит? Поначалу ему доставляло удовольствие наблюдать, как портрет меняется и стареет. Но в последнее время он уже не испытывает никакой радости. Из-за портрета он не спал ночами, а уезжая из дома, страшно волновался, как бы кто случайно не увидел картину. Из-за портрета его чувства были окрашены меланхолией. Одно воспоминание о нем испортило столько радостных мгновений! Портрет был подобен совести. Да, именно так, это была его совесть. И он уничтожит его!

Дориан огляделся и увидел нож, которым зарезал Бэзила Холлуорда. Он несколько раз мыл его, избавляясь от малейших следов крови, и теперь нож ярко блестел. Как этот нож убил художника, так он убьет и его творение, а вместе с ним и все, что оно с собою несет. Нож убьет прошлое, и, когда оно умрет, Дориан будет свободен. Он убьет чудовищную жизнь его души, и без ее отвратительных подсказок Дориан наконец обретет спокойствие. Он схватил нож и вонзил в картину.

Раздался крик и следом грохот. Крик был такой страшный, словно кто-то забился в предсмертной агонии. Проснулись испуганные слуги и потихоньку стали выбираться из своих комнат. Два господина, проходившие в тот момент по Гроувенор-сквер, остановились и взглянули вверх на особняк. Потом пошли дальше и, когда повстречали полицейского, вернулись назад вместе с ним. Полицейский несколько раз позвонил в дверь, но ему никто не открыл. В доме было темно, лишь в одном окне наверху горел свет. Через некоторое время полицейский отошел от двери, встал под соседним портиком и принялся ждать.

– Чей это дом, констебль? – спросил тот господин, что постарше.

– Мистера Дориана Грея, сэр, – ответил полицейский.

Двое переглянулись и, обменявшись презрительными улыбками, пошли своей дорогой. Одним из них был дядя Генри Эштона.

В доме, на половине прислуги, шептались меж собою полуодетые люди. Старушка миссис Лиф плакала и ломала руки. Фрэнсис стоял бледный как смерть.

Примерно через полчаса, взяв с собой извозчика и одного из лакеев, камердинер осторожно поднялся наверх. Они постучали, но ответа не было. Они стали звать. Все было тихо. Наконец, после безрезультатных попыток взломать дверь, они залезли на крышу, а оттуда спрыгнули на балкон. Оконные рамы легко поддались – задвижки были совсем старые.

Войдя, они обнаружили на стене великолепный портрет своего хозяина – именно таким, во всем чарующем великолепии молодости и красоты, они видели Дориана в последний раз. На полу с ножом в сердце лежал мертвец, одетый во фрак. Лицо у него было увядшее, морщинистое, отвратительное. И лишь рассмотрев перстни на его руках, они догадались, кто это.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Анна Золотухина

Ответственный редактор Александра Малько

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Галина Ересина

Старший дизайнер Валерия Шило

Иллюстрации XINSHI麻雀

Художественный редактор Татьяна Сырникова

Леттеринг Юлия Кузнецова

Техническая корректура Татьяна Князева, Камилла Уразгали

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги – ООО «Вебкнига», 2025

Калибан – герой пьесы Шекспира «Буря» (1610–1611).

См. примечания в конце книги.

Гроувенор – лондонская картинная галерея (1877–1890).

Краткая характеристика (фр.). Здесь и далее примечания переводчика.

Цитата из стихотворения «К греческой девушке» английского поэта и эссеиста Генри Остина Добсона (1840–1921).

«Орлеан» – один из аристократических клубов Лондона.

Гримаса (фр.).

«Уайт» – лондонский клуб, основанный в 1693 году.

Изабелла (1830–1904) – королева Испании в 1833–1868 годах.

Хуан Прим и Пратс (1814–1870) – испанский генерал, президент Совета министров Испании.

Синяя книга – книга, содержащая фамилии и адреса известных людей, в частности членов правительства.

Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – великий итальянский скульптор, живописец и архитектор. Также писал стихи, в которых говорится об одиночестве художника во враждебном мире, о любви, понимаемой как стремление к гармонии и красоте.

Омар Хайям (1048–1131) – персидский философ, математик, астроном и поэт. Автор цикла философских стихов рубаи. В 1859 году его поэзия была переведена на английский язык Эдвардом Фицджеральдом и пользовалась большой популярностью. Главные ее темы – любовь, красота и хрупкость человеческой жизни, наслаждение каждым отдельным ее мигом. Многие видели в нем глашатая гедонизма.

«Уиллис-румс» – популярный лондонский ресторан той эпохи, где также сдавались помещения для различных собраний и увеселительных мероприятий.

«Атенеум» – лондонский клуб, созданный в 1824 году по инициативе Вальтера Скотта для интеллектуальной элиты.

Мейфэр – престижный район Лондона, расположенный на границе с Гайд-парком.

Клод Мишель, или Клодион, (1738–1814) – французский скульптор, представитель французского неоклассицизма, особенно был известен статуэтками из терракоты. За изящество и нежность, присущую его стилю, был прозван «Фрагонаром скульптуры».

Маргарита Валуа (Маргарита Наваррская, 1492–1549) – французская принцесса, сестра короля Франциска I, одна из первых женщин, занявшихся писательством во Франции. Самое известное ее сочинение – сборник из семидесяти двух новелл «Гептамерон». Также высказывалось предположение, что Уайльд имеет в виду другое сочинение: «Сто новых новелл» (Cent nouvelles nouvelles), памятник французской повествовательной прозы, возникший под влиянием перевода на французский язык «Декамерона» Джованни Боккаччо. Создан при дворе бургундского герцога Филиппа Доброго (1462). Авторство точно не установлено; вероятнее всего, это плод коллективного творчества.

Кловис Эв (ок. 1565–1634/1635) – французский королевский переплетчик эпохи Ренессанса. Скорее всего, речь идет о его отце Николасе Эве, чье дело унаследовал Кловис.

«История кавалера де Грие и Манон Леско» – роман французского писателя аббата Прево (1697–1763).

Опера – Королевская опера на площади Ковент-Гарден; была открыта в 1732 году.

«Лоэнгрин» – опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883).

Уордор-стрит – улица в Лондоне, где торговали антиквариатом.

Румяна (фр.).

Остроумие (фр.).

Огромная страсть (фр.).

Деды всегда неправы (фр.).

Виоль д’амур (фр. viole d’amoure – виола любви) – струнный смычковый музыкальный инструмент эпохи барокко и раннего классицизма, использовался с конца XVII до начала XIX века, затем уступил место альту и виолончели.

Розалинда – героиня комедии Шекспира «Как вам это понравится» (1599). Имогена – героиня пьесы Шекспира «Цимбелин» (между 1609 и 1610).

Дублет (или пурпуэн) – стеганная на вате мужская куртка с рукавами, которую носили до конца XVII века.

Описаны образы героинь произведений Шекспира: «Как вам это понравится» (1599), «Гамлет» (1599–1601) и «Отелло» (ок. 1603).

Картина, сцена (фр.).

Оригинальная английская пословица звучит так: «Когда нищета вползает в дверь, любовь вылетает в окно», то есть, если женишься по любви, но без денег, любовь проходит быстро.

Статуя Ахиллеса – статуя в Гайд-парке, установленная в 1822 году в честь победы над Наполеоном под Ватерлоо.

Мраморная арка – триумфальная арка, стоящая в северо-западной оконечности Гайд-парка.

Валерия Мессалина (ок. 17/20–48) – третья жена римского императора Клавдия, известная своим распутством. Любовные похождения Мессалины сделали ее имя нарицательным.

Орландо – персонаж комедии Шекспира «Как вам это понравится» (1599), влюбленный в Розалинду.

Колет – мужская короткая приталенная куртка без рукавов (жилет), обычно из светлой кожи в XVI–XVII веках.

Танагра – греческий город, где были найдены терракотовые статуэтки небольшого размера, относящиеся к IV–III векам до н. э.

Сорт дорогого французского коньяка.

Миранда и Калибан – герои пьесы Шекспира «Буря» (1610–1611).

Уильям Шекспир «Ромео и Джульетта». Акт 1, сцена 5. Здесь и далее перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Порция – героиня пьесы Шекспира «Венецианский купец» (1596). Беатриче – героиня пьесы Шекспира «Много шума из ничего» (1600). Корделия – героиня пьесы Шекспира «Король Лир» (1605–1606).

Ковент-Гарден – лондонский театр, основанный в 1732 году.

Пьяцца – площадь с галереями на рынке Ковент-Гарден.

Аделина Патти (1843–1919) – итальянская певица (колоратурное сопрано). Одна из наиболее ярких оперных певиц своего времени.

Король Яков I (1566–1625) – первый король Англии из династии Стюартов; Джон Уэбстер (1578–1634), Джон Форд (1586–1639), Сирил Тернер (1575–1626) – крупные английские драматурги, современники Шекспира, мастера «кровавой трагедии».

Брабанцио – отец Дездемоны, героини пьесы Шекспира «Отелло» (ок. 1603).

Теофиль Готье (1811–1872) – французский прозаик и поэт романтической школы.

Утешение искусством (фр.).

Парис – герой древнегреческого эпоса, виновник развязывания Троянской войны. Адонис – в древнегреческой мифологии красивый юноша, возлюбленный Афродиты.

Имеется в виду Антиной, греческий юноша, фаворит римского императора Адриана, отличавшийся редкой красотой.

Имеется в виду древнегреческая легенда о Нарциссе, красивом юноше, влюбившемся в собственное отражение.

Мишель де Монтень (1533–1592) – французский писатель и философ эпохи Возрождения. Иоганн Иоахим Винкельман (1717–1768) – немецкий историк искусства, заложил основы научного изучения искусства Античности.

Сундук (ит.).

Пэлл-Мэлл – улица, в особняках на которой в Викторианскую эпоху проводили заседания почти все главные клубы английских джентльменов.

Арбитр изящества (лат.). Так называли Гая Петрония (ок. 27–66), автора романа «Сатирикон».

Антиномианизм – еретическое течение в христианстве, согласно которому спасение человека предназначено только для души, а все, что связано с человеческим телом, Богу безразлично и не имеет отношения к здоровью души. Поэтому неважно, сколь безнравственна и порочна жизнь человека, – его поведение не имеет никакого значения.

Этот инструмент, как и другие упомянутые ниже экзотические инструменты, описан в книге «Музыкальные инструменты» Карла Энгеля, которую использовал Уайльд. Рио-Негро – территория в центральной части Аргентины, с 1955 года провинция.

Вероятно, имеется в виду не Альфонсо, а Алонсо де Овалле (1603–1651) – чилийский священник-иезуит, историк, летописец Генерал-капитанства Чили.

Куско – город в Перу, который был столицей империи инков (в XI веке и позже).

На другом конце рожка подвешен колокольчик, и музыкант, втягивая через мундштук воздух, заставляет его звенеть. Местные называли инструмент «акокотль», испанцы дали ему название clarin, то есть «рожок».

Берналь Диас дель Кастильо (1492–1584) – испанский конкистадор, участвовал в экспедиции Эрнана Кортеса. Автор хроники «Правдивая история завоевания Новой Испании». Эрнан Кортес (1485–1547) – испанский конкистадор, завоеватель Мексики, уничтоживший государственность ацтеков.

«Тангейзер» (1845) – опера Рихарда Вагнера (1813–1883), основанная на средневековых легендах; в ней раскрывается тема борьбы любви небесной и любви земной.

Анн де Батарне, герцог де Жуайез (1561–1587) – тулузский дворянин, один из любимейших фаворитов короля Генриха III.

Старинного происхождения (фр.).

Педро Альфонсо (1062–1140) – испанский врач, писатель, астроном и богослов при короле Альфонсе Арагонском.

Александр Македонский (356–323 годы до н. э.) – царь древней Македонии из династии Аргеадов, один из величайших полководцев, создатель огромной мировой державы. В древности Эматией называлась прибрежная равнина при устье рек Аксия, Галиакмона и Лудия (Ройдия), носившая также имя Македониды и считавшаяся исконной территорией македонской ветви эллинов.

Флавий Филострат II (170–247) – древнегреческий писатель, автор книг «Жизнь Аполлония Тианского», «Жизнеописания софистов» и др.

Пьеро д’Апоно (1257–1335), итальянский врач и алхимик, известный во Франции, писал по-французски под именем Пьер де Бонифас.

Демокрит Абдерский (ок. 460 – ок. 370 годов до н. э.) – древнегреческий философ, один из основателей материалистической философии.

Томас Лодж (ок. 1558–1625) – английский драматург, писатель, поэт, критик и переводчик. «Маргарита Американская» (1596) – его пасторально-фантастический роман (со вставными стихами) о любви перуанского принца и московской царевны.

Марко Поло (1254–1324) – венецианский купец и путешественник, рассказавший о своем путешествии по Азии в «Книге о разнообразии мира». Чипангу в книге Марко Поло называется Япония.

Пероз (Фируз) I (прав. 461/462–484), «царь царей» Ирана.

Прокопий Кесарийский (между 490 и 507 – после 565) – византийский историк. Анастасий I (ок. 430–518) – император Византии.

Малабар – историческая область в Южной Индии между берегом Аравийского моря и горами Западные Гаты.

Имеется в виду Чезаре Борджиа (ок. 1475–1507) – политический деятель эпохи Возрождения из испанского рода Борджиа, итальянский кардинал и незаконнорожденный сын папы римского Александра VI.

Пьер де Бурдейль, сеньор де Брантом (ок. 1540–1614) – военный деятель, автор жизнеописаний знаменитых полководцев и знаменитых женщин в «историко-анекдотическом ключе».

Эдвард Холл (около 1497/1498–1547) – английский историк, писатель, политик, юрист, автор исторического сочинения «Союз двух благородных и прославленных семейств Ланкастеров и Йорков».

Фаворитами короля Якова I принято считать Эсме Стюарта, герцога Леннокса; Роберта Карра, графа Сомерсета; Джорджа Вильерса, герцога Бекингема.

Пирс Гавестон (ок. 1284–1312) – граф Корнуолл, друг детства, фаворит английского короля Эдуарда II.

Имеется в виду Гелиогабал (204–222), сирийский жрец, в возрасте четырнадцати лет был провозглашен римским императором под именем Марка Аврелия Антония. Был известен безудержным распутством, вызвавшим ненависть в Риме.

Вероятно, речь идет о Хильперике I (ок. 537–584) – короле франков в 561–584 годах из династии Меровингов.

Вероятно, речь идет о Понтюсе де Тиаре (1521–1605) – французском поэте, члене Плеяды, ставшем епископом, духовнике Генриха III.

Карл Орлеанский (1394–1465) – герцог, французский военачальник, член королевского дома Валуа, один из выдающихся поэтов Франции.

Мадам, я весь охвачен радостью (фр.).

Казула – элемент литургического облачения католического или лютеранского священнослужителя, расшитая риза без рукавов.

Далматика – деталь литургического облачения католического священнослужителя, верхняя расшитая риза с рукавами.

Антепендиум – передняя стенка алтаря.

Корпорал – в западных литургических обрядах католической церкви квадратный плат, который раскладывается на алтаре.

Потир – сосуд для христианского богослужения, применяемый при освящении причастного вина и принятии святого причастия.

Блу-Гейт-Филдс – район трущоб в викторианском Лондоне.

Филипп Герберт (1584–1650) – английский аристократ, один из фаворитов короля Якова I, известен как покровитель искусства и коллекционер живописи.

Фрэнсис Осборн (1593–1659) – английский писатель-эссеист, автор трактатов на историко-моральные темы и мемуаров.

Сюрко – начиная с XII века длинный и просторный плащ иногда с гербом владельца.

Джованна (1325/1326–1382) – королева Неаполя с 1343 года. Была известна убийствами и распутством.

Вероятно, имеется в виду Лоренс Ширли, четвертый граф Феррерс (1720–1760), имевший эксцентричный и необузданный характер. Убил своего слугу и был повешен. На казнь приехал в своем экипаже. Был одет в собственный свадебный наряд, вышитый серебром. Из уважения к его титулу веревка для повешения была из шелка.

Мэри Анна Фицгерберт (1756–1837) – фаворитка и любовница принца Уэльского, впоследствии английского короля Георга IV, с которым она тайно вступила в брак, в дальнейшем признанный недействительным.

Карлтон-Хаус – дворец, лондонская резиденция короля Георга IV, когда он был принцем-регентом.

Тиберий Юлий Цезарь Август (42 год до н. э. – 37 год н. э.) – второй римский император из династии Юлиев-Клавдиев.

Элефантида – греческая гетера, автор эротических руководств весьма откровенного содержания, которые уже во времена Римской империи были библиографической редкостью. По сообщению древнеримского историка Светония, ее сочинения имелись у Тиберия на Капри.

Гай Юлий Цезарь Август Германик (или Калигула) (12–41 годы н. э.) – римский император, отличавшийся жестокостью и сладострастием, запомнился современникам как тиран-безумец.

Тит Флавий Домициан, более известный как Домициан (51–96 годы н. э.), – римский император. Постоянно боялся покушения, был убит кинжалом в собственной спальне в результате заговора придворных.

Скука, тоска (фр.).

Отвращение к жизни, пресыщенность (лат.).

«Золотой дом» – дворцово-парковый комплекс в Риме, который начали строить по приказу Нерона после разрушительного пожара 64 года н. э., крупнейшая по площади городская резиденция монарха в Европе. Нерон Клавдий Цезарь Август Германик, наиболее известный под именем Нерон (37–68 годы н. э.), – римский император, отличавшийся жестокостью, коварством и сладострастием.

Вероятно, Филиппо Мария Висконти (1392–1447) – герцог Милана. Обвинил жену в супружеской измене и в 1418 году обезглавил в замке Бинаско.

Павел II (в миру – Пьетро Барбо, 1417–1471) – папа римский. Некоторые историки предполагают, что склонность Пьетро к нанесению румян и ношению роскошных церковных облачений свидетельствует о его гомосексуальности. Он украсил папскую тиару алмазами, сапфирами, изумрудами, топазами, крупным жемчугом и другими драгоценными камнями.

Прекрасный (лат.).

Джан Мария Висконти (1388–1412) – второй герцог Миланский. За свою жестокость был убит заговорщиками.

Чезаре Борджиа обвиняли в смерти брата. Педро Кальдерон (Перотто) – любовник сестры Чезаре Борджиа, по-видимому, им убитый.

Пьетро Риарио (1445–1474) – кардинал, по официальной версии, племянник папы Сикста IV, был известен как гуманист и покровитель литературы и искусства.

Сикст Четвертый (1414–1484) – папа римский, чья деятельность характеризовалась непотизмом, большое внимание уделял развитию искусства. Его именем названа Сикстинская капелла при папских покоях в Ватикане.

Элеонора Арагонская или Неаполитанская (1450–1493) – первая герцогиня Феррары, покровительствовала многим деятелям искусства, способствовала развитию ремесел, в частности производству шпалер.

Ганимед – в греческой мифологии прекрасный юноша, сын троянского царя. Из-за своей красоты был похищен орлом Зевса и принесен на Олимп, где сделался виночерпием на пирах богов. Гилас – в греческой мифологии красивый юноша, аргонавт.

Эццелино III да Романо (1194–1259) – политический деятель средневековой Италии, отличавшийся зверской жестокостью.

Иннокентий VIII (в миру – Джанбаттиста Чибо, 1432–1492) – папа римский. Иннокентий в переводе с латыни значит «невинный».

Сиджизмондо Пандольфо Малатеста (1417–1468) – знаменитый представитель династии Малатеста, правитель Римини, Фано и Чезены, покровитель искусств и поэт. Папа Пий II отлучил его от церкви, обвинив во множестве грехов.

Карл Шестой (1368–1422) – король Франции из династии Валуа, прозванный Безумным.

Грифонетто Бальони – представитель семейства Бальони, участник заговора против своих родственников, который привел к их убийству во время так называемой «кровавой свадьбы» в Перуджи. Атланта – мать Грифонетто.

Дадли – картинная галерея в Лондоне, основанная в 1864 году.

Мф. 6:13.

Пс. 50 (в англ. Библии пс. 51).

Ис. 1:18.

Жервэ Шарпантье (1805–1871) – французский издатель и книготорговец. Жюль Фердинан Жакмар (1837–1880) – французский гравер и иллюстратор.

Пьер-Франсуа Ласнер (1803–1836) – французский поэт, вор и убийца. Казнен на гильотине. Мумифицированная кисть Ласнера хранилась в частной коллекции, где ее видел Готье.

С которой еще не смыты следы страданий (фр.).

Пальцами фавна (фр.).

Отрывок из стихотворения Т. Готье «Лагуны» (1849). Пер. В. Портнова.

Лидо (итал. Lido) – протяженный остров, отделяющий Венецианскую лагуну от Адриатического моря, знаменит своими пляжами с отелями и ресторанами.

Отсылка к стихотворению Теофиля Готье «Что говорят ласточки (Осенняя песня)» (1859).

Стихотворение Теофиля Готье «Луксорский обелиск» (1851).

Очаровательное чудовище (фр.).

Стихотворение Теофиля Готье «Контральто» (1852), в котором описывается статуя спящего гермафродита.

Антон Григорьевич Рубинштейн (1829–1894) – русский композитор, пианист, дирижер, музыкальный педагог, с успехом концертировал во многих странах Европы.

Остроумие (фр.).

Отсылка к французской и английской поговорке «Забросить чепец за мельницу», что значит забросить светские приличия, пренебречь общественным мнением во имя личных увлечений.

Заливное из дичи (фр.).

Декольтирована (фр.).

Роскошное издание (фр.).

Ходили слухи, что французская принцесса Маргарита Наваррская хранила забальзамированные сердца своих любовников в специальных коробочках, которые лежали в карманчиках ее вертюгадена (широкой юбки на обручах из прутьев).

Слишком большое усердие (фр.).

Слишком большая отвага (фр.).

Конец века (фр.).

Конец мира (фр.).

Джон Дебретт (1753–1822) – английский издатель, составивший и выпустивший справочные издания о британских аристократических семействах (1802), неоднократно переиздававшиеся.

Несколько измененное выражение из пьесы «Царицы-соперницы, или Смерть Александра Великого» (1677) Натаниэля Ли (ок. 1653–1692): «Когда греки встретились с греками, началась упорная борьба равных».

Парфяне во время сражений прибегали к военной хитрости: симулируя бегство, они через плечо поражали стрелами преследователей.

Пердита (Утрата) и Флоризель – персонажи «Зимней сказки» Шекспира (1611).

Строки из пьесы Шекспира «Гамлет», акт IV, сцена VII. Пер. М. Лозинского.

Мф. 16:26.

Марсий – в древнегреческой мифологии фригийский сатир, в совершенстве игравший на авлосе (гобое); согласно легенде, вступил в состязание с Аполлоном, который, одержав победу, велел привязать Марсия к дереву и содрать с живого кожу.

Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт и драматург.

Белая сирень (фр.).

Ривайвелизм (англ. revival «возрождение, пробуждение») – движение в протестантизме, возникшее в XVIII веке как реакция на превращение христианства в официальное моральное учение. В первое время ривайвелисты представляли собой стихийные молитвенные группы и кружки по изучению Библии, в которых главная роль отводилась харизматическим лидерам и странствующим проповедникам, призывавшим к возрождению религии в ее непосредственном обращении к конкретному человеку. Обрядовость отходила на второй план или вовсе исключалась.

Лк. 11:4.