В витрине скалились пластиковые черепа и разевали рты оранжевые тыквы. Агафья остановилась напротив книжного магазина. Стекло отразило ее сосредоточенное лицо. Агафья подготовилась. Из карманов торчали деревянные колья – осиновые, все по правилам. На груди болталась связка чесночных головок. Переливалось тяжелое распятие из агата.

Агатой звали ее сестру.

Туман окутывал город. Автомобили ползли по проезжей части, как стада мигрирующих доисторических животных. Агафья скинула капюшон, подставляя волосы ветру, и решительно вошла в магазин.

Двери прикрылись за ней, блокируя шум внешнего мира. Умиротворяющая музыка лилась из колонок, редкие покупатели бродили меж стеллажей. Консультант удостоил костюм Агафьи заинтересованным взглядом. Она прошагала к стенду с новинками и подхватила нужную книгу.

– Кто тут у нас? Охотница на вампиров? – Симпатичный парень за кассой расплылся в улыбке.

– А здесь водятся вампиры? – серьезно спросила Агафья, кладя на прилавок книгу – сборник из тринадцати рассказов, суливших мурашки по коже и в отдельных случаях – седые пряди.

– Что вы, это приличное заведение! – Продавец пододвинул к себе томик. – Ага, «Канун всех нечистых»! Горячий пирожок, только сегодня поступил в продажу.

– Я в курсе.

– Любите ужастики?

– Обожаю.

Продавец кивнул на красивую девушку в черном глухом платье и с готическим макияжем, которая листала комиксы поодаль.

– Сама Anastasia in red.

– Кто?

– Художница. Рисовала иллюстрации для «Кануна». Вы же придете за автографом?

Продавец указал на простенькую афишу. Та сообщала, что лучший способ отметить Хеллоуин – посетить презентацию новинки от издательства «Феникс», которая состоится в книжном магазине…

– Уже через три часа, – сказал продавец.

– А писатель тоже здесь? – Агафья огляделась.

– Пока нет.

Агафья вручила продавцу деньги.

– Я вернусь.

– Приятного чтения и хорошей охоты, – напутствовал парень.

Агафья выскользнула на улицу, где как раз зажглись фонари. Она приметила кафе напротив магазина и перебежала дорогу. Проехал на скутере мужчина в аквагриме Пеннивайза. Агафья вошла в кафе, весьма уютное, заняла столик у окна и попросила капучино.

Сборник рассказов лежал перед ней, гипнотизируя. К ужастикам Агафья пристрастилась благодаря старшей сестре. С ранних лет слушала страшные сказки, потом – городские легенды, потом – классику жанра, от Эдгара По до Стивена Кинга. А сколько фильмов они посмотрели вместе – не сосчитать.

При мысли о сестре ком встал в горле. Туман клубился в окне, окуривал книжный магазин и превращал прохожих в призраков. Агафья заставила себя отвлечься. Открыла книгу и погрузилась в чтение.

Юра явился в шесть. Мы успели принять символические дозы шампанского и приступили к сорокоградусным напиткам. Ребята галдели на кухне, Толя сражался с неисправной блютус-колонкой, сплетничали девчонки, чьим детям исполнилось столько же, сколько было им, когда наша компания формировалась. Я сказал: «Кого-то черт принес», – и пошел открывать дверь. Черт принес Юру, худого, потрепанного, в джинсовых шмотках, которые пора было утилизировать.

– Ну, с днем рождения, что ли.

Юра улыбался неестественной, напряженной улыбкой и двумя руками сжимал бутылку недорогого виски; сжимал горлышко так, словно душил гуся. Его волосы торчали в разные стороны, бесцветные и ломкие, вокруг рта засохло что-то вроде майонеза. Глаза… Я старался не смотреть в его глаза.

– Спасибо, – вымолвил я. Хорошего настроения как не бывало. – Вот так сюрприз. Ты… Ты…

– Собственной персоной. – Неискренняя, чуть испуганная улыбка растягивала бескровные губы. Я не видел Юру шесть лет. – Так что, юбиляр? – Как плохой актер, напяливший маску и вызубривший фразы моего древнего товарища, он тряхнул бутылкой. – Накатим, обсудим дела минувшие?

В подъезде быстро замигала лампочка. Юрина улыбка, темнота. Вспышка. Опущенные уголки плотно сжатых губ. Вспышка и улыбка.

Я вцепился в ручку, готовый захлопнуть дверь перед незваным гостем.

– Рад тебя видеть, правда. – Я тщательно подбирал слова. – Спасибо, что помнишь. Но я сейчас слегка занят…

– Занят? Сегодня же такой день.

Я смотрел на руки Юры, белые кисти, торчащие из рукавов, пальцы с черными обломанными ногтями.

– Я не отмечаю… сорок лет, дурная примета…

На кухне грянула музыка, победоносно рявкнул Толик. Я сконфузился, вышел из квартиры и прикрыл за собой дверь.

– Послушай… – сказал я. – Не хочу тебя обидеть, но… Мы не общались так долго…

Юра продолжал улыбаться. Желтые зубы. Желтое восковое лицо. Будучи октябрьским Скорпионом, я сразу продрог в тапочках и подарочном свитере, но по вискам Юры лился обильный пот. Мой нюх уловил запах прелой листвы.

– На то были причины, старик. Ты же в курсе.

– Ага. – Я косился куда-то в сторону, переминался с ноги на ногу. – Но… Та авария, чувак. Ты был пьяный… Мы постоянно говорили тебе…

– Пара рюмок, – сказал Юра жалобно. – Это не оправдание, но… Пара рюмок. И до дома было совсем ничего.

– Погибли люди, Юра.

– Но ведь теперь все хорошо.

Я нехотя посмотрел на него. Виноватая улыбка. Грязь на воротнике куртки. Я посмотрел в его глаза, и холод разлился у меня в желудке.

– Ты умер, старик. Тебя сшивали по частям.

– Давай не будем об этом. – Мутные, остекленевшие глаза Юры слезились. – Сегодня праздник, не будем о смерти. Впусти меня, старик, впусти, впусти меня.

– Нет. – Я попятился в квартиру, где голосили и звенели столовыми приборами друзья из числа живых, где пел Кипелов. – Уходи.

– Я не опасен. – Юра протянул ко мне руку. Этими кривыми пальцами он рвал тафту, ломал крышку гроба, упрямо рыл червивую землю. – По телевизору сказали, мы не опасны.

– Извини. – Я покачал головой.

– Я просто хочу, чтоб все было как раньше. – Голос Юры дрогнул. Я захлопнул перед мертвецом дверь и секунд десять простоял в коридоре, успокаивая нервы.

На кухне друзья уплетали жарко́е.

– Штрафная! – сказал Толик. – Кто приходил?

– Юра.

Воцарилась тишина.

– Юра Шефнер, – уточнил я.

– Мужик, Юра Шефнер умер. Имениннику, походу, больше не наливаем.

– Это старческий маразм, – сказал Влад. – Приехали.

– Да ну вас, – отмахнулась Лена. – Петросяны. – Она посмотрела на меня сочувственно. – Реальный Юрка?

Я кивнул.

Друзья побросали вилки и бокалы и ринулись к окну. Я присоединился к ним, глянул поверх Лениной макушки. Юра брел прочь от подъезда, ссутулившийся и неприкаянный. Он прижимал к груди бутылку виски.

– Боже, как зомби, – вздохнул кто-то.

– Он и есть зомби, – сказал Толик. – Вот вам и канун Хеллоуина.

– Их некорректно так называть.

– Да шли бы вы с вашей толерантностью. Он сдох и вылез из могилы. По мне, он – зомби.

– Зомби едят людей, – сказал я, думая о пустых глазах покойника.

– Может, эти тоже едят, – ответил Толик презрительно. – Мы ничего про них не знаем, ученые ничего не знают. Почему они воскресли, почему восстановилась их плоть. Что им нужно.

– У нас в бюро работает возвращенец, – сказал Влад, и процитировал наизусть: – «Согласно закону об основах социальной защиты умерших особ, установлен норматив рабочих мест для трудоустройства воскресших граждан в размере четырех процентов от численности штатных работников».

– А в переводе с бюрократического, отдел кадров? Как он?

Влад пожал плечами:

– Чудной. Работает вроде ничего, но такой прилипала. Ко всем в курилке пристает, анекдоты тупые травит… И пахнет… не гнилью, конечно, но чем-то таким…

– Осенью, – тихо сказала Лена. – Они пахнут осенью.

Под нашими озадаченными взорами она отошла от окна и поежилась.

– Моя свекровь вернулась. Я не хотела говорить.

– Черт, – сказал Толик. – Вы живете под одной крышей?

– Да. Уже привыкли. – Я прекрасно видел, что Лена врет. – Она ведь такая же, как раньше. Сидит в своей комнате, смотрит телик, любит куриный бульон и халву.

– Халва, – прогнусавил Влад, выпрастывая руки на манер киношных кадавров.

– Ну хватит, – сказал Толя. – Забыли, зачем мы собрались? Кто на разливе? Вот! Новый поворот! Что он нам несет?

Я принужденно улыбнулся. Аппетит пропал, но водка пилась, как колодезная вода.

В восемь гости стали расходится. В девять ушел Толик, и квартира опустела. Я загрузил посуду в раковину, добрался до спальни и рухнул на постель. Я не был женат, не завел детей, спьяну не мог вспомнить, как звали последнюю пассию, с которой проваландался весь август. Одиночество, обычно вполне меня устраивающее, вдруг отрастило клыки и когти и терзало душу. Спасаясь, я взял мобильник, и социальные сети одарили меня клишированными поздравлениями и пошлыми открытками. Я благодарил и расставлял лайки. Мое сердце пропустило удар, а телефон выпал из дрогнувшей руки и ударил по зубам. Я снова подобрал его.

«Тебе сорок, – прочел я. – Помнишь, мы планировали, что в сорок будем жить в огромном особняке у моря и уже обзаведемся внуками?»

Я сглотнул, приближая к глазам дисплей. С аватарки улыбалась Майя. Мне показалось, что в спальне запахло гудроном и нагретой галькой, пубертатным по́том и дыней, которую мы ели, лишившись девственности друг с другом. Запах две тысячи третьего года.

«Привет, – выщелкал я. – Ты не забыла».

Майя была онлайн и набирала сообщение. Я на миг зажмурился. Воспоминания захлестнули. Я так сильно любил ее, мою первую, мою зеленоглазую. Она была синонимом лета, ощущения, что все на свете мне по плечу. И конечно, подобные отношения, – о, наивная юность! – как правило, не заканчивались свадьбой. Родители увезли мою Майю в Москву, через полгода она письмом сообщила, что встретила другого, а я поцарапал запястье кухонным ножом и блевал от слоновьей дозы аспирина.

Мы не виделись двадцать два года. Пару лет назад она нашла мой аккаунт, завязалась нерегулярная переписка. Майя была разведена, воспитывала дочь-подростка, пополнела, но выглядела эффектно.

Майя ничего от меня не хотела, и я ничего не хотел от нее. Мы были чужими людьми, давно прошла любовь – но мы еще лелеяли олицетворенную друг в друге беспечную нашу молодость.

Я открыл глаза. Слезинка стекла по виску. Текст двоился.

«Совершенно случайно я рядом. Хочешь, приду?»

«Рядом, рядом», – повторил внутренний голос, и я зачем-то посмотрел в коридор, словно Майя могла прятаться там, укутанная сумерками. Но в коридоре, конечно, никого не было. А может, и сообщений никаких не было, может, я уснул, и мне приснилась весточка из прошлого.

«Так что, я уже крашусь?»

Я закрыл глаза и тут же открыл их, увидев в секундном промежутке, во тьме за прикрытыми веками, странный и невероятно четкий образ: Майя сгорбилась над грязной, кишащей тараканами раковиной, наносит щеточкой тушь на ресницы, а из приоткрытого рта и широко распахнутых красных глаз сочится кровь.

Я помотал головой, прогоняя наваждение.

«Шучу, – написала Майя. – Конечно, ты занят. Празднуй, милый друг. Думаю о тебе».

Был бы я трезвым, поставил бы большой палец вверх и завершил разговор. Но спиртное пробудило ностальгию, вызвало из небытия образ тонкокостной девочки, танцующей на пляже, и хмельного от любви мальчишки. И я позвонил ей.

Она словно бы ждала.

– Здравствуй, милый друг. Как ты?

– Живой.

– А я – нет. – Майя гортанно засмеялась. Точно так же она смеялась двадцать два года назад.

– Мне жаль, – сказал я, растирая ладонью лицо.

– В чем прикол. Я же была из этих. Не верила в коронавирус. А потом – бах. Ковид, пневмония, и я уже на небе.

– На небе?

– Видел иллюстрации из «Сторожевой башни»? Вот там так же. И животные разговаривают.

– Круто, – сказал я.

– Да я шучу, – засмеялась Майя. – Ничего я не помню. Выключилась в больнице, включилась на кладбище, у разрытой могилы. Как я эту крышку голыми руками пробила – ума не приложу. Но… хочешь прикол? Я знаю, почему ожила. Не знаю откуда, но знаю. Мы все знаем, кто вернулся, просто это так тупо, что мы молчим.

– Почему? – спросил я. В Сети писали об экологии, метеоритном дожде и Судном дне.

– Между нами, хорошо? Это из-за Прокопа.

– Какого Прокопа?

– Святой Прокоп. Правда, он тогда не был святым, он был типа пустынником. Этот Прокоп поймал дьявола и заставил его пахать поле. Типа думал, это отличная идея. Фигушки. Вместо колосьев из земли выросли мы.

– Когда это было? – Я чувствовал, что засыпаю. Веки слипались, телефон выскальзывал из пальцев.

– Тысяча какой-то год… Дьяволова пшеница зреет медленно. А хочешь еще прикол?

Я замычал и уснул. Мне приснились огромный черный зверь, тянущий орало, распаханное поле, бородач, хлещущий зверя плетью… Я проснулся от нестерпимой жажды. Часы показывали половину двенадцатого. Чертов день рождения все длился, как и канун Хеллоуина.

Не прикасаясь к мобильнику, я поковылял на кухню и напился воды из-под крана. Вода была горькой. Стены давили. Мерещилось, что я в гробу, что много лет назад мне таки удалось вскрыть вены, и вот я вернулся и не понимаю для чего.

Изнывая от нехватки кислорода, я обулся, накинул куртку и выскользнул из квартиры. Я думал о Майе: почему-то был уверен, что она говорила со мной, пока я дрых. Что-то ласково шептала мне на ухо. Невпопад вспомнились Юра и другие встреченные мной возвращенцы. Была ли сегодняшняя, воскресшая Майя такой же несчастной и потерянной, восковой копией себя, ходячей мумией, утратили ли восхитительную зелень ее глаза, стали ли красными, как в видении, сочатся ли кровавыми слезами?

Подошвы отсчитывали ступеньки, я хватался за перила, чтобы не упасть.

А Юра выскочил из-за лифта, наперерез, ох, блин, действительно – вылитый быстрый зомби из фильмов. В его кулаке был нож, и прежде, чем я что-либо сообразил, он воткнул мне этот нож в сердце. Он обнял меня, окутал запахом увядания, поздней осени, долгих сумерек, коснулся сухими губами моей щеки и прошептал:

– Я просто хочу, чтоб все было как раньше, старик.

Я захрипел, и Юра позволил мне лечь на бетон. Мир распадался, осыпался сегментами, за тонкой пленкой реальности бурлила тьма. Было больно. А потом легко. А потом я выплюнул глину, искалеченными пальцами вырвал из шеи вонзившийся деревянный шип, оглянулся на надгробие. Дождь хлестал меня, как плеть Прокопа, и затоплял могилу. И кто-то шел навстречу из мрака, я прищурился, посмотрел сквозь пальцы и спросил сипло:

– Майя?

– С днем рождения, – сказала она и взяла меня за руку.

В каюте для новобрачных миссис Периш прихорашивалась у зеркала, а мистер Периш наблюдал за ней, лежа на кровати среди лепестков роз. Он притворно улыбался и думал:

«Чтоб ты сдохла».

Была ночь, и пароход бороздил океан со скоростью в двадцать два узла. Впередсмотрящий Фредерик Флит пританцовывал в «вороньем гнезде», представляя всех этих лодырей из первого класса, их теплые роскошные каюты. Ветер пронзительно свистел в такелажах.

Миссис Периш игриво повела плечами. Вечернее платье она сменила на свадебное, уже весьма потрепанное и нуждающееся в стирке. Фату покрывали подозрительные пятна. Миссис Периш не отличалась чистоплотностью, а в невесту играла часто. Каждый чертов вечер.

«Грязнуля», – скрипнул зубами Брайан Периш.

Тара Периш, урожденная Тара Ларсон, была ненасытна. Это касалось еды, денег, вина и, к сожалению, секса. За ужином в «Кафе Паризьен» Брайан незаметно проглотил пару волшебных таблеток «Бодрый муж» и теперь изо всех сил представлял стройные ножки мисс Рейд из шестнадцатой каюты.

Тара Периш любила жрать и совокупляться и, что самое ужасное, совмещала эти два занятия. Сегодня была курица. Тара терзала зубами жареные крылышки, томно облизывала пальцы и глотала вино из горлышка. Вчера она размазала шоколадный торт по постели, по бедному Брайану. Ладно, торт. Но курица!

Гораздо хуже странных сексуальных предпочтений Тары были насмешливые взоры пассажиров круизного лайнера. Они словно вопрошали: «Как мог Периш, успешный бизнесмен, глава компании, взять в жены эту ненормальную, закатывающую скандалы по поводу и без?»

– Ты готов? – Тара ухмыльнулась жирными губами.

– Милая… – робко залепетал Брайан.

– Не начинай. – Тара выставила грязный палец.

– Но милая… послушай… – Брайан едва не всхлипывал. – Зачем я тебе? Теперь ты богата, и никто не отнимет твои деньги…

– Богата, – повторила Тара, возбуждаясь.

– Я купил тебе дом в Штатах…

– Мой дом!

– Отпусти меня, а? Мы разведемся, и…

– Никогда, – пропела Тара Периш. В этот момент впередсмотрящий Фредерик Флит вскрикнул в «вороньем гнезде» и втянул голову в плечи. Жить ему оставалось всего ничего. – Ты – мой, – сказала ласково Тара. – Я буду доить тебя вечно.

Она сунула в рот куриное крылышко и стала наклоняться к Брайану.

«Господи, помоги мне!»

И Бог услышал Брайана Периша. Пароход тряхнуло. Крылышко исчезло в бездонной глотке Тары.

Ударил колокол. Залаяли истошно английские борзые. В курительном салоне припозднившиеся игроки оторвались от бриджа. В обеденном зале первого класса, оформленном в стиле эпохи Якова I, задребезжали столовые приборы. Ночной шеф-пекарь Уолтер Белфорд вздрогнул и чертыхнулся: булочки падали с противня. Белфорд подобрал их и сдул пылинки. Булочки эти никто не съест.

– Милая? – Периш нахмурился. Тара, только что изображавшая из себя роковую соблазнительницу, обронила тарелку. Глаза ее выпучились. Она сипела и указывала куда-то за спину.

– Ты что, подавилась?

После скрежета наступила лживая тишина. Вода хлестала в пробоину, заливая котельное отделение, уголь в бункере, уничтожая бумаги в почтовой кладовой. У поручней леерного ограждения собирались потревоженные пассажиры.

А Тара Периш хлопала ладонями по постели и немо взывала о помощи.

– Интересно, – произнес заинтригованный Брайан.

Его жизнь, надежная, как этот пароход, полетела под откос тридцать первого октября, с визитом щуплого старикашки, заявившего:

– Мистер Периш, сэр, вы обязаны жениться на моей дочери.

Будто бы сам Самайн, дух Хеллоуина, явился в дом. Отсмеявшись и утерев слезы, Брайан пробасил:

– Позвольте… как вы сказали? Жениться? Обязан?

– Именно так, сэр, – смиренно ответил сморчок. – Тара, несчастный ребенок, настрадалась и должна быть вознаграждена. Вы богаты, хороши собой. Определенно, вы подходите Таре.

Вскоре выяснилось, что ничего смешного не было.

– Вы не помните меня, сэр? – Старичок поохал виновато. – Но вы, конечно, помните вашу предыдущую работу у мистера Полли, кораблестроителя. Видит бог, вы так быстро взлетели по карьерной лестнице… а я… я был всего лишь финансистом… смотрел на вас и думал: у этого парня большое будущее! Пускай он разбогатеет, и тогда… тогда я подниму кое-какие бумаги… бумаги, спрятанные в надежном месте, подтверждающие, что вы обокрали мистера Полли и других… и я спрошу, чего вы больше хотите – жениться на моей дочери или сгнить за решеткой в Уандсворте?

А дальше были обручальные кольца и покупка дома в США. Тара не переносила английскую погоду.

– Дорогая, тебе плохо?

Глаза Тары вылезли из орбит. Лицо посинело.

– Может, похлопать?

Брайан зааплодировал. Курица в горле Тары делала свое дело. Трубы лайнера изрыгали пар. В недрах парохода кочегар Джордж Битчем барахтался в черной от машинного масла воде.

Тара рухнула на пол, мелко затряслась и затихла.

Мистер Периш прикрыл веки, вслушиваясь. Широкая улыбка растеклась по его лицу.

Тара мертва… Эти два слова были слаще любого вина. И хотя они не ликвидировали всех проблем, сейчас Брайан Периш блаженствовал. Он достаточно хорошо изучил тестя, чтобы знать: деньги заткнут старику рот. И никто больше не измажет Брайана заварным кремом.

– За это стоит выпить! – провозгласил вдовец.

На палубах разгоралась паника. Судно кренилось на левый бок, капитан Смит велел радистам передать сигнал о помощи. Затопило корт, стюарды вежливо просили пассажиров надеть спасательные нагрудники.

– Простите! Простите, господа! Это важно!

Кто-то стучал в дверь. Периш смаковал вино – ему было не до светских бесед. Стюард удалился.

Испуганные лица людей, сгрудившихся между надстройкой и срезом полубака, озаряли вспышки сигнальных ракет. В ноль часов сорок пять минут вода разрушила перегородку, отделяющую кубрик палубы Е от кают третьего класса, а радист по фамилии Филлипс послал первый в истории человечества сигнал SOS.

Все это пролетело для Брайана совершенно незаметно. Периферией сознания он понимал, что что-то происходит, но слишком велика была эйфория.

Лишь когда вода дошла до машинного отделения и объявили эвакуацию, когда труп Тары уехал к стене по накренившемуся паркету, Брайан чинно встал, надел пальто и сообщил:

– Я вынужден раскланяться. Гори в аду.

Но этот самый ад бушевал снаружи. Пустой коридор превратился в речное русло. Мимо проплыла мисс Рейд из шестнадцатой каюты, в толчее ее затоптали насмерть. По палубе метались ошеломленные пассажиры, оркестр исполнял рэгтайм. Наконец-то подействовали принятые за ужином таблетки, мистер Периш прикрыл шляпой пах. Он послушно ждал своей очереди спуститься в шлюпку и… улыбался. Потом, в Нью-Йорке, мисс Ремер, прачка из третьего класса, поведает журналистам про улыбающегося господина в толпе: «Он выглядел таким счастливым».

В час пятьдесят пять мебель плавала в каютах люкс. Последнюю шлюпку спустили на воду, и в ней не нашлось местечка для вдовца Периша. В два пятнадцать носовая часть шлюпочной палубы ушла под воду. Люди, вопя, соскальзывали в океан. И Брайан перестал улыбаться – он хватался за ограждение, недоумевая: как же так? Бог послал ему второй шанс, Бог не может быть настолько жестоким!

Корма задиралась к небу, стряхивая бедолаг. Обнажились гребные винты, лампочки потускнели и погасли. Пароход, вставший вертикально, погрузился во тьму. Тьма кричала и грохотала.

Брайан упал в ледяную воду, в мешанину из шезлонгов, трупов, канатов, теннисных мячей.

– Сюда! – позвал кто-то, и Брайан различил шлюпку. Он ринулся вперед, но тут незримая сила вцепилась в барахтающегося человечка, водоворот закружил. Уходя на дно, пароход засасывал мертвых и живых. Брайан врезался в металл, его потащило через ощетинившийся осколками иллюминатор.

Прихотливая судьба вернула мистера Периша в его же каюту, и он увидел Тару, плывущую навстречу: фата липла к щекам, губы презрительно кривились под тканью. Водоворот столкнул супругов. Брайан ткнулся в покойницу носом, животом и эрегированным членом. Периши будто танцевали под водой.

Фата поплыла вверх, открывая алчное лицо.

«Ты мой, – сказали остекленевшие глаза. – Навечно».

Последнее, что почувствовал Брайан Периш, – мертвые руки, скользнувшие по его телу и вдруг вцепившиеся в пах.

На самом деле Субботин терпеть не мог театры. А посещал их исключительно из-за Оли. Все эти бесчисленные Шекспиры, Чеховы, Бернарды Шоу – чепуха какая-то. Два года назад Оля уехала в Москву, поступила в универ. Спустя месяц куцей эсэмэской известила, что влюблена в другого. Субботина утешила рыжая подружка Оли, всегда ей завидовавшая. С тех пор он ни разу не ходил в проклятый храм – кого? Мельпомены? Терпсихоры?

Но цветастая афиша и название спектакля завладели его вниманием. «31 октября ужас оживет…»

Он вспомнил, как Оля твердила:

– Тебя ничего не интересует, кроме ужастиков.

Потом Субботин заметил на афише фамилию Оли. И немедленно купил билет.

Зрительный зал был набит под завязку. Не каждый день в захолустье наведывалась столичная труппа.

Сцену оформили в черных и красных тонах. Вязкий, гипнотический, обволакивающий – вероятно, так охарактеризовал бы спектакль критик, забреди он в провинциальный театр. Субботина гипнотизировали угловатые декорации, багровое нутро гроба… Ползущие по занавесам тени, скрюченные пальцы с кривыми когтями… В какой-то момент эти призрачные руки-тени протянулись через зал и впились Субботину в горло незримыми тисками.

Он почти не моргал, впитывая нервную линию карпатских гор, крыши викторианских особняков, переносясь в застенки психиатрической клиники, где безумец Рэнфилд поедал мух. Парень, перевоплотившийся в Рэнфилда, заодно исполнял роль Джонатана Харкера, каждый актер сыграл несколько ролей.

При виде Оли сердце Субботина замирало. Она была хороша, изображая Мину, изумительна в роли невесты графа. Танцевала у распахнутого гроба, бледная, взлохмаченная. Белый саван облеплял такие знакомые бедра.

«По заслугам», – злорадно подумал Субботин, наблюдая, как Ван Хельсинг вонзает кол меж Олиных грудей.

Добро восторжествовало, публика разразилась аплодисментами. К сцене спешили восхищенные зрители с букетами. Субботин различил в толпе Олиных родителей и подруг.

Он караулил у гримерки. Переживал. Мимо прошествовал, зацепив плащом, суровый, не вышедший из образа граф. За ним – остальные актеры.

– Оля…

Она изменилась. Сильно похудела. Заострились скулы, светло-карие радужки будто потемнели. Или это линзы?

– Могла бы предупредить, пригласить, что ли…

Ей было неловко. Взгляд, какой-то чужой, затравленный, метался по его лбу и щекам, минуя глаза.

– Ты же не любишь театры.

«Но я любил тебя», – чуть не сказал он. Столько всего хотелось ей поведать…

– Давай посидим где-нибудь…

– Нет-нет, – выдохнула она. – Я и маме отказала. У меня ночная репетиция. Очень строгий режиссер.

– Кто тут у нас? – раздался приятный голос.

Коллега Оли, дьявольской красоты брюнетка, пристально изучала Субботина. В спектакле она играла Люси и вторую невесту графа. Ее пляски у кровати Харкера отвлекли Субботина даже от Оли. Актриса теребила подол савана. Сквозь ткань просвечивались темные соски.

– Твой друг? – спросила брюнетка томно.

– Да, и ему пора, – с нажимом сказала Оля.

– А чем друг занят… допустим, сегодня в полночь?

Субботин пробурчал что-то нечленораздельное.

– Какой милашка, – сказала «Люси». – Приходи к нам на репетицию. Как специальный гость.

Холодная рука многозначительно коснулась его плеча.

– Нет! – воскликнула Оля, побледнев сильнее. – Специальный гость уже выбран.

– Будет двое гостей, – фыркнула брюнетка. Зрачки ее заблестели, точно монеты, которые кладут на веки мертвецов.

За полчаса до ноября Субботин явился к заднему входу театра. Распаленная фантазия рисовала встречу с Олей. Как раньше, когда они упивались друг другом до рассвета. Но и для «Люси» фантазия нашла место.

На стук отворил пожилой сторож. Субботин собирался объясниться, но старик молча впустил его, сел за стол и уставился в экран выключенного телевизора. Мышцы сторожа судорожно сокращались.

Озираясь, Субботин засеменил по коридору. Шаги порождали гулкое эхо. На сцене пустого зала стояли гроб и высокое зеркало. Субботин поднялся по ступенькам, чувствуя, как потеют ладони.

– Эй, вы где?

Кто-то обнял его за талию, и он едва не вскрикнул. Отстранился, улыбнулся натужно. «Люси» была облачена в длинное красное платье с воротником-стойкой. Напомаженный красный рот плотоядно усмехался. Ни рот, ни одеяние не отражались в дивном зеркале.

– Отличный фокус, – оценил Субботин.

– Да, режиссер решил ввести зеркала в представление. Тебе понравилось, кстати?

– Обожаю Стокера, – ответил он пылко. – Граф, и Оля, и вы…

– Мы, – рассмеялась актриса. – Я видела, как ты смотрел на меня. Я прекрасно вижу в темноте. Ты возбудился?

– Я… – Субботин потерял дар речи. По рубашке крались ноготки «Люси».

– Мы не просто труппа, мальчик. Мы семья. Я должна попробовать все, что пробовала моя младшая сестра.

«Люси» прижалась к нему своим гибким ледяным телом.

– Это что, твой монолог? – прошептал он хрипло.

– Ага. Вот послушай. – Пальцы гуляли по его груди. – Существует легенда. Бог наложил на вампиров тринадцать печатей. Боязнь солнца, запрет входить в дома без приглашения, необходимость спать в этих тесных гробах… Чеснок, зеркала, осина, проточная вода… до черта сдерживающих факторов. Но о главном нечасто пишут. Вампир обязан публично признаться в своей природе, выявить потаенную суть… пред крестом назвать себя. А ты в курсе, как много крестов вокруг нас? Издавна некая сила волокла нежить к палачам-инквизиторам с поличным. Или к убийцам-мозгоправам. Иначе наша… наша внешность меняется, как портрет Дориана Грея. Благо сейчас можно прикинуться готом… косплейщицей… Или колесить по стране со спектаклем. Утоляя изредка жажду… Лучше, чем сгнить, не так ли?

Ее губы раздвинулись, совсем не сексуально, по-собачьи, и юркий язык облизал зубы.

Рядом грохнуло, покачнулся гроб. Из него донесся слабый стон. Субботин, которому срочно требовалась передышка, взглянул на «Люси», словно спрашивая разрешения. Она снисходительно кивнула.

Ощущая себя актером на провинциальной сцене, Субботин наклонился, снял крышку. И отшатнулся, пораженный.

В гробу извивалась рыжая подруга Оли. С ней Субботин провел ровно одну жаркую ночь…

– Олин гость, – сказала «Люси».

Девушка в гробу была связана. Она мычала в кляп и таращилась на Субботина глазами, полными ужаса.

– Я не…

– Все ты понимаешь, – проворковала «Люси».

Сбоку зашуршал занавес. Опешивший Субботин поднял голову. С потолка вниз поползли актеры. Каким-то каскадерским чудом они карабкались по занавесу, почти не раскачивая его. Как огромные мухи. Как падальщики, учуявшие запах добычи.

Граф, Харкер-Рэнфилд, Ван Хельсинг, чьи зубы не помещались в разинутой пасти. И Оля. Голая белая, будто червь, Оля. Из ее алого рта на подмостки сочилась вязкая слюна.

Было еще какое-то прячущееся в тени древнее существо, тварь с лысым шишковатым черепом и пылающими глазами. Нереальное существо судорожно подергивалось, и руки-тени, как конечности исполинского паука, как нити кукловода, рыскали по стенам и креслам, управляли актерами-марионетками и тянулись к дрожащим жертвам прожорливого балаганчика, кочующего театра.

«Режиссер», – догадался Субботин.

Актеры сползали на сцену, окружали добычу. В гробу скулила связанная девушка.

– Правила соблюдены, – сказала «Люси». – Добро пожаловать в буфет.

Последним, что увидел Субботин, было искаженное голодом лицо Оли.

Это было громоздкое угрюмое здание на задворках Бостона, но Джастин не успел сфотографировать ни псевдовикторианский фасад, ни хеллоуинские украшения во дворе. Грейс уже заглушила автомобиль и торопилась по аллее. Сама мрачнее предгрозового неба и стен цвета запекшейся крови.

Подъездная дорога выгибалась, как спина доисторического ящера. Улица заканчивалась, в низине раскинулась желто-красная равнина. Призраки метались по ветру, скалящиеся и невесомые, с раскосыми глазами, полными ненависти. Призраками были черные воздушные шарики, на которые, словно на лишенные тел головы, надели картонные маски. Резиновые духи болтались над свежевыкрашенным забором. Тряпичные летучие мыши были пришпилены к штакетинам, а у ворот громоздились оранжевые тыквы, тоже оскаленные и злобные.

Джастин обожал Хеллоуин.

Грейс взбежала на крыльцо. Долго ждать не пришлось. Дверь открыла худощавая женщина лет тридцати. На лице – смесь усталости, испуга, смущения и надежды. Грейс посещала дом позавчера, а вот Джастин приехал сюда впервые.

– Миссис Киннер. – Он учтиво поклонился.

– Мой супруг, – сказала Грейс, не глядя на Джастина, – мистер Фишер.

– Наслышана. – Киннер потеснилась, впуская гостей.

Едва они переступили порог, разразился ливень.

Судя по убранству гостиной, Фишеры могли запросить в два раза больше и не прогадали бы. В соседнем кабинете мужчина работал за компьютером; он ограничился недружелюбным кивком. Идея обратиться за помощью к Фишерам целиком и полностью принадлежала миссис Киннер. Ее мужа визитеры явно раздражали.

– Как ваш мальчик? – спросил Джастин, снимая плащ.

Хозяйка потупилась.

– Врач сказал, его выписывают в понедельник.

У семилетнего Томми Киннера был открытый перелом бедра. Грейс навещала его в больнице; Джастин, всю неделю занятый на основной работе, прослушал диктофонные записи. Томми говорил уверенно и звучал правдиво.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила миссис Киннер.

– Нет, мэм. С вашего позволения мы изучим место происшествия.

– Да, конечно.

Хозяйка повела супругов по лестнице. Детская находилась в конце сумрачного коридора, возле туалета. Вотчина мальчишки, с фигурками штурмовиков, модельками автомобилей, с радиоуправляемым джипом и подвешенной под потолком Звездой Смерти. На кровати, укрытый одеялом, отдыхал мохнатый эвок. Миссис Киннер оставила гостей в спальне сына и удалилась, притворив дверь.

Фишеры принялись распаковывать сумки. Строительные уровни, термометр, подслушивающее устройство ультразвукового диапазона. Грейс двигалась дергано и суетливо.

– Объяснишь, в чем дело?

– Совершенно ни в чем. – Она включила диктофон. Отчиталась: – Дом Киннеров, тридцать первое октября две тысячи тринадцатого года.

За окнами грянул гром. Задребезжали стекла.

– Ты с утра на меня дуешься.

– Да ладно? И почему же?

Джастин растерялся.

– Это я и хочу узнать.

– Хотел бы – узнал бы.

– Я не…

Грейс жестом велела убираться с дороги. Водрузила на подоконник инфракрасную камеру, убедилась, что она снимает кровать и массивный старомодный гардероб. Высокий Джастин зацепил макушкой Звезду Смерти, та толкнула люстру, и световое кольцо забегало по морде эвока, отчего стеклянные глазки засверкали.

– Милая…

– Милая? – эхом отозвалась Грейс. – Теперь я у тебя милая?

– А я утверждал обратное?

– Дай-ка подумать. – Грейс тряхнула волосами. – Вчера ты делал вид, что меня не существует.

– Вчера? Не существует?

Джастин опешил.

Грейс указала куда-то в угол. На обоях над кроватью темнело пятно причудливой формы. Джастин протиснулся к стене. Надел резиновые перчатки, потрогал обои и вынул линейку.

– Вчера, – сказал он, примеряясь к пятну, – мы ужинали у Стоунов.

– Чудесная память, – фыркнула Грейс. Поднесла к губам микрофон и сказала: – Пятно в виде старухи, появилось в ночь, когда Томми Киннер сломал ногу.

– Старухи? – сощурился Джастин. – Это скорее вставшая на задние лапы собака. Овчарка, посмотри.

– Об этом я и говорю, – сказала Грейс. – Взаимопонимание. Ты видишь собаку там, где я вижу косматую старуху.

– Да что тебя укусило? – озадачился Джастин. Убрал линейку. – Шестьдесят сантиметров в длину.

Грейс записала.

– Уж точно не собака меня укусила.

– Ладно. – Джастин расчехлил Canon с разрешением восемь мегапикселей. Сквозь видоискатель казалось, что пятно шевелится, пляшет на обоях, открывает пасть. – Что, черт подери, было вчера?

– Твои слова на счет Орлеана.

– И?..

– Господи, я будто разговариваю с глыбой льда.

В спальне было холодно. Холод исходил от Грейс.

– Милая, мое терпение на пределе.

– Взял бы в долг мое долбаное терпение. Ведь, по-твоему, оно безразмерно. – Грейс подбоченилась и пробасила, пародируя мужа: – Я тут летал в Орлеан! Я проводил выходные в Орлеане! – Она снова фыркнула. – Хорошо, что самолет взлетел с твоим самомнением на борту.

За окном полыхнула молния.

– Не кричи, – поморщился Джастин, – хозяева решат, что мы скандалим.

– То есть вчера тебе было плевать, что о нас подумают твои друзья, но сегодня ты вздумал изображать счастливую семью.

Она достала счетчик электромагнитных полей. Джастин полистал сделанные зеркалкой снимки. Пес, а вовсе не старуха. Поджарая овчарка, сто процентов.

– Что не так с Орлеаном? Мы действительно туда летали.

– Мы! – Грейс ткнула пальцем в потолок. – Мы вдвоем. Но нет! – Она театрально закатила глаза, так что стали видны лишь белки. – Ты говоришь: «Я летал!», «Я был!», «Я исследовал!», «Я сфотографировал плачущего призрака». Я, я, я!

– Я говорил «мы».

– Я не оглохла. Ты будто показываешь друзьям: «Я здесь главный». Такой свободный независимый парень, куда там!

Шквальный ветер атаковал здание. Лампочка моргнула, комната на миг погрузилась во тьму. В коридоре запищали половицы, зацокали по полу когти, и Фишеры принялись возиться с зеркалками и измерителями электромагнитных излучений, но в спальню никто не вошел, и звуки стихли.

– Кто-то умирал тут? – спросил Джастин, просто чтобы сменить тему.

– Сын предыдущих жильцов. Задохнулся во сне.

– Давно?

– В две тысячи шестом.

Счетчик запиликал, Грейс нахмурилась, поднеся его к гардеробу.

– А знаешь, что еще произошло в две тысячи шестом? Я встретила тебя. И мама сказала мне: «Он тобой воспользуется».

Джастин глубоко вздохнул.

– Милая, это всего лишь оборот речи. Стоунам прекрасно известно, что в Орлеан мы летали вдвоем, и…

Грейс перебила, взвившись:

– А эта фразочка: «Можешь валить, я продолжу бухать без тебя!»

– Я такого не говорил!

– Ну да, я сумасшедшая!

Она открыла дверцы гардероба.

– Счетчик фиксирует паранормальную активность.

– Именно шкафа Томми и боялся, да?

Грейс задумалась.

– Знаешь, что Томми спросил у меня в больнице?

– Что?

– Ничего! Он спросил, есть ли у меня дети.

Джастин беззвучно завыл, в унисон с беснующимся ветром.

– «О нет, – могла бы я ответить, – мне тридцать долбаных лет, но мой драгоценный муж слишком занят, чтобы мы завели ребенка».

– Милая, мы же обсуждали…

– И все, чего я заслужила за годы с тобой, – она пнула белый мячик, – «можешь валить домой, я бухаю без тебя».

Лампочка снова замигала. Из шкафа пахло разрытой почвой, мокрой шерстью, псиной. Джастин щелкнул клавишей диктофона и описал запахи.

– Давай сравним, – сказал он спокойно.

– Тебя и мужа Джессики?

Джастин пропустил колкость мимо ушей.

– Сравним фразу «вали домой, я бухаю без тебя» и фразу «милая, если тебе скучно, можешь поехать домой, а я допью пиво и приеду через полчаса».

– Главное, – отчеканила Грейс, – ты в очередной раз продемонстрировал, что я для тебя значу. «Я же сам Джастин, мать его, Фишер, мне плевать на эту дурочку Грейс! И пускай мои друзья увидят, насколько я, мать его, самодостаточный! Можешь валить домой, я справлюсь сам!»

– Да ты издеваешься!

В стенах здания загудело, словно громадный желудок урчал. Джастин живо вспомнил, как они охотились на человека с козлиной головой, Гоутмена, жертву страшных экспериментов, и как ночевали в хибаре с гудящим подвалом. Вдали залаяла собака.

– О, я представляю, – не унималась Грейс, – как насмехаются надо мной твои друзья.

– Они любят тебя!

– Лицемерные ублюдки!

– Ну, знаешь ли…

В полутьме, на уровне щиколоток, загорелись два глаза. Словно кто-то пополз из угла по ворсистому ковру. Джастин вздрогнул. Глаза оказались фарами ожившего джипа. Машинка выехала на середину комнаты и застыла.

Грейс провела в воздухе измерителем электромагнитных излучений. Он потрескивал и сигналил красными огоньками.

– Ты что-то чувствуешь? – шепотом спросил Джастин.

– Да. Я чувствую одиночество.

Он вышел в коридор, бормоча под нос ругательства. Дом будто спал. В гостиной роились тени.

– Миссис Киннер?

Хозяйка куда-то запропастилась. В полумраке кабинета угадывалась фигура мистера Киннера.

– Простите, – сказал Джастин, стоя у лестницы. – В клинике Томми перестал видеть кошмары?

Отец мальчика повернул голову. Только это был вовсе не отец, не человек, а овчарка. В зубах она сжимала кость. Джастин хлопнул ртом. Дверь кабинета закрылась без посторонней помощи.

Джастин поднял зеркалку и сфотографировал пустую гостиную. Ежась, побрел наверх. Ливень заштриховал окна. В спальне Грейс забралась с ногами под кровать. Луч фонарика шарил по паркету.

– Что ты ищешь? – заботливо спросил Джастин.

– Ничего! – Он слышал, как спина рослой Грейс толкается в днище кровати.

– Милая… – Джастин подобрал эвока. – Неужели ты правда хочешь ссориться? Это же глупо. Я сказал… ты сказала… если цепляться за каждое слово, сколько мы протянем? Год? Два?

– Об этом я и говорю, – буркнула Грейс из-под кровати.

– Ты – больше, чем моя жена. – Он разглядывал щекастую физиономию эвока. – Ты – мой соратник, мой друг, моя страсть и любовь.

– Мы! – воскликнула Грейс, замаскированная свисающим краем простыни. – Мы вдвоем.

– Мы вдвоем, – подтвердил Джастин, отбрасывая эвока и становясь на колени. – Бесстрашная команда. И… я люблю тебя.

Он потянулся, нащупывая руку распластанной под кроватью жены.

За спиной Джастина дверь гардероба открылась, и что-то крупное вывалилось на ковер. Он обернулся. Растерзанная Грейс таращилась на супруга дырами выскобленных глазниц. Нижняя половина тела все еще находилась в гардеробе, в ворохе детских вещей. Кровь текла из рваных ран, из выпотрошенного живота и перерезанного горла.

Джастин медленно повернулся к кровати. Из-под простыни вылетел серебристый диктофон. Включенный, говорящий голосом Грейс.

– Он тобой воспользуется. Он тобой воспользуется. Он тобой…

А потом пес выпрыгнул из-под кровати и вцепился в Джастина Фишера острыми зубами.

Зомби-официантка напомнила Карине, что сегодня тридцать первое число и до зимней сессии осталось два месяца.

«Да по фигу, – подумала Карина. – Начну заниматься в декабре».

Официантка не поленилась. Мало того что нанесла грим, так еще и налепила наклейку со страшным шрамом: в вырезе блузки виднелся рубец, какие оставляют на трупах патологоанатомы.

– Привет, – улыбнулась «мертвая» официантка. Солнечный свет заливал закусочную. На подносе официантка несла кувшин с надписью «Отрава». – Чем вас порадовать? Рекомендую утренний смузи из сухофруктов.

Зазвенели китайские колокольчики, в полупустое помещение гуськом просочились посетители. Карина сидела у прохода, лицом к двери, и отлично их видела. Первым вошел папаша в деловом костюме. Изрядно помятый пиджак собрался складками, галстук сбился влево. Мужчина не озаботился застегнуть ширинку, из нее наружу торчал клок рубахи.

«Ну и чучело, – брезгливо поморщилась Карина. – Или это тоже хеллоуинский наряд?»

– Мне ванильный раф, – сказала она ожидающей официантке.

– Отлично, скоро вернусь.

Карина вновь посмотрела на новоприбывших посетителей: они занимали соседний столик. Папаша, глава семейства, был страшно худ и взлохмачен, болезненный вид контрастировал с широкой, до ушей, улыбкой. Запавшие глаза светились неподдельным счастьем. Мамаша, щуплая, невзрачная, в мышиного цвета брючном костюме, согревала дыханием озябшие руки.

«Парад уродов». – Карине нравилось критиковать внешность посторонних.

От папаши и мамаши не отставали дочурки. Старшая, подросток, улыбалась во все свои мелкие зубы, ее радости не мешали ни обильные прыщи, ни чулки с дырками. Она помогала усесться девчушке лет пяти.

Телевизор у барной стойки транслировал новости.

– …пролетит на рекордно близком расстоянии от Земли. Наблюдать за кометой жители нашего города смогут сегодня в шестнадцать ноль-ноль. Передаю слово эксперту…

Пятым в семействе был темноволосый юноша, ровесник Карины. Бледный, как манекен, бледнее зомби-официантки. Он тяжело дышал, облизывал пересохшие губы и вдруг задержал на Карине взгляд.

Карина надула губы. Она привыкла к мужскому вниманию и воспринимала взоры парней как должное.

«Еще бы ты меня не заметил, сельский дебил».

По телевизору эксперт бубнил о комете. Папаша шумно высморкался в носовой платок.

«Сколько же в мире быдла», – опечалилась Карина и сразу забыла о семейке, принявшись листать фотографии. Тем временем зомби-официантка подплыла к чудны́м посетителям.

– Пять порций клубничного мороженого! – пробасил папаша. – И этой вашей отравы из сухофруктов!

Карина обновила свой аккаунт, проверив количество просмотров и лайков.

«Ау, придурки! Спите вы все, что ли?»

Официантка принесла кофе. Карина посмотрела на соседний столик. Папаша с мамашей сидели в одинаковых позах и разве что не пели от переполняющей их эйфории.

«Выиграли в лотерею?»

Старшая дочь качала головой в такт рекламной мелодии. Младшая нетерпеливо ерзала. Сгорбившийся брюнет таращился на Карину в упор. Покрасневшие глаза лихорадочно блестели.

«Чего?» – Карина изогнула бровь.

Официантка заслонила семейку.

«Нищеброды», – подумала Карина.

Она поразмыслила и создала опрос для подписчиков: «Верите ли вы в конец света?» И сразу второй: «Чем займетесь при апокалипсисе?» Погуглила, убеждаясь, что правильно написала слово «апокалипсис».

За соседним столиком девочки вожделенно смотрели на мороженое. Юноша – на Карину.

– Не зеваем! – Отец семейства хлопнул в ладоши. – Теперь можно! Лопайте!

Девочки накинулись на десерт, как голодные звери. Мамаша уронила ложку, полезла под стол.

«Фу!»

– Папочка, – с набитым ртом проговорила младшая дочь, – а там у нас будет мороженое?

– Там, – важно сказал папаша, – у нас будет все. Мороженое, литры газировки и море леденцов.

– Ух ты, – замлела девочка. – Быстрее бы.

– Моргнуть не успеешь!

Подтаявшее мороженое стекало с подбородка мамаши и капало на блузу. Карину передернуло.

– А ты почему не ешь? – спросил папаша сына.

– Нет аппетита.

– У хороших мальчиков, – пропел отец, – хороший аппетит.

Юноша мотнул головой и встал.

– Куда ты? – насупился папаша.

– В туалет.

– Ты какать или писять? – поинтересовалась младшая сестренка. Старшая захихикала.

– Молодой человек. – Папаша постучал ложкой по столешнице. – Туда и обратно.

Юноша заторопился. Младшая крикнула вслед:

– А то уйдем и бросим тебя тут навсегда! Будешь плакать!

– Больше никто не будет плакать, – сказала мамаша.

Карина пожалела, что рядом нет подруг, чтобы обсудить странное семейство. Она сосредоточилась на социальных сетях. Подписчик чиркнул в личку: «Во время апокалипсиса займусь с тобой с*ксом».

«Размечтался», – хмыкнула Карина.

Брюнет вернулся за столик и продолжил пялиться на Карину. Она отписалась Свете:

«Боже, в „Жорж Санде“ сегодня такие фрики! Я хз, кто их рожает».

Света ответила моментально:

«Красотка, пора бы привыкнуть, они вокруг нас! Кстати, че вечером?»

За соседним столиком папаша выскреб ложкой остатки мороженого и попросил счет. Дочери расстроенно смотрели в пустые креманки.

Пальцы Карины пробежались по дисплею:

«Вечером меня трахает Мечеслав».

«Ах ты шалава)))», – написала Света.

Карина самодовольно усмехнулась. Папаша высыпал на стол мелочь. То же самое сделал каждый член семейства, даже младшая дочь. Пять одинаковых монетных горок.

– Ну, – объявил папаша, – навстречу приключениям!

Карина провожала семейку многозначительным взором. Проходя мимо, бледный парнишка внезапно сунул ей сложенную вчетверо салфетку. Карина опомнилась, когда, прощаясь с посетителями, зазвенели колокольчики.

– Они вам не докучали? – осведомилась официантка.

– Все хорошо. – Карина держала салфетку двумя пальцами, словно дохлую муху. Потом обронила под стол и вытерла руку о джинсы.

«Не в этой жизни, извращенец», – подумала она.

Записку утром следующего дня обнаружила официантка, уже смывшая грим и отклеившая шрамы. На салфетке корявым почерком значилось:

Комета продолжила путешествие в космической черноте. Конец света не наступил. Лол.

Осенью шестьдесят четвертого года произошло два необычных события: Джек Николсон сыграл, не запоров дубль, а в деревне у джунглей кто-то высосал из крестьянина всю кровь. Крестьянин был задействован у нас в массовке, играл японского солдата. Николсон застрелил его во время атаки на лагерь, а в субботу бедолага умер взаправду, и гроб торжественно пронесли мимо нас, киношников, вверх, на холм, к кладбищу.

Фред Рус, продюсер, посетил сельчан и разжился парой-тройкой сценариев. Соседи судачили, что вчера и позавчера из хибары крестьянина слышался дьявольский хохот и воняло мертвечиной. Но тогда мы снимали военный фильм, а не мистику. Рус был классным мужиком, окончил Калифорнийский университет и добровольцем служил во Вьетнаме. Второй продюсер, Липперт, ушлый малый, руководил нами из Штатов. Они, продюсеры, специализировались на киномусоре и гоняли съемочную группу по экзотическим странам, где можно было сварганить фильм за копейки. Филиппины были очень экономным местом, но здесь статистов убивали вампиры. Или что там случилось с нашим чуваком.

Я не знал покойного лично, однако неплохо знал его жену Дониту Кехенсио. Год назад я работал над хоррором Эдди Ромеро, и мы познакомились. Красивая, с худым скуластым лицом и длинными волосами, она звонко смеялась и игриво запускала пальчики в растительность на моей груди.

Липперт и Рус работали над фильмами «Задняя дверь в ад» и «Побег в неистовство». Причем сценарий к «Побегу» писал Николсон. Он был зазнайкой с жирафьей шеей и наглой улыбкой, снимался в телепередаче «Бракоразводные процессы» и драме «Плачь, детоубийца». Видели этот фильм? Я не видел.

По сюжету «Задней двери» трое солдат Второй мировой проводят опасную рекогносцировку в районе Лусона. И звездой был ни фига не Николсон, а парень по имени Джимми Роджерс, певец из поп-группы «Ханикомб».

Мы с Роджерсом сдружились, пока перли из Лос-Анжелеса в Манилу, а оттуда летели несколько сотен километров на юго-восток. Я признался ему, что завел роман с замужней филиппинкой. Ему же чуть позже рассказал, что Донита, оказывается, умерла при родах.

Городок Дает располагался у реки Бикол посреди непролазных джунглей. Меж ветхих хижин затесался каменный дом в колониальном стиле, под завязку набитый киношниками и комарами. Жилье кишело пауками, змеями, ящерицами, богомолами и любителями интеллектуального кино. Николсон, обожравшись колес, рассуждал о фильмах Антониони. Режиссер Монте подцепил кожную язву и страдал от диареи. Заканчивался октябрь, стояла невыносимая жара, высокая влажность изматывала, ночами шквалы ломали пальмы. А ко мне стала наведываться моя Донита.

В день смерти мужа-статиста она явилась первый раз. Шуршали крылышками жуки, жужжал генератор, на кухне блевал истощенный Монте. Я перевернулся на спину и разлепил веки. Донита нависала над кроватью. Ее босые ноги болтались в полуметре от пола. Волосы извивались вокруг милой некогда головы гадюками. Сквозь москитную сетку я рассмотрел ее землистое лицо и странно заостренные зубы в оскаленной пасти – иначе и нельзя было назвать этот черный провал. Донита покрутилась немного, сводя с ума, и испарилась с проблесками зари.

Джимми Роджерс сказал, что мне конец. Мы взирали с пригорка на соломенные крыши рыбачьих домишек, на католическую церковь. Мужчины, только что сушившие сети и выгружавшие из лодок лобстеров, цепляли муляжные патронташи, гримировались под япошек. Поблизости Николсон и Монте спорили о Годаре.

Монте, врать не буду, приятный тип, но он снял «Чудовище из черной пещеры», а эта нетленка так же далека от Годара, как мы от Голливуда. У нас тут комары размером с ротвейлеров, намечающаяся революция и клыкастые покойники.

– Устраняет своих бывших, – проговорил Джимми и сразу мне разонравился.

– Но меня-то не убила, – робко сказал я.

– Жди третьей ночи, – последовал ответ. – Тридцать первого октября все кончится. Сладости или гадости, мужик.

Мне хватило уже второй ночи. Донита впорхнула в окно. Ее тело тускло мерцало, будто находилось в воде и течение размывало зыбкие черты. Призрак пах разложением.

Мрачная тень подплыла к кровати и поводила руками по марле. Марлю я тщательно подоткнул, спасаясь от насекомых и кошмаров. Мой кошмар царапал ткань желтыми когтями и усмехался. Я заметил, что живот у Дониты огромный, подрагивающий, а из промежности сочится мутная жидкость – околоплодные воды Стикса. Слизь исчезала, не достигнув пола, и на том спасибо.

– Джимми, – зашипел я.

Актер лишь громче захрапел во сне. Остальные ребята пили внизу с мистером Я-рассуждаю-о-Годаре-снимаясь-у-Монте.

Донита смердела и плевалась густой слюной. Я продемонстрировал своей пассии распятие. Она недобро захихикала. Погрозила пальцем. И растворилась спустя три бесконечных часа в солнечных лучах.

– Готов к последней ночи? – спросил выспавшийся Джимми. Я даже рад, что сегодня никто не помнит группу «Ханикомб».

– Чего она привязалась ко мне? – обозлился я.

– Ищет папочку для малыша.

– Это не мой ребенок. Я не могу иметь детей, Джимми. «Ни одного нормального живчика», – так мне сказал врач.

– Ну, покажи ей медицинское заключение. А лучше вот это. – Актер достал из рюкзака новенькое мачете. – Я навел справки. Крестьяне твердят, что нашего статиста укокошил мананангал, филиппинский вампир. Считается, что мананангалы боятся соли, чеснока, уксуса и кинжалов. Еще работает плетка из хвоста ската, но я ее не нашел. Подстережем тварь вместе!

Я хотел расцеловать Джимми Роджерса, старого, всеми забытого мудака, которого к обеду того же дня ужалила медуза. Рус увез его на джипе в госпиталь, а я проклинал джунгли и полировал мачете. Облил сталь уксусом, натер чесноком и посолил.

Ночь сгущалась над домом, вопили в темноте голосистые обезьяны.

Джек Николсон, пытаясь доползти до спальни, вырубился прямо на ступеньках. Меня осенило. Я оттащил безвольного Джека на свою кровать, укрыл с головой и притаился в углу. Николсон бормотал во сне о фильмах Трюффо.

Донита влезла в окно и сразу отправилась к киноману, принялась царапать когтями марлю. Исполосованная материя опала лентами. Мананангал завис точно над Николсоном. Белые руки стянули одеяло, распахнулся капкан зубов. Донита завизжала, сообразив, что ее провели, а я метнулся через комнату и всадил лезвие в сгорбленную спину.

Призрак взорвался слюдянистыми комками, похожими на черных цыплят. Они посыпались дождем, и я давил их подошвами, приплясывал, крошил мачете.

– Ты кто? – сонно полюбопытствовал Николсон. Он сидел в кровати, непонимающе моргая.

– Я оператор.

– А, это мы кино снимаем, – догадался Николсон и вновь рухнул на подушку.

Солнце, проникая в окна-бойницы, испепеляло останки вампира.

«Задняя дверь в ад» провалилась, как и «Побег». Да и хрен с ними.

Многочисленные внуки спрашивают меня:

– Деда, ты правда работал с Джеком Николсоном?

– Ага, – отвечаю я. – И сам Джимми Роджерс подарил мне мачете.

Но про Джимми Роджерса им слушать неинтересно.

Аверин облокотился на рулевое колесо и наблюдал, как двое строителей в оранжевых комбинезонах пожирают внутренности молодой женщины. Он прибыл в эту часть города в поисках невесты Франкенштейна. Точнее, конечно, невесты чудовища Франкенштейна.

Строители выхватывали друг у друга горячие кишки. Широкая кровавая полоса вела к лимузину кремового цвета.

Аверин покачал головой. Какой нужно быть идиоткой, чтобы валить от каннибалов на шестнадцатиместном «Линкольне»?

Дорога впереди разветвлялась. Поворот направо блокировал свадебный автомобиль. Октябрьский ветерок трепал ленты и искусственные розы на капоте. Строители активно работали челюстями, у одного из них съехала набок каска, обнажив раздробленный висок.

Чертовы зомби.

Из магнитолы популярная певица пела о страстных поцелуях и ночи любви. Незамысловатая песня, но Аверин обожал ее. Особенно ему нравился черно-белый клип, в котором певица представала в образе и гриме невесты Франкенштейна. И была куда красивее Эльзы Ланчестер, сыгравшей невесту в оригинальном фильме.

Ружье с укороченным стволом и спиленным прикладом покоилось на коленях Аверина, пожарный топор холодил бедро. Не затем он одолел столько километров, продирался по запруженному мертвецами МКАДу, вырвался из Москвы, чтобы отступить сейчас.

«Я твоя невеста, из такого теста, что не будешь ты со мной скучать…»

Аверин запил газировкой горсть таблеток. Огляделся. На горизонте клубился дым: это в соседнем Краснознаменске верующие устраивали Крестные Гари. Блуждали потом по Минскому шоссе, головешки с вплавленными в тела распятиями.

Толстяк, судя по голому торсу, большой любитель соляриев, пытался покинуть свой особняк – снова и снова врезался в панорамное окно, марая его красным. Блеклые глазища таращились слепо. Вокруг рта пенилась желтая слюна, и распухший язык покрывал слой белого налета. Продюсер реалити-шоу, Аверин видел его по телику, но тогда у загорелого толстяка не было трупных пятен.

Чтобы купить собачью конуру на этой улице, автомеханику Аверину пришлось бы вкалывать двести лет. Здесь обитали актеры, телеведущие, музыканты: подобное тянется к подобному. А ожившие мертвецы тянутся к вашим глоткам.

«Иди к своей цели без остановки», – пела поп-звезда в салоне «москвича».

– Иду, иду, – сказал Аверин.

Он проверил рюкзак: наручники, аптечка, зубило, молоток, клещи, электрошокер, все в сборе. Карманы рубашки полны патронов. Обрез заряжен. Пора.

Он отворил дверцы и, не сводя глаз со строителей, вышел из машины.

«Нам еще повезло, – говорил коллега, когда началась заварушка, – что реализовался вариант Ромеро, а не Дэнни Бойла». И пояснял про медленных и быстрых зомби.

Паренька по ошибке пристрелили спецназовцы.

Коллеги Аверина погибли, а друзей он не завел. Он был один, но скоро это исправит.

Строители безмятежно трапезничали. В ближайшем будущем их пища сама станет едоком. Аверин попятился к узкому проулку между коттеджами.

Кряхтящий рык предупредил об опасности. По проходу, выпростав перед собой руки, ковылял голый мертвец, почти скелет. Крысы и бродящие животные славно потрудились над ним. Выше тазовых костей торчал позвоночный столб, за решеткой ребер виднелись заплесневевшие органы. Съеденное им сразу оказалось бы на асфальте, но пасть твари раззевалась жадно, зрачки пылали чудовищным голодом.

Чувак был из откопавшихся: лицо стесано о крышку гроба, фаланги пальцев заточены, словно костяные ножи.

Проезжая мимо кладбища, Аверин слышал, как они воют там, под землей, как царапают обивку в поисках свободы и свежего мяса. Жуткий беснующийся хор.

Мертвец почуял добычу, оскалился. Аверин сунул ружье за пояс. Примерился топором. Лезвие размозжило уродливый череп от макушки до нижней челюсти.

Визг тормозов заставил Аверина вздрогнуть. На улицу вылетел черный «Хаммер». Врезался в обедающих строителей, расшвырял их, как разгневанный гроссмейстер шахматные фигуры. Сбавил скорость, припарковался около «москвича». Тонированное стекло опустилось, явив лысого мужика с кирпичной физиономией.

– Всегда мечтал это сделать, – сказал водитель удовлетворенно. – Лезут из своего Овцестана, суки. Не продохнуть.

Аверин вежливо кивнул и нащупал рукоять обреза.

– А ты че, заглох? Давай подвезу.

– Не, – улыбнулся Аверин, – нормально. У меня тут дела.

Мужик удивленно вскинул брови:

– Какие дела? Тут ад. Ты из психушки сбежал?

– Ага, из психушки, – согласился Аверин.

– Ну, гляди. Укусят – застрелись.

Джип взревел и понесся на север, а человек с топором и обрезом двинулся по проходу. Сквозь штакетник просматривались ухоженные лужайки, бассейн с розовой водой. Плавающий на поверхности старик.

Аверин перебрался через забор в конце проулка и очутился на чьем-то заднем дворе. Территорию захламляли следы неудавшегося пикника. Стол, обломки пластиковых стульев, осколки посуды. Растоптанный торт с тремя свечами. Шашлыки в мангале, обугленные, как Краснознаменские прихожане. И картонные шляпы, и воздушные шарики, и пищалки, и кровь на траве.

И кенгуру.

Доктор говорил, что такое может случиться, но не сейчас же, в паре метров от цели. В двух шагах от невесты.

Аверин зажмурился. Досчитал до пяти. Открыл глаза.

Кенгуру по-прежнему волочил по лужайке хвост.

Тряпичный хвост. Детский костюмчик с капюшоном.

Аверин облегченно выдохнул. Наврали врачи.

Кенгуру замер, принюхался. Повернул на запах вкусного мяса круглое личико. Затрепыхались ушки на капюшоне.

Девочка-дошкольница оскалила молочные зубки. Сироп ядовитой слюны струился по костюму и капал на плюшевого кенгуренка в нагрудном карманчике.

– Без остановки, – прошептал Аверин, поднимая обрез.

Девочка зашипела. Он пальнул с двух стволов, и выстрел отбросил тельце к праздничному столу.

Аверин переломил ружье, заправил новые патроны. Вовремя: из палисадника к нему хромал клоун в комбинезоне с помпонами. Аверин вспомнил, что сегодня – канун Дня всех святых. Грим клоуна растрескался на щеках, рыжие патлы свалялись от крови.

– Мо…

Мозги…

– Мо…

Мозги?

– …могите…

Клоун упал на четвереньки, пополз, всхлипывая.

– Меня не кусали… Ногу вывихнул.

– Тороплюсь, извини.

Аверин обогнул печального клоуна и посеменил прочь. В голове танцевала невеста Франкенштейна: обритые виски, фальшивые шрамы, зачесанные вверх волосы, пририсованные мастерами компьютерной графики молнии. Черепичная крыша маячила за кронами яблонь – ее дом.

Аверин толкнул калитку. Только бы успеть.

В петле на ветке дерева извивался мертвяк. Он не представлял угрозы, в отличие от тех троих, что брели по аллее. Подросток, девочка-хипстер и сверкающая бриллиантами мадам.

Аверин выстрелил, уронил ружье и покрепче сжал прорезиненную рукоять топора. Пули разворотили живот дамочки, выпустили скопившийся газ, но не убили ее.

– Подавитесь! – закричал Аверин и ринулся в бой.

Топор крушил кости, впивался в плоть. Клюв на обратной стороне лезвия проткнул бриллиантовой леди глазницу и освободил томившихся в черепе опарышей. Но клыки ее дружков щелкали у горла, ледяные лапы трогали, мяли. Лезвие застряло в башке подростка, рукоять выскользнула. Аверин остался безоружным против напирающего монстра. На зубах девочки блестели скобы. Аверин чувствовал спиной металл забора.

– Убейте ее! Убейте!

Он узнал голос. Увидел краем глаза силуэт в окне. Мышцы налились силой. Он пнул мертвячку коленом, вцепился пальцами в ее ушные тоннели. Она ощерилась. Аверин развернул гадину и насадил на пики ограды. Штырь мягко вошел в подбородок и дальше, в мозг. Тварь задергалась, сникла.

– Я здесь! На помощь!

Девушка уже сбегала по ступенькам коттеджа. Джинсы стретч, кеды, собранные в пучок волосы. Впечатляющая грудь подпрыгивала под футболкой. «Четвертый размер, родной ли?» – спорили на форумах. Она утверждала, что родной. Девушка была не накрашена, тем паче без грима невесты, но все равно выглядела восхитительно. Аверин шестнадцать раз посещал ее концерты, семь раз – автограф-сессии, а однажды его, финалиста конкурса «Фанат года», пригласили на студию, где певица записывала альбом «Невеста».

Но она, конечно, не вспомнила его.

Зато обняла – не брезгливо, как на их совместных фото, а порывисто. Правильно обняла.

– Выведите меня отсюда! – взмолилась она.

– Пойдем, – велел он бесстрастно.

Ему ведь снилось это. Правда, во сне он спасал девушку от чудовища доктора Франкенштейна. Сжигал за́мок и уводил в ночь.

Аверин зашагал по двору, на ходу перезаряжая обрез. Девушка не отставала.

Висельник в петле мычал и скреб ногтями удавку.

– Тебя как звать? – спросил Аверин. Еще на пороге ее московской квартиры он решил: если при встрече она назовет свое настоящие имя, а не сценический псевдоним, их ждет счастливое будущее.

– Даша, – сказала звезда.

Он подавил ухмылку.

– А меня Серегой.

– Мне вас Бог послал, Сережа.

Ущипнуть себя, что ли?

При виде обезглавленной выстрелом девочки-кенгуру певица вскрикнула.

– Перестань, нужно ид…

Он не договорил. Клоун с помпонами выскочил из-под стола и обвил лапами длинные ноги певицы. Та заверещала.

«Она моя!» – едва не воскликнул Аверин. Приставил ружье к затылку зомби и нажал на спусковой крючок. Шарахнул залп. Верхняя часть черепа разлетелась в огненной вспышке.

– Цела?

– Вроде бы, – заныла побледневшая звезда. По джинсам вязко стекали кусочки серой субстанции.

– Вымоешься у меня. Пошли. Вон моя тачка.

Улица была пуста. Столб дыма за домами почернел от верующих.

– Мне надо в Москву, – сказала певица, – Мой папа заплатит вам.

«Ну, это вряд ли, – хмыкнул про себя Аверин, хлопая дверцами. – Не больно-то он платежеспособен. Я лично прошил ему купол, когда он хотел меня слопать. И ему, и твоей маме, и твоему младшему братику».

– В Москву нельзя, – буркнул Аверин, разворачивая машину. – Там мясорубка. Метро затоплено кровью. Военные стреляют без разбора.

– Но родители… – запротестовала звезда.

– Перекантуемся у меня на даче. За Лобней. Обмозгуем, что да как, я…

Он осекся, заметив, что певица массирует свою щиколотку и морщится.

– Укусил, да?

– Чуть-чуть, – захныкала она испуганно.

Аверин съехал к обочине. Стая озадаченных ворон кружила над мертвецом, медленно ползущим по футбольному полю.

– Покажи.

Она задрала штанину. На коже, гладкой, словно в разгар эпидемии певица не забывала брить ножки, красовался полумесяц клоунских зубов.

– Черт, – в сердцах произнес Аверин. – Черт, черт, черт.

«Три часа, – подумал он, – на превращение уходит три часа. Потом она будет настоящей невестой Франкенштейна, созданной из одного трупа, а не из нескольких, и без всякой помощи электричества».

– Это плохо? Плохо, да? Ой, мамочка!

– Сиди смирно.

Аверин стащил рубашку и перебинтовал ею рану.

– У вас на плече татуировка с моим лицом, – сказала певица, глотая слезы.

– Совпадение, – ответил Аверин и ткнул в звезду электрошокером. После взял за волосы и резко ударил головой о приборную панель. Из распахнувшегося бардачка на колени обмякшей звезды высыпались диски с ее хитами.

Аверин ласково почесал певицу за ушком. Потискал грудь.

– Родная, – сказал он, – родная…

Он был готов к такому раскладу. И заранее запасся щипцами, зубилом и молотком.

Исключено, что в посмертном существовании невеста Франкенштейна соберется петь. А беззубая, она станет идеальной женой. Да и шрамирование ей не помешает, чисто для красоты. Как в клипе.

Им суждено быть вместе. Отныне и навеки. Ну, или пока ее шикарная грудь не истлеет.

В салоне заиграла песня о всепобеждающей любви.

– Хороший день, – ухмыльнулся Аверин, – чертовски хороший день.

Тедди Рузвельт победил на выборах в девятьсот четвертом, но родители не голосовали. Мы не граждане США пока.

Прошел год с тех пор, как я, мама, папа и маленький Яков покинули Минскую Губернию, плыли через океан, чтобы мрачный шабесгой на Эллис-Айленд выдал нам необходимые документы. Всего год, а я уже умею читать по-английски. Я такая умная!

Мы ютимся в квартирке на Стоун-Стрит, она слишком тесная, а Нью-Йорк слишком огромный. Папа работает в магазине готового белья Гура Левина. Он состриг пейсы.

Мама много плачет и проклинает Колумба. Она упорно говорит на идише и цитирует Левита. «Горе нам, горе», – вздыхает она. Папа спрашивает, что сталось бы со мной и Яшей, забери царь папу в свою армию.

Этажом ниже живет реб. Он ходит к нам в гости, и папа зажигает свечи Шаббата. Подсвечники и бокал для киддуша начищены до блеска. За окнами сверкают газовые фонари и едут конки.

«Эйшес хайил», – поет мама и снова улыбается.

Папу избили у синагоги. Яша испугался, увидев синяки, и я поведала братцу, что есть люди, которые не любят нас просто так. Как те страшные черносотенцы, устроившие в Минске погром. Потому что мы распяли Христа и укокошили Александра II.

Папа не обратился в полицию, сказал, что напавший сам был полицейским. Здоровенный патрульный, он торчит на Второй авеню, засунув пальцы за ремень и выпятив живот. Я хочу показать ему язык, но боюсь за папу.

Здесь ненавидят не только нас, но и негров, ирландцев, азиатов и цыган, а еще французов изредка и порой католиков. Их хлебом не корми, дай лишь поненавидеть кого-то.

Местные с транспарантами толпятся у синагоги на Нижнем Ист-Сайде. Я вижу ошибку в слове «вонючие».

Через две недели после праздника Шмини Ацерет Гуру Левина нашли убитым. Кто-то приколотил гвоздями ермолку к его макушке. В тот же вечер подпалили магазинчик Левина, и папа остался без работы.

Мы шагали на поминки вереницей черных фигурок, папа стискивал кулаки в бессильной ярости, а реб утирал слезы.

Ночью мне снился кошмар. Чудовище, бредущее мимо ресторанчиков, аптек, булочных. Исполинское, бесформенное, воющее в октябрьской мгле. Я проснулась, дрожа от страха. Думаю, это из-за того, что я посмотрела в зеркало, задрапированное по случаю семидневного траура «шиву».

Мама режет ткань. Папа делает выкройки. У нас будут лучшие плащи в Америке. Мама сказала, что мы тянем лямку.

Наш реб сошел с ума, носит домой ведерки грязи. Еще он спорит с папой, почти ругается.

Луна покидает небо на десятый день месяца Хешван, и лишь фонари борются с темнотой городских улиц. Свечи Шаббата горят ярко.

Мне нравится один парень. Абель, он племянник реба, американец и член профсоюза. Рыжий и живой на фоне блеклых и высохших талмудистов, которые навещают реба. Абель курит в подъезде, его руки по локоть покрыты глиной, и щека измарана. Он подмигивает мне.

У синагоги в толпе митингующих стоит побивший отца полицейский. Он узнает меня и Яшу, он ошивался неподалеку от магазина Левина, когда тот пылал и дружинники тащили по брусчатке бесполезные гидранты. Полицейский ухмыляется и грозит нам пальцем. Я спрашиваю, почему Бог не накажет убийц дяди Гура.

Мама рассказывает об Иуде Маккавее и греках, осквернявших наши храмы. «Нью-Йорк Геральд» публикует статью о трех поджогах в Ист-Сайде.

– Не желаю в этом участвовать! – сердится папа. Я приникла к дверям родительской комнаты. Ловлю отрывки разговора.

– Я не причиню вред своим детям ради мести!

Мать твердит, что это капля крови. Крошечная капелька, чтобы пробудить голема.

«Голем» в переводе с идиша – «глупый». Как мой папа.

Мне снится странный сон. В нем я взрослая, прекрасная и голая, мое тело расцвело, по венам разливается сила, а по коже ползут рисунки, какие носят мужчины в портах, только это не якоря, не женские портреты, а таинственные растения. Я смотрю на себя со стороны, будучи и наблюдателем, и объектом, и растениями из чернил, и кровью в бутылочке, которую держит в руке взрослая я, – кровью моего народа. У взрослой меня красные глаза без зрачков.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем.

На двадцатый день месяца Хешван мы с Яшей спускаемся к ребу. Он выслушивает меня, худое лицо предельно сосредоточено. Он велит найти Абеля. «Истукан теперь у него», – говорит реб.

Мы идем по улице, вдоль домов в жирной саже. Грохочут конки и омнибусы, с облучков свистят возницы. Рыбные лавки пахнут гнилой треской, парикмахерские пахнут сигарным дымом, прачечные пахнут гнилой треской и сигарным дымом. У газовой станции на углу Кэнел и Сентр перевернулся фаэтон. Выбежавшие из конторы клерки разочарованы: никто не погиб.

Мы сворачиваем на Кэнел, оттуда, не дойдя до Бродвея, – в сумеречный переулок.

Сырые деревянные здания льнут друг к другу, и в просветах возводят новые постройки. Белье свисает с веревок. По пустырю семенит свинья. Повизгивают поросята.

Абель одет в кофту на ватине, нанковые штаны, обут в прюнелевые ботинки. Он смотрит озадаченно. Я объясняю, что мы хотим помочь ребу наказать плохих людей.

Абель кивает и ведет в трехэтажную хибару. Нас встречают древний талмудист и красивая девушка лет восемнадцати. Она представляется Розой, невестой Абеля.

– Очень приятно, – бормочу я.

А затем мое внимание захватывает статуя, лежащая на полу. Примитивная кукла из глины, грубые черты, длинные лапы, распахнутый в немом крике рот. Глина испещрена буквами еврейского алфавита. Тускло светит масляная лампа. Абель говорит, что отсюда голему ближе добираться до наших врагов. Если голем оживет, ведь для этого нужна кровь старейшего представителя общины и самого юного представителя.

Я увещеваю Яшу, сулю ему литры газировки, тонны пудинга. Он вроде соглашается, но, завидев кривой нож в руках талмудиста, начинает реветь и вырываться. Я злюсь – ух, как я злюсь – и держу его, извивающегося, за плечи, пока талмудист прокалывает кончиком лезвия вену и сцеживает чуть больше крошечной капельки.

– И совсем не больно, – говорю я.

Роза бинтует всхлипывающего Яшу, а я кошусь на нее исподлобья.

– Полицейского зовут Фрэнк Ламли, – говорит Абель. – Он главный в шайке. Как часть общины, вы тоже назовите голему имя мерзавца.

Яша прекращает хныкать. Он склоняется над глиняным человеком и произносит громко и старательно:

– Флэнк Ламли.

Абель гладит его по волосам.

Я прижимаюсь губами к глиняному уху. Я шепчу имя.

Папа охает, заметив повязку на запястье Яши. Выскакивает из кухни. Они с мамой разведутся к Пуриму.

На труп патрульного Ламли наткнется фонарщик. Ни одной целой кости, и череп расквашен, как тыква. Словно та куча земли, что присыпала его, была тяжелее валуна.

Тело Розы, невесты Абеля, не отыщут вовсе.

Иногда я думаю: действительно ли прошептала имя Фрэнка Ламли? Или какое-то другое имя?

«Естественно, Фрэнка», – убеждаю я себя.

Я учу английский и привыкаю к Нью-Йорку. Яша растет. Летом мы с Абелем посетим Сент-Луисскую Всемирную ярмарку. Там продают сливочное мороженое в рожках.

Нынешняя молодежь, разбалованная прогрессом, удивится, но я застала времена, когда соседи прибегали к нам в квартиру поглазеть на электрическую лампочку, будто на волшебство. О, что за чудесные деньки!

Автору этих строк стукнуло восемь, и весь мир был открыт нараспашку, но занимал меня мир внутри шести наших просторных комнат. Как тоскую я по тому дому в сени лип, по стрекоту швейной машинки, за которой восседала не ссутулившая еще бабуля – вечно что-нибудь шила…

Перед моим взором вновь возникают: натопленная гостиная, обитая синим шелковым штофом, турецкие диваны, камышовые кресла, китайские ширмы, на наволочках – вышитые гладью буквы, на дверце печи ампирный барельеф – волчья голова…

Потрескивают березовые поленья, бабуля мурлычет под нос… Белозубая бабушкина улыбка парит будто в отрыве от облика. Молоденькая гувернантка протирает пыль… Имя выветрилось, но я помню запах ее волос, смесь чабреца и пачули…

Особенно отчего-то любила я генеральную уборку и сопровождающие сие действие ароматы, даже крепкий скипидарный запашок мастики, которой полотер надраивал паркет. Была простая уборка, ежедневная; была ежемесячная – с приглашенными поденщицами в помощь гувернантке; и «царская», как я ее называла, трижды в год, по весне, по осени и перед Рождеством. Ух и суета творилась! Девицы разные сновали по дому, дворник начищал медные замки, шпингалеты и печные отдушины и тайком учил меня бранным словечкам, мыльная вода лилась. Веселье!

А если что и портило настроение, то лишь визит скорняка… Тридцать первого октября он устраивал в нашем дворе логово.

Скорняк мне сильно не нравился. До малейших деталей помню его угрюмую фигуру. В квартиры он, хвала небесам, не заходил, а ставил стол во дворе, и ему жильцы выносили на починку и вычистку скарб: ковры с восточной тахты или напольное ковровое сукно, поделки под гобелен и различный мех. Будто мрачному языческому богу приносили подношение. И в какой бы комнате я ни играла, слышны были мерные удары, барабанный ритм: это скорняк выколачивал палкой пыль из чужих вещей.

И сам он был чужим. Я, вскарабкавшись на подоконник, наблюдала украдкой, как он работает. Худющий, с морщинистым, до странного вытянутым лицом, с косматыми бровями, похожий на лесного хищника.

Вижу, точно наяву, себя в беретике и его в затвердевшем фартуке, среди подвешенных тулупов, как среди содранной заживо кожи…

«Не давай ему ничего!» – умоляла я бабушку, а она гладила меня по волосам, говорила: «Хватит, нечего бояться, ты его сильнее».

Волокла, посмеиваясь, ковры во двор, роскошную серебристую шубу свою и – о ужас! – мою черненькую шубейку.

Мне, наделенной особого рода фантазией, казалось, что мерзкий скорняк не по шубейке бьет, а меня колотит истово, палка рубит спину в кровь.

А порой он прерывался и мял мозолистыми пальцами мою одежку, подносил к расширяющимся ноздрям и нюхал мех. И, клянусь вам, находил покрасневшими глазами нужное окно и смотрел на меня… трогал шубку и смотрел, словно знал все мои секреты, самое потаенное ведал.

«Отдай, – умоляла я мысленно. – Не губи!»

Он, конечно, возвращал наши вещи и, конечно, получал на чай.

«Что-то ты бледная», – замечает гувернантка. Имя ее я забыла, но помню запах и вкус – и что ее потом выловили из Невы, растерзанную.

«Захворала», – вру я, спеша к печи, к волчьей голове на дверце.

Сколько же лет миновало… Нет того дома, нет той страны, я выросла, и шубка выросла вместе со мной… Мы пьем кофе из «Старбакса», проголодавшись, вызываем курьеров, пользуемся интернетом, чтобы найти химчистки в новых городах, но до сих пор мне снится иногда фигура высокого скорняка, и я просыпаюсь в поту.

Бабушка говорит, надевая серебристый мех перед очередной охотой:

«Не бойся, маленькая. Нет больше скорняков».

За завтраком Аманда сказала, что сегодня они отправятся на ферму МакЭванса искать эльфов.

– Но ведь это не в городе, – удивилась Лиззи, под «городом», конечно, подразумевая деревеньку, в которую перебралась после развода родителей. В настоящем городе работала мама – ежедневно каталась туда на электричках и возвращалась, вымотанная, поздно вечером. – И ферма МакЭванса давно заброшена.

– Зато как там красиво, – парировала Аманда, надевая любимую широкополую шляпу.

– Мама будет против. – Лиззи посмотрела на сэндвич, словно спрашивала у него совета.

– Не обязательно обо всем рассказывать маме. – Аманда отхлебнула чай. – В твоем возрасте пора заводить секреты.

Лиззи посмаковала мысль, лимонно-сладкую, как леденцы, которые ей запрещалось сосать, и кивнула.

День выдался ясным, солнечным, что случалось редко в их краях, очень теплым для последнего дня октября. Громадины пушистых облаков поодиночке плыли над пастбищами. Тучные валлийские овцы плелись по лугам.

Аманда крутила педали, подставляя ветерку красивое лицо. Лиззи не отставала. В сентябре она устроила скандал, кричала маме, что уже взрослая и, раз миссис Таверс пришлось уволиться, может вообще обойтись без няни. Мама игнорировала словесный поток Лиззи, пялясь в телевизор. Пыл иссяк. А на следующий день порог их дома переступила новая няня. Вместо скучной и сонной миссис Таверс – бойкая и смешливая Аманда в своей неизменной шляпе.

Лиззи догадалась, что маму поначалу смутил возраст няни. Но послужной список и рекомендации взяли верх. К тому же Аманда превосходно готовила. И сразу нашла общий язык с подопечной.

Миссис Таверс читала Лиззи книжки для малышни, благо засыпала на второй странице. Аманда знала кучу захватывающих историй и рассказывала так, что челюсть отвисала. Зажжет свечи по всей спальне – и говорит, говорит… Потом Лиззи всегда снились яркие и немного страшные сны. В историях и снах жили фейри.

Оказалось, в озере за мельницей хозяйничает богл. Шугает лягушек и устраивает трепку браконьерам. Зловредный келпи издревле наведывается к деревне, принимая обличье лошадки: только тронь, и пятерня увязнет в лошадином крупе, как в горячей смоле, а келпи растянется на пять метров и поскачет в болота, утаскивая прилипшего зеваку. И это хорошо еще, что здесь нет сприганнов, башмачников-лепрехунов или красных шапок, чьи головные уборы выкрашены кровью.

Лиззи рассказы няни очаровали. Она зарисовывала в блокнот бесчисленных фейри, училась отличать пака от боуги, а доби – от сильфа. Не то чтобы она действительно верила в существование сказочных духов. Просто мир, создаваемый Амандой в свете восковых столбиков, оказался куда приятнее реальности с вечно уставшей мамой.

Из всех взрослых Аманда была самой невзрослой.

– Вон она! – крикнула няня.

Вдоль тропинки тянулся земляной вал. За ним – канава, а за ней – тридцать акров земли, принадлежавшей некогда некоему МакЭвансу. Вдали темнели покосившиеся постройки. Ферма пустовала как минимум полвека.

– Мы же туда не пойдем? – робко спросила Лиззи. Ей совсем не понравились заросшие сорняком и утесником домишки. Там могли гнездиться лепрехуны. Сприганны. Красные шапки.

– Туда – нет, – успокоила Аманда. Прислонила к валу велосипед и лихо перескочила насыпь. Лиззи моргнуть не успела, как няня уже пересекла ров. Тени облаков ползли по высокой траве. Овцы пропали. Казалось, до деревни не сорок минут езды, а сотни километров.

– Подожди! – Лиззи бросила велосипед и заторопилась. Догнала няню у валуна. – Тим говорил, на ферме кого-то убили. Но Тим постоянно врет.

– На этот раз Тим не соврал. – Аманда смотрела задумчиво в сторону построек.

– Нет? – Лиззи напряглась.

– Один звукорежиссер из Эдинбурга как-то приехал сюда, чтобы записать музыку фейри.

– Разве взрослые верят в фейри?

– Некоторые – да. Звукорежиссер привез разное оборудование. Он планировал вставить музыку фейри в альбом известной рок-группы и получить много денег. Но фейри проучили его.

– Как?

– Разодрали звукорежиссера на куски. – Аманда улыбнулась своими полными губами. Казалось, в ее глазах отражается пламя свечей. – Полиция нашла пленки. Два часа непрерывного воя. Звукорежиссер выл, пока его убивали.

Холодок пробежал по спине Лиззи. Она подумала, что няни не должны рассказывать такие вещи детям.

– Это же сказки, да?

– Залезь-ка на камень, – скомандовала Аманда. – Я подсажу тебя. Будет весело.

Лиззи повиновалась. Валун был шершавым и теплым.

– Ты видишь пастбище?

– Да.

– Видишь круги?

Лиззи видела. Кто-то вытоптал траву, да так аккуратно, что получились кольца, помещенные друг в друга. От очень большого до совсем маленького.

– Считают, что круги на полях – проделки инопланетян. Но инопланетян не существует.

– Тогда кто же…

– Пикси. Сегодня их праздник.

Лиззи соскользнула с валуна. Аманда отряхнула ее курточку. Пикси не пугали Лиззи, в отличие от сприганнов. Они были добрыми, пусть и крали порой жеребят. Человечки с острыми ушками в смешных шапочках…

– Круги, – сказала няня, – следы их хороводов. В самом центре есть кольцо из грибов. А в кольце лежат деньги.

– Что, правда?

– Разве я когда-нибудь тебе врала?

Лиззи посмотрела Аманде в глаза и вдруг подумала, что няня гораздо старше, чем кажется. Возможно, старше миссис Таверс. Поля шляпы бросали тень на красивое лицо.

– Двойные леопарды, – произнесла няня. – Так называли монеты, отчеканенные в четырнадцатом веке при Эдварде III. Семиграммовые флорины из чистого золота. Целое богатство.

У Лиззи перехватило дыхание.

– И чьи они?

– Они никому не принадлежат, – равнодушно ответила Аманда.

– Но, если так… почему ты не заберешь их себе?

– Потому что я – взрослая. Помнишь, что случилось со звукорежиссером?

Лиззи сглотнула.

– Полем владеют пикси, а значит, и флорины под их охраной. Нужно быть маленькой девочкой, чтобы свободно войти в круги. Пикси не обидят детей.

– Но я… – Лиззи потупилась.

– Договаривай, солнышко.

– Я могла бы взять немного монеток. Это же не воровство?

Аманда засмеялась.

– Воровство? Конечно нет. Но зачем тебе деньги, крошка?

Лиззи вспомнила копилку, набитую шестипенсовиками. Она собирала мелочь с лета, но быстро сообразила, что и ста копилок ей не хватит, чтобы переехать обратно в город.

– Мама могла бы уволиться.

– Благородно, – согласилась Аманда. Повернулась и пошла ко рву.

– Ты куда?

– Домой. Надо приготовить обед.

Лиззи бросила взгляд в заросли бузины.

– Это недалеко. Я добегу за пять минут.

– Ты же не всерьез?

– Пять минут. – Лиззи тряхнула головой.

– Только не поранься, – попросила Аманда.

Преодолев пятый круг, Лиззи подумала, что, если монет будет слишком много, она не сможет их унести. Разве что в подоле или в крутке, сделав из нее мешочек.

Стебли доходили до пояса. Вытоптанные участки были загибающимися аллеями, пыльными и тревожными. Очутись Лиззи тут ночью, лишилась бы чувств от страха. Но над пастбищем простиралось голубое небо, светило солнце, поблизости ждала Аманда. И мысли о маме окрыляли. Как мама запрыгает от счастья, вернувшись вечером и обнаружив гору золота.

Лиззи протаранила травяную ограду и попала в сердцевину колец. Пятачок, словно начерченный циркулем. Аманда не обманула. Лимонно-желтые шапочки, ножки с утолщениями в основании. Грибы образовывали последнее кольцо, а в нем лежала куколка.

Куколка, а не деньги.

Лиззи присела на корточки, разочарованная.

Предмет перед ней не был похож ни на что, виденное прежде. Куклу словно вырезали из большого куска мыла. Набросок человека с условными ручками, скрещенными на груди, с едва обозначенными чертами лица. Может, монетки под этим предметом?

Куколка в кольце бледных поганок точно выжидала. Лиззи встала на колени и брезгливо потянулась к скользкому белесому предмету. Она хваталась за мысли о маме, как крестьяне былых времен хватались за железный крест, минуя могильные холмы, курганы, насыпи, жилища пикси.

Пальцы мазнули по кукле.

Лиззи услышала музыку. Неуловимая гармония, перезвон колокольчиков или серебряных копытец, такты, устремившиеся к сердцевине пастбища со всех сторон. Лиззи застыла, таращась на стебли. Она сказала бы, что музыка угнетает, если бы знала это слово.

Высокая трава шевелилась, и сквозь нее что-то ползло к поляне.

Лиззи посмотрела вниз. Куколка разлепила мыльные веки и глядела на нее в упор человеческими голубыми глазами.

Захлопали крылышки, прозрачные, с прожилками.

Лиззи закричала.

На дороге Аманда зажмурилась, и улыбка искривила ее губы. Так она и стояла, улыбаясь, прикрыв глаза, пока не зашуршали камушки, сыплясь в ров. Аманда думала о маленьких людях, острых ушках, белой коже, испещренной тончайшими венами. Но, открыв глаза, увидела только Лиззи, стоящую у своего велосипеда.

Одежда девочки была припорошена пылью и вывернута наизнанку. Курточка, кофта, юбка, даже носки – все шиворот-навыворот, и туфельки надеты неправильно, с правой ноги на левую. Двойные леопарды тихонько позвякивали в кармашках.

Аманда шагнула к Лиззи, всматриваясь в ее отрешенное лицо. Выпростала руку осторожно, будто хотела погладить цепного пса. Лиззи распахнула рот, и из детской груди вырвалось цвирканье. Словно сверчки поселились за ребрами.

Аманда облегченно вздохнула. Оглядела быстро пастбище и ферму МакЭванса и сказала несколько слов на давно забытом языке.

– Да, мамочка, – согласилась Лиззи. Аманда опустила ей на голову свою шляпу. Ветер подхватил и разметал темные волосы няни.

Они оседлали велосипеды и поехали мимо полей и изгородей. Красивая девушка и девочка, которая наверняка вырастет красавицей. Пастухи, ведущие в стойла отару, близоруко щурясь, принимали их за людей.

Изображение выплывает из хаоса полос и пятен, и в течение первых десяти секунд прерывается белыми вспышками. Съемка ведется на улице, утром или днем. Камера фиксирует ряд обшарпанных, приходящих в упадок одноэтажных построек. Грязные стены украшают надписи на боснийском. Опущенные роллеты магазинов испещрены граффити. Среди прочего там есть изображение Гаврилы Принципа и исламский флаг. В витрине «Рыбацкого рая» пылятся пластиковые сомы. Сквозь написанное краской название продуктового угадывается слово «Химчистка». Зоркий зритель может заметить следы от пуль на облупленных фасадах.

Мужской голос за кадром произносит по-словацки:

– Пойдем отсюда, Мартин, за нами наблюдают.

В кадре окно, возле которого стоит, опершись о подоконник, стройный брюнет лет тридцати пяти в черном свитере и джинсах. Он смотрит наружу, сверяется с наручными часами.

Голос оператора:

– Мартин, трусы.

– А?

– Трусы видно.

Мартин подтягивает штаны.

– Это она, – говорит, выпрямляясь. – Наконец-то.

Камера скользит к окну, чтобы снять закопченные дома в стиле функционализма, безвкусно завешанные рекламой, и девушку, идущую в тени.

– Ничего так, а? – Мартин ухмыляется. – Куба, у тебя какого числа день рождения?

– Пятого ноября.

– Через шесть дней! Хочешь ее? За мой счет. Подарок.

– Нет, спасибо.

– Ты скучный, Куба.

Крупным планом – женская ступня в красной туфле на шпильке.

Мартин, по-английски:

– Пересчитали?

Женский голос:

– Да, все ровно.

Мартин:

– Начнем? Куба?

Камера вздрагивает, уходя от ступни к плитке пола.

Интерьер ресторана, некогда роскошного, но сейчас явно пребывающего не в лучшей форме. Зеркала завешены тряпками, у мраморной или псевдомраморной колонны громоздятся палеты. Ангелы-путти парят над девушкой, сидящей за столиком в пустом зале. Ей около двадцати, вьющиеся каштановые волосы, пушистая челка, красное облегающее платье. Она курит, стряхивая пепел в увесистую пепельницу.

Мартин (за кадром):

– Представьтесь, пожалуйста.

– Верика.

– Вы боснийка?

– Македонка. Из Скопье.

– Давно живете в Сараево?

– С девяностого. – Интервьюируемая говорит по-английски, у нее сильный акцент.

Куба меняет фокусное расстояние объектива. Теперь Верика кажется старше – под тридцать. Обильно накрашенное лицо носит отпечаток того, что можно поэтически назвать «тяжелым бременем». В карих глазах – смесь веселья и обреченности.

– Как вы оказались…

– На панели? – подсказывает Верика Мартину. Она улыбается. – Я тебе скажу прямо. Бедная семья, плохая жизнь. Оглянись вокруг. Очень плохо, да?

– Кем работают ваши родители?

– Мои родители… пошли они. Пошли они к черту. Я тебе скажу прямо. Если девчонка сделает это один раз ради денег, она там останется. На улице.

– Как это было впервые?

– Не знаю. Я была бухая.

За спиной Верики проходит худощавый официант. У него открыт рот, что придает лицу оттенок слабоумия. Верика смеется:

– А ты как думал? Я не помню. Знаешь, как я поняла? На утро у меня были бабки. Я могла себе без проблем что-нибудь купить. Не обязана была экономить.

Картинка тонет в белом шуме. Вновь формируется из цветовых пятен. Верика говорит, жестикулируя рукой с сигаретой.

– …старше человечества. Обезьяны дают за банан. Это нормально для млекопитающих. Речь идет о долларах, динарах. Всем плевать, что мы чувствуем.

– Что вы чувствуете?

– Ничего, – улыбается Верика. – Хочешь верь, хочешь нет. Ты, журналист, похож на человека, который жаждет приключений, я права? Потому ты тут, в этой дыре?

Оператор переводит камеру на интервьюера. Мартин слушает Верику, иронично приподняв бровь.

– Уже попробовал с боснийками? – спрашивает Верика. – Ты – как это сказать – охотник? Но я вижу скуку, журналист. У нас всех в трусах одинаково. Банальный перепихон начинает утомлять, хочется повышать градус. Что ты чувствуешь, журналист? Ты ничего не чувствуешь, и тебя это убивает. – Верика хрипло, некрасиво хохочет. Пока она строила из себя психолога, Мартин заметно помрачнел. Он морщится и кивает оператору, показывая, чтобы тот снимал интервьюируемую. В кадре снова Верика.

– Это забавно, но давайте вернемся к вопросам.

– Как скажешь, малыш.

– У вас есть постоянный партнер?

– Да.

– Он…

– В курсе. Мы вместе три года.

– И он не против… вашего заработка?

– Я сразу сказала: «Все равно буду торговать собой». Он сказал: «Я строитель, у меня нет таких средств, которые тебе нужны. Потому – никаких проблем».

В глубине зала что-то грохочет.

– Вам попадаются неадекватные клиенты?

– Малыш, если бы ты знал…

Опять грохот, еще громче. Мартин, повышая голос:

– Простите, у нас интервью! Продолжайте, Верика…

– Если клиент бузит, я зову Анди.

– Вашего парня?

– Нет, он – мой сутенер. Анди выбивает дерьмо из плохих клиентов.

В зале снова грохочет.

– Ну что такое! – восклицает Мартин раздраженно.

Верика смотрит в камеру, затягивается и изрекает философски:

– Все рушится. К чему ни прикоснись.

За ее спиной возникает размытая черно-белая фигура. Мартин спрашивает:

– Какого черта?

Верика озирается. Куба наводит резкость.

У занавешенного зеркала стоит бледный официант. Худые плечи приподняты, руки прижаты к туловищу, на шее вздулись сухожилия. Накрахмаленная рубашка пропиталась по́том. Он таращится на посетителей не моргая, распахнув рот.

– Мы же договаривались, – говорит Куба. – Не мешать нам час.

Официант делает шаг вперед. Дерганое движение проржавелого механизма. Руки резко взмывают. Скрюченные пальцы – как птичьи когти, лицо – ничего не выражающая маска. Можно даже подумать, что это не кожа, а, скажем, фарфор, и глаза его нарисованы на фарфоре, и ротовая полость – выемка, покрытая лаком.

Официант запрыгивает на соседний столик и принимается отплясывать чечетку. Внутри него что-то звенит, словно он – копилка.

Шокированный голос Кубы:

– Господи.

Верика первая приходит в себя. Подскакивает к психу и выдает возмущенную тираду на боснийском. Не переставая плясать, официант бьет ее ногой в подбородок.

Верика отшатывается, держась за ушибленную челюсть. За этим следует два хлопка. Рубашка официанта лопается на груди, и ткань окрашивается красным. Камера ныряет вниз, успевая заснять, как официант падает. Напуганный голос Мартина:

– Стоп! Не стреляйте! Мы журналисты! Novinári zo Slovenska!

Камера в руках пригнувшегося оператора снимает плечистого мужчину, залитого солнечным светом. Обритый череп, бородка, спортивные штаны и кофта. Мускулистая шея клеймена выцветшими наколками. Дымящийся ствол револьвера направлен на поверженного официанта.

Куба советует Мартину:

– Отойди.

Верика влетает в кадр и обращается к здоровяку на боснийском. Щебечет, жестикулируя.

– Ты его знаешь?

– Это Анди.

Здоровяк, безжалостно прикончивший человека, говорит с Верикой отрывистыми фразами.

– Ты снял? Куба, скажи, что ты снял!

– Да. Господи.

– Не выключай камеру. Не смей.

Оператор переводит объектив на стену, забрызганную кровью. Официант лежит лицом в пол. Меж лопаток темнеют выходные отверстия от пуль.

– Верика, – окликает Мартин. – Объясни ему…

Сутенер наконец опускает оружие. Верика растерянно поворачивается к съемочной группе.

– Нам надо уходить.

– Что происходит? – Мартин встает, показывая камере плечо.

Анди берет Верику под локоть и увлекает к дверям. Он говорит несколько слов, которые звучат как «сотона е узео облик конобара».

– Шайтан, – произносит Верика. – Анди защитил нас от Шайтана.

Куба смачно выругивается. Картинка тает в солнечном свете.

Крыльцо ресторана. Осенний день, пустынная улица. Ветерок шуршит листвой деревьев. Анди тащит Верику к мотоциклу. Она кричит через плечо:

– Убирайтесь отсюда.

– Поверить не могу, – шепчет Куба. – Надо ехать в комендатуру. – Он поворачивает камеру, чтобы зритель увидел уродливые коробки многоквартирных пятиэтажек и человека, судя по обноскам – бездомного, который стремительно направляется к ресторану. – Эй, справа!

То, как человек идет… да, это манера покойного официанта. Походка заводной куклы. Нескоординированные движения, проблемы с конечностями, задранный подбородок. Мужчина хлопает себя по животу и беззвучно хохочет. Пантомима в психиатрической клинике.

Бродяга ускоряет шаг. Куба отступает, призывая Мартина шевелиться. Верика бубнит по-боснийски. Анди входит в кадр, он целится в бродягу, но тот не замечает оружие. Может, он слеп? Может, его глаза и вправду нарисованы на веках? Анди колеблется. Бродяга собирается снести его с дороги, но Анди, так и не выстрелив, бьет бродягу рукоятью пистолета в висок. Бездомный валится на асфальт и бессмысленно перебирает ногами.

– Ты видел, видел? – возбужденно спрашивает Мартин.

Куба, кажется, лишился дара речи, но ему не занимать профессионализма. Съемка продолжается. Анди направляется к мотоциклу и приплясывающей от волнения Верике. Он бурчит низким голосом. За все это время он так и не посмотрел на журналистов.

– Что он сказал? Верика, что Анди сказал?

– Что уже видел такое на войне! – Сутенер и проститутка запрыгивают на мотоцикл. Бухтит мотор. – Кто-то вызвал Шайтана.

Куба снимает, как Верика и Анди уезжают, и после водит объективом по пустой улице, точно надеясь на появление стражей закона.

Салон автомобиля. Мартин за рулем, Куба рядом, на пассажирском сиденье.

– Я говорил, сегодня нам улыбнется удача.

– Ты называешь это удачей? – ужасается Куба.

– Я называю это репортажем из эпицентра событий. Лучше, чем допрашивать всяких потаскух, а?

Мартин проворачивает ключ в замке зажигания.

– В этой стране все сломано.

– Мартин, очнись.

– На связи.

– Мартин, что за херня с ними?

– Я не знаю, старик. Может, они четники… «Скорпионы», «Белые орлы», СДГ, УНА-УНСО… Или шайтаны… – Мартин нервно ухмыляется. – Они выглядели как одержимые демонами, да? – Мартин смотрит в зеркало заднего вида, и его лицо вытягивается. Куба разворачивает камеру. Сквозь салон и запыленное стекло угадываются силуэты. Несколько человек мчатся к автомобилю.

– Это они! – вскрикивает Куба.

Силуэты все ближе. Люди-куклы высоко подпрыгивают на бегу.

– Поехали, Мартин!

– Да пытаюсь я!

Безумцы налетают на машину. Звучат удары, автомобиль проседает. Кто-то заслоняет собой заднее стекло и карабкается на крышу. Двигатель наконец-то заводится. Мартин рвет с места, за окнами мелькают ухмыляющиеся белые физиономии, фальшивые глаза и рты. Живое, срощенное с искусственным. Пальцы скребут по металлу, прощаясь с удачливой добычей.

Камера скользит по дуге – через стиснувшего челюсти Мартина к лобовому стеклу. Лицо спускается сверху. Женщина с пепельными волосами оседлала автомобиль. Она шлепает ладонями по стеклу и скалится. Может быть, это дефект пленки или капа, а может, меж ее зубов действительно нет никаких промежутков – эмалированный капкан за губами.

Мартин крутит руль вправо, стряхивая наездницу. Машину заволакивает пылью. Она виляет влево, подпрыгивает, чудом не врезается в фонарный столб. Спустя минут пять Мартин резко тормозит, а камера выключается.

– …цела, цела. Спасибо, что спросил, как я.

– Ты – терминатор, старик.

В кадре – припаркованное авто, посреди дороги – опрокинутый мотоцикл. Вокруг – брутального вида муравейники с нависающими балконами и заколоченными магазинами на первых этажах. Стены выщерблены пулями. Дальше – пустырь и стройка; закопченный скелет из бетона – словно памятник погибшей Югославии. И ни души.

– Ты видел их лица? – спрашивает Куба. – Это что, роботы? Какая-то секретная американская разработка?

Мартин не отвечает, шагая к пустырю.

– Черт бы тебя побрал… – тихо ругается оператор.

– Верика? – окликает Мартин, затем оглядывается на Кубу. Его глаза светятся азартом. – Снимай, – говорит он и семенит вперед.

Сутенер Анди лежит на плите под сенью бетонного каркаса. Верика оседлала его, повернувшись спиной к приближающейся камере. Под платьем проступают позвонки, подол задрался. Издали кажется, что сутенер и проститутка занимаются сексом в позе наездницы.

– Твою мать… – выдыхает Куба.

Анди мертв. Верика держит его за уши. Поднимает и опускает голову своего охранителя. Влажное шлепанье, будто молотком отбивают мясо. У Анди проломлен череп. Мозги выплеснулись из затылка.

– Ради бога, – стонет Куба, – что ты делаешь?

Верика поворачивается. Вернее, поворачивается только голова Верики. Туловище остается в прежней позе, но позвоночник совершает невозможное, чуждое человеческой анатомии действо. Кожа на шее собирается складками, слышен скрип несмазанного механизма. Бледное лицо Верики возникает над лопатками. Она моргает. Глаза – стеклянные шарики с нарисованными зрачками и радужками. Ресницы – толстые синтетические нитки. На щеках парой идеально круглых пятен проступает румянец. Губы Верики не шевелятся, но из недр тела звучит хихиканье, как закольцованная запись. Верика отпускает уши Анди. Сплющенный череп прилипает к бетону. Проститутка взвивается, возвращая свою голову в приличествующую человеку позицию.

– Не подходи! – выкрикивает Куба, потому что именно этим и занимается Верика – крадется к журналистам.

– В чем дело? – интересуется она, моргая то левым, то правым глазом. Акцент исчез вместе с языком: у нее во рту пусто и гладко, это просто пещера без всякого отверстия в глубине. Верика разрывает на себе платье. Пустоватые мешочки маленьких грудей подпрыгивают. – Хочешь полизать мне пятки, Куба?

Верика погружает пальцы в свою плоть, будто это кисель. Кожа трескается от пупка до ключиц. Верика вскрывает себя, оголяя позвоночный столб, ребра, грудную клетку. Внутренние органы отсутствуют. Это лишь скелет, обтянутый шкурой.

– Тебе же нравятся женские стопы, Куба? У меня их много.

Из-за спины Верики появляются дополнительные ноги. Словно конечности богомола. Они свешиваются над плечами, шевеля пальцами. Ногти накрашены пурпурным лаком.

– А ты, Мартин? – Голова Верики с хрустом поворачивается. – Для тебя у нас особое угощение. – Она разламывает свои ребра и крошит их, точно сахар.

Мартин застыл и смотрит на нее ошеломленно, но, помимо шока, на его лице написан… восторг?

– Долбаный Вольфшлягер, – говорит существо с двумя парами ног и оголенным костяным каркасом. – Долбаный святой Вольфшлягер, долбаный Вольфшлягер, долбаный Вольфшлягер… – Верика переходит на визг. Камера опускается и снимает с уровня земли. Горизонт завален. В полумраке между сваями недостроенного здания будто бы что-то движется. Потом Верика входит в кадр… на шести конечностях, как паук. Она смеется, щелкая челюстью. Молодой животастый мужчина – Куба – подлетает к ней и обрушивает большой камень на темечко. Звучит это так, словно он разбивает тарелку. Верика обмякает. Куба роняет камень и стоит над чудовищным гибридом, прикрыв ладонью рот. Его глаза полны неверия и ужаса.

Кто-то поднимает камеру. Мельтешат сваи, простирается поле, утыканное палками. На них – жестяные таблички с примитивно намалеванными черепами.

– Мартин, – произносит Куба сипло. – Мартин, у нее башка из фарфора.

Мартин подходит к оператору, картинка пляшет, невозможно сказать, прав ли Куба или свихнулся.

– Это минное поле, – говорит Мартин. – Надо делать ноги.

– Механическая кукла, – твердит Куба. – Посмотри на ее мозги. Там же пружины!

– Надо сваливать. – Мартин передает оператору камеру. – И следи, чтобы кассеты хватило.

В кадре – бардачок едущего автомобиля. Камера покачивается.

– Выкладывай, – говорит Куба.

– Выкладывать? Что? – Голос Мартина нервно вибрирует. – Я сам в шоке, старик. Какой-то бред! Киборги или куклы… И вообще, сегодня же Хеллоуин…

– Ты держишь меня за идиота? – негодует Куба. – Она сказала: «Вольфшлягер». Это что, совпадение?

– Может, она за нами следила? Была на блошином рынке, например.

– Мартин, ты что-то знаешь. Какого черта ты лыбишься?

– Дай мне время на обдумывание. Я все тебе расскажу дома.

– Дома? В Братиславе? Куда мы едем? Комендатура в другой стороне!

– Мы едем в съемную квартиру, Куба.

– Зачем?

Камера смещается, снимая вымершие улицы Сараево.

– Зачем, Мартин? И куда подевались все люди?

Картина растворяется в помехах…

…из которых материализуется лицо Кубы, подсвеченное настольной лампой. Он лежит на кровати, положив камеру на живот, и снимает сам себя.

– Привет, родная. Это твой медвежонок. У нас все хорошо, первый день в Боснии. Мартину приспичило арендовать квартиру, в оплаченной гостинице он не захотел останавливаться. Говорит, боится терактов. – Куба трет глаз. – А по городу шататься ночами не боится. Прикинь, он вычитал, что на месте нашего дома раньше было мусульманское кладбище. Ты бы здесь не уснула. – Куба нежно улыбается в камеру. – Скучаю. По проституткам с Мартином не хожу. Скоро увидимся, родная. Твой домашний медвежонок.

Куба выключает камеру…

…и включает. Фокусируется на светло-коричневом фасаде многоквартирного здания, облепленного наружными блоками кондиционеров и увитого проводами. Жалюзи растеряли краску и сгнили. Съемка ведется с окна противоположного дома.

– Готов?

Куба отходит от окна, в кадр попадает комната, заваленная оборудованием и бутылками из-под ракии. На столе – долларовая купюра и горстка порошка. Куба чертыхается, резко отводя камеру в сторону.

– Надя не должна это увидеть.

Камера поворачивается к Мартину, сидящему на корточках у тумбы.

– Под ваши аплодисменты!

Звучит нежная мелодия. Куба наводит камеру на ее источник – музыкальную шкатулку, состоящую из двух частей: покрытой лаком деревянной основы и стеклянной полусферы. Вещица изящная и явно старая. Коробочка с механизмом опоясана медальонами величиной с абрикосовую косточку, на каждый вручную нанесен рисунок: амуры, пудели, попугаи, лебеди и павлины. Серебряный ключик, запускающий шестеренки, чуть больше ногтя. Куба берет крупным планом полусферу. Под стеклом раскачивается на качелях фарфоровая Дюймовочка в стиле рококо. Она очень мала, но создатель не поленился изобразить мельчайшие складки на пышном платье и даже серьги-гвоздики в крошечных ушах.

Мартин смотрит в камеру, блаженно улыбаясь.

– Вау, – говорит Куба. – Музло покруче Depeche Mode. Чувствую, как мои джинсы превращаются в кринолин, или из чего там шили шмотки в Средневековье.

– Не ожидал ничего другого, ты, деревенщина. – Мартин покачивается в такт музыке. – Перед тобой бесценная вещь. Семидесятые годы девятнадцатого века.

– Впрямь дорогая? Сколько ты заплатил тому цыгану?

– Копейки! – Мартин довольно щерится, потом таинственно подмигивает. – Хочешь фокус?

– А если я скажу «нет»?

Мартин кладет руки на деревянную часть коробочки.

– Я не поверил своим глазам, увидев монограмму. Но все логично: Босния и Герцеговина входила в состав Австро-Венгрии. А Зигмунд Вольфшлягер был знаменитым австрийским изготовителем музыкальных шкатулок, органетт и карильонов.

– Извини, ты сказал «знаменитым»? В каких кругах?

– В кругах ценителей. И не в последнюю очередь благодаря биографии. Вольфшлягер прослыл величайшим развратником, который мог посрамить маркиза Де Сада. Об оргиях в его венском особняке «Калигула» слагали легенды. Его работы приобретали монархи и высшее духовенство, и Вольфшлягеру сошло с рук, когда после одной из вечеринок в его доме нашли задушенную девушку – фрейлину Елизаветы Баварской.

– Не знал, что ты настолько увлечен историей.

Мартин смотрит завороженно на находку.

– Мой прадед собирал музыкальные шкатулки. Они занимали гигантский шкаф! В детстве и юности я обожал играть с ними. И слушать истории старика о каждой из шкатулочек. После смерти прадеда родителям пришлось продать коллекцию. Но кое-что я запомнил.

Пальцы Мартина поочередно нажимают на медальоны. Эмалированные квадратики поддаются давлению пальцев, утопая в корпусе шкатулки.

– Я несколько ночей искал правильную комбинацию.

– Так вот чем ты занимаешься, пока я сплю. Я думал, ходишь по борделям.

Мартин пропускает реплику мимо ушей. Он предельно сосредоточен и перебирает кнопочки-медальоны.

– Вольфшлягер – это всегда двойное дно. За то он и ценим. Невинные шутки, часто связанные со смертью или сексом. Что зачастую одно и то же, не так ли?

– Ты знаешь, я не разделяю твою философию.

– Малыш Куба женился в шестнадцать и не смотрит ни на кого, кроме супруги.

– Нам было по двадцать, но в остальном…

Кубу прерывает щелчок. Музыка меняется. Новая мелодия – скрипучая и заторможенная, возможно, из-за повреждения шестеренок. В ней есть что-то зловещее. Мартин отклоняется, чтобы камера запечатлела, как двигаются царапинки на стекле. Подставка под фарфоровой барышней накреняется. Вся сценка заваливается на бок. Полусфера оказывается шаром, наполовину утопленном в коробку. Под царапающую музыку шар проворачивается, являя потаенное. Та же девушка на подвесных качелях, но теперь и девушка, и качели распилены пополам. Половинки приближаются и отдаляются, на долю секунды соединяясь в центре. Вольфшлягер детально воссоздал внутренние органы девушки, ее кишечник, гортань, позвоночник, полушария мозга. Анатомический театр удивляет точностью, а еще тем, что Дюймовочка улыбается половинками рта. Что-то черное течет из ее глаз. На «светлой стороне» подставка изображает лужок. На «темной» ее усеивают кости, среди которых извиваются то ли змеи, то ли непропорционально большие черви.

– Миленько, – комментирует Куба. – В детстве ты игрался с такой же гадостью?

– В шкатулке прадеда был падре. Ты не хочешь знать, что он делал с певчим мальчиком.

– Для меня это слишком смело. И саундтрек отвратительный.

– Я забыл, что ты истовый католик.

Мартин касается ключика. Музыка умолкает, шар проворачивается, пряча изнанку сценки и возвращая целую и невредимую Дюймовочку, зависшую над лужком.

– А знаешь, как Вольфшлягер умер?

– Просвети меня, и на этом закончим исторический экскурс.

– Кто-то проник в особняк «Калигула». Поборники веры вроде тебя или муж-рогоносец с дружками. Убийц так и не нашли. Говорят, изобретатель умер от боли. Говорят, с него заживо содрали шкуру.

Картинка трясется. Оператор догоняет Мартина. Их цель находится за отворенными воротами – грязный двор между двумя угрюмыми высотками.

Глазок камеры скользит по запертым, будто заколоченным ставням, по тряпью на бельевых веревках, которое больше похоже на человеческую кожу, чем на одежду. Оператор внезапно поворачивается. За воротами собирается группа людей. Они стоят в неестественных позах, напоминая манекенов в витрине магазина. Из открытых ртов этих заводных болванчиков льется скрипучая музыка – мелодия шкатулки Вольфшлягера, ее «темной стороны». Куба пятится, врезаясь в Мартина.

– Быстрее!

– Сейчас. – Мартин теребит связку ключей. – Который из них от подъезда?

Камера совершает оборот. Механические существа приближаются дергаными движениями. Они держатся за животы или хлопают себя по бокам, изображая истеричное веселье. Их глаза – рисунки на веках, они – Петрушки с пружинным приводом, автоматоны из вертепа живодеров. Ветерок колышет конские волосы, вживленные в скальпы.

– Ради бога! – умоляет Куба, отводя камеру от приближающегося скопища. Мартин скребет ключом по замочной скважине, пробует другой ключ… и отпирает дверь. Мартин и Куба втискиваются в подъезд. Трясущаяся камера снимает, как Мартин захлопывает дверь; в последний момент в сужающейся щели возникает растрескавшаяся кукольная личина. Кукла клацает зубами и остается снаружи.

– Почему мы не поехали в милицию? – спрашивает Куба. Он семенит по ступенькам за Мартином. Входит в лифт.

Мартин привалился к ростовому зеркалу. Его глаза фанатично блестят.

– Надо забрать шкатулку.

– Будь ты проклят. – Куба уводит камеру глазком в грязный пол. – Идиот, ты нас погубишь!

– Куба, – мягко отвечает Мартин. – Назад пути нет, не будет никакой милиции, это уже не Сараево. Или это совсем иное Сараево.

– Тебе весело, ублюдок?

– Давай зайдем в квартиру, и я объясню.

Кабина открывается, выпуская на этаж с номером восемь и обгорелым матрасом у лифта. Мартин возится с ключами. Камера снимает бетонный пол, а после щелканья и скрипа – порог, ковролин в прихожей. Мартин запирается на три замка и переводит дыхание.

– Мартин.

Журналист не реагирует. Шевелит губами, фыркает, качает взлохмаченной головой.

– Мартин, что это значит: «назад пути нет»?

– Хорошо. – Мартин смотрит в камеру. Среди прочего в его взгляде – торжество. – Я это сделал. Вернее, это сделал Зигмунд Вольфшлягер, величайший экспериментатор в мастерской… и в постели… Секс и ужас, секс и боль – в конце концов он узнал о них все и создал серию из семи шкатулок – его последний шедевр. В письмах он называл творения колокольчиками, которые призывают распорядителей.

– Я не…

Мартин прервал Кубу жестом.

– Пассионарии придумали разные способы, чтобы проникнуть за грань. Лабиринты, трехмерные пазлы, странные игры для восьмибитных приставок, головоломки – это все ключи или, вернее будет сказать, тревожные кнопки… манки… Сильные мира сего, военные и церковники веками уничтожали такие вещи, но кое-что уцелело. Например, единственная сохранившаяся шкатулка из предсмертной серии Вольфшлягера.

– Кто гнался за нами, Мартин?

– Забудь о них, – отмахивается журналист. – Они – ошибка, безмозглые твари, бродящие на границе миров, гибриды бракованных изобретений и пилигримов, которым не посчастливилось сделать финальный рывок. Ими движет зависть к таким, как я, они стараются помешать путникам… Куба… – Мартин доукомплектовывает бормотание нервными жестами. – Это не наш мир. Мы на пороге дома терпимости, дома величиной с планету. Самые немыслимые плотские удовольствия ждут нас.

– Я хочу вернуться к жене!

– Она будет противна тебе, когда познаешь истинное блаженство.

Лампочки в прихожей то гаснут, то вспыхивают.

– Что ты натворил? – спрашивает Куба.

Зловещая ухмылка появляется на губах Мартина.

– Я нашел шкатулку на одном сайте. Зря ты не пользуешься интернетом, за ним будущее. Продавец отказывался посылать товар почтой. Я добился этой командировки. Знал бы ты, чего мне это стоило: средств, сил…

– Это безумие! – Камера дергается в руках оператора. – Всему есть разумное объяснение…

Мартин хмыкает.

– Условия соблюдены.

– Какие условия?

– Жертва. Желание пилигрима. Место. Старое мусульманское кладбище под нами. Двор, в котором усташи казнили сербских партизан. Город, политый кровью и пропитанный горем. Разодранная страна.

– Жертва, Мартин? Ты приносил жертвы?

– Всего лишь проститутка, мой друг. Коллега Верики темной ночью в переулке Башчаршия. Ей не было больно… почти… – Улыбка Мартина – улыбка психопата, а глаза не более живые, чем у кукол. Он задирает свитер, оголяя плоский живот, и демонстрирует рукоять револьвера, засунутого за пояс. Вероятно, это оружие Анди, подобранное на пустыре у минного поля. Картинка перекашивается. – Не бойся, дружище. – Мартин вытягивает револьвер. – Я не стану в тебя стрелять… если не совершишь глупостей. Просто снимай, ладно? Ни за что не выключай камеру. Вот это будет репортаж, а?

Мартин проходит в замусоренную спальню. Сквозь щели между планками опущенных жалюзи проникает тусклый свет. Мартин берет с тумбы шкатулку Вольфшлягера.

– Я разгадал секрет, но ничего не произошло. – Включается приторная мелодия. Пальцы Мартина скользят по медальонам. – Так я подумал. Но потом в сортире пивной увидел мух с человеческими лицами, и они приветствовали меня в новой реальности. – Мартин не смотрит на оператора. Куба ставит камеру на стол; она продолжает снимать человека со шкатулкой. – Я перенесся, сам того не заметив, и тебя прихватил с собой. Ты еще скажешь мне…

Куба подлетает к Мартину и бьет его штативом по голове. Мартин падает. В эту секунду происходят сразу три вещи. Мелодия меняется. Сами собой поднимаются жалюзи, затопляя комнату светом. Стена, на которую направлена камера, начинает пузыриться. Куба видит это и забывает про штатив в своих руках.

– Они идут! – восклицает лежащий на полу Мартин.

Пузыри, каждый размером с голову младенца, набухают на стене и пульсируют. Они черные и маслянистые.

– Кто идет? – сипло спрашивает Куба.

Мелодия не только зловещая, но и насмешливая. Мартин садится, его задранная голова входит в кадр. Волосы слиплись от крови.

– Умоляю, сними это. – Мартин тычет в сторону Кубы стволом револьвера, не особо целясь. – Просто сними.

Куба медлит, но через пару секунд отбрасывает штатив, кидается к камере и поднимает ее на плечо. Стена разверзается от пола до потолка, похотливо чмокнув. Изнутри алого зева дует ветер, сметая с тумбы бумаги.

– Душа Христова, освети меня! – кричит Куба. – Тело Христово, спаси меня!

Дыра ширится, окаймленная черными пузырями, она поедает бетон. Грандиозная пасть – или скорее врата – озаряет комнату багровым светом. Ветер неистовствует.

– Кровь Христова, напои меня!

Мартин смеется и чешет дулом револьвера висок.

– Кровь Левиафана, омой меня! – передразнивает он Кубу.

В пробоине между мирами мелькает высокая фигура. Сложно утверждать, но кажется, что у существа, идущего в комнату по туннелю, вытянутая морда овчарки, крылья и надкрылья, как у таракана, и тараканьи ноги вместо рук, и папская тиара на голове. Существо царственно движется к зрителям. Ветер усиливается. Теперь это настоящий ураган.

– В ранах Твоих сокрой меня! Надя! Родная!

За первым существом шагают… грядут… другие. Бесконечная процессия.

– Кто? – воет Куба. По наклону камеры видно, что ему сложно стоять прямо. – Кто это, Мартин?

– Распорядители! – кричит журналист и безумно хохочет. – Хозяева дома терпимости, трупный синод, повелители похоти и смерти!

Тумба катится прочь из кадра. Улетает телевизор. Кубу волочит к окну, мелькает трухлявая рама, раздается короткий вопль, камера несется в бездну, но не падает, зацепившись за что-то, и раскачивается маятником. Куба лежит на асфальте, изломанный и мертвый. Камера качается к соседнему зданию и снова обратно, чтобы мельком снять покойника. Со всех сторон к Кубе крадутся люди-куклы. Их морды запрокинуты, слепые глаза смотрят в объектив. Как мерзкие падальщики или плакальщицы, они окружают Кубу и кладут на него руки.

Картинка застывает. Камера резко взмывает в воздух, парит, показывая зрителю фасад многоквартирного дома, и плавно скользит к окну, из которого льется багровое свечение. Не нуждаясь больше в операторе, камера влетает в спальню, где на кровати совершенно голый Мартин сладострастно обнимает гигантского червя. Его руки погружаются в розовое желе плоти. Мартин кричит в экстазе и содрогается, закатывает глаза, изо рта текут слюни. Червь изгибает кольчатое тело. Камера совершает три оборота, снимая любовников со всех ракурсов, а потом грохается об стену, и за секунду до того, как эта нематологическая порнография заканчивается, крик наслаждения переходит в преисполненный ужаса вопль.

Жене нравилось проводить время в деревне. Бабушкины пироги таяли во рту, ягод – хоть объешься, и рыба буквально в ведро запрыгивает, лишь удочку достань. С дедом всегда было весело. Его послушать, так духи живут на каждом пяточке. И в доме, и по полям и полянкам, свинарникам и курятникам. Попробуй всех запомнить! Дед помнил и заметки про них в газету писал, он же краевед. Про полуночниц и полудниц, банников и тех, кто дворами командует, и огородных, и межевых.

– А туалетные бывают? – спрашивала Женя, косясь на постройку с шиферной крышей. Кусты малины подпирали ее с боков. Была осень, последний день октября. Голые кусты враждебно топорщили стебли.

– Чего нет, того нет, – смеялся дед.

Если Жене и не хватало чего-то, то только унитаза. Не привыкла она к уличному туалету. Раньше за него бегала. Но сейчас стыдно, взрослая ведь.

Женя обожала сказки и сама их рассказывала бабе с дедом. Взяла с собой любимую книжку братьев Гримм. В ней тоже было полно жути, после которой спать сладко и боязно, и надо стеганым одеялом с головой укрываться. Особенно пугала та сказка, где девушка сгоряча пообещала злому карлику первенца. Насилу выкрутилась: угадала сложное имя карлика, а он имени своего страшился, как дедушкины чудовища – слова «чур».

Как-то перед сном Женя предложила тьме обменять куклу Барби на золотую пряжу: очень ей хотелось бабушке сюрприз сделать. А тьма вздыхала и скрипела половицами.

С книгой под мышкой отворила Женя деревянные дверцы и пристально исследовала туалет. Приспичило ей как-то ночью по-маленькому, юркнула она, сонная, в будку, а стены прямо вздымаются от мотыльков и многоногой гадости. Выскочила, вереща, разбудила родню.

«Я уж решил, ты кикимору увидела», – охал дед.

Осенью голубые стены были чисты, и Женя вошла, накинув крючок на ушко. Солнечный свет проникал внутрь через щель над дверным полотном. Под потолком висела голая лампочка, в углах сплели сети нестрашные пауки. У стульчака стояли два ведра – одно для использованной бумаги, другое с золой. Женя подумала о пахнущем порошками школьном туалете, о тесных платных кабинках в городском парке, о родной уборной, ее жужжащей вытяжке. Храбро двинулась к возвышенности со скважиной и, морщась, заняла трон. Книжку положила на колени. На обложке принцесса спускала с башни впечатляющую косу, а возлюбленный взбирался по ней.

В сортире было душно и слегка воняло. Женя нащупала освежитель воздуха, разбрызгала вокруг себя хвойный аромат. Зашуршала бумажным рулоном.

Снаружи лаяла Жучка, бабушка ворковала с курами.

Завершив дела, Женя встала и заглянула в дыру. Дедушка говорил, что скоро позвонит ассенизаторам. «Пора бы», – размышляла Женя, озирая выгребную яму, утрамбованные глиной склоны и бурую жижу. Папиросный окурок белел на поверхности. Год назад Женя опасалась, что из какашек вынырнет здоровенная крыса, грызнет за попу. Крысы, утверждал одноклассник, могли шастать в квартиры по канализационным трубам.

Женя нагнулась за ведром, чтобы посыпать золой, как велела бабушка. В полумраке ямы сверкнули монетками глаза. Круглые и серебристые.

«Да нет же, – вздрогнула Женя. – Это и есть монеты, высыпавшаяся из кармана мелочь».

Глаза притаившегося существа моргнули, а Женя попятилась.

Она отказалась от компота и приметила себе укромное местечко возле забора. Но осеннее солнце испепелило страх, подбросило дюжину объяснений. Ведомая любопытством, а не нуждой, Женя скользнула в кирпичную будку. Медленно подошла к сколоченному из вагонки помосту.

Представила, как ее волосы, пусть они и короче, чем у сказочной принцессы, попадают в дыру, а житель норы начинает по ним карабкаться.

Женя прикусила язык.

Глаза по-прежнему были внизу, два тусклых огонька. Она различила смутный силуэт, по плечи погруженный в зловонное болото.

– Ты кто? – спросила Женя осторожно.

Под глазами распахнулась широкая пасть. Ее, вопреки темноте, девочка разглядела отлично. Воронкообразный зев, острые иглы, спиральные витки зубов, торчащих из десен, уходящих глубоко в глотку костяным частоколом.

– Первенец, – промолвило существо.

Поужинав, Женя устроилась на веранде. Расчесывала Барби, изредка посматривая на туалет. Бабушка суетилась у плиты, дед присел рядом, запыхтел папиросой.

– Деда, – произнесла Женя, – а ты встречал духов?

– Кикимору встречал, – ответил дедушка без запинки.

– А на что она похожа?

– На жабу. Бородавчатая вся, губища – во! А одевается как человек, как бабка наша.

Женя слушала, приоткрыв рот. Дедушка продолжил, довольный:

– Я мальчишкой был. В соседней избе беда приключилась: детишки хворают, скотина дохнет. Они моего деда пригласили помочь. Он же священником был, протоиереем. Дед горницу освещать стал, молитвы читать. А нечисть как застонет у него в голове: «Прекрати, прокляну!» Он громче читает. И нам, пацанам, говорит: «Ищите, что спрятано. Коряга быть должна или узелок». Мы за печью давай рыться, в погребе, на чердаке. Нечисть угрожает: «Стой, поп, а не то детей твоих съем».

– Борис. – Бабушка укоризненно нахмурилась. – Что за страсти на ночь?

– Наша Женька смелая! – отмахнулся дедушка, и бледная Женя закивала.

– А что потом?

– Нашли мы кое-что. Куколку нашли соломенную, она в матке лежала.

– Борис, ты что мелешь?! – шикнула бабушка.

– Эх, ты! Матка – это матица, потолочная балка поперек избы. Вот в ней и хоронилась кукла. И пакостничала. Дед ее сжег, а прах во дворе закопал.

– Там? – Женя показала на кирпичную постройку.

– Чего не знаю, того не знаю. Только на следующий день я кикимору увидел. Прямо у калитки. Стоит, значит, на клюку опирается, зыркает недобро. Я ей: «Чур!» И она за забор – хоп! И пропала…

К одиннадцати Барби была готова. Женя оценила старания: кукла наряжена в лучшее платье, и в пластиковых ушах переливаются серебряные сережки. Их Жене мама подарила на Новый год – и младшей сестренке такие же. Хотя сестренка совсем кроха, и мочки у нее еще не проколоты.

– Не бойся, – шепнула Женя кукле.

Под подошвами хрустел гравий. Скулила жалобно Жучка. Каркнули дверные петли.

– Я принесла тебе первенца, – сказала Женя дыре. В выгребной яме заскреблось, и вспыхнули глаза. Ближе, чем Женя предполагала.

– Только отстань от нас, – попросила она. Барби полетела в темноту, плюхнулась на вязкую подушку.

Женя повернулась к выходу. На дверь упала ветвистая тень. Шевельнулись кривые пальцы. Лапа, выросшая из выгребной ямы.

Женя вышла на улицу. Что-то подсказывало ей: бежать нельзя. Она шагала к дому, а по стене сарая ползла изломанная и угловатая тень. Во тьме чавкала сотней зубов голодная пасть.

– Чур, – прошептала девочка, – чур, пожалуйста.

Тень руки потянулась по трещинкам на стене к шее Жени.

Ее осенило. Нужно назвать кикимору по имени. Она столько раз читала эту сказку и заучила имя…

Женя разлепила пересохшие губы:

– Румпель…

Грязная рука заткнула ей рот, отдернула и поволокла к туалету.

За ужином Замалин сказал своей девушке, что вступает в «клуб пяти утра».

– «Клуб двадцати семи» ты уже профукал, – прикинула острая на язык Марина. – Куда-то же надо вступать. Выгоднее, конечно, в правящую партию, но…

– Я серьезно, – сказал он, накручивая на вилку спагетти. – Богатейшие люди планеты – жаворонки. С нами Ким Кардашьян и Марк Цукерберг.

– А с нами – Илон Маск, например, – парировала Марина, как и бойфренд – сова. – Не продержишься долго.

– Мне долго и не надо, – сознался Замалин. – Недельку помучаю себя. Ради статьи о жаворонках. – Он писал для интернет-портала, популярного среди снобов и хипстеров.

– Бедный мой экспериментатор.

Замалин допил вино и вымыл посуду. Чмокнул Марину в лоб.

– Я на боковую.

– В девять вечера? – удивилась она.

– Кто рано встает – тому Бог подает. – Он козырнул и удалился в спальню.

Телефон вибрировал, журчал и щебетал добрых пять минут, прежде чем Замалин выкарабкался из вязкого сна. Что за черт, кто звонит? Он взял мобилку, вспомнил, тяжело вздохнул и выключил будильник. Октябрь подходил к завершению, еще не рассвело. Полутьма заполняла комнату. Под теплым одеялом, возле горячей и мирно посапывающей Марины, Замалин собирался с духом. Понял, что снова засыпает, и решительно покинул постель.

Уже три года – дольше, чем длились их с Мариной отношения, – он работал удаленно и забыл, каково это – вытягивать себя за шкирку с кровати. Да и прежде «проснуться рано» означало – не раньше семи. Ворча на Цукерберга, Замалин принял душ. Бог подал кофе, вообще не взбодривший. Замалин оделся, зашнуровал ботинки и, завидуя Марине, вывалился из уютной квартиры в неизведанный предрассветный мир.

Первым, на что он обратил внимание, была оглушающая городского жителя тишина. Ни шума машин, ни гомона птиц. С описания тишины он и начнет статью, по-честному выяснив, продуктивно ли вставать ни свет ни заря. В собственном дворе Замалин озирался, будто не жил тут семь лет. Все выглядело так же, как и всегда, но при этом немного иначе. Таинственнее. Или ему хотелось пририсовать поставленной на паузу реальности загадочный ореол.

Микрорайон дрых после трудовых будней. Не было ни дворников, ни собачников, ни гуляк, возвращающихся из центра. Знакомая аллея, озаренная фонарями, вдохновила бы Эдварда Хоппера, любимого художника Марины. Высотки возвышались темными монолитами. Окно на седьмом этаже вспыхнуло и почти сразу погасло. Холод пробирался под куртку. Замалин зевнул, поправил воротник и поплелся в сторону супермаркета. В наушниках запела Дуа Липа.

Замалин трусил под фонарями, проходя сквозь арки в панельных домах, и изредка фотографировал. Закрытый детский садик, опущенные роллеты парикмахерской и продуктового, ржавеющий киоск с надписью «Ремонт обуви», черный силуэт голубятни. Ни единого круглосуточного заведения. Замалин загрузил снимки в запрещенную социальную сеть, сопроводив хэштегами #powerhour и #5amClub.

Саундтреком к вылазке служили ЛСП, Кизару, Скриптонит и Макс Корж. Замалин подумал, что обыватель грезит волшебными пилюлями: подпишись на курс, подыши маткой, встань пораньше – и все получится, ты станешь таким же богатым, успешным, красивым и популярным, как горстка избранных, которые уж точно не из-за ранних подъемов взмыли на Олимп. Будь у Замалина много денег, он только бы и делал, что спал.

Прохлада прогнала сонливость. Проникаясь к себе уважением, мысленно набрасывая текст, Замалин добрался до супермаркета, расположенного в бывшем здании советского кинотеатра и, естественно, тоже закрытого. Выпитый кофе попросился на выход. Замалин юркнул за трансформаторную будку. Поливал ее и подпевал Земфире. Он не услышал, как эта девушка – голая девушка – подошла сзади. И закончив дела, повернувшись, охнул от неожиданности. В трусы просочилось несколько капель мочи.

Обнаженная гражданка стояла перед шокированным Замалиным. Не старше двадцати на вид, но жизнь или ранние подъемы здорово ее потрепали. Огрубевшая кожа была испещрена шрамами и покрыта чем-то вроде сажи. Волосы превратились в слипшееся гнездо, в засаленные дреды. И те, что были на голове, и те, что кудрявились внизу ее поджарого живота. На грубом чумазом лице выделялись очень светлые глаза. Они внимательно, настороженно изучали Замалина.

Худощавая выше пояса, нудистка имела грузные и очень широкие бедра, как у скифской бабы. В руках она держала полутораметровую палку с заточенным концом. Картина была настолько сюрреалистическая, что Замалин онемел. В наушниках Земфира пела про таблетки. Замалин вспомнил: сегодня Хеллоуин.

Самые дикие и странные вещи происходят внезапно, спонтанно, и подготовиться к ним нельзя. Допустим, вы журналист и решили написать статью о пластилиновом мультике, снятом на киностудии «Пермьтелефильм», и все там умерли во время съемок. Вы едете на Урал, а вас съедают свинорылые женщины. Или следователь блюет возле вашего трупа, клянется, что за годы практики не встречал подобного дерьма, а вы просто хотели вызвать Жвачного Монстра.

Замалин встал в пять утра. Замалин встретил голую девушку с копьем. Так бывает.

Ветер сменил направление и принес запах морозостойкой нудистки. Отвратительную вонь немытого тела. К Замалину вернулась способность мыслить.

«Наркоманка, – подумал он брезгливо. – Совсем ей башню снесло».

Замалин достал телефон и выключил музыку.

– Вам нужна помощь? – спросил он.

Девушка разлепила губы. Голосовые связки произвели серию щелкающих звуков. Ноздри приплюснутого носа затрепетали, а изо рта вырвался угрожающий гул. Одновременно боковым зрением Замалин уловил какое-то движение и резко обернулся.

У девушки был приятель, брат по разуму или по отсутствию разума. Юноша в костюме Адама шагал к Замалину, топча босыми пятками газон. В левой руке он держал заточенный камень. Правая заканчивалась культей чуть ниже локтя. Девушка вскинула импровизированное копье. Юноша оскалил пеньки зубов, не знавшие щетки. Эти люди – эти существа – родились в сумерках за полтора часа до рассвета и правили пустынными улицами. Замалин побежал.

Абсурдность, нереальность происходящего контузила. У мусорной площадки Замалин позволил себе оглянуться и сразу пожалел об этом. Сердце сжалось. Современные дикари, парочка пещерных охотников, неслись по аллее, потрясая примитивным оружием. «За мной погнались наркоманы!» – Замалин представил, как расскажет о своих невероятных приключениях Марине.

– Я полицию вызову! – прокричал он. Но не смог даже телефон разблокировать дрожащими пальцами. Припустил в тени тренажерного зала. С билборда ему улыбалась блондинка в спортивном бюстгальтере.

Замалин никогда не дрался. Его привел в ужас показанный Мариной фильм «Соломенные псы», напугала перспектива очутиться на месте Дастина Хоффмана. Насилие было унизительно.

«Сейчас, сейчас. Кто-то встретится на пути, выйдет из подъезда, вспугнет торчков. Или они сами одумаются. Или…»

Слишком поздно Замалин сообразил, что, свернув с тропы, очутился в ловушке. Справа и слева тянулись ряды кирпичных гаражей. Впереди был тупик.

«Может, они отстали? Позабавились да пошли искать следующий объект для розыгрыша?» Надежда лопнула мыльным пузырем. В проходе появились коренастые фигуры дикарей. Ким Кардашьян и Марк Цукерберг, жаворонки, члены «клуба пяти утра», приближались, скалясь.

– Что вам надо? – просипел Замалин. – Деньги? Мобильник? – Он замахал телефоном, словно это было распятие, защищающее от ночных монстров. Не совсем ночных, но…

Цукерберг местного разлива что-то сказал Ким. Щелканье и причмокивание, доисторический язык. Из каких пещер они выбрались?

По гудрону гаражной кровли скользнула тень. Замалин поднял взгляд. Огромный зверь прыгнул прямо на дикарку и подмял ее под себя. Могучие лапы ударили в грудь, зубы сомкнулись на косматой голове, и Замалин услышал хруст костей. Мобильник выпал из его руки, разбившись об асфальт. Однорукий Цукерберг бросился прочь, оставив Ким на съедение… тигру. Она опорожнила кишечник. Кровь, красная, как флаг в фильме Эйзенштейна, хлынула из тела.

«Я сплю, – подумал Замалин. – Вот в чем дело, я проспал и никуда не пошел».

Но он ошибся. Все происходило наяву. И гигантские клыки, торчащие из пасти кошки, терзали плоть дикарки. Взаправду.

В юности у Замалина была книга про вымерших животных. Кошка словно сошла с одной из иллюстраций. Саблезубый тигр. Чертов саблезубый тигр в гаражном кооперативе микрорайона Калининский.

Замалин опомнился и последовал примеру Цукерберга. Держась стены, он проскочил мимо хищника, встряхивающего уже мертвую дикарку. Тигр оторвался от пиршества. Кровь текла по устрашающей морде, желтые глаза вселяли душераздирающий ужас. Под серой, в черную крапинку, шкурой перекатывались мускулы.

– Хорошая киска, – выдавил из себя Замалин. Тигр плавно двинулся к нему. Замалин побежал.

Он бежал так, как не бегал никогда. Мелькали деревья, возвышались панельные здания, город спал.

«Не смотри назад, не смотри, не надо».

Замалин обернулся.

Тигр скользил по двору, как призрак, как нечистая сила, материализовавшаяся среди брежневских девятиэтажек. Двадцатисантиметровые, не меньше, клыки не позволяли ему полностью закрыть пасть. Замалин споткнулся и полетел на траву. Ворох палой листвы смягчил приземление. Тигр сбавил скорость. Он не спешил, наслаждаясь беспомощностью добычи. Замалин вскочил и ринулся к детской площадке. Жестяной Мойдодыр уставился в лужу нарисованными глазами. Замалин вскарабкался по лестнице на верхотуру облупленных горок – два с половиной метра над охотничьими угодьями зверя. Он съежился, наблюдая, как тигр подходит, как легко перепрыгивает через ограду возле будки сторожа. Небо над микрорайоном начало сереть.

– Помогите! – завопил Замалин. – Кто-нибудь, помогите мне, вызовите полицию!

Панельки безмолвствовали, глухие к мольбам. Кошачий хвост стегал воздух. Лениво сокращая расстояние, хищник месил грязь лапами. Он был уже под горкой. Кто рано встает, того тигр порвет. Хэштег #ледниковый период.

Замалин застонал, увидев, что чудовищная кошка поднимается на задние лапы, перебирая передними ступеньки лесенки. Когти заскребли о металл. Замалин представил Марину, потягивающуюся в постели в одиннадцать утра – лучшее время для пробуждения. Вот Марина включает электрочайник, чистит зубы, лайкает его новый пост. И не знает, что останки бойфренда растащили по детской площадке гиены.

Если здесь есть тигр с зубами-саблями, почему не быть гиенам?

Зверь поставил на ступеньку заднюю лапу. Замалин осенил себя крестом и оттолкнулся, съехав с горки в лужу.

«Пошел ты к черту, тигр!»

Замалин помчался по двору. Дальние высотки окантовывало розовое свечение, небо приобрело пепельный оттенок. Когда выйдет солнце, фантомы пяти утра растворятся в его лучах, не так ли?

Из кустов выпорхнула стрекоза величиной с чайку. Пролетела над песочницей, игнорируя Замалина.

До квартиры, в которой сладко спала ни о чем не ведающая Марина, было три минуты бега. Ноги подкашивались. Тигр нагнал добычу у наземного газопровода. Лапы ударили в спину, швырнули в грязь. Замалин заскулил. Зверь был так близко, что он различил кровавую росу на топорщащихся усах.

«Сейчас меня не станет», – понял Замалин.

Тигр грациозно махнул лапой. Острые когти распороли куртку и прочертили вдоль позвоночника неглубокие борозды. Кожу будто кипятком ошпарило. Зверь отскочил, закружился в победном танце, заурчал. Звук, какой издают старые холодильники, пускал по венам ледяные ручьи, теплые ручьи – по бедрам.

«Достаточно! Прикончи меня!»

Тигр метнулся к ногам Замалина и зубами сорвал ботинок вместе с лоскутом кожи. Пожевал итальянскую обувь, выплюнул. Дьявольская, забрызганная кровью морда нависла над испуганным человеком. Пасть отворилась, дыхание твари разило гнилым мясом. Ближе. Еще ближе.

Звонкий лай отвлек убийцу. И Замалин посмотрел туда, откуда тот доносился. Шпиц семенил по аллее, ведя за собой заспанную хозяйку. Он подготовился к буржуйскому празднику – нес на голове флюоресцентные пластиковые рожки. Замалин перевел взор на тигра. На то место, где тигр стоял секунды назад.

Хищник исчез. О его существовании напоминала ступня в рваном носке с гербом Хогвартса. И особенно – раны на щиколотке и спине. Не веря в свое спасение, Замалин сел. Холодная вода стекала с одежды. Шпиц с рожками залаял на него, но хозяйка, зыркнув презрительно, дернула поводок.

– Фу, Иннокентий, фу.

Женщина и собака пошли в сторону супермаркета. Замалин встал, пошатываясь. Он пересек двор, обернулся возле арки и увидел тигра. Зверь забился в нишу под облицованным плиткой балконом и следил за улизнувшей добычей сверкающими в полутьме глазами. Эти желтые глаза словно бы говорили Замалину: «Возвращайся завтра. Заведи будильник на 4:40 и узнай, что творится на улицах, пока большинство горожан спит». Замалин сплюнул и похромал домой. Фонари давно погасли. Проехал, громыхая, мусоровоз.

В родном коридоре Замалин сполз по стене и обхватил колени руками. Его трясло, широко распахнутые глаза таращились в пустоту. Скрипнула межкомнатная дверь, Марина проплелась к туалету и буркнула, не глядя на Замалина:

– Доброе утро, жаворонок.

– Доброе, – прошептал он.

Агафья дочитала заключительную новеллу и долго вглядывалась в картинку с оскаленной собачонкой, словно искала подсказки. Впрочем, она и так все знала давным-давно.

В отличие от талантливой сестры, Агафья не сочиняла прозу, но одну историю могла бы поведать миру. Под соусом вымысла, естественно. Историю о том, как молодая журналистка по имени Агата отправилась к хоррор-писателю, чтобы взять интервью, и с тех пор вот уже два месяца считалась пропавшей без вести.

Полиция не предъявила писателю обвинений. Камера наружного наблюдения засняла Агату, покидающую его дом. Только это была не вполне Агата.

Нет, не писатель, а младшая сестра – вот кто видел журналистку в последний раз. Подобно тому, как существо из новеллы «Мананангал» три ночи подряд приходило к главному герою, в течение трех страшных ночей Агата скребла отросшими ногтями оконное стекло, парила на высоте восьмого этажа и призывала насмерть перепуганную Агафью впустить ее. Луна озаряла бледное лицо, взгляд пылающих глаз проникал в комнату, гипнотизируя, шепот убаюкивал и подавлял волю. Голод в обличье сестры льнул к окну: «Открой мне…»

На третью ночь Агафья пригласила гостью войти. Но она была подготовлена: недаром читала все эти книги. Агата отворила рот, целясь острыми зубами в шею жертвы. Агафья вонзила в грудь сестры осиновый кол.

Перед тем как рассыпаться пеплом и наполнить спальню запахом осенних костров, Агата произнесла два слова.

Молодец, малышка.

Прах своей мертвой сестры Агафья развеяла над рекой.

В горле засвербело, но она не позволила слезам пролиться. Пошел дождь, и одновременно такси остановилось напротив книжного магазина. Человек, чье лицо украшало обложку «Кануна Всех Нечистых», вышел из машины. Агафья горько хмыкнула. Писатель выбелил лицо и надел черный плащ с алой изнанкой. Какая ирония.

Два месяца длилось расследование Агафьи. Она продвинулась дальше, чем полиция. Кто бы еще обратил внимание на странный ночной клуб «Гоблины», который открылся прошлой осенью в недрах промзоны, в заброшенных мастерских, и почти сразу закрылся, проведя единственное мероприятие – приуроченное к Хеллоуину выступление одного хоррор-писателя.

Агафья навещала мастерские и видела, как ветер волочит по двору оранжевые хвосты палых листьев. Сторож сказал ей, что утром первого ноября нашел на пороге «Гоблинов» трясущегося мужчину. На шее мужчины краснела пара аккуратных ранок, он скорчился под афишами с собственным изображением и не мог объяснить, что делает здесь, но его взгляд…

«Мне он совсем не понравился, – сказал сторож, всматриваясь в запертую дверь бывшего клуба. – Я таких взглядов у людей не видал».

«Их я тоже найду, – подумала Агафья. – Тех, кто поселил тьму в писателе. Рано или поздно».

Она сжала колья в руках и направилась к выходу из кафе, туда, где шел дождь, где человек в плаще расплачивался с таксистом. Забытая на столе книга зашелестела страницами, они перелистывались сами по себе, мелькали невеста Франкенштейна, оборотень, девушка с кольями, все быстрее, быстрее, словно книга отчаянно хотела знать, что будет дальше.