Я лежала или, скорее, парила в зыбком, туманном состоянии, где границы между реальностью и небытием размывались и полностью исчезали. Моё сознание, словно блуждающий призрак, то вспыхивало острым ощущением присутствия, то снова погружалось в глубокий, почти бесконечный мрак. Тело, некогда бывшее моим верным спутником, теперь ощущалось как хрупкий, изношенный сосуд, пассивно дрейфующий в бездонном, холодном океане между миром бодрствования и неотвратимым, надвигающимся забвением. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца вызывал сомнения.

Вокруг меня, словно невидимая, но осязаемая стена, колыхался густой, многослойный звуковой ландшафт. Монотонно и неустанно гудели медицинские приборы: низкий пульсирующий гул аппарата искусственной вентиляции лёгких смешивался с настойчивым циклическим попискиванием кардиомонитора и более тонким, почти ультразвуковым жужжанием инфузионных насосов. Этот странный механический «кокон» не был мягким в привычном смысле этого слова, но окутывал пространство своей неотвратимой, вездесущей аурой, создавая ощущение изолированности от внешнего мира. То тут, то там вспыхивали зелёные и красные индикаторы, отражаясь в полированных металлических поверхностях и создавая призрачные блики на потолке.

Их синхронный, но диссонирующий механический хор, казалось, был призван не убаюкивать, а методично и безжалостно отсчитывать мгновения, служа постоянным навязчивым метрономом моего шаткого, беспросветного существования. Каждое попискивание, каждый вдох/выдох вентилятора наполняли воздух тревогой и служили неумолимым напоминанием о моей абсолютной зависимости от этих механизмов, о тонкой, едва различимой границе между жизнью и небытием, которую они так старательно, но бесстрастно удерживали.

От этих холодных, бесстрастных механических стражей, чьё единственное неумолимое предназначение заключалось в поддержании в моём теле последних, едва мерцающих искр жизни, тянулась запутанная, почти живая сеть проводов и трубок. Они, подобно бледным ненасытным змеям или настойчивым щупальцам неведомого морского существа, извивались на белоснежных, выглаженных до стерильной чистоты простынях, создавая причудливые узоры. Каждый провод, каждый шланг заканчивался датчиком, иглой или липким электродом, которые цепко, почти хищно прикреплялись к моей истончённой, слабеющей плоти.

Эти щупальца, холодные и цепкие на ощупь, несли в себе не просто информацию, а приговор, неустанно и с безжалостной точностью фиксируя каждую мою жизненную функцию. Они отслеживали каждый слабый, неровный удар моего сердца, каждый едва различимый поверхностный вздох, каждое незначительное колебание кровяного давления или уровня кислорода в крови. Их бесстрастные цифровые экраны и бесшумно движущиеся графики на мониторах были безмолвными свидетелями, фиксировавшими каждый этап моего медленного, необратимого угасания, словно тщательно документируя процесс распада самой жизни.

По другую сторону от меня висела капельница, и из неё с пугающей механической точностью, мягко и ритмично, капля за каплей, вытекала прозрачная жидкость. Она неуклонно поступала в вену, поддерживая жизнь — или, что казалось более вероятным, просто безжалостно продлевая её, оттягивая неизбежное. Для обычного человека этот звук — «кап… кап… кап» — был бы едва различимым, всего лишь фоновым шумом, сливающимся с общим гулом больничной палаты. Но для меня, балансирующей на тонкой грани, где этот мир сливался с бескрайней, пугающей неизвестностью небытия, каждая капля звучала оглушительно ясно, эхом отдаваясь в опустошённой черепной коробке. Это было нечто большее, чем просто поток жидкости, нечто более зловещее и личное. Это был неумолимый, слышимый обратный отсчёт — суровый, беспощадный подсчёт моих тающих минут, драгоценных часов и быстротечных оставшихся дней.

Врачи, лица которых были непроницаемы, а голоса звучали приглушённо, почти шёпотом, старательно избегали каких-либо конкретных прогнозов. Их стоическое молчание, словно невидимая пелена, давило сильнее любых произнесённых слов. Но это молчание в сочетании с беглыми тревожными взглядами медсестёр — их торопливыми, нервными движениями, опущенными глазами и едва уловимой, но пронзительной профессиональной жалостью в прикосновениях — говорило само за себя. Казалось, каждый их жест, каждое невысказанное слово кричали о безысходности. Самое поразительное, что воспоминание о вечно заплаканном лице и опухших глазах моей дочери, которое запечатлелось в моей памяти после её последнего визита, давно подтвердило то, что инстинктивно знало моё слабеющее тело, каждый его ослабленный нерв и притупленный рефлекс: моё время на исходе, быстро и безвозвратно.

Я прожила долгую, насыщенную, бурную жизнь, богатую событиями и по большей части не омрачённую глубокими сожалениями о её качестве. Я любила со всей страстью, смеялась до боли в ушах, горевала до изнеможения и добивалась успехов, которые когда-то казались несбыточными мечтами. И всё же, похоже, это неотъемлемая, глубоко укоренившаяся черта человеческой природы: сколько бы тебе ни было дано, сколько бы лет ни отмерено, всегда кажется, что этого недостаточно. Даже сейчас, на пороге небытия, меня терзает неутолимая, жгучая жажда «ещё немного». Она сжимает сердце, вызывая почти физическую боль. И вот я здесь, отчаянно жаждущая снова почувствовать себя молодой, обладать яркой, всепоглощающей красотой юности, безграничной энергией идеального здоровья и простой, но всеобъемлющей радостью настоящего, безусловного счастья. Не просто мимолетное воспоминание, которое тускнеет с каждым днем, а осязаемая, настоящая, живая реальность, которую можно вдохнуть полной грудью.

Именно эта глубокая, отчаянная тоска, возможно, и стала причиной того, что в последние годы жизни я без ума от романов о «попаданках» — героинях, которые таинственным образом переселяются или перерождаются в других телах или в совершенно новых, неизведанных мирах.

После смерти мужа я осталась вдовой, а моя дочь много лет назад вышла замуж и построила счастливую жизнь в далёком городе, поэтому я часто чувствовала себя совершенно одинокой, окружённой лишь стенами своей квартиры и воспоминаниями. Именно тогда, тихими долгими вечерами, когда я оставалась одна, моё воображение по-настоящему разыгралось, открывая двери в миры, где возможно всё. День за днём я погружалась в яркие захватывающие грёзы, фантазируя о том, как вернусь в своё прошлое, вооружённая всей своей нынешней мудростью, знаниями и бесценным опытом, чтобы переписать некоторые главы, исправить ошибки и заново пережить самые сокровенные моменты.

Или, что ещё более заманчиво и будоражит кровь, очнулась бы в совершенно другом, фантастическом мире — ярком, опасном, полном древних эльфов с их многовековой мудростью, величественных драконов, парящих в небесах, и могущественной, трепещущей магии. В мире, где я снова была бы потрясающе молода, а передо мной простиралось бы бесконечное, волнующее, полное приключений будущее. В мире, где возможности безграничны, а мрачная, неумолимая реальность смертности — всего лишь далёкий, забытый кошмар из прошлой жизни, из мира, который остался позади.

Как маленькая девочка, я лелеяла эту вечную, мерцающую фантазию: что в каком-то другом, далёком мире — месте, гораздо более величественном и совершенном, чем этот, — я непременно стану принцессой. И что меня будет ждать благородный принц, чья любовь непоколебима, а преданность абсолютна.

Он спасёт меня, будет заботиться обо мне, и мы вместе будем жить в царстве безмятежного блаженства. Однако образ белого коня казался мне слишком обыденным, слишком заурядным даже тогда. Он был слишком тесно связан с причудливыми сказками моего детства. Поэтому в моём воображении меня неизменно ждало великолепное существо — белый дракон, древнее могущественное существо с мерцающей чешуёй и глазами, в которых читались и свирепая преданность, и бездонная мудрость. Он не просто унёс бы меня прочь, он взмыл бы со мной над горами и облаками, став гораздо более подходящим и впечатляющим спутником для принцессы, которой суждено стать королевой.

Эти детские мечты, какими бы яркими они ни были, сейчас приобрели особенно пронзительную остроту. Жестокая ирония в том, что внутренний мир расширяется, в то время как внешний сжимается. Возможно, это происходит из-за вынужденной инертности, мучительной неподвижности, которая стала моим постоянным спутником и подарила мне бесконечные часы блужданий по запутанным лабиринтам моего собственного разума. Или, возможно, это побочный эффект самой неизлечимой болезни или сильнодействующих препаратов, изменяющих сознание, которые затуманивают мои чувства, но каким-то образом обостряют моё воображение, окрашивая мои внутренние пейзажи в галлюцинаторно-ясные тона. Но, несомненно, самым мощным катализатором, неоспоримой силой, стоящей за этими яркими видениями, является леденящее душу, суровое осознание приближающегося конца. Неумолимое движение к финальному занавесу каким-то образом пробудило во мне отчаянную, пронзительную фантазию.

Большую часть времени я провожу в состоянии глубокой, мучительной отрешённости — это чувство сродни тому, что испытывает преданная, умная собака. Я понимаю всё, что происходит вокруг: приглушённые голоса, обеспокоенные взгляды, едва заметные изменения в освещении. Моё сознание остаётся поразительно, пугающе ясным — призрак, обитающий в моём теле. Но, как и эта молчаливая собака, я совершенно не способен выражать свои мысли. Слова идеально складываются в моём сознании, но так и не слетают с моих губ. Мои мысли ясны и остры, но они не находят выхода. Хуже всего то, что моя способность контролировать собственное тело, управлять даже самыми простыми движениями неуклонно и безжалостно ослабевает с каждым днём. Всё началось незаметно, с лёгкой дрожи, с минутной слабости, но теперь это ускорилось, и я стал пленником собственного тела, молчаливым наблюдателем собственного медленного, невольного угасания.

Нынешние видения были не просто мимолетными тенями, обманывающими периферийное зрение, или привычными расплывчатыми образами, вызванными лихорадкой или действием сильнодействующих лекарств, затуманивающих разум. Нет, их отличала какая-то неестественная, почти хищная ясность, пронзительная четкость каждой детали, несокрушимая, осязаемая реальность, которая с легкостью затмевала даже физическое прикосновение прохладных больничных простыней и четкие, до боли знакомые контуры униформы медперсонала. Это было нечто большее, чем просто галлюцинация; это было не столько наблюдение, сколько полное, вырывающее из привычной оболочки погружение, абсолютное поглощение.

Несмотря на яркий дневной свет, заливающий улицу, который, по логике вещей, должен был беспрепятственно проникать в комнату из-за полного отсутствия хоть каких-то плотных занавесок, всё помещение окутывал странный, почти осязаемый полумрак. Это был не просто недостаток света, а скорее его искажение, как будто сам воздух в комнате стал непрозрачным. Мои глаза, упорно отказывавшиеся фокусироваться, не видели ни стерильных молочно-белых стен, ни привычного безликого потолка. Вместо них я смутно различала стены, оклеенные светло-зелёной, возможно, даже атласной тканью с аккуратным, едва заметным цветочным или витиеватым узором, который никак не удавалось рассмотреть поближе. Этот узор дразнил периферийное зрение, обещая раскрыть свою тайну, но таял, стоило лишь попытаться сосредоточиться на нём. Над головой возвышался потолок с массивными тёмными балками, которые казались непомерно тяжёлыми и древними, а на них, словно изощрённая насмешка над моим состоянием, красовалось нарисованное небо с пухлыми розовощёкими ангелочками, беззаботно резвящимися среди приторно-сладких карамельных облачков. От этой приторной, до отвращения невинной детали меня почти физически тошнило, к горлу подступала желчь.

Синхронный, привычный писк медицинских приборов, ставший неотъемлемой и успокаивающей частью моего существования, полностью отсутствовал. Его место заняла оглушительная тишина, мгновенно сменившаяся вторжением. Вместо монотонного ритма аппаратуры в мою и без того больную голову, словно заржавевшее сверло, ввинчивался истеричный, срывающийся на фальцет голос. Он резал слух, проникал под кожу, заставляя виски пульсировать в унисон с его отчаянным, почти безумным требованием:

— Ты должен сделать всё, что угодно, но она должна жить! Мне всё равно, на что ты готов пойти ради этого, но если она умрёт, ты сильно, до тошноты, пожалеешь о том, что вообще родился! Клянусь, ты будешь молить о смерти как о высшем благе!

В этих словах чувствовалась безумная смесь отчаяния, граничащего с помешательством, и абсолютной, безжалостной решимости, не терпящей возражений. Они были столь же осязаемы, как и зелёная обивка стен, столь же уродливы и неуместны, как эти нарисованные ангелы. В ответ на эту яростную тираду раздался лишь тяжёлый вздох, полный усталого смирения и глубокой обречённости, а затем невнятное, почти неразборчивое бормотание. Голос был явно немолодым, хриплым, словно изношенным долгими годами и скрытой болью, проступившей на самой грани слышимости. — … я сделаю всё, что смогу… но это… — донеслось до меня, прежде чем слова снова растворились в неразличимом шёпоте, унесённые невидимым течением, словно пылинки на ветру.

Моё тело по-прежнему оставалось непослушной свинцовой оболочкой, прикованной к невидимой кровати каким-то жестоким и беспощадным заклинанием. Я отчаянно пыталась пошевелить хотя бы пальцем, повернуть голову, чтобы увидеть источник этих голосов или хотя бы понять, кто так неистово кричит и терзает мой и без того страдающий разум. Но мышцы игнорировали любые команды, отказывались подчиняться, оставляя меня в плену собственной беспомощности и растущего мучительного любопытства. Более того, я никак не могла сфокусировать взгляд ни на одном предмете, попадавшем в поле зрения. Всё было размыто, как на акварельном рисунке, где контуры сливаются, а цвета растекаются, образуя неясные пятна. Ангелы на потолке оставались лишь нечёткими разводами, а рисунок на стенах — мутным, ускользающим узором.

Помучившись некоторое время, я решила не придавать особого значения этим очередным «глюкам», какими бы невероятно реальными и болезненными они ни казались. Ведь такое уже случалось, и каждый раз сознание в конце концов ускользало в спасительную, обволакивающую темноту. Так и сейчас мир начал постепенно растворяться, медленно затягивая меня в бездну забвения, словно мягкое, но непреодолимое течение уносило меня прочь от этого наваждения, обещая временное облегчение.

Когда через некоторое время ко мне неохотно, словно не желая этого делать, вернулось сознание, я обнаружила себя в той же привычной и уже почти родной палате. Знакомый запах дезинфекции, монотонный, но успокаивающий писк аппаратуры и тусклый, но реальный свет из окна вернули меня в суровую, но надёжную реальность. Пара дней после этого провала прошла спокойно, видения не беспокоили, и тем более неожиданным и пугающим было внезапное, резкое, почти физическое погружение в них снова. Это было похоже на падение в ледяную воду, когда ты уже успел поверить, что выбрался на берег, и тебя снова безжалостно утягивает в зыбкую, холодную пучину.

На этот раз картина, медленно проступавшая сквозь пелену моего сознания, предстала передо мной не просто размытым, эфемерным сном, какими были все предыдущие попытки прорваться в реальность. Это было нечто почти осязаемое, плотное, как будто невидимая плёнка, долгое время застилавшая мне глаза, вдруг истончилась до полупрозрачной вуали. Я видела всё немного чётче, не с абсолютной ясностью, но с заметной детализацией: очертания предметов приобретали объём, углы и грани становились различимыми, а цвета — не просто оттенками, а насыщенными, с собственной глубиной. Но даже эта обманчивая ясность не могла скрыть жестокую правду: я всё ещё была пленницей собственного тела, запертой внутри него, как в каменной гробнице. Я по-прежнему не могла пошевелить даже кончиком пальца, не говоря уже о том, чтобы попытаться приподнять голову или руку, застывшую в неестественном положении. Это ощущение полного, унизительного бессилия невероятно угнетало меня, давило на грудь тяжким камнем. Тело лежало тяжёлое, неподвижное и совершенно чужое, словно я была не его частью, а сторонним наблюдателем, обречённым на вечное заточение внутри этой беспомощной, не слушающейся меня оболочки.

Тем не менее сквозь этот плотный, почти непреодолимый барьер неподвижности начали, словно робкие ростки, пробиваться новые, странные ощущения. Сначала это был терпкий, с заметной, но не неприятной горчинкой привкус во рту — явный и неоспоримый признак какого-то травяного настоя. Он был землистым и совершенно незнакомым, но при этом почему-то успокаивающим, обволакивающим язык и нёбо, оставляющим после себя ощущение лёгкой вяжущей плёнки. Вскоре к нему добавились и другие, куда более странные ощущения: по моему телу начали пробегать лёгкие, едва ощутимые, скользящие покалывания. Они были похожи то ли на слабые электрические разряды, то ли на тончайшие струйки прохладной воды, медленно стекающие по коже. Они то появлялись, то исчезали, следуя каким-то невидимым, загадочным линиям, медленно, почти неуловимо перемещаясь вверх, от самых кончиков конечностей к центру тела.

Когда эти едва ощутимые покалывания приблизились к моему лицу, сосредоточившись на щеках и висках, я, собрав все свои скудные внутренние силы, смогла сфокусировать ещё не до конца прояснившийся взгляд на источнике этих таинственных прикосновений. Передо мной в полумраке возникла рука — явно немолодая, о чём свидетельствовала тонкая морщинистая кожа и отчётливо выступающие вены, но удивительно ловкая и уверенная в своих движениях. И тут я увидела нечто совершенно невероятное, нечто такое, что заставило бы любого усомниться в собственном рассудке: от кончиков пальцев этой руки ко мне тянулись тончайшие полупрозрачные зеленоватые ниточки или, скорее, световые нити, словно сотканные из чистого эфира или ожившего лунного света. Они пульсировали слабым, едва заметным внутренним свечением, и я почти сразу поняла, что именно они вызывают то самое покалывание, едва касаясь моей кожи и передавая ей какую-то невидимую энергию.

Было так интересно, так абсурдно и завораживающе наблюдать за этими таинственными нитями, за тем, как они извиваются и переплетаются в воздухе, словно живые, разумные существа, следуя за движениями руки, что я даже не сразу обратила внимание на нечто гораздо более важное. Однако после каждого едва ощутимого прикосновения этих эфирных нитей по всему моему телу разливалось удивительное, ни с чем не сравнимое облегчение. Казалось, каждая клетка, каждый застывший нервный рецептор вздыхают с благодарностью, сбрасывая с себя оковы долгого оцепенения. Ощущения в теле становились всё более реальными, менее отстранёнными, стирая грань между сном и явью. Исчезала прежняя давящая тяжесть, приходило приятное, лёгкое тепло, и постепенно, очень медленно возвращалось долгожданное чувство связи с собственным физическим «я», ощущение целостности, которого мне так не хватало.

Но стоило мне по-настоящему осознать эту чудесную трансформацию, стоило мне попытаться понять, что происходит, как всё внезапно и без предупреждения погрузилось в кромешную тьму. Это было не постепенное угасание света, не медленное скольжение в небытие, а резкий, мгновенный обрыв, как будто невидимая рука просто выключила свет в комнате моего сознания. Я почувствовала сильное, почти физическое разочарование и глубокое сожаление из-за того, что не смогла досмотреть этот невероятно реальный и захватывающий «глюк», эту фантастическую галлюцинацию до конца. Он был таким живым, таким необычным, таким убедительным, что на мгновение я почти поверила в его полную реальность.

Реальность, та самая, что была до «глюка», возвращалась постепенно, не рывком, не резким толчком, а мягким, медленным наплывом, словно я не очнулась от беспамятства и комы, а просто медленно просыпалась после очень глубокого, исцеляющего сна. Первое, что я заметила — или, скорее, не заметила, — это отсутствие привычного механического писка аппаратуры, который так долго преследовал меня, сливаясь с собственным сердцебиением и дыханием. Эта тишина была удивительной, почти оглушительной в своей непривычности, и я, не торопясь открывать глаза, стала с максимальной сосредоточенностью вслушиваться в окружающий мир, пытаясь уловить хоть какую-то его частичку.

Постепенно реальность начала наполняться звуками, словно оживая вокруг меня, проступая сквозь туман. Сначала это было тихое, едва различимое шуршание — возможно, ткань задевала что-то, а может, это был лёгкий ветерок, доносившийся откуда-то. Затем послышалось невнятное, приглушённое бормотание, доносившееся издалека, слишком тихое, чтобы разобрать слова или даже отдельные голоса, но достаточно отчётливое, чтобы понять: рядом есть люди. И наконец сквозь то, что мне показалось открытым, но тщательно занавешенным плотной тканью окном, стали доноситься звуки леса. Мелодичный, многоголосый шелест листьев на лёгком ветру, жизнерадостное пение птиц, изредка прерываемое отдалённым, но отчётливым лаем собак и даже низким, довольным ржанием лошадей. Это был целый мир, пробуждающийся к жизни, и он был совершенно не похож на стерильную тишину больничной палаты.

Я пыталась собрать воедино эту мозаику звуков и ощущений, чтобы понять, где нахожусь, но в голову не приходило ничего толкового, никаких логических объяснений. Последние воспоминания были обрывочными, туманными, а окружающая обстановка ничем не напоминала больничную палату, к которой я, к сожалению, успела привыкнуть. Если бы я была в комнате одна, я бы немедленно открыла глаза, чтобы осмотреться и понять, что происходит, но почему-то что-то глубоко внутри меня подсказывало, что пока не стоит выдавать, что я очнулась. Это было не логическое рассуждение, а сильное, чисто инстинктивное чувство самосохранения, острое предупреждение о том, что лучше оставаться невидимым наблюдателем и не выдавать своего пробуждения, пока я не пойму, кто вокруг и насколько безопасна моя ситуация.

И тут, к моему огромному удивлению, перешедшему в почти безграничную радость, я отчётливо поймала себя на мысли, что могу пошевелить пальцами руки. Сначала левой, затем очень осторожно — правой. Затем я попробовала так же осторожно, почти незаметно пошевелить пальцами ног. Они тоже слушались! Мышцы, которые совсем недавно казались чужими и абсолютно неподвижными, теперь отзывались на мои слабые, нерешительные команды. Это было невероятное достижение, маленький, но ощутимый триумф после долгого царства бессилия. Но я пока боялась пошевелиться по-настоящему, например, пошевелить рукой или ногой, чтобы не разрушить эту хрупкую связь с телом. Я слишком долго пребывала в оцепенении и боялась, что любое резкое движение может внезапно вернуть мне прежнюю беспомощность или, что ещё хуже, выдать моё пробуждение тем, чьё невнятное бормотание доносилось откуда-то издалека, из-за невидимой преграды.

Неземное, почти сказочное состояние, в котором я пребывала, — странный коктейль из дезориентации и зарождающегося удивления, пока я пыталась разобраться в этих новых, чужих ощущениях, — внезапно рухнуло. Резкий, уверенный удар эхом разнёсся по комнате, дверь заскрипела на петлях, а затем закрылась с окончательностью, которая говорила о вторжении, а не об уходе. Похоже, пришёл кто-то ещё.

Тихая, почти благоговейная тишина, окутывавшая меня до этого, сменилась нарастающим потоком звуков. Послышался тихий шорох шагов, осторожных, но целеустремлённых, и с каждым ударом моего только что пробудившегося, но всё ещё незнакомого мне сердца он становился всё отчётливее. Затем раздался отчётливый, гулкий стук предметов, которые клали — или, возможно, бесцеремонно бросали — на ближайшую поверхность, скорее всего на стол. Звяканье чего-то металлического, тихий шорох ткани, приглушённый стук чего-то, похожего на глиняный кувшин… какофония едва различимых звуков, свидетельствующих о продуманном, возможно, ритуальном появлении.

А потом послышались приглушённые голоса. Тихий, почти заговорщический шёпот, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь туман в моей голове.

— Как… как она? — Голос, едва различимый из-за шёпота, был до жути знаком. Я узнала его — леденящее душу эхо того неистового, почти истерического тона, который наполнял воздух во время тех травмирующих событий, что предшествовали моему пробуждению. В нём слышалось нетерпение, едва скрываемое за вынужденной тишиной.

— Когда мы можем ожидать, что она наконец придёт в сознание? У нас мало времени, и… становится всё труднее просто скрывать тот факт, что с ней происходит что-то серьёзное и необратимое.

Казалось, что каждое нервное окончание в моём странном новом теле гудит от неистовой энергии, стремясь уловить каждый слог. И всё же, несмотря на растущий страх, меня захлестнула странная, почти отстранённая волна облегчения. Она. Это слово, словно спасательный плот, на мгновение вырвало меня из круговорота «я». Они обсуждали не меня, не моё раздробленное состояние. Я была просто наблюдателем, призрачным присутствием, оказавшимся на периферии чужого кризиса.

Но затем, так же быстро, как и наступило, облегчение исчезло, сменившись автоматической, инстинктивной тревогой. С ней было что-то глубоко неправильное. От этого небрежного, но многозначительного замечания у меня по спине пробежали мурашки, натягивая невидимые нити, которые связывали меня с этой разворачивающейся драмой. Моя внутренняя борьба, это отчаянное колебание между наблюдателем и участником, было настолько интенсивным, что я чуть не пропустил последовавший за этим решающий ответ.

— Всё… всё сейчас в порядке. Но она может оставаться без сознания ещё пару дней. — Второй голос был спокойнее, размереннее, но в нём слышалась усталость и профессиональная отстранённость, которая пугала почти так же сильно, как неистовая энергия первого голоса. — В конце концов, внедрение новой души — невероятно трудоёмкий процесс. Он отнимает много сил. Мы… мы не смогли вернуть прежнюю душу, а новая, судя по всему, с самого начала была довольно хрупкой. Честно говоря, это чудо, что ритуал вообще удался. — Значительная пауза, наполненная невысказанными предположениями, прежде чем голос продолжил, став ещё тише. — Вы ведь понимаете, не так ли, что по сути это будет совершенно другой человек, просто заключённый в ту же физическую оболочку?

У меня перехватило дыхание. Совершенно другой человек… в той же физической оболочке. Эти слова не просто эхом отозвались в моей голове; они прогремели в самом моём существе, вызвав холодную, ужасающую волну узнавания. Отстранённое облегчение сменилось парализующим ужасом. Она была не просто она; она была мной. Эта оболочка, эти ощущения, эта новая реальность — они были моими. Я была «новой душой», хрупкой заменой, призраком в машине.

— Это, — резко, как удар хлыста, прозвучал первый голос, разрезая тяжёлую тишину, наступившую после этого откровения, — тебя совершенно не касается. С этого момента это наши проблемы. Твоя обязанность — держать рот на замке, придержать язык, по крайней мере в обозримом будущем. Никто, абсолютно никто не должен узнать о нашем… нашем маленьком секрете. — Слова были пронизаны ядовитой угрозой, не оставляющей сомнений в намерениях говорящего. — И нам нужно придумать правдоподобное объяснение для слуг и для всех остальных, почему она так долго и так необъяснимо болела. Что ещё важнее, нам нужно решить, что именно мы скажем ей, когда она наконец очнётся. У меня нет желания разбираться с кучей проблем или, что ещё хуже, с подозрениями других в том, что она сошла с ума.

Воздух трещал от дерзости их махинаций. Они создавали моё прошлое, планировали моё будущее, пока я пребывала в этом мучительном подвешенном состоянии.

— Понял, — ответил второй голос, и в его профессиональном тоне послышалась нотка смирения. — Я сформулирую наиболее подходящее объяснение для… состояния вашей подопечной и для её «потери памяти». Что касается того, как объяснить ей произошедшее, у меня есть некоторый опыт в подобных вопросах. Теперь остаётся только молиться, чтобы душа была достаточно гибкой и стойкой, чтобы принять случившееся.

Земля подо мной, пусть и метафорически, казалось, резко накренилась. Слова «потеря памяти» и «достаточно гибок, чтобы принять» сплелись в моём животе в узел страха и отчаяния. Мой разум закружился в головокружительной спирали, ведущей в бездну манипулируемой реальности. Меня охватило сильное, всепоглощающее головокружение, комната — или то, что я воспринимал как комнату, — кружилась всё быстрее и быстрее. Я боролась с ним, цепляясь за последние остатки сознания, мысленно сопротивляясь надвигающейся тьме. Но она была слишком обширной, слишком могущественной, слишком мягкой и манящей в своём забвении. С последним тщетным вздохом я проиграла битву и беспомощно погрузилась в её густые, успокаивающие, но в то же время ужасающие объятия.

Очередное пробуждение было наполнено чем-то совершенно иным, нежели предыдущие. Это было неземное удовольствие, нежное, обволакивающее, пронизывающее каждую клеточку тела, и удивительная, почти невесомая лёгкость, которая разительно отличалась от всего, что я когда-либо испытывала. Сначала я даже не могла толком понять, что именно изменилось, что было «не так» — ведь это «не так» в этот раз означало «правильно», абсолютно идеально. Это было такое тонкое, едва уловимое, но глубокое отсутствие привычного, хронического дискомфорта, что мой мозг, годами привыкший к боли, тяжести и скованности, не сразу распознал этот бесценный, подаренный покой. Он словно блуждал в поисках привычных болевых сигналов, а не найдя их, на мгновение завис в недоумении. И только через несколько секунд, когда осознание пронзило меня, словно вспышка, меня захлестнула волна чистейшего, неописуемого восторга, граничащего с тихим, благоговейным ликованием.

Я проснулась, и самым чудесным, самым драгоценным открытием в этот момент стало моё положение. Я обнаружила, что сплю именно так, как любила всю свою жизнь, как не могла себе позволить на протяжении долгих, мучительных месяцев и, казалось, целой вечности: на животе. Голова, расслабленно повернутая набок, уютно прижималась к прохладной подушке, вдыхая её едва уловимый, знакомый запах, а руки, словно в поисках убежища от всех прежних невзгод, были спрятаны под подушкой, обеспечивая чувство безопасности и защищенности. После нескольких месяцев, проведённых в основном в положении лёжа на спине, скованная собственной беспомощностью, с редкими, строго регламентированными поворотами то на один, то на другой бок — каждый из которых был актом бережного, но чужого, внешнего вмешательства, напоминающего о моей немощи, — это казалось чем-то невероятным. Это было не просто удобно; это было возвращение к себе, к забытой, интимной свободе собственного тела, к утраченному контролю. Моё тело принадлежало мне, и я могла распоряжаться им по своему усмотрению.

За эйфорией, вызванной одной лишь возможностью принять самую привычную, самую удобную позу, я не сразу заметила ещё более грандиозные и фундаментальные изменения. Прежде всего, это было полное отсутствие ноющей, неотпускающей боли, которая месяцами была моим постоянным, неразлучным спутником, съедая мою энергию и волю к жизни. Исчезло и навязчивое онемение в конечностях, которое раньше сигнализировало о каждом пробуждении, превращая первые минуты дня в борьбу с непослушными, чужими конечностями. И, что не менее важно, в моей голове не было привычного тумана, этой вязкой, замедляющей мысли пелены, которая словно обволакивала мозг и делала каждое решение и каждую мысль непомерно тяжёлыми. Мозг работал ясно, с удивительной, почти забытой чёткостью, мысли текли свободно, без прежней «заторможенности», открывая передо мной мир, в котором каждая деталь была яркой и понятной.

В общем, моё состояние можно было описать одним-единственным всеобъемлющим словом: абсолютное здоровье. Я чувствовала себя такой же молодой, как и раньше, и полной сил, словно каждая клетка, каждый нерв и каждая мышца пели о жизни, вибрируя от переизбытка энергии. От этих ощущений хотелось не просто радоваться, а буквально подпрыгивать на кровати, заливаться беспричинным смехом, кричать от чистого, неподдельного восторга, выражая эту невероятную радость всем своим существом. Это было не просто долгожданное избавление от страданий — это было полное, феноменальное возрождение.

Раньше, в моей прошлой жизни, мне казалось, что для полного счастья нужно так много: грандиозные достижения, общественное признание, бесконечные материальные блага, успех в карьере, путешествия по миру. Но сейчас, оказавшись на той самой черте, за которой жизнь могла и не продолжиться, я вдруг осознала шокирующую простоту истинного счастья. Оказалось, что на самом деле ему нужно совсем немного: просто чувствовать себя живым, ощущать биение собственного сердца в груди, ясность ума, позволяющую воспринимать мир во всей его полноте, и свободу собственного тела, способного двигаться и жить без боли и ограничений.

Однако годы, прожитые с осторожностью, и, возможно, предыдущие, менее радужные пробуждения, когда надежда сменялась новым витком боли, заставили меня сделать над собой усилие. Я не позволила себе сразу, резко и восторженно выдать своё состояние, выплеснуть всю накопившуюся радость. Внутренний голос, голос благоразумия и самосохранения, призывал к сдержанности, напоминая, что я не одна, что ситуация, вероятно, гораздо сложнее, чем моё первое радостное впечатление, и я ещё не до конца понимаю, что произошло. Но было уже слишком поздно, чтобы полностью замаскироваться. Едва заметная улыбка тронула мои губы, а глаза, вероятно, сияли слишком ярко для человека, только что пришедшего в себя. Я услышала тихое, но отчётливое шарканье ног, приближающихся к кровати. Затем я почувствовала, как матрас под моими ногами прогнулся под весом чьего-то тела, и в тот же миг раздался спокойный, но проницательный голос:

— Милая барышня, открывайте глазки. Я знаю, что вы уже проснулись, — произнёс мужчина сдержанным, но уверенным тоном, в котором чувствовалась привычка командовать и знание своего дела. — У нас сегодня много дел, нужно проверить ваше самочувствие, а ещё нам предстоит серьёзный и долгий разговор.

Я медленно перевернулась на спину, стараясь сохранить остатки достоинства и самообладания, и, придерживая одеяло, попыталась сесть, опираясь на изголовье кровати. Это оказалось не так просто, как мне хотелось бы: мышцы протестовали лёгкой, непривычной слабостью, но всё же мне удалось сесть. Тело хоть и не болело, но ощущало заметную слабость, как будто невероятная сила и бодрость, которые я чувствовала, были скорее достоянием души, освобождённой и ликующей, чем физической оболочки, истощённой долгой борьбой. Казалось, моя душа летела, опережая медленное, но верное восстановление плоти.

В изножье кровати сидел пожилой мужчина. Черты его лица были изрезаны глубокими морщинами усталости и, возможно, жизненного опыта, но глаза, казалось, горели необыкновенно внимательным, проницательным огнём, который, казалось, пытался проникнуть прямо в душу, подмечая каждую деталь. Он наблюдал за мной пару минут, и его взгляд был таким пристальным, таким сканирующим, что казалось, будто он гипнотизирует меня, подмечая каждый нервный тик, каждое мельчайшее изменение в выражении лица, любую реакцию. Наконец он откашлялся, нарушив нарастающее неловкое молчание.

— Вижу, вы не из пугливых, — сказал он с лёгким, едва уловимым одобрением в голосе, как будто это было важным критерием. — И хочется надеяться, что мы обойдёмся без успокоительного. Что ж, меня это даже радует. Но давайте сначала выясним, как вы себя чувствуете.

После этих слов он неторопливо поднялся, его движения были плавными и отточенными, как у хищника, и, сделав пару шагов, он приблизился к краю моей кровати. Его широкие и тёплые руки начали медленно, словно в ритуальном танце, двигаться надо мной, не касаясь, но излучая ощутимое, почти электризующее тепло. Я чувствовала лёгкое покалывание, словно тонкие иглы энергии проникали сквозь мою кожу. Он уделил особое внимание солнечному сплетению, где, казалось, сосредоточился весь мой внутренний мир, затем переместился к сердцу, заставив его биться чуть быстрее, и, наконец, к голове, где его ладони на мгновение замерли, словно пытаясь прочесть мысли или успокоить бурю внутри меня.

Удовлетворенно хмыкнув — низкий, глубокий звук, который, казалось, проникал до самых костей, — он убрал руки. Затем его внимательный, проницательный взгляд снова устремился мне в глаза. Он смотрел пристально, почти не двигаясь, в течение нескольких долгих минут, и мне казалось, что он не просто смотрит, а пытается что-то найти — ответы, воспоминания, частички моей души. Под этим взглядом я чувствовала себя обнаженной, но в то же время странно спокойной.

После этой молчаливой проверки он наконец отступил и выпрямился во весь рост. Легким движением он пододвинул к кровати стоящее поодаль массивное кресло, обитое темной кожей, и грациозно опустился в него. Сложив руки на коленях, он словно отстранился от внешнего мира, погрузившись в глубокие раздумья. Его взгляд стал отсутствующим, мышцы лица расслабились, но в целом он производил впечатление не отрешенного, а сосредоточенного человека. Он погрузился в свои мысли, оставив меня наедине с тишиной и моими собственными, ещё не до конца осознанными переменами.

Я посидела немного, не шевелясь, всё ещё переваривая произошедшее и пытаясь прислушаться к ощущениям в новом теле. Оно было лёгким, полным скрытой энергии, и это новое состояние, по всей видимости, не способствовало долготерпению или пассивному ожиданию. Внутри нарастало нетерпение, необъяснимая потребность действовать, узнавать, понимать. Поэтому, устроившись поудобнее, я сделала несколько едва заметных движений, ёрзая на подушках и пытаясь привлечь внимание этого человека, которого я уже мысленно окрестила «местным врачом» или, возможно, «проводником».

Мои едва заметные ерзанья не остались незамеченными. Мужчина медленно поднял взгляд, и в его глазах, до этого затуманенных размышлениями, вспыхнуло понимание, словно он только что очнулся от глубокого транса. Он мягко откашлялся, издав низкий бархатистый звук, и заговорил глубоким, успокаивающим голосом:

— Что ж, ваше физическое состояние не вызывает никаких опасений. Все органы здоровы и функционируют должным образом, даже магия к вам начала возвращаться. — При этих словах я слегка вздрогнула, но внешне никак этого не показала. Магия? Возвращается? Это было слишком неожиданно, чтобы сразу осмыслить. — Правда, я не могу сказать, в прежнем ли объёме или будут какие-то изменения, но подозреваю, что поначалу вы сами этого не заметите. Меня зовут Лир Гендар. Прежде чем я начну свой рассказ, мне бы очень хотелось узнать, кем вы были в прошлой жизни и где жили.

Финальный вопрос прозвучал спокойно, но его серьёзность была очевидна. Меня саму сильно удивляло моё почти отстранённое отношение к подобному разговору. В принципе, понять меня можно: я уже практически умерла в своём мире, и шанс на ещё одну жизнь — с магией, как оказалось! — не мог не радовать. Это было невероятное избавление, подарок судьбы. Но даже для такой ситуации я была слишком спокойной, почти неестественно спокойной. Возможно, это было влияние нового тела или какие-то остаточные эффекты от «перехода».

И помимо этого странного спокойствия, мне почему-то совершенно не хотелось рассказывать о себе всё. То ли из-за моего первого пробуждения в этом теле и обрывков подслушанного разговора, которые я едва уловила, то ли из-за интуитивного предчувствия, словно тонкое лезвие, скользнувшего по нервам, то ли из-за банального жизненного опыта из прошлой жизни, научившего всегда держать часть информации при себе, — всё это не давало мне расслабиться и выложить всю правду. Наверное, поэтому я решила изобразить частичную потерю памяти. Это казалось самым безопасным и удобным выходом.

— Я не совсем помню, — начала я, стараясь придать своему голосу лёгкую нерешительность, а лицу — лёгкое замешательство. — Но я жила в мире, где магия встречается только в сказках. — При этих словах я заметила едва уловимое удивление во внимательных глазах Льера Бойда, хотя его лицо оставалось невозмутимым, словно идеально отшлифованным. Он был мастером самообладания. — Я была женщиной… — Я остановилась, сделав вид, что усиленно пытаюсь что-то вспомнить, слегка нахмурив брови. — Не очень молодая… — Я решила не называть свой настоящий возраст. Мало ли, вдруг им не понравится, что я была практически старухой или что у меня есть, так сказать, «лишний», с их точки зрения, опыт. Пытаясь сделать лицо попроще, невиннее, я слегка похлопала ресницами, решив сыграть беззаботную, не слишком умную блондинку. Пусть думают, что я милая и наивная.

— Гм, — откашлялся мой собеседник, и его взгляд на мгновение стал чуть более настороженным, словно он что-то уловил в моей манере. — Могу я уточнить, представителем какой расы вы были в прошлой жизни?

От этого вопроса я не удержалась, мои глаза округлились, и я явно не смогла скрыть сильное удивление на лице. Это было совершенно неожиданно! Расы? Что он имеет в виду?

— Там, где я жила раньше, — произнесла я с лёгким замешательством, пытаясь осмыслить его вопрос, — разумными были только люди.

Да, казалось, что я не просто играю роль наивной, немного простодушной блондинки — той, что кажется легкомысленной и беспомощной, чтобы скрыть свой острый ум. Нет, в тот момент, после моего опрометчивого, обнажающего душу признания, казалось, что я действительно воплощаю саму эту сущность. Вся моя тщательно выстроенная невинность, притворный недостаток жизненного опыта вдруг обернулись реальной, ошеломляющей уязвимостью. И это было ясно как день, ведь черты лица мужчины, сидевшего напротив меня, не исказились гримасой крайнего, отвратительного презрения только потому, что он, по всей видимости, почти полностью владел своими эмоциями. Это был человек (или существо), о самоконтроле которого ходили легенды, слухи о его железной воле разносились по самым тёмным уголкам мира, и лишь немногие могли бы сравниться с ним в этой отточенной, гранитной дисциплине, в этой способности держать любой внутренний шторм под непроницаемой поверхностью.

Однако даже этого исключительного, почти сверхъестественного умения оказалось недостаточно, чтобы полностью скрыть то, что промелькнуло в его обычно неподвижных чертах. Я заметила едва уловимую вспышку раздражения, словно короткий разряд молнии в его глазах, мгновенное, почти незаметное сжатие челюсти, которое слегка изменило черты его лица, и глубокое, ощутимое разочарование, отразившееся в его взгляде. Оно было вызвано неудобным, неоспоримым фактом моей человеческой природы — моей хрупкостью, непредсказуемостью, смертностью, которые, очевидно, нарушали его тщательно выстроенную картину мира, в которой я должна была быть чем-то иным, чем на самом деле.

Он замолчал, погрузившись в глубокую задумчивость и устремив взгляд куда-то вдаль, словно его глаза могли пронзать стены, а мысли — измерять космос. Казалось, его разум проводил сложные, почти математические вычисления, взвешивая все «за» и «против» моей нежелательной, но теперь очевидной сущности. Очевидно, он пришёл к холодному, прагматичному выводу, что даже человек, особенно этот человек, каким бы неудобным он ни был, всё же гораздо более приемлем, чем труп. Эта оценка, какой бы мрачной и унизительной она ни была, вызвала у меня неописуемое, почти первобытное облегчение. Более того, в этом облегчении таилось какое-то извращённое, почти садистское удовольствие от того, что даже его идеальный, выверенный мир должен был уступить моей несовершенной реальности. Медленно и размеренно кивнув, скорее из чувства долга, чем из искреннего желания продолжать столь неудобный разговор, он соизволил снова обратить на меня внимание и продолжить беседу, тщательно контролируя интонации, чтобы не выдать ни малейшего следа внутреннего потрясения.

— Что ж, похоже, теперь уже ничего не изменить, — начал он с явной неохотой в голосе, словно признавая неизбежную, хотя и неприятную истину. — Однако я бы настоятельно рекомендовал вам не афишировать тот факт, что вы когда-то были человеком. Последствия могут быть… нежелательными. — Он сделал паузу, и в его задумчивых словах появилась новая, почти клиническая нотка, а в глазах мелькнуло что-то похожее на научное любопытство, отстранённое и аналитическое. — Хотя, должен признать, — произнёс он, окинув меня взглядом, словно сканируя, — было бы, несомненно, интересно изучить вас и понаблюдать за вами. Человеческая душа в практически бессмертном теле…

Его голос постепенно затих, слова растворились в воздухе, а взгляд стал рассеянным, словно он был за много миль отсюда. Казалось, его мысли унеслись вдаль, затерявшись в созерцании столь интригующей, почти шокирующей аномалии, которой я была. Судя по всему, он надолго погрузился в свои размышления, осознавая всю серьёзность последствий и потенциал этого необычного открытия.

Внутри меня, в самой глубине моего существа, казалось, эхом отдавалась глубокая космическая пустота, необъятная и холодная, как бездна между звёздами. Это было одиночество, выходящее за рамки простого физического уединения, безмолвное, зудящее осознание того, что я фундаментально, на уровне самой своей природы, отличаюсь от всех остальных. Я была не просто человеком среди драконов; я была аномалией, парадоксом, существом, не имеющим аналогов. Но я не из тех, кто хандрит или упивается жалостью к себе. Я быстро сделала мысленную пометку, что буду яростно, с невероятной решимостью оберегать эту тайну своей души. Она стала моим самым сокровенным секретом, моим проклятием и моим спасением. В то же время случайное, почти безразличное упоминание о «бессмертном теле» поразило меня, как удар молнии. Это откровение было настолько грандиозным, настолько меняющим жизнь, что мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не задать шквал вопросов, которые мгновенно сформировались у меня на языке. К счастью, мне не пришлось сразу же сталкиваться с этой ошеломляющей концепцией или погружаться в пучину самоанализа, потому что он внезапно нарушил затянувшееся молчание, словно очнувшись от транса.

— Пожалуй, мне следует начать с самого начала, — заявил он, и его тон стал гораздо более формальным, почти академическим, повествовательным, словно он читал давно заученную лекцию. — Вы — Льера Норина, подопечная Льера Виллема. Сирота, вы были брошены на его пороге в очень нежном возрасте. А учитывая, что у драконов, — при этих словах мои глаза, и без того широко раскрытые от смеси замешательства и страха, округлились почти до комичности, словно я только что услышала самую невероятную новость в своей жизни, — потомство женского пола рождается крайне редко, и, несмотря на твою очевидную слабость в младенчестве, ты явно была драконихой, Льер решил принять вас в свою семью и вырастить вместе со своими сыновьями.

Он говорил отстранённо, почти академически, словно перечислял факты из древнего манускрипта, совершенно не обращая внимания на моё крайнее изумление, на бушующий внутри меня вихрь эмоций и вопросов. Не обращая внимания на то, что у меня буквально отвисла челюсть, он продолжал подробно излагать свою, до этого момента совершенно неизвестную мне точку зрения.

— Ваш опекун принадлежит к невероятно уважаемой и чрезвычайно влиятельной ветви почтенного клана Водных Драконов, корни которого уходят в незапамятные времена.

Заметив моё замешательство, возможно, по лёгкой морщинке на лбу или по пустому, непонимающему взгляду, Льер Бойд сделал паузу, а затем решил дать подробные разъяснения.

— Водные драконы, — объяснил он терпеливым, размеренным тоном, — это те, чья магическая сущность неразрывно связана с властью над водой. Она определяет их, формирует само их существование. Хотя они нередко обладают скрытыми или даже активными способностями к магии других стихий — возможно, это прикосновение земли, дуновение ветра или даже успокаивающая ласка целительной энергии, — магия воды неизменно преобладает. Она — суть их бытия. Эта первичная склонность не просто врождённая; она тщательно культивируется с раннего детства, часто с помощью древних, бережно хранимых семейных секретов и строгих тренировок, уникальных для их рода.

Затем он сменил позу, и его взгляд стал более прямым, хотя и с оттенком лёгкого сожаления.

— К сожалению, должен сообщить вам, что ваши магические способности были скорее… занижены. Их, безусловно, недостаточно, чтобы говорить о каком-либо значительном мастерстве в этой области. — Он сделал паузу, давая собеседнику осмыслить сказанное. — В первую очередь они проявлялись в виде незначительных, ничем не примечательных бытовых чар — таких, которые могли починить порванную одежду или слегка подогреть остывший напиток, — а также в виде весьма скромных способностей к исцелению, которые позволяли залечивать небольшие порезы или успокаивать поверхностные боли. — Он продолжил, признавая очевидное. — Однако теперь, после… переселения вашей души, невозможно предсказать, в какой степени эти дремлющие магические остатки пробудятся вновь. Только время и, возможно, целенаправленные усилия покажут, что действительно удалось сохранить.

По его лицу пробежала тень, и Льер Бойд заметно вздрогнул, как будто только что откусил от невероятно кислого лимона. Его черты на мгновение исказились от отвращения.

— Учитывая… уникальное происхождение вашей души, — с трудом выдавил он напряжённым голосом, — к сожалению, гораздо более вероятно, что оставшаяся магическая искра будет ещё слабее по сравнению с её прежним, и без того скромным, состоянием.

Он продолжил, и его тон слегка смягчился, словно он готовился сказать ещё одну неприятную правду.

— Вы, нынешний обитатель этого тела, в прошлом месяце отпраздновал своё двадцатипятилетие. — Он тяжело вздохнул, и этот вздох был наполнен многовековым опытом и, возможно, личной печалью. — У нашего вида настоящая зрелость, которую мы называем «достижением совершеннолетия», обычно наступает примерно к двадцати годам'. Однако это определяется не только хронологией, но и глубокой внутренней трансформацией — так называемым «полётом дракона». Именно тогда истинная форма дракона проявляется в полной мере и пробуждается присущая ему сила.

— Иногда, хотя это случается крайне редко и всегда является источником глубокой печали, — добавил он, глядя куда-то вдаль, — истинный облик дракона так и не проявляется. Если эта глубокая трансформация не происходит к двадцати годам, то даётся ещё пять лет — время тревожного ожидания и угасающей надежды. Если к двадцати пяти годам дух дракона всё ещё не обрёл свою истинную форму, то надежда действительно потеряна. — Такой человек считается взрослым не по достижении определённого возраста, а в силу великолепного проявления своей драконьей сущности. — Он бросил на меня печальный, почти жалостливый взгляд. — К сожалению, ты достиг совершеннолетия в прошлом месяце. Только по возрасту.

Льеру Бойду я, должно быть, показалась совершенно ошеломлённой, возможно, даже глубоко потрясённой этим потоком откровений. Мне казалось, что на моём лице застыло выражение крайнего недоверия. Однако под этим фасадом во мне расцветало совсем другое чувство. Я не была в шоке или отчаянии, моя душа была наполнена глубоким, почти тревожным спокойствием, ощущением умиротворения. И с этим спокойствием переплеталась неутолимая, жгучая жажда знаний, стремление впитать каждую деталь этой новой реальности.

Магия! Само это слово отозвалось во мне, как забытая мелодия. Это было чудесно, великолепно, даже если количество было «занижено» или «уменьшено». В моей прежней жизни, обыденной и заурядной, магия была всего лишь фантастическим понятием, ограниченным страницами книг или мерцающими изображениями на экране. Я переживала мимолетные, необъяснимые моменты — смутное предчувствие, внезапную уверенность в том, что происходит какое-то событие, — и часто жалела, что это не какое-то скрытое волшебство. Но мой прагматичный разум всегда объяснял это простой интуицией, игрой подсознания. Однако теперь это было по-настоящему. Осязаемо. Подлинный, неоспоримый поток, проходящий через все мое тело. От одной этой мысли меня пробирал трепет, я чувствовала безмолвный, возбуждающий гул.

Ещё более поразительным, чем само существование магии, было открытие моего происхождения. Я — дракон. От одной этой мысли захватывало дух, и она намного превосходила первоначальное потрясение от магии. Мой разум, всё ещё пропитанный литературными впечатлениями моей прежней жизни, тут же начал перебирать все фантастические истории о драконах, с которыми я когда-либо сталкивалась.

Какие элементы этих тщательно продуманных выдумок были основаны на правде? Клады с золотом? Древняя мудрость? Огненное дыхание? Озорная ухмылка грозила разрушить моё тщательно поддерживаемое самообладание. Конечно, я испытала мимолетное разочарование, лёгкую досаду от того, что «мой дракон» никогда не взлетит, что это тело останется в своей нынешней, относительно хрупкой, гуманоидной форме.

Однако эта незначительная печаль быстро уступила место другим его словам: о продолжительности жизни, близкой к бессмертию. И тут в этот напряжённый момент мне в голову пришла по-настоящему дерзкая мысль, почти кощунственная. Я всегда необъяснимым образом испытывала глубокий страх перед высотой. Одна только мысль о том, чтобы заглянуть в пропасть или оказаться в высотном здании, вызывала у меня явное чувство тошноты. «Возможно, — подумала я, сдерживая смешок, — оставаться привязанной к земле не такая уж страшная участь. В конце концов, дракон, страдающий акрофобией — боязнью высоты, — наверняка казался гораздо более нелепой и жалкой фигурой, чем тот, кто просто… не обладал врождённой способностью превращаться в колоссальное парящее существо.»

Поддавшись непреодолимому порыву, я подняла глаза и встретилась взглядом с Льером Бойдом. Вопрос, необдуманный и непрошеный, сорвался с моих губ прежде, чем я успела его сформулировать, не говоря уже о том, чтобы его сдержать. Меня кольнула мысль о том, что я веду себя слишком самоуверенно.

«Разве я не собиралась играть роль растерянной, слегка глуповатой блондинки? — подумала я про себя. — Кажется, мне не придётся слишком стараться, чтобы сохранить невозмутимый вид».

— Скажите мне, — начала я, но запнулась, внезапно почувствовав себя неловко. Как обращаться к предыдущему обитателю этого сосуда? К «первоначальному» владельцу тела, которое я теперь называл своим? После короткого, почти незаметного колебания я нашёл нужные слова, хотя они казались неуклюжими и совершенно неподходящими.

— … что стало с… владельцем этого тела? — сама формулировка заставила меня внутренне содрогнуться, по телу пробежала лёгкая дрожь от резкой, почти клинической отстранённости моих собственных слов. Это прозвучало неуважительно, но я не могла подобрать более подходящего термина.

Взгляд Льера Бойда, который ещё несколько мгновений назад был таким прямым, слегка, почти незаметно, опустился. Это было едва заметное движение, всего на долю дюйма, но оно было рассчитано таким образом, чтобы я не могла встретиться с ним взглядом и не могла разглядеть выражение его лица. Мгновенно во мне зародилось холодное подозрение. Он что-то скрывал. Он явно не собирался раскрывать всю неприукрашенную правду ни об обстоятельствах моего переселения, ни о том, что на самом деле случилось с изначальным, законным владельцем этого драконьего тела.

Я приложила сознательные усилия, чтобы сохранить нейтральное выражение лица, делая вид, что не замечаю его тонких уловок. Но в глубине души я уже лихорадочно строила планы. Как мне узнать правду? Какие пути могут привести к ответам? Меня начала одолевать пугающая мысль: само моё существование, возможно, даже продолжительность этого неожиданного второго шанса на жизнь, может зависеть от того, узнаю ли я всю историю. Если там есть секреты, они вполне могут таить в себе опасность. Я ни при каких обстоятельствах не была готова отказаться от этого новообретённого существования без боя. Не сейчас, когда судьба, вопреки всему, подарила мне драгоценную вторую возможность жить — и, возможно, жить очень долго, учитывая намёки на драконье долголетие. Что касается счастья, я была твёрдо убеждена, что многое, если не всё, будет зависеть только от меня. И я намеревалась направить всю свою волю и усилия на то, чтобы эта жизнь действительно была счастливой и полноценной.

— Истинная подопечная Льера Виллема тяжело заболела, — произнёс он, и его голос, хриплый после недавней простуды, казался одновременно отголоском далёкой бури и шёпотом в пустой комнате. В каждом слове звучала отстранённость, такая холодная и безмятежная, что у меня по спине пробежали лёгкие, но ощутимые мурашки, словно я попал под пронизывающий луч северного сияния. — И из-за серьёзной ошибки предыдущего лекаря, который дал ей не то лекарство, её душа отправилась в загробный мир.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, а затем, не отрывая от меня взгляда, пристально посмотрел мне в глаза. Ощущение, будто я попал под микроскоп, стало по-настоящему тягостным: казалось, что каждое движение его бровей, каждая морщинка на лбу подлежат тщательному изучению. Я пыталась сосредоточиться на его лице, но всё, что я видела, — это проницательная бездушность, за которой скрывались годы опыта, затаённая тревога и, возможно, немного сожаления.

— К сожалению, меня вызвали слишком поздно, — произнёс он, и в его голосе уже слышалась усталость, как будто он провёл бессонную ночь, наблюдая за мерцающими огоньками свечей в мрачных залах храма. — К тому времени, как я прибыл, мои силы могли лишь сохранить её тело — хрупкий сосуд, лишённый души.

Он неопределённо махнул рукой, указывая на роскошную, но совершенно незнакомую комнату, украшенный бархатными драпировками из таинственного синего шёлка, золотыми резными колоннами и огромными окнами, из которых в комнату лился холодный лунный свет. На стенах висели гобелены с изображениями древних драконов, чьи глаза, казалось, следили за каждым, кто переступал порог.

— По настоятельной просьбе её опекуна, Льера Виллема, я провёл древний ритуал вызова души, — продолжил он, и на его лице мелькнуло что-то неуловимое: лёгкое разочарование, может быть, даже недоверие. Я заметила, как он моргнул, словно пытаясь скрыть мысль о том, что всё пошло не так, как планировалось. — Не буду от вас скрывать, — добавил он, и в его голосе почти не осталось прежней уверенности, сменившейся едва слышным шипением, напоминающим шёпот ветра в узком коридоре.

В его взгляде отразилась горькая правда: мы ожидали, что ритуал притянет душу из нашего мира. Кроме того, мы рассчитывали, что душа будет… более подходящей. На мгновение он стиснул зубы, мышца под ними дёрнулась, а в глазах мелькнуло лёгкое презрение — не ко мне, а к судьбе, которая привела к такому исходу. Он сдержался, но напряжение было ощутимо, как натянутые струны лютни.

— Как правило, — уточнил он, слегка понизив голос, — тело дракона притягивает душу дракона. За всю свою долгую жизнь я ни разу не сталкивался со случаем, когда душа из другого мира, не говоря уже о человеческой душе, вселялась в тело дракона. — Его слова эхом разнеслись по каменным стенам, словно прозвучали из древних свитков, которые листали в полумраке.

Он сделал глубокий успокаивающий вдох, наполнив лёгкие холодным ароматом смолы и душистых трав, которые висели в воздухе, словно в знак уважения к магии. Затем резко выдохнул, и пропитанный дымом воздух взметнулся к потолку, образовав лёгкую дымку.

— Но давайте продолжим, — сказал он уже более спокойно. — Мало кто знает о болезни Льеры Норины, и ещё меньше людей знают, в каком критическом состоянии она находилась. Льер Виллем отправил свою семью в столицу на отдых и уволил большую часть прислуги. Поэтому ни при каких обстоятельствах вы не должны раскрывать информацию ни о ритуале, ни об истинной тяжести её болезни. Для всех вы просто сильно простудились и из-за высокой температуры частично потеряли память.

Я почувствовала, как слово «болезнь» согрело его губы, словно он пытался заставить меня поверить в обычную простуду, а не в смертельный яд, который, по его словам, уже покинул её тело. Слово «память» прозвучало как тонкая нить, которую он хотел стереть, чтобы я не смогла вспомнить истинную правду.

Он слегка наклонился вперёд, словно собирался поделиться тайной, и его тон стал более назидательным, в нём прозвучали нотки благородной строгости, свойственные тем, кто привык вершить судьбы.

— Завтра, если всё пойдёт хорошо, твой опекун вызовет мага. Этот маг восстановит твои общие знания о географии, ведении домашнего хозяйства, литературе, этикете и обо всём остальном, что подобает юной леди твоего положения и возраста. Однако пойми, что не все знания можно применить на практике. Со временем ты научишься, и, по правде говоря, неизвестно, сколько знаний тебе в итоге понадобится.

В его словах звучала почти отцовская забота, но в то же время ощущалась лёгкая хищническая нотка — как будто он предвидел, что я, вооружённая новыми знаниями, смогу стать полезным рычагом в их сложных интригах.

Его взгляд устремился к чему-то невидимому вдалеке, как будто он собирался произнести ещё одну фразу, но, видимо, решил, что лучше оставить часть информации в тени. Он сделал паузу, а затем, словно решив не раскрывать все карты, бросил взгляд в сторону дверей, откуда доносился лёгкий скрип шагов, и добавил:

— Льер Виллем сам объяснит вам подробнее, что вас ждёт в будущем. Что касается практических знаний, маг также предоставит вам амулет, улучшающий память, на ближайшие пару месяцев. Вам нужно будет в ускоренном темпе освоить такие навыки, как управление магией, танцы, верховая езда и тому подобное. Это крайне важно, чтобы не вызвать подозрений, когда ваша приёмная семья вернётся.

Он постучал по деревянному столу, и звук эхом разнёсся по комнате, как отголосок далёкой битвы. Он пристально посмотрел на меня, словно увидел во мне ребёнка, который уже знает, что его ждут великие перемены, и в то же время — жертву, которую собираются использовать.

Всё, что он сказал, закружилось в моей голове, как водоворот листьев на осеннем ветру. Я услышала в его голосе тонкие, неприятные нотки лжи, почувствовала, как интуиция подсказывает мне, что смерть бывшей Норины была далека от простого несчастья, которое он пытался изобразить. Чёрт, какое нелепое имя — Норина! Интересно, как её звали в семье? Пожалуйста, только не «Нори». Хотя, что значит «пожалуйста» в данном контексте? Скорее всего, именно так они её и называли. Из немногих предложенных вариантов меня привлекло имя «Рина», ведь оно перекликается с моим прежним именем — Ирина или Арина. Боже, на какой глупости я зациклилась? Что вообще есть в этом имени?

Моей первой мыслью было составить план: как выяснить, что произошло на самом деле, какое будущее меня ждёт и, самое главное, какими правами и обязанностями я обладаю в этом новом, сбивающем с толку мире. В конце концов, по меркам моего прежнего мира я почти на месяц опережала своё совершеннолетие. В моём мире сирота в таком возрасте могла остаться без опеки. Я не могла позволить себе оказаться на улице! Однако, учитывая тщательно продуманные планы по моему обучению и превращению в «старую Аринию», можно предположить, что у моего опекуна были на мой счёт важные, возможно, даже жизненно важные планы. И, судя по тому, как срочно он хотел, чтобы я очнулась в этом теле, эти планы имели для него первостепенное значение.

Что ж. Поживём — увидим.

Возможно, я ещё не до конца оправилась после пережитого, потому что меня накрыла волна слабости. Мой желудок тоже громко и настойчиво заурчал, напоминая мне, что его хозяйка была больна и, очевидно, всё это время плохо питалась. Лир Гендар, услышав недостойную жалобу моего желудка, похоже, решил поскорее закончить наш разговор. Он тут же засуетился, предложил мне освежиться, быстро показал, где находятся туалет и гардеробная, а затем, пообещав организовать ужин, почти выбежал из комнаты с несвойственной ему скоростью — резким, почти рывковым движением, которое резко контрастировало с его прежними размеренными и неторопливыми шагами.

Я осталась лежать в полутёмном комнате, ощущая запах смолистых свечей, холодный ветер, проникающий сквозь щели в окнах, и тяжёлый аромат магических трав, окутывающий меня, словно невидимый плащ. Внутри меня росло понимание того, что предстоящие дни будут полны тайн, опасностей и, возможно, возможностей, о которых я даже не мечтала. И лишь одна мысль оставалась неизменной: я должна выжить, раскрыть правду и найти путь, который не приведёт меня к тому, чтобы стать пешкой в чужих играх.

Приняв это решение, я сделала глубокий вдох, наполнив лёгкие холодным воздухом, и сжала кулаки, готовясь к предстоящей битве за своё будущее.

Я глубоко, почти обречённо вздохнула и окинула взглядом гардероб, который, стоило мне преодолеть сопротивление скрипучей, словно нехотя открывающейся дверцы, встретил меня не столько ожидаемым богатством выбора, сколько унылой, отталкивающей пустотой и едким, лёгким запахом нафталина, словно хранившим в себе пыль веков и забвение. На редких, скупо расставленных вешалках сиротливо, почти насмешливо висело от силы пять платьев — полинявших, грубоватых на вид и настолько, прямо скажем, незамысловатых и тусклых, что они больше подошли бы невзрачной служанке на выданье, мечтающей о скромном замужестве, чем воспитаннице, которую, как мне постоянно и настойчиво твердили, почти боготворили и считали чуть ли не родной дочерью некоего глубокоуважаемого в этих краях человека.

В моём мире, откуда я родом, такое одеяние, даже если бы его надела самая скромная особа, вызвало бы лишь недоумение по поводу социального статуса его обладательницы и уж точно никак не соответствовало бы заявленному высокому положению. Это был не просто скромный выбор, это было вопиющее несоответствие. Каждая жёсткая складка, каждый невзрачный, блёклый оттенок ткани, казалось, не просто говорили — они кричали о безысходности, о полном отсутствии заботы о внешнем виде, об абсолютном равнодушии к личности того, кто должен был это носить.

Помимо этих скудных нарядов, на одной из полок, словно забытая вещь, лежала пара штанов. По крою они больше напоминали мешковатые шаровары, очень объёмные и, как мне сразу показалось, ужасно неудобные. Но больше всего меня смутило не это. Моё внимание сразу же, почти болезненно, привлекло полное, шокирующее отсутствие привычных мне предметов одежды, составляющих основу современного гардероба: ни одной рубашки, ни одной футболки, ни одной даже туники, которую можно было бы надеть в повседневной жизни и чувствовать себя комфортно и привычно.

Возникло странное, почти безумное предположение, казавшееся абсурдным: возможно, те три платья, что висели чуть дальше — их длина доходила мне примерно до колен, и в своём мире я бы назвала их «платьями средней длины» или даже «сарафанами», — предназначались для ношения поверх чего-то? Или же они и были той самой «базовой» одеждой, а их странный цвет и крой говорили о том, что их носили как верхний слой, поверх нижних юбок или другой, неизвестной мне одежды? Эта мысль казалась дикой, выходящей за рамки моего понимания моды и быта. Дополняли этот предельно скудный набор лишь пара простых, бесхитростных ночных рубашек, пара явно поношенных халатов, а также… нижнее бельё.

И тут я по-настоящему, искренне, с облегчением выдохнула, словно сбросила невидимый груз, давивший на грудь. Слава богу, оно оказалось вполне приемлемым! Эластичное, удобное, совсем как в моём родном мире, а не те узкие, неудобные шортики на завязках из грубой ткани, которые так часто описывают в исторических романах, или, что ещё хуже и немыслимее, те корсеты, в которых, кажется, невозможно дышать, не говоря уже о нормальной жизни. Оно было без изысков, без кружева и прочих украшений, абсолютно простое, но, честно говоря, сейчас мне было совсем не до красоты или элегантности. Главным было удобство и практичность, ощущение чего-то привычного, хоть какой-то островок нормальности. Это было единственное, что хоть как-то утешало в этой печальной, обескураживающей картине, даря крошечную надежду на минимальный комфорт.

Я была настолько поглощена изучением каждой скудной вещицы, каждой пыльной полочки и пустой вешалки, пытаясь хоть что-то понять в этой странной коллекции, что не сразу сообразила: в комнате, помимо этого печального гардероба, пустых мест и нескольких стульев, стояло огромное, почти во всю стену, зеркало. Мой взгляд скользнул по нему, словно наткнувшись на невидимую преграду, но затем всё же уловил его поверхность. Я увидела в нём своё отражение — себя нынешнюю, в этом новом теле. Видимо, в прошлой жизни, в последние годы, из-за возраста, а также из-за тяжёлой, изнурительной болезни я так старательно избегала своего отражения и игнорировала его, делая всё возможное, чтобы лишний раз не расстраиваться и не вспоминать, что годы никого не красят, а болезнь тем более беспощадна, что и здесь, в совершенно новой обстановке, эта глубоко укоренившаяся привычка сработала автоматически, на подсознательном уровне. Мозг просто отказывался фиксировать наличие такого крупного предмета.

Но когда мои глаза, преодолев невидимый барьер, всё же уловили это отражение, я испытала настоящий, неподдельный шок, который пронзил меня до глубины души. Как хорошо, что я была в комнате одна! Мир вокруг меня внезапно поплыл, очертания предметов расплылись, голова закружилась так сильно, что мне пришлось инстинктивно, почти рефлекторно ухватиться за одну из полок шкафа, чтобы не упасть, а из глаз сами собой безостановочно потекли слёзы, оставляя на щеках горячие, обжигающие дорожки. Это было больше, чем просто удивление, больше, чем растерянность, — это было потрясение до глубины души, до самых основ моего существа, перевернувшее всё моё восприятие мира и себя в нём.

Из зеркала на меня пристально смотрел взгляд, изучавший каждый сантиметр моего отражения. На меня смотрела я сама, но не совсем. Это была я из забытой главы моей жизни, воплощение моего восемнадцатилетнего «я». Это было дезориентирующее ощущение, сюрреалистическая встреча с призраком моего прошлого.

Первоначальный шок сменился более тщательным осмотром, который выявил едва заметные, но существенные изменения. В прошлой жизни у меня были каштановые волосы тёплого, насыщенного оттенка, с едва заметными естественными волнами, всегда подстриженные до удобной длины, которая никогда не доходила до лопаток. Теперь же моё лицо обрамлял каскад сияющих золотистых прядей, вьющихся с такой живостью и пышностью, каких у меня никогда не было. Я не могла понять, почему Норина выбрала именно такой стиль — возможно, это был местный обычай, молчаливый протест предыдущего владелицы этого тела или практическая мера, вынужденная затяжной болезнью. Золотистые локоны были подстрижены чуть ниже плеч, не слишком коротко, но уложены с особой тщательностью. Они были аккуратно зачёсаны назад, так, чтобы ни одна прядь не выбивалась, а затем собраны в скромный хвост на затылке.

Мои глаза, которые в прошлой жизни были ничем не примечательны — обычная пара серо-зелёных глаз, цвет которых слегка менялся в зависимости от моего настроения, — теперь разительно отличались. Они стали заметно больше, обрамлены чуть более длинными ресницами и обладают такой выразительностью, какой я никогда в себе не замечала. Цвет — глубокий, насыщенный изумрудный, яркий оттенок, который, кажется, почти светится изнутри. Когда я наклонилась ближе, чтобы рассмотреть своё отражение, произошла странная аномалия. На долю секунды мне показалось, что зрачки сузились и превратились в узкую вертикальную щель, как у хищника из семейства кошачьих. Это исчезло так же быстро, как и появилось, и я задумалась, было ли это реальным изменением или просто игрой света, галлюцинацией, вызванной огромным стрессом и дезориентацией, которые я пережила. В моём нынешнем психическом состоянии я бы не стала ставить на кон свою жизнь ради того, что увидела.

Несмотря на эти разительные перемены, основные черты моего лица остались удивительно знакомыми. Та же мягкая овальная форма, те же скромные черты, из-за которых я всегда казалась себе скорее «приятной» или «милой», чем по-настоящему красивой или яркой. Цвет лица у меня был, несомненно, бледным, но это не была болезненная белизна калеки. Вместо этого у него был нежный кремовый оттенок, мягкий тон слоновой кости, который, как я заметила, отстранённо наблюдая за происходящим, прекрасно сочетался с новым золотистым оттенком моих волос.

Поддавшись новому приступу любопытства и странной, почти научной отстранённости, я осторожно приподняла край ночной рубашки, чтобы осмотреть своё тело. И здесь различия с моим прежним «я» оказались на удивление незначительными. Знакомое родимое пятно, которое всегда было похоже на крошечное кофейное пятнышко внизу живота, явно исчезло. Моя грудь, хоть и была маленькой, имела именно тот «родной» второй размер, который был у меня в восемнадцать лет, — ни больше, ни меньше, чем я помнила. Однако самым разительным отличием было крайнее истощение моего тела. Это была не изящная, грациозная худоба; несмотря на то, что у меня от природы широкое телосложение — черта, которую я явно унаследовал из прошлой жизни, — я была ужасающе худой, просто скелетом, обтянутым кожей. Леденящая душу интуиция подсказывала, что такое состояние не может быть вызвано одной лишь болезнью. В этом уровне физического истощения было что-то ещё, что-то глубоко неправильное. Старая поговорка «там, где есть кости, вырастет плоть» давала проблеск надежды, но это тревожное состояние сразу же породило множество вопросов о моём неуловимом опекуне. Вопросы, которые, как я инстинктивно чувствовала, я не могла задать ему напрямую, но которые я была полна решимости выяснить другими, более деликатными способами, если представится такая возможность.

Вдоволь налюбовавшись этим странным зрелищем моего «нового-старого» «я», мой разум, который теперь стал немного яснее, начал задаваться всеобъемлющим вопросом: что именно со мной происходит? Неужели я действительно переместилась в другой мир, в другую реальность? И если да, то почему я так похожа на себя прежнюю, вплоть до мельчайших деталей? Возможно ли такое вообще, особенно учитывая, что в прошлой жизни я была совершенно обычной, ничем не примечательной женщиной? Или всё это было просто бредом умирающего, одурманенного опиоидами мозга, последней яркой галлюцинацией перед концом? Если бы это было так, разве не было бы логичнее проецировать лица знакомых людей на всех вокруг меня? Но кого я на самом деле видел, кроме целителя?

После нескольких минут спокойного созерцания, когда моё бешено колотящееся сердце и сумбурные мысли пришли в порядок, я приняла осознанное решение. Чем бы ни было это явление — настоящим вторым шансом в жизни или тщательно продуманной фантасмагорией слабеющего разума, — я приму его с благодарностью и постараюсь прожить его на полную. Ведь если это действительно была драгоценная возможность, я не хотела её упускать. И если это было всего лишь наваждение, то, тем не менее, это была осознанная жизнь, которая была бесконечно предпочтительнее сокрушительной боли и полной безысходности, которые были моей реальностью всего несколько часов назад. С этим новым чувством цели я решила, что первоочередной задачей для меня будет привести себя в порядок. Приведение себя в порядок, несомненно, сделает отдых более приятным, независимо от того, реальность это или сон. Тем более что моя предыдущая отчаянная попытка «проснуться», ущипнув себя, не принесла ничего, кроме синяка на руке. Да, я, безусловно, приложила все усилия, чтобы проверить эту конкретную информацию.

Сжимая в руках мягкий свёрток с ночной рубашкой и невероятно пушистый халат — символы комфорта, которого я не ожидала здесь найти, — я шла по незнакомому коридору в сторону ванной. Ткань приятно скользила под моими пальцами, словно маленький осязаемый якорь в водовороте неопределённости моей новой реальности.

Внутри было прохладно и тихо. Мягкий рассеянный свет, возможно, от скрытых светильников или от тщательно созданного магического свечения, мягко освещал пространство, разгоняя резкие тени, но сохраняя ощущение уединения. Мои босые ноги, всё ещё чувствительные после недавних испытаний, ощущали гладкую прохладу полированной плитки, и это ощущение одновременно освежало и придавало уверенности. Стены тоже были облицованы простой элегантной плиткой, приглушённые цвета которой отражали мягкий свет.

Меня захлестнула волна глубокой, почти благоговейной благодарности, когда я увидел настоящую, функциональную водопроводную и канализационную системы. О, это чистая, неподдельная роскошь! В моей прежней жизни такие удобства были настолько привычными, настолько органично вплетёнными в повседневную жизнь, что я даже не задумывался об их чудесной природе. Здесь, в мире, где я ожидал увидеть деревенскую простоту или загадочные заменители, это свидетельство практического инженерного подхода казалось экстравагантным подарком, маяком неожиданной цивилизации, который вызвал у меня почти слёзную радость. Не передать словами, как сильно я дорожил этим чудом.

В моей голове промелькнула забавная ироничная мысль: это был мир, где по небу парили драконы, величественные существа, способные управлять магией воды. И всё же, если бы мне пришлось мыться в грубо сколоченной деревянной ванне, которую слуги с трудом наполняли водой из колодца, я бы заподозрил, что даже самое впечатляющее появление дракона не смогло бы полностью развеять моё разочарование. Мысль о том, что могущественные маги могут полагаться на такие примитивные, изнурительные методы, в то время как элегантность простой и эффективной инженерной мысли позволяет добиться того же результата гораздо изящнее, показалась мне совершенно нелепой, хотя и удивительно живописной в духе сказок.

К счастью, мои опасения оказались беспочвенными. Всё было гораздо удобнее и, осмелюсь сказать, нормальнее, чем в моих фантастических размышлениях. Вздохнув с облегчением, я встала под душ, и знакомые струи воды приятно окутали меня. Тёплая, почти обжигающая вода стекала по моей коже, даря ощущение комфорта. Казалось, что каждая капелька не только очищает моё физическое тело, но и смывает остатки усталости и леденящие душу следы недавнего кошмара. Эта живительная влага, мягко окутывающая меня паром, казалось, очищала не только мою кожу, но и разум от тревожных мыслей, оставляя его чистым и ясным. Полностью погрузиться в ванну, по-настоящему расслабиться и отдохнуть — это было бы излишеством, которое я пока не могла себе позволить. События этого дня сильно меня вымотали, а незнакомая обстановка в сочетании с сохраняющимся чувством уязвимости не позволяли мне полностью расслабиться. Я не стремился к расслабляющему отдыху; я просто хотел освежиться, быстро и эффективно привести себя в порядок, не беспокоясь о том, что могу поскользнуться или пораниться.

Чувствуя себя полностью отдохнувшей и невероятно чистой, ощущая лёгкость во всём теле, я потянулась за свежей ночной рубашкой. Её нежная ткань, гладкая и прохладная, приятно щекотала кожу, даря ощущение чистого, неподдельного комфорта, от которого на моих губах невольно появилась улыбка. Надев такой же мягкий халат, я свободно запахнула его, чувствуя себя окружённой нежным коконом тепла и безопасности, а затем вернулась в главную комнату.

Моё недолгое отсутствие, связанное с простыми, но важными гигиеническими процедурами, очевидно, было с пользой проведено невидимыми силами. Комната, которую я оставила в лёгком беспорядке, теперь выглядела безупречно убранной. Я не могла понять, то ли тонкая магия незаметно сотворила это преображение, то ли удивительно расторопный и незаметный слуга выполнил эту задачу с такой привычной лёгкостью, но результат, несомненно, радовал. Кровать, которая раньше была смята, теперь была аккуратно застелена, а хрустящие простыни так и манили прилечь. Новая пухлая подушка и пушистое одеяло, источающее тонкий чистый аромат — возможно, нагретых солнцем полевых трав или успокаивающей лаванды, — обещали по-настоящему глубокий и восстанавливающий силы сон. Это тихое свидетельство предусмотрительности и заботы, вплетённое в саму ткань обновлённого порядка в комнате, слегка ослабило глубокое чувство одиночества, которое я испытывала, и напомнило мне, что, возможно, я не совсем одна в этом удивительном новом мире.

В памяти всплыло неприятное воспоминание — призрак моего прежнего «я», печально известного склонностью к случайным пролитиям и общей неопрятностью, особенно во время еды. Мысль о том, что я могу случайно испортить первозданную чистоту моего нового жилища, особенно уютной кровати, заставила меня насторожиться. Вместо того чтобы неуверенно присесть на край матраса, я направилась к уютному креслу у высокого окна. Обивка из плотного мягкого бархата приятно пружинила, когда я погружалась в её недра, окутывая меня успокаивающими объятиями. Здесь я чувствовала себя в безопасности, это был маленький островок стабильности, с которого можно было наблюдать за происходящим.

Однако мой разум сопротивлялся полному расслаблению. Он был похож на бурлящий котёл, в котором кипела скудная информация, полученная мной, — лишь обрывки, брошенные в бездонную пропасть моего невежества. Сказания о драконах, сама суть этого чуждого мира, моя новая роль, приводящая в замешательство, и обескураживающая реальность пребывания в незнакомом теле — всё это были разрозненные части колоссальной, загадочной мозаики, контуры которой были удручающе размытыми, а связи ещё предстояло установить. Каждый отдельный факт вместо того, чтобы внести ясность, порождал лишь головокружительное множество новых вопросов, каждый из которых был ещё более запутанным, чем предыдущий. В моей голове кружился неумолимый водоворот мыслей, отчаянно пытавшихся навести порядок и придать смысл этому совершенно невероятному, но бесспорно реальному существованию.

Внезапный поток информации, эта странная, почти электрическая энергия, вырвали меня из глубокой летаргической спячки, заставив моё уставшее тело действовать. Боже милостивый, как я могла настолько забыть о себе? Это беспокойное, импульсивное существо, переполненное забытой жизненной силой, разительно отличалось от пустой оболочки, призрака человека с амнезией, которым я была, казалось, целую вечность. Но дисциплина, которая вернулась ко мне, осознанные усилия позволили мне обуздать непривычную спешку. Я сделала глубокий вдох, ощущая, как воздух охлаждает мои лёгкие, и решила не бросаться сломя голову в новые манящие тайны.

Во-первых, пропитание. Глубокое, инстинктивное чувство голода в моём животе издало урчащий протест, настойчиво напоминая о бесчисленных часах без еды. Я лелеяла горячую, почти отчаянную надежду, что еда скоро будет. Только тогда я смогу по-настоящему отдохнуть, глубоко и полноценно, чтобы мой разум достаточно прояснился и я смогла по-настоящему поглотить этот мир и понять его. А в идеале, с помощью обещанной на завтра магии, моё восприятие улучшится. Это был тот самый момент, и только тогда я могла приступить к выполнению сложной задачи — собрать воедино разрозненную мозаику недостающих фрагментов. Я молилась — тихо, почти отчаянно молился, — чтобы в этом месте были библиотеки, архивы или какие-либо другие хранилища письменных знаний, потому что суровая обстановка не давала никаких подсказок.

Мой взгляд ещё раз медленно и тревожно скользнул по комнате, подтверждая, что она удручающе скудно обставлена. Это пространство больше походило не на личное жилище, а на тщательно контролируемую среду, созданную для определённой цели, хотя и с налётом роскоши. По сути, здесь были только внушительная кровать, кресло, в котором я сейчас сидел, и загадочный стол.

У одной из стен стояла кровать — не просто стандартная двуспальная, а почти абсурдно огромная, королевских размеров, легко два с половиной на два с половиной метра. Её мягкая поверхность, хоть и манила, была окружена абсолютной, изолирующей пустотой. С одной стороны этой колоссальной кровати возвышалась стена с огромными окнами от пола до потолка. Однако их массивные, впечатляющие стёкла имели одно странное ограничение: их можно было открыть только сверху, что фактически запирало меня внутри. Я не могла не задаться вопросом, было ли это превентивной мерой, хитроумной ловушкой, призванной пресечь любые импульсивные попытки побега, или, возможно, просто способом обеспечить почти абсолютную приватность. С моей точки обзора в мягком кресле, расположенном под углом между кроватью и этими молчаливыми, бдительными наблюдателями, мир за окном казался находящимся на третьем этаже. Однако, если мои интуитивные оценки высоты потолка в комнате были верны, он мог находиться и на втором.

Напротив огромных окон стоял крепкий деревянный стол, на котором красовалась впечатляющая коллекция стеклянных флаконов, колб, в которых бурлили невидимые жидкости, и тяжёлая каменная ступка с таким же тяжёлым пестиком — явные принадлежности для алхимии или, возможно, какого-то более сложного магического ремесла. Дверь, через которую Льер Бойд вышел всего несколько минут назад, была органично вписана в ту же стену. Изголовье кровати упиралось в стену, по бокам от него стояли две небольшие скромные тумбочки. Вскоре я уже сидела, сгорбившись, в кресле, придвинутом к кровати, зажатый между её внушительным каркасом и огромными окнами, прямо у одной из этих прикроватных тумбочек.

Любопытство, эта вновь пробудившаяся искра, в сочетании с настойчивым, почти упрямым нежеланием вставать побудили меня протянуть руку. Мои пальцы сомкнулись на ручке ближайшего ящика прикроватной тумбочки. Он тихо скрипнул, и этот звук, казалось, эхом разнёсся по тихой комнате, когда ящик открылся. Внутри оказалось не пустое пространство, а тёмная, похожая на пещеру внутренность, которая, казалось, не менялась целую вечность. Полки и самое дно ящика были покрыты толстым бархатистым слоем пыли — молчаливым, тревожным свидетельством того, что я пролежал без сознания не несколько недель, а гораздо дольше. Он практически окаменел.

От осознания того, сколько времени прошло с тех пор, как здесь была пыль, меня пробрала дрожь. Это напомнило мне о странном ощущении, которое я испытала, когда осматривала шкаф, удобно расположенный у изголовья кровати. Моя одежда в нём казалась… совершенно чужой. Не просто незнакомой, а по-настоящему чуждой, как будто она принадлежала совершенно другому человеку и висела совсем не так, как я привыкла, и, возможно, была другого, меньшего размера. Эта тревожная деталь стала ещё одним кусочком пазла, который быстро складывался в головоломку моего существования. В противоположном конце комнаты была ещё одна дверь, которая, как я предположила, вела в ванную или туалет.

Быстрое обследование не выявило ни камина, ни видимых регистров, ни привычных, обычных источников тепла. Было ли в этом месте всегда тепло благодаря какой-то неизвестной, таинственной силе? Или они обладали каким-то секретом, какой-то тонкой магией, которая мягко пронизывала толстые, древние на вид стены? Я сняла одну туфлю, чтобы исследовать помещение босиком, и, к своему приятному удивлению, обнаружила, что деревянный пол под моей босой ногой приятно шероховатый и почти тёплый на ощупь, как свежеуложенный ламинат. Это был маленький, но неожиданный источник утешения в этой всё более странной и дезориентирующей ситуации.

Мои размышления были внезапно прерваны. Дверь с тихим вздохом распахнулась, и появился Льер Бойд, толкавший перед собой тележку на колёсиках. Я горячо надеялась, что на ней лежит моя долгожданная еда. Это был обед? Или ужин? Яркий свет, лившийся из окон, оставался таким же неизменным, как и в тот момент, когда я проснулась, и границы времени снова растворились в неразличимой пустоте.

Будучи больной, я давно перестала ждать от еды каких-либо кулинарных изысков. Еда в её обычном безвкусном и скучном исполнении была реальностью, с которой я смирилась. Но даже по этим низким стандартам данное меню поразило меня своим суровым аскетизмом, раздвинув границы того, что, как я думала, возможно в условиях стационара.

Передо мной стояла небольшая, но удивительно глубокая фарфоровая миска, из которой поднимался едва заметный, хрупкий, как дыхание, дымок. В ней было первое блюдо: бульон. Совершенно прозрачный, он переливался, как дистиллированная дождевая вода, и имел лишь слабый, почти незаметный желтоватый оттенок, намекающий на курицу. На его поверхности не было ни капли жира, ни веточки укропа, ни даже малейшего намёка на кристаллы соли, которые могли бы придать блюду вкус. И всё же ирония была почти жестокой: аромат, поднимавшийся из миски, был обманчиво изысканным. Он был тёплым, с ярко выраженным мясным запахом, обещавшим насыщенность и плотность, которых совершенно не было в самой жидкости. Вдыхать этот манящий аромат, слышать, как он шепчет о приятном уюте, и понимать, что каждый последующий глоток будет пресным, безвкусным и совершенно лишённым той маленькой, простой радости, которую обычно приносит еда, — это было похоже на изощрённую психологическую пытку.

Но у меня не было ни сил, ни желания протестовать или капризничать. Годы, почти вся жизнь, в течение которых я боролась с различными недугами, приучили мой вкус к пресной, безвкусной пище. Мой организм научился относиться к еде не как к источнику удовольствия или наслаждения, а скорее как к топливу — необходимому, часто неприятному средству для продолжения изнурительного существования. Быстро, почти машинально, я выпила всю тарелку бульона, с трудом проглатывая водянистую жидкость и стараясь не обращать внимания на полное отсутствие вкуса.

Затем подали второе блюдо: густую кремообразную кашу на молоке. Её жизнерадостный солнечно-жёлтый цвет и слегка зернистая текстура отчётливо напомнили мне кукурузную муку. После призрачного бульона это было похоже на настоящий, неожиданный подарок. Каша была нежной, сладкой, с приятным контрастом и незнакомым, но очень приятным вкусом. С каждой ложкой я вздыхала с глубоким облегчением, чувствуя хрупкое ощущение комфорта и наконец-то насыщаясь.

Трапеза завершилась слегка горьковатым травяным настоем. Его аромат был слабым, едва уловимым, но во вкусе, хоть и неуловимом, было что-то до боли знакомое, что-то отдаленно напоминающее давно забытый домашний чай, который когда-то заваривала моя бабушка. Или, может быть, это был знакомый привкус какого-то детского лекарства, которое мне давали во время бесчисленных приступов болезни? Мои мысли, и без того затуманенные усталостью и непривычным спокойствием, окончательно спутались, но точное происхождение этого воспоминания, казалось, не имело особого значения.

Я не могла сказать, было ли это связано с тем, что моё измученное тело просто расслабилось и сдалось после столь необходимого ему подкрепления, или же в травяном настое действительно было сильнодействующее снотворное. Но через несколько минут после того, как я закончила есть, меня накрыла тяжёлая, непреодолимая волна сонливости. Веки стали невероятно тяжёлыми, мысли замедлились, стали вязкими и тягучими, а всё тело расслабилось и погрузилось в матрас. У меня не было ни сил, ни желания сопротивляться надвигающейся усталости. Мир вокруг меня сузился, сведясь к приятному ощущению тёплой постели и нарастающему блаженному оцепенению. Не дожидаясь целителя, который мог прийти, а мог и не прийти, я просто закрыла глаза и позволила сну унести меня. Погружаясь в эту мягкую, податливую тьму, я могла с уверенностью сказать, что счастлива — это глубокое, хрупкое счастье, рождённое избавлением от боли, тревог и самого неумолимого, требовательного состояния бодрствования.

Однако сон, как это часто бывает, принёс с собой не только долгожданную передышку, но и нечто совершенно иное — нечто, выходящее за рамки простого определения «кошмар». Это были видения, яркие и сильные, вырванные из самых глубин моего подсознания. Я оказалась на древнем и заброшенном кладбище, где мелкий, нежный дождь моросил над покосившимися, покрытыми мхом крестами и выветренными серыми надгробиями. Каждая капля казалась слезой, которую роняли сами камни. Среди могил медленно и скорбно двигалась похоронная процессия. Лица скорбящих были искажены горем, но, к своему ужасу, я узнала их: моего зятя, мою любимую дочь, моих внучек — их лица были бледными и опухшими от слёз. И с мучительным потрясением я увидела Маринку, мою старую подругу и соседку, с которой я делила горе и радость на протяжении многих лет. Она, похоже, была последней из оставшихся в живых, кому было поручено оплакивать меня.

Моя душа плакала, разрываясь от полной беспомощности. Мне отчаянно хотелось крикнуть им, дать им понять, что я здесь, что моя душа видит их, что я жива и всё ещё с ними. Но мой голос отказывался подчиняться; слова застревали где-то глубоко в моём сдавленном горле. И всё же в тот же самый момент, сквозь ледяную боль утраты и сокрушительное осознание собственного отсутствия, я почувствовала странное, горькое облегчение. Это было облегчение от того, что наши общие страдания наконец прекратились. Мои бесконечные госпитализации, их постоянное беспокойство, их безнадежная, изматывающая борьба за мою жизнь — все это осталось позади. Впереди не было ничего, кроме покоя.

Меня охватило непреодолимое, первобытное желание защитить их, обнять, остаться рядом и оградить от всей этой боли. Но как только это глубокое желание оформилось в моём воображении, сон внезапно оборвался. Я с головой погрузилась в полную, непроницаемую тьму, в пустоту без ощущений и времени, из которой я не выходил до первых проблесков утреннего света. Я больше ничего не видела или, возможно, просто ничего не помнила. В моей душе остался лишь тяжёлый, гнетущий осадок, необъяснимое и глубокое чувство утраты, которое не покидало меня ещё долго после того, как я вернулась в мир бодрствования.

С наступлением нового утра меня окутала тяжёлая пелена меланхолии, и даже его свет не мог развеять мрак. Отголоски тревожного сна всё ещё крутились в моей голове, вызывая глубокую дезориентацию. Была ли эта странная, яркая реальность настоящим возвращением в мой мир, который я смутно помнил до своего долгого, мучительного забвения? Или это был всего лишь изощрённый, жестокий трюк воспалённого воображения, отчаянный механизм спасения, созданный разумом, балансирующим на грани? И ещё больше меня тревожила грызущая неуверенность в том, чего я на самом деле желала. Мои мысли крутились в бесконечном, головокружительном хороводе, не в силах остановиться на одном, чётком желании.

После долгой внутренней борьбы во мне вспыхнула искра неповиновения. «Хватит», — подумала я. Этот бесконечный самоанализ ни к чему не приведёт. Что я могла бы изменить в этом странном новом существовании, даже если бы захотела? Моё прошлое, моё настоящее прошлое казалось далёким, разбитым на осколки воспоминанием, слишком хрупким, чтобы его удержать. Смогу ли я хотя бы «вернуться»? И куда? К жизни, которую я почти не помнила, или, что ещё хуже, к мучительному небытию, из которого я недавно вырвалась? От этой мысли у меня по спине побежали мурашки.

Если эта яркая, часто сбивающая с толку реальность была не более чем великолепным заблуждением, личным психозом, созданным моим собственным разумом, то побег от неё был бы настоящим ужасом.

Вернуться к прежнему существованию — часам осознанного паралича, вечному заточению в собственном теле, пониманию всего, но полной неспособности реагировать, ощущению постоянной, грызущей, знакомой боли, которая стала моим нежеланным спутником? Нет, тысячу раз нет. Каким бы странным, потенциально безумным ни было моё нынешнее существование, какие бы испытания ни ждали меня впереди, это было намного лучше.

Это было благословением, бурным, сбивающим с толку, но, несомненно, живой — это состояние, которое намного лучше, чем предшествовавшая ему безжизненная, полная боли пустота и бесконечная, удушающая тишина, которая меня ждала.

С вновь обретённой решимостью я сбросила с себя роскошное одеяло. Мои ноги с решительным стуком коснулись прохладного незнакомого пола. Я целеустремлённо направилась к двери, ведущей в соседнюю ванную комнату. Мне нужно было совершить ритуал ухода за собой, очистить не только тело, но и символически смыть с себя тревожные остатки этого беспокойного сна.

Я надеялась, что долгое купание в ванне смоет с меня эмоциональную усталость и я почувствую себя отдохнувшей.

В моей памяти всплыло смутное воспоминание — обещание волшебства, обучения, возможно, даже личного наставника сегодня. И от этой мысли меня охватило неподдельное волнение. Может быть, только может быть, я наконец встречусь со своим неуловимым опекуном, Льером Виллемом. Если удача будет на моей стороне, я, возможно, даже получу какую-то осязаемую, столь необходимую информацию об этом мире, о себе и о странных обстоятельствах, которые привели меня сюда.

Выйдя из успокаивающих объятий воды, я почувствовала прилив сил, и настроение у меня заметно улучшилось. Умиротворяющая сила воды всегда была бальзамом для моей души, даже в моём старом мире.

Тяжёлая завеса утреннего мрака рассеялась, уступив место более лёгкому и любопытному настроению. В моей комнате на маленьком резном столике у окна меня ждал соблазнительный завтрак. Но я была не одна. У стены почтительно стояла скромная молодая женщина лет двадцати с тёмными волосами, заплетёнными в длинную аккуратную косу, которая ниспадала на одно плечо.

Она была одета в простое, скромное платье приглушённого цвета, которое подчёркивало её непритязательный вид. Она опустила голову и смотрела в пол, явно не решаясь заговорить или даже встретиться со мной взглядом. Её застенчивость была почти осязаемой, и было ясно, что она не начнёт разговор первой. Поэтому я взяла инициативу в свои руки.

Теплая улыбка коснулась моих губ.

— Здравствуйте, — начала я мягким, но четким голосом. — Могу я узнать ваше имя?

Разве я мысленно не заявляла о своем намерении «прикинуться глупой блондинкой» в этой новой, сбивающей с толку обстановке? Симулировать незнание как способ собрать информацию, не раскрывая собственного вопиющего недостатка знаний?

Глаза девушки, широко раскрытые и испуганные, теперь поднялись, чтобы встретиться с моими. На её лице было написано неподдельное изумление. В тот момент, когда я встретилась с ней взглядом, меня охватило унизительное осознание: я не притворялась глупой блондинкой. Я была глупой блондинкой.

Или, по крайней мере, чертовски хорошо изображала полную наивность. Пока я мысленно проклинала себя за вопиющую социальную оплошность и придумывала себе множество нелестных прозвищ, выражение лица девушки снова изменилось. Удивление сменилось чем-то гораздо более пугающим: неподдельным ужасом.

С её губ сорвалось едва слышное имя, в котором смешались отчаяние и недоверие.

— Нори, — выдохнула она, — ты… ты меня не узнаёшь? Это я, Лисси!

Меня захлестнула новая волна шока — знакомое, неприятное чувство. «Чёрт возьми, — подумала я, — опять началось.» Похоже, я снова совершила чудовищную ошибку. Эта «Лиси» явно была важной персоной, с которой я, как «Нори», несомненно, должна была быть знакома — если не как близкая подруга, то по крайней мере как хорошо знакомый человек. Я лихорадочно соображала, пытаясь сопоставить её фамильярный тон с моим полным непониманием, но прежде чем я успела сформулировать какой-либо ответ или извинение, дверь резко распахнулась.

Вместо того чтобы просто войти, мужчина, казалось, ворвался в комнату решительным и почти агрессивным шагом. Он был высоким, бесспорно, внушительным, с широкими плечами, которые говорили о силе и власти. Он выглядел так, будто был в расцвете сил, ему было не больше тридцати пяти.

Его присутствие сразу же приковывало внимание. Хотя я бы не назвала его черты классически «красивыми», в нём была неоспоримая, грубая привлекательность, неотразимое очарование, которое притягивало взгляд. У него были длинные светлые волосы, почти пепельно-русые, аккуратно собранные в низкий хвост, что только подчёркивало его суровую привлекательность.

Он был безупречно одет в идеально сшитый тёмно-синий пиджак и брюки чуть более тёмного оттенка. Под пиджаком была надета свежая светло-голубая рубашка, почти белая, строгого покроя, что говорило о тщательном подходе к деталям. Я задержала взгляд на его одежде, и в голове мелькнула почти неосознанная мысль: Слава богу.

Я мысленно порадовалась отсутствию одежды XVIII или XIX века. Появилась надежда, что если мужчины одеты так современно, то, возможно, и женская мода в этом мире более прогрессивна. Конечно, я не ожидала, что в ближайшее время найду свои любимые джинсы, но одна мысль о том, что мне придётся носить удушающий корсет или постоянно спотыкаться о многослойные тяжёлые пышные юбки, заставила меня содрогнуться. Эта маленькая деталь неожиданно принесла облегчение.

Едва он переступил порог, его пронзительный взгляд, острый и совершенно лишённый теплоты, устремился прямо на Лисси. Эффект был мгновенным и душераздирающим.

Она заметно вздрогнула, съёжилась, опустила голову ещё ниже, словно пытаясь раствориться в богато украшенном ковре под её ногами. У меня в животе всё перевернулось. Мне сразу показалось, что она ждёт удара, физического наказания за какое-то невысказанное оскорбление.

Во мне начала закипать мощная, защитная волна гнева, горячая и непрошеная. Но прежде чем я успела произнести хоть слово, прежде чем я успела вмешаться или хотя бы усомниться в его резком поведении, пепельноволосый мужчина рявкнул, словно ударил кнутом:

— Вон!

Лисси, словно размытое пятно, практически растворилась в пространстве коридора. Только что она была здесь, нервируя всех своим присутствием, а в следующее мгновение дверь за ней захлопнулась, и в комнате воцарилась тревожная тишина.

А потом всё внимание переключилось на него. Ублюдок. Я не могла заставить себя думать о нём иначе, даже наедине с собой. Он медленно, нарочито окинул меня взглядом, от которого по коже побежали мурашки.

Его глаза были поразительно глубокого сапфирового цвета — не тёплого, манящего оттенка летнего неба, а холодного, непрозрачного цвета океанских глубин или, возможно, расчётливого взгляда хищника. И по какой-то странной, тревожной причине, когда я смотрела в эти глаза, в памяти тут же всплывал печально известный образ Мавроди, основателя и лица колоссальной финансовой пирамиды МММ. Мошенник. Манипулятор. От этого невысказанного сравнения у меня по спине побежали мурашки. Этот мужчина с хищным взглядом и обманчиво красивыми глазами излучал ауру опасной манипуляции, как и тот печально известный аферист.

В животе у меня нарастало беспокойство, перераставшее в полномасштабное подозрение. Кем был этот человек, этот загадочный «утренний гость»? Он не представился, не обменялся со мной вежливыми фразами, а просто не сводил с меня пристального взгляда. Я поняла, что это была намеренная уловка, призванная вывести меня из равновесия, утвердить его превосходство без единого слова.

Казалось, он остался доволен своей визуальной оценкой, как будто я была товаром, который он оценивал. Что он искал? Признак? Проблеск страха? Или просто наслаждался моей неуверенностью? Тишина становилась всё более напряжённой и неловкой, пока наконец он не решил, что пришло время заговорить, и не переставил ногу.

— Что ж, — начал он удивительно ровным, почти шелковистым голосом, в котором, однако, чувствовалась неоспоримая властность, — похоже, ты наконец вернулась в мир живых. — Его пренебрежительный тон задел меня за живое. — Поэтому я предлагаю тебе поесть. После того как мы утолим голод, мы обсудим «наши дела», — он слегка подчеркнул притяжательное местоимение, — а когда Бойд закончит осмотр, мы наконец определимся с дальнейшими действиями в отношении мага. Ах да, Нори.

То, как он произнес мое имя, «Нори», было не вопросом, а констатацией абсолютного факта. Он растягивал слоги, вкладывая в них почти собственническую интонацию, давая понять, что это мое имя и никаких споров быть не может. Это была тонкая, но эффективная борьба за власть. Он знал, кто я, но не удосужился представиться. Он ждал моего невысказанного вопроса, а затем его губы изогнулись в жестокой понимающей ухмылке. «Я не представился», — заявил он, хотя это было скорее не извинение, а признание.

— Я твой опекун, — продолжил он всё тем же ровным, как шёлк, голосом. — Льер Виллем. Можешь обращаться ко мне так или… — Он сделал паузу, и в его глубоких голубых глазах блеснуло хищное веселье, искра чистой, неподдельной злобы. Ухмылка стала шире. — Можешь называть меня папой.

У меня в горле застрял сдавленный всхлип. Слава небесам, я ещё не притронулась к еде. От одной мысли о том, чтобы проглотить что-нибудь в этот момент, попытаться заставить себя откусить хоть кусочек, меня затошнило. Я бы, несомненно, подавилась, захлебнулась бы, если бы его мерзкое слово застряло у меня в горле.

Во мне вспыхнуло яростное желание возразить, слова неповиновения застряли в горле. Но более глубокая и холодная часть моего сознания кричала об осторожности. Сейчас было не время бросать ему вызов, отстаивать права, которых у меня явно не было. Моей главной целью, моей единственной целью было собрать информацию, чтобы понять, в каком затруднительном положении я оказалась. Приложив титанические усилия, я подавила гнев, заставила себя изобразить покорность и опустила взгляд на стол.

— Да, Льер Виллем, — пробормотала я едва слышно, надеясь, что мой голос не выдаст бушующих внутри меня чувств.

Едва заметный, почти неуловимый кивок с его стороны означал, что он доволен. «Папин» гамбит сработал. На данный момент он, похоже, был доволен. И, к счастью, мне была дарована отсрочка, позволившая мне позавтракать в относительной тишине.

Сам завтрак представлял собой странную смесь привычного и совершенно незнакомого. Пышные золотисто-коричневые блинчики были поданы с щедрой порцией джема. Я не знала, из каких фруктов он сделан, или, возможно, дело было в способе приготовления, но вкус был удивительно похож на клубничный, но с отчётливой, приятной кислинкой, которая не была горькой. Это было интригующе. А вот компот был вполне узнаваем. На вид, запах и вкус это было точь-в-точь как обычный яблочный компот, а кусочки фруктов были удивительно похожи на наши домашние антоновские яблоки. Небольшое, неожиданное утешение в море тревог.

Я тянула время, наслаждаясь каждым кусочком. Каждая клеточка моего существа требовала ответов, понимания, но глубокое, первобытное отвращение заставляло меня бояться того момента, когда мне снова придётся заговорить с этим человеком. Или правильнее было бы называть драконом? Моё подсознание невольно отстранялось от него, в то время как сознание требовало информации.

Но всё хорошее, даже самые мимолетные моменты умиротворения, рано или поздно заканчивается. Последние глотки компота были выпиты, последние крошки блинчика съедены. Было бы нелепо притворяться, что я хочу выпить еще хоть каплю, и привлекать ненужное внимание к своей тактике проволочек.

Я выдохнула, сама не заметив, что сдерживала дыхание, и отодвинула от себя пустую посуду. Я тщательно вытерла руки влажным полотенцем, а затем крепко сжала их, до боли в костяшках. Это была отчаянная попытка унять дрожь, скрыть нервную энергию, которая переполняла меня. Я опустила сжатые руки на колени, сделала глубокий вдох и наконец решительно подняла глаза, чтобы встретиться взглядом со своим «опекуном». Эти глубокие синие бездны, напоминающие холодные, расчётливые глаза мошенника, были прикованы ко мне. В них читалось двоякое выражение: ледяная, клиническая оценка в сочетании с едва заметным, насмешливым блеском злобы.

Моя напускная внимательность, похоже, его удовлетворила. Он слегка откинулся назад, и эта едва заметная перемена в позе показала, что он готов произнести тщательно подготовленную речь.

— Насколько я могу судить, Нори, — начал он почти театральным тоном, — ты, похоже, приняла своё… затруднительное положение… с удивительным самообладанием. Я искренне надеюсь, — продолжил он, и в его словах прозвучала коварная сладость, скрывающая их истинный смысл, — что мы не столкнёмся с какими-либо… проблемами… из-за тебя.

Нежность исчезла, сменившись внезапным пронизывающим холодом. Его голубые глаза стали ледяными, холодными и яростными.

— Потому что, — продолжил он низким, опасным голосом, — мне не нужны осложнения. Ты, Нори, да, ты драконица. Но ты драконица без дракона. И даже в этом, похоже, боги сочли нужным обделить тебя. У тебя нет «знаков жизни». Это значит, моя дорогая, — закончил он, смакуя каждое слово, как отравленный кусочек, — что ты даже не можешь подарить своему избраннику ребёнка.

У меня в голове всё перемешалось. Эти слова, произнесённые так непринуждённо, ударили меня с силой физического удара, заставив задыхаться от непонимания. Должно быть, моё замешательство было написано на моём лице, потому что он лишь небрежно махнул рукой, пресекая все возможные вопросы.

— Всё станет ясно, — заявил он с пугающей уверенностью, — после того, как будет проведён магический ритуал. Тогда, и только тогда, мы сможем поговорить более подробно. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул расчётливый огонёк. — Кстати, мага прислал твой новый опекун — тот, к кому ты перейдёшь примерно через пять месяцев. Изначально ему было поручено просто рассказать тебе о стране твоего будущего опекуна и её языке. Однако я взял на себя смелость договориться о более обширной учебной программе. Я убедил его, что твой интеллект… скажем так, недостаточно развит и что ты, к сожалению, «забыла» многое из того, что уже должна была знать. Он также будет обновлять ваши знания по «другим вопросам».

В этот момент выражение его лица резко, почти шокирующе изменилось. То, что ещё секунду назад могло показаться суровым или просто недовольным, мгновенно стало по-настоящему пронзительным, хищным и откровенно враждебным. Этот внезапный сдвиг был ощутим на физическом уровне, словно невидимая дверь распахнулась в ледяной буран и температура в комнате за долю секунды упала, вытеснив весь кислород и тепло. По моим рукам пробежал озноб — предвестник надвигающейся угрозы.

Он слегка подался вперёд, сократив и без того небольшое расстояние между нами, или, возможно, просто понизил голос до обволакивающего, почти интимного шёпота, который, как ни парадоксально, казался гораздо более громким и зловещим, чем любой крик. Его слова звучали резко, остро, почти ядовито, каждое слово было словно отточенный клинок.

— Ни магу, ни твоему будущему опекуну, — произнёс он с нарочитой, почти издевательской ясностью, — не нужно знать подробности о твоём… недомогании. — Слово «недомогание» сорвалось с его губ с таким леденящим презрением, что от него едва ли не исходил физический смрад, а каждый последующий слог был холодным, точным выпадом, направленным прямо в моё сознание. — По крайней мере, пока. Как только он заберёт тебя отсюда, как только ты официально перестанешь быть моей заботой, моим бременем, ты, конечно же, сможешь рассказать ему все подробности, которые посчитаешь нужными, все свои душераздирающие истории о твоей… потере. — Он произнёс эти последние слова с пугающей, жуткой окончательностью, и на его губах, сжатых в тонкую линию, заиграла кривая самодовольная ухмылка. — К тому времени, — добавил он, смакуя каждое слово, словно изысканный яд, — для меня это уже не будет иметь абсолютно никакого значения. Моя роль будет сыграна, моё участие, к моему безмерному облегчению, будет окончательно исчерпано.

Его тон снова изменился, став более низким, глубоким и откровенно угрожающим, словно рычание хищника, прячущегося в тени.

— И пока ты остаёшься под моей крышей, у меня есть для тебя совет: будь гораздо осторожнее. Гораздо. Старайся совершать меньше ошибок. Особенно таких глупых, как та, что ты совершила с Лиссией. Твоя личная служанка, которая знает тебя с тех пор, как тебе было всего десять лет. Не было никакой необходимости позволять ей делать выводы из твоих неуклюжих, прозрачных попыток завязать разговор о том, что твоя память, скажем так, значительно ухудшилась. Ты себя выдала, и весьма постыдным образом.

В его голосе прозвучала неприкрытая ехидство.

— Теперь, сразу после этого довольно неудобного, я бы даже сказал, совершенно ненужного медицинского осмотра, Лиссия поможет тебе привести себя в порядок. А затем, под моим непосредственным наблюдением и в сопровождении, — подчеркнул он, растягивая слова, как будто сама мысль о том, чтобы находиться рядом с ней, была для него невыносимо обременительной и неприятной обязанностью, — ты отправишься прямиком в библиотеку. Насколько я понимаю, маг уже ждёт твоего прибытия. — Его голос снова понизился, став заговорщическим, почти интимным шёпотом, но в то же время пронизанным невысказанной, но ощутимой угрозой. — И слушай внимательно: на протяжении всего нашего путешествия по этому дому ты будешь хранить абсолютное, нерушимое молчание. Ты не обратишься ни к одной живой душе, ни к слугам, ни к страже, ни к кому-либо ещё, кто попытается заговорить с тобой. И ни при каких обстоятельствах, — его глаза сузились до ледяных щёлочек, в которых плясала скрытая угроза, — ты не выдашь нашу… маленькую тайну.

Это последнее леденящее душу предостережение, произнесённое зловещим шипящим шёпотом, было пронизано такой едкой, насмешливой иронией, что весь мой мир закружился, а по спине побежали мурашки, и это был не просто мимолетный озноб. Казалось, будто внутри моего тела марширует целый полк мурашек, идеально выстроенных в ледяные шеренги, их призрачные ботинки хлюпают в воображаемых лужах холодного липкого пота, который, казалось, мгновенно выступил на моей коже, просочившись даже сквозь одежду. Откровенная наглость его слов, едва завуалированная угроза, скрывающаяся за небрежным, снисходительным упоминанием «нашего маленького секрета», ранили меня глубже и больнее, чем любое открытое оскорбление или пощёчина.

Мой внутренний монолог бушевал, дикий и необузданный, бросая яростный вызов его гнетущему присутствию. Эта нехватка информации просто бесит, — подумала я, чувствуя горечь во рту, словно проглотила что-то едкое. Но это лишь временное неудобство, и эта мысль, по крайней мере, приносит мне мрачное, почти злорадное удовлетворение. Что касается тебя, мой дорогой, отвратительный опекун, можешь поздравить себя с хитростью и сиюминутной победой, но не принимай моё нынешнее бессилие за слабость — или, что ещё важнее, за всепрощение.

Я не просто «мстительна»; это подразумевает личную вендетту, порождённую мимолетными эмоциями или сиюминутным порывом. Нет, я просто в ярости, и моя память, в отличие, по-видимому, от некоторых других моих способностей, пугающе точна, скрупулёзна и совершенно непреклонна.

Я абсолютно уверена, что, если дать мне достаточно времени и создать подходящие обстоятельства, я обязательно найду способ и возможность отомстить тебе за это унижение, за каждую мелочь, за каждую оскорбительную интонацию и за все остальные оскорбления, которые ты мне нанес. Что-то глубоко внутри меня, какой-то первобытный, не до конца осознанный инстинкт, кричит, шепчет, что ты заслужил все, что тебе предстоит.

Однако в ближайшем будущем, как бы ни бушевали мои эмоции, практичность диктовала совсем другие условия. Моей первоочередной задачей было собрать информацию.

Мне нужно было осторожно, не вызывая подозрений, расспросить этого нового мага или, возможно, найти другие доступные, менее очевидные способы, чтобы раскрыть истинную сущность моего нового стража.

Кем он был? Что он за человек? Каковы были его истинные намерения, скрытые под маской благодетеля? А ещё была Лиссия. Поскольку я уже невольно выдала ей свою потерю памяти — оплошность, за которую я тысячу раз себя прокляла, — эта ошибка стала неожиданной, хотя и опасной возможностью. Теперь я могла расспросить её, не вызывая немедленной тревоги или лишних подозрений, и выведать всю имеющуюся у неё информацию.

Главное — найти достаточно уединённое место, где нас не подслушают и не подсмотрят. Потому что я ни на секунду не сомневался, что «светловолосый ублюдок» — мой очаровательный, ядовитый нынешний опекун — опустится до чего угодно, включая тайное наблюдение за моими разговорами и подслушивание каждого моего слова, лишь бы сохранить свой мерзкий контроль и не дать мне ни единого шанса.

Пока я была погружена в свои сумбурные мысли, обдумывая возможные стратегии и готовясь к тому, что должно было произойти, мой «уважаемый» опекун, чьё присутствие было таким же тревожным, как и его намерения, наконец ушёл.

Тяжёлая дверь за ним захлопнулась с громким стуком, но тут же снова открылась, впуская нового, столь же нежеланного гостя: доктора. Это был сухощавый мужчина с морщинистым лицом, который неторопливо проводил поверхностный осмотр. Несколько пренебрежительных взмахов руками, бормотание заклинания, которое больше походило на формальность, чем на настоящую диагностику, — и он объявил меня годной. Годной для «ритуала исцеления», как они его называли, хотя это больше походило на прелюдию к жертвоприношению.

Не успел доктор в плаще исчезнуть из виду, как в комнату проскользнула Лиссия, моя тихая, нежная служанка.

Её появление резко контрастировало с чопорными мужчинами, которые были до неё. Она двигалась с нерешительной грацией, и её взгляд сразу же встретился с моим. Её широко раскрытые, сияющие глаза были открытым окном в бурю эмоций — конечно, страха, но также глубокого, мучительного сочувствия и такой сильной жалости, что у меня защемило в груди. Казалось, что ещё одна дрожь, ещё один тихий вздох — и эти хрупкие плотины рухнут, выпуская на волю поток слёз.

Несмотря на хаос, царивший внутри меня, чувство защиты или, возможно, просто прагматичное желание не вызывать ещё большего недовольства у того, кто «раньше» был для меня авторитетом, побудили меня к действию. Сделав шаг к дрожащей девушке, я протянула руку и нежно положила её ей на плечо. Я постаралась придать своему голосу спокойствие, которого почти не чувствовала, и попыталась успокоить её полуправдой-полуотчаянной надеждой.

— Всё в порядке, Лиссия, — пробормотала я, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Ничего по-настоящему ужасного не произошло. Я жива, со мной всё в порядке, и я совершенно уверена, что со временем ко мне вернётся память.

Возможно, это ложь насчёт памяти, но она необходима, чтобы успокоить её.

Но моё неожиданное самообладание, столь далёкое от истерического расстройства, которого она, вероятно, ожидала, явно не убедило её. Она просто смотрела на меня, слегка приоткрыв губы, и в её глазах читался немой вопрос. К счастью, она была практичной. С видимым усилием она взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и переключила внимание на то, что нужно было сделать: помочь мне одеться.

Для предстоящего ритуала с магом — от одной мысли о котором у меня до сих пор мурашки по коже — нам нужно было выбрать наряд. Как я и предполагала, учитывая ограниченность гардероба, выбор пал на комплект из двух предметов: брюки, чем-то напоминающие широкие шаровары, и довольно милое укороченное платье. «Выбор», конечно, был смехотворно огромным и состоял ровно из двух вариантов. Из чистого упрямства, в знак протеста, порождённого моим стремительно развивающимся упрямством, я выбрала зелёный цвет, а не синий.

Брюки из лёгкой струящейся ткани были не такими объёмными, как традиционные шаровары, которые я смутно помнила, но они эффективно скрывали очертания моих ног, обеспечивая комфорт и некоторую степень скромности. Укороченное платье было сшито из более плотной ткани, а его поверхность была украшена вышивкой в виде цветов, которые едва заметно сочетались с основной тканью, напоминая о тех временах, когда платье было новым и, несомненно, великолепным. Однако теперь сами швы по бокам кричали о бесчисленных переделках, громко заявляя о том, что их растягивали и переделывали множество раз, чтобы они подходили разным фигурам, прежде чем их грубо подогнали под мою.

Затем Лиссия достала пару таких же поношенных балеток, и я всунула в них ноги. Подойдя к зеркалу, я посмотрела на своё отражение. Это было странное зрелище. Хотя зелёный цвет ткани не очень подходил к моему слегка желтоватому оттенку кожи, подчёркивая признаки затяжной болезни, я не могла отрицать, что выглядела… на удивление мило, почти симпатично.

Но больше всего меня смущал мой возраст. Я ни в коем случае не выглядела на те двадцать пять лет, которые, как я знала, были моим истинным возрастом, даже с учётом моей привычной реальности.

Было ли это связано с увеличенной продолжительностью жизни драконов, как подсказывали мои обрывочные воспоминания? Или с скудным питанием до болезни, усугублённым самой болезнью? Ответ оставался неуловимым, это была загадка, которую ещё предстояло разгадать. Если сильно напрячь воображение, можно было бы предположить, что мне шестнадцать, может быть, семнадцать в удачный день, но не больше.

Задумчивая, почти меланхоличная улыбка коснулась моих губ, когда я встретилась взглядом с собой в зеркале, а затем с Лиссией. Сделав глубокий решительный вдох, который, казалось, собрал воедино все мои разрозненные крупицы храбрости, я молча кивнула в знак прощания. Не было смысла медлить, не было смысла прятаться от неизбежного. Информация была моей единственной валютой, моим единственным оружием, и чтобы получить её, мне нужно было собраться с духом, выйти из этой комнаты и отправиться в неизвестность, какие бы испытания меня ни ждали.

Я шла за своим опекуном, внушительным, сильным мужчиной, по извилистым, бесконечным коридорам дома, который с первого взгляда поражал своим видом. Это было не просто дворянское поместье, а скорее тщательно скрываемый от посторонних глаз мини-дворец, пропитанный духом древности и величественной тайны. Над нами высоко вздымались сводчатые потолки, украшенные потускневшими, но всё ещё восхитительными фресками. Их некогда яркие краски за века потускнели, превратившись в благородную патину, но искусные сюжеты и тонкость работы по-прежнему завораживали, уходя куда-то вверх и растворяясь в полумраке, словно в бездонном небе.

Стены были обтянуты тяжёлыми штофными обоями, расписанными замысловатыми, почти гипнотическими узорами, которые, казалось, вибрировали от невысказанных тайн, бережно хранимых этими стенами. Каждый завиток, каждый узор намекал на забытые истории и ушедшие эпохи. Под ногами, отполированный до зеркального блеска паркет отражал неяркий рассеянный свет, проникавший сквозь узкие высокие окна, почти не освещая, а скорее обозначая путь. Я изо всех сил старалась не выдать своего девичьего, почти детского удивления, крепко сцепив руки за спиной и заставляя себя смотреть только вперёд, притворяясь, будто подобная роскошь для меня — обычное, ничем не примечательное дело. Но внутри меня всё трепетало от неистового любопытства. Я отчаянно надеялась, что за те пять месяцев, что мне отведены на пребывание здесь, у меня будет достаточно времени, чтобы спокойно, без спешки изучить каждый уголок этого необычного, загадочного места.

На всём пути к библиотеке нам не встретилось ни души.

Коридоры тянулись бесконечно, казалось, с неестественной, почти неземной грандиозностью, словно они были созданы не человеческой рукой, а каким-то высшим разумом. Царившая здесь тишина была настолько полной, настолько всепоглощающей, что заглушала даже шаги моего весьма крупного опекуна, превращая их в едва различимый шёпот.

Эта оглушительная тишина невольно заставила меня задаться вопросом: была ли это тщательно оберегаемая тайна, из-за которой слугам строго-настрого запрещалось появляться в этих коридорах, или же их осталось так мало, что дом просто опустел? Второе пугало даже больше: мы вдвоём, затерянные в этом огромном, величественном, но безмолвном пространстве, казались ничтожными песчинками.

Когда опекун наконец распахнул тяжёлые, искусно украшенные двери, ведущие в библиотеку, я, как ни старалась, не смогла сдержать восторженного, почти благоговейного вздоха, который прозвучал просто оглушительно. Он вырвался из моей груди, словно воздух, который я и не собиралась задерживать, и был подобен благоговейному выдоху перед святыней.

Огромное, кажется, необъятное помещение было по большей части заставлено высокими, уходящими прямо в потолок стеллажами, до краёв заполненными тысячами, если не десятками тысяч книг. Это было поистине книжное море, простиравшееся до самого горизонта. Воздух здесь был густым, плотным, пропитанным терпким, пьянящим ароматом старой бумаги, выделанной кожи и чего-то ещё неуловимого — возможно, самой сути древних знаний, витающей между корешками и страницами. Это было убежище, настоящее царство, построенное из кожи, бумаги и забытых историй, место, где время, казалось, остановилось.

Остановившись на пороге, я благоговейно любовалась этим поистине грандиозным зрелищем. Моим глазам требовалось время, чтобы охватить всё богатство этого места, погрузиться в его атмосферу. Поэтому я не сразу заметила фигуру, плавно поднявшуюся с глубокого кресла в дальнем углу комнаты и теперь с величественной неторопливостью направлявшуюся нам навстречу.

Он, как и мой опекун, был высок, строен и широкоплеч, а его осанка говорила о силе, уверенности и врождённом благородстве. Тёмные волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, обрамляли волевое лицо с чёткими выразительными чертами. Карие глаза, казалось, проникали в самую душу, а чуть смуглая кожа и резкие, скульптурные черты лица заставили бы меня в моём мире сравнить его с испанцем или итальянцем, с их горделивой осанкой и жгучим взглядом. На вид ему было около тридцати лет, но во взгляде читалась мудрость, гораздо более древняя, словно он прожил не одну жизнь.

Его внимательный, пристальный взгляд оценивающе скользнул по мне сверху вниз, задержавшись на моих волосах, простой, неброской одежде и, наконец, на лице. И, к моему почти мгновенному разочарованию, судя по лёгкому, почти незаметному поджатию губ и выражению глаз, то, что он увидел, ему явно не понравилось. В его проницательных глазах мелькнуло что-то похожее на едва скрываемое неодобрение или даже лёгкое отвращение, а может быть, просто нетерпение из-за моего присутствия.

От такого неприкрытого недовольства и столь пристального, пронизывающего взгляда по моим щекам разлился странный, почти вызывающий румянец. Я прекрасно понимала, что вовсе не обязана ему нравиться — моя голова была занята куда более серьёзными и насущными проблемами, чем чужое мнение.

Однако, как и любой женщине, даже в такой ситуации мне хотелось видеть во взглядах мужчин, особенно таких приятных и симпатичных, как он, если не восхищение, то хотя бы минимальный интерес. Вместо этого я увидела едва скрываемое отторжение, и это было… неприятно, удар по моему самолюбию, которого я не ожидала.

Чтобы не выдать своих мыслей и не показать, что я как-то реагирую на его взгляд, я опустила глаза и уставилась на роскошный ковёр, устилавший пол под моими ногами. Я притворилась, что меня до крайности заинтересовал его сложный, изысканный узор, сотканный из ярких, переливающихся цветов и абстрактных орнаментов. Пока я делала вид, что полностью поглощена изучением этого произведения ткацкого искусства, маг — а сомнений в том, кем он был, не оставалось, — наконец обратил внимание на моего опекуна.

И тут же раздался его голос: приятный, мягкий, словно бархат, обволакивающий и красивый, но в то же время поражающий своей леденящей, обезоруживающей холодностью, от которой по спине пробежал неясный холодок.

Воздух в просторной библиотеке с высокими потолками буквально искрил от напряжения, что резко контрастировало с толстыми древними фолиантами, стоявшими на полках. Мужчина внушительной наружности, излучавший почти властное спокойствие, устремил взгляд на жалкую фигуру Лиера Олистана. Его голос, хоть и негромкий, разрезал тишину с точностью отточенного клинка.

— Льер Айрелл, — произнёс он, и каждый слог звучал весомо, — заключил с тобой контракт на приобретение подопечной, Виллем, а не анатомического образца для класса по естествознанию. В её нынешнем состоянии она может даже не пережить путешествие до ближайшей таверны, не говоря уже о переходе через перевал.

Он сделал паузу, давая мне время осмыслить его слова, и окинул взглядом моё измождённое тело, бледную кожу и поношенные, плохо сидящие лохмотья, в которые я была одета. Это было молчаливое, но убийственное обвинение в пренебрежении со стороны Виллема.

— Тебе выделили более чем достаточно средств на её содержание, — продолжил маг, и его тон стал жёстче. — Этих средств должно было хватить, чтобы тебе не пришлось экономить. Кроме того, тебе было прямо указано обеспечить её гардеробом, подобающим подопечной Льера. Я искренне надеюсь, что к моменту прибытия Льера Айрелла ты исправишь это вопиющее упущение. — Его взгляд, холодный и непоколебимый, был устремлён на Виллема, и в роскошном помещении повисла невысказанная угроза.

Мои щёки залились румянцем, меня захлестнула волна стыда. Дело было не только в публичном унижении из-за язвительного упрёка мага, но и в жалких, запинающихся оправданиях моего так называемого опекуна. Виллем, похожий на загнанную в угол крысу, пробормотал что-то бессвязное о том, что юные леди склонны к нервозности и слишком озабочены своей фигурой. Это была очевидная, отчаянная попытка снять с себя вину. Он даже умудрился пролепетать, что новый гардероб действительно был заказан, просто «ещё не готов». Это была настолько вопиющая и совершенно неубедительная ложь, что я почувствовала, как её фальшь отзывается где-то глубоко внутри меня.

Внезапно я с ужасающей ясностью осознала эгоистичные мотивы Виллема. Я наконец поняла, почему он впал в настоящую истерику, когда я очнулась в первый раз и он закричал целителю, что я должна выжить. Дело было не в моём благополучии или хоть какой-то привязанности, а в деньгах. Если бы я не выжила, ему, несомненно, пришлось бы вернуть значительную сумму, которую дал ему Льер Айрелл, что, скорее всего, повлекло бы за собой крупные штрафы и испорченную репутацию. От этой мысли меня бросило в дрожь.

Пока я с горечью осознавала это, маг, не сводя глаз с Виллема, ловко достал из складок мантии довольно увесистый мешочек. Послышался тихий металлический звон монет, когда он положил мешочек на ближайший стол и пододвинул его к Виллему.

— Это дополнительные средства на её содержание, полноценное питание и, конечно же, подходящий гардероб, — заявил он без тени теплоты в голосе. — Больше никаких отговорок.

Моё лицо, и без того раскрасневшееся от смущения, стало ещё ярче. Меня захлестнула новая волна унижения из-за неприкрытой жадности Виллема и моей полной зависимости от него.

Поспешно, почти незаметно поклонившись, Виллем выскользнул из библиотеки, оставив меня наедине с загадочным магом.

Последовавшая за этим тишина была густой, почти удушающей. Мой разум, всё ещё не оправившийся от откровений и публичного позора, пытался прийти в себя. Была ли я знакома с этим человеком раньше? Видела ли я его в те туманные дни, когда находилась в полубессознательном состоянии? Не в силах встретиться с ним взглядом и не зная, как себя вести, я опустила голову и сосредоточилась на замысловатых узорах восточного ковра под ногами. Я чувствовала на себе его пристальный, оценивающий взгляд.

После того, что показалось мне вечностью, маг наконец снизошёл до того, чтобы заговорить со мной. И как же мне хотелось, чтобы он этого не делал.

Он был не только потрясающе красив по любым земным меркам — с резкими, изящными чертами лица, тёмными, умными глазами и аристократической осанкой, — но и его голос… это была мягкая, глубокая бархатная ласка, от которой по моей спине и коже побежали мурашки.

Я вела внутреннюю борьбу, стиснув зубы, чтобы не пустить слюни.

«Возьми себя в руки, идиотка!» — мысленно отчитала я себя, напоминая своим разыгравшимся эмоциям о горе проблем и вопросов без ответов, с которыми я столкнулась. Однако мой примитивный мозг уже сочинял воображаемые признания в вечной преданности, фантазируя о том, как я бросаюсь в его объятия с драматическим криком: «Ваня, я твоя навсегда!»

— Льера Норина, — голос мага наконец прорвался сквозь мой внутренний хаос. Он по-прежнему был ровным, как выдержанное вино, но теперь в нём звучали мягкие, почти извиняющиеся нотки. — Я помощник вашего нового опекуна, Льера Айрелла. Я приношу свои искренние извинения за ту неприятную сцену с Льером Виллемом, но я не ожидал, что он настолько пренебрежительно отнесётся к своим обязанностям. — Его взгляд, уже не такой пристальный, а более мягкий и умный, встретился с моим, когда я наконец осмелился поднять глаза.

— Мне поручено обучить вас языку и письменности Шандоара, а также её истории, основным законам и традициям. Ваш опекун также особо просил меня освежить ваши знания о Илитии, ссылаясь на вашу… плохую память. — На его губах заиграла едва заметная понимающая улыбка, а едва заметная морщинка между бровями говорила о том, что он раскусил притворство Виллема. — Хотя теперь я подозреваю, что он просто сэкономил на найме подходящего мага для вашего начального обучения. Из-за большого объёма передаваемой информации у вас может ненадолго разболеться голова. Однако если вы не будете сопротивляться передаче, это вызовет лишь минимальный дискомфорт. Вы готовы?

Меня захлестнула волна чистого, неподдельного восторга, на мгновение затмившая все остальные эмоции. Моя душа парила и пела, как ребёнок в рождественское утро, повторяя одну отчаянную мантру: Информация! Информация! Опасаясь, что мой голос выдаст переполняющее меня волнение, я просто встретилась взглядом с магом и кивнула — резкое, решительное движение, которое говорило гораздо больше, чем слова.

Он указал на стоявший рядом плюшевый бархатный диван, приглашая меня прилечь. Я устроилась на нём, положив голову на мягкий подлокотник, и усилием воли заставила себя расслабиться. Маг пододвинул стул и сел у меня за спиной. Его руки с длинными изящными пальцами двигались с почти завораживающей грацией. Когда его прохладные кончики пальцев коснулись моих висков, по мне пробежала невольная дрожь — первобытная реакция на внезапное незнакомое прикосновение.

— Ш-ш-ш, — пробормотал он низким успокаивающим голосом, который, казалось, проникал прямо в мой разум. — Всё будет хорошо. А теперь расслабься, ничего не бойся. И помни: чем меньше ты будешь сопротивляться, тем проще и легче всё пройдёт.

Я медленно выдохнула, заставляя напряжённые мышцы расслабиться, а разум — проясниться. Когда я поддалась, от его рук начало исходить приятное тепло, проникающее в мои виски и распространяющееся глубоко внутри черепной коробки. Это было одновременно новое и невероятно успокаивающее ощущение, нежная ласка, которая развеяла мои тревоги. Время, казалось, утратило всякий смысл и текло незаметно, пока меня окутывало тепло, погружая разум в туманное, похожее на сон состояние. Наконец, словно издалека, я услышал его голос, приглушённый и неразборчивый, как будто он говорил сквозь слой ваты:

— Всё в порядке. Спи.

Мир просто перестал существовать. Мгновение назад — вихрь событий, а в следующее мгновение — полное забвение, чистый лист, на котором когда-то было сознание. Это был не сон, а полное, внезапное прекращение всего, как будто где-то глубоко внутри меня щёлкнул выключатель.

Однако моё пробуждение было совсем не мягким. Оно выдернуло меня из пустоты с такой силой, что у меня зазвенело в ушах. Ближе всего это было к печально известному утру после особенно шумного праздника — знакомая свинцовая тяжесть в глазах, тупая пульсация, из-за которой каждый звук отдавался в голове, а каждый луч света слепил глаза. И я чувствовала то же самое. Во рту у меня было сухо, как в пустыне после песчаной бури. На языке ощущался металлический привкус, отражающий сухость, которая, казалось, укоренилась глубоко в горле.

Приложив титанические усилия, я приоткрыла веки, совсем чуть-чуть, чтобы осмотреться в комнате.

Знакомые очертания моей комнаты медленно обрели четкость: мягкие, приглушенные тона гобеленов на стене, прочная деревянная мебель. Быстрый взгляд в сторону окна подтвердил, что я не ошиблась во времени: небо за окном было окрашено в глубокие фиолетовые и блекло-оранжевые тона, что означало приближение вечера. И словно по команде мой желудок устроил драматический протест, глухо заурчав в знак невысказанной правды: я не только пропустил обед, но, вероятно, и завтрак тоже, учитывая, как долго я был без сознания.

Волна головокружения грозила снова повалить меня на кровать, когда я попыталась сесть. Прежде чем мне это удалось, рядом со мной кто-то появился. Лиссия, словно возникшая из ниоткуда с присущей ей сбивающей с толку грацией, внезапно оказалась рядом и мягко, но уверенно поддержала меня за спину, помогая встать. Не говоря ни слова, она протянула мне стакан. В нём была жидкость бледного, почти прозрачного зелёного цвета, слабо мерцающая в тусклом вечернем свете. От него исходил сложный аромат — резкий и землистый, несомненно, травяной, с лёгкой кислинкой, которая почему-то обещала облегчение.

Я не колебалась. Схватив стакан, я поднесла его к губам и осушила с жадностью измученного жаждой путника, нашедшего оазис в раскаленной пустыне.

Первый глоток стал настоящим откровением. Восхитительная волна прохладной мятной свежести, за которой последовал яркий цитрусовый привкус, утолила сухость во рту. В нём чувствовалась едва уловимая, почти приятная горечь, но она только усиливала впечатление, свидетельствуя о действенности зелья.

За считаные мгновения — мне показалось, что это были всего лишь секунды, — в моей голове начала происходить глубокая трансформация. Гнетущая тяжесть стала спадать, туман, застилавший мои мысли, рассеялся, как утренний туман под солнцем, а непрекращающаяся боль превратилась в тупой гул, а затем и вовсе исчезла.

Мой разум прояснился, стал острым и сосредоточенным, и впервые с момента пробуждения я почувствовала себя человеком… или, может быть, мне стоит начать называть себя драконом? Эта мысль возникла сама собой, вызвав у меня недоумённое веселье перед лицом моей странной новой реальности. Дракон. Я. Сама мысль была почти нелепой. Да и какой я дракон без физической формы дракона?

Это был фарс, настоящая космическая шутка. И всё же, несмотря на абсурдность моего положения, отсутствие величественного чешуйчатого зверя или огненного дыхания не вызывало у меня чувства утраты или разочарования. На самом деле меня охватило странное чувство освобождения. Это была проблема на потом, загадка, которую предстояло разгадать, когда я не была бы так занята попытками просто выжить.

Пока я была занята размышлениями о смысле жизни и внезапной ясностью ума, Лиссия со свойственной ей расторопностью готовила еду. Я перевела взгляд на маленький резной столик у кровати и широко раскрыла глаза. Это был не просто ужин, а настоящий пир. Блюдо с жареным мясом, исходящие паром овощи, свежеиспечённый хлеб, миска с густым рагу и даже тарелка со сладкими блестящими фруктами. Это было больше похоже не на обед для выздоравливающего человека, а на пиршество для небольшой армии. Я подозревала, что мой опекун, кем бы он ни был, был сильно встревожен тем, что я так долго была без сознания, и решил, что мне нужно как следует «подкрепиться». Это была ошибочная, но благонамеренная попытка восстановить мои жизненные силы.

В моей прошлой жизни постоянная, часто изматывающая борьба с несколькими упрямыми лишними килограммами была ежедневным ритуалом, свидетельствующим о моей любви к хорошей еде и о том, что мой организм не слишком-то охотно расстаётся с ними. Но в этом новом мире, глядя на изобилие, представшее передо мной, я от всей души согласилась с безмолвным призывом моего спутника-мага. Несмотря на мимолетное беспокойство, что такой внезапный приток пищи может нарушить работу моего все еще восстанавливающегося организма, аромат и мучительный голод были слишком сильны, чтобы им противостоять. Я ела с удовольствием, наслаждаясь каждым кусочком. Тепло и сытость разливались по моему телу, заполняя пустоту, образовавшуюся за часы беспамятства.

Мой разум, хоть и прояснившийся, всё ещё был утомлён. Я собиралась поговорить с Лиссией по душам, расспросить её о том, что именно произошло, кто я такая и что влечёт за собой эта новая жизнь, полная смятения. Но простой приём пищи, внезапный прилив энергии, за которым последовал естественный спад, сделали своё дело. Всё, что я могла сделать после сытного и вкусного ужина, — это быстро привести себя в порядок: умыться прохладной водой, переодеться в чистую и удобную одежду и с благодарностью рухнуть на мягкий матрас.

Когда я закрыла глаза, в голове возникла решительная и успокаивающая мысль: Завтра. Все вопросы, все объяснения, все новые реалии… они могут подождать до завтра.

Я крепко спала, погрузившись в пустоту без сновидений, или, возможно, все ночные приключения просто не отложились в моей памяти. Я проснулась не от будильника или внешнего шума, а от череды совершенно странных, неясных ощущений, возникших глубоко внутри меня. Всё началось с едва заметной, почти неощутимой дрожи, которая быстро переросла в отчётливое, тревожное движение, похожее на довольно сильные толчки, прямо в области солнечного сплетения.

Меня охватил холодный ужас, и я резко открыла глаза, не понимая, что происходит в тусклом свете комнаты. Первой ужасающей мыслью, возникшей в моей голове без предупреждения и почти комично-интуитивно, было: «Глисты. О боже, это глисты. Только бы это были не они! Что делать с ними?». Но так же быстро, как возникла мысль о заражении паразитами, внутреннее движение полностью прекратилось. Вместо этого меня охватило совершенно нефизическое ощущение — волна возмущённого удивления, почти обиды, как будто то, что шевелилось внутри, оскорбилось моим невежливым предположением.

Стряхнув с себя остатки сна, я заставила себя проанализировать это странное переживание. С леденящей душу ясностью я поняла, что ощущение движения не было физическим. Мои руки инстинктивно потянулись к животу, стали ощупывать его, но я не обнаружила ничего подозрительного, никаких аномальных уплотнений или дрожи. И всё же на периферии моего сознания, словно мимолетная искра, мелькнувшая в уголке глаза, рядом с моим солнечным сплетением вспыхнула крошечная светящаяся «звезда», которая почти мгновенно исчезла.

Я попыталась снова «посмотреть» на это место, на этот раз осознанно, но ничего не увидела. Только когда мои мысли блуждали, когда мой взгляд стал рассеянным и обращённым внутрь себя, завораживающее сияние появилось снова. Как только я пыталась сконцентрироваться, чтобы зафиксировать его прямым наблюдением, оно упрямо исчезало. Ещё несколько пробных экспериментов привели меня к глубокому осознанию: я могла воспринимать это свечение только тогда, когда смотрела не на себя, а каким-то образом сквозь себя, когда моё сознание переключалось на внутреннее, почти прозрачное видение.

То, что я наконец увидела в этом странном внутреннем мире, повергло меня в шок. Там, уютно устроившись в самом сердце моего существа, в области солнечного сплетения, находился крошечный дракончик изысканной формы. Он защитно обвился вокруг яркой пульсирующей сферы — настоящего клубка светящихся нитей: ярко-золотых, изумрудно-зелёных и с прожилками чистого мерцающего белого цвета.

Сами нити были живыми, они извивались и сворачивались с безмолвной, змееподобной энергией, совершая непрерывный завораживающий танец. Дракон, однако, пребывал в глубоком сне. Его чешуя была мягкой и тёплой, бежевого цвета, что придавало ему вид крошечного довольного котёнка, совершенно обессилевшего после весёлой возни с любимой игрушкой.

Меня охватил сильнейший шок, но вместе с изумлением начало зарождаться понимание — подозрение об истинном, возможно, магическом происхождении этого необычного видения. Проверяя своё новое восприятие, я распространила это «внутреннее зрение» за пределы себя, на знакомую обстановку моей комнаты.

Трансформация была мгновенной и захватывающей дух. Знакомая мне твёрдая реальность растворилась, и я увидела, что всё — стены, мебель, сам воздух — было всего лишь замысловатым гобеленом, сотканным из бесчисленных нитей множества сияющих цветов.

Они мерцали, танцевали и переплетались в великолепном, постоянно меняющемся узоре, и каждая нить светилась сама по себе. Я осторожно протянула руку, пытаясь прикоснуться к этой неземной ткани. Моё прикосновение вызвало неожиданную реакцию: белые и зелёные нити, повторяющие те, что были внутри меня, казалось, откликнулись на моё присутствие и мягко обвились вокруг моих пальцев, словно приветствуя меня. Но другие цвета ускользали, словно жидкий свет. А некоторые, когда я нажимала слишком сильно, давали слабый, безобидный разряд, едва заметное, но безошибочно распознаваемое «нет», которое скорее пугало, чем причиняло боль.

Моё заворожённое созерцание этого неземного великолепия было внезапно, но не неприятно прервано Лиссией, которая грациозно вошла в комнату, неся небольшой, искусно сервированный столик с поздним завтраком.

После на удивление сытного завтрака — утренние откровения, похоже, никак не повлияли на мой аппетит — я начала готовиться к предстоящему дню. Я надела вчерашние удобные брюки и тунику. Лиссия, как всегда внимательная, крутилась рядом и то и дело предлагала помочь мне с причёской или одеждой, но я мягко отказывалась. Такое личное участие было совершенно чуждо моему воспитанию, и я предпочитала сама распоряжаться своим временем. Всё это время я размышляла не о драконе или нитях, а о гораздо более насущной и практической проблеме: как начать важный разговор с Лиссией и, что ещё важнее, где его провести.

Я вспомнила вчерашний вид из моего окна: за пределами участка я не видела никаких других построек, только далёкие леса и холмы. Это наводило на мысль о том, что вокруг дома есть парк или большой сад. Я рассудила, что такая обстановка на свежем воздухе обеспечит хоть какое-то уединение, чего нельзя сказать о тщательно продуманных интерьерах особняка. Хотя я прекрасно понимала, что в мире, пропитанном магией, настоящая приватность может быть лишь иллюзией, открытый сад казался мне менее уязвимым для наблюдения, чем закрытые комнаты в волшебном доме. Я решила, что это лучшее место для конфиденциального разговора.

Притворившись, что меня слегка подташнивает, я спросила Лиссию, не будет ли она так любезна составить мне компанию на короткой прогулке по саду. Она без колебаний согласилась, и на её лице отразились спокойствие и понимание. Тогда я поняла, что моя тщательно продуманная стратегия, возможно, была не так уж необходима.

По безмятежному выражению её глаз было ясно, что Льер Виллем уже провёл с ней «разъяснительную беседу». В глубине души я надеялась, что, даже если она была «введена в курс дела», мне всё же удастся выведать у неё какую-нибудь правдивую информацию, выходящую за рамки тех параметров, которые установил её господин.

Как раз в тот момент, когда мы переступали порог, готовясь окунуться в буйство зелени сада, утреннюю тишину прорезал резкий и неприятный голос. Это был Льер Виллем, и его присутствие мгновенно охладило нарастающее тепло дня. С холодной властностью он объявил, что после обеда придут портной и сапожник. Их задача: снять с нас мерки, чтобы потом подобрать «гардероб» — это слово повисло в воздухе, отягощённое невысказанным.

Его взгляд, холодный как лёд, пронзил Лиссию, задержавшись на ней с угрожающей силой. Его голос, ставший теперь леденящим шёпотом, в котором было больше угрозы, чем в крике, подтвердил:

— Полагаю, ты помнишь наш предыдущий разговор и воздержишься от любых… неосмотрительных поступков.

Невысказанное предупреждение прозвучало как суровое напоминание о том, что он держит нас на коротком поводке.

В моей голове хлынул поток невысказанных ругательств, столь же ярких, сколь и вульгарных. Его наглость и плохо завуалированная угроза разожгли во мне искру дерзкой ярости. Не оглянувшись, не сказав ни слова на прощание — или хотя бы в знак благодарности, — я развернулась на каблуках и зашагал прямиком в манящий сад.

«Сад» на самом деле представлял собой великолепный раскидистый парк, который больше тяготел к необузданному величию, чем к ухоженной аккуратности. Воздух сам по себе был настоящим откровением — чистый, свежий и почти ощутимый, что резко контрастировало с удушающей атмосферой внутри поместья. Он был наполнен ароматом зелени, зарождающейся жизни, без едкого привкуса дыма или сажи. Мои лёгкие наполняли лишь чистые, пьянящие ароматы свежих листьев, влажной земли, свежескошенной травы и цветущих растений. Извилистые тропинки, одни из которых купались в тёплых лучах утреннего солнца, а другие скрывались в прохладной, пятнистой тени под замысловатыми кронами древних высоких деревьев, манили к себе.

На драгоценную, украденную у времени минуту удушающая тяжесть моей амнезии, леденящие душу угрозы Виллема и сбивающая с толку неопределённость моего положения отошли на второй план. Я шла, дышала и просто существовала, позволяя чистой, безудержной красоте вокруг меня поглотить меня.

В конце концов, когда величественное поместье превратилось в далёкий силуэт, мой тактический склад ума начал возвращаться. Это был мой шанс. Мне нужно было найти укромное местечко, оазис уединения, где я могла бы аккуратно выведать информацию у Лиссии. В просторном парке было много скамеек и уединённых беседок. Заметив одну из них, почти полностью скрытую пышной завесой плюща — идеальным укрытием от посторонних глаз и ушей, — я притворилась, что внезапно устала. Со вздохом, который прозвучал убедительно искренне, я мягко подтолкнул Лиссию к этим зелёным объятиям.

Опустившись на прохладную каменную скамью, я прислонилась спиной к крепкой, увитой плющом стене беседки и украдкой наблюдала за Лиссией сквозь полуопущенные ресницы. Возможно, мне хотелось верить в то, что она вот-вот сорвётся, но её молчание было похоже на хрупкую плотину. Она ёрзала, сложив руки на коленях, и бросала на меня быстрые взгляды, словно искала разрешения или возможности высказаться.

Выждав ещё несколько тщательно отмеренных мгновений, чтобы тишина воцарилась вокруг, я медленно открыла глаза и встретилась с ней взглядом, в котором, как я надеялась, читались мягкое понимание и искренняя мольба. Мой голос, намеренно тихий, едва громче шёпота, звучал умоляюще.

— Лиссия, — начала я, — я знаю, что Льер запретил тебе говорить, и я действительно понимаю, чем это чревато… но эта амнезия, эта пустота — это невыносимое бремя. Не могла бы ты просто рассказать мне то, что я должна знать? О Льере Виллеме, его семье… обо всём, что могло бы пролить хоть немного света?

Мои тщательно подобранные слова прорвали плотину. Теперь стало ясно, как отчаянно Лиссия пыталась сохранить свои секреты, как давило на неё бремя молчания. Наше общее прошлое, каким бы оно ни было, казалось, связывало нас гораздо сильнее, чем моя нынешняя роль «подопечной» Виллема, страдающей амнезией.

Её голос, хриплый и сдавленный от эмоций, едва можно было расслышать.

— Нори, — начала она, и в её глазах заблестели слёзы, — это… так тяжело видеть тебя такой.

Из её груди вырвалось тихое, душераздирающее всхлипывание, и ей пришлось с трудом сглотнуть, прежде чем она смогла продолжить.

— Твой опекун, Льер Виллем… и его брат, Льер Вендал… оба женаты на Льере Бирель. Льеры Бирель и Вендал вместе со своими сыновьями — Элладаном, Долгрином и Мердоком — уехали в столицу сразу после того, как ты заболела. Их отъезд был на удивление внезапным, они уехали почти сразу после того, как ты заболела, и их не ждут обратно по крайней мере три месяца. — Голос Лисии понизился до заговорщического шёпота. — Теперь я понимаю… их намеренно отослали. Всё это было сделано для того, чтобы скрыть истинную тяжесть твоей болезни. Даже большинство слуг уволили, оставив только кухарку, горстку служанок и меня, потому что у меня нет семьи и мне некуда идти. А работы было так много… так много нужно было скрывать.

Она продолжила, и в её глазах мелькнули страх и вызов:

— Из твоей старой комнаты всё было вынесено и сожжено. Всё до последней вещички. Но… но мне удалось спрятать и сохранить кое-что. Я просто не знаю, как отдать это тебе так, чтобы Льер не увидел. Он был бы в ярости, в настоящей ярости.

Лиссия сделала паузу, словно собираясь с духом, прежде чем углубиться в моё туманное прошлое.

— С того дня, как я пришла сюда работать, ты всегда была скорее служанкой, чем подопечной. Мы часто убирались в комнатах вместе, прислуживая сыновьям Льера. Потом, когда тебе исполнилось шестнадцать и «знак жизни» — метка твоего дракона, твоё пробуждение — так и не появился, Льер Виллем пришёл в ярость, и это было ужасно. Он постоянно срывал на тебе своё дурное настроение, его разочарование было подобно хлысту. Тем не менее он цеплялся за призрачную надежду, что твоя драконья сущность всё же проявится, но не ради тебя, а для того, чтобы он мог либо продать тебя тому, кто больше заплатит, либо, что ещё хуже, отдать тебя в качестве «игрушки» своему сыну Мердоку. Когда эти надежды окончательно угасли, его планы в отношении тебя изменились. Тебя спасло, как мы думали, внезапное предложение от Льера Айрела. Мердок, в частности, был в ярости. Он яростно спорил с отцом по этому поводу, требуя, чтобы ты осталась.

Её голос зазвучал напряжённо, а брови нахмурились в замешательстве.

— Я… я не знаю, что на самом деле произошло, Нори. Но на следующий день ты тяжело заболела. Тебя перевели из твоей старой скромной комнаты в гостевые покои — туда, куда тебя раньше не пускали. Среди немногих вещей, которые мне удалось спасти от огня, была толстая тетрадь. Я не умею читать, но… может быть, она что-то расскажет тебе.

Меня захлестнула волна глубокой благодарности, согревшая меня в противовес холоду, исходящему от угроз Виллема. Мой разум, теперь острый и сосредоточенный, сразу же зацепился за «толстую тетрадь». Вот он — ключ. Мне нужно было заполучить его, и как можно скорее, не вызвав при этом ни малейших подозрений у Виллема. Прежде чем я успела полностью сформулировать план, мне в голову пришел еще один важный вопрос, и я решила прояснить ситуацию.

Мой вопрос повис в воздухе тонкой нитью, едва различимой выше шёпота.

— Лисия, — начала я, встретившись с ней взглядом, — Льер Виллем всё время дома?

Тревога сжала моё сердце тугим узлом; наш разговор, даже этот короткий обмен репликами, казался опасным под гнетущей крышей его поместья. Лиссия, всегда настороже, быстро покачала головой, беззвучно произнеся «нет», и я почувствовала облегчение.

— Хорошо, — продолжила я, ещё больше понизив голос и заговорщически наклонившись к ней. — Тогда, когда он уйдёт, мне нужно, чтобы ты незаметно перенесла ту записную книжку — ну, ту, о которой я спрашивала, — и, если сможешь, любые другие личные вещи, которые найдёшь, в беседку. Спрячь их как следует, под скамейкой, в густых корнях вьюнка. А я, — объяснила я, рассказывая о своей части опасного плана, — позабочусь о том, чтобы во время одной из моих обычных прогулок мне удалось незаметно ускользнуть и наконец спокойно их изучить.

Во мне расцвела хрупкая, почти отчаянная надежда. Мысль о том, что Нори, запертая в ловушке и изоляции в доме, где ей, казалось бы, не с кем было поделиться, могла вести дневник, казалась вполне логичной. Такая личная хроника была бы для неё единственным выходом, тайным хранителем её сердца и разума.

У нас не было ни секунды, чтобы обменяться хоть парой слов, обсудить детали или оценить риск. Из величественного дома внезапно выбежала одна из служанок. Она шла быстро и целеустремлённо и позвала Лиссию к Льеру. Этот внезапный вызов стал суровым напоминанием о нашем шатком положении.

Оставшись одна в тишине и спокойствии сада, я погрузилась в свои мысли. Меня охватил странный парадокс. Я не получала новую информацию осознанно, но, как и говорила ранее Лиссия, всё, что она сказала, нашло отклик в моём глубоком, почти врождённом понимании. Это было не открытие, а скорее яркое, мощное воспоминание. Мой разум собрал воедино обрывочные воспоминания об этом мире, его обычаях и людях.

Я вспомнила «Знак жизни» — замысловатый браслет, похожий на татуировку, который обычно появлялся на правой руке девушки, когда ей исполнялось шестнадцать. Его изящный узор, состоящий из элегантных завитков, напоминающих крошечные распускающиеся цветы, имел более глубокий смысл: он предсказывал, сколько детей суждено родить женщине. Иногда, хотя и очень редко, этот знак появлялся позже, после первого полёта дракона, намекая на мистическую связь между этими двумя событиями.

А затем, ещё глубже, моё сознание наполнилось знаниями о драконах. Я вспомнила, что истинные драконы могут по-настоящему размножаться только со своей истинной парой, своей уникальной второй половинкой. Много веков назад поиск этой «единственной» (той самой) был не просто желанием, а самой целью, священным смыслом существования дракона. Это была романтическая, глубокая связь, которая определяла их жизнь.

Но с течением веков произошли глубокие изменения. Неземное стремление найти свою вторую половинку уступило место холодным и жестоким реалиям власти и богатства. Браки по расчёту стали обычным делом, обусловленным желанием укрепить своё состояние и влияние. В эту новую эпоху был придуман противоречивый ритуал, позволяющий драконам иметь потомство от любой драконихи, независимо от их истинной связи. Для многих это было «удобным» решением, которое освобождало их от долгих и зачастую бесплодных поисков своей «единственной» и позволяло создавать союзы посредством брака.

Лишь намного позже, с леденящим душу чувством надвигающегося ужаса, стали очевидны все разрушительные последствия этого ритуала. Они заметили, что в результате этих ритуальных союзов рождались только наследники мужского пола и, что ещё более тревожно, эти дети были менее одарёнными в магическом плане, чем их родители, а их врождённые способности были ослаблены. То, что прагматикам того времени казалось ещё более незначительной деталью, — тот факт, что очень немногие драконицы пережили более пяти таких ритуалов, — было небрежно отвергнуто как досадная, но приемлемая цена. Безжалостное пренебрежение к женским жизням было вопиющим.

И всё же среди этой сгущающейся тьмы возникло противодействие. Мои мысли пробудили воспоминания о забытом роде, о шёпоте из более чистого прошлого: о клане так называемых Золотых Драконов. Их уникальная магия была маяком надежды, рождённым глубокой связью с древними традициями. Они обладали необычайной способностью видеть других драконов на глубоком, интуитивном уровне, что позволяло им направлять тех, кто всё ещё искал свою «единственную». Но самым удивительным их даром была способность объединять жизни в случаях глубокой, истинной любви между драконом и представителем другого вида — будь то человек, эльф или даже оборотень, — даря этому недракону величайший дар: крылья, позволяющие ему по-настоящему парить рядом со своим любимым драконом. Это воспоминание, прежде всего, зажгло во мраке искру чего-то драгоценного.

Однако, как и в случае с любой могущественной магией или глубокими благословениями, ритуал, проведённый Золотыми Драконами, имел свою тёмную сторону, скрывавшуюся за их щедрыми дарами. За фасадом процветания скрывалась суровая правда: если связь между будущими родителями была продиктована скорее корыстными интересами или амбициями, чем искренней привязанностью и взаимной любовью, то дракон-самец, проходящий посвящение, рисковал понести ужасное наказание. Те самые крылья, которые определяли его драконью натуру, могли увянуть и опасть, оставив его на земле, опозоренным и лишённым фундаментальной составляющей своей сущности.

Важно отметить, что благословение Золотых Драконов давало то, что становилось всё более редким: оно обеспечивало рождение девочек. Даже для пар, не связанных легендарной связью «истинных половинок» — союзом, который, как считалось, приносил абсолютную гармонию, — ритуал Золотых Драконов гарантировал появление дочерей, противодействуя тревожному демографическому сдвигу в сторону рождения мальчиков.

Однако, как это часто бывает, когда власть и дефицит сталкиваются, правящая элита и могущественные кланы этого мира вскоре стали ненасытно жадными. Тщательно оберегаемая автономия и священная роль Золотых Драконов были преданы забвению. То, что начиналось как благоговение, быстро превратилось в безжалостную эксплуатацию, и началась беспощадная, жестокая охота на этих драгоценных существ. Они больше не были почитаемыми гостями, а стали пленниками, которых могущественные кланы жестоко ловили в свои сети и порабощали. Эти величественные существа были насильно заключены в темницу, а их врождённые магические способности были превращены в инструмент, с помощью которого они были вынуждены непрестанно даровать свои благословения, «приносить благо» по требованию своих тюремщиков.

Сама идея принуждения к благословению, принуждения к «добру» была глубокой насмешкой над их священным предназначением. Но в те алчные времена подобные моральные дилеммы полностью игнорировались. Их уязвимость стала причиной их падения. Золотые драконы, которые были значительно меньше и не такими внушительными на вид, как их обычные собратья, обладали особой формой магии — в основном исцеляющей и бытовой. Это означало, что они были совершенно неспособны к самозащите, не говоря уже о том, чтобы отомстить своим мучителям или причинить какой-либо вред своим агрессивным похитителям.

Такое отвратительное положение дел было невыносимым. Безграничное терпение Золотых Драконов, известных своим мягким нравом, наконец иссякло. В глубочайшем отчаянии они обратились к высшему божественному авторитету своего вида — Великому Дракону.

Почитаемые как сам Демиург этого мира, создатель и хранитель всей драконьей жизни, они послали отчаянную коллективную мольбу о вмешательстве. И, похоже, их мучительные крики были услышаны. Ибо в один-единственный катастрофический момент, потрясший сами основы этого мира, — момент, который едва ли можно назвать «прекрасным», — все до единого Золотые Драконы бесследно исчезли. Легенда гласит, что они просто ушли, преодолев границы этой реальности, чтобы найти убежище в другом мире, оставив после себя лишь затянувшуюся тишину своего отсутствия.

Последствия были глубокими и разрушительными. За последние три тысячи лет этот мир медленно и мучительно приходил в упадок, постепенно превращаясь в бесплодную пустыню из-за отсутствия живительной магии. Несмотря на присущее драконам долголетие, их способность жить очень долго и их удивительную способность к регенерации, истинное бессмертие остаётся недостижимым мифом. На самом деле лишь немногие драконы достигают его. В лучшем случае дракон может прожить от одного до двух тысячелетий, но те, кто ведёт обычную, спокойную жизнь, часто умирают, не дожив даже до первого тысячелетия, из-за несчастных случаев, болезней или бесчисленных опасностей, подстерегающих их на протяжении всего существования.

Ситуация усугубляется тем, что новая жизнь появляется мучительно редко. Роды случаются нечасто, и в последние столетия на свет появляются в основном самцы. Дисбаланс достиг критической стадии: на каждые десять рождённых драконов в среднем приходится только одна самка. Само существование драконьей расы висит на волоске. В таких тяжёлых условиях древние поиски «истинной пары» стали забытой роскошью, уступив место мрачной практичности.

Драконочек больше не ищут для глубокой душевной связи, но их яростно оберегают, лелеют и балуют с самого рождения — только для того, чтобы, по сути, продать. Как правило, их продают в союзы с несколькими мужьями одновременно, формируя небольшие прагматичные «мини-гаремы». Однако такое положение дел далеко от эгалитарного; социальная структура остаётся однозначно патриархальной. С момента вылупления и до последнего вздоха драконочки никогда не бывают по-настоящему свободными. По закону и в буквальном смысле они являются собственностью, всегда находящейся под обязательной опекой мужчины. Эта ответственность обычно лежит на отце, а после вступления в брак плавно переходит к мужу или мужьям, закрепляя их подчинённое положение.

Представление о «свободной» драконихе, особенно о той, которая всё ещё способна выносить потомство — «признак жизни», — это оксюморон и опасная фантазия. Такую самку сразу же сочтут невероятно желанной добычей, которую можно поймать и заставить продолжить род. Сбежать из дома, где она живёт, от удушающей опеки опекунов практически невозможно. Лишь немногим удаётся уйти дальше, чем на соседнюю улицу, настолько всеобъемлюща система контроля и отчаянная потребность в их репродуктивной способности.

Сложные брачные обычаи драконов, или «лиров», как их ещё называют, являются ярким отражением их суровой и быстро меняющейся реальности. Для по-настоящему состоятельных лиров, тех, кто упорно цепляется за сверкающие остатки былой славы, стремление заполучить единственную и неповторимую жену остаётся страстным желанием. Эта практика, пронзительное эхо давно ушедшей эпохи, является мощным символом их статуса, демонстрацией богатства и власти. Такие союзы часто тщательно планируются путём заключения сделки о приобретении женщины, которую они с гордостью называют своим «единственным владением». Эта концепция тонко, но в то же время убедительно намекает на более общинные традиции, которые когда-то пронизывали всё лиранское общество и до сих пор в той или иной форме сохраняются в нём.

В отличие от них, менее удачливые семьи Льеров живут в мире, где царит повсеместная нехватка ресурсов и постепенно угасает надежда. В этих бедствующих общинах братья часто договариваются о том, чтобы взять одну жену на всех, и тогда она становится для них не просто партнёршей, а сосудом, через который кропотливо сохраняется их общее происхождение. Кроме того, группы близких друзей могут заключать торжественные соглашения, ритуально связывая себя и выбранную женщину глубоким обязательством, согласно которому она должна родить ребёнка для каждого из них. Эти нетрадиционные союзы возникают не просто из-за стремления к общению. Это отчаянные меры, продиктованные острой и пугающей потребностью сохранить свою родословную в мире, где способность к деторождению стала мучительно хрупким и ценным даром.

Этот явный раскол в обществе в сочетании со всё более отчаянными стратегиями, к которым прибегает драконий народ, является прямым и разрушительным следствием катастрофического исчезновения Золотых драконов. Их загадочное исчезновение ознаменовало собой эпохальный сдвиг, погрузивший различные расы в состояние глубокой и беспрецедентной изоляции.

Смешанные браки, которые когда-то были редкостью, но всё же возможны, стали совершенно невозможными. Объединяющая магия, которая когда-то связывала расы воедино, полностью исчезла, оставив после себя леденящую душу пустоту. Хотя древние артефакты, которые, как считается, наделены огромной силой Золотых Драконов, до сих пор бережно хранятся в священных храмах, их эффективность теперь вызывает серьёзные и повсеместные сомнения.

То ли их внутренняя сила просто ослабевает со временем, то ли они изначально не были предназначены для преодоления таких фундаментальных биологических различий без физического присутствия живого Золотого Дракона, который в былые эпохи постоянно обитал в каждом храме, — остаётся загадкой, на которую нет ответа. Мрачная правда, суровая и непреклонная, заключается в том, что даже в семьях, «благословлённых» этими некогда могущественными реликвиями, больше не рождаются дети, независимо от силы любви или связи между потенциальными супругами.

К этой глубокой трагедии добавляется появление нового и крайне тревожного феномена: «драконов без драконов». Эти несчастные существа, хотя и рождены в семьях драконов, обладают абсолютной и ужасающей неспособностью принимать драконью форму. Для самок среди них это не является абсолютным приговором, если они несут «знак жизни» — редкое и мощное свидетельство врождённой способности к деторождению. С помощью мощного ритуала такая дракониха могла, несмотря ни на что, зачать и родить наследника.

Однако это чудо почти всегда оборачивается разрушительными последствиями, часто приводящими к гибели матери. Тем не менее будущее «драконов без драконов» мужского пола неизменно мрачно и зловеще. Их часто подвергают остракизму и изгоняют, и, как правило, по достижении зрелости они разрывают все связи со своими сородичами-драконами и выбирают печальное изгнание среди людей, где их серьёзный дефект, возможно, будет не так заметен.

Но самая мучительная участь уготована таким драконидам, как Нори, — тем, кто не только «драконы без драконов», но и жестоко лишены «дара жизни». Их существование — жестокий парадокс, двойное проклятие космического масштаба. Их редко выбирают в жёны, потому что шансы на то, что они успешно вынесут ребёнка, даже после прохождения самых мощных ритуалов, ничтожно малы. Тем не менее отчаянная, тлеющая надежда упорно не угасает. Всегда найдутся те, кто, движимый непреодолимой потребностью, готов рискнуть всем, чтобы ухватиться за почти мифический шанс на чудо. Но даже в тех невероятно редких случаях, когда зачатие происходит и ребёнок чудом выживает, сама дракониха неизменно погибает.

Это мрачное нагромождение фактов было невыносимо, оно давило на меня с тошнотворной физической силой. Услышав эти печальные новости, я перестал удивляться поступкам молодой женщины. Её трагическая «болезнь», которую я ещё недавно считала просто недомоганием, теперь казалась мне не болезнью, а отчаянной попыткой сбежать. Должно быть, она столкнулась лицом к лицу с этой леденящей душу реальностью, с сокрушительной уверенностью осознав, что её внутренний дракон, сама её сущность, никогда не «полетит», никогда не проявится в этом разрушенном мире.

Сделав глубокий судорожный вдох, я решила найти другой путь, возможно, тот, который предполагает быстрый и решительный побег. В животе у меня заурчало — обыденное, но настойчивое напоминание о моих насущных потребностях.

Я развернулась и направилась обратно к дому, зная, что если я хочу сбежать, если я действительно хочу выжить в этом всё более раздробленном и умирающем мире, мне понадобятся все силы, которые я только смогу собрать.

Обед, по сути, пролетел незаметно, словно какой-то серый, неразличимый фон, пока мои мысли метались, охваченные куда более насущными и тревожными вопросами. Я механически, почти рефлекторно, проглатывала каждый кусочек, не ощущая ни вкуса, ни текстуры, и потому совершенно не могла потом вспомнить, что именно было подано на стол. Моё сознание было герметично закрыто, полностью погружено в вихрь размышлений о грядущих задачах и опасностях. И вот, едва был съеден последний кусочек, я поплатилась за свою рассеянность: вскоре после трапезы меня одолело неприятное ощущение переполненности и тяжести в желудке. Желудок ныл, требуя внимания, которого я ему так отчаянно не уделяла, словно упрекая меня за такое пренебрежение.

Однако никакая физическая боль не могла отвлечь меня от главной цели: мне отчаянно хотелось как можно скорее оказаться в тишине и уединении библиотеки. Моё сердце колотилось в предвкушении возможности наконец-то заполучить заветную тетрадь Нори, которую, к счастью, удалось спасти Лиссии, и погрузиться в её изучение. Я мечтала о том, как буду перелистывать пожелтевшие страницы в поисках ответов на сотни вопросов, роившихся в моей голове. Но, увы, моим планам не суждено было сбыться. Как и было обещано, едва я отошла от стола, в дверях появились две фигуры: грузный портной с игольницей на лацкане и щуплый сапожник с сантиметровой лентой в руках.

Меня без лишних церемоний поставили в центр комнаты, практически обнажив, оставив лишь в тонкой нижней рубашке. Воздух в комнате казался прохладным, а взгляды мастеров — цепкими и изучающими. Они начали методично поворачивать меня, ощупывать и измерять со всех сторон, бормоча непонятные термины и записывая цифры в свои потрёпанные блокноты. Они изучали каждый сантиметр моего тела, и я чувствовала себя манекеном, лишённым всякой индивидуальности. Эти унизительные мучения ненадолго прервало внезапное появление льера Виллема. Его тяжёлый, липкий взгляд скользнул по мне, задерживаясь на каждой черте лица, оценивая меня с головы до ног, словно породистую лошадь на мясном рынке. От этого оценивающего, почти собственнического взгляда я невольно залилась румянцем, который, казалось, обжёг мне щёки. Я чувствовала себя совершенно беззащитной под его неприкрытым вниманием.

Виллем подошёл ближе и низким властным голосом напомнил портному о некоторых деталях. Сначала, по его словам, нужно было выбрать наряды, и только потом, после снятия мерок, позвать сапожника, чтобы он подобрал обувь. Он также не преминул язвительно заметить, что после болезни я сильно похудела и это нужно учесть при создании нарядов, поскольку меня «будут откармливать» до надлежащего состояния. Его слова прозвучали как недвусмысленное напоминание о моём статусе и о том, что моё тело теперь принадлежит не только мне. Кроме того, он ясно дал понять, что на мой гардероб не планируется тратить много денег, и строго предупредил меня, чтобы я «не шиковала и не перебарщивала» с выбором тканей, отделки, а также с количеством предметов одежды. Каждое его слово было пронизано холодным расчётом и желанием установить границы.

Слава богу, эти мучения наконец закончились, и мне разрешили одеться. Я поспешила натянуть свою повседневную одежду, испытывая облегчение от того, что снова могу спрятаться за тканью от чужих взглядов. Затем мы приступили к, казалось бы, более приятной части — выбору фасонов, но и здесь моя воля была ограничена заранее составленным списком, предоставленным моим опекуном, который явно не хотел оставлять выбор за мной. В списке значились два вечерних платья, которые, согласно описанию, должны были быть «практически цельнокроеными» — видимо, для максимальной скромности и традиционности. Я, недолго думая, выбрала одно золотистого цвета с завышенной талией, которое, как я надеялась, хоть немного скроет контуры моей фигуры, и второе изумрудного цвета с регулируемой шнуровкой на талии. Это платье облегало тело до середины бедра, а затем красиво ниспадало волнами, обещая быть одновременно элегантным и при необходимости достаточно свободным для движений.

Верх обоих платьев я сознательно выбрала закрытым, без малейшего намёка на декольте, лишь с аккуратным, скромным вырезом, чтобы не привлекать к себе внимания. Два домашних платья были самого простого кроя, но мне разрешили выбрать ткань: я остановилась на материале с красивыми ненавязчивыми узорами, который, к моему удивлению, оказался немного нежнее и приятнее на ощупь, чем я ожидала.

Что касается нижнего белья, то тут я была непреклонна — выбрала самое простое и удобное, ориентируясь исключительно на практичность, а не на красоту или кокетство. Мне совершенно не хотелось привлекать к себе чьё-то внимание, особенно в такой интимной детали.

Мои знания о тонкостях соблазнения, почерпнутые из прошлой жизни, в данном случае сработали как мощный антидот. Я отчаянно не хотела выглядеть слишком привлекательной и уж тем более демонстрировать какие-либо намёки на кокетство. Моей главной целью было выжить и, если придётся, сбежать, а для этого удобная и незаметная одежда была бы куда полезнее пышных нарядов.

Поэтому, вопреки, возможно, местным традициям, я настояла на том, чтобы мне сшили брючный костюм. Правда, верх только у одного из них был выполнен в привычном для этого мира стиле — в виде лёгкого платьица, которое, тем не менее, было достаточно просторным. Остальные же я заказала в виде удобных туник, не стесняющих движений, и четырёх рубашек с длинным рукавом, две из которых были специально выбраны как тёплые, на случай холодов или ночёвок под открытым небом. Добавив к этому жилет и куртку с множеством глубоких и потайных карманов, я почувствовала себя немного спокойнее — это было то, что нужно для незаметного перемещения и хранения мелких, но важных предметов.

Также выяснилось, что в гардеробе обязательно должны быть два плаща: один лёгкий, другой потеплее, и оба — со специальной пропиткой для защиты от грязи и промокания. Я постаралась выбрать для всей одежды максимально неброские, землистые и тёмные цвета, чтобы легко сливаться с окружающей обстановкой и не привлекать лишнего внимания к своей персоне.

Битва за брюки была на удивление ожесточённой, но в конце концов мне удалось отстоять свой выбор и отказаться от объёмных шаровар, которые, судя по всему, были местной традицией. Хотя я уступила и заказала одну пару в традиционном стиле — простую, возможно, слишком мешковатую на мой вкус, но достаточно функциональную, — я настояла на том, чтобы три другие пары были сшиты по подобию привычных практичных земных джинсов. Мне пришлось изрядно поуговаривать их, доказывая, что комфорт и свобода передвижения важнее того, что я считала надуманными традициями, но портные, возможно, заинтригованные моей настойчивостью иностранки или просто желавшие угодить клиенту с моим новым статусом, в конце концов сдались.

К моему приятному удивлению, ткань, из которой были сшиты эти «джинсовые» брюки, оказалась невероятно удобной. На вид она была мягкой, почти ворсистой, по текстуре и приглушённым оттенкам напоминала замшу. Но, в отличие от замши, она невероятно эластичная и дышащая, что обеспечивает свободу движений и комфорт в любую погоду. Портные также с гордостью сообщили мне, что эта ткань «защищена» от влаги и грязи. Из моих «воспоминаний» о подобных магических свойствах я знала, что это не значит, что я могу намеренно валяться в грязи и оставаться чистой. Скорее, это подразумевало практическую защиту от небольшого дождя и неизбежных брызг грязи во время путешествия. «Отлично, — подумала я, кивая сама себе, — именно то, что мне нужно».

Мой выбор обуви был столь же прагматичным, поскольку я чётко осознавала, что мне может понадобиться сбежать. Я наотрез отказалась от всего, что ставило красоту выше практичности, и категорически отвергла высокие каблуки, в которых было бы невозможно бежать, а также замысловатые туфли с острым носком, которые наверняка натерли бы мне ноги.

Вместо этого я выбрала прочные, удобные ботинки с хорошей поддержкой лодыжки и сцеплением с поверхностью, а также надёжную обувь, которая сильно напоминала мне армейские ботинки из моей прошлой жизни — идеальный вариант для передвижения по пересечённой местности. Для менее формальных ситуаций или, возможно, для того, чтобы выглядеть элегантно в городе, я выбрала обувь на более мягкой подошве, которая по амортизации и гибкости напоминала спортивные кроссовки.

Наконец, для тех редких случаев, когда нужно надеть платье, я выбрала лёгкие балетки или мокасины, которые легко надевать и снимать и которые, что самое важное, удобны. Чтобы не привлекать излишнего внимания к своему нестандартному выбору, я скрепя сердце согласилась украсить их различными аппликациями и маленькими бантиками — поверхностными украшениями, которые можно было легко оторвать или выбросить, если бы мне пришлось спасаться бегством. Однако комфорт для меня был превыше всего.

Наконец-то пережив душевные муки, связанные с выбором одежды, я с облегчением вздохнула. В этот самый момент в комнату вошёл Льер Виллем. Он окинул меня острым и проницательным взглядом, и я почувствовала знакомое леденящее душу давление, когда он попытался незаметно просканировать мой разум — типичное «гипнотическое» сканирование на предмет недовольства или бунта. По-видимому, не найдя ничего подозрительного в моём тщательно продуманном образе усталой покорности, он снизошёл до того, чтобы сделать мне почти комплимент.

— Я рад, Нори, — начал он холодным и размеренным тоном, — что ты подошла к выбору своего гардероба с такой практичностью и не потратила лишние деньги. — Он сделал паузу, продолжая изучать меня взглядом. — Завтра я уезжаю в Алиран. Пока меня не будет, тебе нужно будет нанять полный штат учителей. Твой новый опекун хочет, чтобы ты научилась писать, считать, танцевать и ездить верхом. Так что в ближайшие пару дней отдыхайте, потому что потом у вас будет очень мало времени на что-либо ещё.

С этими словами он резко развернулся и вышел из комнаты, решительно захлопнув за собой дверь. Но после его ухода в моей груди начала зарождаться хрупкая надежда. Надежда на то, что я наконец-то смогу получить доступ к записной книжке Нори и, что самое важное, к библиотеке поместья. Теперь, когда Виллема не было и, к счастью, в доме было мало слуг, которые могли бы постоянно следить за моими передвижениями, у меня появилось несколько драгоценных дней.

Как обычно, Лиссия пришла позже с моим ужином, помогла мне раздеться, освежиться и подготовиться ко сну. Сегодня я была настолько измотана физически и морально после дневных переговоров и тревожной встречи с Виллемом, что у меня не было сил отказываться от её помощи. Я просто позволила ей позаботиться обо мне, и моё тело расслабилось на мягкой кровати.

Той ночью мне приснился яркий и необычный сон. Я оказалась невидимым наблюдателем, который смотрел, как маленький, очаровательный бежевый дракончик, размером не больше домашней кошки, игриво отбивался и гонялся за мерцающим клубком пряжи, сотканным из золотых, зелёных и белых нитей. Когда он кувыркался и прыгал, его проницательные умные глаза смотрели в мою сторону, а на крошечной рептильей мордочке было хитрое и понимающее выражение.

Утро началось не просто с новостей, оно началось с появления вестника свободы, которого Лисси принесла вместе с подносом для завтрака. Лучи золотистого солнца, едва пробившиеся сквозь тяжелые шторы, мягко коснулись края обеденного стола, когда Лисси, поставив на него дымящийся кофе и свежеиспеченную выпечку, наклонилась чуть ближе. Ее голос понизился до заговорщического шёпота, и это тихое откровение прозвучало как признание в общей тайне: Льер Виллем уехал.

В глубине её глаз блеснул едва заметный, но несомненный триумф, а уголки губ изогнулись в едва заметной понимающей улыбке. Эта улыбка говорила о многом, она была красноречивее любого прямого заявления и ясно передавала невысказанную мысль: «Твоя записная книжка ждёт тебя».

И в этот момент я всё поняла. Это был сигнал, долгожданный знак того, что мой тайник в беседке теперь в безопасности и тщательно охраняет драгоценное наследие, оставленное Нори. По моему телу пробежал заряд адреналина, а сердце забилось в бешеном ритме нетерпения и радостного предвкушения. Гнетущая тяжесть, которая неделями давила мне на грудь, словно исчезла, уступив место волнующему чувству целеустремлённости.

Я так спешила, что почти не притронулась к завтраку. Тонкий аромат кофе и сладость булочек растворились в вихре моих мыслей. Я поспешно надела самое практичное платье, мягкая ткань которого приятно касалась моей кожи, не сковывая движений, и практически побежала в библиотеку.

Там, среди высоких полок, заставленных древними фолиантами и пыльными томами в кожаных переплётах, я намеренно притворилась, что мне всё равно. Я сделала осознанный выбор: это была самая «невинная» и привлекательная книга из всех, что я могла найти, — довольно объёмный любовный роман с витиеватой обложкой, на которой были изображены томная дама и пылкий поклонник, слившиеся в изысканных объятиях.

Эта кричащая, приторная история о страсти должна была стать моим идеальным прикрытием. Взяв с собой толстое шерстяное одеяло, чтобы создать иллюзию неспешной прогулки, я отправилась в парк лёгкой, но целеустремлённой походкой.

Парк встретил меня бодрящей свежестью раннего утра. Воздух был кристально чистым, наполненным землистым ароматом влажной почвы и сладким запахом распускающейся зелени.

На траве, словно рассыпанные бриллианты, поблёскивала роса, отражающая мягкий рассеянный солнечный свет. Царило глубокое, почти священное спокойствие, нарушаемое лишь нежной симфонией птичьего пения, доносящейся из-под густых крон деревьев. Это уединение было именно тем, чего я жаждала, — оно создавало мощную иллюзию полной безопасности, искушая меня ослабить бдительность, но лишь на мгновение. Мои инстинкты, обостренные из-за важности ситуации, не дремали.

Я направилась к беседке нарочито неспешным шагом, наслаждаясь каждым мгновением и создавая впечатление, что полностью погружаюсь в пробуждающуюся красоту природы. Мой взгляд скользил по замысловатым узорам листьев и редким ранним цветам, пробивающимся сквозь землю, но за этим безмятежным фасадом я постоянно осматривала окрестности в поисках каких-либо отклонений.

Несколько раз я демонстративно сворачивала на извилистые боковые тропинки, но возвращалась на главную, напрягая слух, чтобы уловить любой шорох, любой отдаленный шепот, любой едва заметный намек на то, что за мной могут следить. Возможно, в прошлой жизни я слишком увлекалась шпионскими романами и детективами, но в глубине души я была абсолютно уверена, что такая повышенная осторожность в данном случае была далеко не излишней. Ставки были слишком высоки, чтобы рисковать. С каждым движением тени, с каждым покачиванием ветки в животе у меня сжимался холодный комок страха.

Наконец я добралась до старой деревянной беседки, увитой диким плющом, и вошла внутрь, стараясь не нарушать тишину. Моё сердце бешено колотилось в груди. Опустившись на колени, я начала осторожно ощупывать пространство под скамейками, проводя пальцами по грубым доскам и прохладной влажной земле. И тут мои пальцы коснулись чего-то мягкого, но плотно спрессованного. Узнав его, я быстро нашла блокнот, аккуратно завёрнутый в старое, немного выцветшее, но чистое льняное полотенце. Рядом с ним лежал небольшой, плотно набитый мешочек, по форме и размеру больше похожий на кошелёк для монет.

Ещё раз быстро и внимательно оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что я действительно одна, я вытащила блокнот из полотенца. С привычной лёгкостью я засунула его между страницами своего «любовного романа», где он идеально спрятался среди объёмных страниц. Полотенце я аккуратно вернула на прежнее место под скамейкой, не оставив никаких явных следов своего вторжения. Затем, изображая невозмутимость, я пошла дальше, намереваясь найти по-настоящему уединённую поляну, где я наконец-то смогу спокойно изучить то, что оставила мне Нори.

Не пройдя и пятидесяти метров, я спряталсь за кустами, усыпанными ягодами, похожими на плоды шиповника, и обнаружила идеальное убежище. Это была небольшая, почти идеально круглая поляна, настолько густо заросшая со всех сторон спутанными кустами и низкорослыми деревьями, что ни один любопытный глаз не смог бы проникнуть сквозь её листву. Да и попасть внутрь незамеченным было бы практически невозможно. Я протиснулась сквозь цепкие колючие ветки, которые слегка поцарапали мою руку, и оказалась в самом сердце этого маленького зелёного убежища. Расстелив одеяло прямо на мягкой, податливой траве, я легла и демонстративно открыла свой «любовный роман», чтобы создать иллюзию того, что я просто читаю.

Дрожащими от волнения и страха пальцами я осторожно достала старую записную книжку. Её пожелтевшие страницы были исписаны мелким, но удивительно аккуратным почерком. Записи начались, когда Нори было примерно двенадцать лет. Более ранние записи, если они вообще существовали, могли быть спрятаны в другом месте, а может, они не сохранились или их просто никогда не было. Я не могла быть уверена. Но по мере того, как я читала страницу за страницей, всё глубже погружаясь в мир её мыслей и переживаний, меня всё сильнее охватывали глубокая жалость к Нори и острая, жгучая ненависть к Виллему. Каждая строчка раскрывала новый пласт её безмолвных страданий и его извращённой жестокости, укрепляя мою непоколебимую решимость добиться справедливости любой ценой. Во мне начало нарастать гнетущее чувство несправедливости, превращая первоначальный трепет от открытия в яростную, непреклонную решимость.

Воздух в величественном, но вечно холодном поместье Льера Виллема был пропитан невысказанной жестокостью, которая давила на Нори с тех самых пор, как она себя помнила. Бедная девочка, нежеланная гостья, она была призраком в этих залах, и её почти не замечали, разве что бросали на неё взгляды, напоминавшие о её обременительном присутствии. Но когда хрупкие годы её детства сменились юностью, пренебрежительное отношение домочадцев затмила гораздо более коварная угроза: Мердок.

Его присутствие, таившее в себе угрозу, стало для неё постоянным мучением. Он преследовал её в тускло освещённых коридорах, загонял в укромные уголки, жарко дышал ей в ухо и шептал мерзкие обещания о её будущем. Он прижимал её к холодному камню, похотливо разглядывая её и с гротескным наслаждением описывая, как она станет его «игрушкой», как он будет «развлекаться» с ней, пока она ему не надоест, а потом использует её в грубом, варварском ритуале, чтобы закрепить свою родословную, не заботясь ни о её воле, ни о её сущности. Угрозы были не только физическими, но и психологическими, лишавшими её покоя.

В отчаянной, наивной мольбе о спасении Нори однажды набралась смелости и рассказала о непрекращающихся домогательствах Мердока своему опекуну, Льеру Виллему. В ответ она получила сокрушительный удар, ледяное пренебрежение, которое разрушило последние остатки её надежды. Её опекун, человек, в чьи обязанности входило её защищать, лишь усмехнулся и сказал, чтобы она «привыкала». Он заявил с пугающим отсутствием сочувствия, что «развлечения» Мердока его вполне устраивают. Он просто выжидал, ведь пока она была несовершеннолетней и не могла в полной мере «наслаждаться жизнью», всегда оставался шанс заключить более выгодный союз. До этого момента его сын мог «развлекаться» так, как ему заблагорассудится. Эти слова лишили Нори человечности, превратив её в обычный товар, в игрушку.

Жизнь, и без того представлявшая собой непрекращающуюся борьбу за выживание, превратилась в кошмар, когда в день её двадцатипятилетия не произошло долгожданного «пробуждения». Не было ни всплеска дремлющей силы, ни мерцающей чешуи, ни намёка на пробуждение дракона, и, что самое трагичное, не было никаких признаков того, что её собственная драконица взлетает. В её мире это был момент, когда проявлялась истинная драконья сущность, когда устанавливалась связь с драконом, источником огромной силы и защиты. Её отсутствие обрекало её на одиночество. Теперь она была по-настоящему, совершенно одна, лишённая внутренней силы и статуса, которые могли бы обеспечить ей хоть какую-то защиту.

Мердок, воодушевлённый её предполагаемой неудачей и тем, что ей исполнилось двадцать пять, превратил её день рождения в настоящий кошмар. С того момента, как солнце касалось горизонта, он следил за каждым её движением, а его голос звучал тихо и насмешливо, когда он в подробностях описывал, что ждёт её этой ночью. Нори отчаянно пыталась избежать встречи с ним, спрятаться в огромном поместье, но спрятаться было негде. Мердок был более грубым и жестоким отражением своего отца, человека внушительного роста и недюжинной силы, и он упивался её страхом.

К огромному, хотя и временному, облегчению Нори, мучения внезапно прекратились в полдень. К льеру Виллему примчался запыхавшийся гонец с важным сообщением. Льер, торопливо развернув и просмотрев пергамент, резко и сердито окликнул Мердока, а затем коротко отправил Нори в её комнату. Это была странная, тревожная передышка, но она оставила у Нори гнетущее предчувствие. Какой новый ужас ждал её теперь?

Поздно вечером в её комнате появился Мердок. От него сильно пахло несвежим элем, а в глазах горела смесь ярости и досады. Он захлопнул дверь, а затем с поразительной силой прижал её к кровати.

— Не устраивайся поудобнее, птичка, — усмехнулся он, сжимая её так, что на коже остались синяки. — Отец получил на тебя контракт. От Льера Айрелла из Шандоара. Он платит кругленькую сумму за то, чтобы ты была его «подопечной». — Он с презрением выплюнул слово «подопечная», явно понимая его истинный смысл.

Затем, жестоко скривив губы, Мердок нанес последний удар. Он предупредил Нори, чтобы она не радовалась и не верила, что ей удалось от него ускользнуть.

Он, Мердок, по крайней мере, дал бы ей короткую передышку, период ложных надежд, прежде чем пытаться зачать наследника. Но у Льера Айрела, злорадствовал он, были сыновья-близнецы, старший из которых уже достиг возраста, когда можно задуматься о собственном потомстве.

Он заверил её, что её новый опекун не станет терять времени и проведёт «ритуал». А семья Льера Айрела, Огненные Драконы, была печально известна своим вспыльчивым нравом и жестокой решимостью.

— Он без колебаний, — пообещал Мердок, и в его груди загрохотал мрачный смешок, — подчинит себе упрямую «защитницу».

С этими словами он отпустил её, и она, обмякнув, упала на кровать. Леденящие душу слова эхом отдавались у неё в ушах. Она не была спасена; её просто обменяли, передав от одного мучителя другому, и её судьба была предрешена.

Последняя запись в дневнике Нори, сделанная несколько дней спустя, была свидетельством её полного отчаяния. Дрожащей рукой она написала, что лучше умрёт в знакомых, хоть и жестоких, стенах этого дома, который стал для неё единственным, чем станет чьим-то имуществом. Её слова были последним отчаянным протестом против мира, который стремился владеть ею и контролировать её. Она с болью в сердце попрощалась с Лиссией, единственным человеком, который когда-либо проявлял к ней хоть каплю доброты или жалости. Лисси не была ей другом, но она была тихим, стойким человеком, который по-своему утешал её, ободряюще смотрел на неё и разделял её горе.

Только дочитав до конца трагическую историю Ари, когда последние отчаянные слова исчезли со страницы, я почувствовала, как по моему лицу текут горячие слёзы. Бедная, бедная девочка. Меня захлестнула волна глубокой жалости, сестринского сожаления о её утраченной невинности, о том, что у неё отняли право выбора. А затем во мне вспыхнула яростная, жгучая ненависть, направленная прямо на бессердечного опекуна и его чудовищного сына.

Но жгучее ощущение в солнечном сплетении, ставшее источником этой яростной решимости, не утихало. Оно пульсировало и билось огненным узлом, слишком сильным, слишком первобытным, чтобы быть просто человеческой эмоцией. Я с растущим страхом осознавала, что во мне горит не ненависть, а нечто гораздо более древнее, нечто… другое.

Не успела я опомниться от этого тревожного осознания, не успела я попытаться переключиться на какое-нибудь «другое видение», которое могли бы предоставить мои скрытые способности, как внезапная мучительная боль пронзила мой живот. Перед глазами всё поплыло, некогда яркий солнечный день потемнел, и мне показалось, что я падаю в огромную бездонную пропасть. На мгновение мне показалось, что я потеряла сознание.

Когда мои глаза наконец снова открылись, мир вокруг меня претерпел едва заметную, но глубокую трансформацию. Звуки, которые раньше были приглушенными, теперь звучали для меня с поразительной четкостью: каждый шорох листьев за окном, каждый скрип старого дома. Запахи больше не были смутными ощущениями, а стали резкими, отчетливыми: земляная сырость, отдаленный аромат сосны, металлический привкус чего-то неуловимого. Цвета тоже заиграли невиданной для меня яркостью, каждый оттенок стал поразительно насыщенным. И мой кругозор, всё моё поле зрения кардинально изменились: стали ниже, шире и каким-то образом… другими.

Я попыталась подняться, но мои конечности казались неуклюжими, чужими. Мне удалось лишь встать на четвереньки, но даже в этом положении земля казалась невероятно далёкой, а что-то огромное и тяжёлое тянуло меня назад, неуклюже хлопая при каждом движении. До меня начало доходить ужасающее осознание.

С усилием, вызвавшим новую волну тошноты, я запрокинула голову, пытаясь разглядеть, что мне мешает. Я снова чуть не потеряла сознание, и у меня в горле застрял беззвучный крик. Из моей спины, как ни странно, торчали огромные кожистые крылья, натянутые и мощные. Я опустила взгляд ниже, и мои глаза увидели не кожу, а переливающуюся тёмно-золотистую чешую, покрывающую моё тело. И когда я наконец посмотрела на свои «руки», то увидела не пальцы, а покрытые чешуёй лапы с острыми обсидиановыми когтями.

Первобытное желание закричать, издать оглушительный вопль ужаса и смятения охватило меня. Но я подавила его, призвав на помощь все свои новообретённые инстинкты. Я не могла привлекать к себе внимание. Не сейчас. Не так.

Немного придя в себя после первого шока, я заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем снова перевести взгляд на своё изменившееся тело. Что ж, если бы это произошло не со мной, а с кем-то другим, я бы, наверное, даже восхитилась подобным чудом. Но в данный момент на солнечной поляне, где ещё мгновение назад стояла я, величественно возвышался… дракон.

Он был небольшим, размером примерно с крупного пони или ослика, но при этом удивительно изящным, с тонкими, красиво очерченными лапами и гибким телом. Его чешуя переливалась прекрасным бежево-золотистым цветом, который на животе плавно переходил в почти серебристый оттенок, словно живой металл. Почувствовав его вес, я осознала невероятную силу, скрытую под этой блестящей оболочкой. Воздух вокруг меня казался острее, запахи — ярче, а слух улавливал каждый шорох травы.

Я попыталась пошевелиться, и это оказалось гораздо сложнее, чем я ожидала. Первые шаги были неловкими и неуклюжими. Лапы, непривычно мощные и многочисленные, не слушались, а крылья, казалось, жили своей жизнью и при каждом движении пытались завалить меня на бок. Я спотыкалась, раскачивалась, пару раз чуть не упала, но подсознательно, словно повинуясь инстинктам нового тела, начала осваиваться. Буквально за десять-пятнадцать минут методом проб и ошибок я приспособилась. Движения стали более плавными, грациозными, и вскоре я уже могла двигаться вполне естественно, а крылья научилась удобно складывать по бокам, чтобы они не мешали. Это было удивительное ощущение свободы и силы.

Когда я наигралась в своего дракона, осознание реальности обрушилось на меня с новой силой. К горлу начала подступать паника. Мне немедленно нужно было обернуться обратно! Никто, совершенно никто не должен был узнать, что моя драконица, существо из легенд и пророчеств, наконец-то проявилась. Это могло обернуться для меня не просто неприятностями, а настоящей катастрофой, возможно, даже хуже смерти.

Я лихорадочно перебирала в памяти все книги о драконах, которые когда-либо читала в своём мире. Информации было мало, и большая её часть носила либо мистический, либо крайне поверхностный характер. В конце концов я не придумала ничего лучше, чем попытаться сосредоточиться. Закрыв глаза, я попыталась собрать воедино все свои ощущения, когда я была человеком: мягкость кожи, слабость по сравнению с драконьей силой, лёгкий вес, привычные две ноги, гибкость пальцев. Я представляла своё лицо, свою фигуру, вкладывая в это всё своё желание и волю.

Видимо, я настолько погрузилась в этот процесс, что не сразу заметила, как мир вокруг меня начал меняться. Звуки постепенно затихли, утратив свою яркость и объёмность. Краски, которые ещё мгновение назад казались такими сочными и насыщенными, поблекли, вернувшись к привычным, более спокойным тонам. Запахи, ранее такие острые и многогранные, утратили свою интенсивность. Когда я наконец открыла глаза, то с огромным облегчением и невыразимым удовольствием увидела перед собой свои привычные, тонкие человеческие руки. Из всего пережитого ущерба было только то, что платье местами испачкалось в траве и земле.

Без сил я рухнула на расстеленное покрывало и закрыла глаза, пытаясь осмыслить произошедшее. Итак, что мы имеем в итоге? Я всё-таки дракон. Пусть и без привычного «знака жизни», который должен появиться у всех, кто обладает магией. Вроде бы это плюс — ведь отсутствие метки позволяет сохранить секрет. Но, чёрт возьми, это ведь означает, что я сейчас, похоже, единственный Золотой Дракон. А это, если верить древним историям, просто колоссальный минус. Особенно если об этом хоть кто-то узнает. Жизнь, которую уготовил мне льер Виллем, не покажется мне мёдом, если станет известно, что я — Золотой Дракон. На меня будут охотиться, изучать, использовать…

Не успев обдумать все ужасные перспективы этого «счастья», я чуть не взвыла от нестерпимой боли. Правую руку словно обожгло огнём, невероятно резко и сильно. Когда острая боль немного утихла, я вздрогнула и посмотрела на своё запястье. Там, где мгновение назад была лишь чистая кожа, теперь красовался тонкий изящный браслет, выполненный в виде татуировки. Было очевидно, что завитков на нём гораздо больше пятнадцати, и каждый из них был искусно выведен. На нижней стороне этого тату-браслета виднелась странная «застёжка» — два изящных переплетённых сердечка. Сама татуировка была того же золотисто-бежевого цвета, что и чешуя моей драконицы, и блестела на солнце, словно живая, отражая свет.

Мои нервы не выдержали.

— Да что же это такое⁈ Ещё и это⁈ — выдохнула я, кажется, на грани истерики.

В ответ мне показалось, что где-то в глубине сознания, на грани слышимости, раздался тихий насмешливый мужской смех. Пока я пыталась понять, что это было — игра воображения или нечто реальное, татуировка внезапно перестала светиться. Она потускнела и стала бледно-бежевой, почти незаметной на моей коже. Теперь, чтобы разглядеть её, нужно было приложить немало усилий, даже вблизи.

«Слава богу», — с облегчением подумала я. И тут же пришла другая мысль: «Как хорошо, что я заказала всю одежду с длинными рукавами». Видно или нет — это одно, но лишний раз привлекать внимание к какой-либо странности не стоило. Оставалось понять, чем мне это грозит и что конкретно означают эти переплетённые сердечки на браслете. В моей памяти не было абсолютно никакой информации о подобных символах, связанных с драконами или их магией. Похоже, пришло время наведаться в библиотеку за более серьёзными, возможно, даже запрещёнными книгами.

Со всеми этими невероятными событиями я совсем забыла про оставленный в беседке мешочек. Но, взглянув на солнце, решила не медлить. Время близилось к обеду, и наверняка скоро за мной кто-нибудь придёт. Не дай бог, кто-нибудь увидит, что я что-то рассматриваю или прячу. Поэтому я быстро вернулась в беседку, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. Я аккуратно убрала на место и дневник, и мешочек, тут же задумавшись о том, что тетрадь нужно либо очень хорошо спрятать, либо, что ещё лучше, сжечь. А это означало, что мне нужно было найти камин или хотя бы спички. А ещё, пока Виллем не вернулся, нужно было разведать, что и где находится в этом огромном доме. Значит, после обеда у меня уже будет занятие.

В этот момент я почувствовала, как что-то внутри меня пришло в необъяснимый восторг, полный предвкушения приключений и веселья. Правда, почему «что-то»? Кажется, это был «кто-то». И этот «кто-то» — моя драконица. И дай бог мне ошибиться, но чую я, что она та ещё проказница.

После всего произошедшего аппетит у меня был просто зверский, хищный. Казалось, что желудок требует насыщения до самого дна, до самых клеток, которые, возможно, перестраивались под мою новую сущность.

Каждое мышечное волокно словно кричало о голоде. Мне почти физически казалось, что драконица внутри меня тоже ликует, наслаждаясь этим приливом первобытной жажды жизни, особенно когда я поглощала мясо, отрывая куски зубами и ощущая их сочный вкус. Мне казалось, что где-то глубоко внутри, в груди, я слышу мягкое, довольное урчание, как будто внутри меня поселилась огромная сытая кошка, лениво переступающая лапами.

Однако, украдкой поглядывая на Лисси, я быстро поняла, что она этого не слышит — ни моего волчьего аппетита, ни тем более внутреннего мурлыканья. Это осознание принесло мне такое огромное облегчение, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Страх быть раскрытой, показаться странной или даже пугающей в своём новом обличье был силён. Моя тайна осталась при мне.

После обеда, не теряя ни минуты, я отправилась прямиком в библиотеку. Это было место, которое я, кажется, «помнила» как убежище, наполненное запахом старой бумаги и тишиной, полной невысказанных историй.

Выбрав несколько толстых, тяжёлых томов, посвящённых драконам — их древним традициям, таинственным легендам и мифам, — а также прихватив потрёпанный, но подробный атлас мира (знание географии сейчас казалось мне абсолютно необходимым), я собрала всё это богатство. Аккуратно сложив книги и атлас стопкой на кровати, я решила оставить их для изучения на вечер, предвкушая погружение в новые знания.

Сама же я отправилась исследовать дом, но не просто так, а с определённой целью. В первую очередь меня интересовали комнаты опекуна, его мерзкого сынка Мердока и, конечно же, кабинет первого. Может, это и мелочно, но мне невыносимо хотелось им насолить, оставить свой маленький, но заметный след.

Поскольку возможности для «крупных» действий пока не представлялось, я решила начать с разведки, чтобы понять обстановку и продумать, как лучше «все обставить», чтобы эффект был максимальным и, желательно, неотвратимым.

Не знаю, откуда, ведь вроде бы информация о расположении комнат не входила в те «вкладываемые» воспоминания, которые передались мне вместе с новым телом, но я «помнила» этот дом. Я словно знала его на подсознательном уровне, каждый поворот, каждую скрипучую ступеньку.

Поэтому комнаты опекуна и Мердока я нашла почти сразу, двигаясь по коридорам с уверенностью, которая меня саму удивляла. Как я опять-таки «вспомнила», до болезни «я» регулярно убиралась в них, а значит, знала, что и где лежит, где что спрятано, какие вещи особенно ценны и хранятся под семью замками.

В кабинете опекуна, примыкавшем к его спальне, я в первую очередь обратила внимание на большую, почти до краёв наполненную чернильницу. И, как я снова «вспомнила», чернила в ней были особые — несмываемые, практически вечные, которые не удалялись даже с помощью магии. Именно такие чернила использовали для составления наиболее важных документов, записей в домовых или деловых книгах, чтобы, как говорится, эти записи «остались на века».

Я сделала себе очень важную пометку на память: эти чернила могли пригодиться мне для моих собственных «вечных» деяний. Кроме того, тщательно осмотрев стол, многочисленные полочки и даже пол под столом, я нашла несколько мелких монет. Не бог весть что, сущие гроши, но любая мелочь сейчас казалась ценной, ведь «вдруг пригодится» — это стало моим новым жизненным кредо.

В комнате Мердока, в дальнем углу гардеробной, я нашла его старый рюкзак. Он нуждался в серьёзном ремонте в нескольких местах, ткань местами протёрлась, но в целом он был вполне крепким и мог мне пригодиться. Тем более что он был зачарован: внутри вмещалось гораздо больше вещей, чем казалось снаружи, да и сам он весил значительно меньше, даже когда был полон. Это было невероятно кстати, ведь я планировала покинуть это место.

Вдобавок ко всему провизия, которая в нём хранилась (видимо, остатки от старых походов или пикников Мердока), не портилась целый месяц, что было просто находкой. Я понимала, что льер не жалел денег на своего сыночка: новый рюкзак Мердока, который я видела на крючке, был ещё более продвинутым и безупречным, но его я трогать не стала, они бы сразу заметили пропажу. Аккуратно сложив найденные монетки в небольшой внешний карман старого рюкзака, я закинула его на плечо — он оказался неожиданно лёгким — и продолжила осматривать комнаты Мердока.

В его спальне, помимо кровати, заваленной личными вещами и одеждой, стояла примечательная коллекция резных деревянных игрушек — фигурок животных, солдатиков, замысловатых мифических существ. Они выглядели дорого и были выполнены с невероятным мастерством. Я тоже взяла это на заметку — возможно, они представляли какую-то ценность или просто могли стать предметом небольшого «акта возмездия».

В подобии кабинета, который я бы скорее назвала учебной комнатой, я раздобыла пару чистых тетрадей и несколько карандашей — такие мелочи сейчас были на вес золота. В столе я нашла жестяную банку, набитую мелочью. Брать её пока не стала, но сделала пометку — это уже что-то, хотя, не зная местных цен, сложно оценить её истинную стоимость. Но всё же лучше, чем ничего. Здесь же стояли книги: как учебные пособия, так и, видимо, самые любимые из тех, что были в основной библиотеке, — романы, приключенческие повести, которые могли дать мне представление о мире.

Осматривая просторную гостиную, я сделала ещё одно открытие: в одной из стен располагался величественный камин с внушительным каменным очагом. Однако он был холодным и пустым, явно не использовался. Это означало, что мой план немедленно сжечь дотла компрометирующую меня записную книжку пока что был неосуществим. Я решила пока что оставить её вместе с небольшим мешочком, в котором лежали мои личные вещи, в беседке. Я разберусь с ней позже. Выполнив эту минимальную программу наблюдения и временного укрытия, я вернулась в относительное убежище — свою комнату. Там я незаметно спрятала рюкзак под кроватью, а затем, вздохнув с облегчением и любопытством, погрузилась в тихий мир собранных мной книг.

Мои научные изыскания были прерваны лёгким стуком, и на пороге появилась Лисси с подносом, на котором стоял мой ужин. Попросив у неё иголку с ниткой — небольшая деталь, которая беспокоила меня ранее, — я с наслаждением принялась за еду, и её насыщенный вкус стал приятным отвлечением.

Покончив с ужином, я вернулась к своим научным изысканиям. Первые часы изучения не принесли мне никаких революционных открытий о драконах, за исключением одной любопытной детали о драконьем клейме у самок. Судя по всему, в последнее время в этих замысловатых узорах появлялось всё меньше завитков, и они становились всё проще.

У драконид с пятью замысловатыми завитками, которые когда-то считались обычными, теперь был редкий знак древнего происхождения или огромной силы. Я криво улыбнулась и посмотрела на свою руку, где мой знак жизни пульсировал, безошибочно выдавая больше пяти завитков.

«И вот я здесь, — размышляла я, — практически выставляю себя напоказ». Однако, когда я вспомнила отчётливо мужской смешок, который прозвучал в моей голове во время превращения, у меня возник новый вопрос: было ли это врождённым? Естественным проявлением моей собственной дремлющей силы? Или же какая-то внешняя сила, возможно, та самая сущность, которая привела меня в этот мир, протянула мне руку помощи? Эта глубокая тайна укрепила меня в новом решении: мне нужно было понять этот мир сам по себе.

С новой силой я потянулась к тяжёлому атласу в кожаном переплёте, стоявшему на ближайшей полке. Открыв его, я прочла название, и имя «Лиора» показалось мне до боли знакомым, словно из далёкого прошлого. Когда мой взгляд скользнул по подробной карте, меня захлестнула волна дезориентирующего шока. Я снова усомнилась в реальности происходящего: действительно ли я здесь, живу этой новой жизнью, или мой разум играет со мной злую шутку? География, расположение континентов и их очертания были до жути знакомыми, но в то же время изменёнными и искажёнными. Америка, хоть и присутствовала, была соединена более широким сухопутным мостом, а не разделена привычными узкими проливами. Но больше всего меня поразила Австралия: вместо привычного островного расположения она выглядела как обширное, почти полуостровное продолжение азиатской суши. Общее сходство было налицо, но отличий было достаточно, чтобы всё казалось сном.

Моё нынешнее, довольно вынужденное, место жительства, как я «вспомнила» из атласа, называлось Илития, а его столицей был Амсбург. Это обширное государство занимало значительную часть территории, которую я знала как Западную Россию, включая страны Балтии, Финляндию, Швецию и Норвегию — примерно. К западу от него, на землях, которые я считала Европой, доминировало государство Шандаар, столицей которого был Хейсет. Я с удивлением вспомнила, что именно туда меня заберёт мой новый загадочный опекун.

Остальная часть Евразийского континента и ныне полуостровная Австралия были поделены между различными государствами оборотней. Знакомые нам Уральские горы и окружающие их земли были домом для гномов. Пыльные пустыни Ближнего Востока и густые джунгли Африки принадлежали оркам, а два континента — Северная и Южная Америка — были вотчиной изящных эльфов. Люди, как показал атлас, жили повсюду — вездесущая, но бесправная раса. Они не были доминирующей силой ни в одном регионе, но обладали уникальным и растущим влиянием. Из-за своеобразной скрытой угрозы — снижения рождаемости среди долгоживущих и зачастую бессмертных рас — люди с их сравнительно быстрым воспроизводством медленно, но верно захватывали их территории и влияние по всем фронтам.

Пока я изучала предполагаемый маршрут до моего нового дома в Шандааре, у меня в голове начала зарождаться дерзкая мысль. Я прикинула расстояние и рельеф местности. Может быть, мне удастся сделать рывок по пути? Найти убежище среди менее бдительных людей, которых, судя по карте, становилось всё больше и они были менее скованы ограничениями? Оставалась одна важная деталь: могут ли другие маги или, что ещё важнее, другие драконы распознать мою истинную сущность? Если да, то есть ли способ это скрыть? Эти важные вопросы не давали мне покоя, пока я наконец не погрузилась в объятия сна. Ещё один день прошёл в этом странном новом мире, ещё один день без постоянного присутствия моего «лидера».

На следующее утро я проснулась сама, без привычного нежного зова Лиссии. Глубокий, восстанавливающий силы сон наконец успокоил мой беспокойный разум, и знакомое предвкушение открытий, неутолимое любопытство исследователя подтолкнули меня к новым приключениям.

После освежающего омовения я вышла из ванной и увидела, что Лиссия уже на месте и тщательно сервирует на моём столе скромный, но аппетитный завтрак. Я с благодарностью съела всё, что она принесла, а затем как ни в чём не бывало поделилась с ней своими планами: посетить большую библиотеку.

Погружусь ли я там в пыльные тома или принесу их в свою комнату, ещё предстояло выяснить. Как только Лисси незаметно удалилась, я быстро приняла решение. Мой практичный ум вспомнил о насыщенных, ярких чернилах, которые я вчера заметила в кабинете опекуна.

Из множества пузырьков, разбросанных по моему столу, — остатков моих экспериментов из прошлой жизни — я выбрала маленький пустой пузырёк. Этот маленький тайный акт неповиновения — быстрое и успешное перекачивание чернил опекуна для моих будущих экспериментов — был завершён, и я направилась в библиотеку, где царила тишина и благоговение. Там я с жадностью отыскала несколько томов по общей магии, специализированный текст по целительской магии и, с новой надеждой, новые тома, посвящённые драконьим традициям и обычаям, в глубине души надеясь раскрыть скрытую истину, забытую подсказку о моём собственном существовании.

Для пущего эффекта я также взяла несколько легкомысленных любовных романов, чьи изысканные обложки были идеальной визуальной приманкой. Пара чистых листов пергамента дополнила мой набор, и, нагруженная своими сокровищами, как практичными, так и обманчивыми, я вернулась в свою комнату.

В стопке увлекательных любовных романов, обложки которых часто украшали драматические образы героев и героинь, теперь лежали новенькие закладки. Я стратегически разместила их на прикроватной тумбочке, небольшом резном столике и даже небрежно положила одну на подлокотник плюшевого кресла — молчаливое, вызывающее заявление о праве собственности и вновь обретённом комфорте.

Остальные тома, которые, скорее всего, были более научными или менее «подходящими» для немедленной демонстрации, нашли своё временное пристанище в забытой тумбочке. Её поверхность и даже внутренняя часть были покрыты толстым слоем пыли, который никто не тревожил, — молчаливое свидетельство многолетнего запустения. Было очевидно, что ничьи любопытные глаза, будь то человеческие или нет, уже очень давно не заглядывали в её глубины и, скорее всего, не заглянут в обозримом будущем.

Однако возникла новая, неотложная проблема: пыль. Это была не просто тонкая плёнка, а стойкий, почти окаменевший слой, который покрывал все поверхности прикроватной тумбочки и грозил испачкать любую книгу, которую я возьму в руки.

Быстро осмотрев комнату, я не нашла никаких чистящих средств — ни тряпок, ни ветоши, ни даже случайного носового платка, который подошёл бы для борьбы с таким древним налётом. Погрузившись в раздумья и размышляя над обыденным, но насущным вопросом о подходящей тряпке для уборки, я вдруг почувствовала, как мои пальцы, словно по собственной воле, совершили странное, почти изящное движение — тонкий, замысловатый жест, который казался одновременно знакомым и совершенно чуждым.

В этот момент упрямая пыль исчезла. Не просто сдвинулась с места, а полностью растворилась, оставив после себя идеально чистое, отполированное дерево. Меня охватил трепет, я почувствовала прилив сил. Я тут же попыталась повторить этот жест, на этот раз осознанно, сосредоточившись на каждом движении своих пальцев. Через десять мучительных минут я признала своё поражение.

Магия, если это действительно была она, отказывалась проявляться по моей команде.

— Что ж, я поразмышляю над этим странным талантом позже, — пробормотала я себе под нос, решив, что этот случай заслуживает более глубокого и тщательного изучения. А пока, поскольку Льер (мой загадочный опекун/хозяин) явно отсутствовал, каждое мгновение было возможностью исследовать, учиться и по максимуму использовать эту неожиданную свободу.

С вновь обретённой целеустремлённостью я снова отправилась в путь, уже составив в уме план действий. Первым пунктом в списке значились конюшни. С момента моего прибытия эта мысль не давала мне покоя. Мне очень хотелось узнать, отличаются ли лошади в этом мире от тех, которых я знала, может быть, они обладают какой-то магической аурой или необычными физическими свойствами. А поскольку в недалёком будущем мне предстояло научиться ездить верхом, разведывательная миссия казалась разумной, если не сказать необходимой.

Найти конюшни оказалось на удивление легко. Неизменно успокаивающие звуки фырканья, ржания и ритмичный стук копыт по полу, застеленному свежей золотистой соломой, служили мне безошибочным ориентиром. К моему лёгкому разочарованию, но в то же время и облегчению, лошади оказались самыми обычными.

И всё же это были великолепные экземпляры — гладкие, сильные, с безупречным уходом, их шкуры блестели в рассеянном свете, гривы и хвосты развевались. Несмотря на их безобидный вид и явный уход, первобытный инстинкт не позволял мне подойти слишком близко. Их размеры и сила пугали, и я предпочитала наблюдать за ними с почтительного и безопасного расстояния.

Когда я повернулась, чтобы уйти, во мне вдруг проснулось любопытство, причём не совсем моё. Это была драконица, моя внутренняя золотая девочка, чьё внимание внезапно привлекла груда какого-то забытого «хлама», сваленного в пыльном углу. Заинтригованная её внезапным интересом, я осторожно подошла к куче. При ближайшем рассмотрении я поняла, что её так заинтересовало: пара простых удочек и, что более важно, маленькая помятая консервная банка, которая тихо позвякивала, если её пошевелить.

Заглянув внутрь, я убедилась в своих подозрениях — банка была доверху наполнена извивающимися земляными червями. В моей голове вспыхнула озорная искра. «Чернила, — размышляла я, вспоминая свой предыдущий магический провал, — и черви…»

В голове начала формироваться по-настоящему блестящая и удивительно коварная идея для розыгрыша. Хаотический потенциал сочетания этих двух вещей был просто неотразим. План был прост: провести эксперимент после обеда. Никто не хватится нескольких червей как минимум до завтрашнего утра, а мне для моего восхитительного плана нужна была всего пара штук.

Выйдя из конюшни с улыбкой на губах, я принялась искать идеальное укромное место для своего предстоящего озорства. За конюшней, у обветшалой деревянной стены, лежала внушительная куча сена. Это было идеальное место — мягкое, ароматное укрытие, которое полностью скрывало меня от любопытных взглядов.

Неподалёку находилась компостная яма, и это было ещё лучшее решение: удобное, естественное место для утилизации, которое полностью скрывало любые следы моего озорства. Пока я осматривала компостную яму, моё внимание привлекло какое-то движение. Из небольшой норы показалась крошечная любопытная мордочка, а за ней — блестящие любопытные глазки. Несомненно, это была крыса. Пока я наблюдала за ней, в моей голове всплыло новое слово — «шуше́рка». Очевидно, так в этом незнакомом мире называют подобных существ.

Внутри меня драконица буквально вибрировала от предвкушения, а её золотой дух подпрыгивал от безудержного ликования при мысли о предстоящем озорстве. Внезапно всплыло яркое воспоминание, фрагмент информации, который я каким-то образом усвоила: дом, а точнее некоторые ключевые помещения, такие как кухня, кладовая и основные жилые комнаты, были защищены заклинанием, предназначенным для защиты от «паразитов», в том числе, предположительно, от шушерок. Заклинание явно было направлено на то, чтобы не дать им проникнуть внутрь извне. Но тут меня осенило: создатели заклинания, очевидно, не учли возможность того, что кто-то принесёт существо внутрь. И, если я правильно понимаю, тот самый магический барьер, который не пускал их внутрь, также эффективно удерживал бы их внутри, если бы они оказались на охраняемой территории. О, какие возможности! Драконочка, моя внутренняя зачинщица, практически потирала невидимые лапки от нечестивого восторга и злобного предвкушения. Это будет грандиозно.

Насладившись своими исследовательскими и озорными порывами, я решила вернуться в свою комнату. До обеда оставалось ещё немного времени, и я хотела хотя бы взглянуть на «приватизированные» книги, которые я себе присвоила.

Книга по целительской магии, увесистый том в кожаном переплёте, была не столько сборником заклинаний, сколько подробным анатомическим атласом. В ней скрупулёзно описывались сложные процессы, происходящие в организме, с иллюстрациями, а также приводились исчерпывающие описания различных заболеваний и конкретных органов или систем, на которые они влияют.

Прочитав предисловие, я сделала удивительное открытие: сама по себе целительная магия не так уж сложна. Настоящая сложность заключается в понимании строения организма и того, что именно нужно исцелить. Однако даже в этом случае не всегда требовалась идеальная точность: магия, казалось, обладала врождённым интеллектом, способным безошибочно определить проблемную область и самостоятельно запустить процесс исцеления.

Но была одна загвоздка: при непрямом воздействии, например при передаче исцеляющей энергии в голову пациента через его руку, магический расход значительно увеличивался. Нужно было всегда внимательно следить за своими магическими резервами, чтобы не исчерпать их полностью.

Кроме того, в ситуациях, когда человек получил обширные повреждения в сочетании с ограниченной магической силой, самой сложной задачей была расстановка стратегических приоритетов: определить, какие раны наиболее критичны, и направить ограниченную энергию туда, где она нужнее всего. Хотя тот факт, что основная механика исцеления была относительно простой, вызывал облегчение, вскоре пришла отрезвляющая мысль: исцеляющая магия не давала никаких защитных возможностей. С её помощью я не мог даже вызвать у врага изнуряющую головную боль, не говоря уже о том, чтобы отразить прямую атаку. Её сила была исключительно восстановительной.

С последним искренним шёпотом благодарности я мысленно попрощалась со своими преподавателями в институте. Возможно, сами того не желая, они подготовили почву для моего нынешнего затруднительного положения, поспособствовав моему поступлению на сложный курс военной кафедры. Именно там, после бесчисленных часов тренировок и лекций, а также изнурительного выпускного экзамена, мы все получили официальные сертификаты младшего медицинского персонала — набор навыков, который я и представить себе не могла в таком контексте. Казалось, что это было целую вечность назад, далёкое эхо из мира, который теперь казался совершенно чужим.

Книга, этот незаконно присвоенный фолиант по изучению драконов, по-прежнему надёжно хранился в моём уже залатанном рюкзаке, который повидал больше приключений, чем большинство других.

Несмотря на то, что я всё ещё испытывала чувство вины из-за того, что присвоила её, я не могла заставить себя вернуть её в библиотеку. Казалось, что драконица полностью согласна с моим решением: её молчаливая, понимающая поддержка ощущалась в нашей связи и побуждала меня принять запретное знание. Это было ощутимое утешение, молчаливый соучастник моего маленького бунта.

Я потратила ещё немного времени, изучая его страницы в надежде найти какой-нибудь скрытый кладезь мудрости, тайное знание о мире драконов, которое помогло бы мне понять Лиссию и её сородичей. Однако, к моему лёгкому разочарованию, я не нашла ничего по-настоящему революционного: знакомые истории и обычаи лишь подтверждали то, о чём я уже догадывалась, основываясь на своих кратких наблюдениях. Моё спокойное изучение книги вскоре прервала сама Лиссия, которая заглянула ко мне с выражением нежной заботы и любопытства на лице, чтобы проверить, устроилась ли я. Она пообещала вскоре принести мне обед, и я была рада этой мысли, потому что в животе у меня урчало.

Когда она повернулась, чтобы уйти, у меня в голове мелькнула озорная идея.

— Лисия, если тебе не трудно, — окликнула я её невинным тоном, скрывающим мои стратегические намерения, — не могла бы ты принести к ужину немного сала? И пока ты здесь… не знаешь ли ты, кто здесь ходит на рыбалку и как часто?

Мои вопросы, казалось бы, случайные, были тщательно продуманы.

Её ответ стал для меня маленькой победой. Оказалось, что конюх и его помощники были заядлыми рыбаками и часто проводили свободное время либо на близлежащем озере, либо на извилистой реке. Это была отличная новость: значит, у нас, скорее всего, будет надёжный источник наживки. При мысли о том, что черви будут у меня под рукой, я довольно улыбнулась. Мои планы на вторую половину дня уже начали обретать форму.

Действительно, время после обеда было отведено для важного дела — тщательно спланированной серии проделок. В ожидании обеда я начала готовиться. Я порылась в своих скудных пожитках и выбрала самую тёмную и поношенную рубашку и брюки, которые у меня были. Этот наряд был своего рода жертвенным агнцем, выбранным специально на случай, если на нём останутся брызги чернил или другие неприглядные пятна. Если бы что-то пошло не так, я бы без колебаний выбросила их, не оставив никаких следов своей деятельности. Затем я нашла небольшое скромное полотенце — как раз такого размера, чтобы в него можно было плотно завернуть драгоценную провизию, которую я собиралась приобрести.

Обед принесли быстро, и я успела закончить есть как раз к тому моменту, когда Лиссия поставила поднос. Однако на этот раз мне пришлось отказаться от хлеба, который я вместе с положенным салом быстро завернула в полотенце и ловким, отработанным движением спрятала глубоко в ящике деревянного комода. Я искренне поблагодарила Лиссию, а затем объявила о своём намерении неспешно прогуляться по парку. Я намеренно не пригласила её, и, к моему облегчению, она либо постеснялась попросить разрешения присоединиться, либо, что более вероятно, у неё было слишком много собственных дел. В любом случае её отсутствие было к лучшему.

Моя «прогулка» началась не в нетронутом парке, а с тайного визита в покои Мердока. Проскользнув незамеченной, я с особой тщательностью приступила к выполнению своей задачи. Я аккуратно разломила хлеб на мелкие кусочки и разбросала их по всем возможным укромным уголкам — под кроватью, за комодом, даже на подоконниках. Самые мелкие крошки я рассыпала прямо на его свежезастеленную кровать, а затем ловко накрыла их чистым покрывалом, устроив хитроумную ловушку для ничего не подозревающих вредителей.

Я точно знала, наблюдая за распорядком дня в доме, что его комнаты будут тщательно проветривать и убирать только перед его возвращением. Если бы я не сбежала достаточно быстро, чтобы успеть до его прихода и дать моей шутке как следует разрастись, улики были бы просто убраны.

Затем я обратила внимание на коллекцию резных деревянных статуэток, гордо выставленных на каминной полке. Аккуратно смазав дно каждой из них оставшимся салом, я позаботилась о том, чтобы они оставляли заметные жирные пятна на любой поверхности, к которой прикасались. Последний кусочек сала вместе с посыпанным панировкой полотенцем я снова завернула и убрала. Первый этап моего коварного плана был завершён; меня охватило лёгкое чувство триумфа. Пора двигаться дальше.

Следующим пунктом моего назначения были конюшни, где в воздухе витал насыщенный землистый запах сена и лошадей. Быстрый украдкой взгляд подтвердил, что поблизости никого нет. Я осторожно нашла банку, в которой обычно хранят наживку для рыбалки, и с почти хирургической точностью достала из неё двух поистине великолепных, впечатляюще толстых червей. Мой следующий шаг был ещё более дерзким. Спрятавшись за высокой кучей компоста и стопкой приятно пахнущих тюков сена у стены конюшни, я аккуратно поместила двух извивающихся существ в маленькую старинную чернильницу, которую раздобыла ранее. Аккуратно прислонив теперь уже занятую чернильницу к стене, я оставила их на произвол судьбы.

Пока черви начали своё медленное, тёмное, как чернила, путешествие, мне нужно было раздать ещё один кусок сала. Я подошла ко входу в небольшую нору, где жила одна из местных шушерок — маленькое, быстрое, пушистое существо с проворными умными глазками.

Судя по всему, моё подношение было принято благосклонно, потому что зверёк не стал терять времени. Она выскочила, схватила кусок сала и с поразительной скоростью проглотила его, не сводя с меня глаз-бусинок и явно ожидая добавки. Я не видела причин разочаровывать её. Я осторожно протянула ей третий кусок сала, и шушера подошла, сменив первоначальную настороженность растущим доверием, и взяла угощение прямо из моей протянутой руки. Эта маленькая победа согрела меня, и я на мгновение ощутила искреннюю связь с ней, несмотря на свой расчётливый обман.

Пока я была полностью поглощена, с головой погружена в своё слегка безумное развлечение с шушерой — маленьким, суетливым существом, напоминающим наших земных крыс, но гораздо более умным и обладающим сверхъестественной способностью к озорству, — истинные творцы хаоса, сами того не подозревая, не сидели сложа руки.

На самом деле они были невероятно продуктивны. Те самые черви, которые стали невольными участниками моей последней экспериментальной прихоти, с поразительной эффективностью воспользовались неожиданно полученной свободой. Выскользнув из стеклянного флакона с неплотно закрытой пробкой — незначительная оплошность в моей тщательной подготовке, возможно, свидетельство того, что я отвлеклась, — они рассыпались веером, став неожиданным авангардом молчаливого, ползучего вторжения.

Сначала несколько робких блестящих нитей пробрались по покрытым росой травинкам к конюшне. Каждое их движение оставляло едва заметное, почти призрачное мерцание. Затем, осмелев от своей свободы и прохладной влажной земли, они начали уверенно подниматься по грубой, покрытой мхом каменной стене древней конюшни. Каждое змеиное извивание, каждое крошечное сокращение их сегментированных тел оставляло за собой мерцающий, почти фосфоресцирующий след из несмываемых чернил. Это была яркая, неестественная сине-чёрная полоса, живое, чужеродное пятно на фоне приглушённых зелёных и серых оттенков, из которых состоял их импровизированный органический холст. Казалось, будто сама суть ночи выплеснулась на поверхность, оставив ощутимый блестящий след.

Конечно, я ожидала какого-то эффекта. Мои, пусть и приблизительные, расчёты предполагали, что мощные, почти магические свойства чернил будут постепенно поглощаться и рассеиваться в окружающей среде, возможно, оставляя едва заметное изменение цвета. Но реальность… о, реальность не просто оправдала мои ожидания; она уничтожила их, а затем с триумфальным, сотрясающим землю рёвом пробудившегося дракона пустилась в пляс на их пепелище!

Я не могла до конца понять, как это произошло, но у меня было отчётливое, волнующее ощущение, что черви не просто испачкались чернилами, а в буквальном смысле проглотили их, впитали в себя. Казалось, что их полупрозрачная плоть пропиталась тёмной, мерцающей субстанцией. И теперь они не просто оставляли за собой след из слизи с примесью чернил; они выделяли его, и сама жидкость была пропитана пигментом.

Земля, стена — они были не просто испачканы; они были покрыты гротескным, но бесспорно великолепным произведением искусства. Вместо скромных пары метров испачканной чернилами земли я теперь любовалась многометровыми участками толстых, извилистых, фантастически замысловатых следов из слизи и чернил. Они были такими плотными, такими ярко блестящими, что казалось, будто они пульсируют слабым внутренним отражённым светом. Каждый из них был свидетельством неожиданной силы чернил и поразительной приспособляемости, а возможно, и трансформации самих червей.

Моё сердце, обычно размеренно и размеренно стучавшее в груди, теперь отбивало радостный, совершенно хаотичный ритм. Меня захлестнула мощная волна чистой, неподдельной эйфории. Это был не просто успешный эксперимент, а настоящий прорыв. Это ощутимый, неоспоримый шаг на пути к подлинному пониманию глубинной магии этого мира и, возможно, моего собственного уникального, нестандартного места в нём.

С улыбкой, которая, вероятно, была слегка безумной, я осторожно, почти благоговейно собрала «объекты эксперимента» — трансформированных червей и наиболее красноречивые участки покрытой слизью травы. Затем, торжественно и без лишних слов, я закопала их глубоко в плодородную влажную землю компостной ямы. Насыщенный землистый аромат, обещающий разложение и новую жизнь, тонко смешивается с почти неуловимым химическим запахом чернил, добавляя ещё один слой к этой странной, мощной обонятельной памяти.

Выполнив свою задачу, я с почти невесомой лёгкостью зашагала по обширному, тщательно ухоженному парку поместья. Послеполуденное солнце, благосклонный золотой шар, пробивалось сквозь величественные кроны вековых дубов, покрывая извилистую тропинку постоянно меняющимися узорами света и тени. Впервые за целую вечность мой разум был блаженно свободен от привычных мелких тревог и насущных забот. Я была полностью погружена в свои мысли, снова и снова прокручивая в голове поразительный успех эксперимента и наслаждаясь каждой деталью, когда Лисси, всегда практичная, нашла меня среди шелестящих листьев ивовой рощи и позвала на ужин своим чистым, мелодичным голосом.

Той ночью, когда я наконец погрузилась в мягкие, уютные объятия своей постели, меня согревало изнутри неоспоримое чувство триумфа. Даже надвигающаяся тень завтрашнего возвращения Льера Виллема, человека, чья суровая манера поведения и скрупулезное следование традициям обычно навевали на меня уныние, не могла омрачить моих светлых чувств. Как правило, одной мысли о его придирчивых проверках и едва скрываемом неодобрении было достаточно, чтобы испортить мне удовольствие от любой личной победы. Но не сегодня. Сегодня вечером я стала свидетелем чего-то поистине невероятного, чего-то, что не только подтвердило эффективность моих нетрадиционных методов, но и подтвердило правильность моего собственного уникального, зачастую одинокого пути.

И появление учителей тоже не вызвало у меня страха, только вновь пробудило чувство предвкушения и даже радости. Я никогда не чуралась учёбы; наоборот, я буквально жаждала знаний. Глубокие, точные и практические знания были моим самым мощным оружием, моим самым надёжным щитом от зачастую непредсказуемых нападок неопределённого будущего. В мире, где каждое преимущество имело решающее значение, где само выживание было ежедневной, зачастую опасной, борьбой, знания были не просто силой — они были моим спасательным кругом, позволяющим плести сложные узоры в хаосе.

Наконец я погрузилась в сон, убаюканная довольным низким урчанием драконицы, которое мягко отдавалось в половицах под моей кроватью. Это был уютный, умиротворяющий аккомпанемент к тихой буре моих собственных торжествующих мыслей, мелодичное эхо нашего общего удовлетворения, тонкая, первобытная колыбельная о будущих возможностях, которые открываются прямо за завесой сна.

Утро началось не просто рано, оно наступило, казалось, всего через несколько коротких часов беспокойного сна, когда первые, ещё робкие лучи нового дня начали пробиваться сквозь тяжёлые шторы, окрашивая комнату в мягкие пастельные тона. Быстро, почти машинально, я съела лёгкий завтрак, состоявший из травяного чая и тонкого ломтика хлеба, и не менее проворно, но тщательно, как того требовали правила приличия, оделась. Прислуга, суетившаяся вокруг меня с привычной отстраненностью, помогала мне с застежками и лентами, пока я мысленно готовилась к предстоящей встрече. Напряжение нарастало с каждой минутой, пока в дверях не появилась Лисия, моя верная горничная. Ее лицо светилось сдержанным волнением. «Они уже здесь, госпожа», — тихо сообщила она, и это простое известие мгновенно развеяло остатки утренней сонливости, наполнив воздух предвкушением. Мой опекун, льер Олистен, не заставил себя долго ждать.

Его появление было подобно вихрю в тихой комнате, несмотря на то, что он двигался спокойно. Высокий, с мощными плечами, он излучал властную, но в то же время сдержанную энергию. Его пронзительный и внимательный взгляд скользнул по мне, словно сканируя каждую деталь моего облика, оценивая и анализируя. Я чувствовала себя под микроскопом, стараясь сохранять невозмутимый вид и тщательно продуманную позу. Затем его взгляд скользнул по комнате, медленно обшаривая каждый уголок. Он задержался у комода, где я как бы невзначай разложила несколько любовных романов в ярких обложках — моя небольшая, но тщательно спланированная провокация. Один из них, с девичьим личиком на обложке и многообещающим названием, он даже взял со стола, задумчиво пролистал несколько страниц и лишь потом, к моему внутреннему ликованию, удовлетворенно хмыкнул. Чтобы поддержать легенду о невинной, немного наивной девушке, я изобразила лёгкое смущение, покраснела и опустила глаза, слегка теребя подол платья. Это была игра, спектакль, и, судя по тому, что он на секунду замолчал, а затем едва заметно кивнул, он остался доволен моим поведением. Я же, скрывая за опущенными веками блеск веселья в глазах, с трудом сдерживала широкую улыбку, предвкушая задуманную шалость, которая ждала своего часа.

Идти пришлось совсем недалеко, что само по себе стало небольшим сюрпризом. Оказалось, что одну из гостевых комнат, расположенную этажом ниже, спешно переоборудовали в учебный класс. Говорить «переоборудовали» было бы слишком громко: просто вынесли громоздкую кровать, а на ее место посреди комнаты небрежно поставили большой стол и один стул. У окна примостилась тренога с небольшой доской для письма мелом, а рядом — еще одно кресло и массивный стол, очевидно, предназначенные для учителя. Комната казалась пустой и гулкой, в ней стоял лёгкий запах старых книг и свежего мела, что само по себе противоречило её прежнему назначению.

В этой импровизированной аудитории нас ждали три человека, или, точнее, три дракона, потому что у каждого из них были отличительные знаки их истинной сущности — тонкие изящные драконьи татуировки или едва заметные переливы в глазах. Первым был высокий сухощавый старичок с удивительно длинными седыми волосами и такой же белой, роскошной, как у Хоттабыча, бородой. Его проницательные глаза смотрели изучающе, но беззлобно. Он должен был посвятить меня в тонкости математики, а также познакомить с древними обычаями и традициями драконов и, что немаловажно, объяснить особенности законодательства Алидии — обширного и сложного предмета. Второй, самый молодой из троицы, был высоким и гибким, с лёгкой, почти танцевальной походкой. Его представили как учителя танцев и этикета. Третий мужчина, по возрасту очень похожий на моего опекуна, такой же крепкий и широкоплечий, с цепким взглядом, был назначен наставником по магии и целительству, а также должен был помочь мне с чистописанием. Мне сразу подумалось, что это очень, очень удобно — один человек на столько ответственных предметов. И не сэкономили ли на мне в очередной раз? Но, как говорится, я не удивлена — уже привыкла к такому подходу.

Кроме того, мне сообщили, что с завтрашнего дня перед ужином старший конюх будет проводить со мной занятия по верховой езде. Капля сомнения в том, что «папа» экономил на всём, превратилась в твёрдую уверенность. Однако в этом странном наборе требований нового опекуна, помимо явной экономии, крылись и другие подтексты. Его высокие требования к моему уровню подготовки одновременно пугали и вселяли надежду. Ведь, наверное, вряд ли будут так основательно обучать девушку, единственная цель принятия в семью которой — зачать и умереть, желательно сразу после родов. Этот внутренний конфликт был мучительным, но давал слабый лучик надежды. Я очень надеялась, что никто ещё не в курсе того, что моя собственная драконица уже вылупилась и у меня появился таинственный знак жизни. Отогнав эти тревожные и печальные мысли, я глубоко вздохнула и решительно направилась к столу, готовая получать знания.

Расписание, составленное для меня, оказалось настоящим академическим испытанием. Оно было настолько плотным и насыщенным, что у меня практически не оставалось времени ни на что другое, кроме еды и небольшого количества сна. Каждый день был расписан по часам, без единой свободной минуты для отдыха или личных занятий. Хорошо хоть один день в неделю, обычно среду, мне давали выходной. И то, как я понимала, не из жалости ко мне, а потому, что именно в этот день льер Олистен лично ездил в соседний городок за покупками. Чаще всего учителя, не желая оставаться в унылом, изолированном доме, напросились с ним, чтобы развеяться и что-нибудь себе купить. Надо сказать, что эти поездки явно не радовали моего опекуна — он предпочитал уединение и покой. Но тщательно продуманная конспирация, из-за которой пришлось отправить из дома большую часть прислуги во главе с управляющим, не оставляла ему выбора. Нужно было сохранять иллюзию обычной, немного обедневшей аристократической семьи, которая не может содержать большой штат прислуги. Как ни странно, мы с драконихой Диной были этому несказанно рады, ведь чем меньше глаз, тем больше свободы для нас обеих.

В те дни я продолжал свою тихую разведку в поместье, тщательно изучая потенциальные пути отступления и укромные уголки. Но я также находил время, чтобы внимательно осматривать небольшой клад, который я приобрёл. Они были, мягко говоря, скромными: горстка потускневших монет неизвестного происхождения, ценность которых, скорее всего, была ничтожной; сломанная брошь из простого металла с гравировкой, явно не драгоценная, возможно, семейная реликвия, имеющая сентиментальную ценность; и изящная подвеска на тонком плетёном шнурке из нитей, с гладким молочным камнем, напоминающим застывшую каплю лунного света.

Я знал, что Ари дорожила этими вещами. Вспышка её воспоминаний, шёпот её любви к ним заставили меня поверить, что они могут быть полезны и мне, могут принести мне утешение. Поэтому, поддавшись собственническому порыву, я собрал их, отнёс в свою комнату и аккуратно положил в потайной, искусно сшитый карман моего поношенного рюкзака — знакомый, успокаивающий груз из моей прошлой жизни. Тетрадь тоже оказалась в том же потайном месте. Но сначала я тщательно разорвал его на бесчисленное множество крошечных клочков, каждый из которых был кусочком моей тайны, и плотно завернул их в старую, забытую тряпку. Я лелеял тихую надежду, что мне удастся найти минутку уединения у потрескивающего камина, который теперь регулярно разжигали каждый вечер с тех пор, как появился смотритель, и сжечь их дотла, стерев все следы моего прежнего существования.

В мои обязанности также входило ежедневное посещение компостной ямы — удивительно спокойного места, где я завязал маловероятную дружбу. Моим компаньоном был шушерок, маленькое, пугливое существо из этого мира, почти прирученное. Его быстрые движения и яркие любопытные глаза всегда встречали меня нетерпеливым движением носа. Ему очень нравились маленькие угощения, которые я старательно собирал для него в течение недели: кухонные объедки, крошечные кусочки фруктов и хлеба, которые я припрятывал от себя. Наше молчаливое общение было маленьким, но дорогим сердцу ритуалом, связью с чем-то необузданным и чистым среди строгой формальности моей новой жизни.

Примерно через две недели после начала моих интенсивных занятий мне доставили мои новые вещи. Элегантная одежда из дорогих тканей в непривычном стиле стала суровым напоминанием о предстоящем путешествии. После поверхностной примерки Л'ер Олистен, как всегда прагматичный, дал чёткие указания: новую одежду нужно было аккуратно сложить и упаковать в прочный дорожный сундук, за исключением того наряда, который я буду носить во время путешествия. Его нужно было положить сверху. Он заявил, что пока я могу носить свою старую, удобную и всё более ветхую одежду. Это была небольшая отсрочка, которой я втайне радовался.

Когда пришло время выбирать одежду для путешествия, я остановилась на традиционном ансамбле, который обещал быть одновременно удобным и практичным: свободные струящиеся шальвары (брюки) под лёгкой воздушной туникой-платьем, дополненные мягкими и прочными мокасинами. Этот выбор был не только из соображений комфорта, но и стратегическим. Мой рюкзак, ставший продолжением моей личности и хранилищем моего истинного «я», был незаметно спрятан среди складок новой одежды в дорожном сундуке. В его привычные недра я сложила всего две пары простых брюк и две рубашки — самое необходимое, что не вызовет подозрений, скудная, но жизненно важная связь с той девушкой, которой я когда-то была.

За прошедшие недели я заметно преобразилась. Моё измождённое тело, некогда представлявшее собой груду торчащих костей, начало округляться и наполняться, возвращая мне подобие здоровья, возвращая меня к «человеческому» состоянию. Моё тело, поначалу измученное и ноющее от тяжёлых нагрузок во время верховой езды, привыкло к ритму седла. По вечерам я больше не испытывала мучительной боли в мышцах и каждое утро просыпался с новыми силами, хотя и немного уставшим. Физические изменения были тихим свидетельством того, что я стала лучше питаться, а мой организм оказался неожиданно выносливым.

Как ни странно, учёба оказалась самой простой частью моего нового существования.

Волшебная передача знаний была поистине невероятной: информация просто загружалась прямо в мой разум. Концепции, исторические факты и даже нюансы придворного языка просто появлялись, полностью сформированными и понятными, как будто они всегда были во мне.

Местный язык не представлял никакой сложности; он казался таким же естественным, как и мой собственный. Письмо с использованием незнакомого алфавита и инструментов поначалу казалось мне незначительным препятствием, но даже с ним я справилась на удивление быстро: мой гибкий ум быстро разобрался в его сложных правилах.

Однако подход к математике, изложенный в учебной программе, показался мне совершенно нелепым. По сравнению с моей университетской степенью по физике и математике, которую я получила почти с отличием, предлагаемая ими базовая арифметика была просто смехотворной. Моя внутренняя драконица презрительно фыркнула

Мой преподаватель, добрый, но явно недалёкий человек, однажды с серьёзным видом заявил, что, если я буду прилежной ученицей, мы могли бы, всего лишь могли бы, попытаться выучить таблицу умножения. Было до боли ясно, что они считали подобные сложные интеллектуальные занятия совершенно ненужными для драконицы, существа, руководствующегося инстинктами и магией, а не логикой и числами. Требовалось огромное и постоянное усилие, чтобы притворяться невеждой, сдерживать ответы и не улыбаться понимающе, что грозило раскрыть мои истинные способности. Это была постоянная изматывающая борьба с желанием просто знать и показать, что я знаю.

Как ни парадоксально, танцы были моим самым большим испытанием. Я усердно разучивала все фигуры, сложные шаги и мог выполнять их правильно. Но мне было совершенно не под силу хоть сколько-нибудь приблизиться к лёгкости и непринуждённой грации. Каждое занятие казалось мне неуклюжим, приземлённым. Я считала небольшим достижением, если мне удавалось провести весь сеанс, не наступая на ноги своему партнёру — партнёру, который с раздражающей регулярностью оказывался моим уважаемым опекуном, Льером Виллемом.

И после каждого неизбежного момента, когда моя нога оказывалась прямо на его ноге, в моей душе начинала звучать маленькая бунтарская песенка, и моя драконица где-то глубоко внутри подпевала ей в радостной гармонии. «Немного озорства — и сердце полно радости…» Это была опасная мысль, дерзкая мантра, но она была правдой. Моя намеренная, хотя и внешне случайная, неуклюжесть была крошечным актом неповиновения в мире, где у меня было так мало свободы действий. Я задавалась вопросом: как можно было ожидать, что я научусь танцевать с искренним стремлением к элегантности, если каждый раз, когда я причиняла своему грозному опекуну малейшее неудобство, во мне расцветало глубокое, тайное удовлетворение?

С этикетом, с другой стороны, всё оказалось на удивление просто. Волшебным образом полученные знания просто всплывали в памяти, когда это было нужно, как будто они всегда дремали в моём подсознании. Дело было не столько в обучении, сколько в применении, в проверке границ того, что я уже интуитивно понимала. То же самое касалось местных обычаев и традиций; я не обнаружила ничего, что по-настоящему удивило бы меня, никаких глубоких откровений, которые бросили бы вызов моему волшебным образом приобретённому пониманию.

Единственной по-настоящему новой информацией, которую я почерпнула, был интересный культурный нюанс: хотя браки по договорённости действительно были распространены среди алидийской знати, они по-прежнему с глубоким почтением относились к древним традициям. Поиск «единственной» — суженой или предначертанной судьбой пары — не считался легкомысленной прихотью даже в самых аристократических семьях, а был широко распространённым и уважаемым занятием. Более того, рождение дракониц здесь происходило гораздо чаще, чем во время моего краткого и мучительного пребывания в Лимории. Эта, казалось бы, незначительная деталь глубоко запала мне в душу, намекая на то, что у таких, как я, может быть другая судьба.

Мой новый опекун, Льер Виллем, сам был примером этой традиции. Он нашёл свою «единственную», когда ему было чуть больше двухсот лет, что свидетельствует о долгой жизни и терпеливых поисках его сородичей. Их союз подарил им двух сыновей-близнецов и двух дочерей в возрасте тридцати и двенадцати лет. Я узнала, что сыновья-близнецы будут отмечать своё 116-летие всего через пару месяцев. Такая продолжительность жизни уже не шокировала меня так сильно, как в тот момент, когда я впервые узнала, что самому Льеру Виллему почти триста лет. Моё восприятие времени, как и многое другое, медленно, но верно подстраивалось под реалии этого древнего нового мира.

Глубокое понимание физиологии драконов и процессов их старения оказалось увлекательным открытием.

Оказывается, драконы переживают период быстрого, почти взрывного роста и развития как физически, так и, возможно, умственно, вплоть до того момента, когда они готовы вылупиться и покинуть гнездо. Это важное событие обычно происходит примерно на двадцатом году жизни. После этого критического периода процесс их взросления резко замедляется, и они вступают в длительную фазу почти полной неподвижности.

Это означает, что дракон, достигший почтенного возраста в 500 лет, обычно выглядит как человек в расцвете сил, возможно, чуть старше сорока, — грозный и зрелый, но всё ещё энергичный. Истинные признаки преклонного возраста и того, что люди назвали бы «старческими», начинают проявляться только примерно после 1500 лет, и даже в этом случае это весьма субъективное определение. На то, как на самом деле выглядит дракон в том или ином возрасте, сильно влияет его отношение к жизни и общий интерес к существованию. Дракон, который поддался скуке, потерял искру и интерес к миру, может заметно состариться и выглядеть древним уже к пятому столетию. И наоборот, дракон, который продолжает активно заниматься любимым делом, оттачивать навыки или посвящать себя чему-то, может выглядеть не старше тридцатилетнего человека даже спустя тысячу лет. Его жизненная сила, подпитываемая целеустремлённостью, кажется, бросает вызов обычному течению времени.

Знакомство с магическими искусствами и сложностями целительства представляло собой уникальное сочетание знакомого и нового. Хотя многие основополагающие принципы магии перекликались с уже известными мне концепциями, практическое применение целительства, особенно детальное искусство приготовления зелий и отваров из трав, было для меня совершенно новой областью.

К счастью, мне удалось найти в обширной библиотеке том, посвящённый именно этой теме. Воспользовавшись подходящим свободным днём, я с лёгким чувством вины тайком «приобрела» книгу и убрала увесистый том в рюкзак для самостоятельного изучения. Среди различных средств, оставленных целителем, я обнаружила очень сильнодействующий отвар, который использовался для того, чтобы погрузить меня в длительный сон во время болезни. Проявив прагматичную осторожность, я разделила зелье: часть отложила для возможной самообороны в будущем или в качестве рычага давления, а остальное спрятала в рюкзаке, посчитав его бесценным активом на случай непредвиденных обстоятельств.

Моё внимание также привлекла запись об особом отваре для облегчения запоров — средстве, которое мы должны были приготовить на следующем занятии. Пока я размышляла об этом отваре, в моей голове начал вырисовываться гениальный, хотя и озорной план. Я вспомнила о наполовину выпитой бутылке вина, спрятанной в комнате Мердока, а также об открытой бутылке коньяка, которую я заметила в гостиной и кабинете опекуна. Новый, игривый план обретал форму, и, судя по едва уловимым изменениям в ее ауре и низкому гулу предвкушения, который я почувствовал, драконица внутри меня полностью поддерживала меня всеми четырьмя лапами (или, скорее, ментальными когтями).

Эти уроки также пролили свет на довольно тревожную правду о драконах: практически каждая часть их анатомии, от чешуи до крови, использовалась в различных алхимических препаратах и тайных ритуалах. Некоторые из этих применений были разрешены законом и широко распространены, в то время как другие были строго запрещены и часто относились к тёмной или сомнительной с этической точки зрения магии.

Например, радужная чешуя золотых драконов высоко ценилась и тщательно охранялась, поскольку служила важнейшим компонентом в ритуалах плодородия и мощных заклинаниях, связанных с созиданием и дарованием жизни. Такую чешую хранили как самые ценные драгоценности, и её стоимость была непомерно высока из-за редкости и мистической силы. Однако даже чешуя более распространённых драконов находила применение в менее специализированных, но всё же ценных снадобьях и магических ритуалах.

Это открытие натолкнуло меня на прагматичную, если не сказать циничную, мысль о возможных способах получения дохода, особенно в гипотетическом сценарии побега, когда мне, возможно, придётся обеспечивать себя самостоятельно. Хотя я рассматривала это как крайнюю меру — сама попытка продать золотую драконью чешую, несомненно, вызвала бы множество подозрений и привлекла бы нежелательное внимание, — я обратила внимание на одну важную деталь. Чешуя, покрывающая мой живот, была не золотой, а характерного, почти перламутрового белого цвета. Я подумала, что это может стать менее заметным, хотя и менее прибыльным вариантом, если возникнет острая необходимость незаметно выйти на рынок драконьих частей тела, не раскрывая сразу свою уникальную и очень ценную родословную.

Наконец-то представилась возможность. В тот памятный день в огромном особняке воцарилась тишина, а привычная суета сменилась тихим гулом пустого дома. Все отправились за покупками, и я осталась совсем одна. С волнением предвкушая момент, я позволила своему человеческому облику раствориться, и меня охватила знакомая, но всё же немного тревожная трансформация. На её месте появилось мощное чешуйчатое тело драконихи, пульсирующее от вновь обретённой энергии. Движимый любопытством и растущим пониманием своей драконьей природы, я решил собрать несколько чешуек — крошечные трофеи моего двойного существования, которые, как я надеялся, пригодятся мне в будущем.

В отличие от мучительной агонии моего первого, непроизвольного превращения, на этот раз трансформация прошла на удивление легко, почти приятно. Меня охватило глубокое чувство освобождения, прогоняющее остатки тревоги. Чистая, волнующая радость от того, что ты ничем не связан, что каждая мышца, каждая чешуйка оживают и резонируют с первобытной силой, опьяняла. Дракониха внутри меня взревела от безмолвного триумфа, наслаждаясь безграничной свободой своей истинной формы. Поддавшись порыву, я расправила свои огромные крылья, почувствовав, как воздух обволакивает их кожистые перепонки. Небольшое усилие, мощный взмах, и я оторвалась от земли, взмыв — если это можно так назвать — всего на пару метров. Опасаясь, что меня обнаружат, я ограничилась полётом по кругу, осторожно паря над полированным паркетом большого зала. И всё же даже этот ограниченный, почти сказочный полёт принёс мне невыразимый экстаз, вкус истинной свободы, от которого моё драконье сердце затрепетало от восторга.

Однако настоящая проблема возникла, когда дело дошло до сбора моей заветной чешуи. Мои мощные передние лапы с когтями, так ловко преодолевающие препятствия, оказались до смешного неуклюжими для такой деликатной задачи, как сбор чешуи. Я вытянула шею, пытаясь дотянуться, но мои когти просто не могли как следует зацепиться. Не найдя другого выхода, я пустила в ход свои грозные зубы, что было гораздо менее изящно и значительно более болезненно, чем я ожидала.

Ощущение было невыносимым: резкое, жгучее покалывание, по сравнению с которым даже самая агрессивная человеческая депиляция казалась нежным массажем. Из глубины моей груди вырвалось гортанное рычание, когда я изо всех сил постаралась сдержать полноценный рёв агонии. Инстинктивно и довольно глупо я начала направлять свою целительную магию на раздражённые участки драконьей шкуры, тратя драгоценную энергию

Лишь спустя несколько мгновений тщетных попыток сквозь пелену боли пробилась искра логики: незначительные травмы, полученные во время трансформации или в этой форме, должны были естественным образом заживать в процессе перехода. А для чего-то более существенного было бы гораздо эффективнее и менее затратно вернуться в человеческую форму и залечить раны. Несмотря на все испытания, мои усилия не были напрасны. В моей человеческой руке после второго, более плавного превращения лежала небольшая коллекция моей драконьей сущности: около дюжины маленьких, почти перламутровых белых чешуек, тусклых предвестников того, во что они могут превратиться, и три по-настоящему великолепные золотые чешуйки. Каждая из них — осязаемый кусочек моей скрытой силы, тайное сокровище, которое нужно беречь.

Мои растущие магические способности, особенно в области повседневных бытовых заклинаний, по-прежнему вызывали у меня досаду. Дело было не только в желании или намерениях: моя ограниченная склонность к «бытовой магии» (домашней магии) требовала точных жестов активации. Без этих особых движений руками мои попытки управлять даже самыми простыми силами часто сводились на нет.

Ирония была мучительной: когда я не думала о жестах осознанно, когда мой разум был расслаблен и не сосредоточен, мои пальцы часто инстинктивно совершали правильные, замысловатые движения. Но в тот момент, когда я начинала думать осознанно, в тот момент, когда я пыталась сделать жест намеренно, мои руки становились неуклюжими, концентрация ослабевала, и заклинание либо отказывалось проявляться, либо превращалось во что-то совершенно непреднамеренное и бесполезное. Несмотря на этот раздражающий парадокс, я добилась некоторого прогресса. Из двадцати базовых бытовых заклинаний я теперь могла с трудом и немалой долей везения целенаправленно выполнять одно из заклинаний активации с неизменным успехом. Единственная, с трудом одержанная победа в битве воли между моим сознанием и моим подсознательным магическим «я».

Мои пылкие надежды на побег подкреплялись ещё одним важным практическим соображением: календарём. Я попала в этот незнакомый мир в конце апреля, а значит, тёплые месяцы только начинались. Это давало мне шанс закрепиться здесь, найти безопасное место и обеспечить себе хоть какое-то укрытие до наступления суровой осени и зимы. Учитывая, что сильные холода здесь обычно наступают ближе к декабрю, у меня было достаточно времени, чтобы спланировать и осуществить свой потенциально спасительный полёт.

Ещё больше разжигало во мне мечты о свободе, пусть и с досадной оговоркой, знание о существовании амулетов, скрывающих магию. Такие артефакты были абсолютно необходимы для любого успешного побега, но из-за их непомерно высокой стоимости они были мне не по карману. Без амулета, который эффективно маскировал бы мою магическую сигнатуру, любая попытка просто уйти была бы совершенно бесполезной. Я узнала эту важную информацию во время своих первых уроков в этом мире: драконья и человеческая магия проявляются по-разному. Для тех, кто обладает магическим зрением, магическое ядро человека-мага отчётливо светится вокруг его сердца, словно яркий, безошибочно узнаваемый маяк. Но у драконов светящаяся сфера их силы безошибочно находится в солнечном сплетении. Без маскирующего амулета меня бы мгновенно распознали как драконицу, даже в человеческом обличье, что стало бы явным признаком для любого, кто обладает хотя бы базовым магическим восприятием.

Именно во время этих откровенных уроков я узнала необычную и потенциально полезную правду о своей уникальной магической сущности. Мои отличительные золотые нити магии по какой-то необъяснимой причине были совершенно невидимы для обычного магического зрения. Эта невидимость распространялась и на мою драконью форму: ни другие драконы, ни люди-маги не могли увидеть истинную сущность моего существа. Следовательно, для всех остальных я была просто драконихой, обладающей слабой бытовой магией и умеренными целительскими способностями. Что особенно важно, у меня также не было «знака жизни» — несмываемого символа, который появляется на теле драконихи после того, как её дракон взлетает, и указывает на её связь и статус. Из-за его отсутствия я выглядела как дракониха, у которой не было дракона, — аномалия, которая могла сбить с толку, но в то же время служила своеобразным камуфляжем в мире, где моя истинная природа была бы как бельмо на глазу.

Дни пролетали с пугающей скоростью, и каждый из них был наполнен уроками, которые, к моему удивлению, оказались по-настоящему увлекательными. Обучение, как оказалось, было далеко не таким утомительным, как я себе представлял. Даже уроки верховой езды, которые поначалу вызывали у меня чувство стыда, стали приносить своеобразную, волнующую радость. Я всё ещё сомневалась, что смогу продержаться в седле больше половины дня, не упав, но ветер в волосах, ритмичный стук копыт и невероятная мощь зверя подо мной наполнили меня ощущением дикой свободы, о котором я даже не подозревал.

Но за этим новообретённым удовлетворением скрывалась грызущая тревога. Время, отведённое на учёбу, стремительно подходило к концу, оставалось лишь моргнуть глазом. А потом, примерно через месяц, из столицы вернётся моя «семья». Больше всего я боялась неизбежной встречи с Мердоком. Хотя я была почти уверена, что его отец, торговец, не позволит ему причинить мне физический вред — он слишком боялся поставить под угрозу выгодную сделку с моим опекуном, — я не сомневалась, что Мердоком попытается «отомстить мне морально». Я боялась его коварных выпадов, публичных унижений, продуманной жестокости. А ещё мне предстояло выполнить важнейшую и пугающую задачу — скрыть свою истинную сущность, растущую внутри меня дракониху. Молчать и терпеть стоически (в чём я сильно сомневалась. Не с моим характером просто молча терпеть ихдевательства этих скотов) казалось невыполнимой задачей. Они сказали, что до моего отъезда в новый, неизвестный «дом» осталось ещё три месяца. Три месяца тянулись передо мной, как бесконечная, ужасающая пустота.

Именно в этот момент, когда я предавалась этим беспокойным мыслям, во время очередного утомительного урока этикета, в комнату ворвалась Лиссия. Обычно сдержанная, она была взволнована и тяжело дышала, передавая мне срочные указания Льера Виллема: я должна была немедленно переодеться во что-нибудь более презентабельное и как можно скорее явиться в библиотеку. Несмотря на настойчивость в её голосе, я позволила себе на мгновение успокоиться. Я пошла в свою комнату и не спеша выбрала самый приличный наряд: мягкий костюм из шаровар и туники зелёного цвета, тот самый, в котором я была на первой, немного пугающей встрече с магом. Он был практичным, удобным и в то же время элегантным — разительный контраст с тесными платьями, которые часто предпочитали другие девушки, и именно поэтому я выбрала его.

Одевшись, я направилась в библиотеку, приняв подобающее выражение раскаяния и скромно опустив глаза. Это было отработанное действо, призванное создать образ почтительного, хотя и слегка озадаченного, подчинения. Я знала, что лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Однако, как только я переступила порог, по элегантному помещению прокатился низкий, незнакомый и крайне недовольный голос, прорезавший тишину, словно острое лезвие.

— Полагаю, Льер Виллем, — начал голос, и в каждом его слове слышалось плохо скрываемое обвинение, — я оставил вам достаточно средств для приличного гардероба моей подопечной. И, должен сказать, её состояние выглядит скорее… лучше, чем описывал мне Льер Минас. — Голос сделал паузу, а затем добавил с сарказмом. — Или, возможно, оставленных мной припасов было недостаточно для нужд вашего дома?

По моей спине пробежал холодок, напрягая мышцы. Я подавила инстинктивное желание резко поднять голову и вместо этого осторожно, едва заметно подняла глаза, стараясь не выдать своего растущего любопытства. От того, что я увидела, мне захотелось то ли радоваться, то ли горевать. Он был высоким, крепко сложенным и безупречно одетым. Он был значительно выше обычного мужчины, даже выше моего опекуна Виллема, который и сам был мужчиной внушительного роста. Он выглядел немного старше Виллема, возможно, ему было под сорок или чуть больше, но, в отличие от светловолосого Виллема, этот мужчина был жгучим брюнетом. Его тёмные, почти чёрные, слегка волнистые волосы доходили до плеч и были искусно уложены, обрамляя лицо, на котором в данный момент читалась едва сдерживаемая ярость.

Его тёмные, резко изогнутые брови, которые люди называют «домиком», были глубоко нахмурены, а в ярких, пронзительных голубых глазах, казалось, сверкали молнии. Я почувствовала огромное облегчение, осознав, что его гнев, к счастью, был направлен не на меня. Его губы были сжаты в тонкую, напряжённую линию, а скулы резко очерчены и напряжены от возмущения. Грубые, несколько суровые черты его лица ещё больше подчёркивала лёгкая, почти аристократическая щетина. И всё же, несмотря на ощутимую, почти пугающую силу его эмоций, он был бесспорно привлекателен.

Однако по-настоящему моё внимание привлекла его уникальная магия. Она окутывала его яркой, живой аурой, мерцающей пульсирующими алыми вспышками, словно угли в скрытой кузнице. А из ноздрей невидимого дракона, который, несомненно, был с ним связан, медленно поднимались в воздух густые и тёмные кольца дыма, такие мощные и яркие, что я невольно задалась вопросом, не воспламенится ли его богато сшитая одежда.

Пока я наблюдала за ним, меня осенило: этот грозный человек был не кем иным, как Льером Айрелом, моим новым хозяином и опекуном. Теперь моя судьба была в его руках. Он прервал бессвязные попытки Льера Виллема объясниться властным жестом, означающим «не обращай внимания». Не посоветовавшись и не вступив в преамбулу, он объявил о своём решении: он заберёт меня с собой завтра. Его прежний график и весь план, очевидно, были изменены в одностороннем порядке. Виллем, добавил он, получит оставшуюся часть оговоренной суммы завтра утром, прямо перед нашим отъездом. После этого меня бесцеремонно выпроводили, велев собрать вещи и отдохнуть перед дорогой.

Я решила, что страх перед будущим может подождать до завтра. Сегодня у меня были более насущные дела — нужно было провернуть одно дельце. Вернувшись в свою комнату, где меня уже с нетерпением ждала Лиссия, мы достали прочный деревянный сундук и в сотый раз проверили его содержимое. Ранее, по моей просьбе, Лиссия отважно отправилась на кухню и в кладовую и вернулась с большим количеством сушёного и копчёного мяса, сытных колбас и свежего хлеба. Всё это я аккуратно сложила в свой «чудесный» маленький рюкзак — на вид обычную сумку, которая, как ни странно, вмещала гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на её размеры. К припасам добавилась прочная бутылка с водой. Моя старая поношенная одежда тоже нашла себе место в рюкзаке, потому что я знала: если мой план побега сработает, такая практичная одежда будет гораздо уместнее, чем любое новое облачение. Я повесила в шкаф более подходящую для путешествия одежду и лёгкий плащ, чтобы можно было быстро собраться. Договорившись с Лиссией, что обед будет готов примерно через час, я решительно зашагала вперёд. Моя ближайшая цель: раздобыть достаточное количество червей и шушерок. Сегодня вечером у меня были очень продуманные планы.

Даже когда Лиссия принесла обед, я думала только об одном вопросе, который вертелся у меня на языке: отдадут ли мне спокойную лошадку, ту самую, на которой я так хорошо тренировалась? Конечно, вероятность была ничтожно мала, но, как говорится, за спрос денег не берут. Я уже предвкушала, как задам этот вопрос льрам Виллему или Айреллу, когда представится подходящий момент.

Вид еды на подносе, который принесла Лиссия, вызвал у меня такой искренний, почти первобытный восторг, что я почувствовала себя «довольной как слон», как говорят в моей родной глубинке. А как же иначе? Мои маленькие сокровища были надёжно спрятаны: извивающиеся жирные черви в банке, накрытой тряпкой, теперь покоились в прохладной тени под ванной, а шушерка — моя маленькая пушистая сообщница — ждала своего часа в тесной, но уютной коробочке, спрятанной в дальнем углу гардеробной. Рядом с ней, как верные стражи, лежали сухарики, предназначенные для дальнейших «диверсий».

Тех крошек, которые я уже успела разбросать по комнате Мердока мне показалось катастрофически мало для задуманного. Мой взгляд скользнул по флаконам со снотворным и сильнодействующим зельем от запоров, которые, словно невинные брат и сестра, стояли в ряд на столе среди прочей аптечной мелочи. Драконица, моя неизменная спутница, не могла успокоиться от переполнявшей её радости, её внутренний восторг был настолько силён, что даже мешал мне спокойно есть, вибрируя в моих мыслях и согревая грудь.

Скучать до самого ужина мне не дали. То Лиссия, то сам льер Виллем забегали в комнату, словно по конвейеру, чтобы проверить и перепроверить, все ли вещи я собрала, дать очередные, порой весьма путаные указания и, конечно же, напомнить, что сегодня мы ужинаем намного раньше обычного, чтобы с утра быть готовыми отправиться в долгий путь. Вся эта суета только подогревала моё предвкушение и одновременно раздражала излишней опекой.

Ужинать нас пригласили в малую столовую — небольшое, но элегантное помещение. За столом нас было всего трое: я, льер Виллем и льер Айрелл. Из нас троих только мой новый опекун, льер Айрелл, казался абсолютно спокойным. Его проницательный взгляд не выдавал ни малейших признаков волнения, и ел он с невозмутимым достоинством. Виллем же нервничал, его движения были резкими, а речь — быстрой. Он то и дело пытался положить мне в тарелку побольше еды, его интонации были нарочито сюсюкающими, а проявления «любви» и заботы казались настолько наигранными, настолько фальшивыми, что я едва сдерживала усмешку. Под этим пристальным, изучающим взглядом льера Айрелла я буквально давилась каждым куском, пытаясь сохранять невозмутимый вид.

Когда этот мучительный ужин наконец подошёл к концу, меня милостиво отпустили спать, а сами опекуны, как я и ожидала, перешли в гостиную, чтобы обсудить оставшиеся важные вопросы за рюмкой коньяка. Это был мой шанс. Пока из гостиной доносились приглушённые мужские голоса, я тихо, словно тень, пробралась в комнату к Мердоку. С хирургической точностью я разбросала кусочки чёрствого хлеба не только по полу, но и по ящикам стола, и даже между страницами дорогих книг. Затем, достав припрятанное с прошлого раза сало, которое к тому моменту уже начало издавать характерный, слегка прогорклый запах, я аккуратно спрятала его среди личных вещей, засунув поглубже в стопки белья. Взяв тряпку, которая лежала неподалёку, я тщательно протёрла спинку кровати, словно стирая невидимые следы, а затем спрятала её под матрасом, щедро насыпав туда ещё крошек — чтобы точно сработало.

Мой взгляд упал на монеты, которые я заметила в прошлый раз и которые лежали на комоде. Я с нежностью переложила их в свой карман, ощущая приятную тяжесть, и взяла удобный острый складной нож — никогда не знаешь, когда может понадобиться такой инструмент. В начатую бутылку вина, стоявшую на тумбочке, я добавила снотворное и зелье от запора и тщательно размешала. Понюхала — запах вроде бы не изменился, и я с надеждой подумала: «Надеюсь, Миртен будет его пить, а не нюхать…» Перед тем как выйти из комнаты Миртена, я, словно извиняясь, наклонилась к шушере, поцеловала её в холодный нос и отпустила, дав ей возможность свободно перемещаться по комнате — её острый нюх ещё пригодится.

Затем я тихонько заглянула в кабинет Виллема, где царил лёгкий беспорядок. Перелив часть чернил из его чернильницы в банку с червями (которые, кстати, в чёрной жидкости выглядели ещё отвратительнее), я спрятала её за тяжёлыми шторами в самом тёмном углу кабинета. Я надеялась, что эти «питомцы» вылезут на самое видное место уже после нашего отъезда, устроив незабываемый сюрприз. Не забыв про коньяк, стоявший на видном месте, я подмешала зелье и в него. Теперь оставалось дождаться, когда гостиная освободится.

Прождав ещё два мучительных часа, слушая приглушённые голоса и смех опекунов, я убедилась, что они уже разошлись. Наконец гостиная опустела. Я проскользнула внутрь и вылила остатки зелья в коньяк, который стоял в графине на столике. Затем я решительно достала свой дневник, подошла к камину и бросила его в догорающие угли. Страницы мгновенно вспыхнули, скрутились, а затем рассыпались пеплом. С помощью кочерги я тщательно перемешала пепел, чтобы не осталось ни малейшего следа, указывающего на то, что здесь сжигали бумагу. С чувством глубокого, но не полного удовлетворения я отправилась спать. Драконица была вне себя от радости, её вибрации были почти осязаемы, а мне казалось, что этого всё равно мало, слишком мало для той мести, которую я вынашивала. Но, к сожалению, большего я пока не могла сделать, и неизвестно, смогу ли вообще в будущем. Так что пусть будет столько, сколько есть.

Утро началось в удушающей предрассветной тьме, когда людей заставляют встать с постели только самые неотложные дела. Я передвигалась по тихому дому, как привидение, и моё тело протестовало при каждом движении, наливаясь свинцом. После торопливого, почти безвкусного завтрака и быстрого переодевания в дорожную одежду я взял свой прочный, поношенный рюкзак. На него был накинут тяжёлый, видавший виды дорожный плащ, который защищал от пронизывающего утреннего воздуха. Я крепко сжимала его в руке, спускаясь по безмолвной лестнице.

К моему удивлению, я была не одна. В полутёмном зале внизу меня уже ждали две фигуры. Да, это были драконы, но не такие, как мои опекуны. Эти двое держались строго, по-военному, их чешуя, что выступала на лице и руках в пограничной трансформации, была более приглушённого, практичного оттенка зелёного и серого, без яркого, почти радужного сияния тех, кто присматривал за мной. Они были высокими и хорошо сложенными, излучали дисциплинированную силу, но всё же не были такими величественными и внушительными, как мои прежние защитники. Не говоря ни слова, по молчаливому приказу Льера Айрелла они поднялись по лестнице, их тяжёлые шаги были едва слышны, и вскоре они вернулись, каждый с одной из крепких железных ручек моего большого дорожного сундука с железными полосами. Они несли его с привычной лёгкостью, их мощные тела двигались грациозно, несмотря на очевидный вес, и растворились в предрассветных сумерках.

Льер Айрелл, мой новый опекун, завершил свои дела с Льером Виллемом. Я наблюдала за тем, как он передал ему на удивление большой мешочек, содержимое которого отчётливо звякнуло — похоже, это была солидная сумма. Взамен он получил стопку хрустящих официальных на вид документов, которые быстро сложил и убрал. Затем он повернулся ко мне, крепко и уверенно взял меня за плечо и повёл к двери, на холодный воздух.

За окном первые робкие лучи рассвета окрасили небо в мягкие серые и бледно-голубые тона. Хотя физически я уже не спал, мой разум всё ещё был окутан пеленой сна, что позволяло мне наблюдать за нарастающим хаосом во дворе с отстранённым, почти сонным безразличием. У подножия лестницы стояла тяжёлая, хорошо подрессоренная дорожная карета, её тёмное полированное дерево слабо блестело. Дверь была плотно закрыта. Вокруг него кипела работа: около десяти человек, среди которых были конюхи, стражники и носильщики, суетились, заканчивая последние приготовления. В этой суматохе я узнал знакомое, хоть и нежеланное, лицо мага, с которым недавно познакомился.

Льер Айрелл направился прямиком к магу и вступил с ним в короткий приглушённый разговор. Они стояли близко друг к другу, и я не могла разобрать, о чём они говорят, но по их жестам было понятно, что дело срочное. Затем маг достал из поясной сумки что-то маленькое и тёмное и протянул Льеру Айреллу. Он быстрым, почти хищным движением вернулся ко мне, и не успела я опомниться, как мне на шею опустился холодный тяжёлый предмет.

Это была цепочка, несомненно, из драгоценного металла, с замысловато переплетёнными звеньями, образующими удивительно толстую полосу. Её внешний вид был обманчивым: она казалась потемневшим серебром, но при этом обладала странным, переменчивым, почти радужным блеском, который я не могла точно определить. Её тяжесть на моей коже была ощутимой и тревожной.

— Льера Норина, — начал мой новый опекун, и его голос разрезал утреннюю тишину.

Я отреагировала инстинктивно, и во мне вспыхнуло усталое раздражение. Я пренебрежительно махнула рукой.

— Рина.

Единственная идеально изогнутая бровь Льера Айрела вопросительно приподнялась.

— Просто зовите меня Рина, — пояснила я с раздражённым вздохом. Усталость после раннего утра давала о себе знать.

На губах Льера Айрелла появилась тонкая, лишённая юмора улыбка, и он продолжил:

— Рина, я хочу тебя предупредить, чтобы ты не вздумала совершить какую-нибудь глупость. Это, — сказал он, указывая на холодный металл, обвивающий мою шею, — магический поводок. Он создан для того, чтобы ты не потерялась — случайно или, — он сделал паузу, и его взгляд стал жёстче, когда он подчеркнул это слово, — намеренно. Система настроена таким образом, что, если ты попытаешься отойти от меня более чем на сто метров, я немедленно получу сигнал и смогу определить твоё местоположение практически на любом расстоянии. Я надеюсь, что мы понимаем друг друга и что во время нашего путешествия не произойдёт ничего неожиданного.

Внезапный поток холодной, жёсткой реальности обрушился на меня, как ведро ледяной воды, мгновенно прогоняя остатки сонливости. Мой разум, который ещё несколько мгновений назад был полон полузабытых грёз, резко и безжалостно сосредоточился. Я отчаянно надеялась, что спокойное, почти безразличное выражение, которое я изо всех сил старалась сохранить на лице, действительно было искренним и что ни одна тень моего внутреннего смятения не пробилась сквозь тщательно выстроенную маску. Однако, бросив быстрый взгляд на моего похитителя, Льера Айрелла, я заметила в его глазах что-то вроде веселья. Это был понимающий, древний блеск, который с пугающей уверенностью говорил мне, что он видит меня насквозь. Моя реакция, какой бы едва заметной она ни была, не осталась без внимания.

Чтобы я больше не путалась под ногами и не мешала их приготовлениям, меня быстро направили к ожидавшему экипажу. Как только тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, погрузив меня в полумрак тесного пространства, я первым делом попыталась снять проклятую цепь. Я дёрнула за нее, вопреки всему надеясь, что она соскользнет с моей головы, но она упорно держалась на моей шее. Мои пальцы нащупали изящную застежку, я попыталась привести в действие крошечный механизм, но он оставался неподвижным. Разозлившись, я полезла в сумку и достала свой верный складной нож. С мрачной решимостью я сначала попыталась перепилить цепь, а затем с помощью маленьких встроенных плоскогубцев попыталась перекусить металл. Наконец я прибегнула к помощи миниатюрной пилочки. Это было совершенно бесполезно: на металле, из чего бы он ни был сделан, не осталось ни царапины, не говоря уже о том, чтобы он погнулся или сломался.

В отчаянных попытках поддеть замок кончиком ножа я неправильно рассчитала угол, и на пальце у меня появилась острая царапина. Инстинктивно я прошептала заклинание исцеления, и маленькая ранка затянулась. Поскольку нож оказался бесполезным, я задумалась о своих зарождающихся магических способностях. Я закрыла глаза, представляя себе неподатливые звенья, несгибаемую застёжку, и мысленно перебирала все известные мне бытовые заклинания, все малозначительные чары в поисках чего-то, что могло бы ослабить, растворить или хотя бы просто разжать металлические звенья. Но цепь, пропитанная какой-то неизвестной, могущественной магией, оставалась совершенно неуязвимой. Даже когда надежда угасла и я начала смиряться, я продолжала попытки, мои пальцы двигались, магия пульсировала, и в самый последний момент мне показалось, что у меня есть свобода действий.

Затем отчётливый звук приближающихся шагов отвлёк меня от размышлений. Меня охватила паника, холодная и острая. С привычной быстротой я убрала нож обратно в рюкзак и спрятала его под плащом. Я быстро приняла прежнюю позу, откинувшись на стенку кареты и притворившись спящей. Но сквозь опущенные ресницы я могла видеть, кто приближается. Дверь со скрипом открылась, и внутрь вошёл сам Лиер Радхил. Быстрый взгляд искоса подтвердил мои опасения: слабая понимающая улыбка на его губах, постоянное, почти незаметное мерцание в его древних глазах, в которых, казалось, плясали смешинки, не оставляли сомнений. Он знал. Он знал всё о моих отчаянных попытках снять цепь и наверняка понимал, что я не сплю, а просто притворяюсь.

Я беззвучно вздохнула, чувствуя, как рушится моя надежда. Была у меня мимолетная, отчаянная мечта о побеге, дикая, глупая мысль. Но что я могла сделать со своим ограниченным опытом и юным возрастом против дракона, который бродил по этому миру веками, если не тысячелетиями? Я смотрела, как двери кареты надежно запирают снаружи, как опускают шторы, погружая салон в вечные сумерки. Затем карета слегка качнулась и тронулась с места. Моё сердце болезненно сжалось, меня охватил холодный ужас, и я всё глубже и глубже погружался в пугающую неизвестность.

Говорят, надежда умирает последней, и я действительно чувствовала себя именно так. Несмотря на мрачную реальность моего положения, несмотря на ощутимый страх, во мне упрямо теплился огонёк оптимизма, побуждавший меня надеяться только на лучшее. Однако одно небольшое утешение все же успокоило мои расшатанные нервы: моя собственная драконица, обычно бушующая от беспокойства, превратилась в безмятежный, мерцающий магический шар глубоко внутри меня, погрузившись в спокойствие после молчаливого единения с древним драконьим духом Льера Айрелла. Решив последовать его мудрому примеру, я заставила себя расслабиться и обрести подобие покоя среди бушующей неопределенности.

Однако моя попытка спокойно выспаться была недолгой и по большей части безуспешной. Несмотря на то, что карета была хорошо оборудована — её салон был обит плюшем, а каркас снабжён пружинами, и даже на колёсах, похоже, были какие-то ранние «шины», — само путешествие представляло собой постоянную тряску, от которой стучали зубы. К полудню мои попытки хоть немного отдохнуть окончательно провалились, так как карета остановилась, чтобы пассажиры могли перекусить. Мне разрешили выйти под строгим присмотром, чтобы справить нужду в ближайших кустах и попить воды из небольшого ручья. Мои сопровождающие великодушно согласились подождать за зарослями, а не внутри них, прежде чем меня быстро вернут обратно.

На маленькой уединенной полянке, где мы остановились, уже был накрыт складной стол, уставленный удивительно изысканным обедом из трех блюд. Даже травяной чай был горячим, и эта деталь показалась мне особенно любопытной, учитывая полное отсутствие костра. Ах, волшебство, подумала я, кривая улыбка заиграла на моих губах. И я путешествую с огненными драконами, судя по огненным оттенкам их окружающей магии. За каждым моим кусочком пристально следили, и я чувствовала на себе чей-то бдительный взгляд, пока не съела всё до последней крошки. Я подозревала, что скоро привыкну обедать под таким пристальным наблюдением. После еды стража сменилась, и меня сопроводили обратно к карете, теперь уже под присмотром мага.

Однако одна маленькая деталь вызвала у меня неожиданное облегчение и даже искру радости. Среди стражников я заметила свою кобылу, чьи поводья были надёжно привязаны к седлу одного из сопровождающих всадников. Увидев её в целости и сохранности, я значительно приободрилась и забралась обратно в карету в гораздо лучшем настроении, чем когда меня насильно затолкали внутрь.

Путешествие возобновилось, и мы снова оказались в запертом экипаже. Мой новый надзиратель, маг, притворился спящим, откинув голову на мягкое сиденье. Но предательский блеск из-под его длинных ресниц выдавал его постоянную бдительность. Когда я осторожно попыталась выглянуть в окно, он резким движением руки заставил меня отпрянуть. На ум сразу пришла старая тюремная пословица: «Шаг вправо, шаг влево считается попыткой побега; прыжок на месте — провокацией». Что ж, — размышляла я с горьким привкусом во рту, — похоже, они просчитали каждый мой шаг, понимая мои намерения сбежать. Возможно, они переоценили меня, а может быть, я просто недооценила их.

Несмотря на тревожные предчувствия, скука от сидения взаперти в закрытой карете с занавешенными окнами и молчаливым стражем становилась невыносимой. Возможно, почувствовав моё растущее беспокойство, маг потянулся под скамью и едва заметным жестом протянул мне книгу. Одновременно с этим он выпустил крошечного биолюминесцентного светлячка, который взлетел к потолку кареты, излучая мягкий свет, достаточный для комфортного чтения. Это был любовный роман. Конечно, я бы предпочла что-нибудь о теории магии или, ещё лучше, о золотых драконах, но я читала то, что мне дали. К моему удивлению, к середине книги история стала довольно захватывающей и помогла отвлечься от огромного, тревожного неизвестности, которая ждала меня впереди.

Я так увлеклась потрёпанным путевым журналом, страницы которого были заполнены описаниями далёких земель и фантастических зверей, что день пролетел незаметно. Неумолимое золотое солнце, которое весь день освещало карету, начало медленно клониться к горизонту, окрашивая небо в оранжевые и фиолетовые тона. Как раз в тот момент, когда последний луч солнца опустился за горизонт, отбрасывая длинные драматичные тени, карета с грохотом проехала через арочные ворота и остановилась в оживлённом дворе гостиницы. Воздух, пропитанный запахом древесного дыма, лошадей и жареного мяса, сразу же ударил мне в нос.

Дверь кареты со скрипом открылась, но не для меня. Наступила напряжённая тишина, а затем в карету просунулась твёрдая рука Льера Айрелла. Он не предложил мне помощь, а властно схватил меня за руку, не оставляя возможности сопротивляться. Не говоря ни слова, он повёл меня, почти потащил, через мощеный двор, через гулкую арку общей комнаты постоялого двора — мимо мелькающих огней ламп, громкого смеха и отдаленной болтовни — и прямо вверх по узкой скрипучей деревянной лестнице. Мы не останавливались и не оглядывались; наша цель была явно предопределена.

Не успели мы подняться на второй этаж, как от двери отделилась массивная фигура в форме охранника и коротко кивнула Радхилу. Когда дверь распахнулась, я заметила второго, не менее грозного охранника, который уже стоял в комнате. От этого зрелища моё сердце забилось чуть быстрее. Меня провели внутрь, и в тесном пространстве я ощутила молчаливое присутствие охранника. Айрелл отпустил мою руку только для того, чтобы мягко, но решительно усадить меня на край одной из двух односпальных кроватей. Он ничего не сказал, его лицо было непроницаемым. Затем он развернулся на каблуках и вышел из комнаты, оставив охранника молча стоять на страже, не сводя с меня глаз. Он не сводил с меня глаз, и его постоянное, тревожащее присутствие словно говорило: «Берегись».

Меня охватила тревога. Все инстинкты кричали мне, что нужно двигаться, размяться, просто сменить положение после долгого путешествия, но я заставила себя оставаться неподвижной. Что, если они воспримут это как попытку сбежать или, что ещё хуже, как акт неповиновения? Поэтому я с притворным безразличием обвела взглядом ограниченное пространство, запоминая его особенности.

Это была функциональная, довольно аскетичная комната. У противоположных стен стояли две узкие односпальные кровати, застеленные простыми тёмными одеялами. Между ними располагался небольшой деревянный стол без каких-либо украшений, служивший единственным предметом мебели, за которым мы все собирались. Рядом с ним стоял такой же простой стул. Мой взгляд сразу же упал на дверь в стене справа от входа. Во мне вспыхнула отчаянная надежда: пожалуйста, пусть это будет уборная. О, как же я мечтала о роскоши в виде ванны или хотя бы освежающего душа после нескольких дней пути и пыли.

Айрелл вернулся на удивление быстро, возможно, через пять минут. Он вошёл, перекинулся парой слов с охранником, который затем коротко кивнул и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Айрелл подошёл ко мне со свёртком в руках и молча протянул его мне.

— Туалет там, — он указал взглядом на таинственную дверь. — Не запирай дверь и не задерживайся.

Его тон был ровным, не допускающим возражений, а взгляд — непоколебимым. Мои мысли метались. Куда, по их мнению, я могла сбежать из ванной без окон? Неужели они действительно верили, что у меня есть какой-то скрытый талант к телепортации? Или, что ещё хуже, до него каким-то образом дошли слухи о моём недавнем неудачном «инциденте» — отчаянной попытке покончить с собой? Была ли эта крайняя осторожность превентивной мерой на случай повторения инцидента?

Войдя в маленькую, на удивление чистую ванную комнату, я, к своему облегчению, обнаружила там простой умывальник и большую деревянную ванну. В свёртке была мягкая, хоть и немного простая, ночная рубашка и халат в тон. Прохладная вода, омывшая мою кожу, стала для меня маленьким благословенным спасением, смыв с меня часть грязи и напряжения этого дня. Освежившись и переодевшись в удивительно удобную одежду, я вернулась в главную комнату. Пока меня не было, на столе был накрыт скромный ужин, а декоративная складная ширма стояла вертикально, частично закрывая пространство. Ширма была немым посланием: даже ночью я не останусь без присмотра.

Моя предшественица, с её тонкой душевной организацией и острой потребностью в личном пространстве, несомненно, была бы шокирована и, возможно, даже возмущена таким вторжением в частную жизнь. Но что касается меня, то после многих лет брака, когда настоящее уединение было забытой роскошью, а в последнее время — из-за постоянного публичного унижения в больницах, где даже простой поход в туалет часто означал отсутствие настоящего уединения, — что ж, честно говоря, мне было совершенно всё равно. Моя способность возмущаться из-за нарушения личного пространства давно угасла. Единственной настоящей проблемой была царящая вокруг тишина. Мой язык отвык от работы. Мне хотелось заговорить, нарушить гнетущую тишину, но страх держал меня в плену. Что я могла сказать такого, что не было бы неверно истолковано или, что ещё хуже, не раскрыло бы слишком много? А мои похитители, или, скорее, сопровождающие, не проявляли никакого желания заговаривать первыми. Они были мастерами хранить каменное молчание.

Несмотря на мои мрачные размышления, еда — простое, но сытное рагу со свежим хлебом — оказалась на удивление вкусной, и я ела с аппетитом, вызванным настоящим голодом. Такой практичный подход, похоже, заслужил мимолетный, почти незаметный одобрительный кивок от Льера Айрелла, и его напряженная поза смениласьь на более расслабленную. Тогда стало ясно, что мне придется делить с ним комнату. Он поставил ширму так, чтобы она не полностью закрывала мою кровать, а располагалась стратегически — была достаточно высокой, чтобы скрыть моё тело, но при этом позволяла хорошо видеть мою голову и плечи, если я лежала неподвижно. Это, в сочетании с слышимым шарканьем и редким тихим храпом из-под двери, указывающим на то, что снаружи находятся как минимум двое охранников, подчёркивало мрачную реальность: они очень, очень серьёзно относились к моему потенциальному побегу.

Во мне зародилось странное, почти абсурдное чувство юмора. Я находилась в условиях, которые можно было назвать максимальной безопасностью, но при этом даже не начала разрабатывать план побега. Это было почти до смешного избыточно для человека, который в данный момент просто пытался переварить свой ужин. Моя предыдущая смутная мысль заключалась в том, что «если представится возможность…». Теперь же я искренне заинтересовалась тем, сколько усилий было приложено для моего сдерживания. Что же во мне было такого ценного, что я заслужила такое внимание? Почему меня, по сути, «приобрели» и почему меня везли именно в Лиморию?

Не в силах придумать ни одной правдоподобной причины, которая могла бы оправдать такие траты денег и рабочей силы ради меня, я, как это часто случалось, когда сталкивалась с неразрешимой загадкой, мысленно вернулась к Виллему. Я задумалась, приступили ли к работе маленькие «гости», которых я оставила в его личном кабинете. Успеют ли они основательно испортить его драгоценные книги и роскошную мебель, прежде чем их неизбежно обнаружат? При этой мысли мои губы тронула лёгкая мрачная улыбка.

И я искренне надеялась, что он отпразднует успешную «сделку» — моё исчезновение. В конце концов, даже если не брать в расчёт экономию на репетиторах и новый гардероб, который больше не понадобится, он теперь был свободен от бремени моего содержания по крайней мере на три месяца, если не на неопределённый срок. Несомненно, это был достаточный повод для того, чтобы поднять бокал с его лучшим коньяком. Поскольку остальные члены его семьи уезжали ещё на две-три недели, у прислуги почти не было причин и возможностей заходить в комнату Мердока. Это означало, что у моих маленьких «шушерок» — моих восхитительных разрушительных агентов — будет достаточно времени, чтобы навести беспорядок в его вещах и превратить его тщательно упорядоченный мир в хаос. Пока в моей голове крутились эти совершенно бесчеловечные, но приносящие глубокое удовлетворение мысли, на моих губах играла искренняя, хоть и немного коварная улыбка, пока меня наконец не поглотил сон.

К моему удивлению и немалому облегчению, утро началось с редкой для меня поблажки, настолько необычной, что я сначала подумала, не сплю ли я. Вместо привычного раннего подъёма, сопровождаемого резкими окриками и настойчивым стуком в дверь, мне позволили проснуться естественным образом, неспешно, под мягким светом проникающего в комнату солнца. Это была роскошь, почти забытое чувство, которого я не испытывала с тех пор, как мой мир перевернулся с ног на голову, а жизнь безвозвратно изменилась, превратившись из полной свободы в это странное позолоченное заточение.

Обычно суетливые и нетерпеливые охранники, казалось, действовали с непривычной для них спокойной эффективностью, почти с тихим уважением. Мне позволили одеться без спешки, без ощущения, что на меня смотрят или подгоняют. Вскоре после этого меня пригласили насладиться на удивление приличным завтраком — не обычной безвкусной похлёбкой или чёрствым хлебом, а тёплой, сытной едой, от которой исходил аромат свежих трав и жареного мяса. Это была ещё одна маленькая тревожная уступка, которая только усилила моё замешательство.

Прежде чем меня вывели из комнаты, мне в руки деликатно положили новую стопку романов. Их корешки были богато украшены, а страницы — хрустящими и непрочитанными, обещающими целые миры спасения в своих пергаментных обложках. Каждый новый том был свежим, пах типографской краской и новой бумагой, и их тяжесть в моих руках стала неожиданным подарком. Затем под пристальным, почти пугающим взглядом мага Лиера Минаса, чьи глаза, казалось, проникали сквозь кожу, оценивая каждое моё движение, меня провели по коридорам к ожидавшей меня карете. Карета была роскошно отделана, а её окна были занавешены тяжёлыми шторами, словно пытаясь скрыть моё присутствие от внешнего мира.

У дверей кареты нас встретил Льер Айрелл, и при первом же взгляде на него я едва сдержала вздох. Он выглядел совершенно измотанным, его обычно строгая осанка была нарушена явной усталостью. Глаза глубоко запали, окружённые тёмными кругами, а на подбородке виднелась едва заметная, но отчётливая щетина — резкий контраст с его обычной безупречной, тщательно ухоженной внешностью. Вид этого Айрелла, столь непохожего на того, которого я знала, мгновенно подтвердил мои подозрения, возникшие прошлой ночью. Он не отдыхал, он не спал. Он охранял меня, обеспечивая мою «безопасность» — или, возможно, моё заточение — даже в самые тёмные часы ночи. При мысли об этом по моей спине пробежал холодок, и я поняла, что эта неожиданная утренняя роскошь — лишь очередная нить в паутине его неусыпного контроля.

Тогда-то я и узнала, что наше путешествие до границы займёт ещё пару дней. Я вздохнула, но про себя. Смирившись с необходимостью провести в заточении ещё какое-то время, я устроилась на мягких, но в конечном счёте жёстких сиденьях кареты. Ритмичный скрип и тряска стали монотонным саундтреком к моему молчаливому бдению. На несколько часов я погрузилась в чтение романов, позволив их фантастическим мирам на время увлечь меня, в то время как под каждым словом пульсировал настойчивый гул моих собственных тревог о неизвестном будущем. Что ждало меня по ту сторону? Новая тюрьма? Новая цель? Или просто продолжение этого удушающего, напряжённого существования?

Эти два дня пролетели в череде утомительных повторений. Каждое утро сливалось с предыдущим, и всё было одинаково: короткая остановка у обочины, чтобы перекусить чем-то холодным и простым, затем снова в грохочущую карету, пока сумерки не приведут нас в очередную безымянную гостиницу. Хотя я часто слышал звуки, издаваемые другими путешественниками, — стук копыт, далёкие голоса, скрип повозок, — мы держались обособленно. Моя карета ни разу не присоединилась к другому каравану, никто не обменивался любезностями. Как только до нас доносился характерный стук приближающихся копыт, охрана заметно напрягалась. Стражники окружали мою карету плотным кольцом, а если маг Льер Минас ехал со мной в одной карете, то он заметно напрягался, его рука тянулась к посоху, а взгляд становился неподвижным и немигающим. Это был явный безмолвный сигнал: меня не должны были видеть, со мной не должны были связываться и, самое главное, я не должен был потеряться.

Как и в первую ночь, либо Льер Айрелл, либо Льер Минас, маг, делили со мной комнату. И, как и прежде, их усталые лица и тяжёлые веки каждое утро были неоспоримым доказательством того, что они не спали на дежурстве. Это странным, почти извращённым образом утешало моё уязвлённое самолюбие. Несмотря на унижения и ограничения, с которыми я столкнулась в этом новом, непонятном мире, искренняя преданность моих похитителей — или опекунов, как они предпочитали себя называть, — по-своему льстила мне. Благодаря этому я чувствовала себя невероятно, а возможно, и опасно важным.

Последней остановкой перед границей было заведение, которое по меркам этого мира можно было назвать скорее отелем, чем просто постоялым двором. Мы прибыли задолго до заката, и последние лучи золотого света окрасили фасад крепкого каменного здания. Внутри у моей двери стояли два молчаливых, внушительных стражника, и мне было строго-настрого запрещено покидать комнату. Льеры отправились в город — предположительно за припасами или чтобы сделать последние приготовления, — и моими единственными спутниками стали бесконечные страницы моих романов и тихое тиканье часов.

Мой новый «опекун», Льер Айрелл, вернулся тем же вечером и, к моему удивлению, принёс подарки. Он подарил мне совершенно новый дорожный костюм: практичный, но элегантный дорожный костюм из прочной, удобной ткани и лёгкий плащ удивительно яркого, почти жизнерадостного сине-зелёного цвета. Кроме того, он принёс красивую деревянную расчёску и набор мягких разноцветных резинок для волос. Мои волосы, которые значительно отросли с тех пор, как я попала в этот мир, теперь были чуть ниже плеч. Раньше я просто собирала их в практичный хвост с помощью кожаных резинок, которые нашла в сумке Нори, поэтому эти небольшие удобства казались мне очень важными.

А потом произошло нечто действительно неожиданное: набор роскошных туалетных принадлежностей. Новый, чудесно пахнущий шампунь, насыщенный кондиционер для волос и кусок мыла с прекрасным ароматом. К моему огромному удовольствию, это были мои любимые ароматы: яркий, пикантный грейпфрут и сладкий, бодрящий апельсин. У меня, должно быть, отвисла челюсть, моё удивление было настолько очевидным, что Лиер Радхил явно развеселился, и на его губах заиграла едва заметная улыбка.

Что меня, в свою очередь, позабавило, так это то, что в ванной комнате отеля, на удивление просторной для этого мира, было окно. Точнее, крошечное, почти смешное вентиляционное отверстие, в которое могла пролезть разве что решительная кошка. Однако, несмотря на его крошечный размер и неудобную высоту, прямо под ним стоял один из наших сопровождающих охранников.

Его силуэт тёмной неподвижной тенью вырисовывался в сумерках. Меня поразила абсурдность происходящего: со мной обращались так, словно я была хранилищем драгоценных камней, а может, и всего золотого запаса могущественного клана. Однако это обостренное чувство собственной «ценности» сдерживалось постоянным, грызущим страхом. Я горячо надеялась, что никто, абсолютно никто не знает об истинном цвете моей дракониды или даже о самом ее существовании. Она тоже разделяла мои опасения, и её присутствие успокаивало, но в то же время тревожило меня. Хотя она явно жаждала расправить крылья и отправиться на охоту, она оставалась молчаливой, невидимой спутницей, понимая, что наша безопасность важнее любого временного желания отправиться на поиски приключений.

Я цеплялась за слабую надежду, что в нашем новом месте я наконец-то смогу принять свой истинный облик. Потребность выпустить на волю свою драконью сущность, пусть даже на короткое время, была глубоким, инстинктивным желанием. Однако я не питала иллюзий: скрыть такую грандиозную тайну было бы невероятно сложно, особенно если бы мне не предоставили полного уединения. Учитывая удушающую бдительность моего нынешнего сопровождения, было крайне маловероятно, что у меня не будет охраны даже в предположительно частном доме. «Что ж, — пробормотал я себе под нос, и меня охватила закалённая в боях решимость, — буду решать проблемы по мере их поступления».

Сам переход границы оказался на удивление ничем не примечательным, даже менее насыщенным событиями, чем наше предыдущее путешествие. Маг снова занял место рядом со мной в карете, словно неумолимый страж. Судя по обрывкам разговора, которые я подслушала, Льер Айрелл предъявлял документы невидимым чиновникам. Кроме этого, не было ни досмотра, ни каверзных вопросов, ни даже беглого взгляда внутрь кареты. Мы проехали без остановки, то есть я так и не увидела саму физическую границу, только плавный переход из одной страны в другую.

Позже, во время нашего обычного придорожного обеденного перерыва, я внимательно огляделась по сторонам в поисках каких-либо характерных признаков новой местности. Но, к моему лёгкому разочарованию, пейзаж не претерпел заметных изменений. Те же знакомые деревья, те же крепкие кусты, та же бескрайняя трава под тем же огромным безразличным небом. Это лишь подтвердило мои подозрения: мы двигались не на север или юг, где климат кардинально меняется, а просто дальше на запад, в другой регион, который казался бесконечно похожим на предыдущий. Я знала, что настоящие перемены ждут меня не в пейзаже, а в моей судьбе.

Наконец-то, после изнурительных дней, казавшихся вечностью, проведённых в трясущейся повозке, воздух вокруг нас наполнился не просто свежестью, а предвкушением чего-то значимого. Он был острым, прохладным и, казалось, нёс в себе невидимый, но ощутимый аромат приближающейся цели. Ещё две ночёвки — всего лишь два коротких отрезка времени, отделявших нас от завершения этого изнурительного марафона. И, судя по заметному оживлению моих спутников, их участившемуся возбуждённому шёпоту, похожему на приглушённый пчелиный рой, и нетерпеливым взглядам, устремлённым куда-то вдаль, за горизонт, мы действительно приближались к конечной точке нашего долгого и полного лишений путешествия. Каждая прошедшая минута, каждый оборот колеса повозки, сокращавший расстояние, были словно долгожданный глоток свежего, живительного воздуха — хотя и смешанного с глубокой, пронзительной усталостью, накопившейся за весь путь, и горячим, почти обжигающим нетерпением.

Было невероятно тяжело так долго хранить молчание, подавляя бушующие внутри мысли и чувства, не имея возможности открыто высказаться, поделиться наблюдениями или даже просто пошутить, чтобы разрядить гнетущую атмосферу. Но ещё тяжелее было чувствовать, как внутри меня бурлит драконица, измученная вынужденным бездельем и непреодолимым, яростным желанием вырваться из плена моей человеческой сущности. Она жаждала расправить свои огромные перепончатые крылья, ощутить под ними свободный, бушующий ветер и по-настоящему взлететь, почувствовав необъятность неба. Её беспокойство, похожее на гулкий барабанный бой, передавалось мне, заставляя моё тело непроизвольно вздрагивать, а душу метаться в поисках выхода, словно птицу в тесной клетке. И, конечно же, я не могу не упомянуть о своей бедной, многострадальной попе — она затекла так, что я уже давно её не чувствовала, словно она навсегда слилась с жёстким, отшлифованным за долгие годы использования сиденьем повозки, став его неотъемлемой частью.

Однако вместо того, чтобы направиться прямиком в столь ожидаемое мной поместье моего опекуна, где я надеялась наконец обрести покой и определенность, наша повозка неожиданно свернула с большой дороги. Ее колеса заскрипели по брусчатке, а затем она плавно остановилась у довольно респектабельной, но все же обычной гостиницы, приютившейся на самой окраине незнакомого мне города. От такого резкого изменения планов у меня по спине пробежал холодок, а в голове тут же возникла целая волна вопросов: 'Почему здесь? Почему не к опекуну? Что происходит?

Тут же последовало краткое, но предельно ясное наставление от моего неизменного невозмутимого сопровождающего. Его голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций, но в нём чувствовалась непоколебимая твёрдость. Мне сказали, что мы останемся здесь до обеда следующего дня. А главное — я должна подобрать себе «более подходящую одежду», привести в порядок себя, свои распущенные волосы и, что немаловажно, обувь, которая к концу пути покрылась слоем дорожной пыли. И если мне понадобится помощь горничной, я должна была предупредить об этом с утра, чтобы она могла подготовиться. Его слова, хоть и произнесённые без видимой резкости или приказа, звучали именно как приказ, наполненный скрытым смыслом, намёком на что-то важное и неизвестное. «Заинтриговали», — пробормотала я про себя, чувствуя, как этот намёк разжигает во мне искру любопытства, быстро перерастающего в лёгкое беспокойство. Что же такого должно произойти завтра, что требует такой тщательной и почти ритуальной подготовки? Это было слишком необычно для обычного визита.

Эта интрига, словно невидимая нить, туго натянулась, и нарастающее внутреннее волнение не давало мне уснуть: я долго ворочалась на непривычной, но мягкой по сравнению с повозкой кровати, пытаясь разгадать загадку предстоящего дня, просчитать все возможные варианты, пока наконец не заснула тяжёлым, поверхностным сном, полным обрывочных тревожных образов. Утром я еле встала, чувствуя себя настолько разбитой, словно и не ложилась вовсе. Мысли путались, тело было ватным и непослушным, каждая мышца ныла от усталости и напряжения. Чтобы окончательно проснуться и взбодриться, мне пришлось принять ледяной душ. Резкий контраст обжигающе холодной воды с ещё не остывшим телом мгновенно прогнал остатки сна, заставил кровь прилить к щекам и голове и прояснил сознание, вдохнув в меня новую, пусть и вынужденную, энергию.

Размышляя над выбором одежды, я решительно отложила в сторону все платья, которые были в моём дорожном сундуке. В брюках я всегда чувствовала себя увереннее, свободнее, словно они придавали мне дополнительной силы и решимости, позволяя двигаться без ограничений. Поэтому я выбрала изысканный костюм, подаренный мне лиром Радхилом, — подарок, который я до сих пор бережно хранила. Он состоял из привычных мне шаровар из лёгкой струящейся ткани насыщенного брусничного цвета, глубокого и благородного оттенка, и верха того же тона. Верх был украшен тонким, почти невесомым кружевом, которое было использовано очень аккуратно и в меру, без кричащих излишеств, лишь подчёркивая элегантность фасона и добавляя ему утончённости. Плечи были закрыты, что обеспечивало скромность, а вырез был вполне деликатным, но при этом придавал образу изящество, не обнажая ничего лишнего. Этот наряд сочетал в себе практичность, комфорт и невероятную, ненавязчивую красоту.

По моей просьбе, озвученной служанке, пришла горничная — тихая, ловкая женщина средних лет. Её быстрые и умелые руки помогли мне уложить волосы, которые я обычно носила распущенными. Она аккуратно приподняла их на висках, создав изящный объём, обрамляющий лицо, а затем мягко распустила по плечам естественными струящимися локонами, придав причёске одновременно небрежный и ухоженный вид. Взглянув в зеркало, я была приятно удивлена. Цвет и фасон одежды оказались невероятно удачными, они словно были созданы для меня, подчёркивая черты моего лица, усиливая выразительность глаз и придавая всему образу особую утончённую прелесть. Даже цепочка на шее, которая на самом деле была неотъемлемой частью моего состояния — неким символическим «поводком», удерживающим мою внутреннюю сущность, — на этот раз выглядела не более чем изящным украшением, сливаясь с общим образом и не выдавая своего истинного значения.

От волнения у меня всё внутри дрожало, сердце колотилось как сумасшедшее, отбивая бешеный ритм в груди, а волнение драконицы, которое передавалось мне каждой вибрацией её сущности, никак не помогало сохранять спокойствие. Это внутреннее смятение отразилось и на моём внешнем виде — щёки раскраснелись, придав лицу живой, даже страстный вид, который редко появлялся без бурных эмоций. «Господи, — прошептала я, обращаясь то ли к небу, то ли к самой себе в поисках хоть какой-то поддержки, — как же я хочу, чтобы сегодняшний день преподнёс мне приятный сюрприз, а не очередное разочарование». Я всем своим существом понимала, что нас ждёт что-то важное, что-то, что может многое изменить в моей жизни, и мне отчаянно хотелось быть готовой к этому, встретить это во всеоружии — не только внешне, но и внутренне.

Долго мучиться не пришлось, и, к моему удивлению, испытания оказались на редкость короткими. Едва я успела перевести дух после предыдущего испытания, как в комнату решительным шагом вошёл льер Айрелл. Его цепкий и проницательный взгляд скользнул по мне с ног до головы, и в нём явно читалось одобрение, что заметно ослабило едва возникшее внутреннее напряжение. Не давая мне опомниться, он подошёл ближе, мягко, но властно взял мою правую руку, и не успела я опомниться, как на безымянный палец было надето явно золотое кольцо, украшенное небольшим, таинственно поблёскивающим тёмным камешком. Кольцо было ощутимо тяжёлым и холодным, и его присутствие на пальце приковывало всё внимание.

Я так глубоко погрузилась в размышления о том, что бы это могло значить — помолвка? Символ принадлежности? — что совершенно не заметила, как мгновенно оказалась не на территории дома, а на бархатных сиденьях просторной кареты. Напротив меня, погруженный в свои мысли, сидел сам льер Айрелл, а компанию нам составлял все тот же маг, чья загадочная, едва заметная улыбка не придавала мне ни уверенности, ни столь желанного спокойствия. Она скорее порождала новые вопросы, чем давала ответы. Судя по нарастающему стуку копыт и меняющимся звукам за окном — городской шум постепенно сменялся шелестом листвы и пением птиц, — мы стремительно удалялись от города. Каждую секунду меня неслабо трясло от физической тряски в карете и, в ещё большей степени, от гнетущей неизвестности, от которой пульсировала кровь в висках.

Наконец карета остановилась, и нас высадили у широкого, богато украшенного крыльца. Передо мной предстал красивый и внушительный трёхэтажный особняк, утопающий, как я успела заметить за мгновение, в глубине огромного ухоженного парка с вековыми деревьями и извилистыми дорожками. Прежде чем я успела хоть как-то осмотреться, мой новый опекун, не теряя ни мгновения, взял меня за плечо и мягко направил к парадным дверям. Там он, можно сказать, передал меня из рук в руки магу, который крепко схватил меня за запястье и внимательно следил за каждым моим движением, словно опасаясь, что я в любую секунду сорвусь с места и побегу куда глаза глядят. Его хватка не причиняла боли, но была непреклонной и не оставляла сомнений в моём нынешнем положении.

Отдав несколько коротких, но чётких распоряжений относительно багажа, льер Айрелл вернулся к нам. Он снова взял меня под локоть и на этот раз повёл в дом. С этого момента мир вокруг словно замер, а на меня напало какое-то странное оцепенение. Моя дракониха, до этого сидевшая смирно, впала в настоящую панику, а вместе с ней и душа, которая кричала и умоляла: «Надо брать ноги в руки и валить отсюда!» Но, как назло, сил даже пошевелиться, чтобы осуществить этот призыв, просто не было. Я не могла сосредоточиться, не могла запомнить ни одного поворота в коридоре, ни одной детали интерьера, мимо которого мы проходили. И если бы меня крепко не держала рука льеры, я бы, наверное, упала в обморок прямо на входе. Что бы я ни думала, о чём бы ни размышляла раньше, я оказалась банально и катастрофически не готова к тому, что прямо здесь и сейчас решится моя дальнейшая, совершенно неизвестная мне судьба. Эта мысль пронзила меня до глубины души, вызвав холодный трепет.

Очнулась я уже стоящей в довольно просторной и богато обставленной столовой. Глаза медленно сфокусировались на картине перед собой. За накрытым к обеду столом сидели трое: девочка лет двенадцати, девушка лет восемнадцати на вид и, наконец, женщина лет тридцати. Глядя на них, можно было сразу понять, что они не просто связаны, а являются близкими родственницами. Общие черты лица — одинаковый изгиб бровей, форма носа, линия губ, схожее строение тела, даже идентичный цвет глаз и волос — всё выдавало их несомненное родство. Старшая, учитывая особенности драконов, видимо, была их матерью, а не старшей сестрой, её аура была более зрелой и властной.

Чуть в стороне, у уютно потрескивающего камина, стояли двое молодых людей, которым на вид было не больше двадцати двух лет. При этом было совершенно очевидно, что они близнецы, настолько они были похожи, но в то же время между ними была едва уловимая разница, которая не позволяла их спутать. Оба были широкоплечими, высокими, статными, видимо, в отца, так как были больше похожи на льера Айрелла, чем на мать. Шатен с тёмным оттенком волос, те же брови «домиком», ярко-голубые глаза, пронзительный взгляд и твёрдая линия губ, хотя черты лица были более мягкими, чем у отца, что, однако, не делало их слащавыми, а, наоборот, придавало им особую, чисто мужскую привлекательность.

Волосы у обоих, скорее всего, были одинаковой длины, но у одного они были аккуратно собраны в низкий хвост, а у второго — распущены по плечам. Парень, или, скорее, уже молодой мужчина, с волосами, собранными в хвост, выглядел более крепким, словно уделял тренировкам гораздо больше времени. При этом взгляд у него был удивительно мягким и внимательным. Безупречный стиль — брюки из ткани, похожей на замшу, приталенная рубашка навыпуск с аккуратным галстуком — делал его похожим на успешного бизнесмена из журнала «Форбс». Его брат был одет очень похоже: в одежду такого же покроя, но другого, чуть более тёмного оттенка. Однако распущенные и слегка растрёпанные волосы, отсутствие галстука, расстёгнутые две верхние пуговицы рубашки, а главное — какой-то туманный взгляд, полный вызова и обещания, делали его невероятно порочно-сексуальным, настоящим плейбоем.

В этот момент время для меня словно замедлилось, растянувшись на невообразимо долгие секунды. С удивлением и, надо признать, с некоторым трепетом глядя на братьев, я совершенно ясно понимала, что попала, и попала по-крупному.

В таких мужчин невозможно не влюбиться, а я в своём нынешнем положении вряд ли могла себе это позволить. И если такие красавчики-плейбои, как тот, что стоял с распущенными волосами, всегда отталкивали меня своей откровенно «кобелиной» сущностью и легкомыслием, то во втором, с хвостом и мягким взглядом, было сложно найти хоть что-то отрицательное, что могло бы помешать мне мечтать о таком спутнике.

Пока я, ошеломлённая, рассматривала их, они тоже не стеснялись и вовсю изучали меня. Мачо, как я тут же окрестила одного из них, делал это обстоятельно, его взгляд скользил по мне с явным, совершенно не платоническим интересом и едва скрываемым предвкушением. Сначала внутри у меня всё замерло от шока, но затем разум взбунтовался, и в голове отчётливо прозвучало: «А вот фиг вам!» Эта мысль получила полное, горячее одобрение моей драконицы, которая, казалось, тоже почувствовала вызов. Взгляд второго брата нравился мне гораздо больше. Он был спокойным, наполненным неподдельным интересом, в котором я отчётливо ощущала одобрение и какую-то тихую поддержку. И в то же время в его глазах таилась затаённая грусть, из-за которой мне почему-то сразу захотелось подойти и просто утешить его.

Я не могла отвести взгляд от их драконов. У первого, того, что принадлежал мачо, чей взгляд был настолько пронзительным, что я чувствовала его даже сквозь толпу, дракон был воплощением яркости. Если можно так выразиться, он распустил свой чешуйчатый хвост, как павлин распускает свои великолепные перья, и каждая чешуйка мерцала и переливалась в неверном свете. Он выгнул свою длинную мускулистую шею, издавая низкое гортанное рычание, и всем своим видом показывал, как отчаянно пытается привлечь внимание моей драконицы. Моя же в ответ возмущённо фыркнула, выпустив клубы дыма из ноздрей, но я видела, как её полные любопытства глаза искоса поглядывали на этого самовлюблённого самца. В её позе читалась смесь негодования и неудовлетворённого интереса.

Второй дракон, принадлежавший более сдержанному брату, был его полной противоположностью. Он дремал, свернувшись плотным клубком у ног своего хозяина. Его чешуя тускло блестела, и казалось, что он погружён в глубокий сон и не обращает внимания ни на что вокруг. Лишь когда мой собственный дракон недовольно фыркнул, этот сонный исполин медленно поднял голову. Его глубокие задумчивые глаза с интересом уставились на нас с моей драконицей, задержавшись на ней чуть дольше. Затем, издав такой глубокий и печальный вздох, что я почувствовала его отголосок в своей душе, он снова свернулся клубочком, словно предпочитая мир своих грёз суровой реальности.

Именно в этот момент меня словно молнией пронзила догадка. Его дракон тоже не вылетел, как и мой. Эта мысль, холодная и острая, пронзила мою растерянность, создав странную связь между мной и этим незнакомцем.

В голове снова раздался уже знакомый мужской голос — низкий, бархатный, с едва уловимой усмешкой. «Нравятся?» — в нём звучал вызов, проверка.

Я внутренне возмутилась. Как, как такие создания могут не нравиться? Они были величественны, полны силы и грации! Мой безмолвный ответ, видимо, достиг его, потому что в ответ я услышала лёгкий, дразнящий смешок. А затем, как приговор, прозвучало: «Тогда твои».

Блин! Чьи они? Кто эти «мои»? Что это за голос, который вторгается в мои мысли, и вообще, что за чертовщина происходит? Какие тараканы завелись у меня в голове без моего ведома и нагло диктуют свою волю? Пока я в оцепенении пыталась собраться с мыслями и найти хоть какое-то логическое объяснение происходящему, я невольно обратила внимание на братьев. Оба с какой-то синхронной, почти рефлекторной грацией одновременно почесали запястье правой руки. Хм, и что это было? Это было слишком странно, слишком идеально синхронно, чтобы быть случайностью.

Я так увлеклась этими размышлениями, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, что не сразу обратила внимание на знакомую, настойчивую щекотку на правом запястье. Хорошо, что я вовремя спохватилась и буквально силой воли подавила желание почесаться. Меня охватила паника, когда я вспомнила о татуировке. Испугавшись, что она может снова засветиться и выдать меня с потрохами, я постаралась незаметно спрятать руку за складками платья, почти прижав её к бедру. С удивлением и ужасом, граничащими с шоком, я подумала: «Только бы это было не то, о чём я подумала. Только бы это не означало того, чего я боюсь».

Но тут нас отвлекли. Я услышала мелодичный, красивый женский голос, который прозвенел в воздухе, привлекая всеобщее внимание:

— Дорогой, кто это? Не хочешь ли ты представить нашу гостью?

В её голосе звучала едва уловимая властная нотка, скрытая за вежливой улыбкой.

Мой новый опекун с улыбкой, которая теперь казалась мне скорее самодовольной, чем искренней, обратился к женщине:

— А это моя воспитанница, льера Норина, приёмная дочь клана водных драконов —. Он произнёс это с такой интонацией, словно представлял ценный предмет, а не человека. Затем он повернулся к молодому человеку с распущенным хвостом дракона, и в его голосе прозвучали слова, которые обрушились на нас, как гром среди ясного неба: — Твоя невеста, Емрис.

Сказать, что я была в шоке, — значит ничего не сказать. Мой мир перевернулся, а земля ушла из-под ног. Но, похоже, я была не одинока в этом ощущении. Сам Дариан, казалось, тоже совершенно не ожидал такого поворота событий. На его лице застыло выражение крайнего изумления, и лишь мгновение спустя я увидела, как в его глазах промелькнули удивление, шок и острая боль, прежде чем они стали совершенно спокойными и ледяными, словно непроницаемые озёра, отражающие лишь холод.

У меня, по крайней мере, было время в течение всей поездки подумать о том, что меня могут купить для одного или обоих братьев, и как-то смириться с возможностью такого развития событий, пусть и отдалённой. У Емриса такого времени не было. Он был потрясён до глубины души и, очевидно, совершенно неожиданно для себя.

Его брат, имени которого я ещё не знала, был в не меньшем шоке, но, похоже, по совершенно другому поводу. В его глазах я увидела удивление, затем разочарование, граничащее с лёгкой грустью, словно что-то ускользнуло от него, затем мелькнул какой-то расчётливый блеск, и снова предвкушение, но иного, более хитрого рода.

Женская часть семьи отреагировала дружным, синхронным вздохом — «Ах!» — который прокатился по комнате. При этом старшая дочь с ужасом смотрела на меня, прикрыв рот ладонью, в её глазах читались недоверие и, возможно, даже отвращение. А вот глаза младшей горели неподдельным интересом и предвкушением захватывающих, пусть и не всегда приятных, событий. В её взгляде читалось хитрое ожидание, словно она предвещала начало увлекательной пьесы.

Опекун, наслаждаясь произведённым эффектом, с широкой довольной улыбкой продолжил:

— Вижу, мой сюрприз удался! Я планировал сделать его немного позже, но так сложились обстоятельства. Так что через пару недель, в ваш с Блейном день рождения, мы объявим о помолвке, а через месяц проведём обряд. И это не обсуждается.

В его последних словах звучала абсолютная, неприкрытая власть, не терпящая возражений.

Воздух в большом зале, и без того наэлектризованный невысказанным напряжением, словно сгустился, когда Льер Айрелл решительным жестом поднял руку, призывая к тишине. Его острый и непоколебимый взгляд скользнул по комнате, остановился на Емрисе, а затем ненадолго задержался на мне.

— Да, — подтвердил он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность, — и чтобы у тебя не возникло желания сбежать от неё, я уже распорядился перенести её вещи в твою комнату. С этого дня вы будете жить вместе.

Безмолвное, громогласное проклятие — Мать всех драконов! — вырвалось из глубины моего сознания. Сама дерзость его заявления в сочетании с образом, который оно вызывало, — делить постель, жизнь с таким бесспорно привлекательным мужчиной — вызвала у меня странную реакцию. Это было не просто неизбежно; реальность этого брака с ним казалась… опасно притягательной. Я подозревала, что ему не придётся долго меня уговаривать; возможно, самое сложное будет — отбиться от самой себя. Собравшись с силами, я натянула на лицо бесстрастную маску и опустила взгляд на полированные половицы, отчаянно пытаясь не выдать бурные мысли, крутившиеся у меня в голове. Я украдкой взглянула на Емриса и увидела в его обычно невозмутимых глазах смесь удивления и глубокого гнева. «Пожалуйста, — мысленно взмолилась я, — пусть эта ярость не будет направлена на меня.» Тем временем в глубине моей души моя золотая дракониха практически парила в воздухе, а в моём сознании эхом разносился хор торжествующих возгласов: «Да! Да! Да!» Я мысленно «приглушила» её, не обращая внимания на возмущённое фырканье, которое она издала. Её древние инстинкты были гораздо менее озабочены приличиями, чем мои.

Льер Айрелл, ухмыляясь с неприкрытым весельем, легонько, но уверенно подтолкнул меня в спину, заставив сделать несколько шагов в сторону его сыновей.

— Ну что ты стоишь как вкопанный, Рис? — упрекнул он меня, и его голос был достаточно громким, чтобы его услышали все. — Пригласи свою невесту к столу. Да, и что касается кольца, я уже обо всем позаботился. Оно уже у нее на пальце.

С этими последними, решительными словами он повернулся и направился к главному столу, где сел рядом со своей элегантной женой, оставив после себя ощутимую тишину. Я же чувствовала себя совершенно оцепеневшей и не могла пошевелить ни единым мускулом. Я не поднимала глаз, словно, если я посмотрю на кого-то, это разрушит хрупкое самообладание, за которое я так отчаянно цеплялась.

Меня вернуло в сознание ощущение тепла, обжигающего жара пальцев. Они сомкнулись вокруг моей руки, которая, как я теперь поняла, стала совсем холодной, почти ледяной на ощупь. Я медленно подняла взгляд, готовясь к ненавидящему взгляду или вспышке гнева, которых я вполне ожидала. Вместо этого я увидела глубокие карие, почти чёрные глаза, в которых читалась не ярость, а сложная смесь заботы, искреннего сочувствия и, несомненно, той глубокой, неизбывной печали, которую я заметила всего несколько мгновений назад. На моих губах появилась лёгкая, искренняя улыбка, в которой читались облегчение и благодарность. Не говоря ни слова, я нежно положила руку на его согнутый локоть, позволив ему вести меня к столу, за которым все с нетерпением ждали нашего появления.

Не успели мы сделать и шага, как рядом с нами словно из ниоткуда появился Блейн, старший брат Емриса. Его присутствие стало внезапным, почти резким контрастом.

Он от души хлопнул Емриса по плечу и наклонился, чтобы прошептать что-то, что я едва расслышала:

— Прости — вот и всё, что я уловила, настолько тихо он это сказал, что слова почти затерялись в окружающих звуках.

Затем, выпрямившись, он обратился к брату с громкой, театральной улыбкой, которая противоречила его недавнему шёпоту.

— Что это такое, Рис? — бросил он вызов, и его голос был достаточно громким, чтобы его услышали все за столом. — Неужели годы… воздержания заставили тебя забыть, как ухаживать за дамой? Только скажи, и я с радостью вмешаюсь и избавлю тебя от твоих обязанностей! — он сказал это с хищным блеском в глазах, медленно и многозначительно окинув меня взглядом, от которого по моей спине пробежала дрожь отвращения.

От этого взгляда мне сразу же захотелось принять обжигающе горячий душ. Умом я понимала, что он, скорее всего, играет на публику, пытаясь разрядить обстановку или, возможно, спровоцировать брата, но всё равно мне было не по себе. Моя внутренняя драконица, разразившись возмущённым рыком, поддержала меня, разразившись ругательствами на языке, понятном только мне, и потребовав, чтобы я преподала этому наглому самцу «мать всех уроков» — довольно яркую, драконью версию «расплаты за ад». Она даже довольно красочно пригрозила ему свернуть хвост его собственному дракону. Однако, когда наши взгляды на долю секунды встретились, я уловила что-то за игривой бравадой — глубокую, почти болезненную тоску, скрытую меланхолию, которая каким-то образом смягчила мою ярость и ярость моей дракониды.

Когда мы заняли свои места, за столом повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Поначалу казалось, что все сосредоточены на том, чтобы разглядывать меня, а не на еде. В их взглядах читалось открытое любопытство, скрытая оценка и, возможно, лёгкое опасение. Тишина становилась почти удушающей, пока всеобщий интерес медленно, осторожно не начал перерастать в череду вопросов.

Как и следовало ожидать, первой, кто нарушил молчание, была Иделла, младшая сестра, с детской непосредственностью. Её широко раскрытые от любопытства глаза были прикованы ко мне.

— Рина, — выпалила она, — а какой у тебя дракон?

Мой опекун — или мне уже стоит называть его свёкром? — ответил за меня спокойным, но твёрдым голосом.

— Кати, у Рины нет дракона. — Девочка ахнула и прикрыла рот ладошкой, а её следующие слова подтвердили мои опасения.

— Как у Риса? — воскликнула она, и её невинный вопрос прозвучал как физический удар.

При этих словах Емрис, сидевший рядом со мной, заметно вздрогнул, и по его телу пробежала лёгкая дрожь. За столом воцарилась новая, более тяжёлая тишина, наполненная невысказанной болью и жалостью. Все взгляды устремились на меня, полные глубокого сочувствия. Однако эти жалостливые взгляды меня не трогали.

Я беспокоилась только о Емрисе. Было до боли ясно, что для него это крайне болезненная, даже мучительная тема. Возможно, «прежняя» Нори разделяла бы его глубокое чувство утраты или стыда из-за того, что у него нет дракона. Но для меня это различие было почти несущественным. Был у меня дракон или нет, казалось, не имело особого значения для меня нынешней. Я ещё не до конца осознала предполагаемые «преимущества» владения драконом, и эта мысль вызвала у моей золотой дракониды внутри возмущённое фырканье. Действительно, само её присутствие, хоть и скрытое, защищало меня от того, чтобы по-настоящему проникнуться их симпатией. Но Емрис… Емрису нужна была помощь, и у меня возникло тревожное подозрение, что ни в этом соглашении, ни в наших отношениях не будет ничего простого.

И тут, как нельзя кстати, проявив полное отсутствие такта — черта, которая, как я быстро поняла, была её отличительной особенностью, — старшая сестра, наблюдавшая за происходящим с неодобрительным хмурым видом, наконец заговорила.

— Папа! — воскликнула она резким голосом, полным неприкрытого возмущения. — Ты правда собираешься обзавестись внуками… без дракона?

Леденящие душу слова повисли в роскошном обеденном зале, такие же густые и тяжёлые, как бархатные гобелены на стенах. Я с ужасом наблюдала, как лицо Емриса, и без того бледное после пережитого, стало совсем бесцветным, пепельным. Меня захлестнула холодная ярость, почти неконтролируемое желание ударить Энию, чем-нибудь тяжёлым, чем угодно, лишь бы навсегда заставить её замолчать. Моя внутренняя драконица, обычно сдержанная, но яростно защищающая меня, зашевелилась внутри меня, и из моей груди донеслось рычание, подсказывающее, что мы просто вырвем волосы этой женщины, прядь за мучительной прядью. Рядом со мной дракон Емриса, почувствовав, что его пара в беде, и ощутив надвигающуюся угрозу, зашевелился под его кожей, и эта внутренняя дрожь заставила его инстинктивно еще крепче сжаться вокруг своей растущей магии, словно он искал утешения и защиты в ее необузданной силе.

— Эния, как ты можешь говорить такие вещи? — наконец не выдержала матриарх семьи, обычно сдержанная женщина. В её голосе слышалось возмущение, но её протест был быстро прерван ровным, опасно спокойным тоном её мужа, Льера Айрелла.

— Эния, тебе не стоит утруждаться. У Рины нет знака жизни, а Рис не настолько плохо воспитан, чтобы лишить кого-то жизни ради сомнительного удовольствия.

Его слова прозвучали как жесткое опровержение, в котором чувствовалась пугающая окончательность.

Глубокая, пронизывающая до костей холодность охватила меня, когда я осознала истинный смысл его слов. Это было не просто пренебрежение, а сокрушительный удар. Патриарх Льер Айрелл своими руками организовал этот брак с драконицей, у которой не было дракона и, что ещё важнее, не было «знака жизни» — эвфемизма, как я теперь поняла, для обозначения магической сущности, которая символизировала плодородие и способность рожать детей-драконов. Таким образом, он фактически лишил своего сына права на продолжение рода, на потомков.

Мой разум отказывался постигать такую продуманную жестокость. Возможно, в этом чужом, древнем мире такое холодное, практическое распоряжение будущим своего ребёнка считалось нормальным, но для меня это было непостижимым варварством.

Даже без этого сокрушительного удара я знала, что у дракона без внутреннего дракона, особенно у самца, невероятно мало шансов найти пару в обществе, полном могущественных самцов-драконов, не состоящих в паре. И всё же призрачная надежда, малейший шанс оставались. Я понимала, что семья моего нового опекуна достаточно богата, чтобы привлечь драконицу, движимую финансовой выгодой, достаточно отчаянную, чтобы вступить в такой безрадостный, бесплодный союз. Неужели они, с внезапным тошнотворным спазмом в животе, намеренно организовали этот брак, чтобы предотвратить такой сценарий, полностью развеять даже эту слабую, корыстную надежду на Емриса? Эта мысль была горькой, как свинцовая пилюля.

Остаток трапезы прошёл в удушающей, тяжёлой тишине. Стук столовых приборов, шорох одежды, даже тихое потрескивание огня в камине — казалось, каждый звук усиливал напряжение, возникшее между присутствующими. Когда трапеза наконец завершилась, по комнате словно прокатился коллективный вздох облегчения. Льер Айрелл с непринуждённой властностью поднялся и направился к большому камину. Льер Минас последовал его примеру. Он подозвал меня, едва заметно кивнув в сторону мага, который почтительно стоял рядом. Маг подошёл ко мне и потянулся к ошейнику, и над ним промелькнула слабая магическая искра — быстрая, почти незаметная настройка.

— Теперь ты можешь свободно передвигаться по территории поместья, — заявил Айрелл без тени теплоты в голосе, — но тебе нельзя выходить за его пределы. — Он добавил почти небрежное извинение. — И я сниму ошейник в день вашей с Емрисом помолвки.

Однако в его глазах не было и тени искреннего сожаления, только холодная, жёсткая решимость. Затем с леденящей душу улыбкой он добавил:

— Это для твоего же блага, дорогая.

«Верно», — подумала я, и в моей голове прозвучал саркастический ответ: прямо как маньяк, говорящий это своей жертве.

Мои мысли тут же переключились на ошейник — постоянное физическое напоминание о моём пленении. Среагирует ли он, если я попытаюсь превратиться в свою драконью ипостась? И подойдёт ли он ей? Хотя моя драконья ипостась довольно гибкая и изящная, а ошейник на мне сейчас кажется довольно свободным, возможность болезненного сдавливания или срабатывания магической защиты, если я попытаюсь трансформироваться в его пределах, вызывала у меня искреннее и пугающее беспокойство.

Резкий и пренебрежительный голос Льера Айрелла прервал мои размышления.

— Емрис, проводи свою невесту в её комнату. Ровно через двадцать минут я жду тебя и твоего брата в кабинете для обсуждения всей ситуации.

С огромным, почти отчаянным чувством облегчения я встала и последовала за Емрисом. К счастью, Блейн присоединился к нам, став желанным буфером. Мысль о том, что я останусь наедине с Рисом, мужчиной, которого я встретила всего несколько часов назад и который теперь был моим женихом, сильно выбивала из колеи. Быстрое, головокружительное осознание того, что этой ночью нам придётся делить постель, было непривычной и крайне неприятной перспективой.

Пока мы шли, я размышляла. Тайна того, почему оба брата постоянно царапали себе запястья, не давала мне покоя, как и странный, бестелесный голос, который я слышала. Что всё это значило? Какие зловещие последствия это могло иметь для меня, для нас? Я мысленно отругала себя за то, что не позаботилась об этом заранее: я собиралась заказать нормальную пижаму, а не обычную ночную рубашку. По какой-то нелогичной причине мне казалось, что пижама, какой бы тонкой она ни была, защитит меня от неловкой близости, хотя, по большому счёту, какая разница? Тот факт, что Рис, несмотря на обстоятельства, был мне бесспорно симпатичен, только усложнял ситуацию, усиливая мои опасения, а не помогая смириться с судьбой.

Мы остановились перед дверью, которая, судя по всему, вела в мою новую комнату. Однако Блейн прошёл мимо следующей двери и направился к той, что была за ней. Похоже, комнаты братьев разделяла всего одна комната, и я отчаянно надеялась, что это просто кабинет или общая рабочая зона, а не ещё одно общее жилое пространство, и меня охватила тихая тоска по хоть какому-то личному пространству.

Комната Емриса была не просто большой — она была настоящей пещерой площадью около шестидесяти квадратных метров, а может, и больше, и излучала ауру роскошного пространства. Стены были окрашены в красивые светло-бежевые тона — мягкий кремовый, тёплый цвет слоновой кости и приглушённый песочный, — создавая изысканную, успокаивающую и, несомненно, роскошную атмосферу. В центре этого просторного помещения стояла огромная кровать размера «кинг-сайз», а может, и больше, задрапированная роскошным покрывалом цвета насыщенного молочного шоколада, которое на бледном фоне казалось глубоким и манящим. Справа, в углу, стоял туалетный столик. Несмотря на то, что он был подобран в тон элегантной бежевой отделке комнаты, в его стиле и отделке чувствовалось лёгкое несоответствие, намекающее на то, что он появился здесь недавно. Меня вдруг осенило: Может быть, это принесли специально для меня, пока мы ужинали?

Я молча осматривала комнату, замечая каждую деталь роскошного убранства. Роскошь поражала воображение, и я чувствовала, как в воздухе повисает ощутимое напряжение. Не только я: я видела, что Емрис тоже чувствует себя неловко и неуютно в этой внезапной, вынужденной близости. Он слегка ссутулился и часто отводил взгляд, что резко контрастировало с его обычной сдержанностью.

По-видимому, приняв поспешное решение растопить лёд, Емрис протянул руку и, нежно сжав мою ладонь, предложил провести краткую, довольно поверхностную экскурсию. Сначала он повёл меня в ванную, хотя слово «ванная» здесь не совсем уместно. Правильнее было бы назвать это помещение частной баней, святилищем для омовений. Здесь гигиена была возведена в ранг искусства. В отдельной комнате поменьше находился туалет, что обеспечивало конфиденциальность. Кроме того, в двух отдельных просторных нишах располагались собственные санузлы: в одной — современная душевая кабина, в другой — великолепная глубокая ванна. Продуманное разделение и внушительные размеры этих помещений явно указывали на то, что они были рассчитаны не на одного человека, а на нескольких или, по крайней мере, на невероятную универсальность. Основная зона для купания была настолько просторной и роскошно обставленной, что можно было легко представить, как четыре человека с комфортом плещутся в ней, не мешая друг другу. Сверкающий мрамор, полированные хромированные детали и мягкое рассеянное освещение дополняли картину роскошного интерьера.

Затем Емрис указал на гардеробную, которая тоже не поддавалась простой классификации. Это была удивительно большая гардеробная, больше похожая на костюмерную, чем на шкаф. Вдоль стен стояли тщательно организованные высокие шкафы, бесчисленные полки и ящики, обещавшие достаточно места для обширной коллекции одежды. В центре стоял мягкий пуф, на который можно было присесть, примеряя обувь. В дальнем конце располагались две отдельные кабинки для переодевания, в каждой из которых было зеркало от пола до потолка высотой два метра, позволяющее полностью и критически оценить свой наряд. Дополнительное зеркало в полный рост на подставке можно было наклонить под любым углом, что ещё больше повышало функциональность этих и без того просторных и удобных уголков. Я с облегчением вздохнула. Слава богу, по крайней мере, я смогу переодеться в одиночестве.

После этого быстрого, почти поспешного мини-экскурсионного тура Рис извинился и объяснил, что у него назначена встреча с отцом. Он едва слышно вздохнул, и этот вздох, полный смирения, выдал его истинные чувства. Затем он натянуто произнёс:

— Пожалуйста, чувствуй себя как дома.

С этими словами он повернулся и вышел через соседнюю дверь, которая, вероятно, вела в его кабинет. Моё сердце, которое до этого колотилось от тревоги, теперь забилось от другого вида волнения — радостного, торжествующего. Они будут разговаривать в соседней комнате! Близость была захватывающим преимуществом.

Не теряя ни минуты, я быстро достала из огромного шкафа ночную рубашку и шёлковый халат в тон и практически влетела в душ. Моей главной целью было не неторопливое очищение, а скорость. Я провела в душе не больше пяти минут, быстро ополоснулась и стала ждать, стараясь не пропустить ни слова из разговора, который шёл за дверью. Однако я позволила себе бросить быстрый взгляд на свою татуировку. Как я и подозревал, изящные сердечки, которые часто казались бледнее основного замысловатого узора, теперь пульсировали с новой вибрацией, их очертания стали более четкими, а цвета — более глубокими. Когда я провела по ним кончиками пальцев, странное ощущение пронзило меня — слабый отголосок чужих эмоций, далеких и мимолетных, но, несомненно, присутствующих. Холодок пробежал по моей спине. Мы действительно связаны? И не только с Емрисом, но и с Блейном тоже? Эта мысль одновременно встревожила и глубоко заинтриговала меня.

Отбросив самокопание, я поспешила обратно в главную комнату. Я быстро разгладила покрывало, почти неосознанно пытаясь навести порядок в роскошном хаосе. Затем я аккуратно сложила халат и повесила его на изголовье кровати — домашний жест в этой величественной обстановке. Одетая только в ночную рубашку, я бесшумно направилась к тяжелой, богато украшенной двери, которая отделяла комнату Емрис от примыкающего к ней кабинета.

За дверью я отчётливо слышала тихий шёпот, приглушённое гудение, указывающее на то, что там идёт разговор, но сами слова были неразборчивы и, как ни странно, находились вне досягаемости. Моя внутренняя дракониха, вечно нетерпеливая, тихо, почти незаметно фыркнула от раздражения. И тут же я почувствовала едва уловимую перемену в своём восприятии. Все окружающие меня звуки стали громче и отчётливее. Сосредоточившись, я обнаружил в себе удивительную новую способность: я мог активно фильтровать какофонию, выделяя и усиливая те звуки, которые хотел услышать. Это было похоже на то, как если бы я внезапно смог приблизить один голос в переполненной комнате.

Благодаря этой новообретённой сенсорной точности неразборчивый шёпот превратился в два отчётливых мужских голоса. Похоже, братья сейчас одни, — подумал я, и меня захлестнула новая волна предвкушения.

Затем тишину нарушил голос Блейна, в котором слышались искреннее раскаяние и лёгкое удивление.

— Рис, мне правда очень жаль. Я и представить не мог, что дойдёт до такого. Я… я не могу поверить, что отец так с тобой поступил.

В ответе Емриса слышалась горькая покорность и глубокая усталость.

— Лейн, не мучай себя. Рано или поздно эту ситуацию нужно было разрешить тем или иным способом. Возможно, ты лелеяла надежду найти свою судьбу, но я всегда понимал, что для меня такой выбор невозможен. Мне суждено было либо остаться в одиночестве — чего, признаюсь, я бы предпочёл, — либо стать младшим мужем какой-нибудь амбициозной женщины, стремящейся повысить свой статус и благосостояние, как Льера Эдна. Я прекрасно понимаю, что только мешаю твоему браку, Ян. Почему вы с отцом просто не позволили мне уйти, когда я выразил желание уехать? Но как отец мог так поступить? Она же совсем девочка, выглядит не старше Кати! И этот… этот поводок, этот его указ поселить её в моей комнате… он не оставил ей абсолютно никакого выбора. Я чувствую себя последним негодяем из-за того, что участвую в этом.

Я услышала тихое, успокаивающее похлопывание — физический жест сочувствия, как будто один брат пытался утешить другого, несмотря на бушующие эмоции.

Затем снова раздался голос Блейна, на этот раз чуть более весёлый, пытающийся добавить нотку легкомыслия, хотя в нём всё ещё слышалась неловкость.

— Но ты должен признать, Рис, она довольно хорошенькая. И, признаюсь, если бы она уже не была твоей невестой, я бы, возможно, сам попытался за ней ухаживать.

Последовал короткий нервный смешок, явно принадлежавший Блейну. Возможно, он хотел разрядить обстановку, но только подчеркнул сложность и неловкость ситуации.

Мои губы тронула лёгкая, почти неосознанная улыбка, когда я почувствовала его близость, его горячее дыхание, мягким шёпотом ласкающее мою щёку. Каждый нерв моего тела напрягся, отзываясь на его присутствие. В этот момент, когда он был так близко, а напряжение между нами было почти осязаемым, в голове мелькнула дерзкая, смелая мысль: как легко он поддался бы — и не просто поддался бы, а, возможно, даже не отказался бы от чего-то большего, чем просто поцелуи, от чего-то более глубокого, более интимного. Это была мысль, похожая на искру, способную разжечь пламя, но я не успела додумать её, не успела представить последствия, как услышала низкое, утробное рычание, вырвавшееся из самой глубины его груди. Этот звук был наполнен неожиданной, почти первобытной дикостью, в нём слышалась скрытая угроза, а возможно, даже неосознанная защита. Меня пронзила дрожь, я вздрогнула, и мои глаза широко раскрылись, встретившись с его потемневшим взглядом.

— Ладно, ладно, успокойся, — сказал Рис, отстраняясь на несколько почти незаметных сантиметров, как будто собственное тело внезапно стало ему чужим. Но его взгляд оставался напряжённым, острым, изучающим, и даже в этих словах слышалась неловкость. — Я же пошутил.

На мгновение повисла небольшая, но ощутимая пауза, воздух между нами, казалось, сгустился, наполнившись невысказанными словами, недомолвками и электрическим напряжением, от которого звенело в ушах. Я посмотрела ему прямо в глаза и тихим, уже серьёзным голосом, не позволяя себе ни капли легкомыслия, которое только что мелькнуло в моей голове, ответила:

— Почти.

Прежде чем он успел отреагировать на это неоднозначное признание, прежде чем выражение его лица изменилось, в коридоре раздались тяжёлые размеренные шаги. Они эхом отдавались от массивных каменных плит пола, приближаясь с неумолимой решимостью. Затем массивная дубовая дверь кабинета с глухим стуком распахнулась, и на пороге, заполняя собой весь проём, появился льер Айрелл. Его фигура была внушительной, он был облачён в дорогие тёмные одежды, а взгляд был проницательным, острым и мгновенно оценивал обстановку, возникшую между нами.

— Вижу, вы уже заждались, — произнёс он, и на его губах заиграла лёгкая довольная улыбка, граничащая с самодовольством. Его слова были размеренными, взвешенными и полными скрытого торжества. — И успели обсудить мой сюрприз.

— Отец! — Голос Емриса прозвучал резко, как удар кнута, в нём клокотало возмущение, граничащее с яростью. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, а глаза потемнели от бушующей внутри несправедливости. — Я готов принять твоё решение, — начал он, чеканя слова, каждое из которых было подобно удару молота, раскалывающему камень. — И пусть ты ни с кем из нас не посоветовался, хоть ты и знаешь, что я не планировал жениться, тем более так скоро. Но разве так можно⁈ — Он указал на меня, и я почувствовала, как холодный металл ошейника снова давит на мою шею, напоминая о моём постыдном положении, унижая и обременяя меня. — Зачем на ней поводок? Почему ты сразу поселил её в моей комнате?

Последние слова он произнёс с такой горечью, что она сквозила в каждом звуке, а его голос словно надломился, выдав всю глубину его отчаяния.

— Меньше всего мне хотелось бы принуждения, — прошептал он, и его взгляд, полный невыразимой смеси жалости и отчаяния, скользнул по мне, — особенно с ней.

В этой фразе было столько боли, столько искренней и глубокой тоски, что меня пронзила острая, почти физическая боль, словно удар под дых, и на глаза чуть не навернулись слёзы. Я, которая сама чувствовала себя несвободной и вынужденной что-то делать, вдруг увидела его страдания, его унижение, его собственную неволю, и это ранило меня сильнее, чем любая цепь или поводок.

— Конечно, мало кто добровольно согласился бы на брак со мной, — продолжил Емрис, его голос стал чуть тише, но горечь не исчезла, а лишь усилилась. — Но под таким давлением… зачем ты тогда отказал льере Эдне? Она была готова добровольно выйти за такого, как я.

При упоминании этого имени льер Айрелл поморщился, и на его лице отразилось откровенное презрение, как будто он попробовал что-то очень кислое.

— Льера Эдна, — выплюнул он, словно это имя было ядом, оставляющим горький привкус во рту, — нуждалась в нашем положении в обществе и доступе к нашей сокровищнице, а не в тебе. А Рина… — Он снова окинул меня оценивающим взглядом, но теперь в нём читалось что-то похожее на одобрение, почти неожиданное. — Рина — не избалованная дракониха, приятная, достаточно умная. Думаю, вы с ней отлично поладите, а положение и деньги будут интересовать её в последнюю очередь. А что касается поводка, то это вынужденная мера. Я планировал привезти её через три месяца, но получил информацию о том, что она пыталась покончить с собой после совершеннолетия. — Эти слова повисли в воздухе, как разорвавшаяся бомба, и я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица, оставив его ледяным и онемевшим. — Не знаю, повлияло ли на её решение моё предложение её опекуну и что там произошло, поэтому я решил забрать её из того дома раньше. Но видели бы вы, как она собиралась в дорогу: весь её скромный гардероб и припасы, которые она сложила в старый потрёпанный рюкзак и положила в карету, говорили о том, что девочка планировала сбежать.

Глубокий, звучный голос, в котором за мгновение до этого слышались дразнящие, почти игривые нотки, когда он обращался к ним по пустяковым домашним вопросам, теперь стал более низким, утратил веселость и зазвучал совершенно серьезно. Его тон тяжелым камнем упал в воздухе личного кабинета Патриарха. Перемена была ощутимой и сразу же привлекла безраздельное внимание двух молодых людей, стоявших перед ним.

Он слегка наклонился вперёд, не сводя глаз с Емриса, старшего из них двоих, который сохранял невозмутимость, хотя в его челюсти чувствовалось едва заметное напряжение.

— Неужели мне нужно рисовать тебе картину тех бесчисленных опасностей, которые могли подстерегать её на улицах, где она была одна и совершенно беззащитна? Даже в этом городе молодая женщина, только что приехавшая из такого места, как Олистан, уязвима. Поэтому нет нужды в дальнейших обсуждениях её наряда. Некоторое время она будет носить выданную ей практичную одежду. В целом это не так уж важно. Что ещё более важно, мы приняли серьёзные меры предосторожности: в саму ткань вплетён маячок для отслеживания, а также наложено тонкое заклинание для наблюдения. Если возникнет угроза её жизни, вы будете немедленно оповещены. Эти два последних защитных заклинания также тесно связаны с кольцом, которое она сейчас носит.

Патриарх сделал паузу, давая собеседнику время осмыслить его слова, а затем продолжил, и в его голосе зазвучали непререкаемые властные нотки.

— Именно из этих соображений я поселил её в твоих покоях, Емрис. И, честно говоря, это пойдёт на пользу и тебе. Если бы ты был предоставлен самому себе, ты бы годами кружил вокруг этой проблемы, старательно избегая любого по-настоящему близкого общения. Так что считай это вынужденным ускорением. Вы оба — не спускайте с неё глаз. И не обманывайтесь её внешней покорностью и скромностью; девушка не так тиха, как кажется. Я до сих пор не совсем уверен, что именно она пережила у Олистана, что зажгло в ней такую искру, хотя у меня есть подозрения. Но чтобы пронести… шушеру в личные покои одного из его слуг, нужен определённый извращённый гений. А личинки, пожирающие чернила, в кабинете её опекуна? Признаюсь, эта шалость меня очень позабавила. — На мгновение в его глазах мелькнул тот самый насмешливый огонёк, но затем он строго предупредил: — Так что не говорите потом, что я вас не предупреждал, если окажетесь жертвами её проделок. На этом, Дар, всё. Вопрос закрыт. Она твоя невеста, и через полтора месяца вы поженитесь.

Затем его взгляд резко переместился на младшего сына, Блейна, который слушал его со всё возрастающим беспокойством.

— А теперь, Лейн, твоя очередь. Мне нужны наследники. Теперь, когда Емрис публично объявил о своей помолвке с Риной, никто не сможет отказать тебе в руке и сердце, сославшись на нежелание стать вторым мужем Емрис, и ты, сын мой, больше не сможешь использовать это как предлог, чтобы уклоняться от потенциальных невест. Поэтому на предстоящем праздновании дня рождения вы внимательно присмотритесь к присутствующим молодым женщинам и решите, кого бы вы хотели взять в жёны по договору. Кроме того, вам нужно выбрать одного или двух надёжных друзей, с которыми вы были бы готовы делить свою жену. Я, конечно, попытаюсь договориться о том, чтобы вы стали её единственным мужем, но это может оказаться невозможным, поэтому было бы разумно предусмотреть альтернативные варианты. В течение года ты выйдешь замуж, а в идеале — в течение двух лет я рассчитываю увидеть своего первого внука.

— Отец! — яростный крик Блейна разнёсся по комнате, на мгновение оглушив всех. Это был грубый, первобытный звук, выражающий возмущение и обиду. Патриарх лишь шикнул на него, повелительно взмахнув рукой, и хотя Янь тут же понизил голос, кипящее негодование осталось, ощутимое и явное.

— Ты обещал! Ты обещал мне, что дашь мне время найти свою единственную настоящую любовь! Ты мог бы хотя бы предупредить меня! — потребовал Блейн, и его голос задрожал от смеси гнева и отчаяния.

Патриарх перебил его, и в его словах, словно кислота, зазвучал сарказм.

— Время? Я дал тебе время, Лейн. И это время вышло. Ты мой единственный сын, который может гарантировать продолжение нашего рода. Я ни при каких обстоятельствах не могу допустить, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств наша гордая семья осталась без наследников. — Он пренебрежительно усмехнулся. — И предупредить тебя? С какой целью? Значит, ты мог, как и в прошлый раз, бросить все свои обязанности перед Даром и сбежать, а потом вернуться, когда потенциальная невеста, с которой ты должен был встретиться, уже была замужем? Нет, Ян, не считай меня дураком. Я не совершаю одну и ту же ошибку дважды. У тебя не осталось ни времени, ни выбора.

— Отец, — снова взмолился Блейн, и в его голосе прозвучало глубокое отчаяние. — Но ты сам искал Маму, пока тебе не исполнилось двести тридцать лет! Мне едва ли есть половина от этого возраста! Я не могу жить с этими коварными, жадными старухами!

Однако отец снова перебил его, и тон его был непреклонен.

— Не сравнивай свою ситуацию с моей, Лейн. У меня было два младших брата. Если бы со мной что-то случилось или даже если бы я остался холостяком и никогда не встретил твою мать, наша семья не пережила бы такую трагедию. Так что даже не думай спорить. Если тебе не удастся выбрать невесту самому, я сделаю выбор за тебя, и ты будешь присутствовать на церемонии, даже если мне придется связать тебя и отнести в храм. Более того, не преувеличивайте. Хотя драконихи часто бывают избалованными, не все из них «коварные, жадные ведьмы». На этом обсуждение окончено. Финал. Неоспоримо.

После слов Патриарха воцарилась тяжёлая тишина. Затем он резко и решительно хлопнул Емриса по плечу.

— Удачи тебе, Рис.

А затем, повернувшись к Блейну, он добавил низким, почти ядовитым от триумфа голосом:

— И тебе, Лейн. Спокойной ночи вам обоим.

С этими словами он развернулся на каблуках и вышел из кабинета, оставив сыновей наедине с тяжёлыми, неизменными решениями, которые он только что на них возложил.

Не в силах больше выносить нарастающее напряжение и риск быть обнаруженной, я немедленно прекратила подслушивать. Каждое слово, проникавшее сквозь тонкую щель в двери, становилось всё более опасным, раскрывая мне то, о чём, возможно, мне не следовало знать. Мгновенно приняв решение, я бесшумно, словно тень, скользнула к краю огромной кровати, предназначенной теперь для нас двоих. Лягушка в прямом смысле этого слова, потому что моё тело напряглось и застыло в неестественной позе, а дыхание я пыталась выровнять до совершенно спокойного ритма, имитируя глубокий сон.

Однако внутри меня бушевала буря, которая никак не могла утихнуть. После подслушанного разговора, касавшегося не только моей судьбы, но и куда более зловещих планов, а также после всего этого головокружительного дня, полного потрясений и открытий, я не могла сомкнуть глаз. Мозг лихорадочно перебирал детали: моё происхождение, вынужденный брак, угроза для Емриса и его семьи, тайны совета. Каждая мысль лишь усиливала мою нервозность. Приближающееся осознание того, что сам Рис вот-вот окажется в этой же постели, рядом со мной, вызывало парализующее внутреннее смятение. Я мучительно пыталась понять, чего же я на самом деле хочу: чтобы он оставил меня в покое, сохранив дистанцию, которую я отчаянно пыталась установить, или же… нет?

Эта внутренняя борьба была особенно изматывающей, потому что я не могла игнорировать странную, почти необъяснимую тягу к нему. И дело было не только в его поразительной внешней привлекательности — хотя, конечно, и в этом тоже, чего уж себя обманывать. Его стать, сила и даже некая хищная грация, присущая ему, были неоспоримы. Но помимо этого, было что-то глубокое, интуитивное, зовущее изнутри — словно моя собственная сущность узнавала в нём что-то родственное, могущественное и притягательное, несмотря на все препятствия и разумные доводы.

Погрузившись в эти беспорядочные размышления, я совершенно упустила из виду момент, когда в комнате появился Емрис. Я лежала с закрытыми глазами, но чувствовала перемену в атмосфере, едва уловимое движение воздуха. Судя по всему, он вышел из ванной — возможно, я слышала тихий щелчок двери или шорох ткани, но притворялась слишком убедительно, чтобы позволить себе проверить. Я представила, как он стоит посреди комнаты и долго размышляет. Вероятно, он наблюдал за моей неподвижной фигурой, пытаясь понять, сплю ли я на самом деле. И, видимо, решив не смущать меня, он не стал раздеваться полностью, оставшись в свободных, вероятно, домашних штанах из мягкой темной ткани. С удивительной для его габаритов аккуратностью, словно боясь нарушить хрупкий покой, он лег на другом краю кровати, так что между нами могли бы поместиться еще как минимум два человека. Это была не просто дистанция — это была целая пропасть, которую он создал намеренно.

Не знаю, спал ли он. Лежа к нему спиной, я не могла его видеть, но чувствовала его присутствие, ощущала исходящее от него тепло, и мне казалось, что он бодрствует так же, как и я. Я же никак не могла уснуть, меня волновала его близость, сам факт того, что мы оказались в одной постели. С этим предметом мебели во всех культурах и во все времена были связаны весьма определённые, интимные ассоциации. Хоть в студенческие годы и бывали моменты, когда приходилось спать в обнимку с подругами на полу или в тесных комнатах, но это был совсем другой случай. Там царила атмосфера беззаботного товарищества, а здесь — напряжённого, почти вынужденного сближения с мужчиной, который был мне и чужим, и каким-то образом неотвратимо близким. Эта ситуация сильно будоражила воображение, заставляя кровь пульсировать, а сердце биться чаще.

К тому же весь воздух вокруг меня пропитался очень приятным, свежим, но в то же время глубоким и терпким можжевелово-цитрусовым ароматом, исходившим от Дара. Он был одновременно бодрящим и расслабляющим, диким и утончённым и буквально окутывал меня, не давая ни на секунду забыть о его присутствии.

Где-то глубоко внутри я чувствовала, как моя драконица изо всех сил пытается установить контакт, пообщаться с драконом Емриса. Это был безмолвный, сильный зов, вибрация в моей груди, почти физическое стремление к резонансу. Но, стоя к нему спиной, я не видела и не могла понять, удаётся ли ей что-то или нет, отзывается ли его дракон на этот зов.

После всех переживаний, эмоциональных потрясений и физической усталости дня мой организм оказался мудрее сознания. Неожиданно для себя я не заметила, как погрузилась в сон, провалившись в спасительную темноту забытья.

Мне снилось не просто синее небо, а бесконечная лазурь, раскинувшаяся над миром, полным невысказанных тайн. В этой бескрайней выси, опалённой солнцем, парила моя дракониха — воплощение чистого золота, её чешуя искрилась, словно мириады звёзд. Но она не просто парила: она танцевала, извиваясь в воздухе с грацией, неземной пластичностью. А рядом с ней, словно зачарованные тени или могучие стражи, кружили два огромных чёрных дракона. Их силуэты были мощными, древними, и их присутствие в этом танце казалось одновременно угрожающим и неотвратимо притягательным, символизируя нечто большее, чем просто случайное видение.

Утро встретило меня свежестью, наполнив комнату звуками петушиного крика и тихим звоном металла. Проснувшись одна в постели, хотя лежала практически в центре, я заметила, что соседняя подушка слегка примята и пахнет можжевельником с цитрусовыми нотками. Откинув одеяло, я посмотрела в окно и увидела, как братья Блейн и Емрис тренируются на специально оборудованной площадке. Они были полураздеты, и их движения были настолько грациозными и красивыми, что их поединок больше походил на танец, но очень опасный. Я старалась не привлекать внимания, но, кажется, братья заметили мой взгляд. Они прервали бой и, повернувшись к окну, поклонились, после чего направились к дому.

Я быстро надела халат и поспешила в ванную, а оттуда — в гардеробную. Я надела брюки, рубашку и жилет, которые, как мне показалось, хорошо сочетались друг с другом и не выглядели слишком откровенными. Я осталась довольна своим образом, так как не хотела торопить события в наших с Емрисом отношениях. Когда я вошла в комнату, из ванной доносился шум воды. Я замерла, когда он прекратился, и, открыв дверь, впустила Емриса в комнату. Он был одет в домашние брюки, волосы ещё не высохли, а по подтянутому телу стекали капли воды. Я не могла отвести взгляд, но, чтобы не выдать своего желания, спрятала руки за спину. Я с трудом оторвала взгляд от его тела и посмотрела ему в глаза. Он улыбнулся, и его голубые глаза засияли от радости, что он произвёл на меня впечатление.

Я была разочарована тем, как легко меня удалось соблазнить, и ещё больше меня раздражало то, что я сама хотела поддаться соблазну. Я не могла понять, почему мне это казалось неправильным. В этот момент моё внимание привлёк Дракон. Я подумала, что он и моя драконица, возможно, о чём-то договорились за ночь или же ситуация просто его спровоцировала. Он выглядел сонным и хитрым, а его глаза блестели, когда он смотрел на мою драконицу. Я почувствовала, что он улыбается, хотя у драконов не бывает такого выражения лица. Я подумала, что он тоже доволен тем, какое впечатление произвёл на меня Емрис.

Мне показалось, что я переоценила свой образ. В нашем мире брюки, мужская рубашка и жилет были обычными вещами, но здесь, возможно, это выглядело необычно. В глазах Емриса я заметила удивление и интерес, а также некоторое желание. От этого у меня по спине снова побежали мурашки.

Наше молчаливое переглядывание и изучение друг друга прервал внезапно вошедший Блейн. Он восхищённо посмотрел на меня и сказал:

— Ого, Рина, ты неплохо выглядишь, уже готова к завтраку? — Он усмехнулся, глядя на брата. Затем он ехидно добавил: — Похоже, кому-то это не идёт на пользу. Ты сегодня планируешь пойти на завтрак или мне самому проводить туда твою невесту?

Таким образом, моё замешательство и неловкость были прерваны появлением Блейна, что немного разрядило обстановку. Я чувствовала себя смешной и странной в своём новом образе, но Блейна улыбнулся и сказал, что я очень хорошо выгляжу. Мне стало легче, и мы вместе пошли завтракать, где обсудили планы на день. Я поняла, что, возможно, нужно быть открытой и смелой, чтобы найти своё место в этом новом мире.

Воздух в просторной гардеробной словно сгустился, когда Емрис вышел, оставив меня наедине с Блейном. Его присутствие одновременно интриговало и тревожило. Его пронзительный взгляд ощущался как физическая тяжесть, он тщательно изучал каждую деталь моего внешнего вида, моей осанки, всего моего существа. В нём не было явной враждебности, но было глубокое любопытство, оценка, почти как будто он заносил в каталог новый экземпляр. В этом пристальном взгляде читался несомненный интерес, возможно, даже любопытство, из-за чего я чувствовала себя экспонатом под увеличительным стеклом. Сердце тревожно забилось, и я инстинктивно расправила плечи, пытаясь изобразить самообладание, которого на самом деле не чувствовала.

Напряжение, словно натянутая струна, висевшее между нами, спало, когда Емрис, к счастью, вернулся довольно быстро. Его скорое возвращение стало желанной передышкой, и, пробормотав извинения за небольшую задержку, он быстро повёл меня в большую столовую. К моему приятному удивлению, завтрак прошёл в обстановке неожиданного спокойствия и даже зарождающегося чувства товарищества. Длинный полированный стол ломился от восхитительных блюд: ароматной выпечки, свежих фруктов, пикантных яиц и дымящихся чашек с чаем и кофе. Разговор, хоть и не был шумным, был размеренным и вежливым. В основном его вели родители Емриса, которые расспрашивали нас о прошлой ночи и планах на день. Первоначальная скованность предыдущего вечера сменилась почти искренней сердечностью.

Именно во время этого относительно непринуждённого ужина мой свёкор, патриарх семьи, сообщил новость, которая принесла мне облегчение. Спокойным, властным тоном он объявил, что обширное поместье останется в полном нашем распоряжении. Остальные члены семьи — его жена, близнецы и, предположительно, другие домочадцы — отправятся в свой особняк в столице. Их задача — завершить тщательную подготовку к предстоящему празднованию дня рождения близнецов. И, добавил он, словно вспомнив что-то, нужно было начать подготовку к нашей с Емрисом свадьбе. Они пообещали вернуться за день или два до начала празднования дня рождения. Это откровение, мягко говоря, вызвало у меня огромную радость. Хотя они не сказали ни одного грубого слова и даже не бросили в мою сторону недоброжелательного взгляда, в их присутствии я чувствовала себя скованно. Я словно ходила по тонкому льду, постоянно помня об их невысказанных ожиданиях, их древнем происхождении и о том, что я для них чужак. Мысль о том, что мы будем одни в этом огромном, красивом, но немного пугающем поместье, пусть и ненадолго, казалась мне избавлением от бремени, шансом вздохнуть свободно впервые с момента моего приезда.

После завтрака, когда все планы на отъезд были составлены, Емрис, почувствовав, что мне нужно отвлечься, предложил мне экскурсию. Сначала он провел меня по лабиринтам коридоров и роскошным залам дома, который действительно оправдывал свое название «величественный». Каждая комната была свидетельством былого богатства и утонченного вкуса, в ней были замысловатые гобелены, сверкающая антикварная мебель и окна от пола до потолка, из которых открывался захватывающий дух вид. Затем мы отправились в обширный парк. «Обширный» — это ещё мягко сказано; он больше походил на тщательно ухоженный лес.

Мы шли по извилистым гравийным дорожкам в тени высоких древних деревьев. Воздух был свежим и наполненным ароматами влажной земли и далёких морских брызг. По мере того как мы углублялись в лес, мой наметанный глаз выхватил несколько уединённых полян, расположенных далеко от главного здания и почти скрытых густой листвой. Во мне вспыхнула искра надежды. Они казались идеальными — уединёнными, просторными и достаточно удалёнными от посторонних глаз. Возможно, в одном из этих тихих уголков я наконец смогу попытаться измениться, принять свою истинную сущность, не боясь разоблачения или осуждения.

В конце концов тропинка вывела нас на самый край поместья, где парк сменялся впечатляющим и внушающим благоговейный трепет видом. Земля резко обрывалась, образуя высокий, поистине отвесный утёс, который спускался к бурлящим лазурным водам залива внизу. С этой головокружительной высоты горизонт простирался бесконечно, а бескрайние морские просторы отражали бездонную синеву неба, постепенно растворяясь в туманной дымке. Однако я заметила кое-что необычное. Несмотря на близость к океану, здесь поразительно не хватало чаек — вида, который обычно повсеместно встречается в таких прибрежных регионах. Их крики и лёгкое парение в воздухе были непривычно тихими.

Емрис, заметив моё озадаченное выражение лица, решил всё объяснить.

— Это, — сказал он, обводя рукой захватывающую дух панораму, — излюбленное место драконов. Многим нравится испытывать острые ощущения, срываясь с этой самой пропасти и превращаясь в воздухе в начале своего полёта. — Он тихо усмехнулся. — Чайки, похоже, не в восторге от таких шумных соседей и от дерзости драконьей воздушной акробатики.

Значит, они просто решили не гнездиться здесь.

Мысль о том, что драконы прыгают в бездну, совершая внезапный мощный рывок, завораживала, но во мне начало просыпаться естественное отвращение к высоте. Затем Емрис продолжил, и его тон стал чуть мрачнее:

— По меркам драконов, наша семья приобрела это поместье не так уж давно. У предыдущих владельцев, более… традиционного клана, был довольно мрачный обычай. — Он сделал паузу, и у меня кровь застыла в жилах, когда он продолжил: — Когда молодые драконы достигали совершеннолетия, их приводили к этому обрыву. Если они не могли перевоплотиться, если они колебались, их просто сталкивали вниз. Зазубренные скалы внизу становились их последним пристанищем.

Меня резко, непроизвольно передернуло. Моё воображение, и без того богатое и склонное к драматическим преувеличениям, тут же нарисовало ужасающие картины: испуганные детёныши падают вниз. Я почти слышала их отчаянные крики, видела, как они разбиваются вдребезги. Мой врождённый страх высоты, который и в лучшие времена не покидал меня, усилился в десять раз. Величественный вид теперь казался угрожающим, а край утёса — символом жестокого суда. Как бы Емрис ни пытался меня успокоить, как бы он ни уговаривал меня подойти ближе к пропасти, чтобы полюбоваться видом с самого края, я отступала, не отрывая ног от более безопасной земли в нескольких шагах позади. Красота открывающегося вида была полностью омрачена леденящей душу историей и ужасающими образами, которые она вызывала в моём воображении.

Обед прошёл в тишине, за столом были только мы вдвоём. Честно говоря, я даже не подумала о том, ушёл ли Блейн вместе с остальными или остался, просто занявшись чем-то другим. Всё моё внимание, с жаром отражавшееся в слабом магическом гуле в воздухе, было приковано к Емрису. Я жаждала узнать о нём больше, проникнуть за завесу его спокойного поведения и по-настоящему понять мужчину, которому суждено стать моей парой. На более глубоком, первобытном уровне моя внутренняя дракониха зашевелилась, её чешуя заблестела от настойчивого низкого гула, побуждающего меня вызвать реакцию у его собственного дракона, возможно, даже уговорить его на полную трансформацию. Это был мощный, почти непреодолимый порыв, жажда необузданной силы и древней связи, которую сулила такая трансформация.

Емрис, почувствовав, что я переключила внимание на него, и, возможно, ощутив неловкость под моим пристальным взглядом, слегка покраснев, признался, что у него есть работа. Он нерешительно предложил мне присоединиться к нему в лаборатории. В моей памяти эхом отозвались прощальные слова Льера Айрелла, обращённые к сыну, — невысказанное указание держать меня в поле зрения. Помня об этом и не желая усложнять жизнь Дару или давать повод для возможного недовольства его отца, я с готовностью согласилась. Кроме того, перспектива совместной деятельности, пусть даже просто в непосредственной близости, казалась мне прекрасной возможностью — менее прямолинейным, но потенциально более близким способом наблюдать за ним и узнавать его.

Оказалось, что Емрис был знатоком эзотерики, кем-то вроде алхимика, хотя термина «чистая химия», скорее всего, не существовало в этом мире. Здесь каждое взаимодействие веществ и предметов, каждая тонкая реакция были неразрывно связаны с влиянием магии. Это было удивительное сочетание научной строгости и тайной силы, область, которая обещала бесконечные загадки.

Когда я вошла в его святая святых, где слегка пахло озоном, подгоревшими травами и чем-то металлическим, меня направили к маленькому простому деревянному столику в углу. Слегка извиняющимся, но твёрдым тоном Емрис протянул мне стопку любовных романов в вычурных обложках и попросил не трогать ничего в лаборатории, но и не скучать. Я с трудом сдержала разочарованный рык: его снисходительность задела мою гордость. Тем не менее я взял верхнюю книгу, на обложке которой были изображены герой без рубашки и падающая в обморок девушка, и первые полчаса добросовестно пытался погрузиться в её предсказуемую прозу.

Однако выдуманная драма на страницах книги быстро померкла в сравнении с тихой, напряжённой драмой, разворачивавшейся у меня на глазах. Наблюдать за Емрисом, за его сосредоточенным взглядом, за точными, почти ритуальными движениями его рук, когда он манипулировал светящимися реагентами и бурлящими растворами, было гораздо увлекательнее, чем читать любой вымышленный роман. Я пыталась расшифровать замысловатые узоры и тайные символы, которые он рисовал, понять смысл каждого точного движения и произнесённого шёпотом заклинания.

Ещё через полчаса моё терпение лопнуло. Воспользовавшись моментом, когда он замолчал, погрузившись в раздумья, а из колбы поднимался особенно яркий зелёный туман, я рискнула сделать предложение.

— Емрис, — начала я, стараясь говорить как можно непринуждённее, — если не брать в расчёт сами эксперименты — я бы не хотела вмешиваться в твою тонкую работу, — может, я могла бы помочь с сортировкой бумаг? Или даже с чисткой и полировкой оборудования? Я думаю, что моя бытовая магия гораздо эффективнее твоей. — На моих губах появилась едва заметная насмешливая улыбка, когда я намекнула на то, что ему, вероятно, трудно справляться с повседневными задачами.

Емрис, удивлённый моим предложением, провёл рукой по своим тёмным волосам, и на его лице появилась застенчивая улыбка. Он помедлил, а затем, приняв решение, достал из ящика несколько чистых блокнотов и горсть остро заточенных карандашей и положил их на мой стол. Затем он повернулся к внушительному шкафу от пола до потолка в углу. На полках в нём лежали предметы, которые можно было бы лишь с натяжкой назвать «папками». На самом деле они были сложены не так аккуратно, а скорее в беспорядочные стопки. В каждой папке, объяснил он, хранились записи, относящиеся к определённой теме. В принципе, темы располагались в логической последовательности, что сохраняло присущий ему порядок, несмотря на видимый хаос. Было ясно, что по сути своей мой жених оставался таким же дотошным человеком, каким он себя представлял.

Однако содержимое этих папок говорило о другом. «Страницы» представляли собой хаотичную мозаику из наспех нацарапанных заметок на всех возможных поверхностях: клочках пергамента, оторванных краях других документов и даже на обратной стороне чего-то похожего на старые списки покупок. Некоторые записи были сделаны прямо поверх старых, выцветших, что создавало впечатление, будто он просто хватал первый попавшийся под руку пишущий материал, когда его посещало вдохновение или нужно было немедленно зафиксировать результат, а затем бесцеремонно засовывал его в соответствующую папку.

Емрис посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула беспомощность.

— Было бы невероятно полезно навести здесь порядок, — признался он, неопределённо указывая на огромную коллекцию.

— На первый взгляд кажется, что на это уйдут недели, а может, и месяцы, но… «совместный труд на благо меня объединяет», как говорил Матроскин'. — Я процитировала известную поговорку с кривой, самоуничижительной улыбкой.

Ответив ему ободряющей, искренней улыбкой, я заверила его:

— Для меня это не проблема.

Решительным движением я вытащила самую толстую папку из верхней части стопки. Емрис благодарно кивнул и снова погрузился в изучение тонкостей своих экспериментов, а я начала вникать в запутанный мир его записей.

В принципе, это была не слишком сложная работа. На первых нескольких страницах я время от времени задавала короткие, но содержательные вопросы, чтобы убедиться, что мой метод организации соответствует его пониманию. Получив его лаконичное, но ясное одобрение, я вскоре перестал прерывать его рассказ и погрузилась в процесс расшифровки, сортировки и записи информации. Такая кропотливая организационная работа казалась мне удивительно знакомой и успокаивающей; в прошлой жизни я провела бесчисленное количество часов, разбираясь со статистикой и данными. Итак, пока я тщательно копировала его выводы, я обнаружила, что не просто переписываю их, а систематизирую определённые данные в понятные и лаконичные таблицы и даже добавляю поясняющие графики, когда они помогают разобраться в сложных взаимосвязях. Это был приятный процесс, превращавший хаос в ясность, и я всё больше ощущала свою причастность к этому общему делу.

Я была полностью поглощена работой. Я с головой ушла в работу, полностью растворившись в мире данных, таблиц и логических связей. Пальцы быстро порхали по клавиатуре, время от времени перелистывая папки с документами. Мозг лихорадочно выстраивал новые, более эффективные структуры для организации сложной информации, и каждое удачное решение приносило почти физическое удовольствие. Именно в этот момент полной погруженности, когда вокруг меня, казалось, ничего не существовало, я не сразу почувствовала чье-то присутствие.

Лишь спустя некоторое время, словно инстинктивно почувствовав на себе чей-то взгляд, я медленно подняла голову. Из-за моего плеча, чуть поодаль, на меня пристально смотрел Емрис. Его глаза, обычно спокойные и сдержанные, сейчас горели неприкрытым интересом. Он не просто наблюдал — он изучал каждое моё движение, каждый щелчок мыши, каждое нажатие клавиши, словно пытаясь разгадать какой-то замысел.

Когда наши взгляды встретились, в его глазах мелькнула искра. Он слегка улыбнулся и, подойдя ближе, наклонился, чтобы лучше видеть монитор. «Почему ты разместила эти данные здесь, а не там? И зачем такая сложная структура для этой папки?» — его вопросы были прямыми, без предубеждений, но полными искреннего любопытства.

Я, немного смутившись от его пристального внимания, начала объяснять свою систему, жестикулируя и указывая на экран. Я подробно описала свою логику, принципы классификации и преимущества такого подхода. Дар внимательно слушал, иногда кивал, а иногда задумчиво хмурил брови. Затем, после небольшой паузы, словно взвешивая каждое слово, он мягко произнёс: «Знаешь, ты права. Наверное, так и правда удобнее».

И в тот же миг словно невидимая стена, стоявшая между нами, рухнула. Исчезло то лёгкое напряжение и неловкость, которые витали в воздухе с момента нашего знакомства. Следующую папку мы разбирали уже вдвоём, склонившись над столом. Его присутствие рядом стало не просто терпимым, а удивительно комфортным. Мы вместе пытались составить оптимальные таблицы, спорили о формулировках, чертили схемы на черновиках.

Меня совершенно не смущало, что он то и дело касался моей руки, указывая на что-то на листе или в документе, а иногда даже брал её, чтобы переставить мой палец в нужное место. Не вызывало дискомфорта и то, что он периодически стоял сзади почти вплотную ко мне, а когда наклонялся, его щека почти касалась моей, я чувствовала лёгкое тепло его дыхания, едва уловимый аромат его одеколона и что-то совершенно необъяснимо родное. Я была полностью сосредоточена на работе, и эти случайные, но частые прикосновения воспринимались как естественная часть нашего рабочего процесса, как будто так и должно быть.

Идиллия нашего сосредоточенного сотрудничества рухнула в одно мгновение. Мы оба одновременно потянулись за одной и той же проклятой бумажкой, и наши руки соприкоснулись. Когда мы одновременно подняли головы, наши лбы почти столкнулись. Мы замерли, глядя друг другу прямо в глаза. Время словно остановилось. В его глазах я увидела что-то глубокое, невысказанное, что-то, от чего сердце забилось чаще. Воздух вокруг стал густым, наэлектризованным.

Я не выдержала первой. Внезапно осознав, что мы так близко друг к другу стоим, я почувствовала, как его взгляд пронзает меня до глубины души. К лицу прилила кровь, я почувствовала, что, должно быть, покраснела, и поспешно отодвинулась, опустив взгляд. В этот момент я словно услышала его легкий, почти неслышный вздох сожаления. Или мне это только показалось? Но одно было очевидно: свобода и непринужденность рабочей обстановки улетучились, растворились без следа. Мы снова, как два стеснительных подростка, не знали, куда деть руки и как смотреть друг на друга.

К счастью, вскоре наступило время ужина, и это стало для нас своего рода спасательным кругом. Мы ужинали практически молча, лишь изредка обмениваясь дежурными фразами. Каждый, наверное, был погружён в свои мысли, пытаясь осмыслить произошедшее или просто отвлечься от неловкости. После ужина, к моему удивлению, Емрис предложил прогуляться по парку.

Мне даже стало немного смешно от мысли о том, как мы, наверное, выглядим со стороны: чинно шагаем под руку по освещенным дорожкам парка и ведём себя так, будто между нами нет никаких полутонов и неловких пауз. Мы выглядели как идеальная пара из старого фильма, старательно избегающая любых намеков на суматоху или инцидент.

Спать мы ложились в привычном порядке, который, кажется, был установлен Емрисом из опасения меня напугать. Он давал мне достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, успеть лечь и «уснуть» — или сделать вид, что уснула, — пока он был в ванной. Конечно, я не успевала уснуть. Каждый раз, когда он появлялся в спальне в своих неизменных домашних штанах, я уже лежала, притворяясь спящей, с ровным дыханием и закрытыми глазами, чувствуя, как его присутствие наполняет комнату, и напряжённо ожидая, что принесёт мне грядущая ночь.

На пятый день нашей совместной работы, когда солнце лениво клонилось к западу, окрашивая горизонт в золотистые и персиковые тона, мы с Емрисом, как это уже вошло у нас в привычку, вступили в одну из наших бесконечных интеллектуальных баталий. Ближе к обеду, погрузившись в изучение древних фолиантов и пожелтевших пергаментов, мы разбирали старые, ветхие записи, где каждая буква была выведена мелким витиеватым почерком, словно зашифрованное послание из ушедшей эпохи.

Лучи заходящего солнца, редкие и настойчивые, пробивались сквозь высокие узкие окна лаборатории, танцуя на витающих в воздухе пылинках. Казалось, каждый золотистый луч был проводником в прошлое, освещая не только старинные пергаменты и выцветшие карты, но и незримые нити, связывающие нас с давно забытыми тайнами. Чтобы лучше рассмотреть едва различимые пометки и символы, ускользающие от поверхностного взгляда, Дариан практически обнял меня сзади. Его высокая, мощная фигура полностью окутала меня, скрыв от всего мира и создав небольшой, но надёжный кокон уединения посреди пыльной лаборатории.

Я едва доставала ему до ключицы, держа бумагу чуть ниже уровня его глаз, а он, чтобы ему было удобнее, склонил голову, положив подбородок мне на макушку. Тепло его тела, ровное, спокойное дыхание у моего уха — всё это стало привычным за последние дни. Подобная близость случалась не раз, почти всегда во время жарких интеллектуальных баталий, когда разум затуманивался от возбуждения, вызванного открытиями, и близость тел становилась лишь функциональным удобством. Каким-то образом в ней не было для нас никакого скрытого подтекста, никакой романтической подоплёки. Или, по крайней мере, мне отчаянно хотелось в это верить, и поэтому мы не испытывали ни малейшего чувства неловкости или стеснения. В пылу дискуссии, полностью поглощённые расшифровкой очередного загадочного символа, мы совершенно не заметили, что мы уже не одни.

Из приоткрытой двери лаборатории донеслось насмешливое покашливание — резкий, как звон колокольчика, звук, который мгновенно прервал наш спор и разрушил наш уютный интеллектуальный мирок. Затем раздался голос Блейна — вроде бы весёлый, но с едва уловимой горьковатой ноткой, от которой на языке остался неприятный осадок, словно ржавчина.

— Смотрю, вы уже успели поладить. Стоило мне оставить вас наедине, как вы тут же… — Он сделал паузу, и его тон стал чуть более ехидным, почти шипящим. — Но не надейтесь так легко от меня отделаться, дорогие мои. В городе ужасно скучно и нудно, так что я сбежал к вам, чтобы развеяться.

Мои щёки мгновенно залились румянцем, который, казалось, охватил всё моё лицо, поднимаясь от шеи к корням волос. Я почувствовала, как сильно покраснела, и, преодолев внезапно нахлынувшее смущение, подняла взгляд из-под длинных ресниц. Мой взгляд невольно встретился с обжигающим взглядом Блейна. В глубине его тёмных глаз мне на мгновение почудилась зависть, такая откровенная и неприкрытая, почти обжигающая ревность, что она поразила меня до глубины души. Тут же, чтобы отогнать от себя столь неуместные и абсурдные мысли — да и откуда им было взяться? — я чуть отстранилась от Емриса. Его тёплое присутствие мгновенно исчезло, оставив после себя лишь ощущение пустоты. Я поспешила сесть за стол подальше от них обоих, делая вид, что полностью поглощена переписыванием бумаг, хотя на самом деле мои мысли метались, как испуганные птицы в клетке.

На следующее утро, едва рассветные лучи коснулись восточных окон, я, как обычно, стояла за плотной шторой и наблюдала за тем, как Емрис занимается утренней гимнастикой. Сегодня он был один, его мощная фигура двигалась с грацией хищника, каждый мускул напрягался и расслаблялся под тонкой кожей, словно живой механизм. Он был воплощением силы и самоконтроля, его движения были отточенными и безупречными. Видимо, я так увлеклась этим зрелищем, этим танцем силы и грации, или же Блейн умеет двигаться совершенно бесшумно, как тень, скользящая по полу, но я сильно испугалась и вздрогнула, когда меня обняли тёплые руки. Крепкие объятия прижали меня к чьей-то обнажённой груди, а над самым ухом, обжигая кожу горячим дыханием, раздался вкрадчивый хрипловатый голос:

— Р-р-рина… он тебе очень нравится?

Он выдержал долгую, мучительную паузу, не дождавшись ответа, а затем хрипло, почти с болью в голосе добавил, словно вырывая слова из самой глубины души:

— А я? Хоть немного я тебе нравлюсь?

Я была настолько растеряна, настолько обескуражена его вопросами и неожиданной интимной близостью, что не знала, что сказать. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, громкий стук отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки. От прикосновений его рук и горячего дыхания на моей шее по спине бежали мурашки, горячие ручейки стекали вниз живота, вызывая незнакомое, сладкое томление, поднимающееся из самых глубин моего существа. В этот миг меня пронзило оглушительное осознание, словно молния, ударившая без предупреждения: я хочу их обоих. И Емрису, и Блейну.

Разум отчаянно кричал, что это невозможно, что их отец будет категорически против, что это безумие, обречённое на провал и осуждение. Но желание, необузданное и мощное, предлагало немыслимое — раскрыть им тайну драконицы. Оно подсовывало мне яркие, калейдоскопические картинки из прошлого и возможного будущего: вот братья при нашей первой встрече синхронно тянутся к моему правому запястью, вот бескрайнее синее небо, раскинувшееся над миром, и два чёрных дракона, грациозно танцующих в воздухе с золотой драконицей. Это было не просто воспоминание; это было предзнаменование, почти пророчество, глубоко запечатлевшееся в моей памяти и обещающее нечто великое и невероятное.

Когда я наконец очнулась от этого наваждения и изнурительной борьбы с самой собой, я была уже одна. Лишь едва уловимый запах можжевельника с тонкой ноткой бергамота витал в воздухе, словно призрак или фантом ускользнувшего мгновения. Возникало странное, обманчивое ощущение, что всё это мне просто привиделось, что я выдумала этот момент, создала его силой своего слишком буйного воображения. От размышлений меня отвлек вернувшийся Дар, его появление привнесло в комнату привычную, успокаивающую атмосферу стабильности. За завтраком Блейн вёл себя так, будто ничего особенного не произошло, его манеры были безупречны, а взгляд — абсолютно спокоен, без тени вчерашней страсти или мучений. Я уже почти поверила, что мне всё привиделось, что мои чувства меня обманули.

— Скука, — заявил Блейн, небрежно отмахнувшись от всего, что занимало его раньше. Лениво потянувшись, он с лёгкостью переместился из роскошной гостиной в нашу импровизированную лабораторию — пространство, которое, несмотря на обстановку в стиле старинного особняка, всё же ощущалось как профессиональное. Он двигался с непринуждённой грацией, которая всегда казалась неуместной в такой практичной обстановке, но почему-то идеально ему подходила. Он устроился рядом со мной, и его присутствие сразу же стало тёплым и тревожным.

Его глаза, острые и настороженные, скользнули по тщательно записанным данным, разбросанным по тяжелому дубовому столу — сложной паутине алхимических обозначений и результатов экспериментов, которые мы с Емрисом кропотливо расшифровывали. В них вспыхнул неподдельный интерес.

— Итак, все эти… данные, — задумчиво произнес он, наклоняясь ближе, его голос был низким, рокочущим. — А эти деловые бумаги, над которыми ты вечно корпишь. Знаете, — продолжил он, и в его глазах блеснул огонёк, — я всегда умел видеть закономерности. Может быть, позже я смогу вам помочь? Возможно, я найду более элегантный способ их объединения, чем та архаичная система, которую вы используете сейчас.

Емрис, погружённый в особенно бурную химическую реакцию, замер, не донеся ложку до кастрюли. Его взгляд, обычно такой сосредоточенный и напряжённый, переместился на Блейна. Это был долгий, оценивающий взгляд, в котором читалось удивление, граничащее с подозрением, и, возможно, даже едва уловимая защитная реакция, от которой в воздухе повисла напряжённая тишина. Емрис лишь хмыкнул и вернулся к работе.

Однако эта необычная интерлюдия быстро отошла на второй план из-за неотложных задач. Работа возобновилась в привычном, размеренном ритме. Емрис, образец сосредоточенной энергии, продолжал тщательно проводить свои эксперименты, сосредоточенно хмурясь. В перерывах, ожидая точных результатов своих экспериментов, он присоединялся к нам и своими умелыми руками перебирал бесконечные стопки пергамента, время от времени делая краткие, но содержательные замечания.

Блейн, с другой стороны, так и стоял рядом со мной. Он не предлагал помощь и не занимался ничем другим. Он просто был там. Его близость создавала странное, опьяняющее напряжение, постоянный гул, который отдавался глубоко внутри меня, заставляя кожу покрываться мурашками. Его молчаливое присутствие выбивало из колеи, но в то же время будоражило, вызывая странное волнение, от которого моё сердце начинало биться чаще, а концентрация ослабевала. Мои мысли, обычно такие ясные и упорядоченные, превратились в мешанину из невысказанных вопросов и противоречивых ощущений.

Прошло, как мне показалось, целую вечность, но на самом деле, вероятно, всего час, и я остро ощутила его присутствие. Его рука, небрежно лежавшая на колене, переместилась на спинку моего стула и коснулась моей шеи. Затем с почти незаметной нежностью его пальцы начали перебирать мои распущенные волосы, и от этой легкой, как перышко, ласки у меня по спине побежали мурашки. Каждое движение было осознанным, но таким нежным, что почти не замечалось. У меня закружилась голова. Как я должна была отреагировать на такой интимный, несанкционированный жест? Мой разум кричал, что нужно отстраниться, возразить, но моё тело, к моему тайному стыду, жаждало прижаться к нему, ощутить тепло его руки. Мои желания и сознательная воля были в безнадёжном противоречии, словно хаотичная симфония замешательства.

Обед стал короткой, но столь необходимой передышкой, а после Блейн с присущей ему непринуждённостью предложил прокатиться верхом. Честно говоря, я не любительница верховой езды. Мои навыки верховой езды были в лучшем случае на уровне начальной школы и в основном сводились к тому, чтобы цепляться за лошадь, чтобы не упасть. Но мысль о том, чтобы выбраться из лаборатории и подышать свежим воздухом, была невероятно привлекательной. Мне нужно было проветрить голову, разобраться в чувствах, которые Ян во мне пробудил.

Итак, мы отправились в путь. За ухоженными лужайками поместья раскинулся пейзаж, от которого захватывало дух. До самого горизонта простирались холмистые поля, усеянные полевыми цветами, которые я узнала по своему миру — яркие пятна цвета на фоне зелени. Пышные луга сменялись древними, шепчущими лесами, в которых росли деревья, до боли знакомые, — пронзительное эхо жизни, которую я оставила позади. Воздух наполняла симфония птичьего пения, мелодично успокаивая мои расшатанные нервы, а воздух, свежий и чистый, обдавал моё лицо ароматом свободы. Это было, несомненно, прекрасно. Даже тупая боль в спине, ломота в пояснице и растущая скованность в ногах не могли умалить всего этого великолепия.

Когда мы вернулись в конюшню, наступил неизбежный момент. Спрыгнуть с лошади для меня всегда было равносильно неуклюжему падению с большой высоты. Я начала неуклюже сползать с седла, и с моих губ сорвался стон. Внезапно рядом оказался Блейн. Его сильные руки обхватили меня за талию, поддерживая и помогая спуститься. Но вместо того, чтобы отпустить меня, как только мои ноги коснулись земли, он продолжил меня поддерживать. На мгновение, которое растянулось в целую вечность, он прижал меня к себе, слишком крепко, собственнически. Я чувствовала его теплое дыхание на макушке, легкий выдох, от которого покалывало кожу. Мое сердце бешено колотилось о ребра, как птица, запертая в клетке.

Затем его голос, низкий, хриплый шёпот, разрушил чары.

— Прости, что напугал тебя.

И так же внезапно, как он обнял меня, он отпустил меня и отступил на шаг, оставив меня в смятении, как физическом, так и эмоциональном.

Я стояла, слегка покачиваясь, в полном смятении. Я не могла понять его действий, его внезапной близости, за которой последовало столь же внезапное отдаление. И что ещё тревожнее, я не могла понять свою реакцию — вспышку разочарования, когда он отпустил меня, странную смесь страха и тоски, охватившую меня. Той ночью я спала урывками, мучительно. В голове у меня крутились события дня — бесконечная карусель вопросов без ответов. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый шёпот становились пыткой. И под всем этим во мне гнездился глубокий, первобытный страх: страх перед моей собственной драконьей природой, перед её непредсказуемой силой, особенно когда она пробуждается такими сбивающими с толку человеческими эмоциями, как страх перед тем, что она проявит себя непреднамеренно.

Когда рассвет начал окрашивать небо в розовые и фиолетовые тона, я лежала, балансируя между сном и бодрствованием, и нежная дымка окутывала мои чувства. Именно тогда я почувствовала присутствие Емриса. Он повернулся и придвинулся ко мне на большой кровати, полулежа на боку, и его взгляд был теплым и непоколебимым. Я чувствовала, как от его тела исходит едва уловимое тепло, ощущала слабый запах земли и чего-то ещё.

Его рука так осторожно, так невероятно легко коснулась моих волос, и от этого прикосновения по моей коже побежали мурашки. Затем он с величайшей деликатностью провёл пальцами по мягкому изгибу моей скулы, по линии подбородка и на мгновение коснулся моих губ. Это было едва уловимое прикосновение, призрак ласки, от которого у меня перехватило дыхание. Он наклонился ближе, его тёплое дыхание коснулось моего уха, а затем его губы, такие нежные, коснулись кожи у моего виска — лёгкий поцелуй, от которого у меня внутри всё растаяло.

И он прошептал моё имя, растягивая слоги, мягким, нежным голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки:

— Ри-и-и-на…

Всё внутри меня сжалось, пленённое чистой нежностью этого мгновения. Непреодолимое желание ответить, протянуть руку, почувствовать под пальцами тепло его загорелой кожи, ощутить вкус обещания на его губах, увидеть, как расширяются его зрачки от вспыхнувшего невысказанного желания. Моя кровь забурлила, горячая и искрящаяся, как пузырьки шампанского, бегущие по венам. Но страх, глубокий, парализующий страх держал меня в плену. Страх напугать его, разрушить этот хрупкий, изысканный момент, раскрыть слишком много информации слишком рано.

И вот я лежала неподвижно, безмолвно принимая всё, что он мне дарил, улавливая каждый нюанс его невесомых прикосновений, каждое проявление его непреднамеренной нежности. Я просто лежала, наслаждаясь глубоким теплом, которое исходило не только от его тела, но и от самого сердца, — безмолвным обещанием, застывшим в тихом рассвете.

Нежное утреннее тепло, хрупкий кокон умиротворения и общих невысказанных желаний был разрушен тихим настойчивым стуком в тяжёлую дубовую дверь, ведущую в кабинет Емриса. Это не было грубым вмешательством, скорее тихим, но неоспоримым вторжением, которое означало конец нашей нежной передышки. Емрис, который уже зашевелился рядом со мной, наклонился и легонько коснулся губами моего виска, безмолвно обещая что-то или, возможно, прощаясь. Его движения были тихими и осторожными, он явно боялся нарушить хрупкую иллюзию сна, которую я поддерживала. Я почувствовала, как он осторожно высвободился из-под одеяла и соскользнул с матраса с грацией хищника. Каждое его движение было наполнено тихой осторожностью. Сквозь длинные ресницы я наблюдала за ним — размытым силуэтом в тусклом утреннем свете. Он уже был одет в свою обычную тренировочную форму — тёмную, практичную, готовую к суровым испытаниям дня. Безмолвное, сильное сожаление поселилось в моей груди, когда он повернулся и бросил последний, почти незаметный взгляд на кровать, а затем дверь с тихим шелестом закрылась за ним, оставив меня наедине с призраками украденного и теперь потерянного мгновения.

Меня захлестнула волна разочарования, горячего и горького. Я была в ярости, сначала из-за Блейна, чей несвоевременный стук прервал эти драгоценные, уединённые мгновения зарождающейся близости. Но ещё больше я злилась на себя. Злилась из-за собственного мучительного паралича, из-за неспособности преодолеть пропасть из невысказанных слов и робких прикосновений. Я чувствовала непреодолимое притяжение между нами, магнетическую силу, которая гудела где-то на поверхности, отражая глубокую, резонирующую тоску внутри меня. И всё же я лежала как парализованная, не в силах сделать этот решающий шаг вперёд, чтобы выразить бушующий в моём сердце хаос.

Возможно, дело было в магии метки, в мощном древнем заклинании, вплетённом в саму ткань наших судеб. Эти замысловатые символы в форме сердца, расцветающие на коже, словно изящные чернила, наверняка что-то значили. Я жаждала понять их истинное значение, отчаянно пытаясь подтвердить свои подозрения насчёт меток, которые я заметила на коже Емриса. И, с неохотой, почти с ужасом признаваясь себе в этом, я поняла, что у меня есть те же смутные подозрения насчёт Блейна, и это осознание только усложнило мои и без того запутанные чувства.

Тяжело вздохнув, я мысленно собрала воедино разрозненные частицы своей воли и заставила себя встать с кровати. Мои конечности словно налились свинцом, а разум окутал болезненный туман — свидетельство того, что сон полностью меня покинул. Я направилась в просторную ванную, где прохладная плитка резко контрастировала с остаточным теплом кровати. Сегодня, решила я, я устрою себе долгую ванну — отчаянную попытку смыть накопившееся напряжение и, возможно, хоть немного взбодриться. Хотя можно ли назвать пробуждением то, что человек на самом деле не спал?

Я знала, что не стоит надеяться на то, что мне удастся привести в порядок бушующие во мне мысли, что я смогу обрести ясность, которая поможет мне ориентироваться в коварных водах моих отношений с братьями. Логичная часть меня кричала, что мне нужно довериться им, рассказать о своих страхах и вопросах. Но первобытный, животный ужас держал меня в плену, и я пока не могла его преодолеть. Что, если я ошибаюсь? Что, если эта красивая, интригующая сказка, которая только начала разворачиваться, была всего лишь обманчивой прелюдией к настоящей истории ужасов? Моё живое, гиперактивное воображение, всегда готовое помучить, нарисовало леденящую душу картину: великолепная золотая дракониха, запертая в тёмном, сыром подземелье, с местами жестоко вырванными чешуйками, с холодной острой иглой, пронзающей её нежную лапу, с драгоценной кровью, капля за каплей стекающей в стерильную стеклянную банку… Мрачное видение закружилось вокруг меня, рисуя ужасающую картину, которая отравила мне всё утро.

В результате к тому времени, как я спустилась к завтраку, моё настроение было таким же мрачным и тяжёлым, как грозовая туча. В воздухе висело мрачное напоминание: до дня рождения братьев оставалось всего шесть дней, а вместе с ним и до официального объявления о нашей помолвке. Бремя предстоящего обязательства тяжким грузом легло мне на плечи.

К счастью, мальчики решили сегодня не работать, а провести столь необходимый им день отдыха. Это было молчаливое соглашение, коллективное желание отвлечься. Взяв с собой плотно набитую корзину для пикника, мы отправились в более уединённую и дикую часть обширного парка. Погода обещала передышку: ярко светило солнце, отбрасывая пятнистые тени на деревья, но воздух оставался приятно прохладным, а лёгкий ветерок шелестел листвой. Поначалу я ощущал знакомое напряжение, сдерживаемую неловкость, из-за которой мои движения были скованными, а слова — неуверенными.

Но по мере того, как проходили часы, наполненные их непринуждённым подшучиванием, увлекательными историями и простой радостью от неспешной прогулки, я начала забывать о своей скованности. После совместного обеда под открытым небом мы предались чистой, неподдельной игре. Мы смеялись, как дети, гоняясь друг за другом по высокой траве в игре в прятки, а затем, запыхавшись, играли в салки, и наши голоса звенели от восторга. Мы пинали потрёпанный кожаный мяч до тех пор, пока у нас не затекли ноги, а потом наконец рухнули на мягкий зелёный ковёр лужайки. И каким-то образом, незаметно, без усилий, я оказалась втянута в их орбиту, сначала в крепких объятиях Емриса, а потом Блейна. Тепло их тел, успокаивающее прикосновение их рук больше не вызывали у меня тревоги или смущения. Физическая близость, которая когда-то вызывала опасения, теперь казалась естественной и успокаивала мою встревоженную душу.

Этот день в своей спокойной простоте был поистине чудесным, редким мгновением беззаботной радости. Но когда солнце начало клониться к закату, а удлинившиеся тени возвестили о приближении ужина, мы поняли, что пора возвращаться домой. Пока мы шли, во мне зародилось беспокойство. Дело было не в самом дне, а в том, что взгляд Емриса то и дело становился жёстким, странно напряжённым, почти задумчивым. Это был взгляд, полный невысказанных мыслей, как будто он погрузился в какое-то молчаливое, серьёзное раздумье, в глубине души принимая решение. И я не мог отделаться от ощущения, что, что бы это ни было, это касалось всех нас.

Прохладный вечерний воздух, всё ещё цеплявшийся за ткань нашей одежды, словно призрачные объятия, ненавязчиво, но настойчиво напоминал нам о нашем путешествии, даже когда мы переступили порог и окунулись в гостеприимное тепло и знакомую, тихую домашнюю атмосферу. Глубокая, всепроникающая и тяжёлая усталость смешивалась со спокойным чувством выполненного долга и удовлетворением. Не произнося ни слова, лишь обменявшись понимающими взглядами, мы признали необходимость отдохнуть и разошлись по своим комнатам. Древние половицы, ставшие частью самой души дома, тихо поскрипывали под нашими усталыми шагами, успокаивая нас знакомой симфонией. Непосредственная, невысказанная задача была ясна: стряхнуть метафорическую и буквальную пыль дневных трудов, очиститься и подготовиться к вечерней трапезе — ежедневному ритуалу, более священному, чем мирскому, который обещал не только пропитание, но и утешительную рутину и приятную близость совместного общения.

Емрис, с присущей ему внимательностью, интуитивно уловил невысказанную последовательность наших действий. Он подарил мне драгоценное время, зная, что я предпочитаю размеренный, неторопливый переход. Возможно, я бы выбрала новую тунику, мягкая ткань которой приятно касалась бы моей кожи, или просто потратила бы несколько минут на то, чтобы причесаться, позволив тишине и уединению комнаты собрать мои разрозненные мысли. Пока он терпеливо следовал нашему установленному ритму, возможно, погрузившись в чтение любимой книги или просто наслаждаясь мимолётным моментом покоя, я занялась приготовлениями. Земляной, цветочный аромат лаванды, исходящий от мыла, тихий, едва уловимый шорох свежего белья, когда я одевалась, — эти маленькие, продуманные действия служили тактильным мостом, медленно переводившим меня от дневных забот к вечернему спокойствию. Когда я была готова и оставила его наедине с его не менее неспешными омовениями, я не стала медлить. Невидимый, почти магнетический поток, рождённый предвкушением, неумолимо влёк меня в столовую.

Когда я начала спускаться по лестнице, освещённой мягким светом, и тени игриво заплясали на полированных перилах, снизу донеслась нежная симфония звуков. Приглушённый звон столовых приборов, тихое поскрипывание стула и низкий, выжидающий гул голосов намекали на то, что все собрались. Однако, когда я спустилась, меня встретила не суматоха подготовки, а тихое одиночество. Блейн уже был там — одинокая фигура в столовой, залитой мягким янтарным светом фонарей, отбрасывающих на стены длинные танцующие тени. Он сидел за полированным дубовым столом в обманчиво расслабленной позе, но выражение его лица было непривычно серьёзным, что резко контрастировало с его обычным дружелюбным нравом. Вокруг его глаз залегли глубокие морщины — не от возраста, а от напряжённых размышлений или, возможно, беспокойства. Он казался совершенно потерянным, молчаливым наблюдателем внутреннего мира, его взгляд был расфокусированным, отстранённым, словно он созерцал саму суть своего бытия.

Едва уловимый звук моего появления, лёгкое движение воздуха заставили его поднять голову. Его тёмный, проницательный взгляд, обычно такой живой, был устремлён на меня с тревожной настойчивостью, словно он пытался проникнуть сквозь слои, заглянуть в самую суть моих мыслей. На его губах заиграла улыбка, мимолетная и загадочная — это было не столько искреннее проявление теплоты, сколько тревожное движение, почти рефлекс. Это было больше похоже не на приветствие, а на молчаливый допрос; его взгляд был ищущим, проницательным, неумолимым, как будто он стремился раскрыть какую-то скрытую правду, какую-то невысказанную тайну во мне. От его пристального взгляда по моей спине пробежал холодок. Нашёл ли он то, что искал? Я не могла этого знать, но когда он поднялся со своего места с почти хищной грацией, плавным, непринуждённым движением, чтобы помочь мне встать со стула, атмосфера ощутимо изменилась. Воздух сгустился, наполнившись странной, невысказанной энергией.

Когда я устроилась на плюшевом бархатном сиденье, которое словно кокон окутывало меня своей роскошной тканью, его пальцы на мгновение коснулись моей кожи чуть выше изящного кружева на вырезе туники. Это прикосновение было таким мимолетным, таким утонченным, но в то же время таким осознанным. Затем по моей спине пробежала дрожь, когда я почувствовала неожиданное тепло его дыхания, тихий, почти неуловимый вздох, от которого у меня за ухом зашевелились выбившиеся пряди волос. Он наклонился ко мне невероятно близко, и эта близость внезапно ошеломила меня. Я почувствовала, как он вдохнул, словно пытаясь впитать саму мою сущность, мой запах, мою жизнь. Моё сердце, словно неукротимый барабан, начало бешено колотиться, протестуя против внезапной, шокирующей близости. Меня словно ударило током, и к щекам прилила кровь, предательски окрасив их. Мои мысли, словно бушующий шторм, метались, отчаянно пытаясь понять причину столь наглого вторжения в моё личное пространство, в то время как безмолвный, отчаянный вопрос звучал в моей голове, но никто его не слышал.

Затем он устроился в кресле рядом со мной, его движения были плавными и уверенными. Прежде чем я успела прийти в себя или придумать, что ответить на его дерзкую близость, он протянул руку через полированный дубовый стол и накрыл мою ладонь своей. Его большой палец, словно по собственной воле, начал нежно, почти гипнотически поглаживать мои костяшки и подушечки пальцев — жест одновременно нежный и собственнический, молчаливое притязание. Казалось, он вот-вот спросит меня о чём-то очень важном или, возможно, признается в тайне, которую слишком тяжело хранить в одиночку. Невысказанные слова, тяжёлые и напряжённые, повисли в воздухе между нами, и в ощутимой тишине чувствовалось предвкушение. Мои и без того раскрасневшиеся щёки вспыхнули от новой волны жара, и, не в силах встретиться с его пристальным взглядом, я инстинктивно опустила глаза на наши переплетённые руки. Это была безмолвная картина нарастающего напряжения, история, разворачивающаяся в невысказанных словах.

Резкий, решительный звук открывающейся двери в столовую нарушил напряжённую тишину. Это долгожданное вторжение показалось мне внезапным и чудесным спасением. Меня захлестнула волна такого глубокого облегчения, что колени подогнулись и я едва не упала. В комнату вошёл Дар, и его знакомое, успокаивающее присутствие наполнило помещение. Его появление стало бальзамом для души; оно мгновенно развеяло странную, тяжёлую атмосферу, которая, словно саван, окутала нас с Йеном. Невидимые, тревожные чары, которые держали меня в плену, были, к счастью, разрушены, а их волшебство рассеялось в свете обыденности.

Ужин, после того как напряжение спало, прошёл как обычно. Тщательно выверенная последовательность наших вечерних ритуалов окутала нас, словно знакомый защитный плащ, утешительный щит от отголосков пережитого ранее напряжения. Мы ели, ведя привычные, зачастую поверхностные разговоры: о предсказуемой погоде, незначительных, несущественных событиях дня и предварительных планах на завтра. Однако под тщательно выстроенной маской самообладания я всё ещё ощущала призрачное прикосновение Блейна, чувствовала его тёплое дыхание у своего уха и чувствовала на себе его пристальный, ищущий взгляд. Глубоко внутри меня поселилось тихое беспокойство, зарождающаяся тревога, едва заметное, тревожное семя чего-то нового и глубоко тревожного, обещающее расцвести в неизвестном будущем.

Поднявшись по широкой лестнице в нашу общую спальню, где предзакатный золотисто-серый свет ещё пробивался сквозь шторы, окрашивая комнату в мягкие, размытые тона, я, как обычно, поспешила первой занять ванную. Это был наш негласный, но неукоснительный ритуал, словно игра в молчанку: кто первым успеет спрятаться в своём уголке. Под обволакивающими струями горячей воды, вдыхая аромат травяного мыла и пара, я пыталась смыть не только дневную усталость, от которой ломило мышцы, но и неясное, липкое тревожное предчувствие. Оно преследовало меня с самого вечера, словно невидимая тень, заставляя внутренне сжиматься.

Выйдя из душа, я накинула мягкий махровый халат поверх тонкой шёлковой ночной рубашки, чувствуя, как тёплая пушистая ткань нежно обволакивает кожу, словно вторая кожа, даря ощущение уюта и защищённости. Я на мгновение задержалась у двери, прислушиваясь к тишине в комнате. Затем я увидела, как Емрис с привычной грацией, свойственной его мощному телу, но чуть более задумчивый и обременённый, чем обычно, скрывается за дверью ванной. Его тяжёлые, но приглушённые шаги и лёгкий вздох, который я едва уловила, выдавали в нём что-то неуловимое, нервное. Как только он исчез, я, едва слышно выдохнув — не столько от облегчения, сколько от странного напряжения, — быстро сбросила халат и нырнула под одеяло, укрывшись с головой. Плотная ткань, словно защитный кокон, должна была оградить меня от всего мира, от его присутствия и от моих собственных, не дающих покоя мыслей.

Но сегодня всё было по-другому. Воздух в комнате дрожал, нарушая негласные правила нашей привычной рутины, разрушая незримый, но прочный барьер, который мы возводили вокруг себя каждую ночь. Когда Емрис вышел из ванной, я ощутила его волнение, почти физически почувствовала его дрожь, которая, казалось, витала в воздухе, смешиваясь с тонким ароматом его кожи и свежестью после душа. Это была невидимая, но осязаемая волна нервозности, которая заставила меня замереть под одеялом. Затем кровать мягко, но ощутимо прогнулась под его весом. Он придвинулся ко мне гораздо ближе, чем обычно, так что пространство между нами словно сжалось и исчезло. От этого простого, но такого значимого движения по всему моему телу разлилось тепло — не только физическое, но и странное, почти пугающее предвкушение. Я поняла, что это был не просто шаг, а настоящий прыжок через невидимую границу, ту хрупкую стену из невысказанных слов и недомолвок, которую мы молча, но упорно возводили между собой изо дня в день, каждую ночь, как ритуал.

Мне отчаянно, до боли хотелось, чтобы он сделал этот шаг, чтобы он решился, чтобы этот невыносимый период неопределённости наконец закончился. Внутренний голос кричал, требуя от меня ответа, но в то же время я не могла понять, почему сама так упорно боюсь сделать хоть малейшее встречное движение. Ведь в прошлой жизни я была замужем, у меня была дочь, я не была наивной девчонкой, чтобы так сильно стесняться мужчины, который должен стать моим мужем. Опыт, который должен был стать моей силой, здесь, в этой новой жизни, в этом чужом, но ставшем родным теле, оборачивался слабостью. Казалось бы, что такого? Помочь ему, дать понять прикосновением, взглядом, полуулыбкой, что он мне небезразличен. Тем более я знала, что для драконов, не обретших пару, ещё не познавших свою истинную пару, такой первый шаг может быть невероятно трудным, почти пугающим, учитывая их традиции и инстинкты его древнего народа. Возможно, ему было гораздо тяжелее, чем мне, преодолевать вековые барьеры и собственные ожидания. Но какой-то внутренний липкий, удушающий страх держал меня, словно в паутине, опутывая каждое моё движение, каждую мысль, пресекая на корню любое проявление нежности.

Я настолько погрузилась в этот вихрь собственных противоречий и внутренних сомнений, что, почувствовав на своём плече горячую тяжёлую руку, от неожиданности вздрогнула и резко обернулась, невольно вдохнув полной грудью. Емрис, похоже, воспринял мою реакцию совсем не так, как я ожидала. В его огромных золотых глазах мелькнула боль, и я невольно сжалась, с горечью осознавая свой провал.

— Ш-ш-ш-ш, Р-р-рина, не бойся, — прошептал он низким, обволакивающим голосом, похожим на шёпот ветра в высоких горах. В его голосе слышалось инстинктивное желание успокоить, защитить. — Это всего лишь я. Он придвинулся ещё ближе, его мощное, но мягкое тело прижалось к моему, окутав меня волной пульсирующего тепла. Он нежно, но крепко обнял меня, прижав к своей широкой груди, и я почувствовала силу его рук, в которой, однако, не было ни капли агрессии, только оберегающая нежность. В этот самый момент я ощутила, что на нём нет штанов, и от этого неловкого, но волнующего открытия меня словно обдало кипятком — по коже пробежал жар, кровь застучала в висках, заставляя сердце биться ещё быстрее. Мне до безумия хотелось прижаться к нему ещё сильнее, раствориться в его объятиях, забыть обо всём, но проклятая паутина страха по-прежнему удерживала меня, словно в невидимых сетях, не давая пошевелиться и парализуя все мои желания.

— Тише, девочка, тише, — выдохнул Емрис мне в волосы, и его тёплое дыхание обожгло мою шею. В его голосе прозвучала такая глубокая, почти осязаемая грусть, что у меня сжалось сердце, невольно отзываясь на его боль. — Я тебя никогда не обижу.

Он сделал короткую, тягучую паузу, и его дыхание снова обожгло мою шею, отчего мелкие волоски встали дыбом.

— Пусть не сразу, но ты ко мне привыкнешь. Мне так хочется в это верить, — с горечью, в которой слышалась неприкрытая надежда, добавил он. И в этих словах была такая отчаянная, почти умоляющая надежда, что она едва не пробила мою броню, эту ледяную оболочку страха и нерешительности.

— Тише, милая, — прошептал он. Его голос был почти неслышен и полон предельного изнеможения, как будто его воля наконец сдалась под натиском обстоятельств. — Позволь мне просто немного полежать с тобой, погладить тебя. У меня уже не осталось сил бороться с собой. Меня так тянет к тебе, к твоему запаху, к твоей близости… я не могу уснуть. Каждое его слово, словно тонкая игла, пронзало мою защиту, а в его голосе, несмотря на усталость, слышались волнующие нотки глубокого, почти невыносимого желания и нежности, к которым я испытывала непреодолимое влечение.

Его руки, движения которых были нарочито медленными, словно каждый миллиметр моего тела был частью тщательно спланированного ритуала, одновременно мучили и дразнили, начиная своё изысканное путешествие по изгибам моего тела. Сначала они едва ощутимо касались тонкой ткани моей ночной рубашки, заставляя тонкие волокна электризоваться, а затем надавливали всё сильнее, ещё крепче прижимая меня к его твёрдому, излучающему жар мужскому телу. Это тело, такое сильное и теперь едва заметно дрожащее от едва сдерживаемого предвкушения, словно древний пробуждающийся вулкан, излучало первобытную, неукротимую страсть, которая мощным эхом отзывалась в моём внезапно разгоревшемся желании.

Дрожь, начавшаяся у самого основания позвоночника, словно пробудившийся зверь, мгновенно переросла в волну мурашек, которые стремительно побежали по моей коже, побуждая меня сбросить эту тонкую, но такую ощутимую преграду в виде ночной рубашки. Я жаждала ощутить его прикосновение к своей обнажённой плоти, почувствовать, как прохладный воздух соприкасается с разгорячённой кожей, как каждое нервное окончание оживает под его пальцами, словно струны, настроенные на мелодию наслаждения. Моё сердце так яростно колотилось о рёбра, что, казалось, вот-вот вырвется из грудной клетки и соединится с его собственным стуком. Во рту у меня пересохло, как в безводной пустыне, и я инстинктивно, почти нервно облизнула пересохшие губы — это был непроизвольный жест, вызванный не столько жаждой, сколько нарастающим, всепоглощающим желанием.

Емрис, должно быть, уловил это едва заметное, но красноречивое движение, потому что его рука, быстрая и решительная, но в то же время невероятно нежная, как крыло бабочки, взметнулась к моему лицу. Его пальцы, слегка дрожащие от волнения, провели по изящному изгибу моих губ с такой лёгкостью, что меня пронзила глубокая, интимная дрожь, отдавшаяся эхом по всему телу. Затем от этого движения у меня перехватило дыхание, оно застряло где-то в груди. Он облизнул палец, и в его тёмных глубоких глазах вспыхнуло такое первобытное, тёмное желание, что я почувствовала себя пойманной в его сети. Он выдохнул мне прямо в ухо низким хриплым голосом, похожим на бархатный шёпот:

— Ты такая вкусная, Р-р-р-ина, — выдохнул он, и от тихого, но глубокого рычания, с которым он произнёс моё имя, по мне пробежала волна мурашек, словно электрический разряд. Его голос в сочетании с тёплым дыханием, обжигающим мою кожу, и интимными словами, проникающими прямо в душу, едва не заставил меня застонать от удовольствия. Это было необыкновенное, почти магическое чувство, восхитительная смесь запретного, но такого желанного удовольствия и растущего, обжигающего желания. Почувствовав, что мне приятно — это был немой язык наших тел, который он прекрасно понимал, — он прижался ко мне ещё сильнее, не оставляя сомнений в глубине и силе своего желания, в его полном и безоговорочном проявлении. И в моей душе, в свою очередь, начал разгораться ответный огонь, отражающий его потребность, такой же сильный и неудержимый.

Его руки, всё ещё не осмеливаясь проникнуть под ткань, словно играли в дразнящую игру, продолжая свой опьяняющий танец по моему телу, безмолвно обещая грядущие наслаждения, соблазнительно дразня и испытывая моё самообладание. Тем временем его губы творили свою особую магию: лёгкие, но настойчивые, они скользили по нежной коже моей шеи, нежно покусывали чувствительную кожу, вызывая вздохи, и выводили языком сложные, интимные узоры, от которых по всему моему телу пробегали мурашки. У меня кружилась голова, мир вокруг меня накренился, словно я стояла на краю пропасти. Моё сердце бешено колотилось, и мне казалось, что его бешеный стук слышен на весь мир. У меня перехватило дыхание, каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым, а глубоко внутри меня словно сжалась тугая пружина, которая натягивалась с каждым изысканным прикосновением, с каждой новой волной чувственности. Я остро ощущала, как по моему телу разливаются тепло и влага, как жидкий огонь в моих венах требует большего, требует полного погружения. Мне хотелось прижаться к нему ещё сильнее, активно тереться о неоспоримое свидетельство его возбуждённого желания, которое я ощущала всем телом.

Затем произошло нечто важное, переломный момент, который всё изменил: я почувствовала, как одна из его рук наконец скользнула под подол моей ночной рубашки, словно преодолев невидимый барьер. Его пальцы, тёплые и слегка мозолистые, обжигали мою кожу, продвигаясь вверх по бедру и оставляя за собой огненный след. С моих губ едва слышно сорвался вздох, похожий на стон, но я не смогла сдержаться. Я инстинктивно выгнулась, ещё сильнее прижимаясь к его телу, стремясь к ещё большей близости, к полному слиянию, и слегка покачала бёдрами, словно приглашая его двигаться дальше, глубже. Его ответный стон, глубокий и хриплый, полностью стёр все мои сомнения и запреты, уничтожил последние остатки сопротивления. Меня охватило непреодолимое желание: я хотела полностью отдаться ему, прижаться к нему всем телом, впитать его губы в отчаянном, всепоглощающем поцелуе, забыв обо всём на свете. Но Дар, возможно, неправильно истолковав мой внезапный и необузданный порыв страсти, мягко, но решительно отстранил меня.

— Ш-ш-ш, Риночка, дорогая моя, всё в порядке, просто лежи спокойно, — пробормотал он хриплым, глубоким и нежным голосом, который мгновенно усмирил мою дикую, нарастающую страсть, словно морские волны, успокаивающиеся во время прилива. Я неохотно вздохнула, понимая, что должна подчиниться его темпу, играть по его правилам, хотя одному Богу известно, каких невероятных усилий мне стоило обуздать собственные растущие, пылающие желания. Пьянящая смесь можжевельника и цитрусовых, так свойственная ему, продолжала кружить вокруг меня, доводя мои чувства до предела и погружая меня в состояние эйфории. Однако его рука продолжала медленно и нежно скользить по моей спине, испытывая моё терпение на прочность. Я жаждала, чтобы он прикоснулся к моей груди, погладил её, нежно подразнил затвердевшие соски, которые уже напряглись от предвкушения. И когда, наконец, после, казалось, целой вечности ожидания, его пальцы добрались до этих чувствительных бугорков, с моих губ сорвался глубокий, непроизвольный стон, подтверждающий, что я испытываю невероятное наслаждение.

— Моя милая, отзывчивая… — пробормотал он срывающимся от волнения голосом, полным искренней нежности. — Не бойся. Я никогда, никогда не причиню тебе боль.

Господи, как же ему хватало этой дьявольской выдержки? Моё тело, доведённое до предела его медленными, дразнящими прикосновениями, уже не просто пылало — оно горело ярким, неистовым огнём, и каждый нерв, каждая клеточка кожи кричали от нетерпения. Разум балансировал на тончайшей, почти невидимой грани безумия, угрожая вот-вот сорвать все ментальные тормоза и погрузиться в пучину безрассудного желания. Каждый его нарочито глубокий вздох, едва уловимый, но такой значимый, каждое малейшее движение, ощущавшееся как землетрясение в этом интимном пространстве, вызывали волну за волной дрожь, пробегавшую по моим нервам и обещавшую скорый, но пока недоступный рай, которого я жаждала всем своим существом.

И вот, словно в ответ на мой безмолвный призыв, вторая рука наконец скользнула под тонкую ткань моей ночной рубашки и присоединилась к первой. Его ладони, теперь обе на моей спине, осторожно и с какой-то мучительной неторопливостью поглаживали кожу, исследуя каждый изгиб позвоночника, каждую лопатку, каждый миллиметр этого чувствительного участка. Но, к моему мучительному, почти физическому разочарованию, он не предпринимал никаких попыток снять тонкую шёлковую преграду, которая нас разделяла. Это было пыткой, чистым, утончённым страданием — чувствовать его горячие прикосновения, ощущать тепло его кожи сквозь невесомую ткань, когда так отчаянно, так жадно хотелось почувствовать настоящий жар его обнажённого тела на моей обнажённой спине, без каких-либо преград, без единого слоя шёлка или воздуха между нами. Желание было настолько всепоглощающим, настолько острым и почти осязаемым, что у меня вырвался тихий сдавленный всхлип — не плач, а скорее стон, идущий из самой глубины души, из невыносимой, жгучей жажды.

Емрис, казалось, мгновенно уловил этот мой безмолвный, но такой красноречивый призыв. Без единого слова, буквально одним стремительным, но невероятно плавным движением он стянул с меня ночную рубашку. Ткань соскользнула вниз, словно вторая кожа, обнажив мою спину, и тут же он с каким-то диким, первобытным исступлением принялся целовать каждый сантиметр моей кожи. Его губы, влажные и горячие, скользили по нежной коже затылка, изгибу шеи, лопаткам, вдоль позвоночника, до самого чувствительного места у копчика, оставляя за собой огненную дорожку. Каждое прикосновение его губ было подобно раскалённому угольку — жгучему, но приятному, оставляющему после себя восхитительный жар, который пронизывал меня до самых костей. Я чувствовала, как по моему телу волна за волной пробегают мурашки, а в груди разгорается пламя, требующее ещё, сильнее, глубже, больше этого безудержного огня, который он так мастерски разжигал.

Он прижался к моей спине, и я почувствовала, как дрожит его сильное тело, когда он выдохнул моё имя срывающимся хриплым голосом, полным необузданной, почти отчаянной страсти.

— Как же я хочу тебя, моя девочка… Моя Р-р-р-рина… Сладкая, нежная, желанная… — его слова, словно нектар, обволакивали меня, проникая в самые потаённые уголки души, где они эхом отзывались, усиливая нарастающую бурю.

Когда он снова крепко прижал меня к себе, я испытала совершенно новое чувство: его тело было таким же обнажённым, как и моё. Прохладный воздух, который до этого касался моей кожи, вдруг сменился обжигающим, всепоглощающим теплом его кожи, упругих мышц, каждой части его крепкого тела, прижатого к моей спине. Мне так отчаянно хотелось увидеть его, рассмотреть каждую линию, каждую тень на его рельефном теле, а ещё лучше — прикоснуться к нему, провести ладонями по его коже, но он по-прежнему не давал мне повернуться к нему лицом. Это было очередное испытание, очередной виток чувственной пытки, которую он, казалось, так умело и с наслаждением устраивал для меня.

Его руки возобновили свой чувственный танец по моему уже пылающему от желания телу. Они легко очерчивали черты моего лица, нежно гладили губы, а затем скользили ниже, по шее, плечам, животу, к моему мучительному разочарованию, умело обходя самые чувствительные вершинки груди, которые так и требовали внимания, наливаясь и пульсируя от предвкушения. Пальцы спускались к трусикам, на мгновение задерживались, дразня, а затем возвращались обратно, снова и снова, заставляя меня извиваться от нетерпения и почти инстинктивно подаваться навстречу. Я чуть не застонала от этого намеренного разочарования, этой сладкой пытки, которая доводила меня до предела. А он тем временем то целовал, то нежно покусывал мою шею и плечи, и от того, что я не могла предугадать, что последует в следующий момент — ласковый поцелуй или дразнящий, почти болезненный укус, — я возбуждалась ещё сильнее, до дрожи, которая пронизывала всё моё существо.

Мне казалось, что я больше не выдержу этой чувственной пытки, что мой мозг вот-вот расплавится от переизбытка ощущений, от такого накала страсти и желания. И тут его рука скользнула вниз и через тонкую ткань погладила моё самое чувствительное, самое сокровенное место. Это было подобно удару молнии, настолько внезапному и мощному, настолько пронзительному, что я даже не сразу поняла, что этот глубокий, утробный, абсолютно чувственный стон, вырвавшийся из моей груди, был моим. Это был звук полного, безоговорочного наслаждения и предвкушения, который вырвался из меня, как дикий зверь из клетки.

Когда его рука, не останавливаясь, продолжила своё путешествие, я не смогла удержаться от инстинктивного желания последовать за ней и всем телом подалась навстречу его ласке, прижавшись к нему так крепко, как только могла. Емрис хрипло рассмеялся мне в затылок, его горячее дыхание опалило кожу, а вибрация от смеха пробежала по моему телу, проникая в самые глубины.

— Отзывчивая моя, сладкая, хорошая… Я так тебя хочу… — прошептал он, и его слова, казалось, лишь усилили нарастающий внутри меня шквал, превратив его в цунами.

Мне хотелось крикнуть в ответ: «Хочешь — бери, прямо сейчас!», но я не могла произнести ни слова. В горле пересохло, а дыхание перехватило от нахлынувших чувств, от бурного, неудержимого потока желания, который вёл меня всё дальше и дальше к краю пропасти, где растворялись все запреты и условности.

Его рука нежно и аккуратно гладила мои ноги от щиколоток до бёдер, и в какой-то момент он лёгким, почти незаметным движением подхватил и стянул с меня трусики. Ощущение прохлады воздуха, а затем его пальцев, скользнувших между бёдер, было настолько сильным, настолько ошеломляющим, что мы оба дружно, синхронно вздохнули. Мы замерли, как две окаменевшие фигуры, охваченные одним и тем же всепоглощающим чувством, повисшие в воздухе, словно в вакууме. И буквально через мгновение в наступившей тишине я услышала его хриплый от желания голос, низкий, почти рычащий:

— Какая ты мокрая, Риночка… Горячая, чувственная…

И тут же, словно по волшебству, я почувствовала, как его ладонь сменила нечто иное — твёрдое, горячее и, о боже, такое желанное, что у меня окончательно перехватило дыхание, а мир вокруг сузился до единственной обжигающей точки соприкосновения.

Он скользил по поверхности, дразня, но не проникая по-настоящему, и это изысканное трение, эта опьяняющая близость усиливали возбуждение почти до невыносимой степени. Казалось, что желать большего невозможно, но желание почувствовать его внутри, целиком и глубоко, превратилось в настойчивую боль, в первобытную потребность. Пружина в моём животе была натянута до предела, тугая спираль вибрировала от сдерживаемой энергии, грозя лопнуть от восхитительного давления. Я чувствовала, как бешено колотится моё сердце, отдаваясь эхом не только в груди, но и в самой глубине моего существа, создавая неистовый гул на фоне невероятной чувствительности. Дыхание Емриса стало прерывистым, и я поняла, что он теряет контроль, как и я.

Внезапным, волнующим движением он обхватил обеими руками мою грудь, большими и указательными пальцами очертив круги, а затем нежно, но уверенно сжав самые кончики. Это потрясение, взрыв чистого удовольствия были настолько глубокими, настолько волшебными, что я инстинктивно выгнула спину, и с моих губ сорвался гортанный стон. А затем, наконец, он блаженно скользнул внутрь. Это было всего лишь прикосновение, едва заметное проникновение, но ощущения были настолько ошеломляющими, настолько совершенными, что я чуть не задохнулась, и у меня перехватило дыхание. Дар замер, его тело напряглось надо мной, и из его груди вырвался хриплый, напряжённый шёпот:

— Прости меня, сейчас будет немного больно.

Я была слишком поглощена головокружительным туманом удовольствия, слишком дезориентирована внезапностью ощущений, чтобы в полной мере осознать его слова. Не успела я опомниться после его извинений, как он резко вошёл в меня почти на всю длину. Я почувствовала мгновенную боль, острое давление, но оно быстро растворилось в бушующем потоке возбуждения, которое поглотило меня. Боль была незначительной, она быстро отошла на второй план, став лишь кратковременным напоминанием о том, что я осваиваю новую территорию. Дар, однако, снова остановился, тяжело дыша, и продолжил шептать мне на ухо: «Прости меня», осыпая мои плечи и шею нежными, настойчивыми поцелуями.

Словно повинуясь инстинкту, я ощутила, как от меня исходит мягкое тепло, моя целительная магия, успокаивающим бальзамом проникающая в любое место, где еще оставался дискомфорт. Поняв, что все в порядке, что первоначальная острота прошла, я с новой силой подалась навстречу следующему толчку Емриса, приподняв бедра. Казалось, внутри него прорвало плотину. Он двигался как одержимый, почти полностью выходя из меня, прежде чем войти снова, и так снова и снова, каждое его неустанное движение было мощным толчком и высвобождением. Каждый глубокий, ритмичный толчок, каждое движение назад и вперёд приближали меня к пропасти. Моё тело напрягалось, дрожало, вибрировало на грани взрыва.

А затем, не в силах больше выносить эту изысканную пытку, я полностью отдался ощущениям, с головой погрузившись в водоворот чувственного фейерверка. Мне казалось, что я то взлетаю, то падаю, то снова взлетаю, словно в безумном танце между экстазом и забвением. Я почувствовала, как он непроизвольно сжался, обхватив меня со стоном, услышала его собственный гортанный крик, когда он, не в силах сдержаться, сделал последний, первобытный толчок, глубоко погрузившись в меня и последовав за мной за край, пульсируя и изливаясь внутри меня. Я не помню, кричала ли я, вырывался ли какой-то звук из моего горла в тот момент наивысшего наслаждения, но я с поразительной ясностью помню каждое проявление его удовольствия, каждую мощную дрожь, каждый прерывистый вздох, каждый гортанный стон, эхом разносившийся по моему телу и вызывавший ответный, обжигающий восторг.

Расслабленные, пресыщенные и совершенно обессиленные, мы прижимались друг к другу и просто лежали, не желая отдаляться даже на миллиметр. Это был момент такого глубокого удивления, такой совершенной гармонии, что казалось, будто всё путешествие в этот мир стоило того, хотя бы ради этих мимолетных, драгоценных мгновений общего блаженства.

Спустя несколько долгих минут реальный мир начал мягко напоминать о себе, заставляя нас пошевелиться. Емрис, по-прежнему двигаясь с нежной осторожностью, слегка повернулся и аккуратно перевернул меня на спину. Когда наши взгляды встретились, я увидела в его глазах что-то глубокое — смесь страха и надежды. У меня сжалось сердце. Неужели он боялся, что мне не понравилось, что я могу его оттолкнуть? Не поэтому ли он так крепко обнимал меня, словно защищая, и не давал мне повернуться или посмотреть ему в лицо сразу после случившегося?

Я подняла руку, всё ещё слегка дрожавшую от отголосков нашей страсти, и осторожно, благоговейно коснулась его лица. Мои пальцы скользнули по его нахмуренным бровям, очертили острые скулы, спустились к твёрдому подбородку и, наконец, нежно коснулись его невероятно манящих губ. Я постарался вложить в это прикосновение, в этот взгляд всю свою благодарность, все невысказанные чувства восхищения и признательности, прежде чем наконец тихо произнести самое простое, но самое глубокое слово:

— Спасибо, милый.

Наконец, преодолев минутное замешательство, которое было скорее трепетом, чем настоящим страхом, и поддавшись нахлынувшему обжигающему желанию, я ощутила прилив решимости. Сквозь туман, застилавший мой разум, пробился ясный импульс — действовать. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как по всему телу пробегает лёгкая волнующая дрожь, как каждая клеточка отзывается на внутреннее напряжение, предвкушая неизведанное. Мои губы, до этого момента словно парализованные мучительной борьбой между инстинктивным страхом перед неизбежным и всепоглощающей жаждой запретного, теперь, повинуясь новому порыву, смело потянулись к его губам.

Сначала это было лишь мягкое, почти невесомое, изучающее прикосновение — словно я пробовала его на вкус, пытаясь разгадать его тайну первым, самым интимным прикосновением. В этом прикосновении был миллион вопросов и столько же надежд. Затем, ощутив ответный, мгновенно вспыхнувший жар его губ, я почувствовала, как по моим венам разливается совершенно иная, ошеломляющая смелость — дерзкая, бесстрашная. Кончиком языка я медленно, дразняще, почти провокационно обвела контур его губ, словно проверяя их на упругость, наслаждаясь их бархатистой мягкостью и тем, как они слегка подались под моим легким нажимом. Я чувствовала, как этот жест вызывает в нем ответную, еще более глубокую реакцию, словно я подожгла едва тлеющий уголек.

Ответ не заставил себя ждать, он был незамедлительным и всепоглощающим. В его груди что-то заклокотало — не угрожающе, а глубоко, утробно, первобытно, словно у дикого зверя, терпение которого иссякло и который наконец получил желаемое, осознав, что добыча сдалась сама. Это был почти рычащий звук, который повисал в воздухе между нами, и не успела я опомниться, как оказалась крепко прижатой к постели. Его сильное, горячее тело накрыло меня, вдавливая в мягкость постели. Я ощущала вес его мышц, тепло его кожи сквозь ткань, биение его жизни, накрывающее моё. Его руки, которые до этого лишь нежно обнимали меня, теперь крепко, но очень нежно удерживали меня, не давая ни единого шанса отстраниться, даже если бы я этого захотела. Инициатива в поцелуе, которую я так смело и дерзко взяла на себя, мгновенно и безвозвратно перешла к Дару.

Он целовал меня, как голодный хищник, чьё долгое ожидание наконец вознаграждено, но при этом с удивительной, почти трепетной нежностью, словно боялся сломать хрупкую драгоценность. Его поцелуи были переменчивы, как штормовое море: то лёгкие, мимолетные, едва ощутимые, дразнящие, оставляющие после себя лёгкое жжение, как от костра, то глубокие, властные, напористые, словно он пытался не просто поцеловать меня, а поставить клеймо на моей душе, заявить свои права на каждый уголок моего существа. Я чувствовала, как его губы требовали, исследовали каждый изгиб моих губ, пробовали их на вкус, а язык, вторя моему дерзкому жесту, теперь смело вторгался в мои уста, сплетаясь с моим языком в диком, первобытном танце страсти. Я чувствовала его дыхание, горячее и прерывистое, слышала глухие стоны, вырывающиеся из его груди, и ощущала, как нарастает его желание, окутывая меня плотным, сладким, почти удушающим коконом. Моя собственная воля таяла, растворяясь в водовороте его страсти.

Наконец он отстранился, лишь на мгновение, чтобы перевести прерывистое дыхание, которое вырывалось из его груди хриплыми, рваными звуками. Он прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала, как пульс отдается в кончиках моих пальцев, переплетенных с его пальцами. Его глаза, обычно такие уверенные, почти властные, сейчас были полны неожиданной, почти шокирующей ранимости, а в их темной глубине отражалась борьба внутренних демонов. Я чувствовала биение его сердца — мощное, неистовое — через прижатую к моей груди его грудь, ощущая, как наши ритмы сливаются в один. Он выдохнул, и из его груди вырвались слова, наполненные смесью отчаяния и облегчения, словно он сбрасывал с себя непосильный груз:

— Я… я так боялся, Рина. Боялся, что ты оттолкнёшь меня. Что ты решишь, будто я тебе не нужен, что моя… — Он запнулся, и я догадалась, что он хотел сказать: — .. что моя жажда напугает тебя. Или обидит…

Его голос дрожал, и прежде чем я успела ответить, хотя и хотела заверить его, что ничего не боюсь, он снова прильнул к моим губам, уже нежно, почти благоговейно, но с новой, удвоенной страстью, словно отгоняя последние остатки страха. И сквозь поцелуй, почти рыча, выдохнул мое имя, превратив его в глубокий, животный стон, полный невысказанной жажды:

— Боже, я снова хочу тебя, Р-р-р-рина…

Он чуть приподнялся, но не отстранился, лишь уткнулся лбом в мой лоб, и наши взгляды встретились в полумраке комнаты, залитой мягким светом луны. Его глаза горели, полные невысказанного, почти невыносимого желания, но в то же время в них читался глубокий, почти униженный вопрос, смешанный со страхом отказа. В их глубине сияли и обжигающая страсть, и скрытый страх, и почти безмолвная мольба. Глядя мне прямо в глаза, он повторил, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом, но было жизненно важным:

— Я… я очень хочу тебя, Рина. Можно? — А затем, понизив голос до едва слышного хриплого шёпота, который, казалось, проникал в самую мою душу, он почти умоляюще добавил: — Пожалуйста…

Это было не просто невозможно, это было абсолютно немыслимо — даже подумать о том, чтобы отказать ему. Сама мысль о таком поступке казалась кощунственной, предательской по отношению к самой себе, к глубинному, почти первобытному зову, который всегда вёл меня к нему. Каждый нерв, каждая клеточка моего существа, казалось, жаждали лишь одного — немедленно и полностью раствориться в нём, слиться воедино, стать частью его самого. Моё тело инстинктивно подалось вперёд, отвечая на безмолвный, но такой властный зов его тёмных, притягивающих глаз, на мощное, обволакивающее притяжение его сильной, почти осязаемой ауры.

Слова, казалось, застряли где-то глубоко в горле, превратившись в немой, трепетный вздох. Они были скованы невыразимым предвкушением, чистым, первозданным восторгом, который полностью завладел мной. Моё сердце колотилось где-то под рёбрами с такой бешеной силой, с таким оглушительным ритмом, что этот стук заглушал не только мои мысли, но и любые робкие попытки выразить себя вслух. Вместо слов, инстинктивно, словно повинуясь древнему, забытому зову, проснувшемуся во мне, мои руки легко, но решительно взметнулись вверх. Они нежно, но с неожиданной силой обхватили его шею, сомкнувшись на затылке. Я подалась вперёд всем телом, прильнула к нему, ощущая твёрдость его мышц, жар его кожи сквозь ткань одежды и учащённое, мощное биение его сердца под моей грудью. И в этот момент, когда каждая клеточка моего тела жаждала близости, мои губы мягко, почти невесомо, как бабочка, коснулись его губ.

В этот раз всё происходило совсем не так, как раньше. В каждом жесте, в каждом прикосновении читалась особая, почти священная нежность, неторопливая, благоговейная. Каждое движение было словно замедленной съёмкой драгоценного момента, который хотелось растянуть на целую вечность, впитать каждую его долю. Было ощущение, что Дар, словно растопленный воск, медленно и глубоко впитывает каждое мгновение, каждый мой вздох, каждое прикосновение его кожи к моей. Его восприятие было обострено до предела, до болезненной ясности — казалось, он улавливал не только физические ощущения, но и самые тонкие вибрации моей души. Его глаза были полузакрыты, веки подрагивали, а на лице застыло выражение глубочайшего удовлетворения, почти экстаза. Он словно делал редкие, заветные глотки из чаши с чистейшим нектаром, стремясь запомнить, прочувствовать и сохранить каждую драгоценную каплю этого волшебного напитка. Это был не просто акт близости, это был медленный, чувственный танец, в котором каждый шаг, каждое переплетение тел и душ были наполнены глубочайшим смыслом и обещанием чего-то большего, чего-то невыразимого.

Наши взгляды, словно притягиваемые невидимыми магнитами, встретились и застыли, заворожённые друг другом. Мы тонули в бездонных омутах глаз, изучая друг друга, теряя ощущение времени и пространства. Это был безмолвный, но невероятно красноречивый диалог, в котором каждое мельчайшее изменение в зрачках, каждый отблеск света, каждый неуловимый оттенок в глубине радужки говорили о чувствах, которые невозможно было передать словами, настолько они были глубоки и всеобъемлющи. Мы ловили каждое отражение, каждую тень, каждый мимолетный всплеск эмоций, которые проносились между нашими душами, создавая невидимую, но нерушимую связь. Мои пальцы, казалось, обрели собственную волю, отдельное сознание и начали собственное путешествие по его телу. Они скользили по его шелковистой, горячей коже, исследуя каждый изгиб его шеи, каждую напряженную мышцу его плеч. Они нежно гладили его, затем страстно сжимали, а порой даже слегка царапали от избытка чувств, от неспособности сдержать нарастающий поток эмоций. Они с наслаждением запутывались в его густых, шелковистых, чуть влажных от пота волосах на затылке. От каждого такого прикосновения по моей коже пробегали мурашки, словно тысячи маленьких электрических разрядов, подтверждая живую, электрическую связь между нами.

Я чувствовала, как нарастает волна, как её мощь становится всё сильнее, грозя поглотить нас. Я чувствовала, как его сильное тело начинает дрожать, сначала едва заметно, потом всё сильнее, в предвкушении неизбежной кульминации. Каждая его клеточка, каждый нерв были напряжены до предела, словно натянутая до отказа струна, готовая взорваться от нескончаемого наслаждения. И тут произошло то, от чего моё сердце замерло в груди, а затем бешено, беспорядочно заколотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Его зрачки, которые, казалось, уже максимально расширились от желания, вдруг резко сузились, превратившись в узкие вертикальные щели. Передо мной были не глаза мужчины, которого я знала, а горящие золотом и древней, необузданной яростью глаза дракона. В их глубине читались многовековая сила, непокорность, дикая, первобытная сущность и абсолютная, всепоглощающая страсть, направленная только на меня, безраздельно и безжалостно.

Видеть, как в нём пробуждается его истинная, древняя драконья сущность, было для меня источником такого необъяснимого, первозданного восторга, такой всепоглощающей силы, что я сама, казалось, потеряла всякую связь с реальностью. Меня подхватило и вознесло на немыслимую высоту, где воздух звенел от напряжения и чистого, дикого блаженства, где не существовало ничего, кроме нас двоих. И я снова взлетела, ощущая, как моё тело распадается на тысячи мельчайших искрящихся осколков удовольствия, каждый из которых светился и пел. Общий, глубокий, вырвавшийся из самых глубин наших грудей стон, прозвучавший одновременно, подтвердил, что в этом полёте, в этом невероятном падении, в этом полном растворении мы снова были вместе, неразрывно связаны.

Послевкусие было сладко-горьким, как после крепкого вина, но невероятно прекрасным и наполненным смыслом. Это было так правильно, так органично, так невероятно чудесно, что не хотелось даже пошевелиться, чтобы не нарушить эту хрупкую, но всеобъемлющую благодать. Душа моя пела, наполненная тихой, всеобъемлющей радостью, спокойной гармонией и глубоким, умиротворяющим удовлетворением. Дар нежно и заботливо перевернул нас на бок, чтобы я не оказалась под его весом, проявив удивительную чуткость даже в таком состоянии. Он крепко, но невероятно нежно прижимал меня к себе, его сильная рука покоилась на моей талии, а дыхание, всё ещё прерывистое после пережитой бури, постепенно выравнивалось, становясь спокойным и размеренным. Я чувствовала, как под моей щекой бьётся его сердце — сильное, надёжное, и его ритм успокаивал меня, убаюкивал, обещая защиту и покой.

Не знаю, остались ли у него силы на что-то ещё, но мои были полностью истощены, каждая клеточка моего тела требовала покоя, сладкого забытья. Я повернулась, прижалась к его тёплой, надёжной спине, словно к спасительному берегу после шторма, и позволила себе медленно, нежно погрузиться в глубокий, целительный сон. Меня окутывало остаточное тепло его тела и всеобъемлющее чувство полной защищённости. На грани сознания, сквозь лёгкую пелену надвигающегося сна, я почувствовала нежный, почти невесомый поцелуй в макушку. Затем, словно мягкое воздушное облако, нас укрыло одеяло, окутав теплом и уютом и создав идеальную, уютную колыбель для двоих.

Его правая рука, мелькнувшая в темноте, когда он укрывал нас, привлекла моё внимание, вызвав крошечную искорку любопытства. Словно маленький огонёк, вспыхнувший в надвигающейся тьме, это любопытство удерживало меня на грани сна, не давая полностью погрузиться в него. Тьма была непроглядной, и я ничего не видела, но это меня не остановило и даже не замедлило. Я дождалась, пока он снова обнимет меня, и почувствовала его руку на своей талии — привычное, обнадеживающее прикосновение. И тогда, осторожно, словно боясь нарушить хрупкий, только что обретенный покой, я подняла руку и кончиками пальцев нежно погладила то самое место на его предплечье, где у меня самой расцветали крошечные светящиеся сердечки, где, как я чувствовала, должна была быть наша связь.

И в тот же миг под моими пальцами на его коже, словно по волшебству, вспыхнуло крошечное, но удивительно яркое сердечко, сотканное из мерцающих золотых нитей. Оно пульсировало мягким, тёплым светом, подтверждая невидимую, но осязаемую, нерушимую связь между нами. Это было проявление его истинной драконьей природы, идущее из самой глубины его сущности. Восторг, чистый, незамутнённый, без единой тени сомнения, затопил мою душу, вытеснив все мысли, все вопросы. Мысли проносились стремительно, как искры в затухающем костре: «Мой! Он мой! Навсегда! Люблю!» Эти слова, неожиданные даже для меня самой своей ясностью и силой, едва успели оформиться в моём сознании, как я окончательно погрузилась в глубокий, безмятежный сон, убаюканная теплом его объятий и сверкающим, пульсирующим сердцем на его коже, подтверждающим нашу вечную связь.

Утро началось просто замечательно: нежный свет восходящего солнца золотил занавески и мягко касался моей кожи. Я ещё дремала на грани яви и сна, когда почувствовала лёгкое прикосновение. Емрис, уже успевший одеться для утренней тренировки, явно не мог дождаться, когда начнёт свой день без меня. Его пальцы, привычно сильные, но сейчас невероятно нежные, мягко поглаживали моё лицо, скользя от виска по скуле к подбородку. Затем невесомое прикосновение губ пробежало по лбу, щеке и, наконец, прижалось к моим губам, едва успевшим растянуться в лёгкой улыбке. От тёплых поцелуев по моей коже побежали мурашки.

— Любимая, — хрипло прошептал он мне на ухо, и от одного этого слова, произнесённого таким тоном, моё сердце сладко сжалось и замерло.

Я медленно открыла глаза и встретилась с ним взглядом. В его глубоких тёмных глазах я сначала увидела мгновенный всплеск почти животного страха — страха потерять всё, страха, что я оттолкну его, страха, что это был всего лишь прекрасный сон. Но тут же на смену ему пришло глубокое облегчение, словно с его плеч спала тяжесть, а затем — безграничная нежность, та самая, которую он дарил мне прошлой ночью.

— Прости, что разбудил, — его голос звучал тихо, почти виновато, но в глазах плясали озорные огоньки. 'Но я просто не мог удержаться. Так хотелось убедиться, что всё, что было между нами, — не сон, а самая настоящая, прекрасная реальность.

И, словно скрепляя это заявление, он подарил мне ошеломляющий, головокружительный поцелуй, который мгновенно лишил меня остатков сна и заставил мир вокруг померкнуть. Этот поцелуй был глубоким, требовательным, но в то же время наполненным такой заботой и любовью, что мне захотелось, чтобы он никогда не заканчивался. Затем с удивительной ловкостью и лёгкостью он соскользнул с кровати. Его движение было настолько плавным, что едва нарушило тишину в комнате.

— Я на тренировку, — бросил он на ходу, уже направляясь к двери. — Вернусь через час.

И сбежал. Сбежал! Я невольно улыбнулась, глядя ему вслед. Интересно, он сбежал от меня, от соблазна остаться, или от самого себя, от той необузданной страсти, которая так явно рвалась наружу? И неужели этот страх в его глазах, пусть и мимолетный, все еще означает, что он ждет, что я его оттолкну? После всего, что у нас было, после каждого прикосновения, каждого слова, каждой искры, вспыхивающей по ночам… Ладно, с этим мы разберёмся позже, когда он вернётся. Сейчас же меня радует осознание того, что шаги навстречу, такие важные, сделаны, и не только мной — даже его дракон, живущий глубоко внутри него, кажется, тоже делает свои шаги, принимая меня.

Сегодня я приводила себя в порядок гораздо дольше обычного. Мышцы приятно ныли, напоминая о бурной ночи, о его силе и моей податливости. Стоило мне вспомнить те моменты, когда его руки касались меня, когда наши тела сплетались в едином танце, как по моей коже тут же пробегали электрические разряды мурашек. Душа моя ликовала, хотела петь и кружиться в танце, полная невыразимой лёгкости и радости. Я позволила себе роскошь не торопиться, наслаждаясь каждым мгновением этого нового утра, поэтому оделась только к тому моменту, когда пришёл Емрис.

Он вошёл стремительно, едва ли не ворвался в комнату, и первое, что он сделал, увидев меня, — это сгрёб меня в свои крепкие, горячие объятия. Его губы тут же нашли мои, и он начал целовать меня с новой силой, с такой жадностью, словно мы не виделись целую вечность. Он вспотел после тренировки, был горячим, его дыхание было немного прерывистым, но пах он не просто потом. Он пах моим любимым мужчиной, силой, жизнью, и этот дурманящий шлейф можжевельника и цитрусовых, смешанный с его естественным мускусным ароматом, мгновенно затуманивал разум, лишая меня способности мыслить.

Когда он наконец отпустил меня, чтобы пойти в душ, я почувствовала, что ноги меня не держат. Пришлось присесть на самый край кровати, голова кружилась так сильно, что я боялась просто рухнуть на пол. Эмоции, страсть, его близость — всего этого было слишком много, и моё тело отреагировало на это абсолютной слабостью и эйфорией.

Наконец, когда в голове немного прояснилось, я собралась и пошла завтракать. Но стоило мне выйти в коридор, едва я успела переступить порог нашей комнаты, как меня тут же прижали к прохладной стене. Емрис, уже свежий и пахнущий мылом, снова был рядом, и его губы снова накрыли мои. Поцелуй был нежным, но в то же время невероятно настойчивым, требовательным, отнимающим все моё дыхание. Я чувствовала, как его тело прижимается к моему, как его руки крепко обнимают меня, не давая отстраниться, как его губы исследуют мои, углубляя поцелуй до тех пор, пока в моих лёгких катастрофически не закончился воздух.

Именно в этот момент, когда я уже почти теряла сознание от нехватки кислорода и переизбытка чувств, я услышала характерный скрип — открылась одна из соседних дверей. Дар мгновенно прервал поцелуй, отстранившись всего на пару сантиметров, но не выпуская меня из объятий. Я, всё ещё прижимаясь лбом к его груди, чуть повернула голову, чтобы посмотреть, кто же появился в коридоре. Это был Блейн. Его глаза даже в полумраке коридора сверкали ледяным, яростным блеском. Его лицо было напряжено до предела, на скулах играли желваки, а руки были сжаты в такие тугие кулаки, что костяшки побелели. Не сказав ни слова, не издав ни звука, он развернулся и вернулся в свою комнату, громко и резко хлопнув дверью, так что эхо разнеслось по всему коридору, возвещая о его гневе.

Завтрак в то утро прошёл в непривычной, почти гнетущей тишине, нарушаемой лишь редким звоном столовых приборов и шорохом одежды. Место Блейна за столом, которое он обычно занимал с присущей ему небрежной грацией, теперь зияло пустотой, словно мрачное напоминание о его отсутствии. Его приборы, идеально расставленные, оставались нетронутыми, а чашка на блюдце была холодной и пустой. Блейн больше не появлялся. Не было слышно ни его шагов в коридоре, ни привычного шума, доносившегося из его покоев. Был ли он ещё где-то в доме, отгородившись от всего мира, или уже уехал, не попрощавшись, я не знала и, честно говоря, боялась спросить. Эта повисшая в воздухе неопределённость ощущалась как тонкая, но прочная стена из прозрачного льда, отделявшая меня от Емриса, от привычного мира, от любой возможности найти ответы.

В то же время меня мучило жгучее чувство стыда — стыда, который обжигал изнутри, как раскалённый уголь. Я не могла отделаться от мысли о существовании моей драконицы, которую я скрывала от Емриса, от человека, с которым я проводила такие интимные ночи и дни. Это молчание казалось предательством, ложью, разрушающей хрупкое доверие, которое только начало зарождаться между нами. Мысль о том, что, возможно, пора всё рассказать, не давала мне покоя, настойчиво стучась в сознание. Но к уже привычному, глубоко укоренившемуся страху, что эта тайна может разрушить мою собственную жизнь, лишить меня свободы или даже самой жизни, добавился новый, более острый, пронизывающий ужас: а вдруг наличие у меня драконицы оттолкнёт Емриса? Вдруг он увидит во мне нечто чудовищное, нечто такое, что он не сможет понять или принять?

Я представляла, как он, возможно, решит, что я каким-то образом насмехаюсь над ним, зная о его происхождении, о его связи с драконами, и при этом скрывая свою. Тот первобытный, животный страх, который мелькнул в его глазах накануне, когда он столкнулся с проявлением необузданной силы, никуда не исчез. Он периодически мелькает в его взгляде — неуловимым мгновением расширившихся зрачков, быстрым, тревожным поиском в моих глазах подтверждения того, что всё произошедшее действительно реально, а не является плодом его измученного воображения или ночным кошмаром. Он словно ищет в моей душе отражение той реальности, которую с трудом принимает. И неизвестно, как он воспримет тот факт, что я не доверила ему свою главную, самую опасную тайну. Я решила отложить эти тяжёлые, болезненные размышления до более спокойного времени, но тревога, словно холодная змея, свернулась у меня в животе и не покидала ни на мгновение.

Дни до приезда родственников пролетели для меня как в тумане, окутанные какой-то неземной дымкой. Время словно потеряло свой привычный ход, растворившись в необычайной силе наших переживаний. Мы по-прежнему придерживались привычного распорядка: работали в лаборатории, где царила интеллектуальная сосредоточенность, гуляли по поместью, наслаждаясь красотой природы и уединением. Но теперь всё было иначе. Атмосфера была наэлектризована, наполнена невысказанными эмоциями и желаниями. Чем бы мы ни занимались, Емрис постоянно искал мой взгляд — его глаза были прикованы ко мне с невиданной ранее силой, словно он боялся, что я исчезну, если он хоть на миг отведет взгляд. В его взгляде читались нежность, собственничество и глубокая, почти отчаянная потребность в подтверждении моего присутствия. Он старался как можно чаще прикасаться ко мне — казалось бы, случайно, но эти прикосновения были наполнены смыслом: его ладонь ложилась мне на талию, пальцы переплетались с моими, он обнимал меня сзади, уткнувшись носом в мои волосы. Наши поцелуи становились всё более глубокими и долгими, а шёпот — всё более ласковым и нежным, полным обещаний и невысказанных признаний. Было ощущение, что, будь его воля, он бы вообще не выпускал меня из своих объятий, а ещё лучше — из постели, где мы оба находили утешение и новое, обжигающее счастье.

Наши ночи стали жаркими, безумно нежными и до краёв наполненными любовью, в которой мы оба, казалось, тонули, забывая о внешнем мире, проблемах и страхах. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый поцелуй были выражением глубочайшей страсти и привязанности. Единственное, что меня огорчало, — это нехватка сил, чтобы сказать Емрису, что я тоже его люблю. В начале нашего пути, когда всё только начиналось, я ещё стеснялась, не зная, как выразить переполнявшие меня чувства, а когда вспыхивала страсть, обжигая меня изнутри, я просто теряла дар речи. Мои губы отказывались повиноваться, разум был полностью поглощён им, его телом, его присутствием, и я была не в силах произнести что-то внятное, что казалось таким бледным и недостаточным по сравнению с тем океаном чувств, что бушевал внутри.

В очередной солнечный день, ближе к обеду, поместье ожило: послышался скрип колёс экипажей, голоса, смех. Приехало всё семейство, включая Блейна, чьё возвращение внезапно и остро напомнило о всей сложности ситуации. Когда мы, держась за руки, словно молодожёны, вошли в ярко освещённую столовую, на лице льера Айрелла расплылась широкая, невероятно довольная улыбка. Его глаза засияли от гордости, словно он видел не просто сына, а воплощение всех своих надежд и чаяний. Льера Лавена смотрела на нас с таким обожанием и искренней радостью, что невозможно было не заметить: она безмерно любит своего сына и счастлива видеть его таким довольным, таким умиротворённым. Её взгляд был полон материнской нежности и облегчения. Сестрички, казалось, ничуть не удивились нашему появлению в обнимку — в их взглядах читалось лёгкое торжество, будто они и не сомневались, что всё произойдёт именно так, как они и предсказывали. И только Блейн выглядел как побитая собака. Хотя он и пытался сделать вид, что всё в порядке, натянув на лицо вымученную бледную улыбку, его глаза — зеркало его души — смотрели на нас с Емрисом с нескрываемой грустью, болью и какой-то тихой, безнадёжной покорностью судьбе. Я увидела, как в ответном взгляде Емриса на мгновение мелькнули сожаление и даже вина, словно он, несмотря на своё счастье, не мог не чувствовать боль брата.

Я как-то не задумывалась о том, что мне тоже понадобится что-то новое для предстоящего праздника. Мои мысли были заняты другим, я была поглощена вихрем недавних событий и новизной своей новой жизни. Но моя будущая свекровь, женщина с безупречным вкусом и невероятной организованностью, вместе с двумя своими очаровательными дочерьми предвидела эту оплошность. Не сказав ни слова в своё оправдание и к моему лёгкому смущению, они взяли дело в свои руки, и вот так внезапно мой гардероб пополнился несколькими изысканными новыми платьями, каждое из которых было красивее предыдущего.

Для вечернего торжества мне было велено надеть тёмно-синее платье — настолько тёмное, что оно было почти чёрным, но при этом переливалось на свету почти жидким радужным блеском. Это был шедевр портновского искусства, созданный для того, чтобы облегать каждый изгиб, тонко подчёркивая мою фигуру, но при этом не обнажая её. Ткань, словно шёпот шёлка, струилась по моей коже, создавая ощущение приятной прохлады и странного возбуждения, словно нежная ласка, от которой по коже бегут мурашки. Под платьем не было ни места, ни необходимости в нижнем белье; платье было достаточно закрытым и скрывало достаточно, чтобы соблюсти приличия, но, по моему мнению, оно было дерзко, почти скандально чувственным. Я обнаружила, что необъяснимо стесняюсь, даже боюсь предстать перед Даром в этом платье, беспокоясь из-за его пристального взгляда и невысказанных вопросов в его глазах.

От него тоже ожидали, что он наденет темно-синий костюм, идеально сшитый, с четкими и властными линиями, в сочетании с белоснежной голубой рубашкой. Дар наденет свой обычный галстук — символ его утонченной серьезности, который дополнит его и без того внушительный образ. Блейн, напротив, откажется от галстука — это будет тонкий протест, который только усилит его плутовское обаяние. Тогда меня, как и часто, поразило, как два брата, одетые почти одинаково, могут излучать совершенно разную ауру. Одна из них, Емрис, излучала глубокую серьёзность, держалась строго, почти по-королевски, и это вызывало уважение. Другая, Блейн, без особых усилий излучала опасное, почти дикое очарование, пленительную смесь чувственности и провокационного вызова, от которой мурашки бежали по коже.

Ночь перед праздником была мучительной из-за нервного напряжения и беспокойного ожидания. Сон не шёл; казалось, каждая тень пляшет в такт моим тревогам, каждый шорох за окном звучал как дурное предзнаменование. Однако утро началось ещё более странно. Я проснулась не от будильника, а от внезапного сильного давления внутри меня, от сейсмической встряски, как будто большое неуклюжее существо решило, что мой живот — это его личный батут. Ощущение было настолько странным, настолько дезориентирующим, что на мгновение мне показалось, будто со мной происходит какая-то внутренняя катастрофа.

Но когда я начала медленно выныривать из глубин сна, меня охватил более первобытный инстинкт — чувство тихой тревоги. Я уловила это предупреждение и инстинктивно напрягла мышцы, стараясь дышать ровно и притворяясь спящей. Я почувствовала, что я не одна. А потом я осознала реальность. В постели нас было трое. Позади меня, тёплый и успокаивающий, лежал Емрис, нежно и заботливо обнимая меня за талию, и его ровное дыхание мягко касалось моих волос. А на самом краю кровати, лицом ко мне, сидел Блейн. Я чувствовала, как его пальцы едва заметно дрожат, когда он проводит ими по изящному изгибу моей скулы и линии подбородка. С каждым прикосновением, лёгким, как пёрышко, по моему телу пробегает волна жара, распространяясь, как лесной пожар, а пьянящая смесь можжевельника и бергамота — его фирменный аромат — наполняет мои ноздри, опьяняя сильнее, чем самое лучшее вино.

Затем послышался шёпот братьев, едва различимый, но каждое слово словно ударяло по моим оголённым нервам.

— Впервые в жизни, брат, — голос Блейна звучал тихо и был полон неприкрытой уязвимости, которой я никогда раньше не слышал, — я тебе завидую. Ты даже представить себе не можешь, как мучительно видеть её такой, чувствовать её запах в воздухе, быть так близко и при этом совершенно не иметь возможности прикоснуться к ней. Моя душа болит, каждая клеточка моего тела сжимается от боли, когда я вижу, как она отвечает на твои поцелуи, как она улыбается тебе, зная, что я не могу поцеловать её или обнять.

Емрис ответил так же тихо, в его голосе слышалась сложная смесь нежности и опасения.

— О, я прекрасно это представляю, Блейн. Иногда я даже завидую сам себе. Я постоянно боюсь, что всё это лишь хрупкий сон, что я проснусь в любой момент и увижу, что её нет. А увидеть в её глазах безразличие или, что ещё хуже, жалость — это, брат мой, мой самый страшный кошмар.

Блейн вздохнул, и этот вздох, казалось, нёс на себе груз огромной тяжести.

— Я понимаю, что она для тебя значит, Рис. И, честно говоря, от этого мне становится ещё страшнее. Наш отец… он никогда не примет её как мою невесту. И мне страшно подумать, что он может придумать, какие планы может строить, если когда-нибудь по-настоящему поймёт, что она значит и для меня. Если он заберёт её у меня, я… наверное, смогу это вынести'. Но если он заберёт её у тебя… Я не могу так поступить с тобой, Рис. Я не могу так поступить с ней. И я даже не могу заставить себя отказаться от возможности увидеть её, пусть даже издалека. Так что я принял решение. После празднования дня рождения, примерно через три дня, я уеду. По крайней мере, до тех пор, пока не закончится твоя церемония. — Он сделал паузу, тяжело дыша. — Если я вообще смогу продержаться так долго вдали от неё. Последние несколько дней я сходил с ума, думая только о ней. Клянусь, я слышал её голос в тишине, повсюду чувствовал её запах, просыпался глубокой ночью, убеждённый, что держу её в своих объятиях…

Эмоциональное истощение, вызванное всем этим, и тяжесть их признаний наконец дали о себе знать. Несмотря на бушевавшие во мне чувства, меня охватила усталость, глубокая, пронизывающая до костей усталость. Я почувствовала, как снова погружаюсь в успокаивающую бездну сна, но перед этим ощутила два лёгких, как пёрышко, поцелуя: один, нежный, как крыло бабочки, на макушке, а другой, такой же нежный, на виске. Я погрузилась в сон с твёрдой уверенностью в том, что должна всё им рассказать. Я мысленно пообещала себе сделать это, но только после того, как все гости разойдутся. Сейчас было не время, ведь впереди было грандиозное празднование.

Ранним утром, проснувшись в полном одиночестве на непривычно просторной кровати, я едва успела осознать своё положение, как меня буквально «взяли в оборот». В комнату вошли несколько незнакомых женщин с лицами, выражавшими спокойную сосредоточенность. Без лишних слов, но с удивительной слаженностью они принялись за дело. Меня тщательно вымыли, используя множество различных средств: одни источали нежный цветочный аромат, другие пахли свежей зеленью, третьи оставляли на коже ощущение лёгкого покалывания. Затем последовали энергичный массаж и растирание, настолько интенсивные, что порой казалось, будто с меня собираются содрать всю кожу. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, а каждый сантиметр тела начинает дышать. После этой бодрящей, почти болезненной процедуры меня бережно завернули в мягкую теплую ткань, пропитанную чем-то очень приятно пахнущим — сложным ароматом с нотами амбры и каких-то экзотических трав, одновременно успокаивающим и освежающим. Весь утренний ритуал был настолько продолжительным и интимным, что мне пришлось обедать прямо в комнате под бдительным присмотром одной из женщин, поскольку я всё ещё была не одета.

К трём часам дня подготовка подошла к концу. Меня облачили в невесомое струящееся платье, а затем занялись волосами. Я никогда не уделяла особого внимания своей причёске и потому была совершенно не готова к тому, что из моих, казалось бы, достаточно коротких волос можно сделать такую красоту. Спереди искусно уложенные локоны обрамляли лицо, образуя нечто вроде короны, сквозь которую изящно проросли живые цветы, идеально подобранные в тон моему платью. Золотистый оттенок моих волос усиливал сходство с драгоценным украшением. Сзади волосы ниспадали свободными прядями разной длины, создавая ощущение лёгкости и непринуждённости и при этом элегантно подчёркивая линию шеи, которая, к моему собственному удивлению, оказалась на редкость изящной.

Косметики на моём лице было едва заметно, словно невидимая вуаль, лишь подчёркивающая естественную красоту. Брови и ресницы стали чуть темнее, придав взгляду выразительность, а глаза, казалось, засияли ярче. На щеках проступил едва заметный румянец, а кожа, как и волосы, отливала тёплым золотом. Я была совершенно потрясена, глядя на своё отражение. Мне, самой обычной девушке, каким-то волшебным образом удалось превратиться в настоящую красавицу. Это было похоже на сон, на волшебство, и я с трудом узнавала себя.

К пяти часам вечера пришло время спускаться вниз, чтобы вместе со всеми приветствовать гостей. В комнату, чтобы поторопить меня, вошел мой свекор, льер Айрелл, в сопровождении мага. Он скользнул по мне взглядом и, увидев, как я преобразилась, удовлетворенно кивнул. Он подошел ближе, аккуратно снял с моей шеи скромный, уже привычный ошейник и надел на его место изящное, тонкой работы ожерелье с драгоценными камнями. Я даже пожалела, что никогда не разбиралась в самоцветах и не могла определить, что это за камни — настолько они были великолепны, переливались и искрились, идеально сочетаясь с оттенком платья и моей причёской. Похоже, льер Айрелл был доволен моей работой.

Выйдя из комнаты, мы обнаружили, что братья уже ждут меня у дверей. Было невероятно приятно видеть, как они замерли, уставившись на меня восхищёнными взглядами. В их глазах читалось искреннее изумление и гордость, и в этот момент мне так сильно захотелось рассказать Блейну обо всём, что со мной происходило, чтобы стереть ту лёгкую, едва заметную тоску, которую я увидела в его взгляде.

Гости приносили свои поздравления в главном зале, заполненном до отказа. Я стояла немного в стороне от Емриса, в окружении девушек, поскольку о нашей помолвке должно было быть объявлено только после официальной части. Бесконечная череда гостей быстро утомляла. Каждый, кто проходил мимо, одаривал меня взглядом, полным удивления и пристального интереса. Я даже не пыталась запомнить все имена и лица, просто кивала и улыбалась. Моё внимание привлёк лишь один эпизод, когда к Емрису и Блейну подошла яркая блондинка лет тридцати, одетая в вызывающе алое, довольно откровенное платье. Её представили как льеру Эдну. Вместе с ней поздравить братьев подошли три высоких и статных дракона, чья внешность была столь же надменной, как и у их спутницы. Они сразу не понравились мне и моей драконице — в их позах, взглядах и манерах чувствовалось что-то слишком высокомерное и неприятное. И когда эта «крыска», как тут же окрестила её моя внутренняя дракониха, подошла к братьям, с презрительной улыбкой подцепила пальчиками лацкан пиджака Дара и прошипела ему:

— Так ты ещё не передумал, мальчик? Смотри, такими предложениями не разбрасываются, я ведь не буду ждать вечно.

И, ухмыльнувшись, отошла. Моя драконица внутри меня рвалась наружу, охваченная яростью, готовая вырвать у Эдны её светлые волосенки и выцарапать ей глаза. Мне стоило огромных усилий успокоить её, удержать этот первобытный гнев глубоко внутри. Не хватало ещё обернуться прямо здесь, перед всеми этими аристократами.

Когда эта «пытка» поздравлениями наконец закончилась, льер Айрелл привлёк всеобщее внимание. В наступившей полной тишине он взял нас с Емрисом за руки и торжественно объявил о нашей помолвке, сообщив, что обряд состоится всего через месяц. Моя радость и облегчение были недолгими, их сменило глубокое удивление, а затем и тревога, вызванная реакцией окружающих. Теперь на меня смотрели не с любопытством, а с неприкрытой жалостью и какой-то брезгливостью, словно я была несчастной жертвой или чем-то неприятным. И только в глазах льеры Франциски я увидела не жалость, а чистую, неприкрытую ненависть.

Грандиозный бальный зал был наполнен шёпотом и предвкушением, сотни глаз, казалось, были устремлены прямо на нас. Моё сердце бешено колотилось в груди, отбивая ритм паники, когда нас, как недавно обручившуюся пару, буквально заставили открыть бал. Я чувствовала, как дрожат мои ладони, а в голове проносились самые ужасные сценарии: споткнуться, упасть, стать посмешищем для всего высшего общества. Но Емрис, казалось, был воплощением спокойствия и уверенности. Его рука, тёплая и крепкая, легла мне на талию, и его присутствие рядом каким-то образом развеяло часть моего страха. Заиграла музыка, и я обнаружила, что двигаюсь с удивительной лёгкостью. То ли Дар был поистине великолепным кавалером, чьё безупречное ведение полностью скрывало мою неуклюжесть, то ли я, находясь в его объятиях, просто перестала анализировать каждое движение, доверившись инстинктам. Как бы то ни было, наш первый танец получился гораздо лучше, чем я могла себе представить. Он был плавным и изящным, а на моих щеках появился лёгкий румянец, но уже не от стыда, а от неожиданного удовольствия.

Едва Емрис вернул меня на наше место, как из тени вышел Блейн. Он вежливо, но быстро кивнул Емрису, спрашивая разрешения, однако его взгляд, мрачный и пронзительный, был прикован только ко мне. Когда он взял меня за руку, я почувствовала электрический разряд — его рука была горячей, обжигающей и невероятно живой. Он не сводил с меня глаз, бросая мне вызов, а его дыхание, когда мы вышли на танцпол, было неровным, почти прерывистым, что так контрастировало с изысканной мелодией. Всё в нём — его горящий взгляд, захватывающее прикосновение пальцев, неуловимый аромат мускуса и опасности — пробуждало во мне что-то дикое и притягательное. Этот танец с Блейном был совсем другим. Это было не просто движение; это был безмолвный разговор тел, шёпот запретных желаний. Мы двигались так синхронно, что казалось, между нами установилась телепатическая связь. Мы были так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его груди, и лёгкое напряжение его мышц. Мне казалось, что между нами потрескивает невидимая нить электричества, яркая и неоспоримая. Я была уверена, что каждый в зале заметил мощное, запретное притяжение, которое так дерзко проявлялось между нами. Когда он наконец подвёл меня к Дару, мои щёки предательски горели карминовым цветом, выдавая моё внутреннее смятение. Я не могла встретиться с непоколебимым взглядом Емриса и вместо этого упорно смотрела на замысловатый узор паркета, в то время как моё сердце всё ещё трепетало от затянувшегося прикосновения Блейна.

Напряжённость этого танца угасла, оставив после себя тупую боль. Остаток вечера слился в монотонную череду вежливых бесед и сдерживаемых зевков. Мы с Емрисом, как выяснилось, разделяли общее равнодушие к сложностям бальных танцев. Эти «фигурные» танцы с их чёткими шагами и жёсткими формациями казались удушающими после безудержной свободы объятий Яна. Мы удалились в тихое убежище на веранде, потягивая прохладное лёгкое вино, или бесцельно бродили по менее людным коридорам, наблюдая за праздничным вихрем со стороны. Общество, похоже, было так же довольно тем, что мы оставили его в покое, как и мы сами. И всё же, даже несмотря на нашу молчаливую отстранённость, мой взгляд иногда цеплялся за Блейна в другом конце зала, за его мощную фигуру, двигающуюся с другой партнёршей по танцполу. Каждое такое наблюдение вызывало резкий приступ ревности, словно ледяной коготь сжимал моё сердце.

Позже, когда гостей пригласили к столу, я оказалась в стратегически выгодном положении между Емрисом и Блейном за роскошным главным столом. Это положение казалось одновременно почётным и невероятно опасным. Они безупречно играли роль заботливых братьев, синхронно и грациозно исполняя каждое моё желание, что совершенно не соответствовало кипевшему под поверхностью напряжению.

Однако под хрустящей льняной скатертью разворачивалась другая драма. Дважды тёплые и настойчивые пальцы Блейна скользнули по моей руке — мимолетное, почти незаметное прикосновение. Затем, когда я наклонилась, делая вид, что хочу спросить о замысловатом хрустальном центре стола, он с отработанной лёгкостью двинулся вперёд. Его губы, мягкие и горячие, скользнули по моей мочке уха, и он издал заговорщический шёпот, низкий, почти неслышный стон, незаметно вдохнув мой аромат.

Мой разум лихорадочно работал.

Одна его часть кричала, чтобы я отдёрнула руку, оттолкнула его, потребовала прекратить эту опасную игру. Другая половина, первобытная, безрассудная, жаждала повернуться к нему и ответить на его запретное прикосновение своим. Я была охвачена бурей противоречивых желаний, и сама наглость его действий заставляла меня бояться, что наш тайный танец вовсе не был тайным. Я была уверена, что каждый гость, каждый слуга, каждый взгляд в зале могли уловить запретное притяжение между нами. Мои щёки то вспыхивали румянцем, то бледнели, выдавая моё внутреннее смятение. Пир, который когда-то был желанным развлечением, теперь казался бесконечной пыткой, и я больше всего на свете хотела, чтобы вечер наконец закончился.

И вот он, наконец, закончился. Затихли последние аккорды музыки, начали разъезжаться последние гости, и меня захлестнула волна облегчения. Но моя передышка была недолгой. Вежливое объявление преподнесло самый неприятный сюрприз: торжества были далеки от завершения.

Завтра после позднего завтрака планировалась прогулка, а затем желающие могли «полетать». Самым популярным развлечением, похоже, должна была стать поездка на обширный залив, где можно было увидеть нечто поистине необычное. Моей первой мыслью было то, что мы с Емрисом, конечно же, пропустим это собрание, тем более учитывая его сдержанный характер. И всё же меня терзало тайное, сильное любопытство. Увидеть драконов — настоящих, живых драконов — не считая себя, было одновременно пугающей и захватывающей перспективой. Я никогда в жизни не встречала таких великолепных существ. Емрис, чувствуя мои противоречивые чувства или, возможно, просто отражая мою усталость, не проявлял особого энтузиазма по поводу затянувшегося празднования. Но как виновник торжества, именинник, он был обязан присутствовать, что окончательно определило нашу судьбу на ещё один день социальных обязательств и скрытых желаний.

Когда мы, едва переводя дыхание, сбитые с толку, но полные предвкушения, буквально ворвались обратно в комнату, она уже была преображена. Ещё несколько мгновений назад обычное пространство окутал глубокий, обволакивающий бархатный полумрак, словно заботливо сотканный невидимыми нитями специально для нас двоих, укрывающий от всего мира и создающий наше собственное, интимное убежище. Лунный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, лишь тонкой серебряной нитью очерчивал контуры смятых одеял и подушек, давая волю воображению и усиливая ощущение таинственности. В этот хрупкий момент, когда атмосфера была наполнена обезоруживающей нежностью и предвкушением, Емрис инстинктивно удержал мою руку, не позволив зажечь свет, словно желая продлить эту драгоценную, только что возникшую темноту, это нетронутое мгновение, которое казалось слишком совершенным, чтобы нарушать его искусственным светом.

Его пальцы, поразительно ловкие и до дрожи нежные, скользнули к застёжке моего ожерелья. Холодный металл цепочки мгновенно ощутился чужеродным на разгорячённой коже, когда он одним плавным движением освободил мою шею, словно сняв с меня последнее бремя. Затем он притянул меня к себе. Его объятия были одновременно утешающими, дарящими чувство защищённости, и властными, не оставляющими сомнений в его желании. Тепло его ладоней, казалось, прожигало тонкую ткань платья, оставляя огненные следы, когда он начал медленно и размеренно поглаживать мою спину. Вскоре его губы, горячие и влажные, опустились на мою шею, оставив за собой след обжигающего наслаждения, а затем, словно следуя невидимому пути, спустились ниже, к изящным ключицам и трепещущим плечам, вызвав дрожь, которая пробежала по всему моему телу.

Ноги едва держали меня, подкашиваясь от столь сильных ощущений, и я прижималась к нему всем телом, ища опоры в его невероятной силе. Моя кожа вспыхнула, словно от тысяч невидимых искр, а в венах вместо привычной крови бурлила раскалённая лава, обжигая меня изнутри. Каждое его прикосновение, в тысячу раз более чувственное, чем раньше, пробуждало осознание того, что моя кожа скрыта лишь тонкой тканью, что моя нагота вдруг стала такой острой, такой желанной и уязвимой под его взглядом, и я ждала, когда эта тонкая преграда исчезнет.

Его пальцы, словно зачарованные, погрузились в мои волосы, ощущая их шелковистость, умело и бережно извлекая шпильки и заколки. Каждое движение сопровождалось лёгкой лаской кожи головы, от которой по всему телу пробегали мурашки, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Когда последние украшения с тихим шорохом упали на пол, а мои распущенные локоны водопадом рассыпались по плечам, Дар осторожно развернул меня к себе. В его глазах, мерцающих в полумраке, читалась необузданная, почти дикая страсть. Не успела я опомниться, как он впился в мои губы долгим, обжигающим поцелуем, который был не просто обещанием, а самой сутью желания.

Наши губы слились в танце, то обжигающе-страстном, почти до боли, лишающем возможности дышать, то нежно ласкающем, словно обещающем бесконечное блаженство, то неожиданно успокаивающем, дарящем временную передышку перед новой, более мощной волной желания. А его руки, не переставая, скользили по шелковистой ткани платья, повторяя каждый изгиб моего тела, словно вырисовывая его контуры для себя, запоминая каждую линию, каждый сантиметр, готовясь к тому, чтобы вскоре ощутить их без преград.

Я была настолько поглощена его поцелуями и вихрем ощущений, настолько растворилась в его присутствии, что едва заметила, как его руки плавным, почти невесомым движением деликатно приподняли тонкую ткань на моих плечах. Платье, оставшись без поддержки, покорно сползло вниз, шурша шёлком и обнажая кожу, которая уже горела от предвкушения и жара. Каждый сантиметр, освобождавшийся из плена ткани, вспыхивал новым жаром, а лёгкое прикосновение прохладного воздуха к обнажённой коже лишь усиливало это пламя, доводя его до нестерпимого, но желанного пика.

И мои собственные руки, не отставая, уже спешили навстречу, ловко и нетерпеливо расстёгивая пуговицы на его рубашке, разрывая ткань, скрывавшую его сильное, мускулистое тело. Каждый освобождённый участок его горячей кожи мгновенно притягивал мои пальцы, желавшие прикоснуться, ощутить, запомнить каждый рельеф, каждую мышцу, каждый импульс его жизни.

Он легко, словно пёрышко, поднял меня на руки и, не прерывая обжигающего поцелуя, понёс через комнату к кровати. Едва заметное прикосновение прохладных простыней к моей разгорячённой спине на мгновение отрезвило меня, словно лёгкий шок, но это длилось не дольше пары вдохов. В следующее мгновение его крепкое, горячее, такое знакомое и желанное тело накрыло меня, и волна опьяняющего восторга, усиленная в тысячу раз, снова поглотила меня целиком, увлекая в самый центр бури.

Каждое его движение было пропитано невероятной нежностью, каждое прерывистое слово обещало бесконечное блаженство, каждая клеточка тела наполнялась предвкушением. Обжигающие ощущения переплетались с глубокой, всепоглощающей привязанностью к этому мужчине, такому близкому, такому безмерно любимому. И в этот момент абсолютного единения, когда мир сузился до пульсирующего ритма двух сердец, когда разум растворился в чувствах, я не смогла сдержаться: тихо, почти неслышно я прошептала ему заветные слова: «Я люблю тебя». И тут же «поплатилась» за эту откровенность.

Его губы отстранились лишь на мгновение, чтобы он мог прошептать в ответ хриплым от желания голосом: «Повтори». И это стало моей сладкой пыткой, самым желанным мучением — он заставлял меня произносить эти слова снова и снова, каждым поцелуем, каждым ласковым словом выжимая из меня подтверждение, утверждение, пока я, задыхаясь от чувств и наслаждения, не повторяла их в очередной раз, отдаваясь ему без остатка. А затем, словно в ответ на мою искренность, мы вновь окунулись в водоворот головокружительного удовольствия, растворяясь друг в друге и даря не просто физическое наслаждение, а нечто большее — нереальные, запредельные ощущения, в которых время и пространство исчезали, оставляя лишь нас двоих и нашу безграничную, всепоглощающую страсть.

Утро наступило в привычном, спокойном ритме, хотя и немного позже обычного, и длинные мягкие тени легли на обширную территорию поместья. В воздухе не было и намека на дурные предзнаменования, ничто не тревожило мой покой, ничто не нарушало безмятежное спокойствие, окутавшее нас. Этот день обещал только отдых и дружеское общение.

Почти все наши гости, те, кто решил продлить своё пребывание, собрались в просторном обеденном зале, чтобы плотно позавтракать. В воздухе витала тихая болтовня и позвякивание столовых приборов — симфония общего комфорта. После завтрака было принято коллективное решение: неспешно прогуляться по обширному парку, где древние деревья уже покрылись лёгкой золотой пылью, и дойти до величественной бухты. Не у всех сегодня было желание подняться в небо; старшее поколение в основном стремилось к тихому общению и просто радовалось компании друг друга, в то время как значительная часть молодёжи испытывала знакомое желание «расправить крылья».

Мы с моей маленькой драконихой (которую я ласково называл «моя девочка») решили держаться подальше от основной толпы, которая нервно, но в то же время возбуждённо толпилась на самом краю высокого утёса. Вместо этого мы нашли чуть более низкое и уединённое место, откуда открывался панорамный вид на предстоящее зрелище. Оттуда мы наблюдали, как люди один за другим отважно бросались в бескрайнюю пустоту. Во время головокружительного спуска их охватывало мерцание, рябь трансформации, и к тому моменту, когда они погружались ещё глубже, они уже не были людьми, а становились величественными, внушающими благоговейный трепет драконами. Моя девочка, которая всё ещё росла, была в разы меньше их, возможно, в два, если не в три, раза меньше даже самого скромного из них, крошечным драгоценным камнем по сравнению с их колоссальными формами.

Небо превратилось в холст, расписанный всеми мыслимыми оттенками драконьего великолепия. Там были драконы жемчужно-белого цвета, мерцающие, словно сотканные из лунного света, и другие, обсидианово-чёрные, поглощающие окружающий свет. Некоторые были чёрными, с прожилками из расплавленного серебра или ярко-алого цвета, словно огненные вены, проходящие сквозь тёмный камень. Лазурно-голубые драконы мерцали рядом с изумрудно-зелёными, а огненные, дерзкие алые звери рассекали воздух. Независимо от того, были ли они однотонными или разноцветными, в их окраске, казалось, действовало одно неизменное правило: самый тёмный оттенок неизменно располагался на спине, постепенно светлея по мере продвижения вниз по бокам, пока брюшко не начинало светиться самыми светлыми, часто кремовыми или бледными, тонами. Под ярким солнцем их чешуя отражала и преломляла свет, создавая ослепительный, переливающийся калейдоскоп, на который было почти больно смотреть, — сияющее, меняющееся полотно цвета.

Среди молодых драконов было принято бросать вызов самим себе, демонстрируя захватывающее мастерство и выдержку, чем вызывали восхищение у тех, кто наблюдал за ними снизу. Истинный признак мастерства заключался в том, чтобы прыгнуть с обрыва и как можно дольше сдерживать трансформацию, а затем позволить ей охватить себя всего в нескольких футах над коварными скалами, выступающими из бушующей воды. Затем с вызывающим рёвом и мощным взмахом только что сформировавшихся крыльев они поднимались в небо, торжествующе взмывая вверх по спирали.

При каждом таком опасном погружении меня пробирал холод и дрожь от страха. Моё сердце бешено колотилось от постоянного, невысказанного страха, что кто-то из них ошибётся в расчётах, что они не успеют вовремя и разобьются о жестокие скалы внизу. Но среди всего этого захватывающего дух зрелища меня по-настоящему завораживала драконья форма Яна. Он был поистине колоссальным, великолепным зверем антрацитово-чёрного цвета, блестящим, как полированный обсидиан. Только на его брюхе было едва заметное, почти неощутимое светлое пятно — скорее угольно-чёрное, чем абсолютно чёрное, как остальная шкура. Его полёт был симфонией силы и грации, тёмной, неудержимой силой на фоне сияющего неба.

Когда первоначальное неистовство воздушной акробатики улеглось, мы с Емрисом поднялись на более спокойное место на скале. Мы просто стояли там, бок о бок, наслаждаясь безмятежной красотой бескрайнего моря, бескрайнего лазурного неба и далёкой кружащейся стаи драконов. Теперь они парили так высоко, что казались всего лишь пятнышками, игривыми птицами, танцующими на краю облаков.

Я инстинктивно присел на корточки примерно в десяти метрах от устрашающего края обрыва. Я всю жизнь боялся высоты, и мне было страшно подходить ближе. Рис, однако, всегда был смелым и беззаботным. Он стоял почти на самом краю с ободряющей улыбкой на лице и уговаривал меня преодолеть страх и посмотреть вниз вместе с ним. Мы оба были так поглощены этим умиротворяющим моментом, моим страхом и его поддержкой, что совершенно упустили его из виду. Практически прямо за спиной Емриса из-под скалы вырвался великолепный ярко-бордовый дракон. Резко развернувшись, он мощным ударом хвоста и самого края кожистого крыла сбил Емриса с ног, и тот полетел вниз.

Время для меня растянулось, стало тонким и медленным, как сцена из немого фильма. Я видела широко раскрытые от неверия глаза Емриса, беспомощно изогнувшегося в воздухе, когда он начала свой ужасающий спуск. Я видела Блейна, чёрное пятно высоко надо мной, уже начавшее крутое пике, но в мучительной медлительности этого мгновения в моём сознании укрепилась ужасающая уверенность: он не успеет. Он никак не сможет добраться до Емриса вовремя. Из моего горла вырвался первобытный крик, грубый и отчаянный. Забыв о парализующем страхе высоты, забыв о зазубренных скалах, бьющихся о воду далеко внизу, забыв о том, что я никогда по-настоящему не испытывала свою драконью форму в серьёзном полёте, я бросилась к краю пропасти. Пока я бежала, меня охватила трансформация: кости сдвинулись, кожа натянулась, по венам хлынула бушующая сила. Я бросилась в пустоту, уже в облике драконихи, отчаянно взмахивая маленькими крыльями и пытаясь перехватить его. Из моего горла вырвался гортанный рёв, крик полного отчаяния и мольба о помощи. Моё сердце замерло в груди, превратившись в холодный, тяжёлый камень ужаса, но в следующую же секунду оно снова забилось, наполненное радостным облегчением. Внизу я увидела Емриса. Его тело извивалось и корчилось в муках первой, мучительной трансформации. Затем, словно кто-то щёлкнул выключателем, у него появились крылья. Он завис в воздухе, а затем мощным взмахом крыльев взмыл вверх, издав торжествующий, радостный рёв. Он был великолепен, огромен, как и его брат, — антрацитово-чёрный, сияющий дракон, выделяющийся мощной фигурой на фоне яркого неба.

Когда непосредственная угроза миновала и я осознала всю серьёзность произошедшего, на меня нахлынули все мои подавленные страхи. Я попыталась подавить нарастающую панику и развернулся, чтобы вернуться на относительно безопасную твёрдую землю. Но тут я застыла, совершенно обездвиженный новым ужасом. Надо мной возвышался огромный разъярённый чёрный дракон, занимавший всё поле моего зрения. Это был Блейн, его чешуя топорщилась от ярости, а глаза горели, как раскалённые угли. Не успела я даже подумать о том, чтобы сбежать, не прошло и секунды, как его массивные передние лапы обхватили меня. Хватка была крепкой, неумолимой, но на удивление нежной. Он прижал меня к своей огромной тёплой груди, а затем мощными взмахами крыльев взмыл в воздух, быстро и решительно направляясь домой. «О, теперь у меня действительно проблемы», — эта мысль, в которой смешались страх и смирение, эхом отозвалась в моей голове.

Нас внезапно опустили на землю, словно мешки с картошкой, и твердая, чуть влажная почва под моими ногами мгновенно, почти шокирующе, вернула меня к реальности. Я оказалась практически под окнами наших комнат, и эта знакомая, родная картина вызвала прилив противоречивых чувств. С одной стороны — облегчение, с другой — нарастающая паника от осознания того, что только что произошло. Не раздумывая, повинуясь инстинкту, я резко развернулась, чтобы броситься внутрь, туда, где стены давали хотя бы иллюзию безопасности, где я могла бы спрятаться и попытаться осмыслить пережитое.

Но не успела я сделать и двух шагов, не успела обернуться и схватиться за спасительную дверную ручку, как меня поймали. Сильные, крепкие руки обхватили меня, словно стальные обручи, не оставляя ни единого шанса на побег. Я оказалась прижата спиной к широкой, вздымающейся груди Блейна. Его сердце бешено колотилось, отбивая какой-то дикий, неистовый ритм, который я чувствовала всей кожей. Его просто трясло от стресса, напряжения, пережитого страха, и этот страх передавался мне, проникая сквозь ткань одежды, сквозь его собственную дрожь.

Он не ослаблял хватку, а только крепче прижимал меня к себе, словно пытаясь слиться со мной воедино, убедиться, что я рядом. Его губы касались то моих волос, зарываясь в них, то нежно скользили по шее, оставляя обжигающий след, то прижимались к виску. И он бормотал полушёпотом-полустоном голосом, сорванным от напряжения и эмоций:

— Как я испугался, ты просто не представляешь, как я испугался… У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди… я не готов тебя потерять, слышишь? Не готов…

Его слова были полны такой неподдельной боли и ужаса, что у меня самой перехватило дыхание. Я чувствовала его дрожь, его отчаяние, и это на мгновение заглушило мой собственный страх. Я лишь хотела обернуться, обнять его в ответ, успокоить.

Но это мимолетное затишье быстро сменилось новым эмоциональным штормом. Видимо, первый шок, первая волна облегчения схлынули, и на их месте поднялась ярость. Я почувствовала, как каждая мышца в его теле напряглась, словно стальной канат. Его хватка на моих плечах, еще секунду назад нежная, стала жесткой, почти грубой. Он резко развернул меня к себе лицом, его глаза горели неистовым огнем, а челюсти были сжаты. Не успела я осознать произошедшую перемену, как он начал трясти меня, как грушу, и орать, как фурия.

— Никогда! — Его голос резанул воздух, оглушая. — Слышишь, никогда! Больше не смей так делать! Я чуть не сдох! Понимаешь? Чуть не сдох от страха!

Казалось, от его крика зазвенели стёкла в окнах, а у меня в ушах стоял пронзительный звон. Я думала, что оглохну от такой ярости, но его гнев был так тесно переплетён со страхом, что я лишь смотрела на него, не зная, что ответить. Это был не упрёк, а скорее всплеск первобытного ужаса. Внезапно, так же резко, как и начал, он остановился. Он перестал трясти меня, его руки снова обхватили меня, но на этот раз не с грубой силой, а с отчаянной нежностью. Он притянул меня к себе, прижал так крепко, что стало трудно дышать, а затем наклонился и поцеловал.

Поцелуй был жадным, словно он пытался выпить меня, впитать каждую частичку моего существа. Жарким, до обжигающей боли. Страстным настолько, что все мысли вылетели из головы, оставив лишь осязаемое ощущение пожара между нами. У меня перехватило дыхание — и от этого вихря чувств, и от шока от резкой смены его настроения, и от самой ситуации, и от близости его такого желанного тела. Коленки подкашивались, я чувствовала, как таю в его объятиях, словно ванильное мороженое под летним солнцем. И уже не замечала, как мои руки сами собой обхватывают его в ответ, прижимаясь еще крепче, словно пытаясь убедиться, что он реален, что мы оба здесь и сейчас.

Неизвестно, сколько бы мы так целовались, забыв обо всём на свете, если бы сбоку не послышалось нарочито весёлое покашливание. Резкий звук заставил нас вздрогнуть и оторваться друг от друга.

— Только не задуши её ненароком, брат, — раздался явно забавляющийся голос Емриса. Он стоял, прислонившись к стене дома, скрестив руки на груди, и с лёгкой, почти ехидной улыбкой наблюдал за нами. А затем, уже обращаясь ко мне, добавил: — А ты, любимая, ничего не хочешь нам рассказать? Может быть, какие-то мелкие детали, которые мы могли упустить?

Его улыбка была такой счастливой, такой предвкушающей, что в ней читалась вся его жажда узнать правду. У меня невольно зачесались руки, чтобы обнять его, а во рту пересохло от неловкости и осознания того, что им обоим, видимо, уже всё известно. Блейн, словно очнувшись от транса, ошеломлённым взглядом посмотрел на брата, затем на меня и, наконец, видимо, сообразив, что разговор требует более уединённой обстановки, коротко, но твёрдо произнёс:

— Не здесь.

И, не дав мне опомниться, он подхватил меня на руки, словно пушинку, и понес к входу в дом. Мне ничего не оставалось, кроме как обхватить его за шею и, оглянувшись через плечо, убедиться, что Емрис с довольной улыбкой следует за нами по пятам. Я мысленно вздохнула. Как теперь доказать этим двоим, что я собиралась все им рассказать… ну, может быть, завтра утром?

Резкое ощущение твёрдой земли под ногами вернуло меня к реальности после тревожного полёта. Нас высадили почти прямо под окнами наших комнат, и внезапная тишина после хаоса была оглушительной. Моим первым порывом было отчаянное бегство. Вспышка иррациональной паники заставила меня спасаться бегством, вернуться в безопасное, как мне казалось, здание. Я развернулась, чувствуя, как бешено колотится сердце, и бросилась к двери. Но не успел я сделать и двух отчаянных шагов, как меня обхватили сильные, неумолимые руки.

Меня резко и неумолимо оттянули назад, пока я не прижалась к груди Блейна. Его крепкое тело резко контрастировало с моей дрожащей фигурой, но я чувствовала, как сильно и неровно бьётся его сердце у меня за спиной — неистовая, почти болезненная пульсация, которая вторила хаосу в моей душе. Всё его существо было живым свидетельством чистого, неподдельного напряжения. Он вцепился в меня, словно я была его спасательным кругом, и сжал меня в объятиях почти до боли, прижав к своему напряженному телу. Его губы коснулись моих волос, затем чувствительной кожи на шее, потом виска. Его поцелуи были отчаянными и быстрыми. Из его горла вырвалось низкое гортанное рычание, голос был грубым и хриплым от страха.

— Как же я боялся, — выдавил он, и его слова почти затерялись в неистовых поцелуях. — Ты просто не представляешь… какой это был ужас… Я не готов потерять тебя. Никогда.

Его страх был осязаем, это была удушающая волна, которая грозила поглотить нас обоих.

Но затем, так же внезапно, как его охватил ужас, он, казалось, превратился в кого-то совершенно другого. Всепоглощающий страх начал отступать, сменяясь напряжённостью, которая сковывала его мышцы. Я почувствовала, как его тело напряглось, а руки, всё ещё лежавшие на моих плечах, стали инструментами внезапного и жёсткого контроля. Он грубо развернул меня, заставляя посмотреть ему в глаза, которые всё ещё были широко раскрыты от пережитого потрясения, но теперь горели яростной, необузданной злобой. А затем он сорвался.

— НИКОГДА! — взревел он, и его голос, искаженный вспышкой ярости, заставил меня вздрогнуть. — Ты меня слышишь? НИКОГДА! Не смей больше выкидывать такие фокусы! Клянусь богом, я чуть не умер! У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло! — Он подчеркивал каждое слово резким, болезненным встряхиванием, впиваясь пальцами в мою плоть. Какофония его ярости оглушала, это было физическое воздействие на мои уши и органы чувств. Я напряглась, уверенная, что мои барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Но так же внезапно, как и началось, сотрясение прекратилось. Ярость в его глазах смягчилась, сменившись чем-то вроде отчаянного облегчения и даже проблеском необузданного желания. Его руки, которые были так жестоки в своей хватке, теперь обвились вокруг меня, заключив в крепкие объятия. Он склонил голову, и его губы завладели моими — жадный, обжигающий, совершенно страстный поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание.

Это был вихрь ощущений. У меня перехватило дыхание от головокружительной смены эмоций: от ужаса к яростному облегчению, от гнева к сильному, непреодолимому желанию. Сама дерзость ситуации, адреналин, всё ещё бурлящий в моих венах, и опьяняющая близость его тела — такого мощного, такого моего, такого желанного — вызвали у меня слабость. У меня подкосились ноги, они стали ватными, и я почувствовала, как растворяюсь, таю в нём, как тёплое ванильное мороженое под жарким солнцем. Я больше не была сторонним наблюдателем; я полностью погрузилась в происходящее, инстинктивно обвила руками его шею и притянула его ещё ближе, нуждаясь в его надёжности, которая придавала мне сил.

В этом поцелуе время перестало существовать, превратившись в безвременный пузырь из необузданных эмоций и отчаянной связи. Я не знаю, как долго мы бы пробыли в этом состоянии, потерянные для мира, если бы не нарочито весёлый, но в то же время явно многозначительный кашель рядом с нами. Низкий, глубокий голос, в котором едва сдерживается смех, разрушил чары.

— Только постарайся случайно не задушить её, братец мой дорогой', — промурлыкал Дар, и в его словах слышалась притворная забота. Затем он переключил внимание на меня и игриво спросил: — А ты, моя любимая, не хочешь ли ты чем-нибудь с нами поделиться?

Емрис небрежно прислонился к грубой каменной стене дома, скрестив руки на внушительной груди, и выглядел при этом непринуждённо и грациозно. На его губах играла медленная, совершенно довольная улыбка — смесь чистой радости и дразнящего предвкушения, от которой у меня затрепетало сердце. Эта улыбка была такой заразительной, такой тёплой и многообещающей, что меня охватило иррациональное желание просто обнять его, хотя от внезапной сухости в горле мне было трудно глотать.

Блейн, всё ещё не оправившийся от вихря эмоций, наконец оторвался от поцелуя. Его глаза были широко раскрыты и слегка расфокусированы. Он медленно моргнул, а затем перевёл на брата ошеломлённый, почти растерянный взгляд. Прошло мгновение, прежде чем он заговорил, и на его лице отразилось понимание.

— Не здесь, — выдавил он из себя. Его голос всё ещё был немного хриплым от волнения, но в нём звучала чёткая команда. Затем резким, решительным движением он подхватил меня на руки, как будто я ничего не весила, и снова прижал к груди. Он целеустремлённо зашагал к входу в дом. Мне ничего не оставалось, кроме как инстинктивно обнять его за шею и уткнуться лицом в тёплое плечо. Я рискнула оглянуться через его широкое плечо, чтобы убедиться, что Емрис с той же озорной, понимающей улыбкой на лице действительно следует за нами, словно молчаливая, забавляющаяся тень.

И вся эта горькая ирония! Как мне убедить этих двух собственников, которые всегда меня защищают, что я действительно собиралась рассказать им всё завтра? Что мой секрет — это не предательство, а просто вопрос времени? Даже пытаться было бесполезно.

Мягкое рассеянное сияние заходящего солнца проникало через богато украшенное окно в общую спальню Емрис и Блейн, отбрасывая длинные танцующие тени на богато обставленную комнату. Несмотря на безмятежную атмосферу, в воздухе витало ощутимое напряжение, предчувствие грядущего откровения, которое одновременно воодушевляло и пугало меня. Хватка Яна, которая ни на йоту не ослабевала с тех пор, как он вцепился в меня, была успокаивающим, хотя и собственническим якорем. Он уложил нас обоих на плюшевое покрывало своей кровати, крепко прижав меня спиной к своей груди и неловко подогнув мои ноги под себя, пока я сидела у него на коленях. Его широкая ладонь защитно покоилась на моём животе, а большой палец время от времени поглаживал ткань моего платья, отчего по моей коже пробегали мурашки, не имевшие ничего общего с холодом. Его тёплое и мягкое дыхание касалось моего уха и шеи, постоянно напоминая о его присутствии.

Напротив нас с непринуждённостью расположился Емрис, словно он был хозяином самого воздуха, которым мы дышали. Он устроился идеально: откинулся на множество подушек, вытянул длинные ноги и так устроился, чтобы ему были видны и моё лицо, и лицо Блейна. На губах Емриса играла понимающая, почти торжествующая улыбка, а его золотистые глаза сверкали от предвкушения, от которого моё сердце бешено заколотилось. Он не сделал ни единого движения, даже малейшего намёка на то, чтобы вмешаться или ослабить собственническую хватку Яня, и, казалось, был доволен тем, что наблюдает за разворачивающейся драмой. Вместо этого он протянул руку и нежно обхватил мою свободную ладонь длинными пальцами, поглаживая тыльную сторону, а затем лениво проводя по линиям моей ладони и слегка лаская каждый палец по очереди.

Я сидела, зажатая между двумя могущественными молчаливыми существами, и в голове у меня царил хаос из слов и страхов. Как вообще можно начать раскрывать такую грандиозную тайну, как моя? Тишина сгущалась, наполняясь невысказанными вопросами, и нарушалась лишь ровным дыханием Яна и нежными прикосновениями пальцев Дар. Мои драконы-защитники, обычно такие шумные и энергичные, теперь были пугающе спокойны, и их терпение давалось мне с трудом. Я знал, что они ждут, но от невероятности моей истории у меня словно прилип язык к нёбу.

Наконец Емрис, который всегда умел растопить лёд озорным жестом, нарушил тишину. Он перестал сжимать мою руку, и его голос, в котором слышалось почти театральное, протяжное любопытство, нарушил тишину.

— Ри-и-и-н, — промурлыкал он, и звук его голоса ещё долго витал в воздухе, словно игривая насмешка, облечённая в ласковые слова. — Значит, тебе действительно нечего нам сказать?

Его взгляд, проницательный и понимающий, встретился с моим. В нём читалось одновременно веселье и что-то более глубокое, что-то, что требовало правды. От его вопроса и пронзительного взгляда по моей шее к щекам пополз румянец, горячий и неоспоримый, окрасив их в ярко-красный цвет. Я сделала глубокий, укрепляющий меня вдох, который был одновременно признанием поражения и подготовкой к неизбежному, а затем медленно начала говорить.

Сначала мой голос звучал неуверенно, словно слабый шёпот в тихой комнате, но по мере того, как я продолжала говорить, он набирался хрупкой силы. Я начала с суровой, невероятной правды: я родом из другого мира, совершенно чуждого этому. Я рассказала о настоящей Норине, её отчаянии, о том, как она в порыве безысходности решила покончить с собой, и о том, как, несмотря ни на что, я оказалась в её теле. Я рассказала о дезориентирующих, зачастую пугающих первых днях, когда я приспосабливалась к этому новому существованию, к этому странному миру с его незнакомыми обычаями и магией. Затем я перешла к самому удивительному — к тому, как я совершенно случайно раскрыла свою истинную природу и стала драконихой, а также к тому сокрушительному страху, который сопровождал это открытие, — ужасу от того, что меня раскроют, что меня сочтут отклонением от нормы, мошенницей. Я тщательно подбирала слова, опуская самые душераздирающие подробности, и старалась передать суть своего путешествия, не перегружая слушателей.

Когда я заговорила о более мрачных и болезненных аспектах своей истории — об одиночестве, страхе и особенно о жестоком обращении с настоящей Нориной, — Блейн инстинктивно сжал меня в объятиях. В его груди зародилось низкое рычание, порождённое защитной яростью, и он начал сердито фыркать, обдавая мою шею горячим дыханием, что было явным признаком того, что он выходит из себя. Золотые глаза Емриса, обычно такие тёплые, заметно потемнели, словно грозовые тучи сгустились на безмятежном горизонте, наполнившись сильной, холодной яростью, от которой у меня кровь застыла в жилах. Их реакция была инстинктивной, мощным проявлением глубоко укоренившихся драконьих инстинктов. В такие моменты я инстинктивно протягивала руку и нежно касалась руки Емриса или слегка сжимала пальцы на руке Блейна в безмолвной мольбе о спокойствии, в отчаянной попытке унять их нарастающую ярость или хотя бы отвлечь их от сильных эмоций, которые вызывали мои слова.

Когда последнее слово моей истории растворилось в воздухе, наступила тяжёлая, почти осязаемая тишина, густая и удушающая, витавшая в воздухе, как физическое присутствие. У меня перехватило дыхание в ожидании их реакции, я не была уверена, что принесла больше пользы, чем вреда. Блейн первым нарушил тишину. Его голос был грубым и хриплым, напряжённым от сильных эмоций, из-за чего его было почти не узнать.

— Я… я даже не знаю, — признался он, и в его словах слышался внутренний конфликт, — чего я сейчас хочу больше: разорвать этого лжеца Виллема на части или искренне поблагодарить его. С одной стороны, как мог кто-то так отвратительно обращаться с Драконочкой? И всё же, с другой стороны… если бы не он и его чудовищные поступки, мы могли бы никогда не найти тебя, вообще никогда не встретиться'.

Его голос смягчился на последних словах, и он с новой силой прижал меня к себе — отчаянное, почти испуганное объятие, как будто кто-то пытался меня отнять. Это был жест, выражающий глубокую привязанность и любовь, способную защитить.

Чтобы разрядить напряжённую атмосферу и продолжить свои признания, я перешла к следующему секрету.

— Есть кое-что ещё, — пробормотала я, снова протягивая руку к запястью Емриса. Взяв его за запястье, я нежно погладила место, где едва виднелась маленькая замысловатая татуировка в виде сердца. Когда мой палец коснулся рисунка, я почувствовала знакомое тепло, и внезапно крошечное сердце запульсировало неземным золотым светом, а под кожей стали видны тонкие золотые нити. Зрелище было завораживающим и сразу привлекло ошеломлённое внимание Емриса.

На мгновение я насладилась его искренним удивлением, откровенным шоком, отразившимися на его красивых чертах. Его глаза расширились, зрачки сузились, и он даже приподнялся со своего расслабленного кресла и наклонился ближе, пристально вглядываясь в светящуюся метку на его запястье. На его лице читалась удивительная смесь благоговения и полного замешательства.

Увидев его реакцию, Блейн, заинтригованный, убрал правую руку с моего плеча. Он повернул ладонь вверх и выжидающе протянул её, и хотя его глаза всё ещё были затуманены остатками гнева, в них читалось любопытство. Я не стала заставлять его ждать. Я нежно коснулась пальцем тыльной стороны его ладони чуть выше запястья, и маленькое золотое сердечко, такое же, как у Емриса, ожило и ярко засияло на его коже.

Емрис, совершенно сбитый с толку, медленно оторвал взгляд от своего светящегося запястья и посмотрел мне в глаза. В его изумлённом взгляде читался немой вопрос.

— Рина, — выдохнул он едва слышным шёпотом, — что… что это значит?

Я могла лишь беспомощно пожать плечами в знак искренней неуверенности.

— Я не знаю, — призналась я, глядя ему прямо в глаза. — Я могу только догадываться… у меня такое чувство.

Позади меня с губ Блейна сорвался звук, который был скорее глубоким, протяжным вздохом, чем настоящим вопросом, наполненным зарождающимся осознанием и почти благоговейным удивлением:

— А твой?..

Я высвободила правую руку из-под одеяла, в котором она была крепко зажата, и медленно, почти с трепетом погладила своё запястье. Под лаской моих пальцев на коже вспыхнули, озарившись мягким золотым светом, два изящных переплетённых сердечка — знак нашей связи, нашего тройственного союза, который я так долго скрывала. Рядом с ними, блестя тонкой паутинкой, проявился подаренный мне браслет. Я подняла взгляд на Емриса, ожидая его реакции.

Его глаза, до этого полные нежности, расширились от потрясения. Он ахнул, словно у него перехватило дыхание, затем его взгляд метнулся к Блейну, который тут же все понял. И уже через секунду я оказалась в плену их объятий — крепких, горячих, полных необузданного чувства. Они прижимали меня так крепко, что я чувствовала каждый мускул их тел. Горячие губы обоих братьев искали мои, сменяя друг друга, целуя щеки, шею, рот, шепча в унисон: «Как мы тебя любим…» как ты нам нужна… мы тебя не отпустим, никогда. И никому не позволим тебя забрать. Их слова, словно заклинания, проникали в каждую клеточку моего существа, заставляя дрожать от восторга и облегчения.

Руки Блейна, до этого сдерживаемые, теперь двигались всё жарче и настойчивее, скользя по моей спине, бёдрам, забираясь под одеяло. Он расстёгивал крошечные пуговички на моей ночной рубашке, и от его прикосновений по коже бежали мурашки. Емрис, не прерывая нашего глубокого, пьянящего поцелуя, помогал ему, и его собственные руки присоединились к ласкам, завершая начатое. Голова кружилась от их запаха, прикосновений, поцелуев. Я чувствовала, как по венам разливается огонь, сжигающий остатки сомнений и страхов. В этот момент я осознала, как невыносимо мне не хватало Яна все эти ночи.

Хотя с Емрисом мне было безумно хорошо и удивительно полно, без Блейна наш союз оставался незавершённым, словно прекрасная мелодия без одной, самой важной ноты. Сегодня, казалось, инициативу взял на себя Блейн, его нетерпение было почти осязаемым. Емрис, видимо, понимая всю глубину его желания, старался лишь помогать ему, его прикосновения были чуть мягче, чуть более внимательными, но не менее желанными.

От ласк в четыре руки, от этой симфонии прикосновений я просто растеклась по кровати, превратившись в податливую массу наслаждения. Жаркий шёпот, то срывающийся с моих губ, то скользящий по шее, смешивался с низким стоном Блейна и мягким, убаюкивающим дыханием Емриса. Нежные и ласковые прикосновения Емриса, словно бальзам, умиротворяли и успокаивали, в то время как нетерпеливые и требовательные прикосновения Блейна разжигали дикое пламя. Даже с закрытыми глазами я безошибочно различала их — настолько уникальными были их ласки, их энергия.

Воздух вокруг нас наполнился смешанным ароматом можжевельника, исходящим от Блейна, с цитрусовыми нотками и лёгкой горчинкой бергамота, присущей Емрису. Этот букет был таким пьянящим, таким необходимым для меня сейчас, таким родным и знакомым до каждой клеточки души. Я ощущала горячую, обжигающую кожу под своими ладонями, чувствовала знакомое и такое необходимое тело Блейна над собой, его вес, его силу.

Блейн опустил голову, и его губы накрыли вершинку моей груди, лаская сосок. От вспыхнувшего удовольствия я выгнулась дугой, крепче прижимаясь к нему, словно стремясь стать с ним единым целым. Из его груди вырвался глубокий стон, и одним движением он вошёл в меня, наполняя до краёв, заполняя ту пустоту, которая мучила меня столько времени. Его тело дрожало от нетерпения, от остроты момента, но он остановился, задержав дыхание, чтобы убедиться, что мне не больно. Но боли не было — было лишь неистовое желание двигаться. Я начала хныкать, ёрзать под ним, обхватывать его бёдра ногами, чтобы ещё сильнее притянуть к себе, ещё глубже впустить в себя.

Его расширенные до предела зрачки, отражающие безумную страсть, красноречивее слов говорили о том, насколько он возбуждён. А руки Емриса продолжали ласкать меня, скользя по моей коже, его губы нежно покрывали поцелуями изгиб шеи и область за ухом. Мне так сильно захотелось ощутить вкус его губ, его дыхание, что я повернула к нему голову, и наши губы встретились. Он прижался ко мне ещё крепче, словно желая раствориться во мне. Мы пили дыхание друг друга, и этот поцелуй усиливал и дополнял наслаждение, которое дарил мне Блейн. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, приближаясь к финалу, да и мне самой оставалось совсем немного — всего несколько мгновений, несколько толчков.

Когда мы наконец взорвались фейерверком удовольствия, Емрис выпил мой крик, словно изысканное вино, и его глаза засияли от триумфа. А низкий, дикий стон Блейна, казалось, снова завёл меня, не дав ни секунды на то, чтобы остыть и прийти в себя. Я не успела толком отдышаться, как поняла, что во мне уже Емрис.

Его движения были более мягкими, плавными, чем у Блейна, но не менее глубокими и всеобъемлющими. Он продолжал то целовать меня, то нежно покусывать чувствительные участки кожи, доводя до исступления. Не знаю, откуда у меня взялось столько сил после такого дня, но мне хотелось подарить Емрису максимум ощущений, ответить на его любовь с такой же страстью. Ещё одно движение, ещё одно обжигающее и дразнящее прикосновение — и мы вместе срываемся в пропасть наслаждения, чувствуя, как наши тела содрогаются от мощного оргазма.

Но силы всё же окончательно покинули меня. Такой насыщенный событиями и переживаниями день, такой эмоциональный и сложный. Я не выдержала, и сознание медленно покинуло меня, погрузив в глубокий сон в объятиях братьев. Я успела лишь в последний раз подумать о том, как сильно я их люблю и как сильно нуждаюсь в них, и что за всеми этими разговорами и страстями мы совсем забыли поздравить Емрисаа с вылетом его дракона.

То, что мы спустились в обеденный зал так поздно, было свидетельством эмоционального водоворота, который только что утих. Честно говоря, мне не хотелось покидать уютное, хоть и немного тесное, уединённое место, которое мы нашли. Меня окутывала тяжёлая пелена дискомфорта, вызванная секретностью, окружавшей двух моих спутников, и откровенной интимностью нашей ситуации, которая казалась невероятно правильной, когда мы были одни, но была совершенно унизительной под пристальными взглядами других. Даже осознание того, что на этом праздничном мероприятии присутствовали такие же семьи, как наша, — на самом деле почти все семьи состояли в подобных нетрадиционных отношениях, — мало помогало мне справиться с застенчивостью. Воспитание, которое я получила в своём мире, было совершенно иным, и избавиться от укоренившейся скромности было непросто. Мои щёки уже горели от предчувствия того, что они вот-вот покраснеют.

Тем не менее братья, Емрис и Блейн, были полны решимости. Их непоколебимой уверенности, возможно, подкреплённой молчаливым пониманием моего волнения, было достаточно, чтобы придать мне сил. Они взяли меня за руки, безмолвно обещая поддержку и единство, и мы направились в меньшую, более уютную столовую, оставив позади большой зал, где проходило основное торжество.

Пока мы разбирались с бурными эмоциональными последствиями наших перелетов, остальные гости незаметно ушли. Я не могла сказать, ушли ли они по собственному желанию, почувствовав, что семья хочет побыть наедине, или же их вежливо — или, возможно, не очень вежливо — попросили уйти. Как бы то ни было, в доме царила тишина, и нас ждали только родители и сестры братьев. На их лицах читалось предвкушение и беспокойство.

Первой напряжённую тишину нарушила Иделла, младшая сестра Емриса. Заметив, что мы вошли, она вихрем радостной энергии бросилась к Емрису. Она обвила руками его шею и пронзительно завизжала от восторга, болтая о том, как она рада за него и какой великолепный у него дракон — даже лучше, чем у Блейна, заявила она. Блейн, стоявший рядом со мной, иронично фыркнул. В его глазах мелькнуло притворное возмущение, но он благоразумно промолчал.

Льер Айрелл, грозный патриарх, остался на своём месте. Его лоб был нахмурен в глубокой задумчивости, взгляд был оценивающим, но непроницаемым. Он не поздоровался, не улыбнулся, лишь хранил весомое, стратегическое молчание, которое, казалось, заполнило всю комнату.

Следующей была его жена, Льера Лавена. Её глаза блестели от непролитых слёз, когда она подошла к Емрису и обняла его с нежностью, которая говорила о глубоком облегчении и всепоглощающей любви. Отпустив его, она повернулась ко мне и нежно коснулась моей руки. Наклонившись, она нежно поцеловала меня в щёку.

— Спасибо тебе за моего сына, — прошептала она сдавленным от эмоций голосом. Затем, взглянув на Блейна, который стоял рядом со мной, словно защищая меня, она быстро поправилась, и на её глазах снова выступили слёзы: — Нет, спасибо тебе за моих сыновей.

Мои уши и щёки, и без того пылающие от смущения, наверняка окрасились в ярко-красный цвет от её слов. Я с трудом могла вынести всю тяжесть её благодарности и публичного признания моей связи с обоими её сыновьями.

Льера Эния, старшая сестра, предложила другой, более практичный вариант принятия. Она лишь фыркнула и сухо рассмеялась.

— Что ж, — заметила она с понимающей ухмылкой на губах, — похоже, отец получил гораздо лучший подарок, чем мог себе представить.

Она игриво толкнула Емриса локтем в бок, затем многозначительно посмотрела на Блейна и наконец заговорщически подмигнула мне. Её послание было ясным: добро пожаловать в семью во всём её хаотичном великолепии.

Последовавший за этим ужин проходил в слегка напряжённой атмосфере. В воздухе висело невысказанное ожидание реакции главы семейства, ощутимое напряжение, которое держало всех в тонусе. Стук столовых приборов казался неестественно громким, а разговоры — приглушёнными, срывающимися на шёпот. Я, со своей стороны, безуспешно пыталась унять румянец, который никак не хотел сходить с моих щёк на протяжении мучительно долгого ужина.

Только после того, как тарелки были очищены от остатков еды, Льер Айрелл наконец соизволил заговорить. Его голос, когда он наконец заговорил, был ровным и решительным, и он разрушил затянувшееся напряжение. Он сообщил нам, что завтра после завтрака в часовне поместья состоится церемония. Торжественное празднование, как и планировалось изначально, состоится через месяц. Этот стремительный и неожиданный поворот событий удивил всех нас, но почему-то я не испытывал желания возражать. Что такого особенного в месяце, если уже всё решено?

Сделав своё заявление, он поднялся, как человек решительных действий, и отправился в город, чтобы организовать прибытие необходимого священника и артефакта. Однако перед уходом он многозначительно посмотрел на меня. «Что касается тебя, Штирлиц», — начал он, отсылая к старой поговорке, от которой у меня свело желудок, — это означало, что меня ждёт допрос. Но затем он немного смягчился:

— Все вопросы, все обсуждения подождут до окончания церемонии.

Из-за такой строгой формальности и торжественности предстоящего события мы совсем забыли упомянуть о татуировках. Но на самом деле спешить было некуда: рано или поздно вся история должна была раскрыться.

После ухода Льера Айрелла атмосфера ощутимо изменилась. Казалось, по комнате прокатился коллективный вздох облегчения, и разговор стал заметно оживлённее. Меня тут же засыпали вопросами, в основном о том, почему я так долго скрывал свою драконицу, и с нетерпением просили показать её позже. Казалось, во время фестиваля всё происходило так быстро, что мало кто по-настоящему заметил мою трансформацию. Однако Льера Лавена мягко упрекнула Блейна, сказав, что такие импульсивные поступки не свойственны благовоспитанным молодым драконам, которые обычно так не обращаются со своими избранными драконидами. Тем не менее в её словах было больше гордости, чем осуждения, что свидетельствовало о её неистовой любви к сыновьям.

Затем настал момент нашего откровения. Мы показали им татуировки — замысловатый браслет на моём запястье и переплетённые сердца. Это вызвало новый всплеск восторга и, опять же, слёзы Лавены. Браслет, как она с глубоким чувством объяснила, был священным; он предвещал, что у её сыновей будут дети, и, более того, возможно, много детей — редкое и драгоценное благословение в те времена, когда большие семьи были редкостью. И сердца, переплетённые на нашей коже, укрепили надежду на то, что я действительно была их истинной душой, их второй половинкой, предназначенной судьбой.

Полученный нами ответ стал откровением, хотя только для меня он открыл правду: огненно-рыжей драконихой, ставшей причиной столь драматичного зрелища, была не кто иная, как Льера Эдна. И всё же, как ни странно, я не удивилась. Как будто кусочек пазла, который я неосознанно искала, идеально встал на своё место. Эдна в отчаянной попытке спасти свою репутацию попыталась представить случившееся как случайную оплошность, минутную неосмотрительность. Но судьба, а может, и карма были не на её стороне. Её несчастье заключалось в огромном количестве свидетелей — высокопоставленных гостей, которые видели все ужасающие подробности происходящего. Среди них, что особенно важно, был Льер Айрелл. Его презрение к Эдне было общеизвестным фактом и скрывалось под поверхностью из-за того, как она в прошлом обращалась с Емрисом. Теперь, воочию увидев её опасное безрассудство, он явно был не в настроении спускать ей такое нарушение. Его решение было быстрым и решительным: под усиленной охраной Эдна и её мужья были немедленно отправлены в уединённое загородное поместье, где их поместили под домашний арест в ожидании официального суда и его неизбежного сурового приговора.

К счастью, лишь немногим удалось разглядеть мою истинную форму золотого дракона в этом хаосе. Эта оплошность подарила нам краткий период относительного спокойствия, мимолётный миг перед тем, как неизбежные слухи и домыслы начали распространяться со скоростью лесного пожара. Зная, что такие слухи невозможно сдерживать бесконечно, Льер Айрелл мудро решил ускорить предстоящую церемонию. После долгого обсуждения бурных событий последних нескольких дней, осмысления произошедшего и разработки стратегии на будущее мы наконец разошлись с наступлением ночи. Мы втроём — Емрис, Блейн и я — естественно, сблизились и, не сказав ни слова, оказались в комнате, которая раньше принадлежала Емрису и мне, а теперь, по молчаливому согласию, стала нашей общей комнатой, в которой теперь живёт и Блейн.

После дневного отдыха мы были далеки от мыслей о сне. Вопрос о том, чем себя занять, даже не возникал; в воздухе витала совсем другая энергия. С радостным визгом я игриво высвободилась из тёплых объятий Блейна, запрыгнула на Емриса и обвила руками его шею. Я быстро и нежно поцеловала его в щёку, и в моём голосе слышалось неподдельное волнение.

— Твой дракон просто потрясающий, Емрис! Он такой величественный, такой сильный, такой невероятно красивый. Я так, так сильно рада за тебя, и я отчаянно, отчаянно хочу полетать с ним!

Емрис улыбнулся мне нежной улыбкой, полной глубокой благодарности. Он наклонился, и его тёплое дыхание коснулось моего уха, когда он прошептал:

— Спасибо тебе, моя золотая, за него.

Затем его губы завладели моими в поцелуе, который начался с нежной ласки, перерос в крепкое, собственническое объятие и превратился в такое опьяняющее соблазнение, что у меня подкосились ноги. Хорошо, что он так крепко держал меня, прижимая к своей груди. Я настолько погрузилась в свои ощущения, что даже не услышала, как сзади подошёл Блейн. Он обнял нас обеих, и его низкий голос мягко заурчал у меня над ухом.

— А ты полетишь со мной, малышка?

Я не могла вспомнить, как мы оказались на кровати, уже раздетые. Мой разум был поглощен опьяняющим вихрем поцелуев, объятий и обжигающего жара от прикосновений рук Емриса и Блейна к моей коже. Я полностью очнулась от этого наваждения, только когда заметила, что Дэр устроился поудобнее, откинувшись на подушки в изголовье кровати, и, казалось, был доволен тем, что просто наблюдает. Однако такой сценарий меня не устраивал. Они оба были мне невероятно дороги; я нуждалась в них одинаково сильно во всех смыслах. Меньше всего мне хотелось, чтобы Дар снова замкнулся в себе и почувствовал себя чужим.

Решительным движением я высвободилась из объятий Блейна и крепко поцеловала его в губы, прежде чем прижаться к Емрису. Перевернувшись, я впилась в губы Емриса поцелуем, вложив в него все свои чувства, стремясь передать, насколько они оба дороги мне, насколько они необходимы мне — не по отдельности, а вместе, и в равной степени. Реакция Блейна подтвердила, что он не против: его руки продолжали ласкать моё тело, а горячая кожа прижималась к моей спине, обволакивая и дразня меня. Нежные поцелуи спускались по моему позвоночнику, перемежаясь игривыми покусываниями, которые разжигали во мне ещё более сильный огонь.

Решив не давать Емрису перехватить инициативу, я слегка опустилась, прокладывая дорожку поцелуев вдоль его сильного подбородка, по шее, к ложбинке между ключицами. Я ласкала и целовала каждый сантиметр его любимого и знакомого тела, в то же время сгорая от чувственных ласк Блейна — его руки, поглаживающей моё влажное лоно, его нежных поцелуев, его тихих стонов. Я прижалась к нему, а затем отстранилась, наслаждаясь его очевидным возбуждением и позволяя себе шаловливые прикосновения к его растущему желанию. Похоже, мои братья до сих пор не знали, какой именно план я вынашиваю, и меня это вполне устраивало. Хотя у меня не было практического опыта, я достаточно насмотрелась в фильмах и начиталась в книгах, чтобы надеяться, что мой маленький план сработает именно так, как я задумала.

Поскольку терпение Емриса начало иссякать, о чём свидетельствовало едва заметное напряжение в его челюсти и чуть более глубокие вдохи, ещё до того, как мои пальцы по-настоящему заиграли с его сосками, мне пришлось быстро соображать. С озорной улыбкой я отвлекла его, приняв почти нелепую, но до боли знакомую позу и изобразив кота из «Шрека» — с широко раскрытыми глазами, полными притворной невинности, и чуть прикушенной нижней губой.

— Можно… исследовать ваше тело, льер? — промурлыкала я, стараясь придать голосу умоляющие нотки.

Емрис испустил долгий, чуть дрожащий вздох, в котором, казалось, смешались капитуляция, облегчение и предвкушение. Я наблюдала за ним, и моё внимание привлекло то, как побелели костяшки его пальцев, когда он крепко сжал простыню, словно пытаясь удержаться в реальности, в то время как его тело жаждало большего. Это был красноречивый, безмолвный знак того, как трудно ему было сдерживаться.

Я продолжала скользить вниз по его телу — медленно, дразняще, с настойчивостью, которая сама по себе была пыткой. Мои ладони оставляли на коже горящие следы, движения были плавными, но целеустремлёнными. Не забывая о Блейне, который наблюдал за нами с не меньшим напряжением, я подбадривала его мягкими, мимолетными прикосновениями и взглядами, полными обещаний. В какой-то момент, когда мои пальцы, казалось бы, случайно, но на самом деле совершенно намеренно, коснулись достоинства Блейна, я не смогла сдержаться. Я опустилась на него, поглощая его в порыве чистой инстинктивной реакции. В ответ я услышала глубокий хриплый стон, который вырвался из его груди и слился с моим тихим выдохом удовольствия. И прежде чем я успела полностью осознать происходящее, нас обоих обхватили сильные руки, притянули ещё ближе, заключив в тесный интимный кокон.

Воспользовавшись тем, что Емрис был ошеломлён и отвлёкся на этот неожиданный поворот событий, я не упустила момент. Я опустилась ещё ниже, и мои ладони нежно, но уверенно обхватили его член у основания. Мои губы медленно скользнули по его длине, едва касаясь, а затем язык начал своё собственное путешествие, лаская чувствительную кожу и оставляя влажные следы на его бархатистой поверхности. Было так невероятно приятно видеть, как от изумления расширились его глаза, как у него перехватило дыхание, когда он попытался остановить меня слабым движением руки. Но я ему не позволила, лишь слегка покачала головой, не отрываясь от своего сладкого занятия. Моя рука двигалась вверх и вниз по его члену, и вскоре я нащупала каплю смазки на головке. Эта прозрачная, слегка солоноватая жидкость была невероятно желанной и такой восхитительно приятной на вкус, что я почувствовала, как внутри меня разгорается неудержимое желание. Осмелев, я начала действовать более решительно, мои движения стали быстрее, глубже и требовательнее.

Емрис выдохнул, его голос стал низким и прерывистым от нарастающего возбуждения:

— Р-ри, что ты со мной делаешь, малышка?

— Возможно, она и есть наша главная нарушительница спокойствия, наша маленькая соблазнительница, — согласился Блейн. Его горячее дыхание обожгло мою шею, когда он нежно, но властно прикусил моё ухо, отчего по всему телу пробежала дрожь.

Я хотела игриво ответить:

"А какие ещё бывают? Разве вам это не нравится?' — но вместо этого решила промолчать, сосредоточившись на Емрисе. Моё тело извивалось, едва ускользая от цепких, жадных рук Блейна, который двигался, прижимая меня к себе ещё сильнее. Почувствовав его движение, я в свою очередь подалась ему навстречу, издав тихий блаженный стон удовольствия. С каждым новым ощущением, с каждым движением и толчком я поднималась всё выше и выше, поглощённая водоворотом чувств. Тёплые, налитые страстью тела, жадные, ласкающие руки, опьяняющий запах их кожи и сладкий вкус предвкушения — всё это переполняло меня, затуманивало разум, стирало границы между нами, превращая нас в единое пульсирующее существо.

Емрис первым потерял самообладание, его тело напряглось, и он с криком, полным чистой, необузданной страсти, бросился на меня:

— Р-ри, р-ри!

Этот крик обрушился на меня, как цунами, сметая все последние преграды и погружая меня в безбрежное море удовольствия, где перед моими глазами взрывались и переплетались калейдоскопические цвета. Блейн, почти одновременно с моим криком наслаждения, вошёл в меня ещё глубже, словно проникая в самую суть, и его движения только усилили и без того невероятные, потрясающие ощущения, доведя их до абсолютного пика. Не в силах больше сдерживаться, он рухнул на кровать, увлекая меня за собой. Мы лежали, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя после экстаза. Я слышала прерывистое, почти стонущее дыхание Емриса, чувствовала, как неровно, но мощно бьётся сердце Блейна у меня на коже и как по его телу пробегает лёгкая дрожь, когда он резко вдыхает, словно после долгого погружения. Блейн прошептал мне на ухо, едва коснувшись губами чувствительной ямочки за ухом:

— Моя.

Это было похоже на луч солнца, пробивающийся сквозь облака, на самое нежное, но в то же время властное признание в любви и преданности. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы от переполняющего меня невероятного счастья, необъятной любви и ощущения абсолютного единения с моими мужчинами. Емрис обнял меня, его руки нежно, но крепко сжали меня. Он начал целовать мои волосы, затем щёки, вытирая мои слёзы и нежно бормоча:

— Люблю тебя, моя золотая девочка.

Но когда я подняла на Блейна затуманенный взгляд, он с лёгкой усмешкой тут же поправился, и его голос звучал глубоко и уверенно:

— Наше!

Мне было так чудесно лежать между этими двумя замечательными и любящими мужчинами, в надёжном коконе их объятий, чувствуя их тепло, дыхание и биение сердец. Я была так совершенно удовлетворена и счастлива, что почти сразу погрузилась в глубокий, безмятежный сон.

Старая поговорка «утро добрым не бывает» эхом отозвалась в моей голове, кисло напоминая о моём нынешнем затруднительном положении. Я остро ощутила это, когда задолго до первых лучей рассвета эти двое — мои личные, сводящие с ума «редиски», как я их ласково (и ворчливо) называла, повторяя фразу из какого-то полузабытого фильма, — начали безжалостно будить меня. Лёгкий толчок быстро перерос в более настойчивую тряску, разрушив хрупкие остатки моего сна.

Сопротивление было бесполезным, но я цеплялась за тепло одеяла с упорством прилипалы. Вставать было невыносимо, мой сонный мозг категорически отвергал эту идею. Мы едва забрались в постель около трёх часов ночи, а теперь, судя по кромешной тьме за окном, было не больше пяти. Мои внутренние часы кричали о несправедливости. Но их безжалостная эффективность не знала границ, и споры явно не входили в их планы. Увидев, что я упорно не желаю сдвинуться с места, они бесцеремонно схватили меня, брыкающуюся и возмущённо ворчащую, и понесли по холодному воздуху в ванную. Там они применили свой самый эффективный, хоть и варварский, способ пробуждения: поставили меня под холодный душ.

К счастью, вода не была ледяной, но внезапный переход от горизонтального тепла к вертикальному холоду дезориентировал меня, и от прохладной воды у меня мгновенно проснулись все нервные окончания. Я ахнула, а затем с моих губ сорвался поток невнятных, совершенно неуместных ругательств, ярко выражающих мое недовольство таким варварским пробуждением. Разумеется, моя красноречивая тирада вызвала лишь добродушные смешки у моих мучителей, которые, вероятно, сочли ее саундтреком к своему утреннему ритуалу.

Всё ещё излучая ощутимую ауру возмущённой ворчливости, я надулась, как недовольная мышь, пойманная в кладовой, и оделся под весёлыми, но, несомненно, пристальными взглядами братьев. Я выбрал удобную одежду: мягкие, не сковывающие движения брюки и тунику. Блейн, как всегда практичная, бросил мне куртку, которую я неохотно приняла, чувствуя её необходимость даже в полубессознательном состоянии.

Как только мы вышли из дома, меня обдало свежим утренним воздухом, который неприятно, но эффективно взбодрил меня. Из-за остаточной сонливости и раздражения я даже не удосужилась спросить, куда мы направляемся. Однако у моих братьев глаза горели, а хвосты были распущены, и они весело обсуждали свои планы. Я тщетно пытался урвать ещё несколько минут сна во время прогулки, но прохладный воздух в сочетании с пережитым шоком от душа делали эти попытки бесполезными.

Моя упорная сонливость наконец-то отступила, когда мы вышли из-за деревьев и перед нами раскинулась бескрайняя мерцающая гладь залива. Спокойная вода, окрашенная в предрассветные оттенки синего и серого, простиралась до самого горизонта. Несмотря на все мои усилия сохранять угрюмый вид, в груди у меня зародилось волнение, глубокий гул предвкушения. Моё сердце, предатель, радостно забилось. Быстрый взгляд на Емриса подтвердил мои подозрения: в его глазах, обычно таких спокойных, теперь читалось едва сдерживаемое нетерпение, неугомонная энергия, выдававшая его тягу к открытому небу. И я поняла. Глубоко, досконально. Как я могла злиться, когда от него исходила такая чистая, неподдельная радость?

Как и следовало ожидать, они попытались убедить меня присоединиться к их безумной затее — прыгнуть с внушительного обрыва, возвышающегося над заливом. Как и следовало ожидать, я отказался. Вместо этого я аккуратно развернул принесённое нами одеяло и устроился в добрых двадцати метрах от обрыва — «дальше, — подумал я, — да, ещё дальше, если бы не эти чёртовы кусты!» Со своего безопасного, хотя и вызывающего лёгкое головокружение, места я наблюдал за происходящим, напрягая каждую мышцу и чувствуя, как в животе сжимается комок тревоги.

Сначала Блейн, а затем Емрис, их движения были идеально синхронными, подошли к самому краю. На мгновение, от которого замирает сердце, они застыли силуэтами на фоне светлеющего неба, раскинув руки, словно расправляющиеся крылья, а затем бросились в пустоту. У меня перехватило дыхание, по спине пробежал холодок ужаса, а желудок сжался от страха. Но прежде чем страх успел по-настоящему завладеть мной, его полностью вытеснила волна чистого, неподдельного благоговения. С двойным торжествующим рёвом, эхом разнёсшимся над водой, два великолепных чёрных дракона, грациозных и мощных, взмыли из глубин, устремляясь ввысь, навстречу зарождающемуся рассвету, в захватывающей дух гонке с самим небом. Это было, без преувеличения, самое невероятное зрелище, которое я когда-либо видел.

Казалось, что это длилось целую вечность, но на самом деле, вероятно, прошёл всего один волнующий час, пока они играли в небе. Иногда они пикировали, иногда взмывали ввысь, и их радостный рёв, первобытная симфония свободы, разносился эхом как от их человеческих, так и от драконьих форм, когда они менялись прямо в полёте, в непрерывном танце магии и грубой силы. С каждой минутой зрелище становилось всё более величественным, превращаясь из просто захватывающего в совершенно завораживающее. Солнце, великолепный оранжевый шар, уже выглядывающий из-за горизонта, бросило на землю свои первые золотистые лучи. Они заиграли на обсидиановых чешуйках их драконьих форм, заставив их переливаться радужными красками, окрасив их в оттенки бронзы, пурпура и огненного золота, превратив их в живой гобелен на фоне просыпающегося неба.

Я осталась сидеть, не сводя глаз с воздушного балета над головой, и меня переполняло глубокое чувство благодарности. Это был мой второй шанс, дар жизни и, что ещё важнее, дар счастья, которого, как я думал, мне больше не видать. Пока я наблюдал за их радостными выходками, в моём сердце укрепилась истина: я никогда, ни за что не смогу выбрать между ними. И какое невероятное счастье, какое необыкновенное облегчение, что в этом мире, с ними, мне не придётся этого делать.

Мои мысли блуждали, вспоминая острую, горькую боль от прошлых потерь, глубокую тоску одиночества, которая когда-то определяла моё существование. Только стоя на краю отчаяния, проходя через эти тёмные долины, я по-настоящему осознал, насколько хрупко счастье, как мимолетна радость и как даже самые тщательно продуманные планы могут рассыпаться в прах в одно жестокое мгновение. Нет, не в этот раз. Эта жизнь, этот драгоценный, неожиданный второй шанс не будут потрачены впустую из-за прокрастинации. Я бы наслаждалась каждым мгновением. И это включало бы в себя создание будущего, семьи. Детей. Я бы тоже не стала откладывать радость материнства.

Мой взгляд упал на замысловатые изгибы браслета на моём запястье — символа моей связи с ними и моей собственной расцветающей магии. Пока я рассматривала его изящные узоры, меня охватило радостное озарение: я хотела много детей. Полный, шумный дом, наполненный смехом и безграничной энергией малышей. А что касается независимости? Яростная, с трудом завоёванная независимость, которая когда-то была моей путеводной звездой и которая, учитывая мою переплетённую судьбу, скорее всего, останется в прошлом? Я не испытывал сожаления. Совсем никакого. Возможно, я просто вдоволь напиталась ею в прошлой жизни — бездонный колодец самостоятельности, который в конечном счёте оставил меня ни с чем и одинокой. Теперь я понимала, что истинная независимость хороша только тогда, когда она не требует одинокой платы в виде изоляции. И теперь, неожиданно и восхитительно, я испытывала глубокое облегчение и даже приятное удовольствие от того, что могу положиться на своих любимых мужчин. Моих свирепых, заботливых, невероятных драконов.

Проведя бодрящее утро в парящем полёте и кувырках, полностью отдавшись радости полёта, братья, слегка запыхавшиеся, но сияющие от счастья, грациозно приземлились. Вернувшись в человеческий облик, всё ещё раскрасневшиеся после воздушной акробатики, они подошли ко мне. Сильные руки обхватили меня с обеих сторон, притянули в тёплые объятия, а губы нежно коснулись моих щёк и волос. Их энергия была заразительной, а глаза сверкали от пережитых утренних приключений.

Переведя дух, они встретились со мной взглядами, и между ними промелькнул безмолвный вызов.

— Давай полетим вместе! — предложил один из них игривым тоном, а другой кивнул в знак согласия.

— Ты обещала нам, помнишь? — напомнили они мне, и в их глазах мелькнуло озорное предвкушение. Хотя идея полетать с ними была, несомненно, заманчивой, от мысли о том, чтобы спрыгнуть со скалы, как они обычно делали, у меня сжимался желудок. Я категорически и безоговорочно отказалась от такого способа восхождения. Поэтому вместо дерзкого прыжка мы трансформировались на твёрдой земле. С мерцанием чешуи и всплеском первобытной энергии я приняла облик золотой дракониды, повторяющий их великолепные фигуры с тёмной чешуёй. Вместе мы начали осторожное, размеренное восхождение с земли — гораздо более обнадеживающее начало нашего совместного путешествия.

По сравнению с их величественными, внушительными формами я казалась миниатюрной, почти хрупкой. И всё же они поднимались рядом со мной с такой изысканной осторожностью, их мощные крылья бились в синхронном ритме, созданном для того, чтобы поддерживать и защищать меня. Их присутствие было живым щитом, а движения — мягким, плавным подъёмом. Первоначальный трепет страха, этот старый, знакомый ужас перед высотой, быстро рассеялся, забылся, как будто его и не было. Я отдалась моменту, наслаждаясь глубокой близостью, которую ощущал со своими драконами, со своими братьями. Безграничная свобода, которую дарил полёт, опьяняла, и наше совместное путешествие по бескрайнему голубому полотну утреннего неба превратилось в безмолвный, изящный танец, освещённый золотистым светом восходящего солнца. Нас захлестнула волна чистого экстаза и глубокого, невыразимого единения. Мы наслаждались этими невероятными ощущениями, позволяя им наполнять и возвышать нас, и это длилось и целую вечность, и одно мгновение. Только с общим вздохом сожаления мы осознали неизбежность наших земных обязанностей: пора было завтракать. В этот момент, когда я парила между небом и землёй, меня посетило глубокое осознание. Я с абсолютной уверенностью знала, что больше никогда не буду бояться летать — пока я со своими драконами.

Пока мы готовились к завтраку, все наши мысли были заняты предстоящей церемонией. Хотя предполагалось, что это будет камерное мероприятие, в первую очередь для семьи, все мы хотели избавиться от любого подобия непринуждённой домашней обстановки. Мои женихи, всегда прислушивающиеся к своей внутренней сущности, выбрали наряды, которые тонко перекликались с великолепными цветами их драконьих форм. Они были одеты в костюмы глубокого, почти чёрного цвета, ткань которых слегка мерцала насыщенным полированным серебристым блеском, отражавшим свет при движении. Рубашки под ними тоже были чёрными, что резко контрастировало с белоснежными галстуками, завязанными на шее. Длинные тёмные волосы обоих были собраны в аккуратные, но крепкие хвосты, что подчёркивало их точёные черты и силу их профилей. Они были невероятно красивы, и в этот момент, одетые так похоже, они казались настоящими близнецами. Только благодаря глубокому интуитивному резонансу, который я разделяла со своей драконихой, я могла инстинктивно отличать одну от другой, хотя озорной блеск в глазах Яна часто служил дополнительным подсказчиком.

Решив дополнить выбранную ими эстетику, я облачилась в струящееся платье золотистого оттенка. Это платье я заказала, когда жила у Льера Виллема, и его цвет идеально сочетался с сияющей чешуёй моей золотой драконицы. Ткань, возможно, шёлк или тонко сотканный атлас, приятно щекотала кожу, придавая образу спокойную элегантность. Свои длинные тёмные волосы я просто собрала на затылке, позволив остальным свободно ниспадать на спину. Пока мы спускались по парадной лестнице в столовую, между нами витало предвкушение. Братья всё ещё оживлённо обсуждали наш утренний полёт, их голоса звучали тихо и радостно. Я, в свою очередь, наслаждалась их энергичным присутствием, а моё воображение разжигало любопытство по поводу предстоящего ритуала. Внезапно я осознала, что меня ничему не учили, и я не читала никаких описаний этой церемонии. Из-за недостатка знаний я испытывал странное сочетание волнения и непреодолимого любопытства.

Войдя в обеденный зал, мы увидели, что там уже кипит жизнь. Присутствовала вся семья, а также Льер Минас — знакомое и желанное зрелище. Затем мой взгляд упал на незнакомое лицо: дракон, на вид не старше сорока лет, обладал поразительной, величественной красотой, свойственной всем драконам. Его спокойная властность и утончённая элегантность в одежде наводили на мысль, что он, скорее всего, жрец из храма. Проходя через большой зал, я заметил, что количество стражников, расставленных по всей резиденции, немного, но всё же увеличилось. Меня кольнула лёгкая тоска — это было нежное напоминание о том, что я больше не могу уединяться, но я понимала необходимость этого. Учитывая, что я обладаю золотой формой, а значит, обладаю огромной силой и потенциальной ценностью, такая усиленная охрана была разумной и предусмотрительной мерой предосторожности.

Мы довольно шумно вошли в столовую, и наша коллективная радость и оживлённая болтовня вызвали волну радостной энергии. Мы всё ещё с энтузиазмом делились впечатлениями от утра — о раннем пробуждении, захватывающих дух прыжках и нашем незабываемом совместном полёте. Наш восторженный рассказ сразу привлёк внимание всех за столом, прервав их разговоры перед завтраком и заставив всех обратить на нас внимание. Льер Айрелл, наш патриарх, широко улыбнулся, выражая одобрение. Он был явно рад нашему счастью и единству. Льер Минас смотрел на нас тёплым, понимающим взглядом, на его губах играла нежная улыбка. Священник, после того как окинул нас проницательным, оценивающим взглядом, который, казалось, уловил каждую деталь, учтиво кивнул и тепло, приглашающе улыбнулся. В его глазах читалось глубокое понимание. Льера Лавена с выражением глубокой нежности на лице улыбнулась нам, её глаза блестели от непролитых слёз — это была глубокая материнская привязанность и, возможно, лёгкая сентиментальная гордость за своих сыновей и их избранницу. Казалось, только младшие сёстры были больше заинтересованы в том, чтобы узнать подробности нашего оживлённого разговора, и их широко раскрытые глаза следили за каждым нашим жестом. Льера Ровена даже игриво вздохнула, сетуя на то, что её не пригласили поучаствовать в прыжках со скал.

В целом завтрак прошёл замечательно, в атмосфере тепла, смеха и ощутимого чувства общей радости — поистине прекрасная прелюдия к тому, что должно было произойти. Это было идеальное начало дня, в который я стану замужней женщиной.

После завтрака, когда со столов были смахнуты последние крошки, а в воздухе столовой ещё витали ароматы свежей выпечки и крепкого чая, дружная толпа обитателей поместья — не только членов семьи, но и бесчисленной прислуги, от старших экономных до самых юных горничных, конюхов и садовников, — начала неспешно, но с заметным волнением двигаться в сторону небольшой часовни на территории усадьбы. Комната была полностью преображена: полы отполированы до зеркального блеска, окна сияют чистотой, а свежесрезанные полевые цветы, собранные, похоже, на рассвете, источают нежный аромат, наполняя воздух сладкой, почти благоговейной дымкой. Было очевидно, что подготовка к обряду велась в спешке, но с огромным вниманием к каждой детали.

«И когда они только успели?» — пронеслось у меня в голове, когда я огляделась. Скорее всего, слуги трудились всю ночь, бесшумными тенями скользя по поместью, пока остальные спали. Хоть это событие и не афишировалось громкими объявлениями или приглашениями, разве можно что-то скрыть в таком поместье от тех, кто в нём живёт и работает? Особенно когда слухи о вчерашнем, столь необычном событии, уже просочились и шепотом передаются от кухни до конюшен. Любопытство и искренняя привязанность к господской семье собрали у часовни, казалось, всех обитателей поместья, от мала до велика. Они толпились у входа, перешёптывались и изредка обменивались взволнованными взглядами.

Сама часовня была совсем небольшой, уютной и предназначенной скорее для уединённых молитв, чем для многолюдных церемоний. Поэтому внутрь прошли только мы — семья, то есть я, Емрис и Блейн, свёкор и свекровь, а также маг Льер Айрелл и жрец, прибывший из храма. За ним следовали двое его помощников, которые бережно внесли небольшой, но невероятно тяжёлый сундук. Его поверхность была искусно оплетена сложными узорами защитной магии, мерцающими едва уловимым сиянием, и что меня поразило до глубины души — в этих узорах явно прослеживались элементы, присущие магии золотых драконов. Это было совершенно неожиданно!

Как я и предполагала, в сундучке покоился артефакт. Моё воображение уже рисовало нечто грандиозное, древнее, переливающееся всеми цветами радуги, но меня ждало… всего лишь шар. Он лежал на простой, ничем не примечательной деревянной подставке, обыкновенной, как будто вырезанной из куска дуба. От привычных нам чисто декоративных волшебных шаров со снегом он отличался лишь тем, что внутри него не было крошечного пейзажа, а светился и клубился полупрозрачный, невероятно притягательный золотистый туман. Он был размером с крупный грейпфрут, и внутри него пульсировало золотое свечение, словно живое сердце.

Переливы этого тумана завораживали, гипнотизировали, не давая отвести взгляд. В нём чувствовалось что-то такое родное, такое близкое и тёплое, что нестерпимо хотелось прикоснуться к нему, погрузить пальцы в эту золотую дымку. Чтобы не поддаться этому иррациональному порыву, я невольно сжала руки в кулаки и спрятала их за спину, едва сдерживая дрожь, пробежавшую по телу.

Вскоре жрец тихо, но настойчиво пригласил нас с Емрисом и Блейном подойти ближе к артефакту. Его голос звучал нараспев, произнося древние, незнакомые мне слова, напоминающие мелодичную молитву. Затем он бережно взял наши правые руки и аккуратно положил их одну на другую прямо на поверхность шара. Первой легла рука Емриса, я почувствовал её тепло и лёгкую дрожь, затем моя, а сверху мягко опустилась сильная ладонь Блейна, накрывая наши. Меня уже не просто трясло, а била мелкая дрожь от смеси страха, таинственного предвкушения и мощнейшей энергии, исходившей от шара и, казалось, пронизывавшей каждую клеточку моего тела. Мои мальчики, уловив моё состояние, одновременно улыбнулись мне и, словно сговорившись, большими пальцами нежно погладили меня по запястью. Это простое прикосновение мгновенно прогнало страх, и на душе стало удивительно уютно и тепло, как будто я оказалась в самом надёжном укрытии.

Я и не заметила, как жрец перестал тихо напевать, его голос оборвался. Я подняла глаза на шар и в тот же миг услышала слаженный изумлённый вздох за нашей спиной, словно единая волна удивления прокатилась по всем присутствующим. Шар засиял ещё ярче, его золотой свет усилился, пульсируя, а наши сложенные руки окутал мягкий, обволакивающий золотистый туман. По расширенным глазам жреца, его приоткрытому рту и выражению крайнего изумления на лице стало совершенно ясно, что происходящее выходит далеко за рамки обычного храмового обряда и является чем-то совершенно необыкновенным, возможно, даже беспрецедентным.

И тут, словно из ниоткуда, под сводами часовни раздался приятный глубокий мужской голос. Он был мощным, звучным, но при этом невероятно знакомым.

— Благословляю, — произнёс голос, эхом отдаваясь в камнях. И почти тут же прямо у меня в голове раздался другой, менее торжественный, но такой же узнаваемый голос, в котором слышалась лёгкая насмешка: — Я же говорил, твои. Затем последовал тихий, но очень довольный смешок. Похоже, кто-то очень влиятельный и, судя по всему, близкий нам человек, развлекался, наблюдая за нами.

Золотистый туман, окутавший наши руки, плавно втянулся обратно в шар, который тут же слегка потускнел. Мы же, словно оцепенев, с изумлением уставились на свои руки. Теперь их украшали браслеты-татуировки, но они были совсем не такими, как раньше. Моя татуировка, которая до этого была светлой, почти незаметной спиралью, стала ярче, заметнее и пульсировала тёплым золотистым светом. Две изящные чёрные нити обвивали её, словно подчёркивая и усиливая древний узор, придавая ему новую глубину. А у Емриса и Блейна татуировки были совершенно другими: они состояли из двух изящно переплетающихся нитей — чёрной и золотой. Эти нити сплетались в сложный узор, а в месте соединения, словно застёжки, красовались крошечные, идеально вырезанные сердечки. Это было… удивительно и бесконечно красиво.

К счастью, после такого ошеломляющего события нас не стали сразу расспрашивать о случившемся, дав время прийти в себя. Я прекрасно понимала, что, как только весть о Золотой Драконице дойдёт до храмов, мне не удастся отмахнуться от жрецов и меня ждёт ещё много серьёзных разговоров и, возможно, даже обязанностей. Но сейчас я хотела только одного: побыть наедине с Емрисом и Блейном, чтобы мы втроём осознали и приняли произошедшее.

Когда мы вышли из часовни, толпа обитателей поместья разразилась дружными восторженными поздравлениями. Их радостные возгласы, улыбки и аплодисменты были искренними и неподдельными. Под этот гул и ликующие возгласы мы направились к дому, и на душе у нас было невероятно светло и радостно, словно весь мир вокруг стал ярче.

В доме нас уже ждала свекровь. Её глаза были заплаканы, но, как я надеялась, от счастья и облегчения. Она по очереди расцеловала нас всех, прижимая к себе, и до самого обеда нас никто не беспокоил. Нам действительно было о чём поговорить, о чём пошептаться, и не только поговорить…

К обеду мы спустились немного уставшие, но опьяняюще счастливые, и, чего греха таить, у некоторых из нас были довольно припухшие губы. Льер Айрелл уже освободился от хлопот, связанных с организацией обряда, но снова был каким-то серьёзным и сосредоточенным, его взгляд блуждал, словно он обдумывал что-то важное. Я не особо обратила на это внимание, полностью поглощённая своим счастьем, и, как говорится, зря — видимо, эйфория частично выносит из головы мозги. Мы только собрались выйти из-за стола, чтобы насладиться долгожданным покоем и обществом друг друга, как мой свёкор попросил меня подняться к нему в кабинет.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та же серьёзность, что и во взгляде Льера. Эх, а я-то надеялась, что он забыл.

Сказать, что мне не разрешили идти одной, — значит не сказать ничего. Решимость моих мужей не оставлять меня на милость Льера Айрелла была непоколебима. Даже грозный, хмурый взгляд Льера Айрелла не смог поколебать их непоколебимую решимость оставаться рядом со мной. После серии долгих молчаливых переглядок между нами троими и короткого приглушённого спора, который больше походил на обмен мнениями, чем на спор, мы в конце концов оказались втроём в просторном кабинете Льера Айрелла. Мы предстали перед его суровым и внушительным взором, чувствуя себя маленькими и виноватыми, как дети, пойманные на шалости.

Мы устроились на мягком, удобном диване, и мои защитники стратегически расположили меня прямо между собой. Блейн, старший из близнецов, крепко обнимал меня за плечи, и в его прикосновении читалось молчаливое обещание поддержки, а Емрис нежно, но властно сжимал мою руку, переплетая свои пальцы с моими, даря мне утешение и непоколебимое спокойствие. Их присутствие было мощной опорой, которая поддерживала меня, пока я готовилась снова рассказать о необычных и зачастую невероятных событиях из моей недавней жизни.

Мне в сотый раз пришлось рассказывать запутанную историю о том, как я попала в этот мир, о трагической судьбе настоящей Нори и о моём собственном неожиданном превращении в золотую дракониху. Я продолжила рассказ, подробно описав таинственного «Знака жизни», выжженное на моей коже, и изящные узоры в форме сердца, которые пульсировали внутри него. Я рассказала о моменте, когда у меня впервые возникло подозрение: оба брата почти синхронно, непроизвольно почесали запястья, когда мы впервые встретились. Эта деталь пробудила во мне любопытство. Затем я с ужасом обнаружила такое же сердце на запястье Емриса, а потом с не меньшим изумлением — на запястье Блейна. Разумеется, я опустила все интимные подробности, которые не имели отношения к текущему серьезному разговору. Мне также пришлось подробно рассказать о причинах моего долгого молчания и объяснить, почему я хранил такие грандиозные тайны, хотя для меня необходимость соблюдать конфиденциальность была совершенно очевидной из-за ошеломляющего характера моих переживаний и страха, что мне не поверят.

Льер Айрелл слушал с напряжённым вниманием, которое граничило с нервозностью. Он не сводил с меня глаз, и на его лице отражалась целая гамма эмоций: то он хмурил брови в глубоком раздумье, то едва заметно кивал, показывая, что согласен или понимает меня. Он впитывал каждое слово, каждый нюанс, каждую невероятную деталь моей истории.

Когда я закончила свой рассказ, в кабинете повисла ощутимая тишина. Льер Айрелл положил локти на подлокотники своего большого кресла и сложил пальцы перед собой в задумчивом жесте. Его взгляд, уже не такой суровый и более оценивающий, скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом из нас по очереди. Затем на его губах начала медленно появляться улыбка, преображая его прежде суровое лицо.

— Что ж, — начал он на удивление тёплым тоном, — должен сказать, я весьма доволен. На самом деле всё сложилось даже лучше, чем я планировал. Вместо того чтобы просто найти жену для моего младшего сына, я приобрёл любимую невестку для них обоих. А что касается того, что она стала великолепным Золотым Драконом со священным Знаком Жизни… то, признаюсь, это было за гранью моих самых смелых мечтаний. — Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня смягчившимся взглядом. — За то, что Рис стал драконом, и за его спасение, моя дорогая девочка, я выражаю тебе свою глубочайшую и отдельную благодарность. Что касается этих татуировок, — он неопределённо махнул рукой в сторону наших запястий, — то сегодня ты всех просто поразила. Даже самые древние жрецы никогда не видели подобных отметин. На обратном пути из столицы, когда я сопровождал Емриса в Большой храм, верховные жрецы пересказывали мне истории из очень древних хроник, в которых упоминалось, что такие татуировки появляются только у истинных, предназначенных друг другу пар. Однако эти тексты относятся к давно минувшей эпохе, и мало кто помнит эти предания. Они любезно пообещали мне доступ в самые сокровенные залы храмовой библиотеки. Я намерен сам покопаться в этих архивах, чтобы изучить ваши «сердечные» метки, ведь даже я никогда не слышал о таком явлении.

Затем выражение его лица изменилось, став более серьёзным.

— Теперь о более важном, Рина. Ты, несомненно, понимаешь, что теперь ты невероятно ценная и востребованная драконица. Хотя мало кто осмелится открыто навредить нашей семье, зная о последствиях, драконы бывают разными, и их мотивы могут варьироваться от хищнических амбиций до чистой зависти или жадности. Поэтому я умоляю тебя быть предельно осторожной. Я уже удвоил меры безопасности вокруг всего поместья, и если вы по какой-либо причине решите выйти за его пределы, вы должны сообщить нам и взять с собой полный отряд охраны. Это не просьба, а необходимость.

Увидев, как мы синхронно киваем в знак того, что мы всё поняли и согласны, Льер Айрелл снова смягчился, и его улыбка стала шире, теперь в ней читалась отцовская теплота.

— Мои искренние поздравления всем вам, дети мои!

За последнюю неделю в поместье воцарилась оживлённая, безудержная атмосфера, превратившая наши дни и ночи в сплошной праздник. Типичная для моего нового семейства чопорная строгость исчезла с отъездом хозяина дома и всех женщин из семьи. Они отправились в столицу, погрузившись в тщательную подготовку к предстоящему сезону балов, приёмов и светских мероприятий. Их отсутствие позволило нам, мне и братьям, почувствовать себя свободными и с радостью предаться всем детским капризам и взрослым удовольствиям, которых мы желали.

Наши дни представляли собой увлекательное сочетание усердной работы и весёлых исследований. Мы часто начинали с алхимической лаборатории Емриса, где постоянно звучали таинственные энергии и раздавался тихий звон стеклянной посуды. Воздух там был наполнен ароматом экзотических трав, булькающих зелий и едва уловимым запахом магии. Позже мы переходили в более спокойный, но не менее интригующий общий кабинет Емриса и Блейна. Здесь, среди высоких стеллажей с древними фолиантами и тщательно упорядоченными бухгалтерскими книгами, мы погрузились в изучение бесчисленных дел, доверенных им отцом. Для нас стало откровением узнать истинный масштаб семейного предприятия: это было не просто благородное поместье, а обширная сеть прибыльных предприятий, доходная недвижимость в разных городах, обширные виноградники, вина с которых славились на весь мир, и множество других земельных владений. Этой огромной империей управляли с поразительной эффективностью, но особое внимание братья уделяли специализированному производству артефактов и зелий, в котором им была предоставлена полная свобода действий.

Будучи магами, обладающими значительной силой и мастерством, Емрис и Блейн руководили созданием важнейших магических устройств — артефактов, предназначенных для повседневного использования. Среди них были элегантные светящиеся сферы, обеспечивавшие освещение, незаметные согревающие камни и замысловатые панели с глифами, которые эффективно обогревали дома, а также более компактные и портативные предметы, такие как карманные фонарики и персональные грелки для рук. Но именно Емрис, блестящий новатор, по-настоящему раздвигал границы возможного, постоянно изобретая и внедряя новые артефакты и мощные эликсиры. Его самые глубокие и зачастую тайные исследования были посвящены глубоко личным и культурно значимым вопросам. Он неустанно искал рецепты зелий и совершенствовал древние ритуалы, направленные на то, чтобы облегчить зачатие, особенно для детей, рождённых от вторых жён или наложниц, — деликатный вопрос в обществе, где происхождение и преемственность были превыше всего. Его глубокое сострадание побуждало его искать способы обеспечить равное количество рождающихся мальчиков и девочек и, что, возможно, было наиболее важно, разрабатывать методы, облегчающие тяжёлый период беременности, снижающие материнскую смертность и страдания.

А ещё у него было другое, более неожиданное и личное желание, о котором он смущённо признался нам с Блейном: он хотел приготовить сильнодействующее зелье, которое помогло бы дракону принять свою истинную форму, зелье, которое помогло бы драконам летать.

Полагаю, само собой разумеется, что я, с моим уникальным наследием, стал незаменимым, пусть и не всегда добровольным, подопытным для более смелых экспериментов Емриса. Он углубился в изучение древних рецептов и давно забытых ритуалов, в которых использовались ингредиенты, полученные от золотых драконов: чешуя, слюна и даже кровь. Хотя во многих древних текстах перечислялся гораздо более широкий и тревожный набор драконьих компонентов, Емрис, как всегда осторожный учёный, решил ограничить наши первоначальные исследования первыми двумя.

Итак, я оказался в абсурдной ситуации: мне приходилось отхаркиваться в стерильные стеклянные флаконы, иногда в человеческом обличье, иногда в облике блестящего золотого дракона. Каждый образец был тщательно промаркирован и проанализирован. Сбор чешуи оказался ещё более необычным занятием. Емрис объяснил, что у драконов нельзя принудительно извлекать чешую, так как они естественным образом линяют и регулярно заменяют её. Хитрость заключалась в том, чтобы определить, какие чешуйки готовы отвалиться, и лёгким прикосновением помочь им отделиться. Для этого использовался довольно необычный метод: надев толстые усиленные перчатки, братья тщательно гладили и чесали мою драконью шкуру против направления чешуек. Это было невероятно щекотно, особенно когда они работали в тандеме, обеими руками проводя по моему великолепному телу. Я помню, как беспомощно хихикал, извиваясь и барахтаясь на полу лаборатории, — огромный золотой дракон превратился в бесформенную, икающую груду чешуи и смеха. Должен признать, это было впечатляющее зрелище, которое наполнило лабораторию теплом, намного превосходящим тепло любого магического нагревательного артефакта.

Я сама предложила свою кровь. Я вспомнила истории о могущественных эликсирах, продлевающих жизнь, и сильных магических катализаторах, в которых использовалась драконья кровь, и предложила свою. Однако братья сразу же насторожились и стали меня защищать. Они спорили между собой, пытаясь отговорить меня искренними просьбами и страшными предупреждениями, пока моё терпение не лопнуло. Раздраженная их чрезмерной опекой, я просто взяла стерильную иглу с ближайшего лотка в лаборатории и быстрым решительным движением проколола палец, чтобы набрать немного крови. Мы взяли совсем немного, как раз для предварительных тестов Емриса. Но последствия были непропорциональными: до конца дня я находилась под таким пристальным наблюдением и заботливым уходом, что можно было подумать, будто я сдала не одну каплю крови, а целый литр. Их беспокойство, хоть и трогательное, было почти комично чрезмерным.

В кабинете Блейн в основном занимался семейными документами. Когда я впервые взглянул на них, то не мог понять, почему он вообще предложил мне свою помощь. Документы были, мягко говоря, в идеальном состоянии. Каждый пергамент лежал ровно, без складок и разрывов. Если записка состояла всего из нескольких слов, она неизменно была написана на чистом, без помарок, листе, а не втиснута в угол или на край. Это было полной противоположностью любому внешнему проявлению небрежности или беспорядка и резко контрастировало с порой вялым поведением Блейна.

Однако по мере того, как я углублялась в изучение сложных бухгалтерских книг и сопоставлял цифры, мы находили возможности для доработки и улучшения их и без того безупречной системы. Мой вклад, каким бы незначительным он ни был, был оценен по достоинству, и в процессе я получил бесценное, всестороннее представление об обширной и сложной бизнес-империи семьи, осознав истинный масштаб их влияния и власти. Время от времени братьям нужно было отлучаться по делам, но их не было недолго, и, что самое важное, один из них всегда оставался со мной, что было молчаливым свидетельством их непоколебимой заботы и преданности.

А ночи… Ах, эти ночи принадлежали только нам. Они были общими, несомненно, жаркими, страстными и невероятно счастливыми. В мягком сиянии волшебного света или в глубокой тени старинного поместья наши три души сплетались, находя утешение, экстаз и нерушимую связь, которая крепла с каждым общим вздохом, каждым шёпотом, каждым обжигающим прикосновением.

Прошло чуть больше десяти дней с момента завершения ритуала и меньше полугода с моего прибытия, когда на нашем пороге появился не кто иной, как Льер Виллем в сопровождении своего сына Мердока. Они прибыли с такой нежеланной поспешностью, что можно было подумать, будто они даже не потрудились стряхнуть пыль со своих плащей, эти «любимые» родственники.

К счастью, Льер Айрелл, похоже, обладал сверхъестественной способностью предвидеть будущее — хотя почему «похоже», если он действительно находился в поместье и, вероятно, узнал об их скором прибытии в тот момент, когда их карета въехала на территорию. Я знала, что у него обширная сеть информаторов. В любом случае нас, мою новую семью, пригласили в гостиную, где нас уже ждали «любящие» родственники. Я заметила, что на лице льера Виллема и Мердока отражались такие приторные улыбки, что я всерьёз опасалась, как бы у них прямо здесь и сейчас не развился диабет. Это было приторно, искусственно и вызывало отвращение, резко контрастируя с искренним презрением, которое, как я знала, скрывалось за его безупречным фасадом.

— Моя дорогая дочь, — проворковал он с притворной нежностью в голосе, — как же мы по тебе скучали! Давай соберём твои вещи, сегодня мы едем домой.

Эти слова обрушились на меня, как физический удар, и я едва не задохнулась от неожиданности. Но настоящий ужас охватил меня мгновением позже, когда Мердок с гротескной улыбкой на лице бросился ко мне, раскинув руки, и воскликнул: «Нори, любовь моя!» Я была совершенно потрясена. Воздух вокруг меня сгустился от невысказанной угрозы, и по обе стороны от меня из груди Блейна и Емриса вырвалось низкое синхронное рычание. Звук был таким первобытным, таким единым в своей защитной ярости, что даже я невольно вздрогнула и втянула голову в плечи. Однако Мердок отреагировал гораздо сильнее: его лицо побледнело до пепельно-серого оттенка, и он отшатнулся, не успев даже коснуться моей одежды. И слава небесам за это. Вся эта мистификация была настолько откровенно фальшивой, настолько дилетантской в своей театральности, что не нужно было быть Станиславским, чтобы однозначно заявить: «Я в это не верю».

Льер Айрелл, мой свёкор, был, пожалуй, единственным, кто сохранял абсолютное ледяное спокойствие. Учитывая его богатый жизненный опыт и острый ум, он, вероятно, предвидел именно такой поворот событий. Затем Льера Виллема «пригласили» в кабинет для более приватного разговора. Нас, братьев и меня, тоже вызвали якобы для того, чтобы «обсудить ситуацию». Точнее, вызвали меня, но братья наотрез отказались отпускать меня одного. Блейн и Емрис встали по бокам от меня, их сильные руки обнимали меня за плечи, их присутствие было надёжной опорой, а тихие слова — успокаивающим бальзамом, пока они вели меня в кабинет. Тем временем лицо Мердока исказилось от горького негодования: с одной стороны, ему помешали обнять меня, а с другой — его оставили в столовой пить чай и есть выпечку, как забытого ребёнка.

В кабинете мы устроились на знакомом удобном диване, который стал для нас маленьким островком спокойствия в этой напряжённой атмосфере. Блейн сел рядом со мной, по-прежнему обнимая меня, и его присутствие успокаивало, в то время как Емрис молча встал у меня за спиной, словно бдительный страж. Льеру Виллему, напротив, предложили стул прямо напротив внушительного письменного стола хозяина дома, что было тонким, но явным указанием на его подчинённое положение в этом противостоянии.

А потом начался настоящий «концерт». Мой бывший опекун разразился пространным, эгоистичным монологом о том, как сильно он меня любил и как отчаянно скучал после моего отъезда. А потом, театрально вздохнув, он раскрыл «трагедию»: оказалось, что я была единственной настоящей любовью Мердока. Однако он был слишком застенчив и наивен, чтобы признаться в этой глубокой привязанности своему отцу, который, в свою очередь, ошибочно полагал, что чувства Миртана ко мне были просто братскими. О, бедные, страдающие души, которые теперь мучились из-за своего решения смиренно просить Лайера Радхила вернуть меня! Они, конечно же, были готовы возместить все расходы и выплатить любые штрафы или компенсации. Его взгляд, устремлённый на Айрелла, был таким «честным, таким предельно честным», что я снова едва не вскрикнула: «Я не верю в это!»

Мой свёкор отреагировал на это театральное представление с удивительным самообладанием. Он понимающе кивнул, изобразил притворное сочувствие к Мердоку и Льеру Виллему, но затем твёрдым и непоколебимым голосом отказал им в их просьбе. Он прямо заявил, что я спас жизнь его младшему сыну, для которого меня изначально купили, и что после такого важного поступка он просто не может с чистой совестью забрать меня у него.

Поняв, что его тщательно продуманная уловка полностью провалилась, Льер Виллем перестал притворяться. Его лицо исказилось, а самообладание улетучилось. Он явно был не в себе, и его отчаяние начало вырываться наружу.

— Я не собирался выносить сор из избы, — заявил он с едва сдерживаемой яростью в голосе, — но раз уж ты вынуждаешь меня… Недавно я узнал, что в тело моей подопечной Нори вселилась ведьма из другого мира. Она убила бедную девушку, а затем хитростью втерлась в доверие ко всем. Она явно околдовала вас всех, затуманила ваш рассудок и наложила проклятие на нашу семью, такое сильное, что мы с Мердоком чуть не умерли! Комнаты Мердока и мой кабинет пришлось полностью переделать из-за её тёмного влияния. Я чувствую глубокую вину перед вами за то, что продал вам такую… такую подопечную, и теперь я хочу забрать её обратно.

В тот момент меня захлестнула волна глубокого облегчения. Я была невероятно рада, что решила честно рассказать своей новой семье о происхождении моей души. Кто знает, как бы они отреагировали на такое обвинение? А так мой свёкор лишь кивнул моему бывшему опекуну с выражением явного притворного сочувствия, молча признавая, что он услышал нелепое заявление и понял его циничную подоплёку.

— Знаете, — голос льера Айрелла, ранее наполненный едва сдерживаемой яростью, теперь звучал поразительно спокойно, почти сочувственно, но с нотками стали, — я вас прекрасно понимаю.

Раньше его голос был подобен буре, низкому рыку едва сдерживаемой ярости, вибрирующему от возмущения гневу отца, защищающего свою семью. Но теперь, словно по щелчку выключателя, он обрёл пугающее, почти зловещее спокойствие. Первая часть фразы была произнесена с обманчивой мягкостью, с притворной добротой, которая должна была лишь усилить боль адресата. В его взгляде, хоть и прямом, не было ни капли тепла, лишь холодная, немигающая оценка хищника.

— Я прекрасно вас понимаю, Виллем, — повторил он, позволив словам повиснуть в воздухе. — Знать, что ты упустил из рук золотую драконицу, столь редкое и ценное существо, — это, безусловно, очень обидно. Чувство потери, обманутых надежд, возможно, даже унижения, должно быть, гложет тебя изнутри. Золотая драконица — существо несравненной редкости, драгоценность, не имеющая цены, источник невообразимой силы и престижа. Осознать, что такое сокровище ускользнуло из рук, что вы были так близки к тому, чтобы заполучить его, и в итоге увидели, как оно исчезает в руках другого… это, безусловно, невыносимо горько. Горькая обида обжигает вас до глубины души, превращая ваш потенциальный триумф в пепел. Чувство утраты, разбитых надежд, возможно, даже унижения — всё это, должно быть, кипит в вас, разъедая изнутри, как самая сильная кислота.

Наступила короткая пауза.

— Однако, — интонация стала более жёсткой, безоговорочной, — в этом нет ничьей вины, кроме вашей собственной. Ваши действия, ваши решения привели к такому исходу.

Мимолётное сочувствие внезапно испарилось, уступив место острому лезвию, рассекающему воздух. Слово «однако» прозвучало как выстрел. Тон Айрелла стал не просто твёрдым, а непреклонным, не допускающим возражений.

— И всё же, — продолжил он, и его голос стал тяжёлым, — в этом нет ничьей вины, кроме твоей собственной, Виллем. Ваши действия, каждое необдуманное слово, каждое неверное решение, каждое проявление пренебрежения — всё это шаг за шагом приводило вас к такому печальному исходу. Каждое ваше решение, каждое проявление пренебрежения, каждая упущенная возможность — всё это кропотливо сплетало ткань вашего собственного падения.

Лицо Виллемаа, и без того искажённое нарастающим гневом, ужасом и отчаянием, казалось, исказилось ещё сильнее. Казалось, что хуже уже быть не может, но на его челюстях заиграли желваки, глаза превратились в щёлочки, а виски потемнели от прилива крови. Он выглядел так, словно его внутренности скручивались в тугой узел.

Лицо Виллема, и без того представлявшее собой гротескную маску нарастающей ярости, ужаса и приближающегося отчаяния, казалось, исказилось ещё сильнее. Его черты, и без того искажённые, теперь, казалось, дрожали, словно пытаясь вырваться из черепа. Казалось, что хуже уже быть не может, что он достиг предела своего внутреннего издевательства, но это оказалось лишь прелюдией. Желваки на его челюстях вздулись и напряглись, глаза сузились до ядовитых щелочек, а виски пульсировали от прилива крови, потемневшей от гнева. Он выглядел так, словно его внутренности скручивались в тугой мучительный узел, сжигаемый заживо изнутри.

Тем не менее льер Айрелл не дал ему возможности перебить себя и продолжил с той же невозмутимой, но ледяной решимостью:

Прежде чем Виллем успел издать хоть звук, застрявший в его сдавленном горле, льер Айрелл продолжил, не сбавляя темпа, с той же невозмутимой, но ледяной решимостью, что и раньше. Его взгляд был твёрд, как лёд, а поза — непоколебима.

— А Рина, Олистан, — произнёс Радхил, — больше не моя воспитанница. — Каждое слово было отчеканено, словно высечено из металла, не оставляя ни малейшего шанса на возражения или споры. — Она законная супруга моих сыновей. Это был не просто брачный союз, не просто формальность. Это благословенный союз, — продолжил он, придавая словам почти священное значение, — который скрепил сам Великий дракон. И у этого брака множество свидетелей, Виллем, — в голосе Радхила прозвучала холодная угроза, — свидетелей достойных и могущественных, чьё слово невозможно оспорить, чьё влияние простирается гораздо дальше ваших самых смелых представлений.

Виллем попытался что-то выдавить, его губы дрогнули, но Айрелл, подняв ладонь, заставил его замолчать.

Виллем попытался что-то выдавить из себя, его рот открылся, но из горла вырвался лишь сухой беззвучный хрип. Его губы дрогнули, словно он пытался найти слова, чтобы возразить, но Айрелл одним решительным движением поднял ладонь, пресекая его попытку и приказывая замолчать. Это был не жест просьбы, а абсолютное подавление, не допускающее инакомыслия.

— И я не советую вам, — голос Айрелла стал ниже, тяжелее, в нём послышалась скрытая угроза, — ничего предпринимать против неё. Ничего. Жрецы Великого дракона уже знают о её существовании, они признали её статус, они её защитники. А также король Шандоара, осведомлённый обо всех обстоятельствах, благословил этот союз и является гарантом его целостности. Так что в случае чего любое ваше действие против Рины не будет считаться семейным делом или личной распрей. Это будет государственное дело. С соответствующими последствиями.

Айрелл сделал небольшую паузу, давая Виллему возможность полностью осмыслить его слова, а затем продолжил с интонацией, не допускающей возражений:

— А теперь я прошу вас покинуть мой кабинет. Вас проводят в столовую к сыну, чтобы вы могли подкрепиться перед дорогой. А потом, я очень на это надеюсь, вы покинете мой дом. Навсегда.

Дверь за Виллемом закрылась с тихим, но таким же окончательным щелчком. И только после этого льер Айрелл, сбросив маску суровой невозмутимости, обратился ко мне с намеком на улыбку, которая еще не успела полностью проявиться:

— И что же это за порча? Про ремонт я и так понял, судя по вашей довольной физиономии.

Я опустила глаза, чувствуя, как мои щёки заливаются румянцем от смущения и удовольствия одновременно. Однако меня переполняло шаловливое, озорное настроение, и справиться с ним было невозможно. Мне пришлось признаться с ноткой ликующего торжества в голосе:

— Снотворное со слабительным. В коньяке у льера Виллема и в вине у Мердока.

Неожиданный взрыв смеха моего свёкра был настолько внезапным, громким и заразительным, что заставил вздрогнуть даже Блейна, который до этого момента молча и стоически наблюдал за происходящим. Айрелл откинулся на спинку кресла, запрокинув голову и полностью отдавшись веселью. Его смех был глубоким, раскатистым, заразительным и абсолютно искренним, он эхом разносился по комнате. Он продолжал смеяться, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, выступившие от веселья, а затем наконец успокоился настолько, что смог выдавить из себя:

— Хорошо, что я отказался выпить на дорожку, — пробормотал он, всё ещё дрожа от смеха. — Моя интуиция редко меня подводит.

Через некоторое время мы вчетвером — я, Айрелл и двое моих мужей, Блеейн и Емрис, — спустились в столовую, охваченные волной расслабленного, почти злорадного торжества. Емрис, сменивший Блейна у моего бока, обнял меня, излучая почти видимую ауру самодовольного удовлетворения. Он был похож на кота, который не только съел сметану, но и разорил всю молочную ферму: вальяжный, самодовольный, с хитрой ухмылкой на губах и озорными огоньками в глазах. В столовой нас уже ждали Виллем и Мердок, которые выглядели крайне несчастными и были готовы немедленно ретироваться. Их тарелки, почти нетронутые, свидетельствовали о полном отсутствии аппетита. Их лица были мрачны, на них читалась смесь кислого негодования, дискомфорта и, возможно, зарождающейся паники. Кроме того, на лице Мердока, в частности, были заметны свежие следы недавних нежелательных изменений: на скуле расцвел зловещий синяк, а чуть выше брови виднелось еще одно обесцвеченное пятно. В нашем мире такие травмы часто объясняют неудачным столкновением с дверным косяком в темноте.

Моё удивление было искренним, это было мимолетное недоумение. Но когда я сопоставила несколько разрозненных фактов — свою увлеченность напряженным разговором, из-за которой я не замечала точных движений Емриса; его настойчивое желание стоять чуть позади меня, а не рядом; и его нынешнее, несомненно, самодовольное выражение лица, — кусочки головоломки встали на свои места. Я недоверчиво повернулась к нему и получила в ответ быстрое заговорщическое подмигивание, которое все подтвердило. Ну конечно. Всё обрело идеальный, коварный смысл.

В общем, бывших родственников чуть ли не пинками выгнали из дома, хотя слова, которыми их провожали, были совсем другими: «Мы всегда рады вас видеть, заходите ещё, если вдруг окажетесь поблизости!» Но произносились они с таким выражением лица и таким приторно-сладким тоном, что было совершенно очевидно: вряд ли они рискнут приехать снова. А мальчики после такого «душевного» визита утащили меня в спальню, чтобы успокоить. Хотя ещё большой вопрос, кому требовалось успокоение больше. Правда, не от нервов, о нет. Они были очень довольны тем, что им удалось хоть так, пусть и исподтишка, поквитаться с Мердоком. Их лица сияли от скрытого торжества, и я знала, что следующие несколько часов они проведут, делясь друг с другом забавными подробностями своих хитростей и невообразимо мерзкими шутками в адрес несостоявшихся родственников.

Дни после недавних потрясений быстро вошли в привычное, но отнюдь не монотонное русло, и каждый из них был наполнен событиями и впечатлениями. Наша жизнь приобрела ритм, состоящий из бурных, страстных ночей, полных нежности и открытий, и продуктивных дней, посвящённых работе. Большую часть времени я проводил в лаборатории, где магия и наука сливались воедино, порождая новые артефакты и исследуя свойства уже существующих. Звенели колбы, кипели реактивы, а я, погружённая в хитросплетения алхимии и заклинаний, чувствовала себя на своём месте.

Параллельно с лабораторными исследованиями мы активно занимались бизнесом. Мои мужья, обладающие невероятной деловой хваткой, постепенно вводили меня в курс дела. Мы стали регулярно ездить на встречи с поставщиками редких ингредиентов и материалов, посещать производства, где под чутким руководством управляющих создавались высококачественные артефакты. Я внимательно слушала обсуждения, изучала схемы, училась разбираться в тонкостях производства и контролировать качество. Затем были встречи с крупными покупателями — влиятельными лордами, состоятельными торговцами и представителями гильдий, заинтересованными в наших уникальных изделиях. Мне нравилось наблюдать за тем, как Дар и Ян ведут переговоры, чувствовать пульс этого волшебного мира бизнеса.

В общем, хотя я и не стремилась взвалить на себя непосильную ношу, я оказалась полностью вовлечена в процесс, и это меня несказанно радовало. Главное же счастье заключалось в том, что я могла проводить много времени со своими мужьями, не просто быть их спутницей, а стать их полноценной партнёршей, не обузой, а равноценным, полезным членом их команды. Это ощущение нужности и близости было бесценным. А ещё мне просто не было скучно. В мире без телевидения, интернета и прочих привычных развлечений можно было бы действительно удавиться от безделья, сидя дома. А вышивка, признаюсь честно, это совсем не моё — мне всегда больше нравилась умственная и активная работа.

Конечно, помимо работы, в нашей жизни было кое-что куда более захватывающее — полёты. Как только появлялась хоть малейшая возможность вырваться из повседневной суеты, мы летели. Это были наши самые заветные моменты свободы. Мальчики с весёлыми криками срывались с обрыва, их смех разносился над долиной, когда они, сбросив маску серьёзности, отдавались стихии воздуха. И самое главное — мы всегда летали втроём. Ощущение ветра, свистящего в ушах, головокружительный простор внизу и объятия моих драконов — это было невероятно.

Мне было так приятно видеть, насколько глубока и жизненно важна для Дара возможность летать, ощущать себя свободным в небе, сбрасывать с себя бремя ответственности. В полёте он преображался, становился легче, беззаботнее. А Ян… Ян после каждого полёта чаще всего не спускал меня с рук. Он крепко обнимал меня, его взгляд был задумчивым, а прикосновения — на удивление нежными и немного тревожными. Как он сам признался, каждый раз после прыжков с обрыва он невольно вспоминает тот ужасный прыжок, когда я бросилась вслед за Даром, и тот леденящий душу страх, который он испытал за меня. Я очень надеюсь, что со временем эта травма пройдёт, ведь я совсем не хотела так сильно его напугать. Хотя тогда, признаюсь, я вообще ничего не хотела, кроме как спасти Дара, не думая о последствиях.

Что касается льеры Франциски, то её осудили. Правда, из-за того, что драконицы представляли ценность для королевства, а все участники инцидента остались живы, приговор, на наш взгляд, оказался слишком мягким. Её отправили в дальнее, богом забытое поместье с полным запретом покидать его в течение ста лет. Эх, оставлять таких врагов за спиной, пусть и обезвреженных, не очень хорошо, но по закону мы не имели права настаивать на более суровом наказании. Это было досадно, но пришлось смириться.

Помимо повседневных дел, мы довольно регулярно беседовали со жрецами Великого Дракона в присутствии моего свёкра. Как я и опасалась, они заинтересовались мной после того, как лиер Радхил рассказал им о случившемся. Я не виню его; думаю, рано или поздно это всё равно всплыло бы, а так, по крайней мере, покровительство храма защищало меня от излишнего любопытства или недобрых намерений.

Слава богу, от меня не требовалось ничего особенного. Оказалось, что само присутствие Золотого Дракона в мире наполняет его магией, и даже артефакты, с помощью которых совершаются священные обряды, подзаряжаются сами, словно огромные батареи. Единственный вопрос возник со смешанными парами: согласно древним записям, на обряде объединения такой пары обязательно должен присутствовать Золотой Дракон. После долгих и порой жарких споров мы пришли к соглашению, что если такая пара появится, то обряд будет проводиться в нашей домашней часовне под руководством того самого жреца из центрального столичного храма, который проводил наш собственный обряд. И жрецы, и мои мужья, и свёкор согласились, что проведение такого важного обряда в другом месте может стать для меня ловушкой или представлять угрозу. Но пока таких пар не было, и мы жили дружно и весело, наслаждаясь каждым днём. Даже работа не была для нас обузой, скорее совместным увлекательным развлечением, которое ещё больше нас объединяло.

Попытки свекрови приобщить нас к светской жизни в виде балов и официальных ужинов с треском провалились. Дару и раньше не особо нравились подобные мероприятия. А кому бы понравилось бывать в обществе, которое смотрит на тебя с жалостью и даже презрением, обсуждая за твоей спиной твой необычный брак и сомнительное происхождение? Ян полностью поддерживал брата в этом мнении, а я никогда не была тусовщицей, предпочитая искренние разговоры и глубокие, настоящие связи пустому блеску.

К счастью, Емрис и Блейнн выторговали у жреца возможность изучать свитки и книги, хранящиеся в храмовых библиотеках. Их восторгу не было предела. Ведь это были одни из самых достоверных и древних сведений как о Золотых Драконах, так и об обрядах и зельях, которые проводились с их помощью или при их участии. Так что к нашей работе в лаборатории и с деловыми документами добавилась ещё и увлекательная работа с храмовыми книгами и свитками. Иногда их привозили в поместье под строгим надзором, иногда Дар сам ездил в храм, чтобы скопировать особо ценные экземпляры, и часами кропотливо переводил и расшифровывал их.

Единственным мероприятием, от которого нам никак не удавалось отвертеться, было празднование годовщины нашего собственного обряда. И время этого праздника, казалось, неумолимо приближалось, вызывая смешанные чувства ожидания и лёгкого волнения.

В преддверии приближающегося одного из самых значимых праздников в году — возможно, Дня солнцестояния или Праздника урожая, который всегда отмечался в столице с особым размахом, — мы решили выехать в столицу накануне вечером. Это решение казалось немного излишним, учитывая, что дорога между нашим загородным поместьем и центром города занимала всего несколько часов. Однако желание полноценно отдохнуть и переночевать уже на месте, в суете и предвкушении праздника, чтобы утром, свежими и полными сил, без спешки окунуться в вихрь праздничных событий — парадов, балов и народных гуляний, — было слишком велико, чтобы ему сопротивляться.

Чтобы скрасить долгое ожидание и не заскучать в дороге, мы решили большую часть пути преодолеть верхом. Эта идея была встречена с энтузиазмом, и вскоре мы уже неслись по тракту, наслаждаясь упоительной свободой, свежим ветром, свистящим в ушах, и ощущением скорости, которое так заряжало энергией. Только когда на горизонте показались силуэты первых городских кварталов, мне пришлось пересесть в карету. Кто бы сомневался, что подобное решение, меняющее привычный ход вещей, вызовет у меня внутренние сомнения и лёгкое недоумение. Мне было не совсем понятно: то ли это действительно было продиктовано искренними соображениями безопасности — городская суета, узкие улочки, множество людей, — то ли в основе лежала банальная, но вполне предсказуемая ревность моих спутников, которые не хотели, чтобы я привлекала лишнее внимание, делясь свободой передвижения со взглядами посторонних. Впрочем, я не стала спорить, понимая, что в данном случае их забота, какой бы она ни была, имела свои глубокие и, возможно, обоснованные причины.

Наше пребывание на свежем воздухе было по-настоящему весёлым, непринуждённым и полным беззаботного озорства. Время от времени мы устраивали шуточные гонки наперегонки и задорно смеялись, когда ветер трепал наши волосы и одежду. Мимо нас проносились живописные пейзажи: бескрайние поля, отливающие золотом на солнце, густые леса, манящие своей тайной, и пологие холмы, уходящие вдаль. Каждый подолгу рассматривал окрестности, что, несомненно, держало наших охранников в постоянном напряжении. Я подозреваю, что наши проделки, безудержная радость и временами беспечность изрядно потрепали им нервы, вынуждая постоянно быть начеку и напряжённо следить за тем, чтобы мы не попали в беду. Мальчики, как дети, не могли устоять перед красотой природы: они собирали для меня целые букеты полевых цветов — алых маков, нежных ромашек и васильков — и даже горсть спелых лесных ягод, согретых солнцем и пахнущих летом. А я, в свою очередь, сплела для них незамысловатые, но оттого не менее красивые венки из трав и цветов и украсила ими их головы, что вызвало ещё больше смеха и искренней радости. Это были мгновения чистого, неподдельного счастья и абсолютной беззаботности, которые навсегда останутся в моей памяти.

Наконец, когда мы приблизились к первым городским предместьям, запахло дымом и послышались первые отголоски городской суеты, пришло время садиться в карету. Чтобы мне не было так скучно и одиноко в относительном заточении городского транспорта, Блейн галантно присоединился ко мне и занял место напротив. Его взгляд был полон тепла и заинтересованности. Емрис же, предпочитавший оставаться верхом, продолжил путь рядом со мной. Его верный конь ритмично ступал по мостовой, создавая успокаивающий аккомпанемент нашим мыслям и разговорам.

Город, к моему некоторому удивлению, не поражал воображение чем-то принципиально новым или необычным в своей архитектуре или устройстве. Он был, конечно, красив и безукоризненно чист, улицы были выметены, а здания сияли свежей краской. Величественные позолоченные купола храмов ярко блестели на солнце, а изящный дворец, символ власти и центральная точка города, гордо возвышался на холме в самом его центре, доминируя над всем ландшафтом. Отсутствие массивных крепостных стен и глубоких оборонительных рвов, столь привычных для других столиц, придавало ему открытый и удивительно мирный вид, что очень напоминало нашу собственную столицу, также известную своим миролюбивым обликом.

Пригороды состояли из череды уютных частных домов, у каждого из которых был небольшой, но тщательно ухоженный сад, где цвели пышные кусты и благоухали ароматные травы. Постепенно эта картина сменялась более плотной застройкой из типовых, возможно, даже многоквартирных домов, где жизнь кипела сильнее. Ближе к центру возвышались помпезные особняки богатых горожан, каждый из которых был настоящим произведением искусства и имел собственный просторный сад, а то и небольшой, но безупречно ухоженный парк. Впрочем, зелени хватало и в кварталах типовой застройки: широкие бульвары и тенистые проспекты с достаточно широкой проезжей частью, где дома стояли на почтительном расстоянии за полосой пышной растительности, создавали ощущение простора, свежести и лёгкости.

На улицах было на удивление мало повозок и громоздких экипажей, большинство жителей передвигались верхом, что придавало городу особый, слегка архаичный, но очень живой и динамичный шарм. Несколько раз, пока мы медленно продвигались к центру, нам попадались диковинные экипажи без лошадей — они выглядели странно, почти бесшумно скользили по мостовой, но совершенно не походили на наши массивные и дымящие паровые машины. Как объяснил Блейн, это были уникальные разработки местных магов, но широкого распространения они так и не получили. Главная проблема заключалась в «заправке», точнее, в весьма дорогостоящем и редком источнике энергии, если только вы не были достаточно сильным магом, способным подпитывать их собственной магической силой.

Городской особняк родителей моих мужей чем-то неуловимо напоминал миниатюрный дворец, расположенный на небольшом, но заметном возвышении в глубине великолепного живописного парка. Широкие, аккуратно посыпанные мелким гравием дорожки плавно огибали завораживающий фонтан, струи которого в вечернем свете были искусно подсвечены мягким, постоянно меняющимся магическим светом, создававшим ощущение волшебства.

Дорожки упирались в широкую пологие ступени, ведущие к высоким, почти полностью стеклянным дверям, за которыми виднелся роскошный интерьер. В вечерней подсветке дом казался нереальным, словно парящим в воздухе, и производил гораздо более внушительное и грандиозное впечатление, чем гораздо более простой и утилитарный дом в их загородном поместье. Три достаточно высоких этажа, по всей видимости, вмещали в себя не только роскошные столовые и бальные залы, способные принять сотни гостей, но и бесчисленное множество уютных гостевых комнат, каждая из которых была готова принять посетителей. Как пояснили братья, немного в стороне от основного здания располагался отдельный, но не менее изысканный домик для прислуги, где можно было уединиться и чувствовать себя комфортно. Внутри дом поражал своим великолепием и благородством, но при этом был лишён какой-либо излишней вычурности или показной пышности. Это был идеальный образец аристократического минимализма — утончённого и изысканного стиля, выдержанного в спокойных, приятных глазу и душе тонах, создающих атмосферу уюта, благородства и неподвластной времени элегантности.

После долгой дороги, когда мы чувствовали усталость и предвкушали отдых, нас не стали обременять утомительными официальными церемониями и протокольными приветствиями. Братья лишь показали нам нашу просторную светлую комнату, обставленную с безупречным вкусом, и оставили меня приводить себя в порядок, пообещав зайти чуть позже и принести ужин прямо в комнату. Это было особенно приятно и трогательно, своеобразное проявление заботы, намекавшее на то, что до завтрашнего дня нам предстоит полноценный отдых и возможность восстановить силы. Мы уснули довольно рано. Мальчикам, возможно, хотелось развлечься после приезда, исследовать город или устроить небольшую вечеринку, но я, ещё не привыкшая к долгим поездкам верхом и к тому же нервничавшая из-за предстоящего завтрашнего праздника, поддалась всепоглощающей усталости и уснула, как только моя голова коснулась мягкой подушки.

Когда в комнату проник первый луч рассвета, во мне вспыхнуло сильное желание. Комната была залита мягким золотистым светом, проникавшим сквозь щели в плотных шторах и отбрасывавшим длинные дразнящие тени. Этот уютный полумрак манил, обещая тайны и наслаждения. Прохладный свежий воздух резко контрастировал с теплом, исходившим от двух мощных тел моих спящих мужей, переплетённых под одеялом.

Их ровное дыхание наполняло комнату, словно убаюкивающая колыбельная, которая, казалось, должна была погрузить меня в сон. Но во мне начало пробуждаться неудержимое игривое настроение. Я придвинулась ближе и устроилась между ними, словно была мягким, желанным звеном в их крепких объятиях. Шелковые простыни ласкали мою кожу, а тепло их тел окутывало меня, усиливая чувство комфорта и безопасности.

Мои лёгкие, едва заметные прикосновения скользили по тёплой коже, оставляя за собой мурашки, пока я не нашла непослушные тёмные пряди, выбившиеся из-под одеяла. Я позволила их пальцам коснуться моей кожи, дразня и мучая меня, чувствуя тепло их дыхания на своей коже.

Но этого было недостаточно; моё желание соблазнять и провоцировать только усилилось. Мой взгляд упал на смятое постельное бельё, и сердце радостно забилось: там, словно подарок судьбы, лежали два пухлых, мягких пера. Я подняла их, восхищаясь их лёгкостью и мягкостью. Они были идеальным инструментом для моей шалости. С нежной, почти благоговейной осторожностью я начал ласкать ими губы Блейна, затем перешёл к губам Емриса. От этих мягких, щекочущих прикосновений их губы задрожали в ответной улыбке, а языки почти ощутимо зашевелились. Я перешла к их шеям, затем к плечам, наблюдая за тем, как напрягаются их мышцы и как их тела едва заметно вздрагивают от моих нежных прикосновений.

С каждой лаской моё возбуждение нарастало, пульс отдавался в висках, а кожа покалывала от предвкушения. В конце концов, не в силах больше сдерживать бушующие во мне желания, я просунула руку под одеяло в поисках самого сокровенного. Мои пальцы коснулись твёрдого предмета, и я почувствовала, как он вздрогнул. «Попалась!» — мелькнула у меня мысль, когда меня внезапно прижали к кровати четыре сильные руки. Их голоса, низкие и хриплые после сна, слились в единое непреклонное заявление:

— Пришло время заплатить за свои шалости, дорогая.

Блейн, который был более нетерпеливым из них двоих, наклонился и впился в мои губы глубоким, властным поцелуем, от которого у меня перехватило дыхание и я почувствовала, как во мне разгорается необузданная страсть. Тем временем Емрис начал ласкать мою грудь, нежно обхватив её пальцами, а затем его губы скользнули вниз по моей шее, оставляя за собой влажный след. Я подавила стон, прижавшись губами к губам Блейна, и выгнулась всем телом, когда от его умелых прикосновений по мне пробежала волна удовольствия. В то же время я почувствовала, как его возбуждение становится всё сильнее и настойчивее, упирается мне в бедро.

Всё это время я жаждала прикоснуться к нему, ощутить его вкус, раствориться в нём. Когда их внимание на мгновение переключилось на меня, я выскользнула из их объятий, извиваясь, как змея, и провокационно потянула Емриса к подушкам. Было что-то невероятно возбуждающее в том, чтобы смотреть на такого крупного, сильного мужчину и видеть его уязвимость в этот момент. Мои руки блуждали по его груди, плечам и животу, исследуя каждую мышцу, а пальцы играли с его густыми волосами, заставляя его тело вздрагивать от удовольствия.

Блейн воспользовался возможностью, и его горячие губы проложили огненную дорожку вниз по моей спине, пока мои пальцы скользили между бёдер Емриса, сжимая и поглаживая его возбуждённый член. Каждое прикосновение вызывало электрические искры, и я стремительно приближалась к оргазму. Ощущения были почти невыносимыми, и я не смогла сдержать крик, который сорвался с моих губ, слившись с тихим шёпотом Емриса, похожим на молитву:

— Р-р-рина…

Когда я вспомнила о непристойном поступке, который мы совершили тем утром, моё лицо залилось румянцем от смущения и возбуждения. Я не могла не желать повторить это с обоими мужчинами, чтобы их тела сплетались с моим в безудержном наслаждении. Я посмотрела на Блейна, его глаза потемнели от напряжения, а руки блуждали по моим изгибам, заставляя меня дрожать.

Наклонившись, я страстно поцеловала его, мой язык проник в его рот, а рука коснулась его возбуждённого члена. Прервав поцелуй, я провела губами по его шее, оставляя горячий след, а затем спустилась к его груди, исследуя руками контуры его мускулистого тела.

Тем временем Емрис воспользовался возможностью отвлечь меня, схватил меня за задницу и насадил на свой твердый член. Я ахнула так, чтобы Блейн услышал, и начала двигаться, чувственно покачивая бедрами. Емрис обхватил меня за талию, впился ногтями в мою кожу и задал ритм, который приближал нас обоих к кульминации.

Я не смогла устоять перед желанием укусить Блейна за шею. Мои зубы царапнули его кожу, когда я страстно прошептала ему на ухо:

— Я хочу тебя, Блейн. Мне нужно, чтобы ты был внутри меня, прямо сейчас.

Мои руки скользнули вниз, обхватили его член и направили его к моему входу. Он тихо застонал, входя в меня, полностью погружаясь и осторожно измеряя глубину.

Пока мы извивались в объятиях друг друга, потерянные в тумане страсти, мир вокруг нас растворился. Остались только мы втроём, наши тела сплетались в танце удовольствия, а единственными звуками были наше дыхание и сдавленные стоны безудержного желания. Я почувствовала, как руки Блейна сжимают мои бёдра, а его толчки становятся всё сильнее, приближая нас к кульминации.

— Боже, я уже близко, — прошептал он мне на ухо.

— Я тоже, — всхлипнула я, прижимаясь к нему и балансируя на грани.

Последним глубоким толчком Блейн вошёл в меня, и его член запульсировал. Я вскрикнула, потрясённая силой собственного оргазма, моё тело дрожало от его интенсивности. Емрис сжал мою задницу, удерживая меня на месте, и тоже достиг кульминации, его член пульсировал внутри меня.

Когда мы постепенно пришли в себя, изнурённые и пресыщенные, мы рухнули на пол, наши тела были покрыты потом и переплетены. Я обняла обоих мужчин, притянула их к себе, и мы наслаждались отголосками нашего запретного удовольствия.

— Я люблю вас обоих, — прошептала я дрожащим от волнения голосом.

Емрис уткнулся носом мне в шею, и его нежные слова резко контрастировали со страстью, которую он только что продемонстрировал.

— И мы любим тебя, наша маленькая шалунья.

Блейн лишь улыбнулся, его глаза по-прежнему горели желанием.

— Может, вернёмся в нашу комнату после приёма? Нам ещё нужно отпраздновать.

Я хихикнула, и в моих глазах заплясали озорные огоньки.

— Я думала, ты никогда не спросишь.

В душ я сбежала одна, стремительно, почти в панике, ускользнув от всё ещё сонных, но уже опасно пробуждающихся мужей. Их тёплые, крепкие объятия, утренние ласки, нежные прикосновения и тихие, хриплые после сна голоса, полные обещаний новой страсти, могли бы легко затянуть меня обратно в водоворот неги. Это было целенаправленное, почти стратегическое отступление, предпринятое во избежание повторения утренних событий, которые, будучи невероятно приятными, грозили обернуться полной катастрофой. Честно говоря, моё тело жадно отзывалось на их прикосновения, каждая клеточка кожи трепетала от желания, и какая-то первобытная, безудержная часть меня безумно хотела поддаться этому сладкому искушению, утонуть в их ласках. Но, как говорится, надо иметь совесть, да и здравый смысл шептал об ответственности, которая нависла над нами, как тяжёлое, но прекрасное облако. Опоздать всем составом на собственную свадьбу, да ещё и по такой интимной причине, было бы не просто нелепо, а катастрофически нелепо, гранича с полным провалом, и совершенно недопустимо. Струи горячей воды, обрушиваясь на кожу, смывали не только остатки сна, окутывая меня ароматным паром, но и последние отголоски бурной ночи, унося с собой нотки возбуждения и сладкой истомы, даря ощущение обновления, кристальной чистоты и небывалой свежести, словно я родилась заново.

Как только я вышла из душа, завернувшись в мягкое пушистое полотенце, которое мгновенно впитало влагу, за меня взялись горничные. Казалось, их было целое войско — от мала до велика, словно армия усердных эльфов, и у каждой был свой набор инструментов, баночек, бутылочек и кисточек, предназначенных для того, чтобы превратить меня в идеальную невесту. С этого момента и до самого начала праздника я не видела своих мужей, причём в буквальном смысле, словно между нами выросла невидимая, но весьма прочная стена. Двери наших комнат, расположенных в разных крыльях огромного поместья, словно охранялись невидимым, но могущественным занавесом, призванным обеспечить полную конфиденциальность и подготовить невесту к её торжественному, единственному в жизни выходу. Эта разлука, пусть и временная, лишь усиливала предвкушение нашей следующей встречи, которая должна была состояться внизу, в главном холле, где мы должны были вместе встречать первых гостей и принимать их многочисленные поздравления.

Моё свадебное платье было поистине великолепным — творение портнихи, достойное не просто королев, а богинь, героинь древних мифов и легенд. Его цвет был уникален и завораживал своей игрой: на первый взгляд оно казалось практически белоснежным, излучая чистоту и невинность, но при малейшем движении или когда на струящуюся ткань падал боковой свет, оно вспыхивало и переливалось мягким, благородным золотым оттенком, словно сотканное из солнечного света первых лучей рассвета и самых нежных облаков. Я даже не знаю, как ещё это описать, настолько оно было необыкновенным. Лёгкая струящаяся ткань, возможно, тончайший шёлк или органза, идеально облегала мою фигуру, подчёркивая каждый изгиб и контур, но при этом совершенно не сковывала движений, позволяя мне чувствовать себя свободно и грациозно. Внутри был вшит лёгкий, едва ощутимый корсет, который не сдавливал тело до боли, не лишал дыхания, а лишь деликатно подчёркивал талию и приподнимал грудь, создавая изящный, женственный и безупречный силуэт, достойный восхищения.

Из моих отросших, но всё ещё не очень длинных волос парикмахеры соорудили такую сложную и воздушную причёску, что я долго ломала голову, пытаясь понять, КАК им это удалось, словно по волшебству. Казалось, что каждый локон искусно вплетён в замысловатый узор, который держится сам по себе, создавая невероятный объём и элегантность, и при этом кажется невероятно лёгким и естественным. Завершала причёску изящная диадема, усыпанная мелкими, мерцающими на свету камнями, которая делала меня похожей на принцессу из старинной доброй сказки. Ожерелье, едва ощутимое на шее, казалось продолжением кожи и удивительно гармонировало с платьем — и по стилю, и по приглушённому золотистому оттенку камней, которые сияли тёплым, мягким, почти интимным светом. Оно было таким тонким и невесомым, что больше напоминало искусный узор, нанесённый на кожу, чем дорогое ювелирное украшение. В общем, пять часов «мучений» в руках стилистов и визажистов были потрачены не зря. Я сама, наверное, не узнала бы ту ослепительную красавицу, которая получилась в итоге, настолько изменившимся и совершенным стало моё отражение. Именно в таком виде, словно видение, меня провели в главный бальный зал, где меня уже ждали мужья.

Там, в просторном зале, отделанном в нежных фисташковых тонах, создающих атмосферу свежести и благородства, с высокими окнами, через которые лился мягкий утренний свет, и золотой лепниной, сверкающей на потолке, меня уже ждали. Через весь зал, от входа до дальнего края, тянулся роскошный красный ковёр, ведущий к специальному возвышению, похожему на небольшой подиум. Именно на нём нам предстояло стоять, чтобы встречать гостей и принимать их многочисленные подарки и поздравления. Рядом с возвышением уже расположилась остальная часть нашей семьи, включая почтенного мага, чьё присутствие придавало церемонии особую ауру, и важного главного жреца столичного храма, что подчёркивало не только значимость самой церемонии, но и высокий статус нашего союза.

Мои мужья, увидев меня в таком наряде, не стали дожидаться, пока я подойду к ним. Нарушив все правила приличия, предписывающие жениху и невесте ждать друг друга на своих местах, они двинулись мне навстречу, пересекая половину зала. Их глаза сияли, словно в них зажглась искра вечности, а на лицах играли улыбки, полные восхищения, любви и нежности. Подойдя, они крепко, но аккуратно обняли меня, стараясь не помять платье, и по очереди поцеловали в щёки.

Блейн наклонился к самому моему уху и прошептал так, чтобы никто больше не услышал:

— Хоть ты и прекрасно выглядишь, моя королева, но без одежды ты мне нравишься гораздо больше.

Емрис, стоявший рядом, громко хмыкнул, услышав брата, и лишь поддержал его, кивнув с озорным блеском в глазах, полным обещаний. Ах вы, проказники! Я почувствовала, как мои щёки мгновенно заливает предательский румянец, особенно когда в памяти ярко всплыло недавнее утро и я ощутила фантомные прикосновения их рук. К счастью, к приходу первых гостей мне удалось взять себя в руки и хоть немного успокоиться. Я предстала перед ними с лёгким, почти незаметным румянцем на щеках, а не с пылающими, как огонь, щеками и ушами, выдающими все мои тайны и самые сокровенные мысли.

Вечер, к моему вящему разочарованию, прошёл именно так, как и следовало ожидать: удушающе скучно и совершенно предсказуемо, по крайней мере на мой вкус. В воздухе висело невысказанное напряжение, удушающая атмосфера едва скрывалась за вежливыми манерами, а разговоры оставались упрямо поверхностными и формальными. Казалось, что каждая душа в большом зале просто тянула время, коллективно считая мгновения до того момента, когда эта обязательная формальность, этот утомительный парад приличий наконец закончится. Всё, чего я хотела, — это исчезнуть, раствориться под градом любопытных, расчётливых, а порой и откровенно недоброжелательных взглядов, которые, казалось, преследовали меня с нежелательной настойчивостью.

Когда наконец все уважаемые гости собрались, заполнив просторный зал своими величественными фигурами и тихим гулом голосов, в воздухе повисла тяжёлая, почти священная тишина. Льер Айрелл, грозный глава клана, вышел вперёд. Его лицо было непроницаемой маской самообладания, но в глазах мелькнула едва сдерживаемая искра триумфа, выдававшая глубокое удовлетворение, которое он явно испытывал. Он объявил ровным и звучным голосом, что священная церемония соединения меня, Емриса, и Блейна была перенесена на более ранний срок в связи с «семейными обстоятельствами» — эвфемизмом, который явно скрывал гораздо более драматичные и бурные события, произошедшие за кулисами.

— Поэтому, — продолжил он, обводя взглядом собравшихся драконов, и в его голосе не было ни капли сомнения, — сегодня мы просто празднуем результат, который уже достигнут.

По рядам гостей прокатилась волна недоумения. Сразу стало ясно, что не все были в курсе хаотичных событий, произошедших в день рождения братьев. Их удивленные взгляды метались между мной и Емрисом (Блейн, естественно, демонстративно отсутствовал на этом официальном публичном мероприятии), а затем многие повернулись к своим соседям с вопрошающими и озадаченными лицами. В конце концов, в публичном объявлении говорилось только о помолвке с Емрисом. Известие о том, что в настоящей церемонии участвовали оба брата, стало для многих глубоким потрясением. Действительно, некоторые драконорожденные, особенно те, кто втайне или открыто лелеял надежду на союз с одним из желанных наследников, были, мягко говоря, не просто разочарованы, а открыто возмущены. Их лица исказились от смеси несбывшихся надежд и горькой зависти, и по залу поползли новые едкие перешептывания, полные домыслов и плохо скрываемого негодования.

Однако сюрпризы на этом не закончились; на самом деле они только начинались. Известие о том, что я на самом деле Золотая Дракониха — легендарное существо, миф, о котором шепчутся в древних сказаниях, представительница рода, который, как долгое время считалось, исчез с лица земли, — было встречено с сильным чувством благоговения и откровенным недовольством. Но что действительно повергло всех в небывалое изумление, так это заявление о том, что Емрис, которого десятилетиями считали «нелетающим», наконец-то пробудил своего дракона в возрасте 116 лет. Это было не что иное, как биологическая и магическая аномалия, настоящая бессмыслица, которая разрушала все устоявшиеся представления о физиологии драконов и их магическом развитии. По залу прокатился коллективный возглас, полный изумления. Большинство гостей были не просто удивлены, они были потрясены до глубины души, почти не веря своим глазам. Я чувствовала себя редким экземпляром, экспонатом под ярким прожектором, и это ощущение было глубоко, очень глубоко неприятным.

Когда смысл происходящего стал до меня доходить, я начала ловить на себе откровенно хищные, оценивающие взгляды некоторых мужчин в зале. В их глазах я читала неприкрытое желание и грубый, алчный интерес. От этих взглядов, скользивших по мне, словно осязаемые, непрошеные лапы, у меня по коже побежали мурашки. Мне хотелось съежиться, спрятаться за грозной фигурой моих теперь уже мужей, жаждать, чтобы они защитили меня от пристальных взглядов этого мира. Я чувствовала себя крайне уязвимой и беззащитной, словно драгоценный, бесценный трофей, выставленный на всеобщее обозрение, но при этом совершенно беззащитный.

К счастью, нарастающее напряжение было несколько разряжено своевременным и властным появлением верховного жреца. Его появление в древних церемониальных одеждах, говоривших о многовековых традициях и власти, мгновенно вызвало уважение и воцарилась глубокая тишина. Глубоким, звучным голосом, который, казалось, отдавался эхом в самих стенах зала, он торжественно подтвердил, что церемония действительно состоялась. Что ещё более важно, он подчеркнул, что этот священный союз был благословлён самим Великим Драконом — высшим, непререкаемым авторитетом во всём мире драконов. Это заявление, словно внезапное обливание ледяной водой, заставило замолчать самых ярых возмутителей спокойствия и решительно поставило на место тех, кто позволил себе слишком много. Открыто противоречить благословению Великого Дракона было равносильно богохульству — преступлению, слишком серьёзному, чтобы даже думать о нём.

Затем верховный жрец продолжил свой рассказ, углубляясь в смысл наших недавних татуировок и загадочных символов в виде сердец. Он объяснил, что это те самые знаки, которые Емрис, Блейн и я вместе обнаружили в древних рукописях в библиотеке клана, следуя его предыдущим мудрым подсказкам.

Оказалось, что это давно забытые древние знаки истинной пары. Как правило, они проявлялись у самки дракона после вылупления её собственного детёныша, символизируя её полную зрелость, готовность к созданию семьи и глубокую связь с родом. У самцов эти знаки появлялись, когда они оказывались в непосредственной близости от своей истинной пары, и служили безошибочным компасом, направляющим их друг к другу.

С того момента, как появлялись эти переплетённые символы сердца, их носители испытывали непреодолимое, первобытное влечение друг к другу, как будто невидимая нить неразрывно связывала их судьбы, направляя к неизбежному и предопределённому свыше воссоединению. Это объяснение, несомненно, добавило ещё один слой глубокой тайны к нашему уникальному союзу, но в то же время придало ему ауру неоспоримой древности и незыблемого предопределения. Это мощное сочетание в конце концов заставило замолчать многих несогласных, вынудив их принять экстраординарный свершившийся факт как неоспоримую волю высших сил.

Похоже, нам действительно удалось поразить высшее общество, и этот эффект оказался гораздо более глубоким, пронзительным и продолжительным, чем мы могли себе представить. Когда торжественная церемония подошла к концу и последние слова клятв затихли под сводами роскошного зала, воцарилась напряжённая тишина. Она была настолько плотной, что казалось, будто каждая нить шёлка на бальных платьях и каждый узор на атласных камзолах вибрируют в унисон с замершими сердцами собравшихся. Нарушаемая лишь едва слышным шелестом тканей, словно вздохом невидимого ветра, и редким сдавленным покашливанием, эта тишина длилась невыносимо долго. Затем, словно цепная реакция, по залу пробежал лёгкий вопросительный шёпот, быстро переросший в нарастающий гул возбуждённых голосов. Фрагменты фраз, обрывки недоумённых вопросов и восклицаний, словно искры, переходили от группы к группе, подпитывая общее возбуждение. В воздухе витало нечто большее, чем просто обыденное любопытство; это была ошеломляющая смесь недоверия — как такое могло произойти? восхищения — смелость этого поступка была беспрецедентной — и, возможно, даже лёгкого, но пикантного скандала. Это было триумфальное сочетание эмоций, именно тот эффект, на который мы дерзко рассчитывали, бросая вызов традициям.

Вскоре после этого потянулись бесконечные, словно вереницы, потоки гостей. Казалось, этот парад лиц никогда не закончится, и каждое из них несло в себе уникальную смесь ожиданий и реакций. Они подходили, чтобы поздравить нас, вручали тщательно упакованные подарки, обернутые дорогой бумагой и перевязанные атласными лентами — символами богатства и статуса. Они желали нам долгих лет жизни, процветания и — что вызывало у меня легкий дискомфорт, учитывая нашу уникальную ситуацию, — многочисленных наследников.

Эти пожелания в отношении потомства вызывали у меня горькую усмешку или, скорее, острое осознание нашей исключительности, которая делала подобные обыденные надежды бессмысленными. На мой неопытный взгляд, большинство этих лиц выражали скорее вежливое безразличие, их улыбки не доходили до глаз, оставаясь лишь масками светской учтивости, а слова звучали как заученные, лишенные искренности фразы.

Однако были и те, чья искренность согревала душу, словно солнечный свет после долгой холодной ночи: их объятия были тёплыми, крепкими, обнимающими не только тело, но и сердце; их пожелания звучали от чистого сердца, а глаза сияли неподдельной радостью за нас, лучились счастьем. И, конечно же, встречались те, чей взгляд был пронзительным и в нём сквозила неприкрытая, едкая зависть — к нашей смелости, к нашим драконам, к нашему очевидному счастью. А их тихий шёпот, казалось, окутывал нас, как ядовитый туман, распространяясь по залу, словно змеиный яд. В общем, всё было как всегда — и, вероятно, как везде, где собирается большое количество людей, объединённых сложным клубком интересов, амбиций, сплетен, старых обид и новых надежд.

Блейн и Емрис, прекрасно чувствуя мою лёгкую отстранённость от общего потока и моё стремление к более искреннему общению, вскоре совершили спасительный манёвр и представили меня своим друзьям. Их было немного, всего несколько человек, может быть, с десяток, но зато это были по-настоящему близкие люди, с большинством из которых они учились ещё в академии, деля радости и горести студенческой жизни. Лица этих людей были открытыми, смеющимися, а глаза, в которых горел живой огонь дружбы, мгновенно вызывали доверие. Их радость за нас была настолько искренней, что ощущалась почти физически, окутывая теплом.

Они были счастливы не только тому, что мои мужья — их друзья — наконец-то нашли свою истинную пару, соединившись в таком необычном и крепком союзе, но и тому, что Емрис обрёл собственного дракона, что само по себе было событием исключительной важности и практически беспрецедентной редкостью в наше время, способным изменить не только его судьбу, но и весь наш мир. Среди них были и те, кто, подобно Емрису, проявлял живой, почти фанатичный интерес к древним обрядам, забытым заклинаниям, алхимическим зельям и тайнам мироздания. Узнав о том, что у меня есть доступ к обширной храмовой библиотеке, они без тени смущения и с восторженным нетерпением напросились в гости к нам в поместье. Мы все, уставшие от официальной части и жаждущие более глубокого, содержательного общения, были только рады такой перспективе. Их приезд обещал дни, наполненные интеллектуальными беседами, изучением старинных манускриптов и возможностью поделиться знаниями, которые так редко встречаются в светском обществе.

Танцевали мы не так уж много, лишь несколько обязательных танцев, соблюдая протокол под пристальными взглядами сотен глаз. Ощущение, что каждый наш шаг, каждое движение находятся под прицелом, было гнетущим. Гораздо больше времени мы проводили, ловко лавируя в толпе и прячась от назойливого внимания. Поиск уединения стал почти инстинктивным. Мы убегали на прохладную веранду, откуда доносились приглушённые звуки музыки и смеха, где можно было тихо переговариваться, наблюдая за праздником со стороны, словно сторонние наблюдатели. Или, воспользовавшись общей суматохой, мы и вовсе скрывались подальше от посторонних глаз — в объятиях тенистого сада, где под сенью благоухающих роз и жасмина, аромат которых опьянял, нас ждала уединённая беседка, увитая плющом, ставшая нашим уютным убежищем.

Там, вдали от ослепительного блеска люстр и назойливого внимания, под мягким лунным светом и шелестом листвы, мы могли обмениваться долгими нежными поцелуями. В эти мгновения мир вокруг сжимался до нежного прикосновения губ, до биения наших сердец, сливающихся в одно целое. Мы забывали о времени и пространстве, о гостях и обязанностях. Эти украденные мгновения были бесценны, они были источником силы и нежности, и память о них будет согревать нас ещё долго.

На закате, когда небо над поместьем окрасилось всеми мыслимыми оттенками оранжевого, розового и фиолетового, словно пылающее полотно, переходящее от золота к багрянцу и жемчужно-розовым облакам, наступил традиционный момент, если у супругов были драконы, — вылет молодожёнов. Это был не просто ритуал, а величественное зрелище, кульминация праздника, публичное и нерушимое подтверждение нашей связи с магией и друг с другом, наша тройственная клятва, явленная миру. Мы втроём поднялись на драконах в небо: я, Емрис и Блейн.

Гости, собравшиеся на прохладной веранде и просторной лужайке, замерли, затаив дыхание, и запрокинули головы, чтобы посмотреть, как мы грациозно взмываем в небо. В эти минуты, кружась в танце на фоне пылающего неземного заката, когда могучие крылья рассекали окрашенный воздух и мы парили, словно сами становились частью этого великолепия, я остро сожалела, что в нашем мире нет фото- и видеокамер. Мне казалось, что это зрелище невероятно прекрасно, почти неземное, и мне отчаянно хотелось увидеть его со стороны, запечатлеть это чудо, сохранить эту мгновенную, эфемерную магию не только в памяти, но и в чём-то осязаемом.

После феерического вылета, когда мы, насладившись полётом, опустились на землю, мы незаметно для большинства гостей, ловко лавируя в толпе и используя оставшуюся суматоху как прикрытие, тихонько сбежали в свою комнату. Это было наше уютное убежище, давно подготовленное к этому моменту. Взяв с собой пару бутылок изысканного вина, заранее принесённую тарелку с лёгкими закусками и тщательно отобранные десерты, мы устроились на небольшом балкончике, окутанном ночной прохладой. Под бездонным звёздным небом, бархатным покровом ночи, переливающимся мириадами алмазных огней и усыпанным ослепительной россыпью звёзд, среди которых можно было различить даже Млечный Путь, мы сидели, наслаждаясь блаженной тишиной. Лишь изредка её нарушали отдалённые, приглушённые звуки продолжающегося внизу праздника, создавая контраст с нашим уединением. Мы ни о чём не говорили, нам не нужны были слова. Мы просто делились впечатлениями дня безмолвными взглядами и лёгкими прикосновениями, улыбались друг другу, и наши сердца были наполнены глубоким, всеобъемлющим, умиротворяющим счастьем, тем спокойствием, которое приходит только после долгого и важного пути. Это был не просто идеальный финал идеального дня, а начало новой, удивительной главы в нашей жизни.

Шумиха началась примерно через полгода после нашей свадьбы, когда по нашему сплочённому сообществу со скоростью лесного пожара распространилась новость: первая смешанная пара, дракон в спящем состоянии и человек, решили пройти священный ритуал Единения. Они представляли собой поистине завораживающее зрелище: молодой человек, чей внутренний дракон ещё не пробудился, и женщина-человек. Их связь была ощутимой, аура чистой, неподдельной привязанности, казалось, мерцала вокруг них, заставляя их светиться почти неземным светом.

Во время предварительного совета со старейшим жрецом была раскрыта вся серьёзность ритуала объединения. Жрец с торжественным видом и пронзительным взглядом объяснил, насколько высоки риски и насколько велики награды. Он подробно рассказал о том, как ритуал может, по сути, объединить их жизненные силы, потенциально продлив их жизнь. Для человека и дракона это означало две возможности: либо человек обретёт долголетие дракона, либо, что печально, жизнь дракона сократится до человеческой. Однако молодой человек слушал, не дрогнув. Он не сводил глаз со своей возлюбленной, и когда священник закончил, он не колебался ни секунды. Его заявление было непоколебимым и прозвучало с такой убеждённостью, что эхом разнеслось по тихому залу: «Я лучше проживу один день с ней, чем целую вечность без неё».

Однако девушка-человек была охвачена тревогой. На её нежных чертах лица читалось беспокойство, а взгляд постоянно блуждал по его лицу, словно она пыталась оценить глубину его самопожертвования. Она переживала не за себя, а за него. Мысль о том, что она может сократить его долгую драконью жизнь, стать для него обузой или разочарованием, тяжким грузом легла на её хрупкие плечи.

Наблюдать за их глубокой преданностью было горько и в то же время приятно. Это наполнило моё сердце теплом, граничащим с болью. Мои мысли обратились к юноше; несправедливость по отношению к его спящему дракону, изящество и сила, которые я в нём видел, поражали. А девушка… о, эта девушка! Её любовь, её самоотверженность, её тихая сила — в ней было больше драконьей сущности, чем в некоторых из тех, кто родился полностью трансформированным. Она заслуживала быть драконихой. Я погрузилась в эти размышления, как вдруг услышала тихий смешок — не в ушах, а прямо в голове. За ним последовал знакомый бархатистый голос, в котором слышалось ласковое веселье:

— Что ж, если ты действительно в это веришь, моя искорка…

Я чуть не подпрыгнула от неожиданного ментального вторжения.

Воздух во дворе часовни был пропитан предвкушением, пока мы все ждали появления новобрачных. Все взгляды были прикованы к старинным деревянным дверям, а толпа застыла в благоговейном молчании. Когда они наконец появились, держась за руки, по рядам зрителей прокатился коллективный вздох. Для всех присутствующих — почтенного священника, собравшихся прихожан и, конечно же, для меня — это был момент полного, ошеломляющего потрясения. Они не просто вышли, они преобразились.

Юноша, чей дракон так долго пребывал в спячке, теперь стоял перед нами как великолепное мифическое существо. Его чешуя переливалась глубокими графитово-серыми оттенками, плавно переходящими в полированное серебро, и отражала солнечный свет, словно расплавленная луна. Рядом с ним, не менее величественная, стояла его возлюбленная. Из человеческой девушки появилось грациозное создание: изящная дракониха, чья чешуя представляла собой яркий изумрудно-зелёный гобелен, переходящий в блестящий золотисто-жёлтый, сияющий и невероятно притягательный.

Это было не что иное, как чудо, свидетельство силы истинной любви и самоотверженной преданности. Глубокое тепло разлилось у меня в груди, тихая радость засияла где-то в глубине души. Мысль о том, что даже в какой-то малой степени моя собственная история вдохновила на эту невероятную трансформацию, что я каким-то образом причастна к этому чудесному событию, была унизительной и в то же время приносящей глубокое удовлетворение. Мои мужья, как всегда внимательные и с присущим им игривым юмором, бесконечно подшучивали надо мной по этому поводу. Они бы смеялись, и в их глазах плясали бы огоньки:

— Посмотри на себя, светлячок, ты увеличиваешь популяцию драконов, даже не будучи беременной! Ты и правда творишь чудеса!

Всего через пару недель после этого чудесного Объединения во мне начало зарождаться другое чувство. Это был не едва заметный сдвиг, а глубокое, неоспоримое осознание. Я была беременна. И более того, я знала. Это было не предположение и не принятие желаемого за действительное, а врождённое, первобытное знание, шёпот моей души, настроенной на магию. Я знала, что это близнецы — девочка, в которой, несомненно, текла кровь Емриса, и мальчик, пропитанный ярким духом Блейна. Я уже чувствовал зарождающуюся в них магию, которая формировалась ещё до их появления. Я видел вспышки великолепной магии золотых драконов, унаследованной от древнего рода их отцов, переплетённую с яростным, защитным поцелуем огненной магии — наследием Емриса и Блейна. А затем, едва уловимо, но несомненно, проявилась моя собственная целительная магия — нежное, успокаивающее течение, сливающееся с зарождающимся огнём. Помимо этих могущественных стихий, я ощущала знакомый гул практической, повседневной магии, которая поддерживала нас всех и обещала жизнь, полную как необычайной силы, так и уютного домашнего тепла.

С того момента, как я проснулась в то утро, в моей голове кружился вихрь радостного волнения. Как вообще начать сообщать такие грандиозные новости? Я провела весь день в блаженном оцепенении, представляя их реакцию. Мои возлюбленные, с их сверхъестественной интуицией, вскоре заметили моё необычное состояние. Их проницательные взгляды задерживались на мне, в их глубине читался вопрос, но мне удавалось уклоняться от их нежных расспросов, наслаждаясь приятным предвкушением. Вечер принёс не меньше интриг. Даже когда мы лежали, переплетясь телами, и их нежные, изучающие ласки пытались выведать у меня секрет, я игриво хранила молчание, наслаждаясь этим предвкушением.

Наконец игривое сопротивление дня сошло на нет. Мы лежали, переплетясь телами и наслаждаясь теплом, оставшимся после нашего страстного вечера, — восхитительно изнурённые, полностью удовлетворённые. Блейн крепко обнимал меня сзади, его сильные руки были надёжной защитой, а я прижалась к широкому плечу Емриса, положив голову ему на плечо. В этот идеальный момент всеобщего умиротворения слова сами сорвались с моих губ, тихие и прерывистые, почти запоздалая мысль о глубокой любви, переполнявшей мою грудь.

— Я так сильно, так безумно люблю вас обоих', — пробормотала я, едва касаясь губами кожи Емриса. Наступила тишина. Затем на моём лице расцвела застенчивая, полная надежды улыбка, и я добавила: — И… кажется, я беременна.

Сказать, что развернувшаяся сцена была просто драматичной, как будто её взяли из «Ревизора» Гоголя, — значит не сказать ничего. Она была гораздо более чувственной, глубоко личной и совершенно потрясающей, чем любое театральное представление. Сам воздух в комнате не просто сгустился, он стал тяжёлым, почти вязким, наполненным невидимым током электрического предвкушения. Время, обычно неумолимое, как река, внезапно остановилось, застыв вокруг нас. Каждая секунда зависла, как мерцающие грани хрустальной люстры, которая, казалось, зависла в воздухе над нашими головами.

Блейн, который ещё несколько мгновений назад был воплощением расслабленного комфорта, чьи руки свободно, но властно обнимали меня, а дыхание мягко касалось моих волос, теперь застыл. Это была не нерешительная пауза, а мгновенная остановка всего тела. Каждая мышца в его теле напряглась, сжалась под моим прикосновением, а дыхание, которое только что было таким ровным, сбилось, застряло в горле. Его объятия, которые были такими нежными, резко сжались, почти до боли. Я прижалась к его внезапно напрягшемуся телу, которое было таким же несокрушимым, как древний дуб. И под моими ладонями, когда я инстинктивно потянулась, чтобы обнять Емриса, который прижался ко мне и Блейну, и наши три тела переплелись в нашем обычном вечернем объятии, я почувствовала его сердце. Мгновение назад оно билось в ровном, успокаивающем ритме, тихо постукивая в знак того, что долгий день подходит к концу. И вот оно вырвалось наружу — неистовый, неукротимый барабанный бой в моих рёбрах, вызванный не только дикой паникой, но и такой же неистовой, почти пугающей радостью.

— Ри… — этот единственный слог прозвучал как сдавленный звук, как грубое выдыхание, вырвавшееся из горла Блейна. Он закашлялся, издавая сухие, отчаянные хрипы, которые говорили о невыносимом препятствии, как будто он пытался вытолкнуть из лёгких что-то жизненно важное, но совершенно непосильное. Когда он наконец обрёл голос, это был уже не хрип, а грубый, хриплый шёпот, наполненный почти невообразимым потрясением. — Что… что ты сказала?

Я подняла голову и встретилась взглядом с Емрисом. Его лицо, обычно такое выразительное, теперь было напряжённым и напоминало искусно вырезанную каменную маску. Он был пугающе бледен, кровь отхлынула от его лица, и оно казалось почти прозрачным. Но его глаза… в них бушевала буря. Дикое недоверие яростно боролось с почти ужасающим, безудержным восторгом. Два противоположных мира столкнулись в своей глубине, вступив в жестокую схватку, и ни одна из сторон не желала уступать ни пяди земли.

— Ну, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя моё сердце бешено колотилось. Я даже выдавил из себя слабую ободряющую улыбку, пытаясь создать атмосферу непринуждённости. — Я сказал, что люблю вас, ребята.

В одно мгновение Блейн перевернул меня на спину. Его движения были поразительно быстрыми, но невероятно нежными. Он подложил руку мне под голову, и я мягко опустилась на подушки. Его глаза горели надо мной таким ярким, обжигающим пламенем, что у меня перехватило дыхание. Он нежно взял меня за подбородок, наклонился, его губы коснулись моих, и он прошептал низким, бархатистым голосом, от которого по моей спине побежали мурашки:

— Это мы, конечно, поняли. И мы тоже любим тебя, милая, всем сердцем. Но ты сказала кое-что ещё, кое-что… невероятно важное.

Я состроила самую невинную и задумчивую гримасу, на какую только была способна, притворяясь, что напрягаю память в поисках забытой детали. Я подняла глаза и игриво прищурилась, глядя в потолок, словно искала недостающие слова среди теней.

— Хм… ну… я ещё сказала, что… кажется, я беременна.

Едва я успела произнести эти слова, как губы Блейна прижались к моим в яростном, торжествующем поцелуе, в котором было всё, что он не мог выразить словами. Это были жадные, всепоглощающие объятия, первобытное признание в бесконечной любви, глубочайшее облегчение и совершенно новое, всепоглощающее счастье, которое только что появилось на свет. Это длилось всего мгновение, но для меня оно растянулось в вечность, прежде чем Блейн быстро отстранился. И, словно по команде, мы оба повернулись и посмотрели на Емриса.

Да, похоже, кому-то срочно понадобилась бы целая бутылка валерьянки, а то и что-нибудь покрепче. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, не моргая, как будто только что увидел привидение. Его губы дрожали, безмолвно свидетельствуя о том, что он пытается что-то сказать, но из горла не выходило ни звука. Сначала это была едва заметная дрожь, но затем она усилилась, охватив всё его тело сильной, почти судорожной дрожью. Честно говоря, я искренне за него переживала. Моё игривое настроение мгновенно улетучилось, уступив место искренней заботе. Я подняла руки, обняла его за шею и притянула к себе, пытаясь успокоить его, вернуть из омута шока своим теплом и физическим присутствием.

Медленно, так осторожно, словно я была сделана из тончайшего, хрупчайшего стекла, его дрожащие руки поднялись и начали очерчивать контуры моего лица. Каждое лёгкое, как пёрышко, прикосновение его пальцев было наполнено невысказанным вопросом, невыразимой нежностью, которая не нуждалась в словах. Он наклонился ко мне, затаив дыхание, и начал целовать меня — очень нежно, очень мягко, не с пылкой страстью Блейна, а с благоговением, почти с благоговейным трепетом, как будто боялся разрушить это хрупкое чудо. Затем его глаза, влажные от невыплаканных слёз, встретились с моими. Его дрожащая рука опустилась вниз, почти невесомо, почти ласково коснувшись моего живота. В глубине его взгляда вспыхнуло яркое, ослепительное, совершенно искреннее восхищение, чистое, абсолютное счастье, которое было поистине самым прекрасным зрелищем, которое я когда-либо видела в своей жизни.

— Д-а-а-а-а, — протянул Блейн, и в его голосе прозвучала смесь огромного облегчения и дразнящей нежности, когда он посмотрел на Емриса, который всё ещё был очень бледен. — Похоже, кому-то нужно что-то покрепче.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была не просто нарушена — она была разорвана в клочья оглушительным взрывом эмоций. Тяжёлая, почти осязаемая тишина, повисшая в воздухе после моего потрясающего откровения, взорвалась, когда Емрис, широко раскрыв глаза, в которых бушевала непередаваемая смесь абсолютного неверия, глубочайшего изумления и безумной, всепоглощающей надежды, ринулся вперёд в вихре безумной, почти первобытной энергии. Его обычное, тщательно культивируемое спокойствие и отточенные манеры были мгновенно сметены цунами его внутренних переживаний.

С проворством, совершенно не свойственным его обычному, тщательно культивируемому спокойствию и отточенным манерам, он начал буквально срывать с себя верхнюю тунику. Его движения были резкими, почти грубыми из-за неистовой спешки, пальцы лихорадочно расстёгивали пуговицы, рвали шнуровку или просто отдёргивали ткань с такой силой, что казалось, она вот-вот треснет. Ткань слетела с его плеч, как мешающая шелуха, и бесформенной грудой упала на пол. Не теряя ни секунды и, возможно, даже не снимая уже надетых штанов, он, казалось, натянул на себя пару удобных, до боли знакомых домашних брюк, которые были лишь слегка помяты, но зато обеспечивали полную свободу движений. Мягкие, тёмные, они были символом расслабленности и домашнего уюта, внезапно обретших новый смысл. Раздался едва слышный шорох ткани, торопливый шёпот его неровного дыхания, и он, словно стрела, выпущенная из туго натянутого лука, вылетел из комнаты, направляясь в свой личный кабинет.

Я услышала отчётливый глухой звук — это массивная тяжёлая дверь его кабинета распахнулась с такой силой, что, казалось, задрожала вся мебель в комнате, и тут же захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, задрожал сам пол под ногами, а по стенам прокатилось эхо. А затем, почти сразу же, послышались торопливые, но теперь уже уверенные, решительные шаги возвращающегося человека. Не прошло и мгновения, как он снова появился в дверях. Его лицо было сосредоточенным, почти торжественным, а в глазах горел лихорадочный блеск. В руках он держал драгоценную ношу, которую, очевидно, достал из своего потайного шкафчика. Это был тяжёлый графин внушительных размеров из тёмного дымчатого стекла, наполненный жидкостью цвета выдержанного янтаря — глубокого, сияющего, обещающего тепло и забвение. От него исходил мощный, насыщенный и тёплый аромат, безошибочно напоминающий о нашем лучшем, самом редком коньяке, который мы берегли для самых особенных случаев, для моментов, меняющих жизнь. В другой руке, словно в противовес хрустальному графину, он держал две крепкие, тщательно отполированные рюмки из гранёного хрусталя, каждая из которых ловила и преломляла свет, отбрасывая на стены мириады крошечных радужных бликов, которые танцевали по комнате, словно предвестники волшебства.

Не успела я потянуться за предложенным бокалом — моё движение было едва заметным, лишь лёгкое инстинктивное движение руки, — как Емрис практически выхватил его у меня из рук. Его обычно отточенные движения были почти неуклюжими из-за невероятной спешки, с которой он действовал, а пальцы слегка дрожали, когда он наливал янтарную жидкость. Он почти бесцеремонно вложил полный до краёв бокал в протянутую, слегка дрожащую руку Блейна, который всё ещё стоял, ошеломлённый и неподвижный. Блейн, всё ещё переваривавший моё ошеломляющее откровение, мгновение смотрел на бокал затуманенным взглядом. Он был потрясён и пребывал в каком-то внутреннем смятении, словно пытался связать реальность с этим неожиданным подарком. А затем, словно на автопилоте, без единой мысли, повинуясь лишь глубинному инстинкту, он запрокинул голову и одним быстрым обжигающим глотком осушил бокал до дна. Должно быть, жидкость попала ему прямо в гортань, потому что он издал низкий гортанный звук, нечто среднее между сдавленным стоном и рычанием, полный облегчения и какой-то дикой радости. А затем, словно прорвало плотину сдерживаемых эмоций, на него хлынул поток чувств.

— Любимая… моя сияющая… моя единственная! — выдавил он из себя. Его голос был надтреснутым, хриплым, пронизанным грубой, всепоглощающей нежностью, которая дрожала на грани отчаяния и благоговения. Он подался вперед, но не агрессивно, а с отчаянной, почти первобытной потребностью в физическом контакте, в подтверждении реальности происходящего, которое требовало осязательных доказательств. Он начал целовать меня везде, куда только мог дотянуться: в лоб, в виски, в нежные веки, оставляя за собой след из страстных, полных любви поцелуев, спускаясь к моей шее и подбородку. Каждый поцелуй был клятвой, молитвой, подтверждением того, что этот миг — не сон. И вот его рука нашла опору — с изысканной осторожностью и нежностью, лёгкая, как пёрышко, она опустилась на мой всё ещё удивительно плоский живот, словно боясь повредить невидимое сокровище. Он задержался на мгновение, его ладонь излучала обжигающее тепло, посылая тонкие волны незримой энергии, словно пытаясь установить контакт. Затем его губы последовали за рукой, опускаясь к мягкой ткани, прикрывавшей мой живот. Он прижался к ней щекой в безмолвном, глубоком проявлении преданности, словно прислушиваясь к только что зародившейся, ещё едва слышной жизни, к таинственному пульсу, предвещающему будущее. А потом он заключил меня в крепкие объятия, сжимая всё сильнее и сильнее, словно я была хрупким сокровищем, которое он боялся потерять, которое могло исчезнуть, как мираж, или, что ещё хуже, быть украденным у него. В его глазах мелькнул первобытный страх, ужас возможной потери боролся с безграничной, почти невыносимой радостью созидания, рождения новой жизни, которая только начала свой путь в этом мире.

Я, в свою очередь, обнаружила, что мои пальцы сами тянутся к его затылку и зарываются в мягкие пряди волос. Я ласково гладила его, и каждое прикосновение было безмолвным обещанием утешения, позволяя ему выплакать всё, что накопилось, в моих объятиях. Через плечо Емриса я перевела взгляд на Блейна. В то время как Емрис буквально дрожал от переполнявшей его радости и облегчения, прорывавшихся сквозь долго сдерживаемые эмоции, Блейн, несмотря на очевидное потрясение, отразившееся на его лице, сумел сдержать свои чувства. На его губах появилась кривая усмешка, а в обычно серьёзных глазах заплясал огонёк, когда он наблюдал за эмоциональным срывом младшего брата. Я знала, что он сам ещё не до конца осознал произошедшее, но держался гораздо сдержаннее, на его лице играла лёгкая понимающая улыбка, в которой читались одновременно нежность и лукавое веселье.

Эмоциональное напряжение, повисшее в воздухе, нарушил Блейн. Его голос слегка дрогнул, в нём всё ещё слышались отголоски пережитого волнения, но уже с озорным, почти хищным подтекстом.

— И ты ведь даже не знаешь, кого именно, верно?

Мои щёки мгновенно залились румянцем — отчасти из-за крепких объятий Емриса, в которых я словно утопала, отчасти из-за тяжести моего собственного странного, но непоколебимого знания, которое мне предстояло озвучить.

— Я… я как раз собиралась это сказать, — пробормотала я, слегка запинаясь, прежде чем решилась объяснить необъяснимое. Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. — Видишь ли, я не знаю, как это объяснить. Внешних признаков, каких-либо физических изменений пока нет, ничего такого, что можно было бы увидеть или почувствовать обычным способом. Но я… мне кажется, я каким-то образом чувствую их внутри себя. Это не просто предчувствие, это глубокая, физическая уверенность. И я определённо вижу их магию, она пульсирует так ясно, что я словно могу дотронуться до неё.

Блейн, который всегда был более проницательным из них двоих, когда дело касалось магических тонкостей и необычных явлений, сразу обратил внимание на моё местоимение во множественном числе.

— Их? — переспросил он, и его недавнее веселье мгновенно сменилось напряжённым, почти благоговейным вниманием. Он наклонил голову, впился в меня взглядом и, казалось, пытался прочесть каждую мою мысль.

Я кивнула, глубоко вдохнула, чтобы набраться смелости, и продолжила, торопясь высказать странную, глубокую уверенность, которая поселилась во мне, как вторая натура.

— Да, они. Я… я чувствую внутри себя две маленькие искорки магии, словно два крошечных зарождающихся солнца, каждое со своим уникальным светом и теплом. И по какой-то причине я абсолютно уверена, что одна из них — девочка, а другая — мальчик. — Я перевела взгляд с одного на другого и заметила, что на их лицах застыло чистое, безмолвное восхищение, а в глазах медленно проступало осознание происходящего. — Я не знаю, возможно ли это вообще, но я непоколебимо уверена, что сын — твой, Блейн, а дочь… она от Емриса. — Их взгляды встретились, в них читались шок и глубочайшее изумление. — И более того, — добавила я, благоговея перед ошеломляющим чудом, которое наполняло меня, — они оба золотые драконы, и в них явно чувствуется пульсирующая огненная магия, такая мощная и живая, что я ощущаю её каждой клеточкой своего тела.

Услышав мои слова, Емрис, который всё это время слушал, прижавшись щекой к моему животу, судорожно вдохнул. Он тут же притянул меня к себе ещё крепче, отчаянно, собственнически, и осыпал мой живот глубокими, благоговейными поцелуями. Блейн тем временем стоял как вкопанный, широко раскрыв глаза, в которых читался почти духовный экстаз. Казалось, он вышел из транса только для того, чтобы снова схватить графин. Его руки заметно дрожали, когда он наливал себе ещё одну щедрую порцию крепкой жидкости и опрокидывал её в себя. Затем, словно притянутый невидимой нитью, он вернулся к нам, обнял меня за плечи и притянул к себе. Его поцелуй, когда он наконец коснулся моих губ, был глубоким, страстным и всепоглощающим — это было единение радости, облегчения и ошеломляющей любви.

— Но… но ведь это можно как-то проверить? — спросил я с лёгкой дрожью в голосе, пытаясь увязать их бурные эмоции и свои собственные с чем-то осязаемым, с чем-то, что может быть подтверждено миром за пределами моего уникального восприятия.

Казалось, мы не ложились спать целую вечность. Братья, поначалу потерявшиеся в хаосе криков, шёпота и слёзного смеха, постепенно начали осознавать масштаб моего откровения. Им потребовалось время, чтобы оправиться от первоначального шока и по-настоящему осознать реальность близнецов — сына для одного и дочери для другого, обоих золотых драконов. Мы часами разговаривали, строили планы, мечтали. В конце концов, несмотря на их взволнованную болтовню, нам удалось договориться, что через несколько дней мы пригласим целительницу, специализирующуюся на магической беременности и родах. Мне пришлось мягко, но настойчиво убеждать их, что нет, им совершенно не нужно бежать в ночь прямо сейчас, чтобы найти её.

Когда я наконец задремала, то оказалась в тёплых, надёжных объятиях обоих братьев, но всё вокруг казалось каким-то другим, неуловимо изменившимся. Их прикосновения, обычно твёрдые и уверенные, теперь были такими невероятно лёгкими, такими невесомыми. Их мощные руки, которые обычно сжимали меня с собственнической силой, теперь обнимали меня с такой изысканной нежностью, что я невольно почувствовала себя хрупкой хрустальной вазой, драгоценным, ранимым предметом, который они боялись повредить даже самым незначительным неосторожным движением.

На следующее утро я проснулась гораздо позже обычного, окутанная мягким утренним светом. Почти сразу же началась нежная забота обо мне. Меня стали ласкать нежные руки, теплые губы целовали мои волосы и щеки, а воздух наполняли приглушенные и необычайно заботливые голоса.

— Как ты себя чувствуешь, любовь моя? — шептал Емрис, и в его глазах читалась тревога. — Ты чего-нибудь хочешь? Особый завтрак? Что-нибудь вообще?' Ян спросил: 'Какие у тебя планы на сегодня? Может, нам стоит тебя проводить?

Ещё до того, как я полностью проснулась, мне стало ясно, что мне предстоит очень серьёзный и терпеливый разговор о том, что беременность, хоть и удивительна, но является естественным состоянием для женского организма, а не изнурительной болезнью. Они, конечно, не спорили со мной, на их лицах читалось вежливое, наигранное понимание, но их постоянные тревожные взгляды, которыми они обменивались, говорили мне, что они не поверили ни единому моему слову.

Весь день они комично демонстрировали преувеличенную заботу. Они двигались вокруг меня, как будто я и правда была сделана из стекла, и постоянно пытались предугадать все мои желания, следя за мной с почти абсурдным вниманием. Каждый раз, когда я вставала, кто-то из них оказывался рядом и предлагал мне руку. Каждый раз, когда я тянулась за чем-то, они опережали меня, восклицая:

— Позволь мне принести это для тебя, любимая!

Они даже несколько раз предпринимали довольно трогательные попытки перенести меня на руках из одной комнаты в другую, настаивая на том, что мне не следует напрягаться. Должна признать, это было одновременно невероятно раздражающе и совершенно уморительно.

Едва уловимое напряжение, которое нарастало между нами больше недели, наконец лопнуло. Это не был взрывной спор, по крайней мере пока, но мы балансировали на краю пропасти, и всё из-за удушающей гиперопеки Емриса.

Блейн, благослови его чуткая душа, довольно быстро понял моё тихое недовольство. Нескольких ласковых слов было достаточно, чтобы дать ему понять, что, несмотря на растущий живот, я чувствую себя такой же крепкой и способной, как и всегда. Я объяснила, что, хотя уход за близнецами на поздних сроках беременности, несомненно, сопряжён с трудностями, пока всё идёт своим чередом. Я не хрупкая, я не больна. Он кивнул, в его глубоких янтарных глазах мелькнуло понимание, и он изменил тактику: по-прежнему был начеку, но уже не так явно ограничивал меня.

Емрис, однако, оставался совершенно непроницаемым. Мои объяснения, какими бы спокойными они ни были, казалось, наталкивались на стену беспокойства, которую он воздвиг вокруг меня. Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стало то, что он попытался запретить мне участвовать в их совместных делах — даже в простых административных задачах или обсуждениях.

— Сейчас ты должна только отдыхать, — настаивал он твёрдым голосом, нахмурив брови, что, по его мнению, должно было свидетельствовать о его заботе. А затем — последнее оскорбление, произнесённое с почти отчаянной мольбой в глазах: — Даже летать тебе сейчас слишком опасно, Рин.

Обычно я могла бы ответить спокойным, хотя и твёрдым, тоном. Но недели, в течение которых я боролась с нахлынувшими эмоциями, обычными для беременных драконид, сделали меня уязвимой. Мои нервы были на пределе, а слёзные протоки постоянно были готовы переполниться. Его слова были похожи не на защитные объятия, а на клетку, которая захлопывается вокруг моих крыльев, вокруг моей сущности. Несправедливость, вопиющее пренебрежение моей независимостью и моей драконьей природой — это было уже слишком. Я с трудом сдержалась, чтобы не ответить резкостью, слова застряли у меня в горле, и вместо этого я просто развернулась и убежала. Я добежала до нашей общей комнаты, рухнула на плюшевый ковер и дала волю слезам, детским, безудержным.

Почти сразу же дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился Блейн. Он ничего не сказал, не стал задавать вопросов. Он просто опустился на колени, обнял меня своими сильными руками и осторожно посадил к себе на колени, прижав к своей крепкой груди. Он начал гладить меня по волосам, нежно проводя пальцами по коже головы, и медленно покачивал меня в такт своим движениям, что невероятно успокаивало. Я уткнулась лицом в его тунику, и ткань пропиталась моими слезами. Горловые рыдания сотрясали моё тело, физически высвобождая всё разочарование и боль.

— Риночка, не сердись на него, малышка, — пробормотал Блейн, и его голос мягко зазвучал у меня над ухом, вибрируя в груди. — Даже мне мучительно трудно не опекать тебя, не душить своей заботой. Но Блейн… у него гораздо более веские причины. — Он замолчал, устремив взгляд вдаль, словно погружаясь в болезненные воспоминания. — Знаешь, после того как его дракон не появился на свет к двадцати пяти годам, его словно заклеймили. Многие из тех, кого он считал друзьями, кто клялся ему в верности, отвернулись от него. В глазах молодых женщин, которые когда-то считали его завидным женихом, теперь читалась лишь жалость или, что ещё хуже, презрение.

Блейн тяжело и печально вздохнул.

— Сначала он надеялся найти хорошую, добрую женщину, которой было бы всё равно, есть у него дракон или нет, женщину, которая увидела бы его. Но время, жестокое и неумолимое, шло, а такой женщины всё не было. Тогда отец начал настаивать на моём браке, а ты знаешь наши традиции — близнецов обычно обручают с одной драконихой. Это стало для Емриса ещё одним сокрушительным ударом'. Когда потенциальные невесты начали отказывать мне, ссылаясь на то, что они просто не хотят его в качестве мужа, это ещё больше подорвало его дух.

— Последняя, непоправимая трещина появилась с Эдной, — продолжил Блейн, и его голос слегка дрогнул при упоминании этого имени. — Она нагло заявляла о своих намерениях: она возьмёт его в качестве последнего, четвёртого мужа, исключительно ради доступа к богатству и статусу нашей семьи. Но даже тогда, — голос Блейна понизился почти до шёпота, — чтобы он имел право стать отцом, она потребовала непомерную цену, открыто заявив, что не собирается рожать «уродов» или «калек». Мы с отцом тогда искренне боялись, что Дар просто… сойдёт с ума, что он полностью потеряет себя.

— После этого он начал винить себя во всём, — объяснил Блейн, продолжая гладить меня по волосам. Его прикосновение было для меня опорой. — Я пытался найти свою вторую половинку, свою истинную пару, но Дар был уверен, что даже если мне это удастся, она в конечном счёте отвергнет меня из-за него. Когда отец решил устроить мой брак, он, должно быть, нашёл тебя, Рина, специально для того, чтобы возложить на Дара ответственность, опасаясь, что его отчаяние в конце концов поглотит его. Он надеялся, что заботы молодой жены и радость от начала новой жизни отвлекут его от мрачных мыслей.

— Емрис был так ужасно встревожен, — признался Блейн, в его голосе слышались отголоски мучений его брата. — Ты, конечно, мгновенно покорила нас обоих. Нас тянуло к тебе непреодолимым влечением. Но он никогда не хотел, чтобы ты чувствовала, что это обязанность с твоей стороны. И «поводок», который отец наложил на тебя, формальное, обязывающее соглашение — это привело его в ярость. Он был готов предоставить тебе полную свободу выбора, жить так, как ты хочешь, и даже отпустить тебя, если ты встретишь кого-то, кого полюбишь. Он до сих пор втайне боится, что ты можешь оказаться всего лишь прекрасной общей мечтой, которая однажды исчезнет.

Блейн сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем продолжил более мягким голосом, в котором слышалось глубокое понимание.

— А потом дети. Любой нормальный дракон хочет детей, Рина. Но Емрис… он их обожает. Знаешь, он практически вырастил наших младших сестёр. Я лишь изредка играл с ними, а он присматривал за ними, учил их, всегда был рядом. Он запретил себе даже думать о том, чтобы завести собственных детей, никогда не верил, что кто-то согласится выносить его отпрыска, не говоря уже о том, чтобы полюбить его настолько, чтобы выйти за него замуж. Поэтому неудивительно, что, когда он узнал о близнецах и о том, что ты их носишь, его мир перевернулся с ног на голову. Для него это слишком много, чтобы осмыслить и примириться со всей своей прошлой болью и самоотречением. Но мы поговорим с ним, спокойно, и всё будет хорошо, я обещаю.

Я шмыгнула носом, и слёзы перестали течь, хотя в груди всё ещё бушевали эмоции.

— Спасибо, Блейн, — прошептала я хриплым голосом, слегка отстранившись, чтобы посмотреть в его успокаивающие глаза. — Я не злюсь на Емриса. Просто… Я так сильно вас обоих люблю, и мне невероятно тяжело находиться вдали от вас даже несколько часов. И, честно говоря, бездельничать скучно. Но да, гормоны не помогают. Они просто обостряют все ощущения.

В этот момент дверь снова со скрипом открылась. Емрис стоял, опустив плечи и склонив голову, его волосы были слегка растрёпаны. Когда он наконец поднял глаза и встретился с нами взглядом, его глаза были красными от слёз, а в них читалась глубокая печаль. Блейн перевёл взгляд с меня на брата, и в его глазах читалось нежное понимание.

— Что ж, — сказал он тихо, и в его тоне прозвучала едва уловимая нотка, — похоже, вам двоим нужно поговорить.

Нежным движением он осторожно пересадил меня с колен на мягкие подушки кровати. Затем, тихо шурша туникой, он вышел из комнаты, оставив нас наедине в наступившей гнетущей тишине.

— Я… — начал Емрис едва слышным хриплым и напряжённым голосом, как будто не разговаривал несколько часов. — Думаю… я был не прав.

Не говоря ни слова, лишь позволяя глазам выразить всю палитру чувств — негодование, опасение, но прежде всего безмерную любовь, — я просто встала, преодолевая лёгкую неловкость, и подошла к нему. Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, и я крепко обняла Емриса, прижавшись к нему всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино, отдать ему свою тревогу и забрать его собственную. Я ощущала тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, вдыхала знакомый, успокаивающий аромат его тела и магии, и в этот момент все обиды и недопонимания казались такими незначительными.

В ответ на моё молчаливое примирение он прошептал полным искреннего раскаяния голосом, почти дрогнувшим от волнения:

— Рина, ты меня простишь?

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в его глаза, всё ещё влажные от непролитых слёз, и нежно коснулась его щеки.

— Глупый, — прошептала я, чувствуя, как внутри разливается нежность, — я на тебя даже не обижалась. Просто это, знаешь ли, перепады настроения беременной женщины, когда гормоны устраивают настоящий хаос. И, возможно, я была не совсем согласна с тобой в некоторых вопросах'. Я мягко улыбнулась, давая понять, что хоть причина для недовольства и была, сейчас она уже не имеет значения.

В следующее мгновение меня, словно невесомую, подняли на руки, и Емрис, осторожно опустившись на мягкий диванчик, усадил меня к себе на колени. Его взгляд, обычно такой уверенный и проницательный, сейчас был полон глубокой, почти болезненной грусти. Он провёл рукой по моим волосам, словно убеждаясь, что я реальна, и добавил, и голос его звучал тяжелее:

— Я правда не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Но я так боюсь за тебя и за детей… Этот страх временами просто отключает мой разум, заставляя действовать необдуманно.

В его словах чувствовались безысходность и искреннее беспокойство.

Я утешающе погладила его по щеке.

— Не страшно, — ответила я, заглядывая ему в глаза, — главное, ты постараешься держать себя в руках и не поддаваться страху. А я, если моё самочувствие и правда будет не очень, обязательно скажу, обещаю. Но, понимаешь, мне тоже нельзя просто лежать и сидеть на месте. Как я буду рожать, если не буду шевелиться всю беременность, если тело расслабится и потеряет тонус?

Я поцеловала его в уголок губ, пытаясь снять напряжение.

В ответ на мой лёгкий поцелуй Емрис не удержался и быстро перехватил инициативу, углубив поцелуй. Его поцелуи были нежными, осторожными, сначала вопрошающими, а затем переходящими в страсть, которая медленно разгоралась, сметая остатки недопонимания. Его руки нежно гладили меня по спине и бокам, словно он заново открывал для себя каждый изгиб моего тела, успокаивая своей лаской. Чуть позже, поддавшись этому потоку чувств, я перетащила его на большую кровать, и в объятиях друг друга, в сладкой близости мы окончательно помирились, оставив позади все разногласия.

Беременность протекала достаточно легко, что было настоящим благословением. Благодаря изобретениям Емриса, его удивительным эликсирам и оберегам, я практически не испытывала токсикоза или недомогания, которые так мучают многих женщин. Он словно предугадывал все мои потребности, облегчая этот удивительный, но порой изматывающий период. Целитель, тщательно следивший за течением беременности, примерно через месяц после того, как я сама это почувствовала, подтвердил радостную новость: будет двойня — мальчик и девочка. И, к моей огромной радости, отцовство тоже было однозначно подтверждено. Целитель добавил, что отцы сами почувствуют каждого своего ребёнка, как только он придёт в этот мир, ведь их души будут связаны незримыми, но крепкими нитями.

Емрис, конечно, временами перегибал палку в своей заботе. Он был готов обложить меня подушками и не выпускать из поля зрения. Но Блейн, с его более практичным и спокойным подходом, напоминал брату, что чрезмерная опека может навредить. Он находил нужные слова, которые позволяли Дару немного ослабить контроль, понимая, что мне нужна свобода. Поэтому мы даже иногда летали — удивительное чувство полёта и невесомости, пока животик не стал заметным и не начал ощутимо мешать. Когда мне стало тяжеловато подниматься и спускаться по лестнице и переходить из кабинета в кабинет, мы обустроили временную спальню на первом этаже, а в гостиной, напротив пылающего камина, устроили подобие уютного кабинета. Я часто полулежала на мягком диванчике, перебирала бумаги или читала, всегда в компании как минимум одного из братьев, а иногда и обоих. В потрескивающем камине, отбрасывающем живые тени на стены, было очень уютно, по-домашнему тепло, и именно там я чувствовала себя самой счастливой.

Роды начались вовремя и, к моему удивлению, прошли гораздо легче, чем я помнила по прошлой жизни. Возможно, свою роль сыграла моя целительская магия, которая интуитивно помогала телу, а также присутствие на родах двух опытных целителей, которые направляли процесс и облегчали боль. Да и Емрис, конечно, приготовил множество полезных зелий и настоек, которые творили чудеса. Честно говоря, я больше волновалась за Емриса, чем за себя. Он был на нервах, метался по комнате, его магия вибрировала от беспокойства. И, не выдержав моего стона во время очередной, особенно сильной схватки, он практически потерял сознание, побледнев как полотно. Пришлось попросить свекра, который ждал неподалёку, забрать этого несчастного папочку, чтобы он не мешал нам и пришёл в себя.

Блейн держался гораздо лучше. Хоть он и был взволнован и бледен, его взгляд оставался сосредоточенным, а рука, крепко сжимавшая мою, была надёжной опорой. Он просидел рядом со мной до самого конца родов, подбадривая меня тихими словами. Он даже помог потом покормить маленьких детей, держа их с удивительной для меня уверенностью. А ведь он утверждал, что никогда не возился со своими многочисленными сёстрами! Но стоит посмотреть, как уверенно он держит малышей, как нежно поправляет пелёнку, и сразу становится ясно, что он лукавит — опыт, пусть и неосознанный, у него явно есть.

Емрис появился почти сразу, как только всё закончилось. Он был бледен, но его взгляд сиял так, что я едва не расплакалась. Он встал перед кроватью на колени, его глаза были полны благодарности, и он целовал мои руки, губы, благодаря за всё, за то, что я подарила ему такое счастье. Потом, пока перестилали кровать, он нежно и крепко держал меня на руках, прижимая к себе, словно боялся, что я растаю. Первые две недели он не отходил от нас ни на шаг, с головой погрузившись в новую для себя роль отца. Он помогал и пеленать, и кормить, и купать малышей, позволяя Блейну только приносить необходимые вещи, да и тому было некогда — пришлось взять на себя все дела и обязанности по управлению компанией. Но Блейн всё равно каждый день проводил с нами по несколько часов, наблюдая за малышами, и его глаза светились мягким, каким-то непривычным светом.

Через месяц после родов, когда я уже полностью восстановилась и окрепла, мы переехали на второй этаж. Пока он был для меня недоступен, братья успели сделать там небольшой ремонт. Нашу спальню расширили, сделав ее еще просторнее и светлее. А в соседней комнате они организовали просторную детскую, наполненную светом и теплом, невероятно уютную, с собственной ванной, сделанной специально для маленьких детей — с низкими бортиками и удобными полочками. И что меня особенно поразило, там был даже небольшой неглубокий бассейн, в котором дети могли бы безопасно плавать и играть в будущем. И что меня очень радовало, к обоим детям папы — и к Емрису, и к Блейну — относились одинаково трепетно и нежно, без малейшего предпочтения.

Я смотрела на всю нашу семью, особенно по вечерам, когда мы собирались у камина, и его огонь отбрасывал золотистые блики на наши лица, а в воздухе витал аромат уюта и счастья. Глядя на это блаженство, я даже задумывалась о том, не слишком ли мало у меня завитков на браслете, символизирующих количество детей. При той долгой жизни, которая мне была уготована, я, пожалуй, была готова родить много детей, очень много. Особенно когда рядом со мной были такие мужчины — любящие, надёжные, любимые, с которыми каждый день был наполнен смыслом и радостью.

Послеполуденное солнце, словно нескончаемый поток жидкого золота, медленно стекало по склонам небосвода, заливая всё вокруг нежным, густым янтарным светом. Оно не просто проникало, а просачивалось сквозь плотную, многослойную листву вековых деревьев, создавая на земле постоянно меняющийся, сложный узорчатый ковёр из танцующих теней. Каждый лист, словно витражное стекло, преломлял лучи, превращая их в мириады сверкающих блёсток, прежде чем они достигали земли и щедро окрашивали выветренные временем, посеревшие за долгие годы доски просторной, уютной веранды. Каждый завиток древесных волокон, каждая мельчайшая трещинка и выбоина на поверхности старого дерева вспыхивали глубокими, тёплыми медовыми бликами, словно дышали, отдавая накопленное за долгий день тепло и наполняя воздух вокруг мягким, уютным ощущением, которое можно было почти осязать.

Я глубоко вздохнула и откинулась на спинку внушительного плетёного кресла. Его прочные, но эластичные прутья едва слышно поскрипывали, утопая в высокой пушистой подушке, которая за годы использования, за бесчисленные совместные посиделки и тихие вечера стала не просто мягкой, а совершенно обволакивающей. Она принимала форму моего тела, окутывая меня, словно самые нежные и предсказуемые объятия. Плотная льняная ткань подушки давно выцвела на солнце, утратив первоначальный рисунок, но в её волокнах бережно хранился сложный, неуловимый запах — квинтэссенция лета, аромат старых, зачитанных до дыр книг и лёгкой, почти неосязаемой пыли. Этот аромат создавал ощущение незыблемого, вечного уюта, где каждый вздох казался возвращением домой.

Это тихое, укромное место на веранде было для нас больше, чем просто домом. Оно было нашей нерушимой тихой гаванью, надёжным и прочным убежищем от непрекращающейся суеты и оглушительного шума большого мира, который, казалось, вечно куда-то мчался, не зная покоя и не оглядываясь назад. И в этот самый миг, окружённая золотистым, обволакивающим светом и абсолютной тишиной, которую лишь изредка нарушал тихий, успокаивающий скрип веранды под лёгким дуновением ветерка, она была абсолютно, совершенно идеальной. Ничто не тревожило меня, ничто не требовало моего внимания, ничто не отвлекало от этого момента. Все заботы и тревоги большого мира растворились, оставив лишь безмятежность.

Рядом со мной, вытянувшись во весь свой внушительный, сильный рост, на прохладном, отполированном временем до блеска полу из тёмного дерева устроился Блейн. Его большая, мощная драконья голова — даже в человеческом обличье она сохраняла ту же гладкую, хищную красоту и удивительную гармонию форм, что и в его истинном обличье, с сильным волевым подбородком и слегка вытянутыми скульптурными скулами — доверчиво покоилась у меня на коленях. Я ощущала её привычную и успокаивающую тяжесть, словно это был неотъемлемый, знакомый элемент моего собственного бытия. Мы были вместе уже сорок лет, и эта цифра казалась одновременно огромной, невероятной и совершенно нереальной, как будто всё это было только вчера, запечатлённое в мельчайших деталях и ощущениях. Ведь, глядя на нас сейчас, можно было подумать, что мы постарели всего на год или два, сохранив юношеский задор в глазах. Время оставило на наших лицах лишь едва заметные тонкие морщинки мудрости вокруг глаз — морщины, появившиеся от искреннего, глубокого смеха, от пристального созерцания закатов и рассветов, от долгих раздумий, но оно не смогло погасить жгучую, неукротимую искру жизни в наших сердцах. Напротив, казалось, что эта искра разгорелась ещё ярче, подпитываемая сотнями общих воспоминаний, сложной палитрой пережитых эмоций и глубокой, невысказанной, но ощущаемой каждой клеточкой привязанностью, которая с годами только крепла.

Мои пальцы, словно ведомые невидимой силой, сами по себе скользили по невероятно шелковистым угольно-чёрным прядям его густых волос. Под ними я ощущала лёгкую, едва уловимую, едва различимую рябь тончайшей чешуи — знакомую до боли текстуру, прохлада которой была для меня такой же родной, такой же привычной и успокаивающей, как моя собственная кожа. Это ощущение стало неотъемлемой частью меня, не просто тактильным воспоминанием, а живым символом нашей уникальной, ни на что не похожей связи. В ответ на моё прикосновение Ян издал глубокий гортанный звук, который можно описать только как драконье мурлыканье — нежнейшее, но мощное, резонирующее рычание удовлетворения. Эта вибрация тёплой, обволакивающей волной прокатилась по всему моему телу, проникая сквозь кости и мышцы, через каждую нервную клетку и сливаясь в абсолютном унисоне с биением моего сердца.

Вокруг нас, словно золотистое пышное покрывало, раскинулось ленивое, полноводное, изобильное лето. Воздух был соткан не просто из звуков, а из целой симфонии цикад, их неумолчный пульсирующий хор сливался с далёким беззаботным детским смехом, доносившимся откуда-то из-за высоких пышных клёнов, и лёгким убаюкивающим шелестом взволнованной листвы. Всё это было окутано нежными, ласковыми солнечными лучами, которые обнимали нас, словно заботливые руки, даря ощущение абсолютного, всеобъемлющего покоя. Было тепло, чудесно, блаженно тепло — то самое идеальное тепло, в котором хочется раствориться. И в этом тепле, в этой тишине, в этом совершенном мгновении, наполненном столь глубоким и осязаемым присутствием друг друга, всё было именно так, как и должно быть. Совершенно.

Безмятежный покой вскоре был нарушен, но это произошло красиво и радостно. Наша старшая дочь, сама по себе выдающаяся женщина, обещала вскоре приехать со своими тремя преданными (и порой измученными) мужьями и нашей единственной внучкой. Эта маленькая девочка, настоящая сила природы, была «золотой драконихой» до мозга костей. Она унаследовала не только огненную магию своей матери, но и редкую, мощную водную магию своего отца — почти неслыханное сочетание, из-за которого она доставляла немало хлопот трём своим преданным отцам. В самом лучшем смысле этого слова она была восхитительным чудовищем, миниатюрной матриаршей в процессе становления.

Нашего старшего сына, первенца, всегда ждали с особым трепетом, его отсутствие ощущалось как мелодия, временно умолкшая в большой симфонии нашей жизни. Он всё ещё находился в том таинственном, но абсолютно необходимом для становления души поиске своей единственной, той, чья мудрость и нежность смогли бы укротить его неуёмный, порой бунтарский дух и разделить с ним не только бремя престола, величие приключений и ответственность за бесчисленные народы, но и тихие, наполненные уютом вечера у домашнего очага. Очаровательный, но бесконечно беспокойный юноша, он постоянно искал своё место в этом огромном, многомерном мире, простирающемся за пределы нашего понимания. Он путешествовал по самым далёким и непостижимым измерениям, пересекал звёздные океаны и погружался в тайны забытых цивилизаций, с неизменным рвением помогая своим отцам и дедам в их бесчисленных начинаниях: от деликатных дипломатических миссий, где одно неверное слово могло спровоцировать межгалактический конфликт, до сложных многомерных торговых операций, связывающих целые планетарные системы. Материнское сердце трепетно замирало при мысли о нём, надеясь, что вскоре он обретёт своё счастье, свою истинную пару, с которой сможет познать глубину безусловной любви и обрести покой.

Но предстоящее совместное празднование дня рождения моих великолепных мужей — Емриса, олицетворяющего первозданную силу; Аза, воплощающего мудрость; Иты, дарующего свет; и Исы, хранящего гармонию, — было слишком важным, слишком радостным и священным событием, чтобы его пропустить. Это был тот редкий шанс, который нельзя было упускать, чтобы собрать под одной крышей всё наше огромное, шумное и невероятно разношёрстное семейство, состоящее из представителей самых разных магических рас — от величественных эльфов и суровых гномов до загадочных джиннов и могущественных драконов, — и у каждого из них был свой уникальный характер и наследие. Это торжество обещало стать вихрем смеха, переливающегося гомона и сердечных объятий, символом нашего единения.

В этот умиротворённый момент тишину родового поместья, нарушаемую лишь отдалённым гулом жизни его обитателей и ласковым шелестом листьев за резными окнами, разорвал прерывистый, высокий и полный неприкрытого восторга голос. Я встретила его привычной, по-матерински нежной улыбкой, уже предчувствуя очередное детское открытие или забавную шалость.

— Мама! Мама! — звонко и настойчиво кричала наша младшая дочь, совсем крошечная, но уже обладающая таким сильным и целеустремлённым характером, что порой казалось, будто в её миниатюрном теле живёт дух древней воительницы.

Она была ещё слишком мала, чтобы делать такие серьёзные и безапелляционные заявления, как то, которое она собиралась озвучить, но её уверенность была непоколебима. Её большие любопытные глаза были широко раскрыты и сияли неподдельным восторгом, отражая яркие, почти магические отблески недавнего, несомненно, грандиозного события. Её стройные ножки, казалось, едва касались земли, когда она бежала ко мне, а за спиной развевался растрёпанный водопад золотистых локонов.

— Рей… он победил папу Емриса на мечах! — выдохнула она, торжественно объявив о неслыханном подвиге с таким ликованием, словно сама одержала победу над миром, гордо выпятив свою маленькую грудь. Она тяжело дышала, возможно, от быстрого бега или от переполнявших её сердце и разум эмоций, но излучала чистый, ничем не омрачённый детский восторг и абсолютную веру в значимость произошедшего.

А затем из-за угла дома, со стороны тренировочной площадки, где всегда кипела жизнь и звенела сталь, появилась внушительная процессия из мужчин и мальчиков, которая двигалась с нескрываемым чувством гордости и глубокого удовлетворения. Впереди шёл Емрис, верный себе, как самый преданный и невероятный «нянь» на двух ногах, демонстрируя свою уникальную педагогику, в которой гениально сочетались строгость древних воинских традиций и игривость, превращающая любое занятие в увлекательное приключение. Иногда я в шутку завидовала тому, сколько безграничной энергии, сил и искреннего внимания он уделял нашим детям, превращая даже самые обычные уроки в захватывающие театрализованные представления и героические саги. Он только что завершил головокружительный, но неизменно контролируемый спарринг с нашими средними сыновьями, Реем и Роном, где каждый взмах меча был не только упражнением на силу и ловкость, но и глубоким уроком мастерства, чести и стратегии. Рей, казалось, всё ещё находился под впечатлением от своей невероятной победы. Его глаза сияли, а Рон, его верный брат и спарринг-партнёр, хоть и уступил, но с улыбкой разделил триумф брата. А младшие близнецы, Дэн и Дина, едва поспевая за старшими, широко раскрытыми от изумления и неподдельного восхищения глазами наблюдали за этим захватывающим, почти театральным зрелищем, впитывая каждое движение, каждый звон стали, словно впитывая мудрость и силу предков.

Казалось, что все наши дети были рождены не просто людьми, а настоящими золотыми драконами — потомками древней расы, обладавшими невероятным преимуществом, наследием, глубоко запечатанным в их крови: они были исключительно сильными магами огня, их стихия бушевала и искрилась в их венах, готовая вырваться наружу по их воле. Как будто какой-то игривый «таракан» в моей голове за эти годы решил быстро и эффективно пополнить популяцию могущественных золотых драконов, обеспечив им не только процветание в этом постоянно меняющемся мире, но и позаботившись о том, чтобы они были хорошо вооружены, обучены и благословлены для защиты себя и нашей семьи от любых, даже самых немыслимых угроз. И, честно говоря, мы были совсем не против такого «таракана» и таких невероятно одарённых, могущественных детей.

Емрис подошёл ко мне плавными и мощными движениями, каждое из которых было наполнено первобытной грацией и внутренней силой. Его шаги были бесшумными, как у хищника, выслеживающего добычу, но в них сквозила нежность, когда он наконец приблизился ко мне. Затем он наклонился, чтобы нежно и тепло поцеловать меня в губы. В этом поцелуе было обещание бесконечной преданности и глубоких чувств. Его могучее тело излучало знакомый, успокаивающий жар, словно от тлеющего уголька, а от него самого пахло диким можжевельником, принесённым из лесных дебрей, и нагретыми солнцем цитрусовыми — этот пьянящий, мужественный аромат был настолько его собственным, настолько прочно ассоциировался с ним, что мне хотелось лишь сильнее прижаться к нему, забыв обо всём на свете, и бесконечно глубоко вдыхать этот запах, наслаждаясь каждым мгновением его близости, его присутствия в моей жизни. Его большая рука, мозолистая от бесчисленных сражений, жестоких битв и многолетних тренировок по фехтованию, нежно и бережно погладила мой округлившийся живот, словно приветствуя новую жизнь, которая росла внутри меня, и обещая ей свою безграничную защиту, свою непоколебимую заботу в этом огромном и порой опасном мире.

— Ну, любовь моя, — пробормотал он, в его глазах заплясал игривый огонек. Его голос, низкий, бархатистый, ласкающий, вибрировал на моей коже, как идеально взятый аккорд. — Ты, наконец, решила почтить нас своим присутствием? Я уже начал думать, что мне придется самому отправиться на поиски тебя в нашем скромном уголке мира.

Его пальцы, сильные и уверенные, переплелись с моими. Это прикосновение было одновременно до боли знакомым и волнующе новым, оно действовало как бальзам, одновременно успокаивая и волнуя мою душу.

На моих губах заиграла лёгкая улыбка, я наслаждалась успокаивающим теплом, разлившимся внутри меня.

— О, просто подожди, — ответила я, и в моём голосе прозвучали предвкушение и игривое озорство. У меня такое чувство, что они решат, что твой день рождения — идеальный, даже предначертанный свыше повод присоединиться к нам. Как будто по какому-то божественному сигналу.

Он в последний раз нежно, но крепко сжал мою руку, словно бережно отпуская этот момент, а затем с едва заметным оттенком гордости вернул увесистый тренировочный меч Рэю, который выглядел очень важным. На его лице промелькнуло уважение, когда он посмотрел на молодого человека. Затем, не колеблясь ни секунды, словно я весила не больше пёрышка, он без усилий подхватил меня на руки. Его мощные мышцы напряглись, но я ощутила лишь невероятную лёгкость, как будто он нёс на руках сам воздух. Он поднялся по широкой, залитой солнцем лестнице, и тёплый золотистый свет наполнил нашу просторную, любимую спальню на втором этаже. Я не сопротивлялась, а полностью отдалась его объятиям, погрузившись в глубокое, всеобъемлющее чувство удовлетворения и покоя, которое дарили его сильные руки.

К тому моменту уже было совершенно ясно, что между нами витает почти осязаемая уверенность в том, что мы снова ждём близнецов. Это по-своему стало нашей уникальной, но не менее удивительной традицией. Как и всегда, один ребёнок будет продолжением его, а другой — продолжением Блейна. И по мере приближения срока родов их крошечные сердечки бились всё сильнее, а ориентироваться в нашем теперь значительно расширившемся мире становилось, честно говоря, всё более увлекательным занятием. Прошло столько лет, столько глав было написано, но казалось, что наша история любви, этот сложный, прочный, прекрасный гобелен, только начинает раскрываться во всей своей захватывающей полноте. Искра, вспыхнувшая между нами, не просто сохранилась, она разгоралась всё ярче с каждым новым сезоном, с каждой новой жизнью, всё глубже погружая нас в своё всепоглощающее, сияющее пламя.

Но этих конкретных детей, этих двух драгоценных жизней, расцветающих во мне, я ждала с особым, почти невыносимым, нежным нетерпением. В наших сердцах жило священное обещание, нашептывавшее о чуде, выходящем за рамки обыденного, о диво, превосходящем наше земное понимание. Одной из этих маленьких девочек, растущих и развивающихся в моём чреве, суждено было стать реинкарнацией моей любимой дочери, трагически погибшей в жизни, которая теперь осталась лишь в воспоминаниях. Моё сердце разрывалось от непреодолимого, всепоглощающего желания показать ей этот мир, это великолепное, бескрайнее пространство, наполненное не только физической красотой, но и настоящей, глубокой магией, где царила чистая, безусловная любовь, а семья была не просто словом, а самой сутью существования, его центральной, непоколебимой осью.

Конец

22.09.2025