«Токсичный» — дополнительная и необязательная отправная точка в серию «В тайне мы грешим», действие которого происходит во вселенной Зеркала летом 2022 года.

Настоятельно рекомендуется, чтобы вы прочитали трилогию «Отражения», «Истина», «Ложь», так как в новелле содержится множество отсылок к персонажам и событиям из этих книг. Без знакомства хотя бы с одной из них следить за сюжетом будет сложно.

Первую самостоятельную книгу серии «В тайне мы грешим» можно читать отдельно, а к этой новелле при желании вернуться позже.

Хотя сама по себе эта новелла не является мрачной, в ней присутствует напряжённая атмосфера. В основе сюжета — тема сталкинга, которая может показаться тревожной некоторым читателям.

Читателю рекомендуется соблюдать осторожность.

Знакомая снисходительная барабанная дробь и зловещий бас «Every Breath You Take» эхом отдавались из динамиков гипермаркета где-то надо мной.

Я всегда ненавидела, насколько хищно звучала была эта песня. Она напоминала мне о периоде жизни, который я давно отправила в категорию «никогда больше», но моя личная неприязнь к её тексту на какое-то время отвлекала от того факта, что я дрожала, как гребаный лист.

Мне не место было в этом конце прохода.

Мой взгляд пробежался по ярким полкам передо мной. Сахарно-сладкая улыбка фотомодели с рекламного стенда справа насмешливо сверкала мне в лицо. От этого у меня скрутило желудок, и кислота поползла к горлу, обещая рвоту. Надо было пропустить обед, но свекровь не позволила просто завезти близнецов и уйти — она настояла, чтобы я съела приготовленный ею суп перед уходом.

Это было ошибкой. Резкий запах курицы-гриль с горячего прилавка у входа в магазин ситуацию не улучшал — пахло тухлятиной. Музыка на секунду оборвалась. Кассирша по внутренней связи попросила проверить цену, и мелодия снова зазвучала. Может, мне только казалось, но она стала громче на фоне неумолимого грохота моего сердца в ушах.

Мои скользкие от пота ладони вцепились в ручку тележки, в лёгких с хрипом застрял нервный выдох.

Успокойся, черт возьми, Ракель.

Но я не могла, потому что перспектива пережить это снова парализовала.

Зрение поплыло, буквы на упаковках расплылись, равновесие покинуло тело, и на миг проход завертелся перед глазами в вихре жёлтых ценников с обещаниями лучших цен и яркого люминесцентного света над головой.

— Возьми себя в руки, — процедила я сквозь зубы.

Моргнула дважды, фокус вернулся, и я заставила себя вдохнуть через нос. Шон на моём месте велел бы пройти метод заземления «5-4-3-2-1», но у меня не было на это времени.

Ладно, я справлюсь. Просто выбрать что-нибудь одно. Мне это было не в новинку.

Результат менее чем за две минуты.

На самом деле все, что потребовалось, — это одна минута, верно?

Твоя жизнь может измениться вот так просто.

Моя рука вытянулась вперёд, выбирая наименее пугающий из полудюжины вариантов передо мной. Хотя коробка весила меньше грамма, она ощущалась как десятифунтовый груз, когда я бросила её в тележку. Она отскочила от упаковки Pampers и застряла у металлической решётки, полностью выставляя на показ, что я, Ракель Мари Флэнниган, — самая плодовитая сука на Северо-Восточном побережье, которой не следует даже мочалку делить с мужем, не говоря уже о страстном взгляде, потому что это, это не должно было произойти.

После аварии, с достоинством судьи, акушер-гинеколог, которая буквально переместила мой мочевой пузырь и кишечник, чтобы достать двоих детей почти на два месяца раньше срока, сказала, что это будет трудно.

Нет, точнее, её слова были — «крайне маловероятно».

Мы это приняли. Смирились с этим.

Так почему, блять, я была не на другом конце ряда, выбирая между прокладками с крылышками или без (ну серьёзно, можно ли доверять людям, которые выбирают «без»?) и между тампонами лёгкой или сверхвпитывающей степени? С тампонами я была на «ты», ведь они получили достаточно эфирного времени с моей вагиной с того злополучного лета девяносто второго, когда у меня начались первые месячные.

В эту минуту я хотела только поохать в ужасе, разглядывая вложенную в коробку брошюрку на тонкой бумаге про риск токсического шока от ночного тампона, чтобы почитать на ночь, а не… мой взгляд против воли нашёл злополучную коробку.

Вот это.

Хотя, полагаю, коробка была ни при чём. Виновато то, что наше с Шоном понятие «безопасного секса» в последние годы в украденные моменты сводилось к тому, чтобы не перевернуться на слишком разговорчивого Tickle Me Elmo (Прим. Tickle Me Elmo — это конкретная популярная игрушка в виде красного плюшевого Элмо (персонаж из Улицы Сезам), которая начинает смеяться и вибрировать, если её щекотать) — постоянного жителя нашей кровати благодаря малышам, которые настаивали, чтобы он там оставался; плюс наше весьма прихотливое представление о контрацепции, которое, для ясности было равно нулю, пшику, ничего, вообще. Потому что «крайне маловероятно» для нас означало «невозможно», иначе почему, блять, они просто не сказали бы «возможно, но лучше всё же использовать предохранение» вместо того мрачного бреда, которым нас накормили перед выпиской из больницы.

Серьёзно, разве было недостаточно того, что я едва не умерла? Они же ясно дали понять, что весь этот сценарий вряд ли когда-либо повторится.

Так что, биология в сторону — какого чёрта я оказалась здесь?

Если бы я знала, что это всё ещё входит в зону возможного, возможно, я бы проявила хоть каплю осторожности в те дни, когда Шон приходил домой на обед с голодным блеском в тёмных глазах и кривой улыбкой на губах, пока близнецы спали. Я бы подумала дважды, прежде чем согнуться над кухонным островом со спущенными до щиколоток леггинсами, когда он торопливо входил в меня, а радионяни всё ещё были в поле зрения. Господи, он же даже не пытался кончить в стороне (не то чтобы этот метод был надёжным).

«Крайне маловероятно» никак не должно было означать задержку менструации. И я сейчас не говорю о неделе-двух, которые я могла бы списать на стресс или последствия низкого уровня железа. Кажется, последний раз месячные у меня были в уикенд по случаю Дня труда.

И чтобы ещё больше всё это подчеркнуть — рядом с Pampers и коробкой лежали одинаковые детские костюмы тыкв для малышей, потому что до Хэллоуина оставалось всего два дня. Пенелопа, моя лучшая подруга, и я вынашивали этот план целую вечность — ведь между её нынешним «беременным мозгом» и моей врождённой нерешительностью мы были просто парой, созданной на небесах. В итоге мы сошлись на том, что её сын, Кристофер, будет в костюме пугала, а близнецы станут частью его тыквенного огорода.

А это означало, что я опаздывала почти на полтора месяца.

Полтора месяца.

Это уже совсем не похоже на стресс или проблемы с железом. Нет, это могло значить только одно…

— Я беременна, — выдохнула я с обречённостью, прижимая ладонь к боку. Сердце колотилось так яростно, что я ощущала его вибрацию в горле. Господи, я снова беременна.

И я даже не знала, хочу ли я этого.

— Поздравляю! — я вздрогнула от чрезмерно восторженного мужского голоса, резко повернув голову в его сторону, а потом нахмурилась.

Большие карие глаза щенка сверкали от радости, пока незнакомец разглядывал меня, широко улыбаясь и, как я предположила, пытаясь казаться обезоруживающим для обычного человека.

Но я — не обычный человек. Внутри меня мгновенно вспыхнуло недоверие.

Может, я и прожила последние три года в пригородном аду, и даже признала существование соседей, когда гуляла с близнецами, и занялась садоводством ради умиротворения, но всё это не означало, что я хочу разговаривать с незнакомцами в супермаркетах. Тем более с мужчинами, которые выглядят так, будто находятся в одном заусенце от полного нервного срыва.

Но я не могла отвести от него взгляд и заглушить в ушах тревожное жужжание опасности. У него был орлиный нос, чуть изогнутый посередине, чисто выбритое лицо, несмотря на тёмную щетину, проступающую на коже, и аккуратно зачёсанные чёрные волосы. На вид ему было не больше двадцати шести, несмотря на строгое одеяние: серое пальто-накидка поверх белой рубашки с галстуком и зажимом, чёрные чиносы и начищенные броги с перфорацией.

Когда он переступил с ноги на ногу, я инстинктивно отступила. Его губы опустились вниз, образуя недовольную складку.

Внешне он выглядел безвредным. Но в нём было что-то, от чего у меня мурашки бежали по коже.

Я просто параноик? Похоже на то — старые привычки умирают медленно.

Прошли годы, но после всего пережитого мне до сих пор было трудно понять, когда я действительно преувеличиваю, а когда мои инстинкты просто пытаются меня уберечь. Господь свидетель, раньше мой талант к распознаванию людей был полным дерьмом.

Но чем дольше он меня разглядывал (его внимательный взгляд не дрогнул ни на миг) тем хуже я себя чувствовала. Он выглядел неуместно в этом магазине, в этом ряду — между тестами на беременность с одной стороны и женскими гигиеническими товарами с другой.

Моя интуиция шёпотом отдала едва уловимую команду, в которой нельзя было не почувствовать тревогу: уйди из этого ряда. Где-то вдалеке я отчётливо слышала, как ребёнок надрывается от крика.

Его улыбка померкла, когда я заставила свои подкашивающиеся ноги повиноваться и, обернувшись на него в последний раз через плечо, обхватила обеими руками ручку тележки. Я выкатала её из ряда, проходя мимо стойки аптеки, колёса жалобно заскрипели, пока я отходила всё дальше — и от плачущего ребёнка, и от незнакомца.

Несмотря на то, что между нами уже было приличное расстояние, чувство тревоги всё ещё гнало кровь по венам. Я решила списать всё, ну… на эту коробку.

Помотав головой, чтобы стряхнуть остатки неприятного разговора, я выудила из кармана джинсов список покупок и, облокотившись на ручку тележки, пробежалась глазами по торопливым каракулям, уточняя, что ещё осталось взять.

Памперсы.

Тест.

Молоко.

Клементины.

Шон любил клементины по вечерам в осенне-зимние месяцы. Охлаждённые, с кусочком тёмного шоколада, от которого я откусывала, прижимаясь к нему на диване в поисках его тепла.

Я бы не отказалась и от винограда. Оправившись от недавней встречи и вернув пульс к норме, я покатила тележку к холодильникам с молочной продукцией, стараясь игнорировать, как волоски на затылке встали дыбом, а по коже пробежал озноб.

«Я всегда мёрзну в этом ряду», — успокоила я себя. Но по привычке всё же огляделась по сторонам — ничего подозрительного, покупатели спокойно тянулись за молоком и яйцами.

И всё же, даже понимая, что я в безопасности, я почувствовала, как неприятная тяжесть в животе усиливается, когда дрожащими руками потянулась к дверце холодильника. Что, чёрт возьми, происходит со мной? Прочистив горло, я вытащила кувшин двухпроцентного молока.

Неужели прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз ощущала такой внутренний дискомфорт от чужого присутствия, что моя реакция «бей или беги» никак не могла выйти из режима перегрузки? Если кто и знал толк в травматических реакциях, так это я. Последние три года я провела в кабинете терапевта. Я знала, как легко можно снова оказаться в точке срыва.

Но это не меняло того, что прошло уже много времени с тех пор, как мне приходилось уговаривать себя таким образом.

— Твой опыт реален, — пробормотала я своей перевозбуждённой нервной системе, как меня учили на терапии. — И нормально чувствовать себя тревожно. Но ты в безопасности, и сейчас нет никакой угрозы.

И это была правда. Угроз не было уже много лет. У меня была хорошая жизнь, счастливая жизнь — жизнь, за которую я работала до изнеможения, чтобы почувствовать, что заслужила её. И ничто не должно было этому помешать. Ни какой-то придурок в пальто, от которого веяло прошлой жизнью, ни эта коробка, ни я сама. Это был мой первый за долгое время день для себя, и я собиралась насладиться им, прежде чем забрать детей, вернуться домой и увидеть мужа.

Нормально.

Безопасно.

Собравшись с мыслями и чувствуя себя хоть на каплю лучше, я подвинула кувшин к откинутому детскому сиденью. Но в тот же миг, как эта ясность пришла, она испарилась — тёмные, сальным блеском поблёскивающие глаза встретились с моими в отражении дверцы холодильника.

Сердце рухнуло куда-то вниз.

Когда я взглянула прямо на него, незнакомец улыбнулся, и эта улыбка, как медленно распространяющийся яд, вплелась в мою тревогу.

Это была та улыбка, от которой чувствуешь себя жертвой, и тот взгляд, что преследует в кошмарах годами.

Сжав челюсть, я сузила глаза.

— Чего вы хотите?

— Обезжиренное полезнее, — жизнерадостно произнёс он. Я в оцепенении наблюдала, как он открыл дверцу холодильника, упёр её в бедро и потянулся за обезжиренным молоком. Дверца с лязгом закрылась, когда он развернулся в своих брогах и потянулся к молоку в моей тележке.

— Давайте я это уберу, а взамен…

В другой жизни я бы врезала ему.

Вместо этого мои лопатки свелись, и я метнула в него взгляд, который мог одним махом снести ему голову с плеч, дёрнув тележку прочь, за пределы его досягаемости.

Я больше ничья жертва.

— Не знаю, кто ты, но тебе пора проваливать, — предупредила я. По-пригорoдному это означало: этому мелкому засранцу пора развернуться на сто восемьдесят и оставить меня, блядь, в покое.

Его гладкий лоб прорезала морщина, в осанке появилось напряжение, а пальцы крепче сжали ручку кувшина. Шёпот в голове подталкивал меня увеличить дистанцию. Я отвела взгляд ровно на секунду — ровно настолько, чтобы заметить, как белеют его костяшки, когда он проверяет хватку на кувшине.

Он может метнуть его в меня.

Но, словно свидетеля автокатастрофы, искажённое выражение его лица заставило меня замереть.

Он выглядел как чудовище.

Краснота играла на бледной коже, заливая румянцем щеки; вена на виске вздулась, зрачки расширились так, что радужка почти исчезла.

Моё тело напряглось в ожидании удара, пальцы и ступни защекотало от прилива крови, а в голове вспыхнули воспоминания. Есть вещи, которые невозможно забыть, если ты вырос в доме, где предпочитали насилие разговорам.

Время замедлилось, проход словно опустел, оставив нас двоих. Необузданная ярость исходила от него, грудь вздымалась в рваном, неровном дыхании. Если бы я не знала, что бегство спровоцирует его (как это бывает с любым загнанным зверем,), я бы уже выскочила отсюда, бросив тележку.

И вдруг, в одно мгновение, насилие исчезло с его лица: кто-то подошёл к нам, чтобы взять молоко. Он снова стал воплощением контроля и спокойствия, как торнадо, которое пронеслось мимо, но так и не коснулось земли. Если бы не бешеный стук сердца, я бы решила, что мне всё привиделось.

Он прижал руку к груди в жесте извинения, когда другой покупатель улыбнулся нам и вернулся к своей тележке.

— Простите, я учусь в мединституте, — начал он, чуть сутулясь. Но я заметила, как дёрнулся мускул на его челюсти, а он изо всех сил удерживал улыбку. — Хочу стать акушером.

Нет, ни хрена мне это не привиделось. Я выдохнула сквозь зубы, всё ещё на взводе, пока по магазину раздавался «Creep» группы Radiohead.

Господи, кто там сегодня диджей?

— Совет: не думайте, что знаете всё о своих будущих пациентах и их образе жизни, — я повернулась к нему спиной, колёса жалобно заскрипели, когда я толкнула тележку, а ручка скользнула в ладони, покрытой потом. — И я буду признательна, если на этот раз ты, блядь, оставишь меня в покое, — добавила я, не оборачиваясь.

Я, может, и не надрала бы ему задницу, но устроила бы, блядь, сцену, если бы пришлось. Меня успокоило, что я не услышала самодовольного шуршания его шагов по отполированному полу за спиной.

Вырулив в отдел с овощами и фруктами, я выдохнула с облегчением при виде толпы. Кто-то отрывал пакеты от рулонов, кто-то проверял фрукты на прилавках, а туман от только что опрысканных овощей тянулся ко мне, охлаждая горячую, липкую кожу. Никогда в жизни я не была так благодарна за толпу.

Поставив тележку в стороне от потока людей, я поправила ремень сумки на плече и протиснулась к аккуратной пирамиде цитрусовых, разложенных по отдельным секциям. Потянулась за ярким оранжево-синим сетчатым пакетом, подняла его, проверяя, нет ли вмятин или признаков преждевременной порчи.

Тень, приближавшаяся ко мне сбоку на полной скорости, мелькнула краем глаза, и я выронила клементины.

Я отпрянула, вскинув руки и тихо охнув.

Это был не он.

Пожилая женщина слева нахмурилась, но тут же смягчила выражение лица. Она убрала руку от клементинов, к которым тянулась, и чуть склонила голову с беспокойством:

— С вами всё в порядке?

Дерьмо.

Выдохнув, я кивнула и пробормотала извинение. Щёки загорелись от смущения. Я снова схватила клементины и поспешила прочь. Мне нужно было убраться отсюда к чёрту. Положив фрукты рядом с кувшином молока, я развернула тележку и покатила её в сторону касс, чувствуя облегчение от звука «пик», где где-то впереди пробивали покупки.

По пути я остановилась у аккуратной стопки упакованного винограда с глянцевыми ягодами.

Как раз то, чем я хотела побаловать себя сегодня вечером. Это был последний шанс — скоро сезон закончится. Быстро осмотрев прозрачные пластиковые контейнеры, я выбрала маленькую упаковку сзади: круглые зелёные ягоды были идеальными, без единого изъяна.

Поворачиваясь, чтобы положить виноград рядом с молоком и клементинами, я увидела, как в мою сторону с размаху летит чья-то рука — промелькнул знакомый тёмный бушлат.

Шмяк!

Наказующий удар пришёлся по винограду, выбив его из моих рук, запястье резко отогнуло назад. Крышка слетела, и ягоды разлетелись по воздуху.

Из моих губ вырвался сдержанный возглас удивления, я рефлекторно втянула голову в плечи, прикрывая лицо предплечьем и игнорируя боль, прострелившую запястье, пока вокруг меня сыпался град виноградин.

Я снова почувствовала себя маленькой девочкой.

— Никакого. Ебаного. Винограда. Никогда! — проревел он в ярости.

Основанием спины я наткнулась на прилавок с виноградом, съёжилась, а в супермаркете вдруг воцарилась зловещая тишина. На себе я почувствовала жгучие взгляды других покупателей, опустила руку, тяжело выдыхая, и встретилась глазами с тем самым ублюдком.

Злоба исказила его лицо; аккуратно уложенные волосы были взъерошены, будто он в отчаянии пропускал их сквозь пальцы, одежда помялась, галстук съехал набок.

Я скосила взгляд влево, в животе закипала паника. Беги, Ракель. Беги и, блядь, не останавливайся. Но, чёрт возьми, ноги не двигались.

— Не смотри на них, — рявкнул он, глаза чуть не вылезли из орбит. — Смотри на меня.

Эти слова разрушили заклятие оцепенения.

— Отъебись. От. Меня! — крикнула я. Глаза жгло от подступивших слёз, но будь я проклята, если дам им упасть.

И как законченный социопат, он вдруг смягчился. Но я успела заметить тень удовольствия в его похотливом взгляде.

— Тш-ш, не плачь, — пропел он, протягивая ту самую руку, что ударила меня. Я резко отшвырнула её, и кожу обожгло от места соприкосновения.

Этот ублюдок сам нарывался. Он дёрнулся назад, явно не ожидая, что я на такое способна.

Я оскалилась:

— Я повторять не буду, жалкий кусок дерьма. Оставь меня, блядь, в покое. — Голос дрожал, но я так жёстко не говорила уже много лет.

— Виноград токсичен, — примиряюще заговорил он, цокнув языком. — В кожуре много ресвератрола, токсичного соединения, которое увеличивает риск осложнений при беременности. Может вызвать диабет…

— Сэр, — хрипловато перебил его мужской голос. Я подняла глаза и увидела двух охранников магазина, стоящих плечом к плечу, словно стена из мышц. — Нам придётся попросить вас покинуть помещение.

Вокруг нас раздались испуганные, возмущённые перешёптывания покупателей.

— Покинуть? — он произнёс это так, будто предложение было нелепым. — С какой стати? — парировал он и обвинил меня пальцем: — Эта женщина пытается убить своего ребёнка. — Последнее слово он выделил, и я невольно поморщилась.

— Вы это слышали? — спросил кто-то.

— Он сказал, что она пытается убить ребёнка?

Нет. Не пыталась.

Опустив подбородок, я уставилась на смятые, уже потемневшие виноградины, разбросанные по полу. Я и не знала, что они токсичны. Почему мне никогда раньше об этом не говорили? Это звучало… сумасшедше.

Примерно как и он.

Я сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. Тело тряслось, пальцы вцепились в ремень сумки. Запястье ныло от удара, когда он выбил у меня виноград.

— Мэм, вы знаете этого мужчину?

Я покачала головой, нижняя губа задрожала. Неужели я сейчас расплачусь?

«Чёрт возьми, Ракель, держи себя в руках».

— Он преследует меня последние пятнадцать минут.

Надо было просто уйти и заехать в CVS (Прим. CVS — крупная американская сеть аптек и магазинов, где продаются лекарства, товары для здоровья, косметика, продукты и бытовые мелочи.).

— Может, он сталкер, — пробормотал кто-то.

Его глаза сверкнули, вена на виске снова вздулась.

— Я защищаю тебя. — Даже это прозвучало как завуалированная угроза.

— Я тебя не знаю, — прошипела я в ответ.

— Ладно, приятель, — сказал второй охранник, обхватывая его за бицепс.

Незнакомец резко дёрнулся, вырываясь:

— Не смей меня, блядь, трогать! — взорвался он, сбросив маску приличий и снова привлекая внимание почти всех в отделе овощей и фруктов.

Щёки жгло от унижения, в животе всё сжалось. Господи, уберите меня отсюда к чёрту.

Охранник сузил глаза. На этот раз он схватил его обеими руками и потащил назад.

— Убийца! — заорал он на меня во всю силу лёгких.

Я скрестила руки на груди, тяжело втягивая воздух через нос. Подошли ещё двое охранников, с такими же серьёзными лицами, и взяли извивающегося незнакомца в кольцо.

— Вы в порядке? — спросил один из них.

— Да, я… — ложь застряла на языке. Нет, я не была в порядке.

Когда-то, в другой жизни, я бы дала отпор — но теперь… теперь у меня было ради кого жить. Семья, которую я ни за что не подвергну опасности. Я покачала головой, и слёзы, больше не удерживаемые, вырвались наружу, горячей дорожкой скатываясь по скулам.

Прошли годы с тех пор, как я чувствовала себя так. И годы с тех пор, как у меня была причина с этим бороться.

— Кто-нибудь… — мой голос сорвался на всхлип, когда я позволила эмоциям взять верх, зная, что именно этого хотел бы от меня Шон. — Кто-нибудь сможет проводить меня до машины после того, как я заплачу?

Моим малышам всё ещё нужны подгузники.

Моему мужу — молоко и его клементины.

А мне — тест на беременность.

Охранник улыбнулся тепло и понимающе, кивнув.

Но это никак не заглушило затихающих криков, в которых слышалось обещание невыразимого насилия, стоит только представиться случаю.

Меня удивило, что дрожь не утихла.

Я даже не помню, как добралась домой — словно вела машину в оцепенении от тревоги. Дрожащтие, сжимающие кожаный руль руки, вибрация машины всё ещё чувствовалась подо мной, хотя я уже стояла на вымощенной, полукруглой подъездной дорожке у дома.

Я была в безопасности, но всё равно навязчиво осматривала окрестности, а потом снова ловила в зеркале заднего вида взгляд своих красных от слёз глаз и пятнистые от волнения щёки.

Я была в полном, блядь, беспорядке.

После того как двое охранников проводили меня до моего внедорожника, я успела доехать всего до одного светофора от супермаркета. Ждала, чтобы повернуть направо, и только тогда окончательно сорвалась — большие, рваные рыдания, которые было трудно взять под контроль. Всё это выбило меня из колеи именно своей внезапностью. И даже оказавшись дома, далеко от опасности, я никак не могла отделаться от ощущения, что что-то не так, несмотря на вполне нормальную картину вокруг.

Почему я не могла взять под контроль эту реакцию «бей или беги»? Каждый раз, когда мне казалось, что я её удерживаю, новый прилив парализующей тревоги захлёстывал меня. Зубы стучали, когда я откинулась на спинку сиденья; кожа кресла тихо скрипнула, когда я положила руку на живот и сосредоточилась на дыхании, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, грозя вырваться наружу.

Я была слишком подавлена, чтобы даже позвонить Шону после того, как уехала, потому что знала — это превратится в целую историю. Он бы примчался в магазин, готовый порвать кого-то в клочья. Мария была бы на телефоне, цитируя статьи уголовного кодекса, а её жених, Джордан, уже запросил бы видеозаписи с камер наблюдения.

Всё превратилось бы в семейное дело, а мне это сейчас было ни к чему.

Я просто хотела забыть обо всём.

Спираль тревоги снова закрутилась внутри, принося новое, тревожное предупреждение. Мне нужно было заземлиться. Адреналин всё ещё бился во мне тяжёлой, настойчивой волной, почти вызывая тошноту. Я уронила голову на правое плечо.

— Давай, Ракель, — подбодрила я себя.

Мне нужно было сосредоточиться хоть на чём-то, кроме самой тревоги. Перевела взгляд на дом, который я так любила, и зацепилась глазами за нашу симпатично украшенную к Хэллоуину террасу.

Две тыквы с «двойняшкиным» дизайном сияли с крыльца. На выходных Шон и я вырезали для них узоры после того, как они порисовали по поверхности смываемым маркером. Мы позволили им самим попробовать вынуть мякоть, смеясь, пока они покрывались тыквенными внутренностями. Как-то я умудрилась запутать в волосах куски мякоти. Шон аккуратно вытащил их, прижимая меня к себе сгибом локтя, с игривым блеском в глазах и обещанием помыть мне голову, когда уложим близнецов спать.

Выходные были единственным временем, когда у нас появлялись силы друг для друга.

От воспоминания губ коснулась лёгкая улыбка. Это было так… нормально.

Моя жизнь стала нормальной — в отличие от того, какой она была в юности.

И в отличие от того, какой она оказалась сегодня днём.

Страх снова пронзил вены, пальцы сжали руль ещё крепче. Я зажмурилась и выдохнула напряжённый воздух, а потом втянула новый — но он всё равно не наполнил лёгкие так, как хотелось.

«Соберись, Ракель».

Тот ублюдок из магазина засел у меня в голове, и это бесило меня почти сильнее, чем то, что он меня коснулся. Синяки заживают, а слова оставляют шрамы.

«Я не убийца, даже если ем виноград или решу, что… не хочу…»

Я сглотнула ком в горле.

Он не прав. Но как долго это теперь будет меня преследовать? Мне ведь потребовались годы, чтобы смириться с прошлым. Насколько этот случай откатит меня назад, если сейчас он был мне совсем ни к чему?

Это просто какой-то мудак, вероятно, не принимающий таблеток; наверняка это ничего не значило и могло случиться с кем угодно, убеждала я себя.

Не то место, не то время, но это не значит, что я всё ещё в опасности.

Всего лишь аномалия.

Аномалии случаются. Я знала это лучше, чем кто-либо.

Открыв глаза с новым намерением успокоиться, я заметила угол декоративной паутины, которую прикрепила к тёмно-серому кирпичу; ветер шевелил её, а по всей поверхности были разбросаны чёрные точки пластиковых пауков. На тюке сена сидел пластиковый скелет, которому я дала имя Скалли, потому что близнецы спрашивали его имя уже несколько раз, а слово «скелет» было для них слишком трудным.

Хотя у них всё равно получалось ближе к «Скэри» (Прим. Scary — «страшно»), что, пожалуй, тоже подходило.

В прошлом году они были ещё слишком маленькими, чтобы оценить Хэллоуин, но в этом уже могли бегать, складывать короткие предложения и держать в руках собственное ведёрко.

В детстве я любила Хэллоуин — во многом из-за того, что мы жили впроголодь. Отец так часто попадал в тюрьму и выходил оттуда, что стабильная зарплата была редкостью. Паулин, та, что меня родила, хоть и была находчивой, никогда бы не отказалась от дохода, который зарабатывала, лёжа на спине, ради своих детей — она скорее держала бы нас на грани голодной смерти, насколько это юридически позволяла бы опека, прежде чем вмешаться.

Так что мы с сестрой научились растягивать дешёвые хэллоуинские конфеты, чтобы хватило на весь год. Сроки годности были для нас лишь рекомендацией, а если постараться, можно было убедить себя, что чипсы вовсе не отсырели. Мы не брезговали обойти одни и те же дома дважды, таская наволочки вместо милых хэллоуинских вёдер, вроде тех, что я купила близнецам.

Тогдашние соседи даже не удивлялись, потому что сами всё знали. Для нас с Холли Джейн Хэллоуин значил гораздо больше, чем для других детей — это была спасительная соломинка.

А когда я стала слишком взрослой для Хэллоуина, по совету Паулин перешла на сигареты. Их, что удивительно, было достать проще, чем еду.

Но после смерти Холли Джейн я полностью вычеркнула этот коммерческий праздник из памяти. Лишь когда я выбрала жизнь с Шоном в нашем идиллическом пригороде, где любили отмечать праздники, выбрала саму себя и этот прекрасный дом, в котором мы растили семью, я снова позволила себе оценить этот день таким, каким он был на самом деле.

Днём, когда дети могут просто быть детьми — наряжаться и веселиться.

В первый год, что мы жили здесь, мы сидели на крыльце с отдельными термосами горячего безалкогольного глинтвейна из яблочного сидра, раздавали конфеты и умилялись милым маленьким «кошелек-или-жизнь». Мы обменивались улыбками, зная, что внутри меня растут те жизни, которые однажды будут так же радостно бежать по этим крыльцам.

И их конфеты не придётся растягивать по другой причине, кроме как ради профилактики кариеса и сдерживания сахарного перевозбуждения.

На второй год мы с близнецами, укутанными в тёплое, прошлись по кварталу, чтобы посмотреть хэллоуинские украшения, — это было скорее для нас, чем для них. Ни один из нас прежде не видел ничего настолько масштабного, как то, что жители Итона устраивали к Хэллоуину. Некоторые дома выглядели как настоящие киносъёмочные площадки, настолько усердно хозяева подходили к декорациям — на их фоне наш Скалли и наши тыквы казались почти скромными.

Этот год был для близнецов настоящим обрядом посвящения. Теперь они понимали, что происходит. Всю осень они репетировали, тонкими писклявыми голосками выкрикивая «кошелек или жизнь» и гордо таская пустые ведёрки.

А вот что будет в следующем году… я не знала, потому что, если честно… новая беременность казалась мне вызовом судьбе.

Первый раз мне повезло. Они выжили. Я выжила — против всех прогнозов.

Но если я беременна снова? После того как в первый раз буквально торговалась с высшей силой за жизнь… я не верила, что Госпожа Удача окажется на моей стороне дважды.

И я не из тех, кто дразнит Мрачного Жнеца.

Я отказывалась давать ему повод.

Собрав сумку и пакет с покупками с пассажирского сиденья, я положила их себе на колени, ещё раз окинула взглядом двор. Почувствовав то максимальное подобие спокойствия, на которое была сейчас способна, я зажала ключ от дома между большим и указательным пальцами, а пакеты накинула на другую руку.

Хотя всё выглядело как обычно, распухший ком тревоги внутри подсказывал, что нужно как можно быстрее попасть в дом и запереть дверь.

Зловещий карканье ворона раздалось в воздухе, когда я открыла дверцу и выбралась из водительского сиденья так быстро, как могла. Проглотила сухой ком в горле и с силой захлопнула дверь бедром. Пакет и сумка качнулись, пока я бежала по гладкому асфальту нашей подъездной дорожки, а затем их качание отразилось эхом уже по деревянным ступеням крыльца.

Меня не покидало ощущение, что за мной что-то надвигается, что невидимые стены сужаются со всех сторон, готовясь меня раздавить. Дрожащими пальцами я вогнала ключ в замок, неуклюже стукнув костяшками по двери. Панически обернувшись через плечо, повернула ключ и нажала на ручку, открыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь и тут же запереться изнутри.

Несмотря на камеру в углу крыльца, внимательно следящую за происходящим, я чувствовала себя добычей.

Успокаивающий, ароматный запах лаванды донёсся до моего носа от не зажжённой свечи на комоде у двери. Я прижала спину к холодному дереву входной двери, закрыла глаза, пытаясь замедлить дыхание.

— Господи, — прошептала я, выдыхая.

Неужели я буду чувствовать себя так до конца вечера? Открыв глаза, я оглядела наш холл. Всё было ровно там, где я оставила: обувь аккуратно стояла на полке, декоративная серая замшевая подушка чуть сдвинута на скамье в прихожей. Почта, которую я собрала утром после пробежки, лежала на комоде ровной стопкой рядом с декоративной чёрной металлической миской-органайзером, куда мы складывали ключи и чеки. В стопке — счета, ждущие оплаты, и элегантное формальное приглашение с золотым тиснением на помолвочную вечеринку Джордана и Марии, которая пройдёт в прекрасном историческом здании с фасадом, напоминающим средневековый замок, в центре города. Под почтой лежал экземпляр «Итон Адвокат» — моей бывшей работы.

Мой взгляд скользнул по заголовку на первой полосе:

«Злополучный парк аттракционов в Рокчапеле снесут».

С тех пор как мой бывший босс Эрл вышел на пенсию и занялся пчеловодством, новый главный редактор (тридцатилетний парень из Нью-Йорка, про которого я слышала, что он настоящий мерзавец) стал гнаться за более жёсткими заголовками. Он уволил половину редакции, изменил тон газеты и нанял пару репортёров для освещения горячих новостей.

Разумеется, городу это не понравилось — скандал — но тираж и прибыль ещё никогда не были такими высокими.

Я почувствовала, как сердце замедляется, адреналин отступает ровно настолько, чтобы я протянула руку к столь желанному отвлечению — газете. Я любила, как текстура древесной целлюлозы ощущается под подушечками пальцев, когда я подняла газету и начала читать основной текст.

Планы по сносу заброшенного парка развлечений «Elara Park» уже в работе. Территория, ранее принадлежавшая жителю Фолл-Ривер Роджеру Сзеллу, была закрыта после трагической гибели жителя Рокчапела и сотрудника парка — Киллиана Райана.

Райан управлял единственными в парке американскими горками «Комета», когда в августе 1995 года, в роковой летний день, на первом вагоне неожиданно поднялась предохранительная планка — прямо перед шестидесятифутовым спуском. В этот момент в первом вагоне находился его двенадцатилетний сын.

Пытаясь спасти сына во время аварийной эвакуации, Райан взобрался на подъёмную цепь, но сорвался и погиб, упав с высоты шестидесяти футов, на глазах у ошеломлённых очевидцев.

Долгие годы работавший в парке, Райан был нанят его основателем — энтузиастом аттракционов из Рокчапела Альбертом Райтом, который в начале девяностых продал парк Сзеллу. Райан стал одним из немногих сотрудников, оставшихся после сделки, в результате которой было уволено более половины персонала.

На момент трагедии парк уже находился на грани банкротства с долгом почти 12,5 миллиона долларов. После происшествия он был закрыт для расследования и так больше никогда и не открылся. Департамент производственных аварий и OSHA (Прим. Управление по охране труда США) пришли к выводу, что причиной несчастного случая стала халатность из-за отсутствия должного технического обслуживания, что подтверждалось историей проверок. Деревянные горки, как и ряд других аттракционов на территории, не проходили ежедневную проверку уже несколько месяцев. По словам сотрудников, их регулярно заставляли подделывать отчёты о прохождении инспекций под угрозой невыплаты зарплаты.

По результатам расследования местная полиция предъявила Сзеллу обвинение в непредумышленном убийстве по причине преступной халатности. Но прежде чем его успели арестовать, он бесследно исчез, и уже через несколько месяцев кредиторы подали иск о банкротстве.

В последние месяцы работы под управлением Сзелла «Elara Park» сталкивался с растущими проблемами: плохим управлением, упадком инфраструктуры и падением посещаемости.

Почти два десятилетия после аварии парк оставался предметом споров среди жителей Рокчапела. Многие настаивали на сносе, чтобы отпугнуть любителей заброшенных мест, другие же видели в нём важный исторический объект и предлагали восстановить его, чтобы оживить туризм — когда-то главный источник дохода города.

Холдинговая компания «Hall and Davis Financial», нынешний владелец «Elara Park», ведёт переговоры с частным покупателем из неизвестной сферы бизнеса, который добивается разрешения местных властей снести парк и построить на его месте развлекательный центр и два жилых комплекса на 200 квартир каждый. Если проект одобрят, строительство начнётся весной.

Я опустила газету, брови чуть дрогнули; впервые за несколько часов я почувствовала тень усмешки. Да кто вообще захочет жить в Ротчапеле, да ещё и прямо на земле, где погиб невинный человек?

Чтобы превратить этот жуткий городок в место, где хочется пустить корни, понадобится куда больше, чем развлекательный центр и сверкающие новые кондоминиумы — это уж точно.

Хотя, наверное, когда-то я думала то же самое про газету Итон. Разница в том, что я в любой день выберу его «рождественские открытки» вместо дешёвой подделки Сайлент Хилл. Тот город был до чёртиков пугающим.

Бросив газету обратно на консоль у двери, я выпрямилась, чувствуя, как внутри стало спокойнее — я отвлекла мозг на чужие проблемы. Мужчина в магазине был всего лишь свихнувшимся ублюдком, который знал, на какие кнопки нажать. Не верю я, что он учился в медицинском. Такое могло случиться с любой женщиной, случайно оказавшейся в том проходе.

Я не собиралась устраивать себе самобичевание. Никто больше не заберёт у меня мою силу и мою свободу. Я слишком тяжело работала, чтобы снова скатиться в ту тьму — как бы это ни напоминало старые раны.

Да, в жизни я уже чувствовала себя жертвой. Но, чёрт возьми, это будет в последний раз.

Выпрямившись, я опустила плечи и подняла подбородок. Дел невпроворот: нужно постирать бельё, поменять простыни, начать готовить ужин и разобраться с ворохом писательских дел, до которых я так и не добралась после того, как пару недель назад отправила последнюю рукопись редактору.

Нужно использовать время с умом… особенно если…

Дойдём до этого — там и подумаем.

Оттолкнувшись от двери, я стянула с себя ботильоны и поставила их на коврик. Уже расстёгивала флисовое пальто, когда наверху скрипнул пол под чьими-то шагами.

Я сдержала резкий вдох, голова резко дёрнулась к лестнице.

Что это было?

Рёбра сжались, и я замерла, прислушиваясь. Была благодарна, что Шон изменил планировку при перестройке дома после пожара.

В нашем доме были высокие потолки на первом этаже и открытый обзор на гостиную. Столовая находилась напротив прихожей и имела камин, идентичный тому, что в гостиной. На антикварном столе, рассчитанном на двенадцать человек, лежала дорожка с тремя декоративными тыквами разных размеров, покрытых розовым золотом.

Я ждала целую вечность, но больше не услышала ни звука.

Выдохнув с облегчением, даже усмехнулась самой себе, несмотря на пот, остывавший на спине. Просто я всё ещё была немного на взводе. С похолоданием дерево в доме начинало поскрипывать, сжимаясь.

Здесь никого не было.

Скинув пальто, я повесила его в шкаф, затем прошла через гостиную и направилась на кухню, чтобы убрать клементины в холодильник — пусть охладятся.

Кухня выглядела как застывший кадр утреннего хаоса. Белые шкафы — промах Пенелопы, когда она выбирала отделку для дома: они стали идеальным полотном для близнецов и их грязных отпечатков пальцев. Чёрный гранитный кухонный остров был завален художественным проектом, который мы с детьми начали, но так и не закончили — духовка прервала нас звоном таймера, сообщив, что их обед готов. Неотваренные макароны из поделки были рассыпаны по поверхности острова, сливаясь с ванильными разводами на камне, и оттуда, где я стояла, было видно, что часть оказалась на полу.

Перед тем как мы ушли, я сложила посуду от обеда в раковину, но на листе пергамента, забытом на противне на плите, всё ещё лежали крошки от наггетсов, которые близнецы ели на обед, а я доедала за ними. Честно говоря, я уже и не помню, когда в последний раз у меня был свой полноценный приём пищи, а не доедание за детьми. В кофейнике всё ещё плескался утренний, уже застоявшийся кофе, а рядом — моя запачканная кружка с логотипом BU, наполовину полная. Я и её так и не допила. На дверце духовки сбоку свисала перекошенная кухонная тряпка, усыпанная оранжевыми блёстками от маленьких ручек. Блёстки были ошибкой, за которую расплачивались и я, и мой пароочиститель.

Зелёный светодиод внизу посудомоечной машины отражался от плитки, показывая, что цикл закончен. Вздохнув, я убрала пакет с клементинами в холодильник и оглядела кухонный беспорядок, уперев руки в бёдра. Полупустой пакет висел у меня на руке, а угол коробки упирался в бедро.

Порядок действий: сперва тест на беременность, потом — разгрести этот хаос, а уже потом набраться смелости и поехать за близнецами к маме Шона.

А в зависимости от результата теста — заехать к Шону на работу.

Я крепче сжала ручки пакета. Сейчас или никогда.

Выйдя из кухни, я вернулась в прихожую. С тех пор как я упала с лестницы на большом сроке, я всегда поднималась по ступеням осторожно, по одной, крепко держась за перила.

Поднявшись на площадку, я застыла: из нашей спальни донёсся новый, на этот раз более громкий, чем раньше, скрип.

Сжав губы, я почувствовала, как побледнела. Мой взгляд впился в двустворчатые двери спальни, по телу пробежала дрожь, глаза расширились от тревоги.

Я их закрывала перед уходом. Я точно помню.

Рвано вдохнув, я прошла последние три ступени и уставилась в темноту комнаты. Шторы были плотно задвинуты.

А я их оставляла широко распахнутыми.

Что-то было не так. С такой же уверенностью, с какой я могла назвать время рождения и вес своих детей, даже будучи под сильным наркозом, я знала наверняка: в нашем доме кто-то есть.

Коридор плыл перед глазами, паника накатывала, а в поле зрения вспыхивали чёрно-белые пятна. Господи, я была слишком разбита, чтобы даже спуститься вниз за телефоном и хотя бы вручную проверить камеру через приложение.

Я отключила уведомления несколько месяцев назад, и теперь понимала, что это было огромной, чёртовой ошибкой. Но тогда меня бесили постоянные «обнаружено движение», после которых в истории камеры оказывалась пробежавшая мимо белка, мальчишка с газетой или перекатившийся по крыльцу лист.

Это же Итон.

В Итоне никогда не происходило ничего, что могло бы напоминать завязку эпизода в жанре тру крайма.

До сегодняшнего дня.

Конечности покалывало, пока я прокручивала в голове варианты. В нашем шкафу лежала бейсбольная бита из Барнстейбла. Шон по воскресеньям летом играл с Дугги в местной команде и хранил её в шкафу на случай непредвиденного. Я всегда подшучивала над ним из-за этого, но теперь была благодарна. Если я смогу совладать с приступом головокружения, грозящим свалить меня с ног, то хотя бы смогу вооружиться, прежде чем проверю, что происходит. Нужно забежать туда, схватить биту и потом…

Тревога вспыхнула вновь, когда глухой удар прокатился по всему верхнему этажу.

— Кто здесь? — крикнула я.

В ответ — тишина, способная довести до нервного, чёртового срыва.

— Думаешь, крутой, да? — бросила я, игнорируя зашкаливающее давление и удушье в груди. Разве я сегодня ещё не натерпелась?

Я обогнула дверной проём спальни, оглядывая хаос. Кровать я оставила не заправленной, зная, что сегодня собиралась сменить постель. На полу валялась куча декоративных подушек — по настоянию Пенелопы, — а в углу сидел Tickle Me Elmo. Прижавшись спиной к стене, я изучила ярко освещённую примыкающую ванную. Сквозь серый, угасающий дневной свет на моём прикроватном столике выделялись: потрёпанный экземпляр Долины кукол, стакан воды и мои очки. Там же стоял домашний телефон.

Новый план: сначала бита, потом телефон.

Мышцы напряглись, пока я готовилась броситься к шкафу, всего в пяти футах от меня. Я быстро зажмурилась, собираясь с силами, и мысленно себя подбодрила. Я смогу. Я должна.

Снова раскрыв глаза и обретя решимость, я уронила на пол пакет с покупками — ковёр заглушил глухой стук теста на беременность и костюмов к Хэллоуину. Моё дыхание срывалось на болезненные хрипы, взгляд метался по комнате в последний раз, прежде чем я оттолкнулась от стены и рванула вперёд.

Сейчас или никогда.

Бейсбольная бита была за дверцей шкафа. Меня трясло от страха, живот сжался, ноги наливались ватной дрожью, пока я приближалась к тёмному проёму.

Краем глаза я заметила, как по стене метнулась высокая, зловещая тень, бросившаяся на меня быстрее, чем я успела среагировать.

Чёрт!

Я резко застыла, сжала кулаки, готовясь отбиваться. Но прежде чем я смогла выдать пронзительный крик, шершаво-мозолистая ладонь накрыла мой рот, а крепкая мускулистая рука обхватила за талию, прижимая мой влажный от пота позвоночник к груди, будто высеченной из камня. Ужас сжал меня, в глазах выступили слёзы.

Всё кончено.

В нос ударил знакомый аромат — пряные ноты гвоздики и корицы, запах жареного теста и кожи. Узнавание пронзило страх, словно яркий белый свет.

Я чуть не потеряла сознание.

Щетина заскребла по щеке.

— Попалась, — выдохнул мне в ухо Шон.

Всё сопротивление вытекло из меня, тело обмякло, превратившись в неподъёмный груз в его руках. Я разрыдалась — от злости и облегчения одновременно.

Шон напрягся, убрал ладонь с моего рта. Его руки лёгли мне на плечи, он развернул меня к себе.

— Хемингуэй? — его орехово-карие глаза вспыхнули тревогой, а губы дёрнулись в виноватой гримасе.

Облегчение испарилось, оставив после себя жгучее, раскалённое предательство. Как он мог так со мной поступить?

— Да чтоб тебя, Шон! — выкрикнула я, обхватывая себя руками, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.

Он попятился, подняв ладони на уровень лица, глаза расширились.

— Прости, — быстро сказал он. — Я просто пошутил.

Как мы шутили весь последний месяц. На прошлой неделе мы с близнецами устроили ему такой же фокус, когда он вернулся с работы раньше обычного. Спрятались в шкафу моего кабинета и выскочили одновременно, едва услышав его шаги. Конечно, он не испугался — на сто процентов знал, что мы там, услышав возню. Заставить малышей сидеть тихо? Невозможно. Но Шон всё равно изобразил эпичный перепуг для них, упал на колени, а они залились звонким смехом, облепив его с криками: «Напугали тебя, папа!» Он тогда начал дуть им в щёки, и они визжали от восторга.

— И что ты вообще делаешь дома? — потребовала я, сердце всё ещё грохотало в ушах. По понедельникам он никогда не возвращался рано, потому что по вторникам был выходной, и ему нужно было готовиться. — Где твой джип?

Или обувь. Куртка? Его ключи и бумажник даже не лежали у двери.

— В гараже, — опустил он руки, брови сошлись в раскаянии. — Хотел тебя удивить. Взял остаток дня за свой счёт. — Он прикусил нижнюю губу, внимательно изучая меня, будто что-то выискивая.

Даже помимо розыгрыша, он чувствовал, что что-то не так. У него всегда был пугающе точный дар видеть меня насквозь.

— Я ненавижу сюрпризы, — напомнила я, опуская взгляд в пол. — Ты это знаешь.

Я услышала, как он сглотнул, и вину будто обрушило на меня. Это была не его вина. Я вела себя как стерва, сваливая на него раздражение, которое он не заслужил.

— Прости, — я прикрыла лоб ладонью и подняла уставшие глаза, ненавидя, что он упрямо смотрит в сторону, на стену, а по его резкой челюсти дёргается мышца. — Просто сегодня чувствую себя не в своей тарелке.

Шон кивнул, тяжело сглотнув.

— Надо было позвонить, — он провёл он пальцами по волосам, и в одно мгновение вернулся в привычный «режим мужа» — вся игривость исчезла. Он заметил брошенный мной пакет и я только порадовалась, что тест не выскользнул наружу. — В машине что-то осталось? Принести?

— Подгузники, — ответила я шёпотом, обхватывая себя руками.

Он кивнул, сунув руки в карманы спортивных штанов, челюсть снова напряглась, будто он подбирал слова.

— Прости, Ракель, — повторил Шон, его голос стал хриплым.

Я натянуто улыбнулась, подняла пакет и скрылась с ним в ванной, закрыв за собой дверь.

Этот день прошел не так, как я планировал. Даже близко.

И я должен был поблагодарить за это самого себя.

— Я не думаю, что мы доберемся туда сегодня вечером, — пробормотал я в трубку.

Я уставился в угол приглушенного телевизионного экрана, на котором мелькали прогнозы на завтрашний матч "Селтикс" против "Майами Хит".

Как бы сильно я ни любил Рэя Аллена, я не сомневался, что "Селтикс" выиграют этот выездной матч. Леброна Джеймса и Дуэйна Уэйда было не остановить.

— Правда? — ошеломленный, спросил Дуги. Я не винил его; я потратил дни, планируя это. — Что-то не так?

Да, я, блядь, все испортил. Я знал, что Ракель ненавидит сюрпризы примерно так же сильно, как жутких садовых гномов, которых наши соседи держали на своих грядках перед домом, но я также знал, что ей нравится это время года. Вместе с осенними листьями, меняющими цвет, ее любимым занятием было свернуться калачиком рядом со мной на диване, натянув на колени вязаное одеяло, и смотреть фильм ужасов. Она всегда утыкалась лицом в мой бок, когда пугалась неожиданности, сдерживая свой визг в моей груди, чтобы не разбудить близнецов, плечи ее тряслись от смеха.

Затем она смотрела на меня благоговейными полуприкрытыми глазами, как будто знала, что я защищу ее любой ценой. Конечно, я знал, что это не означает, что она хочет, чтобы к ней подкрались незаметно, но я не мог избавиться от ощущения, что это была чрезмерная реакция. Я что-то упускал. Я думал, что почти понял это, когда смотрел на нее сверху вниз в нашей спальне, но она приблизилась ко мне прежде, чем я смог разобрать этот взгляд.

Я прочистил горло, придумывая что-нибудь на ходу.

— Я неважно себя чувствую.

— Неважно себя чувствуешь, да? — хмуро повторил Дуги.

Я услышал смех в его голосе, прежде чем он понизил голос, чтобы Пен не подслушивала:

— Если ты предпочитаешь просто провести ночь, положив голову ей между ног, просто скажи это.

Да, почти уверен, что это было последнее место, где я собирался оказаться сегодня вечером, несмотря на мой первоначальный план, после того, что должно было стать свободным от детей выходным, наполненным весельем и небольшим расслаблением после.

Тыквенная грядка с нашими лучшими друзьями, прежде чем мы вернулись бы домой и посмотрели фильм ужасов. Понежиться в ванне с одной из тех бомбочек для ванны, которые я мне помогла выбрать моя младшая сестра Трина. А затем завершить вечер тем, к чему все органично привело после того, как мы оба впервые за несколько месяцев выпили слишком много белого вина и оказались в пустом доме.

Но я все испортил.

Я потер висок, затем вытянул свои длинные ноги на кофейный столик, сцепив их в лодыжках, загораживая ступнями нижнюю часть телевизора. Темнота почти полностью окутала нашу гостиную, солнце село около двадцати минут назад. Свечение из кухни и искусственный голубой свет, исходящий от телевизора, — единственное, что освещает комнату, создавая резкие тени на стене.

К этому моменту мы уже должны были сесть в машину и ехать на ферму. Вместо этого я был здесь, а она на кухне. Размышляла.

— Шон, все в порядке. У вас, ребята, месяцами не было выходных. Я понимаю, — сказал Дуги, вырывая меня из мыслей, его тон был обнадеживающим. — Я отведу Пен на тыквенную грядку. Кроме того, максимум через два часа она будет наполовину спать. В последнее время она с трудом может держать глаза открытыми. Кукурузный лабиринт будет потрачен на нее впустую, — добавил он, посмеиваясь.

— Я это слышала! — Пен воскликнула на заднем плане со смехом. — И он прав. Не беспокойся об этом.

Вчера у Пен был день рождения, и мы пошли в ресторан, чтобы отведать торт. Когда Ракель была вне пределов слышимости, мы шепотом еще раз обсудили план на сегодняшний вечер. Пен понравилась эта идея, когда я упомянул об этом при ней пару недель назад, и она была в восторге, несмотря на беременность.

— Мне наложили швы от влагалища до задницы. Меня ничто не может напугать.

Тыквенная грядка граничила с окраиной города и днем была местом семейного отдыха, но на закате превращалась в мероприятие для двадцати одного человека с лишним, становясь местной достопримечательностью Хэллоуина с кукурузным лабиринтом с привидениями и пугающими актерами, прогулкой рядом с сеном по огороженной грунтовой дорожке с диктором, оснащенным микрофоном и фонарем на батарейках, рассказывающим о наблюдениях за привидениями, и множеством фургонов с едой и продавцами пива, которыми можно побаловать себя после. Ракель мимоходом упомянула о желании когда-нибудь пойти, когда мы были там несколько недель назад, выбирая тыквы с близнецами. Но, как и большинство вещей, которые, как мы говорили, мы хотели сделать с благими намерениями, у нас редко доходило до этого, потому что быть родителями двоих детей младше двух лет, вести бизнес, вести домашнее хозяйство, писать книги и пререкаться с этим ублюдком в узком галстуке — я имею в виду, с ее литературным агентом — у нас было полно дел.

В эти дни наши моменты вместе были украдены и мимолетны. Прошла целая вечность с тех пор, как мы проводили ночь наедине или с Дуги и Пен, так что я сделал так, чтобы это произошло. Я не всегда был придурковатым мужем, который неправильно истолковывал сигналы своей жены, когда она что-то упоминала.

Моя мама была очень рада взять близнецов на ночь и была в курсе плана, когда Ракель отправила их, чтобы отправиться по делам сегодня днем. Этим утром я даже заехал в дом моего детства с сумкой на ночь, которую собрал для них, пока Ракель принимала ванну прошлой ночью.

Мама всегда поддерживала Ракель, предлагая ей больше помощи, но она была полна решимости сделать все, даже если ей не придется делать это за счет себя.

Мы заслужили эту ночь.… тьфу, я не должен был пугать ее. Я знал, что сюрпризы, как правило, нежелательны для людей с травматическим прошлым, но после того, как мы развлекались последние пару недель, я думал, что с ней все будет в порядке.

Я облажался. Это полностью моя вина.

— Извини, чувак.

Я хотел предупредить его, чтобы он, возможно, держался подальше от кукурузного лабиринта, несмотря на решимость Пен, что она справится с этим. С другой стороны, Пен была легкомысленна и восприимчива к этому по уважительной причине, потому что Пен знала, что это произойдет, а Ракель — нет.

Где, черт возьми, была моя голова? Я был поглощен жутким весельем и шалостями в этом месяце.

— Это круто. Мы пришлем тебе фото. Спокойной ночи.

Дуги повесил трубку, и я с поражением швырнул телефон на диван. Я снял ноги с кофейного столика и поставил их на ковер. Упершись локтями в колени, я разочарованно выдохнул, потирая лицо обеими руками, так что щетина царапала ладони.

Скрип искусственной древесины ударил по ушам, заставив меня опустить руки и повернуть голову в сторону звука.

Ракель стояла на пороге кухни и гостиной, у нее за спиной горела подсветка кофейника. На ней была моя серая футболка "Брюинз" с круглым вырезом. Она заканчивалась до середины бедер, руки утопали в рукавах, логотип посередине сморщился от возраста, но она выглядела в нем мило.

Она сделала то самое задумчивое лицо, которое говорило мне, что она подслушивала и уловила только обрывки истории.

— Мы могли бы пойти, — слабо предложила она. — Я имею в виду то, что ты запланировал для нас на сегодняшний вечер.

— Мне этого не хочется.

И мне не хотелось. Я не пытался быть злым, но я был не в настроении находиться среди людей, если между нами прямо сейчас что-то было не так.

Особенно в такой обстановке, когда мне хотелось выпятить грудь и прижать ее к себе, пока искусственная, пугающая живость ночи разворачивалась вокруг нас.

— Да, конечно, — она кивнула, поджав пухлые губы.

Ее пальцы сжались на бедрах, прежде чем большой палец с тревогой коснулся колец на безымянном пальце левой руки. Ее темные волосы длиной до середины плеч рассыпались по плечам, когда она наклонила голову, в ее глазах вспыхнул стыд. Она спустилась вниз чуть больше получаса назад, ее профиль был вытянут, а поза достаточно напряженной, чтобы удерживать книгу между лопатками.

Я был осторожен, чтобы не засыпать ее извинениями, хотя мне хотелось продолжать рассыпаться в них, когда она вошла на кухню, пока я разгружал посудомоечную машину.

Она встретилась со мной взглядом, ее глаза все еще были слегка покрасневшими. На долю секунды мне показалось, что она хотела что-то сказать мне, когда ее губы приоткрылись, но потом передумала. Я не давил на нее.

Она заговорит, когда будет готова. Таково было правило. Мы не торопились, как бы сильно я это ни ненавидел.

Терпение не было моей самой сильной чертой характера, и выражаться сгоряча было не в ее характере.

Мы работали в полной тишине на кухне, убирая беспорядок, устроенный близнецами в течение дня — очевидно, они влезали абсолютно во все и оставляли подсказки ко всему, к чему прикасались в разные моменты. На холодильнике из нержавеющей стали были крошечные отпечатки ладоней, как будто они пытались его открыть в какой-то момент, блестки на кухонном полотенце, висевшем на перекладине плиты, и разжеванные остатки того, что, как я подумал, могло быть куриным наггетсом, на полу под одним из стульчиков для кормления.

Я предложил приготовить ужин или сделать заказ, но она отрицательно покачала головой. Нам действительно нужен был этот вечер вне дома. Когда зазвонил мой телефон, я оставил ее на кухне ответить на звонок Дуги.

Теперь мы были здесь.

Руки Ракель нашли друг друга, крепко сомкнувшись на ее талии.

— Прости, что я накричала на тебя, Шон.

Она не обязана была передо мной извиняться. Ей было позволено по-человечески реагировать на что-то неожиданное. Я знал, что она ненавидела сюрпризы. Я знал, что ее беспокойство требовало, чтобы она знала, что происходит, что малейший неожиданный поворот в ее тщательно продуманном дне может выбить ее из колеи.

Я изучал ее, отмечая темные круги под глазами, больше похожие на синяки. Она пыталась скрыть их, но консилер собрался в морщинах. Ее волосы взъерошились у корней, как будто она перебирала их пальцами.

Эта женщина была центром моей гребаной вселенной. Она дала мне все, что я мог пожелать или в чем нуждался.

С моей стороны было эгоистично предполагать, что она тепло воспримет мою непосредственность — не говоря уже о том, что я подкрался к ней с очень хорошо продуманным планом, даже если это было темой месяца.

То, что прошло время, и мне казалось, что мы были вместе целую вечность, не означало, что она забыла о том, что с ней произошло. Желание прикоснуться к ней заставило меня подняться на ноги. Ракель не пошевелилась, когда я подошел к ней, ее голова откинулась назад, чтобы посмотреть на меня сквозь ресницы, полные губы слегка сжаты.

Обхватив ее щеку своими растопыренными пальцами, я надул грудь, когда ее глаза закрылись от нашего соприкосновения, ее теплое дыхание овевало мое запястье. Я провел большим пальцем по мягкому изгибу ее щеки.

— Прости, что напугал тебя, Хемингуэй.

Она немного расслабилась, услышав свое прозвище; напряжение, державшее ее плечи прижатыми к ушам, немного спало.

— Я испортил сегодняшний день, да? — спросил я тонким голосом.

— Ты так много работал в последнее время, а я.… Я думала, что я одна, а потом ты набросился на меня и...

— Ты не обязана ничего объяснять. Я не должен был так с тобой поступать.

Я не просто набросился на нее; я сделал все возможное, чтобы напугать ее. Конечно, я играл с ней, но ее страх был настоящим, и это делало меня мудаком. Я мягко откинул ее голову назад, желая, чтобы ее глаза открылись. Мои внутренности сжались от блестящих слез, наполнивших ее глаза.

— Это больше не повторится. Прости, что заставил тебя плакать.

Я поймал одну из горячих бусин большим пальцем и смахнул ее.

Она покачала головой.

— Дело не в этом.

Она шмыгнула носом, ее ноздри раздулись, когда она судорожно вдохнула. Что она имела в виду?

— Кто-то... — ее голос затих, когда она нахмурилась, подыскивая слово, —...преследовал меня ранее в супермаркете, — призналась она, с трудом сглотнув.

Каждый мускул в моем теле напрягся, кровяное давление подскочило, пока мой разум обрабатывал угрозу, о которой я не подозревал.

— Это потрясло меня, — она попыталась рассмеяться, но получилось слабо. — Я думаю, если бы этого не случилось, я бы... — ее лицо вытянулось, когда она посмотрела на меня.

Я не мог видеть выражение своего лица, но я знал, что был чертовски кровожаден.

— Я бы нашла то, что ты сделал, забавным.

Что, черт возьми, она сказала?

— Что значит «кто-то преследовал» тебя?

Моя челюсть превратилась в гранит, брови сошлись на переносице, пока я разглядывал ее тело.

Я бы увидел, если бы на ее теле не было хотя бы одного волоска.

— Я думаю, он только что перестал принимать лекарства или что-то в этом роде, — оправдывалась она, кладя свои маленькие ручки мне на живот. — Он преследовал меня по всему магазину, и когда я пошла за виноградом, — сказала она, глубоко вздохнув и, на мгновение, зажмурив глаза, чтобы собраться с духом.

Когда она открыла их, ее коричнево-коричные глаза превратились в медовые, практически светящиеся из-за блестящих слез, с которыми она боролась, ее нижняя губа дрожала от разочарования в самой себе.

— Он выбил его у меня из рук и закричал на меня. Это напугало меня, — она слегка пожала плечами. — Это все.

Это все? Он положил свои руки на то, что было моим? Конечно, это чертовски напугало ее, потому что это было страшно.

— Почему ты мне не позвонила? И в каком супермаркете? В том, что в Фолл-Ривер, недалеко от Джефферсон-стрит?

Этот район был сомнительным. Как бы я выяснил, кто этот маленький засранец? Я бы показал ему взамен что-нибудь, чего он должен бояться.

Я собирался устроить ад завтра утром.

Ракель подняла бровь, снова шмыгнув носом. Верно, она не сказала мне сразу именно из-за такой моей реакции. Я положил руки на ее стройные плечи, нежно сжимая.

— Ты не можешь скрывать от меня эти вещи, Ракель. Неважно, как бы я отреагировал.

Мы были командой, и я защищал то, что принадлежало мне.

Она кивнула, когда я раскрыл для нее объятия.

— Я знаю.

Она шагнула в мои объятия, прижавшись щекой к моей груди, без сомнения, ощущая биение моего безумного сердца. Мой подбородок нашел ее макушку, крепко прижимая девушку к себе.

Я беспокоился о ней. Я всегда беспокоился о ней, и появление детей усилило это беспокойство. Теперь не только я любил ее, но и они тоже.

И что-нибудь угрожающее ее безопасности? Я бы этого не допустил. По той же причине я каждый год писал письма с протестом против условно-досрочного освобождения, чтобы удержать за решеткой придурков, которые много лет назад сожгли наш дом.

Они не вышли бы раньше. Пошли они к черту.

Социопат в кожаной куртке должен был выйти на свободу в следующем году. А другой ублюдок? Тот, кто убедил себя в том, что Ракель принадлежала ему тогда?

Ему оставалось отсидеть еще пять лет. Я собирался убедиться, что он не выйдет на свободу даже на миллисекунду раньше этого срока.

Теперь нам нужно было учитывать детей, и независимо от того, были они по-прежнему угрозой или нет, дело было уже не только в ней.

Если что-то ставило под угрозу ее безопасность, это ставило под угрозу всех нас. Каким бы большим или незначительным ни казался риск, оценивать это должна была не только она.

Отступив от меня, она прикусила нижнюю губу зубами, сдаваясь с усталым вздохом.

— Есть кое-что еще, — тихо добавила Ракель.

Мой желудок снова упал, ударившись об пол. О, Господи Иисусе. Что еще?

Она оторвала мою ладонь от своей, скрестив свои изящные пальцы с моими более толстыми, мозолистыми. Я последовал за ней, когда она повела меня вверх по лестнице, ее рука крепко держалась за перила, адреналин и замешательство захлестывали меня, когда я следовал за ней. Мы вошли в нашу затемненную спальню, дорожка света пробивалась из ванной, а серебристый лунный свет из-за облаков просачивался сквозь одну из штор, которые она раздвинула на окне нашей спальни. Она отпустила мою руку в дверях ванной. Пот выступил у меня на спине, когда я увидел то, что она хотела показать мне на кухонном столе.

Две полоски.

Ну, блять.

Даже без тестов я заподозрил это две недели назад, когда приготовил чили, а она на полной скорости выбежала из комнаты, прижав ко рту тыльную сторону ладони.

В последний раз, когда она была так чувствительна к запахам, она была… Я с трудом сглотнул, изо всех сил пытаясь даже подумать о слове... беременна. Мясо, яйца, чеснок, лук — все это казалось ей отвратительным. В то время она практически жила на маринованных огурцах с укропом и бутербродах с зефирным кремом.

Мне не нужно было смотреть ни на один из тестов. Если она привела меня сюда, то это было то, что она имела в виду. Я опустил взгляд, наблюдая за тем, как она прикусила зубами дрожащую нижнюю губу. Инстинктивно я понял, что она вспоминает ту часть нашей жизни, о которой мы не говорили, потому что никогда не хотели заново переживать этот кошмар.

В ту ночь, когда я подумал, что потерял ее. Мою грудь сдавило, руки обвились вокруг ее дрожащего тела, притягивая ее к себе. Боже, у нее был адский день, пока я строил козни за кулисами. Ракель опустила руки, сжимая пальцами мою футболку. Все, чего я когда-либо хотел с того дня, как встретил ее, была она — вся она, хорошая или плохая, с недостатками и всем прочим.

И семья, почти точные копии ее и меня, с ее улыбкой и моими глазами, свидетельство нашей любви. Доказательство того, что мы с ней сделали что-то правильное, несмотря на дерьмовые расклады карт, которые нам раздала жизнь.

Но та ночь, когда я был лишен возможности услышать первые жизнеспособные крики наших детей, когда один неверный шаг проложил тропу войны в моем сознании, и я мерил шагами приемную больницы, практически выжигая следы на полу, ожидая услышать, что с ней все в порядке, была самой страшной ночью в моей жизни.

Я никогда не хотел испытать это снова. Это был ад, не похожий ни на один другой.

Мое сердце несколько раз чуть не останавливалось, потому что, несмотря на отчаянные молитвы, беззвучно слетавшие с моих губ, мои переговоры с Богом из религии, с которой я порвал, и с любой другой высшей силой, которая меня слушала, ошеломляющая мысль о том, что я стану вдовцом, звучала громче всего остального, погружая мой разум в невозможную тьму, через которую я не хотел проходить снова.

Она выжила, и врач холодно заявил, что наши шансы расширить семью в будущем крайне маловероятны.

Меня это устраивало. Я был доволен этим.

У меня была она. У нас были наши дети.

У нас было все.

Но это? Такое чувство, что мы издевались над Смертью, и я был чертовски напуган и изо всех сил старался сдерживать выражение своего лица.

Я знал, что должен что-то сказать. Я практически слышал, как шестеренки в ее голове вращаются со скоростью мили в минуту.

— Ракель...

Она перебила меня с паникой на посеревшем лице.

— Я не знаю, смогу ли я сделать это снова, Шон.

Она посмотрела на меня снизу вверх, слезы скатились с ее нижних ресниц.

— Прости. Но я не знаю, могу ли я... я… — задыхаясь, произнесла она. — Я так напугана, и мне стыдно за то, что я так себя чувствую.

Боже, я тоже. Мои плечи опустились, и я не был уверен, от облегчения это или от стыда.

Я прижал ее к себе, впиваясь в нее подушечками пальцев. Я хотел бы просто избавиться от этих чувств.

— Что со мной не так? — пробормотала она. — Это ненормальная реакция.

Глядя в ее лицо, я запрокинул ее голову назад. Я почувствовал, как мой пульс застучал в ушах, когда ее взгляд встретился с моим.

— Ракель, ты чуть не умерла.

Это заявление высосало весь кислород из комнаты, ее глаза вспыхнули.

— Чувство страха, — я сглотнул, прежде чем нашел в себе силы продолжить говорить, — или неуверенность, это не делает тебя плохим человеком. Твоя реакция нормальна.

Ее кивок был натянутым, подбородок дрожал.

— Я снова беременна, — прошептала она, не веря своим ушам.

Слезы цеплялись за ее ресницы, как маленькие переливающиеся драгоценные камни, прежде чем соскользнуть, стекая по щекам и встречаясь на подбородке. Смех, который она издала, прозвучал как сдавленное рыдание, когда она наклонилась ко мне. Я сделал единственное, что мог сделать в тот момент — обнял ее.

Этот день был для нее адом.

Медленно отпустив ее, я потянулся к ее руке. Удерживая ее ладонь в своей, мы медленно продвигались к тестам на беременность, разложенным на двух равномерно разорванных квадратиках туалетной бумаги на стойке. На обоих палочках красовались две сплошные линии, подтверждающие то, что мы уже знали.

— Ты поверишь, если я скажу, что они дали положительный результат в течение сорока пяти секунд? — заявила она, широко раскрыв глаза. — Сорок пять секунд, Шон. Что с твоей спермой?

Я заправил ее волосы за уши, ухмыляясь ей сверху вниз.

— Не знаю. Думаю, ты ей нравишься.

— Знаешь, — начала она, вздернув подбородок к небу. — Я все думаю, как… на данный момент это почти иронично.

— Какая часть?

— Я никогда не хотела детей.

Она пожала плечами, рассмеявшись в нос.

— И теперь, когда у нас их двое, я не могу представить жизнь без них... — ее губы изогнулись в легкой улыбке, —...или без тебя.

Тепло разлилось у меня в груди, и я поборол комок в горле и покалывание в глазах, потому что о чем все не предупреждали насчет принятия отцовства, так это о том, что оно преображает тебя так, как ты был к этому не готов. Ваши эмоции обострились, самосознание усилилось, и каждое решение, которое вы принимали, принималось с учетом того, как это может повлиять на вашу семью.

Она смахнула тыльной стороной запястья еще одну слезинку, скатившуюся из уголка ее глаза, и легкая улыбка растаяла, когда реальность снова обрушилась на нее.

— Что мы будем делать?

— Делай все, что захочешь, — честно ответил я.

Не то чтобы я хотел возложить бремя принятия решения исключительно на нее — я бы взвешивал с ней все "за" и "против" до последнего часа. Дело было в том, что я понял, что эмоциональные и физические последствия родов близнецов повлияли на нее сильнее, чем на меня, несмотря на мой страх той ночью.

— Если ты хочешь завести еще одного ребенка, у нас будет еще один ребенок. И я унаследую любой риск, связанный с этим решением.

В ее глазах на мгновение промелькнула тревога, ее следующий вопрос вытянул весь воздух из комнаты.

— А если я этого не сделаю?

— Тогда мы не сделаем этого.

Для меня это действительно было так просто. Ее комфорт в собственном теле не подлежал обсуждению, как и всегда.

Я бы никогда не поставил под угрозу ее желания своим собственным, и я не был заинтересован в торге в ситуации, которая казалась почти зловещей.

Краска отхлынула от ее лица, голова поникла.

— Мне ужасно даже думать об этом... после того, что случилось с Пен...

Я перебил ее:

— Опыт Пенелопы — это не наш опыт, Ракель.

Она схватилась за локоть, переминаясь с ноги на ногу, пока мое заявление мариновалось. Она не могла взять на себя ответственность за опыт кого-то другого, будь то лучшая подруга или нет.

— Точно так же, как то, что Пенелопа сейчас беременна, не твоя.

Мне казалось, что мой разум мчится со скоростью мили в минуту, просто пытаясь переварить услышанное.

Я был в таком противоречии со всем.

С одной стороны, мысль о том, что она снова беременна, вызывала у меня желание колотить себя в грудь, как гребаный пещерный человек, потому что на примитивном уровне наши тела коллективно бросали вызов медицинской науке. Однако, с другой стороны медали, я не знал, какому риску это подвергало ее или нас.

Я не торговался и никогда не позволил бы ничему поставить под угрозу ее безопасность — ни ребенку, ни какому-то ублюдку в магазине.

Я бы позвонил Марии завтра утром, чтобы решить, как с этим справиться. На мою жену напали, и я хотел, чтобы книга попала в того, кто это сделал.

— Такое чувство, что жизнь снова проносится мимо меня, — сказала Ракель. — Так быстро, что мне кажется, я едва могу отдышаться. И я просто хочу... — она осмотрела ванную.

Она была практически размером с ее старую холостяцкую квартиру. В нашей ванне лежали детские игрушки для купания и пенная смесь для ванн. Их крошечные банные халаты в красно-белую клетку висят на крючке рядом с моими и Ракель, размером для взрослых.

— Ты просто хочешь, чтобы время замедлилось.

— Немного, — призналась она. — Близнецам исполнится два года в мае следующего года. У них появились зубы, и они связывают короткие предложения. Они подвижны и любопытны… и так похожи на тебя.

Она издала смешок, который медленно затих.

— И теперь, какая-то часть меня… Я имею в виду, мне интересно, если... — она положила руку на живот, опустив взгляд вниз. — Боже, я даже не могу поверить, что говорю это… если бы этот был похож на меня.

Я на минуту закрыл глаза, делая резкий вдох.

— Знаешь, это странно. Кажется, проще простого не переживать из-за этой беременности и не подвергать опасности все, что мы построили.

— Но есть и другая сторона медали, — начал я, внимательно оценивая ее. — Мы создали еще одного ребенка.

Она уступчиво кивнула головой, ее голос дрогнул, когда она повторила мое заявление:

— Мы создали еще одного ребенка.

— Нам не нужно решать прямо сейчас, Хемингуэй.

Я провел тыльной стороной костяшек пальцев по изгибу ее мягкой щеки, наслаждаясь тем, как опустились ее веки, и она подалась навстречу моему прикосновению с тихим звуком удовольствия.

— У тебя был тяжелый день.

Она кивнула.

— Мне бы не помешало отвлечься, — она тревожно вздохнула. — Куда ты собирался меня отвезти?

Мой рот растянулся в асимметричной улыбке. Ракель, возможно, подумала, что близнецы похожи на меня, но когда она вот так смотрела на меня из-под опушки своих темных ресниц, округлив глаза от любопытства и вопросительно приподняв брови, это был тот же взгляд, которым близнецы одаривали меня, когда они становились свидетелями чего-то в первый раз.

— Фестиваль страха.

У нее отвисла челюсть, рот приоткрылся от разочарования.

— Фестиваль страха?

Я неохотно кивнул, наблюдая, как выражение ее лица на долю секунды стало каменным.

— Да, сегодня я определенно больше не выдержу страх.

— Значит, это отказ от просмотра «Кошмара на улице Вязов» сегодня вечером?

За последние пару недель у них была грандиозная съемочная процессия, и мы посмотрели несколько фильмов.

Ракель побледнела, ее губы презрительно скривились.

— Я ненавижу этот фильм, — напомнила она, бросив на меня острый взгляд.

Она имела в виду наше первое свидание, когда я привел ее сюда посмотреть старый дом — до пожара и перестройки.

Я почесал щеку, моя борода пощекотала подушечки пальцев.

— Забавно, это почти как если бы мы не покупали дом, который, по твоим словам, напомнил тебе о том фильме.

— Мы этого не делали, — поправила она, вздернув подбородок к небу. — Ты восстановил его в кое-что получше.

Она была права. И каким-то образом, неосознанно, все это было реконструировано и спроектировано с учетом ее предпочтений, хотя тогда я этого не осознавал.

Нейтральная цветовая гамма, выбранная Пенелопой, сочеталась в бренде с оттенками, к которым Ракель, естественно, тяготела, в ней очарование старого света органично переплеталось с влиянием современности. Здесь было множество окон, выходивших во двор, где она могла помечтать наяву.

Все, что у меня было, все, что я делал, предназначалось для нее и нашей семьи.

У меня было все, чего я только мог пожелать, прямо здесь, с собой. Я бы никогда ни за что этим не рискнул.

Но это еще не означало, что я перестал с ней играть.

Я уткнул подбородок в шею, послав ей жуткий взгляд из-под бровей, прежде чем начал насвистывать печально известный детский стишок из фильма.

Она посмотрела на меня сузившимися глазами.

— Прекрати, Слим.

— Слим? — я запротестовал со смехом, изображая обиду, хотя вполне заслуженно. — Ты не называла меня так уже много лет.

Ракель подошла ближе, ее цитрусовые и ваниль почему-то стали еще ароматнее. Она положила теплую ладонь на мою твердую грудь, наклоняясь ко мне.

— И если ты знаешь, что для тебя лучше, твои шансы не будут велики сегодня вечером.

Я понятия не имел, что это вообще обсуждалось сегодня вечером, но я чертовски уверен, что не собирался отказываться.

— Это так? — я горячо допытывался.

Каждое нервное окончание в моем теле гудело, мой разум остро ощущал каждый едва уловимый жест, который она делала, от прерывистого дыхания до того, как приоткрывались ее губы.

Она попросила отвлечься, и я был более чем счастлив это сделать.

Ее улыбка была сплошным флиртом, когда она приподнялась на цыпочки, тонкие руки скользнули по моим плечам, пальцы запустились в мои волосы. Ее поза приказывала моему телу приспособиться к ней, моя талия изогнулась, чтобы губы губы были на одном уровне с её губами. Ее рот с готовностью открылся для меня при первом же прикосновении моих губ к ее, ее язык ласкал мой с фамильярностью, которая разожгла первобытный голод, пробуждающий мое тело к жизни.

Кто-то напугал ее сегодня — кто-то, кто был не только мной, пытаясь предать жуткость праздника и ее любовь к этому времени года.

Когда мои руки обвились вокруг нее, я прижал ее к себе, чувствуя, как ее бешеное сердцебиение пульсирует синхронно с моим собственным.

Кто посмел бы угрожать тому, что принадлежало мне? Эта могущественная женщина, мать моих детей (снова беременная) кто бы...

Она прижалась ко мне бедрами в поисках трения, отвлекая меня от моих напряженных мыслей. Я встретил ее на полпути, прижимая к стене ванной, удерживая одну руку над ее головой, а другой притягивая к себе для следующего вращения ее умелых бедер.

Боже, я бы сжег этот гребаный мир дотла ради нее.

— Если ты не прекратишь все это раскачивание, ты доведешь меня до крайности, — предупредил я, в моем тоне появилась твердость.

— Человек за бортом.

Она перекатилась вперед; ее тихий смех был сексуальным.

— Нам нужно забрать близнецов...

Ее рука скользнула к моему возбужденному члену, который подергивался под ее ловкой ладонью, когда она ощупывала, пристально глядя на меня.

— Итак, давай покончим с этим побыстрее.

— Нет, мы их не заберем.

Мои бедра прижались к ней.

— Вчера вечером я собрал для них сумку на ночь и сегодня утром завез ее к маме. У нас свободный вечер.

Ракель приподняла бровь, явно впечатленная.

— Неудивительно, что она сказала мне: «Увидимся утром», когда я их привезла.

Ее улыбка стала шире, изумление осветило выражение ее лица.

— Ты молодец, Таварес. Ты думаешь обо всем.

— Большую часть времени... и иногда я неправильно оцениваю обстановку. Я буду чувствовать себя плохо из-за твоего испуга еще пару дней.

Она успокаивающе прижалась своими губами к моим.

— Но никогда не с намерением причинить мне боль.

Она прижалась своим лбом к моему, ее дыхание коснулось моего лица.

— Перестань корить себя за это. Просто знай, я верну тебе все, когда ты меньше всего этого будешь ожидать, — сказала она как ни в чем не бывало.

Она забыла, что так все это и началось.

— О, да? Я буду ждать.

Я по-прежнему тайно любил опасности.

— Тебе лучше поверить в это.

Ракель подняла руки, прижимаясь ко мне, когда свитер и рубашка с длинными рукавами упали на пол, оставив ее в лифчике. Ее руки потянулись к поясу моих спортивных штанов.

— Подожди... Это значит, что сегодня вечером мы одни, — заметила она, и ее зрачки расширились от вожделения. — Совершенно одни.

Ну что ж.…

— Где Элмо?

Гребаная красная кукла-вуайерист. Серьезно, как это получилось, что у нас в постели оказалась постоянная недвижимость?

Она фыркнула, запрокинув голову.

— Кого это волнует?

Я запустил пальцы в ее мягкие темные волосы, поглаживая ее затылок и прижимаясь своим лбом к ее лбу.

— Ты прощаешь меня за то, что было раньше?

Долю секунды она задумчиво обдумывала это.

— Ты мог бы еще немного умолять.

— Хмм, — промычал я, захватывая ее губы.

Она заключила мое лицо в свои руки, ее бархатистый стон пополз вверх по горлу в мой ожидающий рот. Черт, она быстро возбудила меня.

— Я мог бы это сделать.

— Намного больше, — выдохнула она, когда я расстегнул пуговицу на ее джинсах.

Мои пальцы зацепились за джинсы на талии и трусиках. Ее стройные ноги зашаркали, помогая мне, когда я стянул их вниз, через ее лодыжки, и отбросил в сторону. Оттолкнув ее от стены, я повел ее назад в нашу темную спальню, пока ее ноги не коснулись неубранной кровати, и я осторожно помог ей лечь.

Потребовалась секунда, чтобы снять рубашку с головы и отбросить ее за спину, моя грудь быстро поднималась и опускалась, когда я смотрел на нее сверху вниз со смесью обожания и тоски.

Четыре года. Я знал ее четыре года и три из них называл своей. Когда она вернулась домой из Калифорнии, жизнь превратилась для нее в череду первых встреч, и еще больше — для меня.

Мы обручились в этой спальне, на полу, прижавшись друг к другу, без какой-либо определенной даты.

Мы переехали в этот дом, и Пен помогла спроектировать ее офис таким образом, чтобы в нем было все, что она когда-либо могла пожелать.

Мы провели тот первый непрерывный год вместе, преданные индивидуальному пути друг друга и нашему совместному — это был косвенный способ сказать, что мы проводили много времени в кабинетах терапевтов и вне их, потому что она знала, что ей нужно скорбеть и примиряться с частями себя так же, как я знал, что мне это тоже нужно.

И когда год спустя мы узнали, что Ракель беременна, мы выбрали дату свадьбы. Единственное, о чем я мог думать в тот день, когда мы обменялись клятвами, было то, что она была моей. Сердитая кареглазая женщина, которая послала меня к черту после неудачного интервью, ответила мне: «Да».

Интервью, которое изменило ход моей жизни благодаря настоянию Пенелопы на бесплатной рекламе, хотя позже мы узнали, что она прощупывала почву между нами, потому что знала, что ждет Кристофера.

Это была лучшая идея, которая когда-либо приходила в голову Пен, потому что тогда я не понимал, что мне чего-то не хватает, до Ракель.

Были некоторые пробуждения, к которым нам нужно было прийти самостоятельно, и другие, которые нам нужно было пережить вместе.

Это было нелегко, но мы добрались сюда.

Мы выиграли войну против ее монстров, против наших демонов, и мы снова нашли друг друга.

Я раздвинул ее ноги коленом, затем перенес свой вес между ее ног, обхватив предплечьями ее голову по обе стороны от нее, наслаждаясь ощущением своей груди напротив ее почти обнаженной верхней части тела. Она начала заниматься бегом через несколько месяцев после рождения близнецов, нуждаясь в чем-то для поддержания психического здоровья, что выводило бы ее на улицу на тридцать минут в день. Ее усилия проявлялись в изгибе напряженных мышц, из которых состояли ее икры.

Ракель посмотрела на меня снизу вверх, в ее взгляде было благоговение, и все тревоги, копившиеся в глубине моего сознания, растаяли.

— Шон, — прошептала она, почти задыхаясь. — Я люблю тебя.

Я никогда не устану слышать эти три слова.

Моя грудь вздулась.

— Я тоже тебя люблю.

— Хорошо, — она ухмыльнулась. — Теперь пресмыкайся.

Я наклонился вперед, поцеловал ее и прошептал в губы:

— Да, мэм.

Я проложил поцелуями дорожку вниз по ее великолепной шее, задержавшись на учащенном пульсе, бьющемся в горле, прежде чем добраться до ее груди, обтянутой простым бюстгальтером с полукруглыми чашечками из черного кружева. Осыпая горячими поцелуями открытым ртом, я колебался между покусыванием и пробованием маленьких выпуклостей языком и зубами. Ее непрерывный поток тихих вздохов и крошечных выдохов был подобен музыке для моих ушей, когда она нетерпеливо извивалась подо мной.

Спина Ракель выгнулась, освобождая мне достаточно места, чтобы просунуть руку под нее, большим и указательным пальцами расстегивая застежку ее лифчика. Бретельки, обнимавшие ее плечи, сразу же ослабли, и мягкая тяжесть ее грудей опустилась; ленты скользнули по плечам, коснувшись мягкого изгиба бицепсов.

Я опустил свой рот ниже, проводя языком по небольшому туннелю между ее грудями, мои пальцы зацепились за бретельки. Она подняла руки, без всякого изящества швырнув лифчик через всю комнату, и я набросился на нее, насилуя, как изголодавшийся мужчина, потому что прошли годы с тех пор, как я брал ее вот так.

Непрерывно, неторопливо и полностью в моей власти.

Она дала мне все. Я любил нашу жизнь. Я любил наших детей.

Эгоистично, однако, иногда мне хотелось, чтобы она была рядом со мной, а не торопились во время ланча, пока близнецы спали, потому что мы слишком устали, чтобы делать что-либо, кроме как смотреть телевизор и дремать вечером, прежде чем один из нас разбудит другого локтем и предложит лечь в кровать.

И хотя я бы никогда ни на что не променял ни одну часть нашей жизни, это не означало, что я бы злоупотребил этим моментом сейчас.

Я просто хотел, чтобы она знала, какой особенной она была для меня.

— Шон.

Она выдохнула мое имя как мольбу, звук практически погладил мой пульсирующий член.

Она задрожала от ощущения моих любопытных зубов, пробующих затвердевшие жемчужины ее сосков, ее пальцы погрузились в мои волосы, а бедра настойчиво раскачивались подо мной в отчаянной погоне за трением. Я коснулся ее бедер, наслаждаясь тем, как ее веки опустились и задергались, когда она растворилась в ощущении моего члена, упирающегося в нее.

Оставив ее грудь, я провел языком дорожку вниз по ее животу, и она замерла.

— Продолжай, — настаивала она, судорожно сглотнув, ее пальцы нашли мои плечи, слегка подталкивая меня.

Это напомнило ей о травме, которую она перенесла, когда я задержался здесь. Все, что я увидел, это ее силу.

— Через минуту, — пробормотал я.

Проведя пальцем по горизонтальному шраму на животе, я прижался губами к его середине, зажмурив глаза, когда она вздрогнула подо мной от этого жеста.

Мой воин.

Удовлетворенный ее расслабленным поведением, я откинулся назад, пока мои колени и голени не оказались на покрытом ковром полу. Обхватив ее бедра руками, она взвизгнула, когда я подтащил ее к краю кровати, положив тыльную сторону ее ног себе на плечи.

Ее бедра порхали для меня, манящий блеск ее киски разжег ненасытный голод, который скрутил мой желудок и поселился в яйцах.

Я провел ладонями по всей длине ее икр, целуя внутреннюю сторону обоих колен.

— Ты можешь кричать так громко, как захочешь, — посоветовал я, наблюдая, как она затряслась от легкого смеха.

Мне нравился этот звук. Зная, какой тяжелой была ее жизнь до того момента, как она вернулась ко мне; единственным звуком лучше, чем ее смех, был смех близнецов.

Мое тело затрепетало от предвкушения, когда я наклонился вперед, вдыхая ее, прежде чем мой рот коснулся ее клитора, и она практически подскочила с матраса. Ее знакомый сладкий вкус взорвался на моих вкусовых рецепторах, когда ноющее ощущение усилилось внизу моего живота. Сомкнув губы вокруг ее клитора, она вскрикнула. Пальцы Ракель погрузились в мои волосы, когда она прижалась к моему рту, мой язык скользил по ней. Открыв рот, я скользнул языком ниже, погружаясь в ее возбуждение и продвигаясь вверх. Ее пальцы собственнически запутались в моих волосах, ее бедра дрожали у моих ушей. Проверяя ее вход кончиком пальца, моя голова закружилась, когда ее настойчивые, неподдельные крики наполнили комнату.

Мои тяжелые яйца сжались, потребность в моем теле усилилась. Скоро, рассуждал я сам с собой. Скоро я буду похоронен внутри нее, потеряю в ней себя, но не сейчас.

Прямо сейчас речь шла о ней.

Мой язык прошелся по чувствительному пучку нервов, и два моих пальца скользнули вперед, тугой канал ее киски поглотил их целиком и изогнулся вокруг меня. Она наклонила бедра, чтобы толкнуть меня глубже, ее теплые внутренние мышцы пульсировали, когда мой язык кружил по ней.

Я запустил свои пальцы внутрь нее, наслаждаясь тем, как она крепко сжалась вокруг меня, когда я сжал их в поисках особенного места. Я прикусил ее клитор, из нее вырвался резкий, возбужденный стон, когда она выгнулась вперед от этого жеста. Движения было достаточно, чтобы привести меня именно туда, где мне нужно было быть.

— Не останавливайся, — безудержно умоляла она, ее грудь выгнулась, когда она безжалостно прижималась ко мне, ее бедра дергались. — Не останавливайся, черт возьми.

Никогда.

— Ну же, Хемингуэй, — настаивал я, прижимаясь к ней языком. — Дай мне услышать, как ты кончаешь.

Жар распространился от моего члена, покрывая мое тело, когда звук ее хныканья достиг моих ушей, и я помог ей достичь кульминации, ни на секунду не убирая ногу с педали газа, пока она не взорвалась от удовольствия для меня. Она струилась вокруг моего языка и пальцев, в то время как тупые, короткие кончики ее ногтей царапали мою кожу головы, ее крик эхом отдавался в нашей спальне.

Без предупреждения ноги Ракель соскользнули с моих плеч, когда я ласкал ее, и она потянула меня вверх за волосы. Я ухмыльнулся, когда оказался на уровне ее глаз, мои руки легли по обе стороны от ее головы. Мне нравилась ее властность и собственничество — она могла получить все, что хотела. Ее спина приподнялась над матрасом, ее губы прижались к моим, язык проник в мой рот, пробуя ее на вкус.

Она прервала поцелуй, тяжело дыша.

— В меня, сейчас же, — потребовала она, ослабляя хватку на моих волосах.

Она боролась с поясом моих брюк, стягивая их вниз. Мой член рванулся вперед, ее рука обвила меня со знанием дела, отчего моя голова запрокинулась вперед, и из меня вырвался стон, когда она начала двигаться.

Я никогда не устану от ее прикосновений.

Ракель придвинулась ближе к краю кровати, ее ноги обвились вокруг моей талии, когда она подвела меня ближе. Я просунул руку между нами, наблюдая полуприкрытыми глазами, как я приближаю кончик своего члена к ней, массируя жемчужину преякуляции на своей макушке напротив ее припухших нижних губ. Она удерживала мой взгляд, пока я занимал позицию; ее голова откинулась назад, когда я подался вперед. Стон вырвался у меня, когда тепло и напряженные мышцы сжались вокруг меня, когда я достиг дна внутри нее.

Оттолкнув бедра, я снова подался вперед, тихие вздохи покинули ее, когда я нашел ритм. Мои руки легли на изгиб ее талии, наблюдая, как я двигаюсь внутри нее, ее великолепное тело практически гипнотизировало меня каждый раз, когда оно принимало движения моего члена.

Волосы у меня на затылке и руках неожиданно встали дыбом, я оторвал взгляд от нее и посмотрел в окно спальни, которое отвлекло мое внимание от нашего момента.

Меня встретила темнота, и слабая тень одного из раскачивающихся кленов заплясала на стене нашей спальни. Мои глаза сузились, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь ночной туман в поисках чего, я не знал. Все, что я знал, — это покалывание, которое пришло вместе с ощущением, что за нами наблюдают, которого было достаточно, чтобы заставить меня остановиться.

— Шон?

Ее ноги сжались вокруг моей талии, притягивая меня ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между нами.

Мой пристальный взгляд вернулся к ней, трепещущее чувство пробежало по моему животу и груди.

Стиснув зубы, я попытался собраться с мыслями, крепко зажмурив глаза, но страх заполнил мои мысли, сердце забилось быстрее, и не в хорошем смысле.

Черт возьми. Я разочарованно выдохнул, мои яйца заныли.

Наклонившись вперед, я запечатлел поцелуй в уголке ее рта, прежде чем мягко разорвать соединение ее ног вокруг моей талии и отодвинуться. Холодный воздух окутал мой член, как мокрое одеяло.

Гребаная паранойя была самым большим препятствием на свете. Но я не смог бы успокоиться, пока хотя бы не проверил окно.

Выражение ее лица омрачилось, завеса похоти приподнялась, когда она немного протрезвела.

— Что только что произошло?

Ракель села, проследив за мной тяжелым взглядом.

— Две секунды, обещаю, — настаивал я, шагая через комнату с моим членом, надежно спрятанным в трениках, и этим раздражающим предчувствием, направляющим мой путь.

Я стоял у окна спальни, отчаянно желая прорваться сквозь густой туман, который был таким же густым, как дым.

Судя по тому, что я мог видеть, все было на своих местах.

Потирая челюсть, я задумчиво ощупал внутреннюю сторону щеки.

Ничего.

Снаружи ничего не было, так что же заставило меня отстраниться от нее, чтобы проверить?

Я рывком задернул шторы, дважды проверив, что сквозь них не пробивается даже луч приглушенного лунного света. Бремя того, что за мной наблюдают, спало, и я отошел от окна. Когда я обернулся, ее рот был скривлен вправо, а брови плотно сдвинуты посередине.

Черт.

— Ты что-нибудь видел? — спросила она, не в силах сдержать нервозность в своем вопросе.

Нет, не совсем.

Мои ребра напряглись, холодный пот выступил вдоль позвоночника. Она скользнула под простыни, одеяло было зажато у нее подмышками. Я не хотел пугать ее, не после сегодняшнего. Хотя я ничего не видел, я не мог избавиться от подозрения, что кто-то видел нас.

Но, возможно, я был чересчур бдителен, и это были остаточные явления того дня, который у нас был.

— Не-а, — небрежно заверил я. — От тени от дерева у меня мурашки по коже.

Я чертовски надеялся, что она купилась на это.

Она фыркнула от смеха, ее плечи опустились.

— Похоже, я не единственная, до кого доходит праздник, да?

Мне нужно было Рождество. Рождество никогда не портило мне жизнь. Черт возьми, даже Пасха подошла бы.

Я вылез из своих спортивных штанов, оставив их грудой на полу, и прокрался к нашей кровати.

— Неа, — сказал я, матрас прогибался под моим весом.

Я сорвал простыни, заработав ее резкий, возбужденный визг, когда мои руки обхватили ее талию, и я перекатился своим телом поверх ее, подтягивая ее под себя, раздвигая ее ноги.

— Итак, на чем мы остановились?

Она посмотрела на меня с удивлением, и даже в темноте я смог разглядеть ее румянец.

— Ты трахал меня, — сообщила она мне. — И мне это нравилось.

Я нашел ее губы, повторно проверяя нашу связь, и вот так они перенесли меня обратно в мою личную утопию, где не существовало моего собственного буйного воображения.

Ракель обхватила мое лицо, моя борода царапнула ее ладонь. Я зажал зубами ее нижнюю губу, чтобы прикусить и пососать ее. Ее дыхание сотрясалось в груди, тихий стон удовлетворения посылал больше крови к моему члену, обе мои головы возвращались в игру. Я с хлопком отпустил ее губу, размахивая своим следующим заявлением у нее во рту.

— А, звучит знакомо.

Она нетерпеливо извивалась подо мной, и я просунул руку между нами, дважды накачиваясь, прежде чем направить свой член обратно к ее входу. Наш гармоничный стон разнесся по всей комнате, когда я скользнул обратно в нее, ее руки и ноги обвились вокруг меня, деревянная спинка кровати настойчиво стукнулась о стену, когда мои бедра начали двигаться ровным темпом, а ее бедра подались вперед, впитывая каждый толчок.

Мое сердцебиение громко и яростно отдавалось в ушах, мой рот прошелся по всей длине ее подбородка, пока я не нашел ее губы. Она поцеловала меня в ответ, вложив в поцелуй все, что было в ней. Я прижался к ней, наблюдая, как ее глаза закрылись, и она застонала мне в рот. Она задрожала подо мной, и я оторвался от нее. Просунув руку между нами, я поиграл с ее клитором, пока входил и выходил из нее. Ракель вознаградила мои усилия еще одним стоном и сжатием внутренних стенок.

Мне нравилось видеть ее довольной. Тепло распространилось от макушки моей головы прямо к паху, мои яйца предупреждающе запульсировали, втягиваясь внутрь. Я убрал руку с ее клитора, обхватив ее за талию, чтобы сохранить равновесие. Ракель сжалась вокруг моего члена, ее шея изогнулась назад, а волосы веером разметались вокруг нее. Она знала, как сильно мне это нравилось, и с серией быстрых, коротких ударов я отдался своему бесконечному освобождению с громким стоном в изгиб ее шеи.

Иисус Христос.

Мои руки дрожали, когда я пытался удержать равновесие, чтобы не раздавить ее под собой. Медленно вынимая из нее мой все еще полутвердый член, я выпустил струйку своего семени. Думаю, это не должно было быть таким уж большим сюрпризом, что она снова забеременела.

Я не мог вспомнить, когда в последний раз надевал презерватив, а она перестала принимать таблетки с тех пор, как узнала, что беременна двойней.

Я потерял контроль над своим весом, наклонился влево и рухнул на бок. Моя грудь поднималась и опускалась, пока я пытался собраться с мыслями, сочетание усталости и пресыщения захлестывало меня.

Ракель обняла меня за талию, запечатлев поцелуй сначала на спине, а затем еще на одной потной лопатке. Я немного отодвинулся от нее, чтобы освободить место, чтобы лечь на спину и притянуть ее к себе. Я хотел, чтобы она была рядом. Обхватив себя рукой за плечи, она охотно кончила, прижимаясь ко мне, наша кожа была липкой от пота.

— Я скучаю по тебе, — сказал я, обводя маленькие непостижимые очертания ее плеч.

— Я тоже скучаю по тебе, — ответила она, понимая, что я имею в виду.

Конечно, мы виделись, но, хотя я знал, что мы важны друг для друга, мы всегда были последними в нашем списке.

— Я знаю, что мой сегодняшний поступок был дерьмовым, но... — начал я, взглянув на нее сверху вниз. — Я думаю, мы должны попытаться, по крайней мере, сделать так, чтобы это было больше, чем разовое событие.

Ночи, когда были только она и я. Это не означало, что мы отказывались от своей родительской ответственности, несмотря на то, что нам подсказывало родительское чувство вины, но мы все еще были парой. Мы все еще иногда нуждались друг в друге, чтобы восстановить связь...

...Даже если мысль о том, что близнецов сейчас нет в доме, немного пугала меня, и я боролся с желанием забрать их.

Она прикусила внутреннюю сторону губы, кивая.

— Мне тяжело их отпускать.

— Моя мама вырастила четверых детей, Хемингуэй.

— Ни хрена себе! — воскликнула она с ехидным фырканьем, толкая меня локтем в бок. — Хотя это не то, что я имела в виду.

Я знал, что это не так. Дело не в том, что она не считала мою маму оснащенной или способной. То, что их не было рядом, заставляло ее чувствовать себя неловко так же, как и меня. Именно по этой причине я так часто звонил днем и приходил домой на ланч, даже если они ложились спать. Мне нравилось засовывать голову в их детскую и подглядывать за ними.

— Иногда, когда я оставляю их с ней, чтобы выполнить поручение, мое сердце бьется так сильно, что я дрожу. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это вернуться к ним как можно быстрее.

Мне не нужно было спрашивать ее почему; я и так знал. Она была в ужасе, что, если ее не будет слишком долго, с ними что-нибудь случится — и я знал, на что это похоже, потому что я тоже это чувствовал.

— Я думаю о них весь день напролет, — сказал я.

Она прижалась щекой к моей груди, приложив руку к моему сердцу.

— В те моменты, когда я не общаюсь с ними по FaceTime, я постоянно беспокоюсь, что что-то упускаю.

Прямо перед рождением близнецов я спросил Джордана, рассеялось ли когда-нибудь это беспокойство, и он был честен со мной «нет, оно просто изменилось».

Я больше не стоял на заднем крыльце и не дышал в бумажный пакет каждое утро, но это не означало, что я не думал постоянно о том, какие угрозы витают на заднем плане, когда они не находятся прямо у меня под носом.

— А теперь... — она на мгновение замолчала.

Да. И теперь она была беременна.

Я крепко сжал ее в объятиях, тишина в нашей спальне стала оглушительной.

— Ты... — она замолчала.