В Греймист Фейр ведет всего одна дорога. Она прорезает лес, петляя тут и там. Полотно достаточно широкое, чтобы могли разъехаться две запряженные лошадьми повозки или чтобы шесть человек свободно шли в ряд, не касаясь друг друга плечами. Дорога выложена крупными булыжниками от одного сумрачного края леса до другого. По обочине на железных столбах с крюками висят железные фонари, заливающие путь рассеянным голубоватым светом, и они ни разу не гасли.

Хайке была совсем маленькой, когда мама однажды вывела ее из деревни и они вдвоем зашагали по той самой дороге на запад. Каблуки матушкиных башмаков гулко стучали по камням в такт шуршанию ярких юбок. Хайке держалась за руку потной ладошкой и быстро перебирала ножками, чтобы не отставать. Туман расползался между стволами деревьев по обеим сторонам от дороги, но не подступал к участкам, на которые падал свет фонарей.

Вот последние домики Греймист Фейр скрылись из виду; матушка остановилась и присела перед Хайке на корточки.

– Слушай меня, Хенрике. – Хильда говорила спокойно и негромко. – Ходить по этой дороге безопасно. Покуда ты с нее не сворачиваешь, всегда можно вернуться домой, и ничего плохого с тобой не случится. – Она выпустила руки дочери и принялась перевязывать бантик на красной ленточке, вплетенной в косу Хайке. У матери Хайке были длинные ловкие пальцы, пальцы портнихи, поэтому ленточка мигом вернулась на место и ни одна волосинка не выбилась из косы. – А сойдешь с дороги – и твари, что водятся в лесу, схватят и съедят тебя, – сказала матушка и потянула Хайке за конец косички. Всего один раз, осторожно, но твердо. – Никогда не ходи в лес, Хайке. Поняла?

– Но ты же ходишь в лес, – возразила девочка, вдруг почувствовав себя неуютно, стоя спиной к деревьям.

– Хожу, – подтвердила мать. – Хожу разговаривать с ведьмой, чтобы она сама и ее ва́рги держались подальше от тебя и всех остальных в деревне. Я очень быстро бегаю, и никакая беда мне не грозит.

Хильда развернула дочь лицом к лесу, чтобы та поразглядывала стволы деревьев и убедилась, что между ними ничего нет, а затем отвела обратно в Греймист Фейр.

Пока мать была жива, у Хайке не имелось ни единой причины покидать деревню. После ее смерти девушка заходила по дороге не дальше, чем требовалось. С тех пор минуло четыре года. Теперь Хайке исполнилось восемнадцать, и время от времени она все еще надеялась, что ей удастся хоть краем глаза увидеть мать среди деревьев – призрак той, кем она была, или тень варга, которым стала.

Прохладный денек перевалил за середину. Хайке скоро шагала по западной дороге: в одной руке корзинка для ягод, сумка перекинута через плечо и бьется о бедро на каждом шаге. До вечера было еще далеко, в фонарях в такой час никто особо не нуждался, но они тем не менее стояли на обочине и отгоняли туман от каменной мостовой. Прямые солнечные лучи никогда не проникали сквозь полог деревьев, и свет в лесу царил особый – этакая приглушенная яркость. Крики неведомых зверей эхом разносились по чаще. Хайке сосредоточилась на шуршании своих юбок и постукивании башмаков – стук-стук-стук. Одежда по большей части досталась ей от матери: и пестрые юбки, и башмаки, которые, похоже, совсем не изнашивались и давали ей ощущение безопасности.

Она слыхала, одни путешественники говорили, что дорога до Греймист Фейр занимает считаные часы, а другие утверждали – целые дни. Рассказывали, будто некоторые купцы и странники проходили весь лес от края до края, но так и не попадали в деревню, хотя дорога шла ровнехонько через нее. Что до самой Хайке, то она не мешкая добиралась от дома до моста через Пустопорожнюю реку за полтора часа, и обратный путь занимал в точности столько же времени.

Слева, меньше чем в десяти шагах от моста, раскинулись заросли багряники, почти полностью скрытые густым подлеском. Неделю назад Хайке обнаружила, что кусты вдоль дороги усыпаны ягодами, хотя появиться те, вообще-то, должны были только весной, а сейчас близилась зима. Справа от моста тоже росла багряника, даже ближе к дороге, и Хайке чуть раньше выкопала саженец и попробовала посадить рядом с домом, но тот захирел и, так и не принеся ни единой ягодки, усох – будто, покинув лес, лишился жизненных сил.

Сегодня Пустопорожняя река текла под каменным мостом лениво, словно чувствовала приближение зимы и готовилась к спячке. Сойдя с дороги, Хайке торопливо подошла к кусту. Она откинула крышку корзинки и принялась дрожащими руками собирать в нее красные ягоды размером с большой палец. Ноги у девушки тряслись, желудок скручивало, и она плотно сжимала губы, сдерживая нервный смех. С ветви над головой взлетела какая-то птица. Хайке захлопнула крышку, отскочила обратно на мостовую и похихикала над собой, упершись ладонями в колени, чтобы не упасть.

Снова выпрямившись, она заглянула в корзинку: всего половина. Едва ли хватит, чтобы сделать ту роскошную красную краску, которую так любила матушка, – для оттенка побогаче нужно еще. Волоски на шее стояли дыбом. Хайке посмотрела в направлении Греймист Фейр, туда, где фонари подсвечивали лес бело-голубым сиянием. Потом перевела взгляд в другую сторону, на выгнутый дугой мост через Пустопорожнюю реку. Мурашки побежали по плечам и вниз по рукам. За мостом виднелись кусты, усеянные ягодами. Они ничуть не испортились за минувшую неделю и росли совсем близко к дороге. Лучше уж все-таки дойти.

Хайке направилась через мост. Холодная и глубокая Пустопорожняя река медленно струилась внизу, с берегов ее свисали оголившиеся древесные корни и мох. Здесь, на мосту, завеса листьев раздвигалась, открывая полоску серого неба. Даже суровая бездна зимы не могла сковать льдом эти воды. Хайке слышала от рыбака Фалька немало историй о всплывавших в Сером озере телах злополучных путников, свалившихся в реку. Обычно утопленники застревали в прибрежных корнях или их выбрасывал на берег прибой, распухших, бледных, безглазых – рыбья работа, – и запах у них был такой же гнилой, как и вид.

Вот и сейчас, переходя через мост, Хайке вдруг учуяла вонь гниющей плоти. Воображение у нее, конечно, было хорошее – тем более когда нервы натянуты до предела, – но не настолько же! Дорога, окаймленная фонарями, тянулась за мост, деревья в вышине вновь смыкали кроны. Под ближайшим к реке фонарем лежала темная фигура. Хайке осторожно спустилась с моста, держась противоположной обочины и подбираясь все ближе.

Темное нечто оказалось причудливо разложенной одеждой – казалось, будто это человек спрыгнул с моста и неудачно приземлился. Штаны из темной плотной шерсти, куски разорванной льняной рубахи. Кровь и ошметки внутренностей растекаются по трещинам между булыжниками. Пустые ботинки. А тела нет.

Хайке зажала рот рукой, сдерживая подступающую рвоту. Эти ботинки были хорошо знакомы девушке: она лично доделала их всего-то на прошлой неделе. Они принадлежали Томасу, подмастерью плотника, на два года младше ее. Несколько дней назад тот установил перед домом Хайке новую вывеску для ее швейной мастерской. Сам вырезал.

Лишь одна лесная тварь убивала, оставляя от человека только одежду, – злобные ведьмины создания, варги.

Хайке вытерла рот и оглядела ближайшие деревья. Неподвижный лес не выдавал возможных преследователей, но уроки матери не прошли даром: развернувшись к деревне, девушка сразу пустилась бежать.

Разбросанные по узкой долине домики и хижины Греймист Фейр сшивались в единое целое мощеными улицами и тепло лучащимися фонарями на гнутых столбах. Свет от огня в очагах выплескивался наружу сквозь пыльные окна. На клумбах возле дверей росли полевые цветы, за ними заботливо ухаживали и позволяли им виться и ползти по фасадам.

Хайке опрометью промчалась по западной дороге мимо таблички, приветствующей путников в Греймист Фейр, мимо ближайших домов. За одним из них жевала жвачку крупная, довольная жизнью корова. На крыше другого устроились в ряд черные дрозды, проводившие Хайке неодобрительными хриплыми криками. Та уже мчалась по центру, мимо Ады Бош и следующих за ней рука в руке семерых детишек, мимо Готтфрида с его начищенным охотничьим ружьем и трусящим рядом немецким догом Герцогом. Затем выбежала на деревенскую площадь, где ее друг Венцель подметал каменные ступеньки перед входом в таверну и напевал песни, знакомые им обоим с детства, с той поры, когда все было проще, а Венцеля звали по-другому.

Завидев девушку, он крикнул:

– Хайке? Хайке!

Она пронеслась мимо большого каменного колодца в самом центре Греймист Фейр и побежала дальше, на другой конец деревни, к рассыпанным по северным холмам хижинам. Жилище плотника Ульриха было самое обширное и стояло дальше всех к северу, на небольшом расчищенном от леса участке. Сам Ульрих колол чурбаки на вершине холма. Дюжий мужчина с темной кожей, густой бородой и здоровым почтением к лесу, Ульрих был одним из тех немногих жителей Греймист Фейр, кто отваживался заходить в чащу. Увидев несущуюся к нему Хайке, он опустил топор.

– Томас! – выдохнула она, как только подбежала достаточно близко. Спутанные, мокрые от пота пряди липли к лицу, лента едва держалась в косе. – Томас… на западной дороге… он… – Девушка уперлась ладонями в колени, по телу пробежала судорога. Перед глазами всплыла картина растекающейся лужи крови. Хайке была привычна к виду крови и запаху подгнившего мяса, но ведь не человеческого… Сдержать тошноту не вышло, девушку вырвало прямо на потертые носки Ульриховых башмаков. Ульрих бросил топор и положил большую теплую ладонь ей на плечо.

– Хенрике. Говори помедленнее. Что случилось с Томасом?

Хайке рассказала о своей лесной находке. Не успела она договорить, как Ульрих, не подобрав топора, быстро направился за дом. Девушка рухнула на землю рядом с кучей дров. Ноги у нее онемели целиком, от бедер до стоп. Холодными пальцами она выдернула ленточку из волос и прошлась ладонью по косе. Считаные мгновения спустя Ульрих появился верхом на лошади с пристегнутой к упряжи дровяной тележкой и поехал вниз, в деревню.

С того места, где Хайке сидела, ей было видно, как люди высыпают на улицу, переговариваются, указывают на дом Ульриха, в сторону которого она пронеслась. Ульрих скрылся между хижинами, а минуту спустя появился темной точкой на западной дороге, чтобы вновь исчезнуть за деревьями вместе с несколькими последовавшими за ним мужчинами.

– Хайке!

Длинные ноги быстро принесли Венцеля на вершину холма. Его смуглая кожа посерела от тревоги, черные брови над теплыми карими глазами сошлись на переносице.

– Не подходи близко, – предупредила Хайке. – А то меня и на тебя стошнит.

– Что стряслось? Ульрих что-то брякнул про убийство, когда мимо ехал, велел мне звать Доктора Смерть. – Венцель оглядел ее взмокшее лицо, облепленные грязью башмаки, растрепанные волосы. – Хотя знаешь, пойдем-ка лучше в таверну, там все расскажешь.

– Не уверена, что смогу идти, – сказала она.

Венцель развернулся, присел и указал себе на спину:

– Запрыгивай.

Они делали так в детстве, только тогда Хайке таскала маленького Венцеля на закорках. Теперь, ухватившись за его плечи, она подтянулась, а он подсунул руки ей под колени. Мерные качающиеся шаги сделали свое дело, и Хайке немного расслабилась. Корзинка для ягод билась ей о бок. Йоханна и Дагни, хозяйки деревенской пекарни, проводили их удивленными взглядами, сначала уставившись на подоткнутые юбки Хайке, а потом и на нее саму. Аптекарь при виде такого зрелища вздрогнул и выронил из рук охапку трав.

Хайке спрятала лицо за плечом Венцеля. Ничего другого она и не ждала. Ее мать так часто ходила в лес увещевать ведьму, что деревенские жители привыкли держаться от Хильды подальше. Сама Хайке ни разу не заходила в лес и никогда не встречалась с ведьмой, но репутация матери перешла прямиком к ней – вместе с нарядами, ремеслом и цветом глаз. С точки зрения деревенских, ведьма служила смерти и всякий, кто с ней, с ведьмой, якшался, – того же поля ягода.

Они добрались до ступенек таверны.

– Отпусти меня, – попросила Хайке.

Венцель боком протиснулся в парадную дверь.

– Погоди немного.

– Я могу идти.

– Знаю, что можешь.

Безлюдная в отсутствие путешественников таверна простаивала без дела, и обитал в ней один только Венцель. По большому темному помещению пронесся сквозняк. Венцель пронес Хайке мимо стойки, мимо лестницы, ведущей на второй этаж, мимо пустых стульев и столов. На одном из них в беспорядке валялись записки, накарябанные неразборчивым почерком, – наброски разных историй, собранных Венцелем за несколько лет. Он усадил Хайке в кресло перед камином, корзинка упала на пол. Через минуту у ног девушки затрещало небольшое пламя. Венцель поспешно скрылся за лестницей и снова появился из кухни с кружкой теплого молока. Несколько раз Хайке порывалась сказать ему, чтобы он сел спокойно, но так и не проронила ни слова. Нельзя лишать Венцеля возможности позаботиться о ней.

– Не надо звать Доктора Смерть, – сказала она наконец. – Я почти в порядке.

Венцель покачал головой и подтащил к огню второе кресло.

– Так что случилось?

Отпивая из кружки молоко и чувствуя себя существенно спокойнее, она рассказала. Пока Венцель слушал, лицо его становилось все зеленее, а к концу повести и он прикрыл рот ладонью. Хайке воздержалась от подробностей, но Венцель всегда болезненно реагировал даже на упоминания любого насилия.

Чем дольше она говорила, тем менее реальной представлялась ей самой та сцена на дороге. Скорее всего, Хайке смотрела на ботинки всего секунду-другую – просто убедиться, что они Томасовы. Воспоминание напоминало ягоду, умирающую на ветке: уже сейчас мякоть сгнивала и исчезала, оставалась одна лишь кожура. Словно это вовсе не ее, Хайке, воспоминание, да к тому же совсем из других времен.

– Но… Томас. – Венцель откинулся на спинку. – Варги. Наверное, они.

– На дороге-то? Считается, что дорога безопасна.

– То есть ты думаешь, это сделал человек? А одежду зачем оставлять?

– Может, хотели, чтобы все выглядело так, будто это работа варгов.

Венцель повернулся к огню и нахмурился еще больше.

– Варг или нет, но что, если оно все еще там? Что, если оно и на тебя бы напало?

– Не напало же. Бесполезно гадать про если бы да кабы, это не поможет разобраться. Люди все время ходят по той дороге, и никто не рвет их на куски. Это ненормально.

– Но твари в лесу…

– В лесу всегда жили опасные твари. Однако дорога-то считается безопасной.

Хайке поймала на себе взгляд Венцеля над краем кружки.

– А как же Катрина? – спросил он. – Как же твоя мать?

Девушка застыла. Огонь еле тлел.

– Они были не на дороге.

– Но умерли так, как ты описываешь. Разве нет? – Венцель прочистил горло, теребя пальцами подлокотники.

– Ульрих нашел и Катрину, и мою мать, – сказала Хайке. – То есть нашел только их обувь и порванную одежду. Говорил, крови не было. Может, конечно, он сейчас посмотрит и решит, что то же самое напало и на Томаса. – Она встала и протянула Венцелю кружку. Сила в ноги вернулась, и Хайке вдруг охватило желание остаться одной и подумать. – Надо все-таки приготовить эту краску. Вернусь, когда приедет Ульрих: у него точно будут ко мне вопросы.

– Постой. – Венцель схватил ее за руку. – Давай я с тобой пойду. А то от тебя до леса всего ничего…

– От дома до деревьев далеко. И до сих пор ничего такого в деревню не являлось… с чего бы ему сейчас?

– А с чего бы ему нападать на кого-нибудь на дороге?

Хайке не ответила. С несчастным видом Венцель взял у нее кружку и позволил уйти.

Ульрих вернулся. Он сидел на своей лошади, как вырезанная из камня статуя, тень лежала на его глазах, а густая борода скрывала стиснутые челюсти. Тележка была пуста. Готтфрид с ружьем и немецким догом и мясник Юрген, которые последовали за Ульрихом в лес, теперь шагали позади тележки. Готтфрид выглядел бледнее обычного, по лицу Юргена ничего нельзя было прочесть. Ульрих проехал через всю деревню и направился к себе.

Хайке стояла у таверны рядом с Венцелем. Проезжая мимо, Ульрих глянул на них сверху вниз и сказал:

– Найдите, пожалуйста, Лизель. И приведите ее ко мне.

Лизель была старшей сестрой Томаса. Они вместе жили в доме, раньше принадлежавшем их родителям, как это заведено в Греймист Фейр, но если Томас всегда был готов поиграть с Хайке, то Лизель выполняла пожелания родителей и держалась от дочери портнихи подальше. Венцель и Хайке застали Лизель на улице, за порогом ее лачуги: девушка стояла перед домом и наблюдала, как собираются деревенские. Ее рассеянный взгляд остановился на Хайке.

– Это Томас, да? – спросила Лизель. Несмотря на покрасневшие глаза, голос ее звучал тверже, чем ожидала Хайке. – Он вчера домой не вернулся.

– Ульрих тебя зовет.

Лизель последовала за ними на север, к Ульриху. Ульрих и Готтфрид топтались перед сараем, уставившись на заднюю часть тележки. Жена Ульриха, Габи, стояла неподалеку и была как будто немного не в себе – одна ладонь на лбу, другая на бедре. Юрген, скрестив руки на внушительном животе, подпирал двери сарая вместе со своим сыном, ровесником Хайке и Венцеля, Хансом. Тот повторял отцовскую позу. Впрочем, если Юрген мог полностью заслонить собой вход в сарай, Ханс сумел бы протиснуться в щелочку и при закрытых дверях. На его долговязой фигуре висела любая одежда. Завидев их на тропинке, он сначала уставился на Венцеля, потом на Хайке.

– Лизель, – сказала Габи, когда они подошли поближе, – мне так жаль, милая.

Лизель направилась прямо к мужчинам.

– Могу я посмотреть на него?

– Смотреть особо не на что, – ответил Ульрих. Он махнул рукой в сторону тележки, где лежали штаны, ботинки и истрепанные обрывки льняной рубахи. – Когда ты в последний раз видела Томаса? Что он делал?

Лицо Лизель ничего не выражало.

– Вчера утром. Он вышел еще до рассвета, собирался сюда.

– Не дошел, – сказал Ульрих. – Готтфрид, ты ведь обычно на улице по утрам. Видел его?

Готтфрид, спрятавшийся в плащ, словно черепаха в панцирь, так, что его аккуратно постриженные черные волосы топорщились у стоячего воротника, ответил:

– Нет. Я и правда, как правило, встречаю его по дороге, когда иду в пекарню, но мы с Освальдом… – он откашлялся, – вчера утром были заняты.

Ульрих хмыкнул.

– К чему все эти вопросы, Ульрих? – Юрген оттолкнулся своим громадным телом от сарая. Ханс заскользил рядом в тени отца, то и дело вскидывая свои голубые глаза на Хайке. – Ты ведь сам сказал: явно то же самое, что случилось с Хильдой и Катриной.

Лизель тихонько вскрикнула и прикрыла рот рукой.

– Юрген. – Габи сделала жест в сторону Хайке.

Юрген усмехнулся:

– Она отлично знает, что произошло с ее матерью, и мы тоже. Мы все знаем, кто это сделал. Треклятая ведьма. Все это время мы ее не трогали, мол, пусть себе живет в лесу, а она теперь вон что творит.

Все воззрились на Хайке, будто она могла вдруг превратиться в ведьму. Венцель взял девушку за руку.

– Ты уверена, что нашла его именно в таком виде? – спросил Ульрих. – Тела точно не было? Только кровь?

– Кровь и запах. Я-то думала, если напали варги, от тела совсем ничего не остается.

– Так и есть. Тут что-то другое.

Хайке вдруг поняла: в вопросах Ульриха таился скрытый смысл.

– Я этого не делала, – произнесла она холодно.

– Нет, конечно, Хайке, я вовсе не имел этого в виду. – Тон Ульриха смягчился. – Ты больше ничего там не видела? Что-нибудь среди деревьев? Может, слышала звуки какие-то непривычные?

– Зачем ты вообще зашла так далеко по дороге? – спросил Ханс, больше любопытствуя, чем обвиняя.

– Я ничего не видела и не слышала, – сказала Хайке. – Ходила за ягодами. В лесу, совсем не в свой час, поспела багряника. И я искала кусты на обочинах дороги, чтобы обобрать их и сделать краску.

– Краску для чего? – спросил Ханс.

– Какая разница? – огрызнулась Хайке. Она стиснула руку Венцеля, борясь со жгучим желанием как следует врезать Хансу – с желанием, очень часто одолевавшим ее в детстве. Впрочем, злость девушки никогда не трогала самого Ханса, не меняла его непроницаемого выражения лица, не влияла на его абсолютно наплевательское отношение ко всем, кроме себя. Венцель потер костяшки руки Хайке, чтобы вернуть хоть немного тепла в ее холодные пальцы.

– Созовем всех на собрание, – решил Ульрих. – Надо вместе подумать, что предпринять и предпринимать ли вообще что-то.

– А где? – спросил Готтфрид. – С тех пор как лорд и леди Греймист почили, усадьба-то закрыта.

Вперед выступил Венцель:

– В таверне. Места предостаточно.

Ульрих кивнул.

– Тогда давайте всех собирать. – Он глянул на Юргена. – Не надо сеять слухи и домыслы. Пусть деревня решает, как с этим быть.

Габи приобняла Лизель и направила ее к дому. Хайке потянула Венцеля прочь, к центру деревни и, уходя, остро ощутила на себе пристальный взгляд Ханса. По пути вниз они звали всех встречных на собрание, потом отправились на южную окраину поселения и дошли до самой фермы Кляйнов. Кто-то побежал к озеру, позвать рыбака и его сына. Группки деревенских жителей начали стягиваться к таверне, и Хайке с Венцелем поспешили назад, чтобы разжечь очаг в большом зале и расчистить место для выступления Ульриха.

Ульрих появился вместе с Габи, Лизель, Юргеном и Хансом. Готтфрид и Освальд пришли сразу за булочницами Йоханной и Дагни. Рыбак Фальк, его сын Фриц, Эльма и Норберт Кляйны прибыли вместе с работниками фермы. Венцель выдвинул в середину зала стол в качестве трибуны для Ульриха, чтобы всем его было видно. Хайке только решила, что вся деревня в сборе, как на пороге возникла высокая темная фигура, и толпа расступилась, пропуская новоприбывшего.

Доктор Смерть, целиком облаченный в черное, занял место у дальней стены. Не будь у него такой бледной кожи и светлых волос, он вполне бы мог слиться с густой тенью в углу. Хайке не знала, где он пропадал до сих пор и кто сообщил ему о собрании, но, увидев его здесь, ничуть не удивилась. Похоже, он всегда чуял, если что-то шло не так.

Ульрих переступил с ноги на ногу, и стол под ним заскрипел, мужчина откашлялся. Хайке, прятавшаяся за его спиной в углу возле очага, радовалась, что на нее никто не смотрит.

Ульрих снова откашлялся, и толпа смолкла.

– Сегодня на западной дороге обнаружились свидетельства смерти моего юного подмастерья Томаса, – произнес он.

Лица у людей в зале были бледные и встревоженные. Когда речь зашла о смерти, никто не издал ни звука, однако при упоминании имени Томаса послышались негромкие возгласы. Смерть – старый знакомец в Греймист Фейр, чему тут удивляться. Удивление вызывали две вещи: кто и каким образом погиб. Лица деревенских мрачнели по мере того, как Ульрих описывал обнаруженные вещи и место находки. Улики, говорил он, наводят на мысль о нападении варгов. Все жители, хоть и не сказали об этом вслух, разом припомнили тот день четырехгодичной давности, в который погибла прелестная Катрина, и теперь все взгляды обратились к углу, где пряталась Хайке. Ропот нарастал, и, когда Ульрих закончил речь, кто-то из дальних рядов сказал:

– Ну так это ж ведьма, разве нет? Ведьма ж насылает варгов.

– Мы не знаем, что за существо это сделало, – ответил Ульрих.

Еще кто-то выкрикнул:

– Но ведь варги убили Хильду и Катрину – те так же умерли. А варгами управляет ведьма.

– Это могли быть варги, да, вот только они никогда не оставляют крови, – сказал Ульрих.

Гомон становился все громче, так что голос Ульриха почти тонул в нем.

– Ведьма прикончила Хильду, когда та стала для нее бесполезна, – закричал Юрген, – а Катрину, потому что она была дочерью лорда Греймиста, и теперь хочет разделаться со всеми нами.

Несколько человек обернулись к окнам, казалось, ожидая, будто ведьма объявится прямо здесь и сейчас и слопает их. Хайке сжимала кулаки в складках юбок. Если бы ведьма за кем и явилась, так это за ней, за Хайке. Она выглядела как мать, носила ее одежду, занималась ее ремеслом. Холодным камнем легло внутри чувство вины. Единственное, чему ее не научили, так это ходить в лес и договариваться с ведьмой. Матушка ни разу не сказала, где живет ведьма и какая она с виду. Так и не поделилась с Хайке способами, как держать ведьму и ее варгов подальше от деревни.

«А может, говорила, да только я не слушала, – думала Хайке, вжимаясь в угол. – Вдруг это было ее истинное дело, а шитье просто позволяло жить в деревне? Вдруг это я должна была договариваться с ведьмой, раз матушки нет? А теперь из-за того, что я не договаривалась, варги стали нападать на нас на дороге?..»

Ульрих сделал шаг назад и воздел руки. Его голос прогремел на всю таверну:

– Вы все, послушайте. Мы не знаем, виноваты ли в этом ведьма или варги. Нам надо решить, какие меры принять, чтобы обезопасить себя и наши семьи.

Хайке услышала его, потому что стояла совсем близко, но слова Ульриха тут же утонули в чужих выкриках.

– Узнать, где она живет, да и сжечь.

– Но нам нельзя заходить в лес.

– Если нас много, то можно. Не убьет же она всех.

– Когда?

– Сейчас же.

– Уже смеркается.

– Первым делом с утра. Как только солнце будет достаточно высоко, чтоб лес освещать.

– А ежели она убьет кого из нас?

– Поэтому пусть идут добровольцы. Все, кто знает, на что подписывается.

– И кто доброволец?

Головы завертелись. Люди смотрели на Ульриха, Готтфрида, Дагни и Фалька. На тех, кто иногда заходил в лес и кому, возможно, достанет храбрости пойти туда и в этот раз. Фальк-рыбак, в своем потертом плаще с меховой окантовкой, с завитками седых волос вокруг ушей, не сдвинулся с места, где стоял с сыном, но оглядывал своими водянистыми глазами одно лицо за другим. Готтфрид, присевший на колени в первых рядах и почесывавший Герцога за ушком, проговорил:

– Так себе план, да?

Гул в зале стих. Желудок у Хайке скрутило: внутри ее бурлила гремучая смесь вины, ответственности и материнских предостережений. В голове ощущалась легкость, в ногах – тяжесть. Огненные отсветы плыли по залу. Венцель стоял по другую сторону от стола Ульриха, и, когда Хайке шагнула вперед, с лица юноши схлынула краска. Тут Хайке приметил и Ульрих. Затем остальные.

– Я могу пойти, – заявила она. – Я могу пойти одна и поговорить с ведьмой.

В тишине весело потрескивало пламя.

Венцель сказал:

– Нет.

А Ханс в то же время спросил:

– С чего она станет тебя слушать?

– Моя мать с ней говорила, – продолжала Хайке, проигнорировав обоих. – Она не рассказала мне, как и где это происходило, но много лет она не подпускала ведьму к деревне. Я могу попробовать. Может, ведьма меня послушает. Вдруг послушает.

– А что, если она тобой управляет? – высказался Юрген. – Может, и матерью твоей тоже управляла.

– Да почему бы ее не отпустить? – спросила фермерша Эльма Кляйн. – У нее больше шансов, чем у нас всех.

– Хайке не может идти одна, – сказал Венцель. – Никто из вас не пошел бы в одиночку. И никто не отправил бы туда своих детей.

Ноги у Хайке подкашивались, и она уставилась на Венцеля, чтобы не смотреть на толпу перед собой.

– Они не отправляют меня. Я сама себя отправляю.

– Юрген прав, – крикнул кто-то из толпы. – Что, если это ведьмина уловка?

Хайке оглядела собрание, но не смогла определить, кто говорил. Обращенные к ней лица были полны сомнений и страха. Она сказала:

– Никто не управлял моей матерью, и никто не управляет мной. Завтра утром я пойду в лес на поиски ведьмы. Если не вернусь к ночи, засылайте свой отряд.

По залу пробежала волна шепотков, но Хайке уловила только одно твердое возражение – и Венцель, высказав его, закрыл глаза ладонью и прислонился к стене. Ульрих, не сходя со стола, присел на корточки, положил руку девушке на плечо и промолвил:

– Мне не нравится эта идея – отпускать тебя одну. Ты точно хочешь это сделать?

– Да.

– И ты абсолютно уверена?

– Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Я буду настороже. Я быстро.

Ульрих кивнул и поднялся:

– Кто за план Хайке, поднимите руки.

Несколько рук поднялись сразу: Юргена, Эльмы. Потом Йоханны, Норберта, Фалька. Освальд поднял руку сам и сильно ткнул локтем Готтфрида, но тот в ответ демонстративно сунул обе ладони под мышки. Мнение Готтфрида разделяли Венцель, по-прежнему прикрывавший глаза рукой, Ульрих, поглядывающий на Габи, стоявшую рядом с Лизель, и, собственно, Габи, которая, судя по виду, готова была испепелить взглядом всех, проголосовавших за. А еще Доктор Смерть; он встретился усталым взглядом с Хайке и тут же отвел глаза. Ульрих принялся вполголоса считать руки, потом на время умолк и добавил:

– Видимо, решение принято.

На следующее утро Хайке вытащила пряжу из котла над давно уже погасшим очагом и развесила сушиться. Волокна окрасились в цвет ягод – глубокий кроваво-красный, любимый цвет матери. Не сразу получится пустить эту пряжу в дело. Разгладив и выровняв пасмы, Хайке разрешила себе немного понаблюдать за тем, как с волокон стекает темная вода и собирается в лужицу на полу.

Мало кто из деревенских пришел проводить девушку. Собравшиеся ждали позади таверны, пока Венцель возился с котомкой Хайке: укладывал, доставал и заново укладывал хлеб, сыр и флягу с водой. Ульрих тоже был там, стоял лицом к лесу.

– Деревья будут тебя путать, – сказал он. – Лес хочет, чтобы мы заблудились. Я пробовал помечать путь палочками, камнями, шерстью. Палочки падают, камни зарываются, пряжа слетает с веток. Как-то раз, собравшись в чащу, я придумал вязать нитку от одного дерева к другому, но, когда возвращался, нитка была срезана и валялась где попало.

– Ты когда-нибудь видел, кто это делал?

– Нет. Не уверен, что это какое-то одно создание. Может, их много. – Он снял с пояса ножик и протянул ей. – Вот, возьми. Фальк выяснил, что надрезы со стволов все-таки не пропадают. Вроде как пытаются зарубцеваться, но след-то остается. По крайней мере, не собьешься с тропы.

Хайке принялась было засовывать ножичек за пояс, но передумала и крепко сжала в руке. Венцель резко дернул вниз верхний клапан набитой котомки и мрачно уставился на ботинки Хайке.

– Тебе стричься пора, – сказала она. – Вернусь – займемся.

Он хмыкнул.

Из-за угла таверны показался Доктор Смерть. Он лишь единожды посмотрел на группку провожающих и отвел глаза. В сером утреннем свете Доктор Смерть выглядел так, словно был вырезан из кости. Поднятый ворот его черного кафтана закрывал шею до самого подбородка, полы бились о ноги. Мужчина приближался, он прошелся взглядом своих бесцветных глаз по Хайке, Ульриху, Венцелю и вновь уставился на Хайке. Высокие скулы и нос с горбинкой покраснели от холода.

– Стряслось что, Доктор? – поинтересовался Ульрих.

Доктор Смерть остановился где-то в метре от компании. С его появлением в воздухе всегда что-то менялось, возникало смутное беспокойство, словно отголоски того чувства, которое Хайке испытала, наткнувшись однажды на распростертую на земле мертвую птицу. Из-за этого странного ощущения жители деревни к Доктору лишний раз не обращались, разве что кто-то из близких был смертельно болен. Вот и сейчас его башмаки окружил иней, какой бывает ранней зимой, хотя на земле чуть поодаль никакого инея не наблюдалось.

– Иди на северо-запад, – произнес доктор. – Если увидишь изгиб Пустопорожней реки, значит зашла слишком далеко.

– Вы знаете, где тот дом? – спросила Хайке.

Доктор Смерть сунул руку за пазуху и вытащил маленький кожаный мешочек. Он развязал шнурок, раскрыл мешочек и достал оттуда сухой стебелек.

– Держи это при себе, – сказал он. – В кармане, чтобы не выпало. Не в сумке. Сумка может потеряться.

Хайке взяла сухую веточку из его рук.

– Шалфей? Мать всегда вешала его у нас на двери.

– Он послужит защитой. Надеюсь, послужит. Держи при себе.

Хайке спрятала веточку шалфея в глубокий карман, который вшила в юбку собственными руками.

– Спасибо.

– Доброго пути, – пожелал он, внимательно рассматривая девушку. – Твоя мать хорошо тебя подготовила.

Затем развернулся и зашагал прочь. Хайке, Венцель и Ульрих смотрели ему вслед. На месте, где он только что стоял, опять не было никакого инея, одна только пожухлая желтовато-зеленая трава.

– Думаешь, это безопасно? – заволновался Венцель. – То, что он тебе дал. Это точно шалфей?

– Какой прок доктору подвергать кого-то из нас опасности? – спросил Ульрих. – Хайке, тебе пора идти, а то будет совсем поздно.

Хайке подождала, пока высокая фигура Доктора Смерть не скрылась за углом таверны, и притянула к себе Венцеля. Он безо всяких колебаний крепко обнял ее в ответ. Отстранившись, девушка поцеловала его в щеку и проговорила:

– Я вернусь до темноты. Дел у тебя навалом, займись ими. Застану тебя вечером за пустым ожиданием – расстроюсь.

Венцель поджал губы. Хайке глянула на Ульриха, который кивнул в ответ, перебросила лямку котомки через плечо, еще крепче сжала в руке ножик и направилась к лесу.

Сегодня утром деревья стояли неподвижно. Не качались даже самые высокие ветки, а просветы между стволами были широкими, пустыми, в основном без подлеска. Хайке сориентировалась, где северо-запад, и ножичком вырезала на дереве стрелку, направленную к Греймист Фейр. Сухие веточки и палая листва с хрустом сминались под башмаками. На следующем дереве девушка вырезала стрелку, указывающую на первое. Хайке обернулась – Венцель и Ульрих все еще смотрели на нее, такие маленькие отсюда, что можно зажать между пальцами. Она отвернулась и продолжила путь. Лес обступил ее со всех сторон.

Хайке глядела перед собой и вырезала стрелки на каждом попадавшемся дереве. Матушка частенько ходила здесь – подошвы ее башмаков уже ступали по этой тропе. Древесные корни вздымались над землей широкими арками и толстыми наростами, местность стала неровной, холмики чередовались с низинками. Приглушенный лесной свет почти не поменялся с наступлением дня, разве что стал самую малость ярче, а затем теплее.

Хайке остановилась перекусить всего один раз, устроившись на склоне холма между корнями высокого тополя. Стоило только вытащить из котомки хлеб и сыр, припасенные для нее Венцелем, как по лесу эхом разнесся звук – грубое и частое царапанье. Птицы в кронах затихли. Звук смолк, потом послышался снова – громче, ближе. Точно кто-то драл когтями древесную кору. Прекратился, снова раздался, еще громче. Хайке не отрывала взгляда от последней сделанной отметины – на дереве по другую сторону небольшой ложбины. Маленькая стрелочка была еле заметна. Царапанье унялось. Хайке сунула сыр в рот, а хлеб в котомку и зашагала дальше.

Теперь девушка вырезала стрелки быстрее: три линии, девять скорых движений ножом, чтобы надрез получался поглубже. За ее спиной кто-то царапал стволы. Обернувшись, Хайке не обнаружила ни единого признака человека или зверя. Она вообще не встретила никого живого с тех пор, как вошла в лес, хотя у себя возле дома не раз замечала кроликов, белок и иногда даже крадущихся за деревьями рысей. Знала она также, что в лесу водятся олени и медведи, хотя медведей ей доводилось видеть только мертвых – тех, которых убил и притащил в деревню Готтфрид.

Хайке вновь осмелилась оглянуться. Лес за ее спиной стоял тихо и молчаливо, словно терпеливо ждал, когда та продолжит путь. Она выкинула из головы воспоминание об останках Томаса и принялась думать о матери. Девочкой Хайке все время наблюдала, как та шьет себе новую одежду. Когда же они наконец сравнялись ростом, мать передала ей все свои яркие юбки и пару башмаков, которые, похоже, никогда не снашивались.

– Всегда надевай их, когда выходишь из дома, – сказала тогда матушка, присев на корточки перед Хайке, чтобы завязать шнурки, хотя завязывать шнурки Хайке, разумеется, умела и сама. Мать произнесла это напутствие с улыбкой, но все же угрюмо сжала губы, пока натягивала себе на ноги старые пыльные ботинки, некогда принадлежавшие бабушке Хайке – шнурки у них истрепались, подошва расслаивалась. Матушка всегда имела довольно мрачный вид, если думала, будто Хайке на нее не смотрит, и это до срока состарило ее красивое лицо. Рано по утрам мать становилась возле корявого ствола липы во дворе, взирала сверху на Греймист Фейр и произносила молитву, слов которой Хайке ни разу не слышала, и в такие минуты эта молодая женщина казалась древней, как сама земля. Хайке часто задумывалась: может, у ее матушки была какая-то своя магия, этакий противовес ведьминому колдовству, достаточно могучий, чтобы хранить всю деревню?

Теперь-то девушка поняла: это от походов в лес лицо матери стало таким суровым. Хайке была уверена, что сейчас сама примерила на себя то же мрачное выражение. Она шагала в одиночку, но была не одна: нечто следовало за ней по пятам и не возражало, чтобы та была в курсе, однако показываться на глаза не желало. Столько времени прошло, давно бы пора выйти на берег Пустопорожней реки, если только она не изгибается намного западнее, чем Хайке предполагала. А может, лес поймал ее в ту же ловушку, что и других путников, и вел бесконечной тропой к месту, которое не желает, чтобы его нашли. Может, вовсе не только Греймист Фейр бывает трудно отыскать. Может, лес отлично умеет прятать что угодно.

Раньше, когда Хайке ходила через лес по дороге, на обратном пути в Греймист Фейр она думала о доме. О ветвях липы, постукивающих о стену хижины. О Венцеле и теплом молоке у очага холодным вечером. О пестрых караванах странствующих купцов, прибывающих из далеких стран один-два раза в год, чтобы расставить на деревенской площади прилавки и поторговать. От этих мыслей дорога позади, казалось, сжималась, а среди деревьев вдруг вырисовывалась родная деревня, словно Хайке волшебным образом ее призывала.

Но с ведьминым обиталищем это бы не сработало. Ведь Хайке понятия не имела, как оно выглядело, как пахло, какие вокруг него были звуки. У нее не имелось никаких воспоминаний оттуда. Девушка устремила взгляд на башмаки и представила, что в этих самых башмаках той же дорогой идет ее мать. Вообразила, как та переступает через поваленные сучья, продирается сквозь заросли куманики, смахивает взмокшие волосы со лба и продолжает шагать. Матушка точно знала, где живет ведьма. Она часто туда ходила.

Хайке вырезала стрелку еще на одном стволе, не обращая внимания на бешеное царапанье, снова раздавшееся за несколько деревьев от нее, потом обошла дерево и вдруг выбралась на просвет.

Лес со всех сторон обступал идеально круглую поляну с небольшим домиком в центре. На двери хижины висели засушенные травы, а рядом стояла на страже древняя липа.

Полному сходству с собственным домом Хайке изумилась лишь на мгновение. Затем подошла к двери и прикоснулась к сухому букетику из ромашки, шалфея и остролиста, так напоминающему тот, что она сама повесила несколько дней назад. Травы были настоящими, и дверь тоже, и липа. Когда девушка толкнула дверь, та заскрипела в точности как дверь у Хайке дома: сначала застряла и прошкрябала по половицам и только потом отворилась. Хайке поднялась на порог и остановилась в дверном проеме. Теперь-то, когда она зашла так далеко, никакое наваждение, даже очень искусное, не прогонит ее прочь.

Внутри не было ни верстака, ни горшков с пряслицами и веретенами. Не валялись повсюду рабочие инструменты, кусочки пряжи и обрезки полотна. И никакой крашеной шерсти. В очаге – одна зола, а по всей комнате – толстый слой пыли. Впрочем, тут был вертикальный ткацкий станок, такой же, как у Хайке, словно те, кто отсюда переезжал, забыли взять его с собой. Хлопья пыли парили в воздухе.

На другом конце горницы, рядом со станком, стояло лицом ко входу какое-то существо. Оно застыло в полной неподвижности, как будто давным-давно терпеливо дожидалось Хайке. Не мужчина и не женщина. Очень высокое, выше доктора, с кожей белой как снег и волосами черными как деготь. Глаза – будто вода в лунном свете. На голове венец из оленьих рожек и шипов. Тяжелая волчья шкура наброшена на плечи так, что пустая безглазая волчья голова покоится на груди. Под шкурой – колышущееся, словно дым, одеяние под стать теням в комнате. Едва Хайке взглянула на это создание, как в ней поднялось то самое чувство, что некогда вызвал вид мертвой птицы, распластанной на земле. Потом картина в голове переменилась: перья сгнили, птичью плоть съели жучки, крошечный скелет рассыпался в прах. Там, где недавно лежала птица, проросли полевые цветы и трава.

Существо оглядело девушку своими черными глазами. Ноздри его раздулись.

– Ты не та же самая. Выглядишь как она, но все же отличаешься.

– А ты не ведьма, – отозвалась Хайке. От ее дыхания клочья пыли закружились в воздухе. Девушка уперлась рукой в косяк.

– Я Смерть, – сообщило существо.

– Здравствуйте, – ответила Хайке. Мать учила ее быть вежливой со всеми, кто еще не проявил себя опасным. – Здесь живет ведьма?

– Здесь живу я, – сказала Смерть. – Много лет тому назад ведьма пыталась отобрать у меня семью. Она обвиняла меня в эгоизме.

Хайке кашлянула.

– Сочувствую.

Подол сотканного из теней плаща качнулся, задев пол, и Смерть последовала туда, куда устремились струйки черного дыма, словно что-то притянуло ее туда. Она замерла в центре комнаты.

– Разве это эгоизм – хотеть семью? – спросила Смерть. – Разве это эгоизм – страшиться одиночества?

– Нет.

– Ведьма была умная. Она знала, как не подпускать меня к себе. – Смерть, нахмурившись и махнув рукой, оглянулась вокруг. – Сработала башмаки, которые делали ее быстрой, такой быстрой, что мне было ее не догнать. – (Хайке, стоявшая совершенно неподвижно, внезапно ощутила, будто всю свою жизнь смотрела на мир только одним глазом.) – Она говорила, я никогда ее не поймаю, – продолжала Смерть. – Она говорила, я никогда не трону никого из ее деревни. А я отвечала, что она временна, а я вечна. Что в лесу мои варги заберут любого, кто меня страшится. Как-то раз она не надела башмаки, и я ее догнала. Было понятно: рано или поздно, разыскивая ее, ты явишься сюда. Я сказала ей, что заберу и тебя. Заберу, как только ты войдешь.

– Я еще не вошла, – заметила Хайке. Кровь прилила к ее лицу и теперь пульсировала под кожей. – И ты не можешь меня забрать.

Смерть глянула на ноги Хайке и сдвинула брови. Тени потянулись к дверному проему.

– Башмаки, – произнесла Смерть. – Она отдала тебе свои башмаки.

Хайке развернулась и бросилась бежать. Струя зимнего холода вырвалась из дома, и со всех деревьев, окаймлявших поляну, разом опали последние сухие листья. Затрещала вдруг скованная инеем трава. Чьи-то когти вцепились в котомку, лямка порвалась, припасы и фляга вывалились на землю. Хайке споткнулась, но тут же кинулась дальше, в лес.

Какие-то тени неслись рядом: то лизнут за пятки, то потянут за юбки, то ухватят за косу. Лента выскользнула, медные и золотистые пряди распустившихся волос развевались на бегу. Хайке высматривала свои метки, но на стволах виднелись лишь уродливые шрамы.

Смерть мчалась быстро, но Хайке была быстрее. Холмы и ложбинки, путь по которым занял несколько часов, теперь моментально исчезали под матушкиными башмаками. Справа и слева среди деревьев носились громадные черные тени. Голос Смерти мягко шелестел у девушки в ушах. «Не бойся», – увещевал шепот.

«А я боюсь, – думала Хайке. – И моя мать тоже боялась. Мы все боимся».

Она принялась думать о Греймист Фейр. Вспомнила, как, будучи совсем малюткой, заглядывала в глубокий колодец в центре деревни, как высматривала яркие северные сияния и вдыхала ароматы жареного мяса, доносящиеся от костров у каравана. Вот Ульрих делает ей деревянную куколку с лошадиными волосами, потому что Лизель сломала ее игрушечного щенка. Вот они с Венцелем перед очагом в большом зале таверны учатся танцевать лендлер[2], сдвинув столы и стулья к стенам. Вот Хайке прикорнула у скрюченного липового ствола. Вот наблюдает за работой матери, слушает ее наставления, а потом шьет себе одежду, которая никогда не выцветает и снашивается куда медленнее, чем обычно бывает. Вот матушка стоит на холме в свете утренней зари – и это вовсе не молитва.

Деревья разом отпрянули назад, и лес выплюнул Хайке в холодную ночь. Шаг девушки сбился и не выравнивался до тех пор, пока бежавшее следом время ее не нагнало. Глаза с трудом привыкали к темноте. Греймист Фейр предстала перед Хайке россыпью огоньков на холмах, вся целиком – от дома Ульриха на севере до фермы Кляйнов на юге. Девушка бросилась к таверне, где на обоих этажах светились все окна до единого. Едва Хайке миновала подножие холма, на котором стоял ее дом, из таверны ей навстречу выбежал юноша.

– Назад! – заорала она. – Прячься внутрь!

Еще мгновение – и они бы непременно столкнулись, но Венцель успел резко затормозить, развернулся и вместе с Хайке влетел в таверну. Девушка захлопнула тяжелую дверь и выглянула в окно.

Лес затих. Тьма между стволами была всего лишь ночной тьмой. Хайке шумно выдохнула остатки воздуха и повернулась к Венцелю, стоявшему в сенях возле двери. В свете лампы лицо его прорезали глубокие тени.

– Моя мать, – пропыхтела девушка. – Моя мать была ведьмой.

Венцель схватил ее за руку и притянул к себе. Они привалились к стене с такой силой, что лампа на столе задрожала. В это мгновение время окончательно догнало Хайке, а следом и усталость – такая, что девушке почудилось, будто все кости выскользнули из тела, а мышцы превратились в воду.

– Ульрих и кое-кто еще ждут в большом зале, – сообщил Венцель. Щетина царапала Хайке висок, она обхватила руками голову юноши, чтобы потереться щекой о его щеку.

Матушка была ведьмой. Матушка была ведьмой. И эта ведьма любила Греймист Фейр больше всего на свете, не считая дочери, и всю свою жизнь защищала деревню. На Хайке опять навалилось огромное чувство, будто она до сих пор смотрела на мир одним глазом, а теперь открылись оба. Мать учила ее всему, что знала сама. Но понимала ли тогда Хайке значение этого всего? Сможет ли охватить это все сейчас?

Когда онемение в ногах прошло, она выпрямилась и попросила:

– Не говори никому.

Они вошли в большой зал, где за столом возле очага коротали время Ульрих, Габи и Лизель. Хайке встрепенулась, заметив, что в углу позади них стоит Доктор Смерть: одежды сливаются с сумраком, а голова его так высоко, что издали напоминает охотничий трофей, прибитый к стене.

Ульрих и Габи с явным облегчением на лицах отодвинули стулья и поднялись.

– Ведьма мертва, – сказала Хайке. – Я нашла ее дом в чаще. Там была Смерть, и она сказала, что убила ведьму несколько лет назад. Смерть распоряжается варгами. Она пыталась и меня убить, но я убежала.

Габи подошла поближе и присмотрелась к Хайке:

– С тобой все хорошо?

– Да.

– Ты выяснила, кто убил Томаса? – спросила Лизель.

– Едва я делала метку на стволе, кто-то – было не рассмотреть – ее сцарапывал, как и предупреждал Ульрих. Судя по звуку – раздирал кору когтями. А когда я бежала назад, какие-то существа преследовали меня вместе со Смертью. Я не разглядела, кто это был.

– Варги, – сказала Лизель.

Хайке не ответила, хоть и знала, что та права. Ей просто не хотелось снова думать о тех тенях.

– Мы предупредим остальных, – сказал Ульрих. – Завтра утром охотничий отряд никуда не пойдет. Если Томаса забрала сама Смерть, нам остается только держаться от леса подальше, как мы всегда и делали.

Хайке не считала, будто делать в точности то, что делали всегда, – хорошее решение, но другого варианта, по-настоящему хорошего, ей в голову не приходило, поэтому все просто разошлись по домам. Возвращаться в свою хижину не хотелось, и она осталась на ночь в таверне. Хайке снилась матушка, которая что-то говорила, но девушка не могла разобрать слов. Наутро, еще до рассвета, она отправилась на свой холм. Хайке стояла под липой, пока свет разливался по их долине. Пастушье стадо перекатывалось по северному полю, словно облако сливочного оттенка. Готтфрид шагал к центру деревни с ружьем на плече, рядом семенил Герцог. Венцель, напевая, пропалывал плетистые розовые кусты, цеплявшиеся за стены таверны.

Хайке вытащила из кармана веточку шалфея от Доктора Смерть, поразглядывала ее немного, а затем сунула обратно и прихлопнула по ней рукой. Девушка обвела глазами Греймист Фейр. Когда-то на этом месте стояла ее мать – и вовсе не молилась, а творила свою собственную магию. Такую магию, что посильнее Смерти. Мать учила ее всему, что знала сама.

Может статься, и магии немного научила.

Больше самого себя принц любил только магию.

Он любил ее сиюминутность: вот ее не было, и вот она есть. Он любил разнообразие ее форм: проклятие, преображение, чары – каждая по-своему прекрасна. Но превыше всего ценил он реакцию людей на магию – это ощущение чуда, которое их охватывало, когда им даровали исполнение желаний.

У принца в жизни было всего две горести. Во-первых, его магия ограничивалась исполнением желаний, а во-вторых, он был не в силах исполнить свои собственные.

Принц беспокоился, как бы не истратить весь запас магии, так что исполнял желание, только если человек отгадывал загадку, а загадка менялась в зависимости от того, хотел ли сам принц, чтобы ее разгадали. Абсурдные загадки выводили из игры знатных придворных, которые считали, будто могут использовать его магию себе на потеху. Легкие позволяли простолюдинам с базара ответить наверняка. Принц вовсе не возражал. Когда он исполнял желания простолюдинов, на их лицах появлялась самая искренняя радость, и они никогда не просили ничего сверх меры. Дом побольше. Лошадь покрепче. Исцеление от хвори. Дети в эту игру не допускались. Они вечно требовали сделать небо другого цвета или превратить приятеля в осла.

Принц не горел желанием отправиться в темницу за превращение ребенка в осла.

– А вы не можете схитрить? – спросил однажды приближенный принца, Эврен, после того как очередной стайке детишек отказали в волшебстве. – Ну, знаете, хитростью заставить их сказать по-другому. «Обрати его», а не «преврати» – и раз, магия просто разворачивает малого лицом к ближайшему ослу.

– Слишком мал промежуток времени между загадыванием желания и его исполнением, – сухо ответил принц.

Не хотелось ему признаваться, что промежутка не было совсем. Видимо, установив правило загадок, он непреднамеренно отказался от части своего могущества. Если человек давал верный ответ, принцу приходилось исполнять желание, при этом он не мог влиять на время, место и обстоятельства. Как будто загадки выкачивали из него магию. Кроме того, стоило ему начать их загадывать, он потерял способность исполнять желания без ответов на них.

Три большие горести.

Со временем принц устал от своего двора, да и подданные давно привыкли к его магии. Восседая на троне, он чувствовал, что ему душно, жарко, тоскливо, и потому, взяв с собой Эврена, отправился странствовать по свету. Желания принц исполнял, но только для тех, кого сам тщательно отбирал по своим критериям: человек нуждался в помощи, положение его было отчаянным, и ему хватало здравого смысла, чтобы ответить на простую загадку.

Как-то раз в пустыне ему повстречалась старушка, у которой пересох колодец. Принц загадал ей загадку про солнце, ведь как раз под палящим солнцем она каждый день пекла лепешки. Когда он отправился дальше, старая женщина широко улыбалась и махала ему вслед рукой, стоя рядом с глубоким чистым озерцом посреди роскошного оазиса.

Одна супружеская пара, живущая в горах, никак не могла зачать ребенка. Они годами пытались и пережили несколько выкидышей. Ответом на загадку принца оказалась их входная дверь, ярко-красная на фоне изумрудной зелени холмов и белоснежных горных вершин. Женщина пожелала забеременеть, и магия (которая, похоже, в точности знала, что имеет в виду загадывающий, даже когда сам принц этого толком не понимал) тут же раздула ее живот так, что тот едва не лопался. Все ненадолго запаниковали, однако малыш благополучно родился прямо на крыльце.

Со временем принц и его спутник добрались до более прохладных краев. Они шагали по долинам с виноградниками, пробирались по крутым горным перевалам, шли через города, совершенно не похожие на родные места принца. На окраине одного такого города путники присоединились к каравану, направлявшемуся на восток. Староста каравана, женщина по имени Йокаста с грубоватыми чертами лица и широкой улыбкой, сказала, что дерзкий принц и его байки ей по душе – вдруг это поможет им всем подзаработать.

Караван целиком состоял из артистов и разного рода умельцев: здесь были музыканты, актеры, художники, резчики по дереву. Родом они были отовсюду, и вряд ли среди них сыскалось бы больше двух соплеменников. Странствуя по городам и весям, новые знакомцы принца делали остановки, устраивались на площадях, торговали своим товаром и развлекал зевак в обмен на звонкую монету и добрую вещицу. У каравана имелось несколько круговых маршрутов, по ним он и следовали в течение года, сколько позволяла погода.

– Сейчас наш путь лежит в один лес, – сообщил музыкант Омар, пока принц наблюдал, как тот впрягает лошадей в свою повозку. – Говорите, нравится магия? Тогда вам и лес понравится. Там жизнь совсем другая, и мир совсем другой, и вот в этом-то мире есть деревня, которая прямо дышит магией.

«„Дышит магией“ – такое скажет только человек, редко видевший магию в действии», – подумал принц, но все же постарался изобразить вежливую заинтересованность. В том лесу и в той лесной деревне он никогда не бывал, и там, без сомнения, найдется немало людей, которым он сможет показать настоящее волшебство.

– А зовется та деревня Греймист Фейр, – продолжил Омар, затягивая подпругу и оглядываясь вокруг, словно искал какую-то вещицу, пропавшую со своего места. – Смотреть там особо не на что, но местные умеют мастерить славные штуковины и рады выменять их на всякие забавы… – Тут он прервался и во всю глотку заорал: – ИЛИАС! Я ТЕБЕ ПОКАЖУ, КАК ЛОДЫРНИЧАТЬ!..

Принц обернулся: у ствола дерева на поросшем травой склоне холма примостился мальчишка с потрепанной книжкой в руках. Заслышав крики отца, он с выражением ужаса на лице вскочил на ноги и спрятал книгу за спину. Симпатичным ребенком был этот Илиас: гладкая смуглая кожа, большие темные глаза. С караваном принц шел совсем недолго, но, по его наблюдениям, все это время паренек только и делал, что грезил наяву да ревел.

– Опять он за свое… – простонал Эврен, когда Омар протопал к сыну, вырвал книгу у него из рук и потащил к телеге. Вскоре раздались крики малого и свист ремня. – Ужасный человек, – выплюнул Эврен. – Мальчик не заслуживает такого обращения.

«А мы не заслуживаем часами слушать его рев», – подумал принц, однако оставил эту мысль при себе, поскольку Эврен бы ее не одобрил.

После порки Илиас и впрямь хныкал несколько часов кряду. От его приглушенных всхлипываний принца так и подмывало самому хорошенько всыпать мальчишке.

– А вы не можете… – Эврен сделал неопределенный жест рукой, который совершенно точно означал «исполнить его желание». – Уж он-то наверняка распорядился бы им с толком.

– Если бы и так – что вряд ли, потому что дети на это не способны, – ответил принц, – он слишком меня боится и не сможет ответить на загадку.

– Загадывайте, пока не отгадает, – предложил Эврен.

– Нет.

– Алтан.

Принц со значением взглянул на Эврена. Тот склонил голову.

– Прошу прощения. Мой принц.

– Смотри, он уснул, – сказал принц. Вообще-то, трудно было сказать, спит мальчик или нет, но маленькая фигурка не шевелилась, звуки затихли. – Переживет. Научится слушаться отца – и не будет ему влетать.

Эврен только отвернулся, поджав губы в знак недовольства и несогласия. Он отлично понимал, когда не стоит говорить лишнего и затевать спор.

Лес оказался темным и густым, и, если бы не карманные часы Эврена, они бы давно потеряли счет времени. Солнце сюда не пробивалось, лишь призрачный свет сочился меж деревьев, да в железных фонарях вдоль мощеной дороги мерцало пламя цвета весенних пролесок[3]. Из чащи доносилось зловещее совиное уханье. В отдалении от дороги сгущался тусклый сумрак синюшно-лилового оттенка, какой бывает на месте ушибов. Перед отправлением Йокаста строго-настрого всем наказала: что бы ни показалось и ни послышалось – ни в коем случае не сходить с мостовой. Сейчас, на дороге, принц ощущал, как кожу под рубашкой и парчовым камзолом покалывает – верный признак присутствия магии.

Часы Эврена остановились, стоило каравану перейти обветшалый каменный мост через быструю речку, которую Йокаста безо всякой иронии в тоне назвала Пустопорожней. Тут уже все окончательно потеряли представление о том, долго ли они идут. Принц считал – часа три. Эврен говорил – пять. Омар утверждал, что здесь вообще невозможно измерить время. Многие в караване пытались отсчитать хотя бы секунды, но результаты выходили безнадежно разными. Лес лишил путников способности понимать, как далеко они зашли и сколько им еще осталось. Вероятно, он приведет их куда нужно только тогда, когда сам того захочет.

В конце концов деревья расступились, открывая спуск к скоплению каменных домиков с соломенными крышами. Небо было сумрачное: видимо, солнце только-только нырнуло под пухлые темные облака на горизонте. Путники миновали безмолвные фермерские угодья и проследовали в центр деревни, где постройки были подобротнее, с черепичными крышами. За караваном гурьбой шагали дети и взрослые: ребятишки пищали от восторга, а люди постарше улыбались и махали руками, тоже по-своему взбудораженные. Принц не рассчитывал увидеть в деревне то, что увидел. Перво-наперво, он ожидал встретить крестьян в грубой домотканой одежде, с чумазыми лицами и плохими зубами. Оказалось же, местные хорошо одеты, чисто вымыты, да и улыбки у них были получше, чем у него самого. Несмотря на хмурое небо, атмосферу тут никак нельзя было назвать мрачной. Возможно, так они все время и жили.

Магия, таящаяся в лесу, казалась необузданной, стихийной, порой вдруг наводящей тоску. А в Греймист Фейр постройки, люди – все-все до последней травинки складывалось в замысловатую живую волшебную паутину. Волоски на загривке у Алтана встали дыбом – магия деревни вибрировала в его сердце, будто металлический камертон.

И принцу это очень понравилось.

Греймист Фейр хватало всего одной таверны. Если не считать усадьбы на восточном склоне, это было самое большое здание в деревне: три этажа камня и дерева, одна стена заросла плетистыми винно-красными розами. Делами тут заправляли милейшие пожилые супруги, и принц всем сердцем стремился исполнить одно-другое их желание.

– Желание? – с недоумением переспросила жена, моргая водянисто-голубыми глазами за толстыми стеклами очков. – Ах, дружок, ну какие желания в мои-то годы? Все, что нужно, у меня есть.

– Совсем нечего загадать? – допытывался принц. – Вот внуков у вас тут не видно. Как насчет малыша, которого можно от души побаловать?

– А кто позаботится о бедняжке, когда нас не станет? Мысль довольно жуткая – завести ребенка, зная, что бросишь его на этом свете одного.

– Ну тогда попросите вернуть молодость, – предложил принц. – Кому не хочется снова стать молодым?

Она рассмеялась:

– Моя мать говаривала, что молодость – она для молодых. А в моем возрасте уже не хватит ни духу, ни пороху как следует воспользоваться юным телом.

– Но здоровье-то можно поправить? – не отставал принц. – Взять хоть зрение. Разве вам не хотелось бы снова хорошо видеть?

– Да у меня отродясь не было хорошего зрения, – терпеливо пояснила женщина. – Что же до прочих болячек – ну, до моих, во всяком случае, – то все они заработаны славно прожитой жизнью. Это теперь часть меня, вроде как цвет волос или форма пальцев. Если бы тут была какая опасная хворь, или боль сильно мучила, или я бы умирала до срока… Но нет, дружок, свои болячки никому не отдам, сжилась я с ними. – Она снова рассмеялась. – Да и потом, настойки Лютера отлично помогают. Лютер очень неплохой врач.

– Ну а… смерть… – робко продолжил принц.

Она похлопала его по плечу:

– В конце концов смерть ждет всех нас. Бояться тут нечего.

Принц не знал, что ответить. Если б он мог загадать для себя избавление от смерти, давно бы это сделал.

– Ежели она не желает, боюсь, я тоже пас. – Хозяин таверны подмигнул жене, не прекращая мести ступеньки крыльца. – Нельзя же, чтобы весь почет ей достался. Да и не больно-то я в загадках силен.

Принц был сбит с толку. До сих пор никто не отказывался от исполнения желания, и все хотя бы пытались разгадать загадку.

Караван расположился на лужайке позади таверны. Многие из путников выбрали ночлег под крышей, приняв гостеприимство хозяев в обмен на целую неделю развлечений, несколько новехоньких и очень дорогих ковров, а также сундук, доверху наполненный пряностями из дальних земель. Другие же предпочли свои телеги и фургоны, сославшись на привычку и промолчав об очевидной причине – стремлении сберечь свое добро.

В первый же вечер актеры и музыканты разыграли на площади представление, на которое явилась вся деревня. В истории рассказывалось о женщине, чьих детей слопал волк. Пока тот отсыпался, женщина вспорола ему брюхо, вызволила своих отпрысков и набила разрезанный живот булыжниками. В конце волк, конечно, умер – среди зрителей были дети, так что труппа на этот раз обошлась без трагических концовок, – но принцу все равно показалось, что история для подобной обстановки слишком уж лютая.

Впрочем, никто из зрителей его мнения, похоже, не разделял. Если уж на то пошло, они куда сильнее радовались гибели волка, чем принц ожидал.

– Знать свою публику – вот ключ к хорошему выступлению, – сказала Йокаста, хитро поблескивая глазами. – В этой деревне даже младенцы понимают, что такое смерть, и боятся ее. Им всегда нравится смотреть, как ту побеждают.

Алтан, однако, сомневался, что зрители радовались именно этому. Смерть ведь не была побеждена, ей просто скормили другую жертву.

Бо́льшую часть спектакля принц, стоя с краю вместе с Эвреном, наблюдал за публикой; так же внимательно он всматривался в лица людей, когда использовал магию. Жители деревни реагировали на действо удивительно схоже: предвкушение, легкое беспокойство, затем шок, изумление, радость.

– Хорош дуться, – сказал Эврен, читая мысли принца своим не-волшебным способом. – Если сами хотите дарить такие эмоции, вызовитесь добровольцем да участвуйте в спектакле.

Но проблема заключалась не в том, что принц сам хотел дарить радость; он хотел, чтобы радость людям дарила магия. Чтобы все вокруг любили магию не меньше, чем он.

Одно лицо в толпе особенно привлекло взгляд принца. Молодая красивая девушка, державшая на коленях невероятно похожую на нее малышку. Наверное, сестры? Длинные темно-медовые волосы были перекинуты через плечо и перевязаны красной ленточкой. Подол кроваво-красной юбки колыхался у ее ног. Яркие пятна, подсвеченные фонарями и факелами, встречались среди публики то тут, то там, но она была самым ярким из них. Судя по ее виду, представление девушке нравилось, но целиком не захватывало – не как прочих. Вот она-то сумеет по-настоящему оценить магию.

Принц дождался окончания спектакля и, когда люди поднялись и начали расходиться, протиснулся сквозь толпу к тому месту, где сидела незнакомка. Однако девушка с девочкой уже ушли.

– Что это была за женщина в красной юбке? – спросил принц хозяев таверны позже вечером.

Старик, несший на кухню три кружки и стопку грязных тарелок, остановился и на мгновение задумался.

– Ты, верно, про Хильду? В деревне есть еще девицы, которым втемяшилось в голову носить яркое, но, по-моему, красные юбки только у Хильды.

– С ней был ребенок. Очень похожая на нее девочка. Большие глаза, золотистые волосы.

– Это Хильда, дружок, – откликнулась хозяйка, расставлявшая стулья у очага.

– Стало быть, Хильда, – заключил старик. – Славная девушка. По большей части всех сторонится, особенно с тех пор, как мать ее померла. Ходит в лес к ведьме – договаривается, чтоб та была довольна и держалась подальше от Фейр. Хильда – лучшая наша портниха, ежели вам вдруг надо чего пошить или подлатать.

– А малышка? Ее сестра?

– Нет, дочка. Малютка Хенрике.

– Хильда замужем?

– Нет-нет, я бы знал. У нас тут в Греймист Фейр не получится выйти замуж, чтоб вся деревня не проведала.

Не замужем и с ребенком. Лучше не придумать. Никогда еще принцу не доводилось встречать одинокого родителя, который бы не желал найти себе вторую половинку.

Хозяин таверны добродушно прищурился и погрозил принцу указательным пальцем, не обремененным тяжелыми кружками:

– Ну-ка, ну-ка… Вы же не строите козни, чтобы увести от нас юную Хильду, а?

– Нет, что вы, – уверил принц со счастливой улыбкой на лице. – Я бы не посмел.

Ему и не придется. Это ведь будет ее желание.

Хильда-портниха жила в доме на холме по соседству с лесом. Дом было видно прямо из комнаты принца – с такого расстояния строение казалось маленьким, да еще и громадная липа наполовину скрывала его своими ветвями. В крошечном окошке горел свет.

На следующий день, намереваясь попросить портниху залатать ему одежду, Алтан отобрал один из своих парчовых камзолов да несколько рубашек, что прохудились и истрепались за время странствий. Предполагалось, что с принцем пойдет и Эврен, но тот появился из дверей таверны уже с компанией, таща за собой Илиаса. Мальчишка только что вдоволь наревелся – впрочем, он редко не плакал – и теперь прятался за Эвреном, при этом вовсе не сопротивляясь тому, что его куда-то ведут. Принц выразительно взглянул на ребенка.

– Знаю, – ответил Эврен, – но не могу же я допустить, чтобы отец опять его выпорол – и всего лишь за то, что мальчик любуется розами. Он вам не помешает.

Принц сомневался на этот счет, однако не стал спорить, а повернулся и зашагал вверх по склону.

Маленькая девочка, Хенрике, играла под липой со сплетенной из веточек куклой. Завидев приближающихся людей, крошка переключилась на них, быстро выцепила взглядом Илиаса и уставилась на него. Она напоминала львенка: настороженный взор золотистых глаз, в позе – готовность к новой охоте. Букет засушенных трав украшал дверь дома. Солнце время от времени выглядывало из-за облаков, кидая прозрачно-желтые отблески на неровные стекла окошка.

Не успел принц постучать, как Хенрике выкрикнула высоким звенящим голоском:

– Мама!

Дверь распахнулась. Хильда появилась на пороге с удивленным видом, убирая волосы с лица. За ее спиной виднелся большой заправленный ткацкий станок. Женщина кинула быстрый взгляд на Хенрике, словно проверяла, из-за чего ее позвала дочь – не случилось ли что посерьезнее, а потом повернулась к принцу:

– Доброе утро. – Коротко кивнула. – Чем я могу вам помочь?

Принц назвался сам и представил Эврена, потом протянул стопку одежды:

– Мне сказали, вы лучшая мастерица в деревне. Я надеялся воспользоваться вашими услугами.

Хенрике прошмыгнула от дерева к дому, но вместо того, чтобы встать рядом с матерью, направилась прямиком к Илиасу. Она протянула мальчику свою куклу, и тот после долгих уговоров все-таки взял игрушку.

Хильда наблюдала за детьми.

– Ваш? – спросила она, кивнув в сторону Илиаса.

– Нет, – поспешно ответил принц. – Он идет с караваном. Просто сейчас за ним присматривает Эврен.

Эврен тем временем, присев на корточки перед двумя ребятишками, помогал им начать игру. Слезы Илиаса высохли, он улыбался, украдкой бросая взгляды на Хенрике. Может статься, принц все же ошибался и мальчик действительно не доставит неудобств.

– Можно зайти? – обратился принц к портнихе, жестом указывая на комнату за ее спиной. – Я покажу, что мне нужно.

– О… конечно, – спохватилась Хильда.

Внутри дом оказался весь заставлен и завален всякими приспособлениями и штуковинами для портновского ремесла – так, по крайней мере, предполагал принц. Он рассматривал детали, впитывая общую картину: единственная комната, не слишком просторная, да и к тому же захламленная, одна на двоих кровать. Все лучше и лучше. Чего Хильда не захочет пожелать? Разве что красоты и молодости – этого у нее было в избытке, во всяком случае пока.

– Итак, одежда? – произнесла она, выдернув принца из потока мыслей. Едва они оказались внутри, взгляд портнихи сразу стал суровее. В полосе солнечного света, струящегося через дверной проем, глаза у нее отливали медовым золотом. Он показал ей все, что принес, поглядывая за переменами в ее лице, пока говорил, за движениями ее руки по ткани. Хильда объяснила со спокойствием и уверенностью мастера, каким образом собирается чинить каждую прореху. Принц не слушал – не важно, как все будет зашито, не важно даже, будет ли, – ему просто нравилось смотреть на ее рот.

– Я в долгу перед вами, – сказал он, когда она закончила. – По-настоящему в долгу. Могу расплатиться деньгами, материей или еще чем-нибудь из товаров каравана, если так удобнее… Или… есть у меня еще один способ отплатить людям, и многие выбирают именно его. Правда, от вас потребуется одна мелочь.

– Это меня не интересует, – отрезала Хильда, и плечи ее напряглись.

– О нет! – Принц воздел ладони. – Нет, моя госпожа, я приношу извинения, речь не о чем-то недостойном. Я только имел в виду, что могу исполнить желание. Видите ли, я обладаю таким даром – исполнять желания. Вам нужно лишь ответить на простую загадку – уверен, с этим вы легко справитесь, – и тогда можно загадывать желание. Все, что угодно.

Плечи Хильды расслабились, а брови взлетели.

– Магия? Понятно. Да, тут действительно нет ничего недостойного. Говорите – все, что угодно?

– Все, чего душа пожелает.

Взгляд портнихи скользнул к открытой двери, за которой играли Хенрике и Илиас. Дети гонялись друг за другом вокруг липового ствола, Эврен приглядывал за ними.

– Хм. А отчего же загадка? Вас прокляли?

Пристальный взгляд Хильды вернулся к нему, и принц невольно переступил с ноги на ногу.

Интересно: она не удивилась, услышав о магии, а если и удивилась, то мгновенно это скрыла. Очевидно также, что Хильда не из тех людей, кого легко прельстить обычными посулами. Вот и с хозяевами таверны та же история.

– Никаких проклятий, – уверил ее принц. – Магия всегда была со мной. А с загадками я сам оплошал: попробовал как-то одаривать исполнением желаний за правильные ответы, с тех пор только так и происходит.

Хильда внимательно рассматривала гостя, словно каталогизируя отдельные его черты.

– Любопытно. Ладно, а эту вашу загадку я должна разгадать сразу же? Можно ли выслушать сейчас и подумать какое-то время? Или надо подождать, пока я буду уверена, что хочу исполнить желание, и уже тогда слушать?

Никто и никогда не задавал принцу подобных вопросов.

– Полагаю, вы можете послушать ее сейчас, хотя, клянусь, какую бы загадку я вам ни задал, она будет простой. В обмен на ваши услуги, конечно.

– О, это само собой, – сказала Хильда. Легкая улыбка играла у нее на губах. – Тогда я бы хотела выслушать ее сейчас. Загадывайте и приходите к концу недели, перед отправлением каравана. Я как раз закончу с починкой ваших вещей, так что вы разом получите и одежду, и ответ.

Она заглотила наживку, да еще и дала ему целую неделю на то, чтобы он мог направить ее желания в нужное русло. С его-то обаянием сблизиться с ней к назначенному сроку ничего не стоит. Просто превосходно.

– Через неделю, – проговорил принц, обнажив в улыбке все свои зубы. – Вечером перед отправлением каравана.

– Ну а загадка?

Эта была простейшая – и не из-за того, что любой знает разгадку, а потому, что вариантов множество и, как казалось принцу, все они верны. Ответить неправильно практически невозможно.

– «Что оставляет тебя пустым, – произнес он, – и наполняет доверху?»

Каждое утро принц покупал буханку свежего хлеба в пекарне на деревенской площади и относил на холм, в дом Хильды. На третий день она поняла намек и теперь встречала его на полпути, вместе с дочерью. Портниха соглашалась прогуляться с ним по площади, пока Хенрике убегала поиграть с Илиасом, который теперь хвостиком таскался за Эвреном, или с другими ребятишками из каравана.

Хильда расспрашивала принца о его родине и о его магии, и принц неожиданно для себя впервые поведал кому-то о своей глубокой любви к волшебству. Раньше это ему не удавалось – и отнюдь не потому, что тот не пытался; просто большинство людей были уверены, будто он любит магию из-за того, что способен ее творить, тогда как другим это недоступно. Но когда слушала Хильда, принц чувствовал – может, это проявлялось в ее словах или в наклоне головы, – что она понимает: он любит магию как таковую, саму по себе.

Портнихе хотелось знать обо всех исполненных им желаниях, обо всех загаданных загадках: почему он загадывал именно их и кому именно. Как принц выбирал счастливчиков? Пробовал ли попросить кого-то близкого и надежного загадать, чтобы он, принц, вернул себе полный контроль над магией и забыл про загадки? Пришлось признаться, что такое до сих пор не приходило ему в голову, но теперь он подумает.

Алтан же спрашивал ее, чего она хочет пожелать. Хильда ответила, будто не знает. Он придвинулся поближе и принялся задавать наводящие вопросы, чтобы устремить ее мысли в нужную сторону. Одинока ли она? Как давно живет с дочкой на своем холме, отделенная от всей деревни не только расстоянием, но и обязанностью защищать Греймист Фейр от лесной ведьмы? Разве Хильде не хочется пожелать себе нормальной, спокойной жизни? Женщина не ответила напрямую ни на один вопрос, только хмыкала, дескать, слышу.

К шестому дню многие местные прознали о способности принца исполнять желания. Он был убежден: Хильда и словом не обмолвилась; выходит, либо хозяева таверны случайно сболтнули, либо кто-то из его спутников. Принц не возражал: в конце концов, сразу стало ясно, что деревенские донимать его просьбами и мольбами не собираются – не такой уж заманчивой показалась им перспектива волшебства. Все они, как Хильда и хозяева таверны, были не шибко охочи до чудес. Возможно, по их мнению, магии им и без того хватало.

Точнее, это взрослых местных жителей способности принца не привлекали.

Тем днем, когда Хильда давно уже вежливо завершила их совместную прогулку и вернулась к работе, принц, прикрыв глаза, наслаждался солнышком перед таверной. И тут его окликнул тоненький голосок:

– Я хочу желание.

Алтан оглянулся и обнаружил в нескольких шагах от себя приблудного мальчонку, не старше и не больше Хенрике или Илиаса. Пацаненок смотрел на него своими пустыми голубыми глазами. Грязные волосенки свисали со лба.

– Я не исполняю желания детей, – сообщил принц. – Уходи.

Он снова сомкнул веки, но чувствовал, что ребенок так и стоит рядом, продолжая на него таращиться.

– Я. Хочу. Желание, – сказал мальчишка.

– Я. Хочу. Чтобы. Ты. Ушел, – ответил принц.

Камень чиркнул по камню, а потом лоб обожгло болью. Алтан вскочил на ноги, стирая кровь, сочащуюся из пореза над глазом, и как раз вовремя – не то не успел бы увернуться от второго снаряда. Принц кинулся вперед, схватил мальчишку за щуплое запястье и вывернул ему руку так, что тот вскрикнул и выронил камень.

– Ах ты, мелкий засранец! – рявкнул принц, встряхнув мальчика. – Вот поэтому я и не исполняю детские желания! Злобные, капризные создания. Вам нельзя верить!

С другой стороны площади раздался краткий визгливый окрик:

– Ханс! О, Ханс! А ну убери от него руки, скотина!

Какая-то светловолосая женщина налетела на принца и вырвала мальчишку из его рук. Она кидала на гостя свирепые взгляды, пока осматривала запястье, голову и все тело маленького Ханса, будто гаденыш поучаствовал в серьезной драке.

– Как ты смеешь?! – вопила она, притянув Ханса к себе. – Как ты смеешь с ним так обращаться?! Он же малыш!

Ханс, вжатый в материнскую грудь, пялился на принца своими безжизненными голубыми глазами. К краю площади начал подтягиваться народ.

– Он швырял в меня камнями, потому что я не стал исполнять его желание, – сказал принц, тыча пальцем в порез на лбу. – Так вы учите свою мелюзгу поступать, когда что-то идет не как им хочется? Камнями швыряться?

– А чего ты просто желание его не исполнил? – Мать Ханса орала все громче, словно это в нее прилетел камень. В глазах у женщины стояли самые настоящие слезы. – Мальчонка всего-то желание захотел, а ты, бессердечный такой, поскупился? Он же малое дитя!

Рядом появился Эврен, готовый уладить ситуацию, но принц остановил его жестом.

– Ладно, – сказал он, оскалившись. – Ваш чертов ребенок хочет желание? Сначала должен разгадать загадку. Таковы правила, все должны их выполнять.

Мать захлопала глазами, а Ханс, вывернувшись из крепких объятий, почти оттолкнул ее от себя.

– Я умею, – заявил он. – Умею разгадывать загадки.

Принц навис над мальчиком:

– Ну держись, негодник. «Оно ничего не разит и все же разит дюжину».

Мальчишка был так мал, что, кажется, даже не все слова понял. Но если бы и понял, ответить верно все равно бы не смог, ведь ответа никакого не было. Принц специально выдумал такое: что ни скажешь, все мимо. Своего рода противовес его обычным примитивным загадкам.

Ханс молчал, поджав губы. Лицо его покраснело, взгляд блуждал по площади.

– Это слишком сложно! – возмутилась мать мальчика. – Спросил бы чего полегче! Чтобы он смог ответить. Или чтобы я ответила за него.

– Нельзя за него отвечать, – выплюнул принц, по-настоящему взбешенный. – Дать отгадку должен он сам, а уж какая загадка ему досталась – ту пусть и разгадывает. Мир тебе не преподносит исполнение желаний на блюдечке с голубой каемочкой только потому, что ты ребенок. И ваш сын не исключение. О, неужто это до сих пор не приходило вам в голову? Ну, полагаю, лучше поздно, чем никогда…

– Алтан! – зашипел Эврен в ухо принцу, дергая его за рукав и пытаясь увести. – Хватит!

Принц снова повернулся к мальчишке:

– А ты, малютка Ханс, кем ты станешь, когда рядом уже не будет матери, готовой приласкать и убедить, что все наладится? Останешься таким же адовым отродьем? Или соседи удавят тебя прежде…

– Хватит! – повторил Эврен, сграбастал принца за лацканы камзола и, напрягаясь всем телом, потащил того к таверне. Посопротивлявшись еще немного, принц позволил дотолкать себя до порога и, как только они вошли внутрь, уже сам, демонстративно топая, поднялся в комнату, которую они с Эвреном делили. Эврен последовал за принцем и захлопнул дверь.

– Вы сейчас высказали в лицо маленькому мальчику, будто надеетесь, что его убьют соседи, – проговорил покрасневший и запыхавшийся Эврен.

– Если ты вдруг не заметил, – ответил принц, изящно вытирая окровавленный лоб платком, – я ненавижу детей.

– Ну да, но обычно вы не так ужасно это проявляете! Нам тут всего один день остался. Можно, пожалуйста, не навлекать на нас праведного гнева местных? И за караван я беспокоюсь… Что, если они теперь не захотят иметь с нами дела? Придется самим выбираться из этого леса.

– Это не слишком сложно, дорога-то одна.

– Алтан, прошу вас… давайте уедем сейчас.

– Нет! У меня тут дела.

– Какие? Нужно завоевать портниху? Вы, несомненно, найдете кого-нибудь еще в ближайшем городе или селе.

– Я никуда пока не поеду.

– Вы впутываете нас в еще бо́льшие неприятности, вот что вы делаете.

– Завтра она позволит мне исполнить ее желание, – сказал принц. – Завтра, во время последнего представления. Я останусь прямо на этом месте до завтрашнего вечера, идет? Шагу из комнаты не сделаю.

Эврен, выглядевший усталым и постаревшим, смотрел на принца.

– Останетесь вот здесь? В этой крошечной комнатенке? Вы во дворце-то своем отродясь не могли усидеть, что уж говорить про спальню размером в половину вашего гардероба.

Принц приложил руку к груди:

– Клянусь, Эврен. Клянусь нашими священными узами.

Эврен вздохнул. Уселся на краешек своей кровати и проговорил:

– Ладно. Останемся. – Потом он положил голову на руки и добавил: – Только, пожалуйста… больше не угрожайте детям.

Принц сдержал слово и провел свой последний день в Греймист Фейр, не выходя из комнаты, сидя у окна и глазея на хижину Хильды на вершине холма. Деревья позади домика раскачивались, словно темные великаны. Алтан отчаянно сопротивлялся наплывам дурного настроения: куда это годится – встретиться с ней вечером, будучи мрачнее грозовой тучи.

Как обычно по утрам, Хильда вышла из дома. Она остановилась на тропе посреди спуска и осмотрелась вокруг. Затем, не обнаружив принца, как ни в чем не бывало отправилась в деревню. Это уязвило его гордость. И все из-за белобрысого крысеныша, который потребовал исполнить желание и не убрался прочь, когда ему отказали! Принц скривил губы. Маленькая Хенрике, дочь Хильды, ему особо не помешает, он уверен. Девочка с ним даже не заговаривает. Может быть, когда он увезет Хильду в свой город, в свой дворец, Хенрике найдет там себе товарищей для игр, и тому вообще не придется ее видеть.

Эврен принес из кухни хлеб и тушеное мясо. Принц медленно ел, не отрываясь от окна.

– Вы одержимы, – сказал Эврен, но принц не слышал.

Стемнело. На лужайке за таверной труппа готовилась к последнему представлению, собирались зрители. Только тогда принц спустился из своей комнаты, выскользнул наружу и принялся искать Хильду, обходя толпу по краю. Она сидела сбоку, с дочкой, как и в прошлый раз, только сейчас рядом с ней были Эврен и Илиас. Принц подобрался поближе. Хильда заметила его и шепнула что-то дочке на ушко, та кивнула и осталась на месте. Сама же Хильда поднялась и подошла к принцу, прятавшемуся в тени.

– Пойдемте ко мне, – сказала она, махнув рукой в сторону холма.

Принц пошел за ней, удаляясь от света факелов и шумного представления. Добравшись до вершины, он поднял взгляд и увидел, что облака над головой рассеялись, и теперь можно было беспрепятственно рассматривать раскинувшееся в небе звездное покрывало. Лес что-то нашептывал, точно среди деревьев стояли тысячи людей, наблюдавших за ним с Хильдой, но невидимых во тьме. Алтан заставил себя туда не смотреть. «Там никого нет», – сказал он себе.

Хильда привела его под липу. От предвкушения у принца покалывало кожу на кончиках пальцев.

– Многое может стать ответом на вашу загадку, – произнесла портниха. – Вот первое, что пришло мне на ум: любовь, надежда, ненависть, страх и смерть. Есть, разумеется, и другие варианты, но я решила, пяти будет достаточно.

– Более чем, – отозвался он, придвигаясь к Хильде ближе, чувствуя ее легкое дыхание на своем подбородке, ощущая ее тепло. – Чего вы пожелаете?

Когда она заговорила, он был уверен, что на лице ее играет улыбка.

– Я загадаю желание, но прежде мне надо кое-что сказать.

Принц не видел ее в темноте, но воображение подсказывало: щеки залил румянец, ярко блестят глаза, губы чуть приоткрыты. Такая же прекрасная, как и любая из женщин, с которыми принц был раньше. Ладонь Хильды крепко обхватила его руку повыше локтя.

– Все, что угодно, – молвил он.

– Всю неделю я гуляла с вами и расспрашивала вас о прошлом и о волшебстве, потому что мне нужно было разгадать ваши истинные намерения. Понравиться мне – не такое уж трудное дело, но всю свою жизнь я прожила там, где магия ненадежна, переменчива. И я убеждена, что ее нельзя доверять ненадежным и переменчивым людям.

Принц встрепенулся.

– Если вы про мальчика, про Ханса, то я…

Она сжала его руку, заставив умолкнуть.

– Ханс – адово дитя: мать балует, отец издевается. И то и другое я произношу без капли сожаления. Вы были правы, что отказали ему. Да, вас слегка занесло, но я понимаю, с чего все началось.

Принц выдохнул:

– Значит, вы убедились: я осторожен со своей магией.

Портниха ответила не сразу, и от внезапно наступившей тишины по телу принца прошла дрожь. Глаза Хильды вдруг вспыхнули в темноте. Алтан моргнул – и вот они снова были скрыты в тени, снова человеческие глаза.

– Осторожный человек не посадил бы свою магию на цепь, скованную из загадок.

Принц стоял совершенно неподвижно, ничего не понимая.

– Осторожный человек вглядывается не только в сиюминутные последствия своего волшебства. А задумывается, что станет в пустыне со старушкой, вдруг обнаружившей вокруг своей лачуги богатый оазис – оазис, куда в поисках убежища потянутся изможденные и опасные путники всех сортов. Осторожный человек поразмыслил бы о том, какую душевную цену придется заплатить за мгновенную беременность, обрушившуюся на человеческое тело. И о будущей жизни чудо-младенца, появившегося на свет в деревушке, где магия – то ли табу, то ли вызывает ужас и трепет.

Легкий озноб принца сменился ледяным оцепенением. Он попробовал отстраниться от Хильды, но та держала крепко. Алтан чувствовал, как ее пальцы впиваются в его плоть, словно звериные когти.

– Я понимаю, почему ты отказал Хансу. И я бы поняла, если б ты больше никому и никогда не даровал ни единого желания. Даже поддержала бы тебя в этом. Но я не могу оправдать человека, наделенного огромным могуществом, который не пожелал сделать даже малость, чтобы помочь ребенку в беде.

– Помочь ребенку?.. Ты что, про Илиаса? Мальчишку из каравана?

Принц по-прежнему не видел лица Хильды, но чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Его охватило жуткое ощущение; холодные пальцы ласкали ему плечи и шею, темнота навалилась на них двоих всем своим весом.

– Это нелепо, – просипел он, внезапно будто оставшись без воздуха, и попытался вырваться из хватки Хильды, чтобы припустить вниз по холму. – Я не стану слушать…

– Я желаю… – начала она, и принц вдруг застыл. Словно чья-то громадная рука опустилась с небес ему на плечи и пригвоздила к месту. Глаза вылезали из орбит. Кадык двигался туда-сюда, но ни один звук не слетел с губ. Толпа внизу разразилась смехом – люди смотрели представление и ведать не ведали, что творится наверху.

– Я желаю, – повторила Хильда, ее дыхание защекотало принцу шею, а рука легла ему на поясницу, – чтобы ты кинулся в воды Серого озера, превратился в большую гадкую рыбину и жил там до тех пор, пока вся твоя магия не иссякнет.

Принц полностью осознал все сказанные слова лишь у подножия холма, уже покорно шагая в южный предел деревни, где до сих пор не бывал, – магия вела его тело по незнакомой тропе, будто куклу на ниточках. Сорняки хлестали Алтана по ногам, однако не мешали двигаться все дальше и дальше. Стопы сами обходили ямки и рытвины. Приговор уже был вынесен, но принц все равно бился в сетях волшебства, пытаясь выпутаться, и сердце так сильно колотилось у него в груди, что он поражался – почему никто не слышит этого грохота? Если бы он только мог докричаться до Эврена, но нет: принцу никогда не удавалось произнести ни слова, пока из него исходила магия. Сбоку от единственной в деревне мощеной дороги, освещенной железными фонарями, обнаружилась узкая тропинка, ведущая в лес, к рыбацкой хижине, что стояла возле небольшого причала на самом краю бескрайней масляной тьмы. Звезды спрятались за сгустившимися облаками.

Над озером, рассекая воздух, носился ветер. Принц не видел противоположного берега, но чувствовал, что там во мраке что-то рыщет – какое-то древнее существо, которое не прочь кем-нибудь полакомиться. Он направился к причалу, крича у себя в голове, молясь, чтобы кто-то его заметил, отыскал, остановил этот марш. Но вокруг никого не было.

Принц изящно нырнул в черную озерную воду и исчез.

В назначенное для отъезда утро Эврен неспешно оделся и стал поджидать принца, который по идее вот-вот должен был ввалиться в комнату после победоносного визита в дом портнихи. Эврен съел свой завтрак, убедился, что вещи собраны и аккуратно уложены, проведал лошадей. Принц все не появлялся.

На обратном пути из конюшни Эврена остановила Хильда, которая несла в руках стопку зашитой одежды.

– Верните это ему, пожалуйста, – попросила она, вручая стопку. – Думаю, не стоит его беспокоить, если он еще спит.

Эврен глупо захлопал глазами:

– Он что, не остался у вас вчера вечером?

Хильда с озадаченным видом склонила голову набок:

– Что вы, разумеется, нет. Разве он не здесь?

Прижимая вещи принца к груди, Эврен поспешно вернулся в таверну, чтобы расспросить пожилых супругов, не видели ли они его господина. Они не видели. Не видели его и люди из каравана – на расспросы Эврена те отвечали неохотно, сердясь за враждебную выходку принца, угрожающую добрым отношениям с местными, – и жители деревни, которые Эврена тоже не особо жаловали, по той же причине. Последней принца видела Хильда, вчера вечером они вместе поднялись на вершину холма, но портниха на разные лады твердила одно и то же:

– Я отказалась от желания и… хм… от всего прочего и сказала, что возвращаюсь досматривать представление. А он захотел прогуляться.

После четвертой серии расспросов вид у нее сделался встревоженный, и она добавила:

– Может, он отправился в лес? По моим наблюдениям, он плохо понял это место и не проникся должным почтением к лесу. Там обитает Смерть. Если он зашел в чащу без подготовки, то там и сгинул.

Эврен, определенный в услужение принцу с момента своего рождения, не допускал мысли, будто тот сгинул, и потому поклялся, что не уедет из деревни, пока не найдет хозяина.

Караван ушел. Эврен остался с конем и одеждой принца.

Мужчина проводил дни, бродя по деревне с севера на юг, двигаясь вдоль кромки леса, но никогда не ступая в пространство между деревьями. Он заходил на юг до самого берега озера, где рыбак – угловатый, похожий на щербатый утес человек – сообщил ему, мол, на озеро бегает только детвора.

Эврен пускался на поиски и по ночам: вдруг сама темнота натолкнет его на следы принца или поможет понять, что было у того на уме в день исчезновения. Или, если это не сработает, ему повстречается какой-нибудь сомнительный персонаж, который – мало ли! – скитался где-то здесь в тот вечер, или видел принца, или даже знает что-то о том, куда тот пропал.

Никто сомнительный Эврену не повстречался, зато он нашел Илиаса. Мальчик прятался за свинарником Кляйнов, копаясь в грязи в поисках каких-нибудь объедков. Он смотрел диким взглядом и выглядел больным. Узнав Эврена, паренек вцепился в него мертвой хваткой и вскоре – после отмокания в ванне и нормального обеда – рассказал, что с ним случилось.

В тот последний вечер отец отвел его в заросли деревьев к северу от деревни и велел ждать там, пока он сходит до каравана и обратно. Илиас подчинился: отец был страшнее леса. Мальчик прождал до самого рассвета среди этих стволов в жутком мглистом безмолвии, но в конце концов запаниковал и бросился бежать, надеясь, что двигается в правильном направлении, к каравану. Илиас вылетел из леса и помчался по деревне, где обнаружил, что караван давно ушел. Одинокий и перепуганный, паренек спрятался на ферме Кляйнов – Эврену он объяснил, что ему нравятся животные, – и прозябал там с того самого дня.

Все это Илиас рассказал невообразимо бесцветным голосом – Эврен даже засомневался, понимает ли тот, что именно произошло, осознает ли, что отец бросил его в зарослях, прекрасно зная: лес убьет ребенка.

– Бедолага, – приговаривали хозяева таверны, обихаживая Илиаса, наряжая его в чистые одежки, давая простые поручения по хозяйству – к примеру, подмести крыльцо – и мягко нахваливая, когда тот неплохо справлялся.

Как-то раз в голову Эврену пришла мысль – мимолетная, – будто принц просто бросил его, забыл и про коня, и про залатанную одежду и ушел, потому что Эврен стал слишком раздражать Алтана своими замечаниями насчет того, как и для кого тот творит магию. Чем дольше Эврен оставался в Греймист Фейр, чем больше глядел он на лес, тем меньше верил, что принц вернется.

– Нельзя прожить жизнь в ожидании, – сказала Хильда однажды утром, застав Эврена сидящим на крыльце таверны с безразличным видом. Молодое лицо женщины прорезали морщины тревоги и будто бы сожаления. – Досадно все получилось… Мне больно видеть, как вы мучаетесь.

– Если бы я только узнал, что с ним случилось… – отозвался Эврен.

Была ранняя осень, когда Эврен покинул Греймист Фейр. И хозяева таверны, и Хильда предостерегали его по поводу трудностей, которые ждут путника в лесу в зимнюю пору после снегопадов. Мужчина не захотел ждать дальше и рисковать с погодой, как не захотел и провести еще несколько месяцев в компании людей, которые либо жалели его, либо избегали.

И вот Эврен вскочил в седло и глянул вниз, на добрых хозяев таверны и крошку Илиаса, который потихоньку начал дорастать до своей новой одежды. Мальчику не нравилось имя Илиас, и теперь он не позволял себя так называть. Никто больше и не обращался к нему по-старому.

– Мы подберем ему славное новое имя, – сказал старик, похлопывая парнишку по плечу. – Да?

– Надеюсь. – Эврен затянул ворот на шее потуже: самое начало осени, а уже холодно. – Если принц… если вы когда-нибудь узнаете или услышите о том, что с ним произошло, пожалуйста, пришлите весточку на адрес, который я оставил. Знаю, это маловероятно, но если он… Просто не хочу, чтобы он решил, будто я его бросил.

– Конечно, дружок, – ответила хозяйка.

Они наскоро попрощались, и Эврен отправился в путь – но не туда, куда ушел караван, а обратно, откуда они когда-то явились. Лес быстро поглотил мужчину. В считаные минуты Греймист Фейр исчезла за его спиной. Когда Эврен вновь вынырнул из леса и очутился среди тянущихся вдаль мглистых предгорий, ему показалось, будто никакой деревни и вовсе никогда не существовало.

Мать Лизель умерла, рожая ее младшего брата, Томаса. Лизель не помнила, как это произошло, она была тогда слишком мала, а отец никогда не рассказывал подробностей, но она наблюдала, как он копал могилу. Могильный камень, увитый травами и полевыми цветами, стоял на поляне позади их дома.

Отец Лизель умер десять лет спустя – его затоптала одна из приземистых пахотных лошадей Эльмы Кляйн. В дерево ударила молния, ствол треснул пополам, вспыхнул – и лошадь перепугалась. Лизель видела вмятину от копыта на груди отца и кровь, которая долго сочилась на землю. Эльма Кляйн выкопала яму рядом с могилой матери Лизель, а сорная поросль скоро задушила и отцовский камень.

Теперь Лизель схоронила то, что осталось от Томаса – его башмаки, – бок о бок с родителями. Пока она швыряла лопатой землю в темную яму, в небе грохотал гром, а от дыхания в воздухе клубился пар. Грязные ботинки скрывались под землей частями, потом пропали целиком. Лизель не радовалась их исчезновению, пусть даже от них шел трупный запах.

Чуть раньше Юрген помог ей выкопать яму в твердой холодной земле. Он единственный не смотрел на нее с жалостью и, пока они трудились, не произнес ни слова. Перед тем как уйти, Юрген отдал ей лопату и сказал:

– Он был хороший парень.

И заковылял обратно в деревню, сгорбленный и со своей вечно сердитой гримасой на красноватом лице.

День перевалил за середину, когда Лизель со всем закончила. Она воткнула лопату в землю у края могилы и, с заляпанными грязью руками и юбками, отправилась в деревню. В Греймист Фейр царила суета: семьи готовились к ежегодной зимней стрижке – последней перед тем, как настанут по-настоящему холодные месяцы. Верный знак, что близились Йольские торжества. Из каждого дома вынесли по одному стулу. Соседи коротали время за болтовней, пока мужья и жены по очереди стригли друг друга, а потом детей. Могли стричь старшие братья и сестры, а если не было ни родителей, ни другой родни, годились и друзья. Волосы сметались к краю дороги – чтобы их растаскивали птицы да ветер. Лизель, не поднимая глаз, миновала Аду Бош, рядом с которой ждали своей очереди семеро ее детей, а младший сидел на стуле, болтая ножками и чуть не натыкаясь шеей на ножницы матери. Один из ребятишек окликнул Лизель, поэтому она зашагала быстрее. Девушка подняла голову только в самом центре деревни – и то потому, что побоялась бултыхнуться в колодец.

Кузнец Годрик сидел перед своей кузницей, словно скала, а дочь подравнивала его седеющие волосы. На другой стороне площади булочница Йоханна перекусывала хлебом неудачной формы, пока другая булочница, Дагни, осторожно укорачивала ей пряди на лбу. Юрген, стоя перед мясной лавкой, кромсал непослушную гриву Ханса, и в конце концов тот снова стал напоминать мальчишку.

– Лизель!

Венцель устроился на стуле перед таверной, ладонь поднята в приветственном жесте. Хайке у него за спиной с недовольным видом отвела ножницы. У Лизель чесались руки тоже взять ножницы, почувствовать, как падают мягкие локоны. Томас никогда не мог усидеть спокойно, пока она его стригла. В прошлом году девушка даже подумывала привязать его к стулу.

Хайке глянула на Лизель, но не помахала. С тех пор как дочь портнихи вернулась из леса, она вела себя так, словно знала что-то, чего не знали остальные. Очень в духе Хайке – задирать нос. Говорит, Смерть убила ведьму и поселилась в ведьминой избушке. Лизель-то что за дело: так или иначе, Томас сгинул. Она проигнорировала обоих и направилась прямиком к мясной лавке. Юрген скрылся в доме, оставив Ханса сметать волосы. Изнутри доносились приглушенные удары металла о дерево: бум, бум.

– Привет, – сказал Ханс. Лицо его, как всегда, ничего не выражало, когда он окинул ее взглядом с ног до головы. – Тебе не помешало бы помыться.

Лизель вытерла руки о подол, страстно желая, чтобы Ханс хотя бы улыбнулся при встрече с ней. Она никогда не видела от него никакого тепла, но однажды он возжелал ее – а никто другой не позарился.

– У тебя сегодня еще есть дела? – спросила она.

– Нет. Отец отпускает меня пораньше в дни стрижки, – ответил Ханс. – Мы с Фрицем собирались на озеро.

Лизель опешила:

– На Серое озеро? Так близко к лесу – после того, что случилось?

Ханс пожал плечами.

Она потянула его за рукав и повела грязными юбками, изо всех сил стараясь выглядеть прельстительной.

– Лучше останься здесь со мной.

Ханс посмотрел на ее ладонь на своем рукаве, на ее лицо, потом устремил взгляд на юг, в сторону Серого озера. Злость уже в который раз обожгла Лизель руки. Неужели такой уж трудный выбор: провести послеполуденные часы с ней, пробравшись на чердак амбара Альберта Шафера и зарывшись в сено, или отправиться на мерзкий грязный берег Серого озера с долговязым нескладным Фрицем? Последние два года Ханс ни разу ей не отказывал, но подходил к этому все ближе и ближе.

Сын мясника возил метлой по пыльной мостовой.

– Может, завтра.

Если бы ей было что в него швырнуть, она бы швырнула.

– Ну и ладно, – выплюнула Лизель. – Веселись со своим Фрицем и всякой озерной дрянью.

Ханс даже не окликнул ее, когда она в ярости затопала прочь.

Ночь выдалась зверски холодной. Лизель хотела оставить возле кровати горящую свечу, но побоялась, что уронит ее и подожжет дом: со дня смерти Томаса девушка металась во сне. Она сгребла одеяла с постели брата и укрылась ими поверх своих. Лежа под этой горкой, дрожа и слушая завывания ветра в щелях, она думала, какой, должно быть, ужасный холод под землей.

Попытка сдержать слезы – очередная – провалилась. Уже не было сил на этот бесконечный плач, а ведь Томаса нашли в лесу совсем недавно, прошло всего несколько дней. Не было сил мириться с неизвестностью: зачем брат пошел по дороге, что он видел, или чувствовал, или думал перед тем, как Смерть его забрала? Не было сил выносить собственную бесполезность: ничем бы Лизель ему не помогла, даже окажись тогда рядом.

Входная дверь внезапно распахнулась с оглушительным БУХ. Лизель вскрикнула и замерла, мокрые щеки защипало от порыва ледяного ветра, ворвавшегося внутрь. Дверной проем и завитки пожухлой травы за порогом были едва различимы в лунном свете. Дверь ударилась о стену раз, другой, потом снова и снова – в равномерном ритме, от которого сердце отчаянно заколотилось в груди.

Лизель знала: задвижка давно болталась, и ветер дул достаточно сильно, чтобы ее вырвать, надо просто встать, закрыть дверь и прижать ее чем-нибудь тяжелым.

Лизель чувствовала: если встанет и пойдет закрывать дверь, случится что-то кошмарное.

Лизель поднялась и пошла ее закрывать.

На мостовой перед домом, где она ожидала увидеть человека или зверя, оказалось пусто. Призрачные голубые фонари, как обычно, мерцали вдоль дороги. Лизель захлопнула дверь. Единственной тяжестью, способной сдержать напор урагана, была кровать Томаса. Лизель повернулась, чтобы подтащить ее ко входу.

На кровати сидел мальчик. Он светился изнутри, словно проглотил один из дорожных фонарей. Рубаха на нем висела рваными лоскутами, на испуганном лице виднелись следы слез. Трясясь от холода, он поднял на Лизель глаза и произнес:

– Лизель, почему ты забрала у меня одеяла?

Мурашки побежали по всему телу девушки – от макушки до пят.

– Томас?

– Ты что, плакала? – спросил мальчик.

Лизель таращилась на чистую прозрачную плоть его груди, видневшуюся через рваную рубаху. Порыв ветра распахнул дверь, и та ударила девушку прямо по спине.

– Пожалуйста, не плачь. Ты все мои одеяла вымочишь, станет еще холоднее.

– Что ты такое? – Ее голос тонул в завываниях ветра, но мальчик расслышал слова.

– Что я такое?.. Лизель, это же я. – Вид у Томаса был обиженный. – Почему ты такая жестокая?

– Зачем ты здесь? Что тебе надо?

Еще один удар двери по спине – и вот мальчик стоит прямо перед Лизель. Она не заметила, чтобы он двигался, – может, самую малость подался вперед, а потом просто растворился на одном месте и появился на другом. Глаза его, в жизни темно-серые, горели голубым огнем. От Томаса шел горький дух суровой зимы.

– Мне надо кое-что тебе сказать, – проговорил он.

И исчез.

В комнате осталась лишь громыхающая темнота. Ветер ударил Лизель дверью меж лопаток еще раз, второй, третий. Девушка опустилась на пол перед порогом, обхватила руками колени и сидела так до самого утра.

Уже рассвело, когда ее разбудил стук в дверь. Свет лился сквозь окна, Лизель спросонья потерла глаза. Лежа перед порогом, она свернулась в такой крепкий клубок, что онемели все конечности.

«Пожалуйста, пусть это окажется сном», – думала Лизель, ухватившись за ручку двери, чтобы поднять себя на ноги. Стук раздался снова.

За порогом стояла Хайке, с перевязанной красной лентой косой, в своих красивых красных юбках, с большой бутылью молока в руках. Она открыла было рот, но, увидев Лизель, передумала говорить.

– Чего надо? – рявкнула Лизель.

– Я тут принесла… – Хайке протянула бутылку. – Вид у тебя вчера был нездоровый.

– Ясен красен. У меня брат умер.

– Извини, я знаю, просто… – Хайке глянула за плечо Лизель, на обстановку хибарки – трухлявая мебель, никакого освещения. Лизель сдвинулась в сторону, чтобы закрыть обзор. Та продолжила: – Я подумала, что-нибудь утешительное не помешает. Моя мать всегда давала мне молоко, если я плохо себя чувствовала, вот я и решила погреть тебе молока. – Хайке постучала пальцами по бутылке и посмотрела на молоко, словно что-то ожидала в нем увидеть.

Лизель не сводила с гостьи жесткого взгляда. В детстве они с Хайке играли вместе, но подругами отродясь не были. Лизель никогда не нравились эти самые яркие в деревне юбочки и эта аккуратная косичка, которую каждое утро заплетала дочери Хильда. Просто невыносимо. У некоторых вон нету матерей, чтобы греть молоко и заплетать косы.

– Мне от тебя ничего не надо, – отрезала Лизель. – Иди в свой лес.

Хайке сникла. Она протянула бутылку на вытянутой руке через порог и так и держала.

– Ты тут не единственная, кто остался без семьи. И не единственная, кто знает, что значит терять близкого. Я понимаю, мы до сих пор не очень-то ладили, но подумала, тебе будет не так одиноко, если…

– Со мной все нормально.

Лизель так резко захлопнула дверь, что Хайке не успела отдернуть руку. Стеклянная бутыль треснула. Струйка молока потекла под порог. Хайке выругалась. Лизель слушала из-за двери, как, удаляясь, сердито стучат по булыжникам хорошенькие блестящие башмачки.

Позднее тем же утром из северной части леса в панике выбежало стадо лосей. Они пронеслись мимо дома Ульриха и протопали через всю деревню. Пересуды о не ко времени плодоносящих кустах багряники, Смерти, поселившейся в лесу, и внезапном натиске урагана минувшей ночью смолки, уступив место обсуждениям необъяснимого лосиного пробега. Готтфрид забрался на крышу таверны и, гогоча как полоумный, палил в животных из ружья.

Ульрих и еще несколько деревенских весь день рыскали по северной окраине леса, пытаясь отыскать причину такого странного поведения стада – может, хищник, а может, еще что. Все остальные слонялись по улице и судачили. Направившись к Хансу вскоре после полудня, Лизель изо всех сил старалась избегать праздношатающихся, но на подходе к мясной лавке все-таки встретилась взглядом с расстроенной Адой Бош, которую, вопреки обыкновению, не обступала толпа ее детей.

– Лизель, Лизель, милая, ты не видала Оливера, а? Он все утро где-то бегал, боюсь, как бы не угодил под копыта стаду…

Лизель пришлось мысленно перебрать всех отпрысков Ады, пока в голове не возник образ младшего.

– Нет, извините. – Девушка склонила голову и бочком проскользнула мимо. – Спросите Венцеля, он побольше моего видит.

Когда Лизель пришла, Ханс разравнивал рытвины, оставленные лосями вокруг дома мясника, и пребывал в удивительно хорошем настроении. Она знала только три выражения лица Ханса: безучастное любопытство, вызванный обидой гнев и разнузданное веселье. Сейчас, пока Ханс пялился на деревенскую площадь, веселье как раз постепенно угасало до любопытства.

– Ну что, есть у тебя сегодня время на меня? – спросила Лизель. Она приготовила другие слова, поприятнее, но, встретившись с Хансом лицом к лицу, не сумела их выговорить.

– А. Да. – Ханс присел на корточки и вскинул ладонь ко лбу, закрываясь от слабого солнечного света. – Отец занят лосем, которого подстрелил Готтфрид, так что можно не идти в амбар. Здорово было, да? Все эти лоси.

– Разве тебе не надо помогать отцу? Там, поди, навалом мяса.

– Нет, он на меня злится. – Ханс закатил глаза. – Думает, я опять спер у него нож. Один из тех небольших, которые ему Годрик кует. Велел мне держаться подальше, пока не верну.

Что-то на улице вдруг привлекло его внимание, и выражение на лице сменилось на гнев от обиды. Венцель и Хайке вышли из таверны и зашагали через площадь.

– Надо было подкинуть один такой ножичек в таверну. Как думаешь, отец бы поверил, что его украл Венцель? Мол, тот собирался выменять его на какую-нибудь штуковину, когда приедут купцы… Глядишь, я и убедил бы отца.

– Думаю, он бы решил, что это ты подбросил ножичек, пытаясь подставить Венцеля. Ну так мы идем или ты собираешься торчать тут весь день, толкуя про лосей и строя козни?

Ханс буркнул что-то, чего она не расслышала, встал и взял ее за руку. Он потянул девушку за собой к заднему входу, ведущему в жилые комнаты.

Все время, проведенное в постели Ханса, до них доносилось ритмичное бух-бух мясницкого ножа. Солнце почти не сдвинулось с места, но Лизель показалось, что она часа два слушала буханье из лавки, пока терпела равнодушную машинальность Ханса. Когда все закончилось, тот оглядел ее с ног до головы и бросил:

– Тебе надо волосы заплести в косу.

Она сжала губы и ушла. Ханс не кинулся ей вслед. На полпути к дому Лизель опять принялась плакать. Слезы все лились и лились, пока она не зарылась в кучу одеял на своей кровати.

Этой ночью урагана не было, а вот Томас явился вновь.

Лизель заранее подтащила его кровать к двери на случай сильного ветра, после чего провалилась в поверхностный беспокойный сон. Стук вырвал девушку из ее тревожных кошмаров. Выверенный, четкий стук – три коротких удара, как стучала Хайке утром, вот только даже Хайке хватило бы ума не шляться по деревне среди ночи, колотя в двери.

Томас сидел на краешке своей кровати и смотрел на сестру. Его свечение заливало комнату, хотя тело, казалось, усохло, словно внутренности как-то сжались и теперь истекали из его глаз. Мальчик выглядел изголодавшимся. Мальчик выглядел мертвым. У Лизель перехватило дыхание, точно ее бросили в ледяную воду. Она с трудом сдержала рвущийся наружу вопль и уселась на кровати.

– Ты хотел что-то мне рассказать, – напомнила она. – Что?

Томас исчез со своей кровати и появился на краю ее. Ладонь мальчика лежала так близко к руке Лизель на простыне, что он мог бы ее взять, но не стал. Девушке потребовалась вся сила воли, чтобы не отодвинуться от брата.

– Помнишь, что говорил нам отец о детях Греймист Фейр, когда мы были маленькие? Помнишь? – Томас поднял на нее взгляд, полный мольбы. – Он говорил, в лесу нет никаких волков, ведь они все в деревне, и от них одни хлопоты. Он говорил, будто мы – волчата. А я ему верил. И никогда не боялся леса, потому что считал себя волком, а на волков никто не охотится.

Лизель помнила, как отец приходил домой после долгого рабочего дня на ферме Кляйнов и орал на них с братом – насчет волчат и насчет бардака, потому что никак не мог образумить своих детей. Эти его вспышки гнева всегда ее пугали, а вот Томаса приводили в восторг.

– Но в тот день я боялся леса. Что-то меня выслеживало, выжидало. Меня преследовали. Там было два волка. Один, громадный и темный, на четырех лапах, но он пропал, едва появился второй. – Томас дотронулся до своей груди кончиками пальцев левой руки. Пальцы принялись рисовать круг на месте сердца, изображая, как разрывают и вскрывают грудную клетку. – Второй стоял на задних лапах, будто человек, у него было огромное круглое брюхо, как у свиньи, и когти сверкали. Этот волк набросился на меня. Я весь вытек. Он разорвал мою одежду и снял ботинки, а потом отнес меня в лес. Недалеко от дороги, туда, где уже не станут искать. Волк прикрыл меня листьями и ветками. Здесь холодно, здесь так холодно.

Томас придвинулся поближе. Он плакал, и по его щекам сочились внутренности.

– Ты ведь не убежала бы, да, Лизель? Ты бы не убежала, если б увидела второго волка?

– Нет, не убежала бы.

– Прошу тебя, перестань плакать, – сказал мальчик. – Здесь и без того ужасно холодно.

Лизель моргнула, Томас исчез.

На следующее утро она оделась, взяла воды и хлеба и отправилась по западной дороге еще до того, как встало солнце.

Лизель отродясь не оставалась на дороге надолго. Когда она была младше, дети в Греймист Фейр подзуживали друг дружку зайти как можно дальше на восток или запад и чтоб ни разу не оглянуться. Лизель отважилась лишь однажды, и стоило ей ступить за поворот, где деревня исчезала из виду, как волоски у нее на шее встали дыбом. Она развернулась и пошла назад, но путь обратно оказался намного длиннее, чем туда, и у нее никак не получалось разглядеть за стволами деревенские хижины. Только когда брат принялся ее звать, деревья расступились и цепочка фонарей привела Лизель домой.

На этот раз звать девушку было некому, поэтому она просто представила Томаса, стоящего возле дороги на краю леса в ожидании сестры.

Путь до моста через Пустопорожнюю реку занял несколько часов. Лизель подошла к берегу и подняла глаза в небо: оно было укрыто тяжелым одеялом серых туч, но свет подсказывал, что близился полдень. Лес вокруг стоял недвижно и безмолвно, только отдаленные вскрики зимующих птиц время от времени прорезали тишину.

Лизель встала на середине моста и устремила взор на другой берег, туда, где Хайке обнаружила одежду Томаса. На мгновение девушка вообразила там брата – вот он лежит распростертый на земле, весь переломанный и окровавленный, – затем выкинула этот образ из головы и зашагала дальше.

На булыжниках виднелись пятна крови. Фонарь, висевший над тем местом, казалось, должен был гореть ярче и жарче остальных, но не горел. Лизель обернулась, вглядываясь в сумрак между деревьями. Возле фонарного столба подлесок кучно рос у корней и тянулся к самой обочине – очень густой, просто чудо, что еще не вылез на камни мостовой.

Лизель присела на колени перед запятнанными булыжниками. Дети из Греймист Фейр вполне привычны и к крови, и к смерти, но сейчас все было по-другому – девушка ведь знала, что это кровь Томаса. Она сделала несколько глубоких вдохов. Вот – на одном из камней кровь размазана, это еле видно, почти незаметно. Потек ведет к правой стороне дороги, а там у куста обломана пара веток. Лизель поднялась и отправилась по следу.

Ей не хотелось найти Томаса. Ей не хотелось увидеть, как сейчас выглядят его останки. Однако и оставить брата здесь на растерзание зверям и стихиям она тоже не могла. Томас заслуживал быть похороненным рядом с родителями. Лизель скользнула между стволами, забыв про лес, забыв про варгов, забыв про себя. «Недалеко от дороги, туда, где уже не станут искать».

Она нашла место по запаху. Это было небольшое углубление в земле, с коркой запекшейся крови, беспорядочно заваленное сучками и сухой листвой. Судя по следам вокруг, тут тоже что-то перетаскивали, но уже безо всякого осмысленного намерения и попыток маскировки. Лесная живность опередила Лизель. Вряд ли от тела Томаса что-то еще осталось.

Девушка подняла руку, чтобы вытереть слезы, и обнаружила, что глаза у нее сухие. Внутри ее по-прежнему жили эмоции, но их как будто отгородили стеной. Лизель осталась совсем одна. Что она такое без семьи? Даже Хансу плевать на нее, да и вряд ли когда-нибудь было по-другому…

Вдруг какой-то отблеск света в куче хвороста привлек внимание девушки. Наполовину скрытый грязью и прелой листвой, там лежал маленький нож. Дубовая рукоятка, остро заточенное лезвие. Похоже, вытирали его второпях – размазанную кровь все еще было видно. На стальном лезвии почти незаметный завиток: заглавная «Г», которую на всех своих изделиях ставит Годрик.

Волк обронил коготь.

Лизель вертела ножик в руках, размышляя о волке, который ходит на задних лапах, с пузом, будто у свиньи, и о том, как Ханс закатил глаза, когда стоял перед мясной лавкой, и о Юргене, помогавшем ей долбить мерзлую землю для могилы Томаса.

Юрген потерял выкованный Годриком нож.

Лизель сидела возле колодца на площади, наблюдая, как ходят по своим делам жители деревни, и прятала ножик Юргена в складках юбки. Юрген держал свои ножи в лавке. Кто угодно мог украсть один из них.

Возле булочной собиралась толпа. В центре, укрыв ладонями лицо, стояла Ада Бош. Другие женщины ее утешали, со многими из них Ада обычно не общалась. Лизель не сразу догадалась, в чем дело: все эти женщины тоже потеряли детей. Некоторые совсем недавно, некоторые много лет назад.

В Греймист Фейр хорошо знали, что значит потерять ребенка. Да, детям внушали: в лес ходить нельзя, но те никак не могли помешать лесу, если он решал их забрать. Так было всегда.

Лизель считала: Ада Бош рановато поверила, что ее сын пропал навсегда, но, может, так просто было легче. Чем дольше цепляешься за надежду, тем больнее.

Дверь мясной лавки резко распахнулась, и Юрген выскочил оттуда, словно разъяренный дикий кабан. Увидев Аду и других женщин, он, кажется, слегка смутился перед лицом их горя. Затем оглянулся вокруг, будто проверяя, не заметил ли кто его вспышки, и убрался обратно в лавку.

Лизель повернула ножик в руке. «Огромное круглое брюхо, как у свиньи». Из всех деревенских у Юргена был самый большой живот, а сравнение со свиньей не могло быть простым совпадением – и не в животе дело, а в лице. Больше никто в Греймист Фейр не подходил под это описание. А если Юрген жаловался на кражу ножика, чтобы отвести от себя подозрения?..

Так зачем же Юрген преследовал ее брата в лесу?

Лизель не стала дожидаться появления Томаса в его смертном саване. Как только луна взошла достаточно высоко, девушка собрала волосы в хвост, затянула шнурки на ботинках и выскользнула в ветреную ночь.

Лес ревел. Оконные стекла дребезжали в рамах, ведро в колодце гремело и билось о каменные стенки. Лизель мимоходом с тревогой подумала о крыше своего жилища: та давно уже протекала, а этот ветрище, весьма вероятно, был способен ее попросту сдуть. Однако беспокойство улетучилось так же быстро, как и пришло: сейчас девушке не было дела до того, что станет с их домом.

Нож она продолжала прятать в складках юбки, хотя вокруг никого не было. Все, кто жил поближе к центру деревни, укрылись на ночь у себя в домах, свет почти нигде не горел.

Темными были окна и в мясной лавке, равно как и в прилегающей к ней жилой части. Ханс обычно спал мертвым сном даже во время бури, но насчет Юргена Лизель сомневалась. Спрятавшись в тени, она помедлила, решая, как лучше попасть внутрь. Наконец остановилась на лавке. Однако, подобравшись к двери, обнаружила, что та заперта. Ножик Юргена оказался достаточно тонким, чтобы просунуть его в щель и приподнять засов. Скрип открывающейся двери утонул в завываниях ветра.

Внутри лавки было темно и сильно пахло солью, медью и опилками. Ремесло Юргена зависело от удачи: если охотники – достаточно смелые, чтобы углубляться в лес, – возвращались с добычей, они отдавали туши ему на разделку в обмен на лучший кусок мяса. Остальное распродавалось первым явившимся покупателям. В Греймист Фейр каждый участвовал в торговле и обмене. И каждый хотел мяса, так что Юрген ни в чем не нуждался. Яйца, молоко, шерсть, платье, починка лавки и жилья, новые ножи – все у него было. Лизель однажды подслушала, как Дагни в шутку сказала, мол, и жену Юрген тоже выторговал, иначе никто бы за него не пошел.

Тогда слова показались Лизель несправедливыми. Да, Юрген легко выходил из себя и впадал в гнев, но это не означало, будто внутри у него не было ничего хорошего.

Теперь она считала, что судила чересчур милосердно.

В лавке за стойкой продавца располагалась следующая дверь. Рядом с ней Юрген хранил несколько маленьких свечей. Лизель положила нож, зажгла одну и сразу беззвучно выругалась, сообразив, что нож придется сунуть в карман, иначе прикрывать пламя свечи второй рукой не получится. Спрятав ножик, она прислушалась, нет ли каких звуков в доме, а потом прошла через дверь за стойкой.

Вонь усилилась. За дверью обнаружилось длинное помещение, по которому были расставлены разделочные столы, почти черные от пятен, а с потолка к темному полу тянулись крюки для туш. Бесчисленные ножи Юргена висели на стенах и как будто росли из деревянных подставок. Ножей было так много, что Лизель в жизни бы не заметила пропажи одного, не лежи он сейчас у нее в кармане.

Она протиснулась в помещение и подпрыгнула от неожиданности, когда свет свечи упал на мертвенное лицо на полу.

Лизель быстро закрыла рот рукой, чтобы удержать крик. Не лицо. Череп. Возможно, олений. Чистый, плоть полностью выскоблена. С длинной полки над головой целый ряд похожих черепов таращился на девушку пустыми глазницами. Один, наверное, просто свалился. Лизель осторожно обошла череп.

Отсюда две двери: одна налево, другая направо. Левая вела в жилую часть. Лизель видела ее с обратной стороны и понимала, как та соотносится с другими помещениями внутри дома. А вот двери направо девушка не припоминала. Насколько она знала, первый этаж дома шел до самого конца лавки, но там, где должна быть эта дверь, в стене был просто выступ, примыкающий к очагу. Вроде места под лестницу.

Ручки на этой двери не имелось. Зато висели крюки и веревка – тяжелая толстая связка, будто дверь не служила дверью, а являлась просто частью стены.

Потом до девушки дошло, что так и было задумано: это и должно выглядеть как часть стены. Лизель сама распознала дверь лишь потому, что резкие тени от свечи показали ей едва заметную щель, да бросилась в глаза истертая плитка у порога – след, где дверь елозит по камню, когда ее открывают и закрывают.

У Юргена в доме был потайной ход.

Держа свечу в одной руке, Лизель просунула ножик в щелку и поднажала, чтобы открыть дверь. Та была тяжелая, и ее приходилось придерживать, чтобы висевшие крюки не бились друг о друга. Когда дверь наконец отворилась, Лизель обдало холодом и затхлостью глубокого подземелья. Снаружи бесновался ветер. Шарик свечного света выхватил из тени всего несколько деревянных ступенек. Из черноты внизу не доносилось ни звука.

Вряд ли это был погреб. Никто не прячет дверь в погреб, разве только Готтфрид, боявшийся воровства до паранойи. В любом случае посмотреть не помешает, мало ли что там. Тем более сюда идти безопаснее, чем в жилую часть, где с большей вероятностью может объявиться сам Юрген.

Проверяя ступеньки на скрип и держа свечу перед собой, девушка осторожно спускалась по лестнице в темноту. Несмотря на вой ветра снаружи, Лизель не хотела рисковать: Юрген не должен был услышать ни малейшего звука. Очень скоро деревянные ступени и тесные стены уступили место земляному проходу. Тот шел вниз, под дом, потом заворачивал и закручивался по спирали все вниз, вниз. Лизель не могла даже представить, сколько времени понадобилось, чтобы такое выкопать. Юрген, по всей видимости, справился сам: любой помощник давно бы проговорился о туннеле под мясной лавкой. Если только этот ход не прорыли давным-давно. Прикрывать огонек свечи больше не было смысла, освободившейся потной ладонью Лизель теперь сжимала нож. Шум бури за ее спиной постепенно сходил на нет.

Под землей стояла тишина. Лизель добралась до ворот, сколоченных из массивных досок и запертых на замок. Сработаны они были грубо – совсем не похоже на дело рук Ульриха, – однако выглядели вполне прочными. За воротами царила темнота, но Лизель чувствовала близость стен и низко нависающий потолок. В ноздри бил зловонный запах, какой бывает от немытых тел и человеческих испражнений. Холод пробирал до самых костей. Никакой это не погреб, и ворота здесь не для охраны припасов.

Звякнуло что-то металлическое. Лизель стиснула зубы. Девушка остро ощущала: за ней кто-то наблюдает, кто-то, кого она не видит. Лизель застыла на месте.

И услышала дыхание.

Лизель попятилась от ворот, споткнулась, охнула, пламя свечи затрепыхалось от неловкого движения. Из помещения донесся тихий вскрик:

– Нет!

Юный голос. Ребенок. Снова звякнул металл – сдвинулись цепи. Из темноты выбралась тощая бледная фигурка. Маленький мальчик с недавно стриженными волосами и перемазанным грязью лицом. Забрякали другие цепи. Худые руки появлялись из мрака, хватали парнишку за руки и рубашку, тащили назад. Он отбивался и вырывался.

– Оливер? – выдохнула Лизель.

Оливер, младший сын Ады Бош, повернулся к ней. В свете свечи он выглядел как смерть и смотрел черными бездонными глазами.

– Ты пришла выпустить нас отсюда? – спросил он.

Лизель сглотнула подступившую к горлу желчь и сделала шаг к воротам.

– Нас?

Из сумрака появлялись глаза, поблескивавшие в свете язычка пламени. Лизель насчитала троих детей, помимо Оливера. Девушка не могла рассмотреть их лица, но если это пропавшие деревенские дети, то времени они провели здесь изрядно.

– Он держит ключи там, на стене, позади тебя, – сказал Оливер, тыча куда-то пальцем.

Лизель нашла ключи. Связка висела на гвозде, вбитом в стену так далеко и высоко, что никто из детей не смог бы до него достать. Два ключа – старинные, тяжелые. Если бы Юрген таскал их на себе, любопытных вопросов было бы не избежать.

– Как вы сюда попали? – спросила Лизель, снимая связку. – Это Юрген?

Один из мальчиков кивнул. Его звали Курт – пропал почти два месяца назад.

– Он с нами не разговаривает. Но иногда спускается и уводит одного из нас наверх. Тех, кого он забрал, мы больше не видим.

Ключ побольше подошел к замку на воротах и повернулся с ржавым скрипом. Лизель замерла и прислушалась, но все было тихо. Она проскользнула в комнатку. Четверо детей отпрянули от света, прикрывая глаза: тут не имелось ни свечи, ни лампы, ни фонаря, и, само собой, отсюда не было видно солнца. Ребятишки, наверное, даже не знали, день сейчас или ночь, и не ведали о бушевавшей снаружи буре.

Меньший ключ отпирал цепные замки на ошейниках. Сами ошейники были сделаны из чего попало и как попало. Их, как и ворота, явно изготовил любитель – неумело, из подручных материалов. Волоски на шее и лбу Лизель встали дыбом, когда она вытягивала цепи из-под гнутых железных колец. Это было единственное, что получилось сделать: ошейники, судя по всему, вскрывались с помощью грубой силы, и Лизель они не поддались. Дети терпеливо сносили манипуляции девушки, но только Оливер смотрел на нее с доверием. Остальные трое, замызганные и оборванные, следили за ней, как дикие звереныши, подозревающие очередную ловушку.

Освободив ребятишек от цепей, Лизель протянула ладонь.

– Идемте, – сказала она. – Держитесь за руки. Не теряйтесь.

Оливер безо всякого колебания вложил свою ладошку в ее. От этого жеста по телу Лизель пробежала дрожь: на месте Оливера мог оказаться Томас. Трое других мальчишек осторожничали, но в конце концов последовали за ней.

Она повела их обратно по извилистому туннелю. И, потеряв счет шагам и поворотам, чуть не врезалась в закрытую дверь на самом верху. Лизель в замешательстве остановилась. Девушка была уверена, что не закрывала эту дверь. Вообще-то, ее, конечно, следовало закрыть, ведь любой человек, очутившийся в разделочной, сразу бы догадался: в туннель кто-то пробрался.

«Наверное, ветер, – подумала Лизель. – Но это слишком тяжелая дверь, да и ветер сюда не проникает».

Лизель осторожно навалилась на нее плечом и с облегчением почувствовала, что та не заперта. Девушка приникла к щелке: ничего не видно, ничего не слышно.

«Может, дверь такая тяжелая, что сама захлопывается».

Лизель приоткрыла ее достаточно, чтобы суметь протиснуться. В комнате было пусто. Девушка подтолкнула детей к выходу из туннеля. Глаза у них были огромные. Ветер снаружи завывал так, что казалось, будто на деревню напали демоны. Лизель вытолкала ребятишек в лавку, то и дело оглядываясь на дверь в жилую часть. Та тоже оставалась закрытой.

Однако олений череп, прежде лежавший на полу, теперь таращился на Лизель с полки.

Раздались крики. Девушка бросилась вслед за детьми – к громадной тени, схватившей Оливера за шею и поднявшей в воздух. Маленькие ножки колошматили по прилавку. Остальные ребятишки сгрудились за прилавком и вопили.

Лизель бросила свечу, выхватила нож, кинулась на круглое выпирающее брюхо и всадила в него лезвие. Плоть разошлась с легкостью. Человек выпустил Оливера, крича от боли, и тут что-то тяжелое прилетело Лизель в голову. Комната завертелась. Проморгавшись, девушка обнаружила себя на полу вдыхающей опилки. Над ней склонялась тень с торчащим из живота ножом. Ее темная рука потянулась вперед.

Трое детей перебрались через прилавок и метнулись во мрак – вихры, одежки, кожа да кости. Лизель бросила себя вперед, схватилась за рукоятку ножа и вырвала его. Тень взвыла.

– БЕГИТЕ! – заорала Лизель. – БЫСТРО, ВСЕ, ВОН ОТСЮДА!

Дети увернулись от темной фигуры, словно змейки, и исчезли за дверью лавки, хлопавшей на ветру. Только Оливер не успел: он и на ноги-то поднялся с трудом – самому ему отсюда было не выбраться.

Человек метнулся к своей крошечной жертве. Лизель кинулась ему под ноги, и тот врезался в дальнюю стену. Девушка доползла до Оливера, сграбастала его и вытолкала за дверь.

Мальчишка быстро поднялся. Лизель подталкивала его, шипя:

– Беги домой!

Он не стал долго раздумывать. Едва паренек исчез из виду, дверь лавки снова распахнулась.

Лизель кое-как встала и побежала к центру деревни. Куда еще было бежать посреди ночи, когда все спят, а ветер шумит так громко, что никто не услышит ее криков. В голове звенело. Лизель то и дело спотыкалась, но опережала вспоротую свинью – по крайней мере, пока.

Колодец выскочил из ниоткуда. Лизель врезалась в него с такой силой, что подкосились колени, но ей все-таки удалось удержаться на ногах. Она развернулась, упала на землю спиной к шершавой стенке и вытянула руки, крепко сжав нож.

Ее расчет оказался верен. Преследователь был прямо за ней, и когда она рухнула вниз, то очутилась ровно под его пузом. Он сам насадился на лезвие пахом. Послышался судорожный вдох, тяжелая туша влетела в стенку колодца и по инерции начала переваливаться через бортик, выворачивая нож из рук Лизель. Человека потянуло дальше вниз, он вскрикнул и наконец исчез.

Потом были шкрябанье, несколько глухих ударов и в итоге тяжелый всплеск. Затем остался только вой урагана.

Лизель, дрожа, поднялась на ноги. Колодец был такой глубокий, что даже самые сильные из деревенских жителей не смогли бы выбраться – уж точно не по этим склизким ледяным булыжникам, которыми была облицована шахта. У девушки от холода ныли уши. Она прикоснулась к виску – и пальцы сделались мокрыми. Лизель мутило. Хорошо бы ее вырвало, а потом бы лечь поспать и долго, долго не вставать… Лизель обернулась и заглянула в колодец. Только темнота. Деревянное ведро, побрякивая, болталось на крюке.

Тут неподалеку послышались шаги. Лизель подняла взгляд. Перед глазами все расплывалось.

– Томас? – позвала она.

Две руки легли ей на спину, жесткие и костлявые, вечно холодные.

Она знала эти руки.

Лизель опрокинулась через край колодца, как пустая бутыль, – и сгинула во тьме.

В Греймист Фейр рассказывают много историй о волках и детях. В некоторых дети и есть волки – маленькие чудища, которых следует обучить тому, как едят, пьют и разговаривают цивилизованные люди. Им приходится осваивать ремесло, учиться вести хозяйство и со временем выращивать своих собственных волчат, чтобы род не прерывался.

В других историях, более древних, дети становятся волками. Сгинувшие дети, убитые в невинном возрасте. Эти измученные души не могут покинуть мир, ибо лес крепко держит их в своих лапах. В старинных легендах они зовутся варгами Греймист Фейр, и именно варги выводят из леса тех, кто заблудился. В таких сказаниях варги не принадлежат никакой ведьме. И они вовсе не злобные.

Много воды утекло с тех пор. Нынче варги служат Смерти.

Наутро после страшной бури дети из мясницкого подземелья возвратились в свои семьи. Были раскрыты подробности приключившегося с ними несчастья. Дом мясника обыскали и обнаружили его гнусный подвал. Убийство мальчика Томаса пересмотрели и приписали кровавым рукам мясника. Тело его выловили из колодца. Так и сяк пытались прикинуть, насколько теперь испорчена вода. Сына мясника допросили: тот сказал, что ничего не знает, и только пялился на бледный труп своего отца с рассеянным любопытством. Некоторые жители гадали, достанет ли у него ума на траур. Другие не сомневались: достанет, но их отвращало полное отсутствие в нем каких-либо переживаний.

Сын мясника раздумывал о костях своего отца. Будут ли они выглядеть как более крупные экземпляры тех, что юноша подбирал в течение долгих лет? Косточки маленьких пальчиков рук и ног, ребрышки, зубки, которые его отец пытался прятать на заднем дворе.

Освобожденные дети твердили: их спасительница упала в колодец вслед за мясником. Один сказал, будто в воду ее толкнул человек такого же роста и сложения, как сын мясника, но этому никто не поверил. В колодце не нашлось других тел. К трупу мясника прицепилось чье-то старое платье, но никто его не признал. А башмаки, если они и были, утонули, и их не достать. Возникла версия: девушка вылезла из колодца. И пошла домой.

Но никому не под силу вылезти из этого колодца, и девушки дома не было. А ее жилище превратилось в развалины: соломенную крышу сдуло, одна стена рухнула. Внутри грязь и мусор. Ни единого признака жизни. Никто не видел, как девушка спасла детей от мясника. И никто ее больше не увидит.

Несколько дней спустя, выпивая в таверне, кто-то предположил, что девушка погибла в схватке с мясником, а потом обернулась варгом и убежала. Это бы объяснило платье. Кто-то другой возразил: она ведь уже не была ребенком, а в варгов превращаются только дети. Да, точно, согласился первый. Надо быть ребенком. Верно. Поэтому мясника не забрали.

Впрочем, оба уже захмелели и заблуждались. Лесу нет дела до возраста. Варгами становились и дети, и взрослые, но только если были из Греймист Фейр. Только если считали деревню по праву своей, а деревня считала своими их.

Мясника не забрали потому, что лес его не захотел. Мясник предал свое право называть Греймист Фейр домом. Другое дело Лизель: она-то точно была своей.

В один чудесный весенний день, когда на лугах расцветали полевые цветы и иволги возвещали о приходе редкостного по мощи потока теплого солнечного света в Греймист Фейр, леди Греймист родила дочь, вскоре нареченную самым прелестным ребенком на свете.

Впервые об этом заявила повитуха Габи, которая в искреннем потрясении воскликнула на фоне судорожных вдохов роженицы:

– В жизни не видала, чтобы свеженький младенец, весь в крови, был такой хорошенький!

Малышку обмыли и передали матери, и та с первого же взгляда была покорена, как и вся домашняя прислуга вслед за ней. Но наверное, больше всех полюбил девочку ее отец, крупный и громогласный лорд Греймист, который с того самого дня не переставал баловать дочурку.

Родители назвали девочку Катриной, в честь бабушки лорда. У малышки была смугловатая кожа матери, поразительные темные глаза отца, волосы черные как вороново крыло и губы как розовые бутоны. Те, кто видел Катрину, даже в младенческом возрасте, не могли удержаться и не сказать что-нибудь о ее изящном сложении, а также о собственном непреодолимом желании смотреть на нее, чувствовать мягкость ее кожи и шелковистость волос. Производимый на других эффект рос вместе с девочкой, потому даже слуги, видевшие ту ежедневно, частенько обсуждали ее невероятную красоту. Лорд и леди решили не давать жизнь другим детям, ибо чувствовали, что не стоит искушать судьбу, которая уже преподнесла им совершенство. Они брали Катрину с собой в деревню, и вскоре она перестала быть всего лишь их дочерью, а стала жемчужиной Фейр, щедро осыпаемой похвалами, комплиментами и подарками. Даже когда лорд Греймист делал непопулярные заявления о сокращении доли урожая, что оставалась деревне, или о перенаправлении заготовленной древесины в его усадьбу для завершения постройки нового крыла, местные жители никогда не распространяли свое недовольство на Катрину. Взять с собой девочку было верным способом утихомирить их ропот.

Мало кто мог сказать что-нибудь по поводу личности Катрины. Все были слишком заняты ее восхитительной внешностью и не замечали, что она говорит или делает, и девушка довольно рано осознала эту свою странную невидимость. В юном возрасте Катрина преимущественно молчала, потому что ее все равно никто не слушал. Но минуло тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, и молчать ей надоело.

– МАТУШКА! – проорала она через весь стол, на другом конце которого ее мать отрешенно хлебала бульон и улыбалась, направив рассеянный взгляд в сторону Катрины. Леди и лорд Греймист оба подпрыгнули от неожиданности – женщина аж выронила ложку, забрызгав перед своего платья.

– Катрина, тебе не обязательно кричать, – проговорила мать, вытираясь трясущейся рукой. Лакей уже подошел, чтобы привести стол в порядок и поднять ложку с пола. – Я же тут, совсем рядом. Придется позвать Лютера, проверить, не потеряла ли я слух от шума, который ты устроила.

– Да, сидишь-то ты тут, но помнишь ли, о чем я вам только что говорила? – Катрина переводила взгляд с одного родителя на другого.

Ее отец расправил все свое большое округлое тело и, пока краска заливала его лицо вокруг жестких усов, ответил:

– Разумеется, мы помним, не можем же мы тут сидеть и не слушать…

– Так что я вам сказала?

– Ты сказала, – начала мать, потом резко замолчала и закрыла рот, словно речь ее на этом и закончилась. Затем ее лоб прорезали морщины, и она продолжила: – Что-то насчет цепных собак?

Катрина фыркнула.

– Я сказала, что хочу погулять одна. Без вас обоих.

Лорд и леди Греймист переглянулись.

– Это еще зачем? – осведомилась леди. – Учеба у тебя здесь, книги здесь, все твои наряды и музыкальные инструменты здесь. Я не допущу, чтобы ты куда-то ходила по делам, это будет выглядеть так, будто мы тебя наказываем.

«А это может запросто настроить жителей деревни против них», – раздраженно подумала Катрина.

– Я просто хочу немного побыть одна. Мне хочется… – Она снова фыркнула, досадуя, что звучит как-то недостаточно по-взрослому. – Мне хочется завести друзей. В деревне столько моих ровесников!.. Я хочу поболтать с ними.

Лорд Греймист поерзал на стуле, раздувшись, словно какая-то рассерженная птица.

– И кто же это? На кого ты глаз положила, а?

– Какая разница?

– Разница, безусловно, есть, – зло отрезала леди Греймист, хотя сердилась она не на Катрину, а на деревенских жителей, которых, вообще-то, терпеть не могла, хотя и проявляла это, только когда они не видели. – Не дай бог тебя увидят в компании дочери этой ведьминой служанки или мальчишки, что хлопочет в таверне.

Катрина поджала губы. Хайке и Венцель занимали как раз первые строчки в списке девушки, ведь, по ее мнению, были интереснее всех из деревенской молодежи.

– Я буду гулять одна, – заявила она. – Как минимум раз в неделю. И буду видеться с кем захочу.

Ее родители и учителя часто вели себя одинаковым образом: начинали с ней полемизировать, но вскоре забывали, о чем был спор и что за мнение они, собственно, отстаивали. Вот и теперь, очевидно запамятовав о недавних возражениях, леди Греймист задумчиво уставилась в тарелку с бульоном и наконец проговорила:

– Кто-то из хорошей семьи. Только добротные дома в центре, никаких окраин.

Отец Катрины согласно закивал:

– Разумеется, разумеется.

– Как насчет Ханса? – спросила мать, подняв ярко вспыхнувшие глаза. – Юрген – славное приобретение для всей общины, с хорошим достатком и крепкого сложения. Ханс такой же сдержанный, как отец, хотя, должна признать, благодарение небесам, внешность юноше досталась от матери.

– Ханс – неплохая партия, я так полагаю, – вставил отец.

Катрина заскрипела зубами. Она ведь не собиралась замуж, а всего лишь хотела поболтать с ребятами, по своему усмотрению, без нависающих над ней родителей, опасливо сопровождавших ее повсюду, как фарфоровую куклу, которая может разбиться от малейшего тычка. И она уж точно не собиралась замуж за Ханса: тот хоть был красавчиком, но жестоким и с бестолковым взглядом. Впрочем, главное Катрина поняла: родители смягчились, теперь можно получить желаемое.

– Я и с Хансом поболтаю, – сказала она, не добавив ни словечка о том, что собирается болтать с каждым встреченным по пути ровесником или ровесницей. – И пойду гулять в деревню одна.

Наконец ее родители неохотно согласились.

В один свежий весенний день, когда в деревне царила обычная утренняя суета, а в листве выводили свои трели иволги, Катрина вышла из усадьбы Греймист. Она вплела в волосы голубую ленту, любимое платье шуршало, щекоча лодыжки, на щеках играл легчайший румянец. На сгибе локтя девушка несла плетеную корзинку, предполагая остановиться у прилавка Кляйнов на площади и прикупить несколько свежих яблочек, а может, зайти в булочную за пирогом и принести его домой родителям в доказательство, что их дочь вполне способна гулять по деревне самостоятельно.

Первым ей повстречался охотник Готтфрид. Увидев ее, он остановился как вкопанный. Щенок датского дога, семенивший за ним – один из усадебного помета, лорд Греймист выменял его на здоровенные оленьи рога, которые теперь висели над камином, – врезался в ноги хозяина и ошалело плюхнулся на задние лапы.

– Леди Катрина, – проговорил Готтфрид, быстро сгибаясь в поясе – идеальный угол в девяносто градусов. Шляпа съехала с его седовласой головы, и он поймал ее за миг до падения на землю. – Мне следовало догадаться о вашем появлении: иволги все утро несли эту весть, да я не слушал.

Чудной человек этот Готтфрид – и всегда был чудным, сколько Катрина его помнила. Но ведь всякий, кто так часто отваживается заходить в лес, должен быть хотя бы слегка безумным.

Она ответила ему легким грациозным поклоном и с улыбкой спросила:

– Как Освальд? Я слышала, его ягодные посадки уже выглядят многообещающе.

Готтфрид просиял при упоминании друга:

– Да, так и есть, я ему скажу, чтоб отнес немного в усадьбу, как созреют! Он обрадуется, когда узнает, что вы о нем справлялись, леди Катрина.

Они еще немного пообменивались любезностями, прежде чем девушка продолжила путь, а Готтфрид, насвистывая какой-то мотивчик, весьма напоминавший песни иволги, размашистой походкой зашагал в другую сторону вместе со своим щенком, которого назвал Герцогом. «Не великовато ли имя для собаки?» – думала Катрина.

Пересекая площадь, она чувствовала, как все взгляды обращаются к ней: чем бы люди ни занимались мгновением ранее, теперь их внимание переключалось на Катрину. Подобному девушка давно не удивлялась: такое происходило всякий раз, когда они с родителями наведывались в деревню. Бывали времена, она надеялась, что все привыкнут к ее внешности, что наступит момент, когда Катрина будет считаться одновременно красивой и обычной, хорошенькой, но и только, без крайностей. Оставался лишь вопрос: а не начнет ли она скучать по особому вниманию? Вдруг ее огорчит, если кто-то не обратит на нее взор, когда она войдет в комнату или бросит на кого-то свой мягкий темно-серый взгляд?

Что ж, сегодня ей выпал шанс. Побыть и красавицей, и просто человеком. С Готтфридом вышел весьма недурный разговор, а уж молодежь точно разглядит ее как она есть.

Впрочем, ее ровесников в деревне было не так уж много. Разумеется, сын мясника Ханс, который всегда раздражал Катрину и – она отдавала себе отчет в ироничности суждения – казался ей избалованным. Где-то к югу от пекарни жила девушка по имени Лизель, но у нее все время был озабоченный вид, и она повсюду таскала за собой младшего братца, Томаса. Еще сын рыбака, Фриц, но тот выглядел каким-то бесхребетным, мягкотелым, и к тому же он проводил слишком много времени с Хансом. Катрина сама изумлялась, как много сведений о соседях сумела извлечь из своих прогулок с семьей и новостей, которые каждое утро за завтраком мусолили отец с матерью. Ей представлялось, что, наблюдая за деревней, она стала неотъемлемой частью происходящего здесь и вроде бы поняла, как все работает и почему.

Те двое, кого разыскивала Катрина, были на улице и вместе. Хайке восседала на сложенной из камня стенке подле таверны, а Венцель стоял перед девушкой, опираясь на метлу и жестикулируя обеими руками, – небось пересказывал одну из тех историй, что услышал от странствующих купцов. В близости этих двоих было столько непосредственности – и в том, как Венцель стоял, расположившись между болтающимися в воздухе ногами Хайке, не слишком близко, поэтому ничего непристойного или подозрительного в голову не шло, и в том, как Хайке наклонялась вперед, откидывая голову, чтобы видеть Венцеля, и щурила один глаз от яркого солнца.

Катрина всегда чувствовала: эти двое – ее полная противоположность. Не в том смысле, что они были некрасивыми: по мнению Катрины, вообще никого нельзя считать уродливым, во всяком случае, никого нельзя так называть, – Венцеля и Хайке мог бы назвать уродами только тот, кто сильно хотел их обидеть. Просто они без труда вписывались в окружающую жизнь, а Катрина нет. Ей казалось, у них столько настоящих занятий и дел, столько настоящих обязанностей, оставляющих мозоли на руках и грязь на лице, а главное – у них есть кто-то близкий, тот, кто тебя понимает. Они есть друг у друга. Их связывали легкие прикосновения, совместные привычки и личный немой язык: один взгляд или жест – и вот они оба взрываются хохотом в праздник летнего солнцестояния на деревенском лугу. Катрине так отчаянно хотелось того же самого, что было больно в груди.

Она нацепила улыбку на лицо и направилась к парочке. Хайке заметила девушку первая, и золотистые ястребиные глаза устремились к ней. Венцель обернулся. Сначала его лицо не выражало ничего, затем – удивление, затем радушное приветствие. Он заулыбался.

– Катрина! – позвал он ее, и внутри забулькали и запенились пузыри радости, так что она припустила по площади вприпрыжку. Когда девушка добралась до них, Венцель выглядел озабоченным. – Наверное… мне следовало обратиться к вам «леди Катрина»? – Тут он повернулся к Хайке, словно ждал ответа от нее.

– Мои родители настояли бы на том, чтобы ты добавил «леди», – сказал Катрина, заговорщически подмигивая юноше, – но мне нормально и без этого. – Если без конца поминать ее титул, им в жизни не стать друзьями.

– Все хорошо? – спросила Хайке, наклонив голову точно так же, как иногда делала ее мать, Хильда, – Катрина видела раньше. – Ваши родители в порядке?

В голосе Хайке звучала искренняя забота, и воодушевление Катрины только усилилось.

– Да-да, с ними все прекрасно! Я просто уговорила их отпустить меня сегодня погулять одну. – Сказанные слова прозвучали слишком уж по-детски даже для собственных ушей, а Венцель и Хайке внимательно смотрели на нее, ожидая продолжения. Воодушевление начало заминаться, прямо как она сама: – Наверное, это кажется… нелепым. Они считают, я какая-то кукла и меня надо держать на полке… – Ну вот, а теперь она вываливает на них свои проблемы, проблемы, которые, скорее всего – да нет, точно, – кажутся абсолютно несущественными этим двум людям, которым приходится ежедневно трудиться ради куска хлеба, рубахи и крыши над головой. – Простите, не очень-то хорошее начало разговора вышло. Боюсь, мне не хватает опыта.

Венцель замахал руками, по-прежнему держа в одной метлу.

– Нет-нет! Все в порядке, просто… – Он снова посмотрел на Хайке, которая ответила ему этим своим ровным золотистым взглядом. – Мы же никогда раньше с вами не разговаривали.

Катрина захлопала глазами, на мгновение почувствовав себя ужасно легкомысленной и глупой, хотя и знала, что она вовсе не такая. И в это самое мгновение слегка сдвинулась та точка, откуда девушка разглядывала свои воспоминания. Катрина так привыкла смотреть на обитателей деревни, наблюдать за ними, присматриваться издалека, проводила столько времени, складывая в уме обрывочные сведения в судьбы, что напрочь забыла: сами местные-то ее не знают. Вероятно, эти люди вообще никогда не задумывались о ее жизни в том смысле, в каком задумывалась о них юная наследница Греймист. Может быть, единственным, что они в ней видели, была ее красота.

– О, – произнесла она, и воодушевление совсем испарилось.

– Но сейчас-то мы рады с вами поговорить, – быстро вставила Хайке, и Венцель согласно закивал. – Пока вы не подошли, я показывала Венцелю свои новые башмаки. – Она вскинула одну ногу вверх. Ее стопу облегал крепкий кожаный ботинок, зашнурованный до самого верха, сквозь шнуровальные дырочки была продета тонкая зеленая ленточка. – Вообще-то, они матушкины и совсем не новые. У моих прежних даже подошвы не протерлись, а она мне уже эти отдала. – Складка между бровями Хайке выдавала некоторое недоумение.

– Две пары добротной обуви! – возвестил Венцель, потешно вскинув руки вверх. – И ты еще жалуешься?

Хайке улыбнулась, вытянутой ногой легонько пнула его в бедро, и тот потерял равновесие. Катрина тоже улыбалась, но чувствовала, что не понимает шутки: эти двое снова укрылись в своем мирке. Она представила себе день их свадьбы, поскольку была уверена: однажды они поженятся. Церемония, само собой, состоится на лужайке за таверной, как и все прочие свадьбы. На Хайке будет венок из полевых цветов – фиолетовых, желтых и красных, а Венцель раздобудет два медвежьих когтя, или кусочки оленьих рогов, или кроличьи лапки. Медвежьи когти – к самой большой удаче, но и рога тоже неплохо, а найти их проще, а вот кроличьи лапки скорее для тех, кого силой тащат под венец. Лесные талисманы надо выменять у Готтфрида или еще где. Венцель должен принести их на кожаных ремешках, и они с Хайке будут носить амулеты на шее всю жизнь, пока не умрут или не разойдутся, это будет знак их принадлежности лесу – и друг другу.

Катрина остановила себя. Опять унеслась в фантазии о людях, которых она, как ей кажется, знает, вместо того чтобы разговаривать с ними самими, во плоти, – зачем она, собственно, и пришла.

– Очень милые, – сказала она Хайке. – Башмачки.

Хайке пожала плечами и спрыгнула со стенки. Дочь портнихи была выше Катрины и плотнее сложена; Катрине вновь пришлось запретить себе воображать, как девушка занимается хозяйством и у нее хватает силы поднять что угодно.

– Ладно, пора возвращаться, – сказала Хайке. – А то еще подумает, что я дурака валяю средь бела дня, и опять на меня накричит.

Хильда кричит на свою дочь? Такого Катрина никогда не видела. Надо запомнить.

– Подождите, – остановила она Венцеля и Хайке, прежде чем те вернулись к работе. – Я тут подумала, раз уж я теперь буду почаще гулять, если вы хотите… ну, может, у нас получится провести какое-то время вместе? На озеро там сходить, по деревне погулять, истории порассказывать…

Голос Катрины стих, потому что они оба снова пристально ее рассматривали, и эти обескураженные непонимающие взгляды сообщили ей, что она снова как-то оступилась.

– Я сегодня не могу, – наконец смущенно ответила Хайке. – Уже и так слишком застряла тут, вообще-то.

– Я тоже, – сказал Венцель, пожимая плечами. – Мы крышу чиним. А то несколько недель течет.

Катрина вовсе не имела в виду сегодняшний день, но ответы в любом случае показали их истинное отношение к вопросу. Она не одна из них. Да, они выкраивали время друг на друга, но на нее, на Катрину, ничего не оставалось. И разве можно их в этом винить? Если бы у нее самой было самое важное и нужное, разве стала бы она это засорять, разбавлять чем-то другим? Раньше Катрина почему-то верила, что они смогут – ради нее. Ведь ей всегда рано или поздно удавалось получить желаемое. Лишь бы только на нее глядели достаточно долго, чтобы она могла заворожить. Однако сейчас Катрина уверилась: Хайке и Венцель, сколько на нее ни смотрели, под чары ее красоты не подпадали.

Она притворилась вполне довольной и улыбнулась:

– Очень жаль. Ну, может, в другой раз.

И оставила их выполнять свои обязанности. Катрина старалась побороть боль, и тем не менее ей было больно: отказ мучил больше, чем предвиделось.

Вместо пирога она купила в пекарне Йоханнину булку с яблоками, уселась на площади и принялась грызть один завитой уголок. Ее мать всегда твердила, что Катрина красива в любом настроении, и она – мать, а не Катрина – гордилась этим. Девушка предполагала: прохожие и сейчас смотрят на нее, потому что красивое создание красиво жует булку, а вовсе не из-за расстроенного вида. Даже если бы Катрина отшвырнула булку, заорала и принялась бы рвать на себе волосы, люди все равно бы талдычили, какая она красивая, какая изящная. Ее родители реагировали так всегда. Никогда ничего не удавалось добиться истериками.

Так она сидела, дуясь – хотя по ней, наверное, и не было видно, – и глядела на колодец в самом центре деревни, но тут вдруг почувствовала чье-то присутствие рядом.

– Привет, Катрина.

Она подняла глаза. Ей улыбался Ханс.

– Хочешь посмотреть кое-что интересное? – спросил он.

В один прохладный весенний день, когда ветер гнал барашков по Серому озеру, а иволги прятались в кронах деревьев, Катрина и сын мясника Ханс стали друзьями. До сих пор рядом с ним она чувствовала себя беспокойно, что-то неприятное таилось в его глазах, но он был свободен и пообещал ей нечто незабываемое. Наверное, друзья – это слишком сильно сказано, но у Катрины никогда не было никаких друзей, и на сей раз она подошла к дружбе ближе всего.

Они вместе отправились к югу, на берег озера, и там повстречали Фрица, сына рыбака, который распутывал сети возле причала. Тогда как Ханс был среднего роста и обыкновенного сложения, с аккуратно постриженными и разделенными пробором светлыми волосами, с умытым лицом и в чистой одежде, бедняга Фриц выглядел так, словно его схватили за ноги и голову и тянули до тех пор, пока все кости в теле не разошлись. По щеке и длинному носу юноши тянулась полоска грязи. Темные космы наползали на темные же испуганные, будто бы кроличьи, глаза.

Завидев Катрину и Ханса, Фриц замер, и взгляд его кроличьих глазок заметался между ними и лачугой, примостившейся среди деревьев.

– Вам сюда нельзя! – зашипел он. – Мой отец…

– Твой отец блюет рыбиной, – сказал Ханс, ничуть не сбавив громкости и указав рукой на хибарку. – Спорим, Доктор Смерть все еще там?

Молчание поджавшего губы Фрица подтвердило сказанное. Тот бросил сеть и, поскольку точно знал, зачем явился Ханс, жестом позвал за собой – на северный берег. Спускаясь с причала, Фриц то и дело поглядывал на Катрину, словно не мог поверить, что та здесь; он пытался делать это скрытно, но получалось из рук вон плохо.

Берег был серый и каменистый, усеянный сухими сучьями и ветками. Корзинка билась о бедро Катрины, шагавшей вслед за Фрицем. Вскоре неровный пляж истончился и сошел на нет, а вместо него выросла крутая стена из корней и земли – лес здесь прижимался к самому озеру. Девушка увидела – и учуяла – их цель на дальнем берегу еще до того, как они добрались до места: там лежали останки какого-то мертвого существа, крупнее, чем сама Катрина. Труп по большей части растащили, так что под свисающими полосками гнилой плоти виднелся скелет. Катрина поднесла руку к носу, пытаясь перебить густую вонь смерти масляно-дрожжевым запахом яблочной выпечки, и смотрела, как Ханс чуть не сломя голову рванул вперед. Зачем он привел ее сюда? Почему решил, что ей будет интересно?

Впрочем, когда они подошли к твари, Катрина поняла. Издали ей показалось, будто это мертвый медведь, – наверное, как-то свалился в озеро, а потом всплыл. Но вблизи стало ясно, что никакой это не медведь: для начала, у него имелись плавники – по три с каждой стороны длинного круглого туловища. С широкого бока был срезан большой кусок плоти, и ребра торчали наружу – почти вся кожа стала добычей падальщиков. У существа была длинная шея, загнутая вверх и вокруг самой себя, позвонки теперь держались только на волокнах посеревшего мяса. Круглая голова, тупая морда и рот, полный острых как бритва зубов. Хвост у твари тоже, вероятно, был длинный, только эта часть туши сгинула в озерной воде.

Катрина никогда не видела ничего подобного. Она с дрожью в теле окинула взглядом озеро. Неужели все это время существо обитало здесь? Какие еще чудища водятся в этих водах?

– Что это такое? – спросила Катрина, глядя на Фрица.

Фриц подскочил, сообразив: она обращается к нему. Теребя руки, он ответил:

– Я н-н-не уверен, леди Катрина. Никогда ничего такого не видел. И мой отец тоже. Он было решил, будто нам достался добрый шмат мяса, попробовал немного, а ему плохо стало. Поэтому у него сейчас доктор Лютер.

– Оно показалось, сколько там, пару дней назад? – вступил Ханс. Он вроде бы искал глазами подтверждения у Фрица и все же не стал его дожидаться. – Мы думаем, это связано с ведьмой.

Тут Фриц вспыхнул.

Катрина переводила взгляд с одного на другого, забыв о зловонии.

– Серьезно? Вы правда считаете, будто это… это существо создано с помощью магии?

Вот теперь, конечно, стало на самом деле интересно, и она раскаялась, что усомнилась в Хансе.

– Фриц говорит, он никогда не видел такого в озере, и отец его тоже. А его отец такой же древний, как сама деревня! Если тут случается что-то из ряда вон, это ведьмины делишки!

– Тогда почему Фальк никому до сих пор не сообщил? – спросила девушка.

Фриц издал придушенный звук. Ханс продолжил говорить вместо него:

– Начни всем рассказывать, что в озере творится какое-то ведовство, и все расхотят есть рыбу. Может, оно, конечно, было бы и к лучшему, раз даже его тухлому папаше Фальку поплохело. Может, ведьма задумала отравить всю еду. – Глаза у Ханса загорелись, он впервые выглядел по-настоящему живым, словно бы действительно стал частью мира, в котором пребывал. – Может, оно всплыло, потому что ведьма снова наводит чары. Может, портниха худо справляется со своей работой.

Фриц задрожал:

– А она все так же ходит, да? Хильда. В лес, разговаривать с ведьмой.

– Еще чутка потрясешься, – глумился над приятелем Ханс, – и с тебя шкура слезет. Уймись, она по-прежнему ходит в лес.

– Но ведь никто… – Катрина замолчала, прикидывая, не слишком ли наивно прозвучит вопрос, – никто и никогда не видел ведьму, кроме Хильды, так?

Фриц пожал плечами. Ответил Ханс:

– Нет. Разве что кто-то с ведьмой заодно и скрывает это. – Услышав слова товарища, Фриц запустил обе ладони себе в космы.

– Думаете, она на самом деле существует? – спросила Катрина.

Оба юноши выпучили на нее глаза, а потом Ханс расхохотался и даже на лице Фрица появилась нервозная улыбка.

– Ну конечно ведьма существует! – проговорил Ханс и махнул рукой в сторону трупа. – Иначе как объяснить это? Или заморозки посреди лета, убивающие весь урожай? Или воронов, которые следят за тобой и собирают секреты?

Катрина считала: в Греймист Фейр в принципе очень неустойчивая и непредсказуемая погода, а что до воронов, как тут вообще докажешь, будто они собирают секреты?.. Но для мертвой твари разумного объяснения у девушки не находилось.

Ханс обходил труп по кругу, скрестив на груди руки. Катрине хотелось его остановить: казалось, зверюга в любой момент может ожить и откусить ему ногу.

– Вы только представьте, каково это – владеть таким могуществом, что можно создавать живых существ? Менять погоду или заставлять зверей служить себе? Как думаете, ведьма родилась с магией или научилась потом? – вопрошал Ханс.

Катрина и Фриц переглянулись. Юноша пожал плечами.

– Как бы вы использовали магию, будь она у вас? – продолжил задавать вопросы Ханс. Он остановился возле головы чудища, твердо упершись ногами в землю.

– Я… я не знаю, – буркнул Фриц.

– Само собой, знаешь, – отрезал Ханс. – Любой знает, что бы он делал, если можно все. У тебя – что бы это было?

Фриц попереминался с ноги на ногу, пооглядывался, будто в поисках ответа, и наконец высказался:

– Наверное, сделался бы посильнее. Тогда я смог бы построить лодку получше.

Ханс закатил глаза.

– Ну а ты, Катрина?

– Я бы сделала себя такой же, как все, – ответила она без малейшего колебания.

Ханс наморщил лоб.

– Зачем это? Особенным быть лучше.

– Ну а ты что бы сделал с помощью магии? – выпалила вместо ответа Катрина, махнув корзинкой. – Твой отец обеспечил тебя надежным жилищем, ты прекрасно одет, у тебя куча еды. Чего такого не дурацкого и не простецкого ты бы пожелал?

Губы Ханса разошлись, обнажив кривые зубы. Он широко раскинул руки:

– Я бы стал королем Греймист Фейр! Каждый вечер устраивал бы пиры, и вся деревня бы плясала и пела. Я бы приглашал за стол любого, любого мог бы назначить своим слугой, заполучал бы для себя кого угодно. Даже мой отец, этот злобный выродок, не командовал бы мной.

Он был таким юным, а вещал с таким важным видом, что Катрина разразилась смехом. Ханс уронил руки и залился краской от шеи до шевелюры. Он свирепо взглянул на Фрица, и тот был вынужден спрятать смех за притворным приступом кашля.

– Так ты считаешь, ведьма научила бы тебя колдовству, чтобы ты сделался королем? – Катрина утирала глаза и едва могла дышать от смеха. – Что ж, может, и научит. Твоими руками она запросто сожжет Греймист Фейр дотла.

– А ты думаешь, она научила бы тебя, как стать похожей на всех остальных? – огрызнулся Ханс. – Да она бы тебя в жабу превратила за такое глупое пожелание.

Катрина перехватила ручку корзинки обеими ладонями.

– Хочешь пари? Я уверена, она просто рассмеется тебе в лицо.

– Жизнь готов поставить. – Ханс выпятил грудь колесом и задрал подбородок, во взгляде были гордыня и вызов. – Ты, Катрина, и я – мы вместе пойдем в лес, к ведьме домой. Я найду дорогу. Мы попросим ее взять одного из нас в ученики, и пусть она решает, кого именно. На кону – наши жизни.

«Ну ясное дело, пойдем», – думала Катрина, сжимая губы, чтобы снова не расхохотаться. Она не сомневалась: Хансу ни за что не найти дорогу к ведьминому дому, они никогда не пойдут к ведьме, и никогда в этом споре не будет победителя и проигравшего. Ханс ведь просто выгуливает тут свое раздутое самолюбие, одни громкие заявления – на том дело и кончится.

Две недели спустя выяснилось, что Катрина ошиблась.

В один сумрачный весенний день, пока по грозному небу неслись стремительные облака, а иволги сетовали из своих укрытий, Катрина пробиралась вслед за Хансом мимо холма, на котором стоял домик Хильды. Тот выглядел серым, ветхим и, по сравнению с усадьбой Греймист, просто крошечным. Катрине все казалось, что Хильда наблюдает за ними из окна и знает об их затее.

– Я нашел дорогу. Нашел, как добраться до ведьмы, – сказал ей неделю назад Ханс, перехватив ее во время прогулки по деревенской площади. – Не пойму, чего всем так страшно. Там одни деревья. Только слабаки боятся леса.

Ханс проследил за Хильдой, когда та в очередной раз отправилась в лес. Он держался достаточно близко, чтобы не потеряться и чтобы позвать Хильду на помощь, если ему будет грозить опасность, но лес совсем не показался ему опасным.

Вслед за Хильдой он пришел к хижине глубоко в чаще. Хижина стояла посреди поляны, и все деревья там сбрасывали листья, словно осенью. Домик как домик, сообщил Ханс Катрине, похож на обычные деревенские.

– Она даже внутрь не заскочила. Привязала к двери какие-то травы на веревке. А потом обошла дом кругом несколько раз. Времени потратила чуть. Ничего удивительного, что ведьма засылает чудищ в озеро: портниха с ней больше и не разговаривает!

Чем ближе подбирались они с Хансом к кромке леса, тем сильнее у Катрины скручивалось все внутри. Никогда раньше она не подходила к деревьям вплотную: ей казалось, они достают до самого неба, их верхние ветви качались на ветру, который внизу не ощущался, и листья шелестели от невидимых прикосновений. С тех пор, как Катрина предложила пари, она успела хорошенько поразмыслить, каким образом бы все же поступила в случае победы – что наколдовала бы, кроме собственной нормальности? И что это вообще значит – быть нормальной? Ей хотелось остаться красивой, но еще – иметь друзей, гулять когда вздумается и чтобы люди слушали ее, когда она говорит. Однако Катрина и не предполагала, что Ханс разведает дорогу к ведьме. О путешествии как таковом девушка поразмыслить не успела.

Фриц наотрез отказался идти с ними, несмотря на почти непрекращающиеся издевки Ханса.

– Я в лес не хожу. Па говорит – никакого леса, и я не хожу. Тут и в озере хватает всякого чудно́го, не хочу проверять, что водится в лесу. Там, бывает, людей убивают, сами ведь знаете.

Катрина знала – пусть она не понимала всего про ведьму, но была в курсе: большинство деревенских считает, что оно того не стоит – ходить в лес слишком уж рискованно, – а Ханс и подавно должен был знать, но он либо решил пренебречь предостережениями, либо считал, что на него угроза не распространяется.

И вот теперь они вместе стояли возле самых крайних деревьев, а за спиной у них раскинулась Греймист Фейр. Ханс не колеблясь нырнул под полог листвы. Катрина оглядела размытые голубые тени между стволами, прислушалась к звукам, доносящимся из неведомых чащоб, где переплетались ветви и складывались в норы корни. Ничто не шевелилось, Катрина слышала только негромкое гудение насекомых и ветерка, изредка прерываемое низким совиным уханьем, которое, возможно, существовало исключительно в ее воображении.

Шли они долго, холод пробрался под платье Катрины вскоре после того, как деревня исчезла из виду. Оказавшись в лесу, девушка обнаружила, что ей не так страшно, как она ожидала. Где-то перекликались птицы, негромко хрустела под ногами сухая листва – звуки эти не сильно отличались от тех, что каждое утро доносились из окна в ее комнате. Ханс далеко не отходил, все время оборачивался и проверял, не отстала ли Катрина, давал ей руку, когда надо было перелезть через поваленное дерево или спуститься по крутому косогору.

Чтобы не потеряться на обратном пути, Ханс привязывал к кустам и нижним веткам деревьев маленькие белые палочки, обернутые красной ниткой. Когда один ориентир скрывался из виду, он вешал следующий. На груди у него болтался целый мешок с такими палочками. Катрина задержалась, чтобы рассмотреть очередную из них поближе. На одном конце имелись какие-то наросты, а другой был обломан и торчал зубцами. Палочка оказалась полой. Катрина пыталась сообразить, у какого дерева или куста бывают такие ветки, но потом догадалась: никакая это не палочка, это кость.

– Отец отдает мне кучу косточек, когда разделывает животных, – объяснил Ханс, когда она спросила его. – Я сушу их на солнце, они белеют, а потом я мастерю из них всякое. Приходи как-нибудь посмотреть – хорошие штуки.

– Ты уверен, что это правильная дорога? – осведомилась Катрина, когда почти опустевший мешок обвис у Ханса на груди, а деревья цепко сплелись над их головами. – Мы уже долго идем. А ты говорил, Хильда уходила всего на несколько часов.

– Вот!

Ханс рванул вперед. Катрина поспешила за ним, сердце у нее забилось так, что перехватило дыхание. За сложившимися в импровизированную ограду нижними ветками и изголодавшимся по свету подлеском вдруг открылась поляна идеально круглой формы. Катрина, хватая ртом воздух, споткнулась: она была готова поклясться – мгновение назад лес просто тянулся все дальше и дальше и никакой поляны вовсе не существовало. Но теперь они стояли у ее края. Небо, напоминавшее стальную крышку от кастрюли, лежало на верхушках деревьев, обступивших ровный расчищенный круг. А в центре круга стоял домик.

Тот, как и рассказывал Ханс, напоминал деревенские жилища, но не какие-то случайные: он был в точности как дом Хильды. Ошибиться невозможно. Старые камни в стенах, покосившаяся с одной стороны соломенная крыша, подвешенные к двери травы, да еще и дерево – липа, ровно такая, как та, что росла на вершине холма, с тем же изогнутым стволом, с теми же раскидистыми нижними ветвями, затенявшими пространство вокруг. Неужели в прошлый раз Ханс не заметил? Почему этот дом выглядел абсолютно как хижина Хильды?

Ханс остановился на краю поляны, Катрина – в нескольких шагах позади него.

– Она уже явно проведала, что мы здесь, – сказал он. – Нет смысла прятаться. Кажется, лучше всего просто пойти и постучать в дверь, как думаешь? Катрина?

Ханс обернулся к спутнице и нахмурился. Она застыла на месте как вкопанная. Птицы перестали петь. Ветер стих. Вокруг больше не слышалось гудения. Как будто, переступив границу между лесом и поляной, они вошли в совершенно иной мир. Им не следовало здесь находиться. От домика не долетало ни звука. Без шума ветра и птичьего пересвиста Катрина слышала дыхание Ханса и даже будто бы то, как по небу бегут облака. В маленьких окошках не было видно света, не было слышно ни шарканья ног, ни звона и бряцанья домашней утвари. Может, ведьма спала? Впрочем, с чего бы ей спать посреди дня? Что-то здесь не так. Все не так.

Ханс схватил ее за руку, выдернув из потока мыслей:

– Давай. Пойдем. – И потащил за собой через поляну.

Трава цеплялась за подол. Девушка с трудом держала в голове, зачем они здесь, что вообще заставило ее сюда прийти. Это магия? Все это зловещее безмолвие – магия? Даже в самых жутких историях про ведьму присутствовали заклинания, гром, кровь обезглавленных сорок и крысиные хвосты, какие-то реальные действия. Магия всегда происходила прямо сейчас. Она никогда не была притаившейся, выжидающей, словно зверь, сверкающий глазами во мраке.

– Нет, Ханс, – сказала Катрина, пытаясь вырвать руку. Но тот продолжал двигаться к дому с почти фанатичным упорством. – Ханс! Тут опасно, надо уходить!

И тогда до нее дошло: он не чувствует. Не чувствует стылого дыхания смерти.

Ханс протянул руку к двери.

– СТОЙТЕ.

Голос раздался у них за спиной. Сцепленные руки обожгло, словно огнем, таким внезапным и жгучим, что оба вскрикнули и отпрянули друг от друга. Из-под древесного полога к ним навстречу спешила Хильда с развевающимися золотистыми волосами, широко распахнутыми глазами и суровым лицом, прорезанным морщинами.

– Стойте! – крикнула она снова, но огненной вспышки не последовало. – Не смейте заходить внутрь! Иначе погибнете!

Ханс сник, сгорбился, но всего на миг, а потом снова выпятил грудь и вздернул подбородок:

– А ты кто такая, чтобы нам указывать? С чего это только тебе можно разговаривать с ведьмой? Ясно же, что она про нас знает: хотела бы нас убить – уже убила бы.

– Глупый мальчишка! – Хильда поспешила к ним, схватила Ханса за ворот и начала оттаскивать его прочь, хоть тот и был выше ее. Катрина охотно последовала сама, однако держалась на расстоянии. – Что он посулил тебе, Катрина? – спросила Хильда. – Сказал небось, что это будет веселое приключение? Всем видом показывал, будто знает, что творит? Не знает. Он просто дурак и пытается произвести впечатление. Тебе не следовало сюда приходить. – Она оттолкнула Ханса от домика, да так сильно, что тот запнулся, бухнулся на траву и с трудом поднялся на ноги. – Глупый, глупый мальчишка!

– Не желаю тебя слушать! – огрызнулся Ханс.

– Чего еще ждать от сына Юргена, – ответила Хильда, подступая к нему, оттесняя обратно к лесу. – Такой же упертый и бессердечный, как папаша. Вон отсюда, ступай домой! Твоих костяных меток больше нет, но ты и так справишься, верно? Тебе-то волноваться не о чем – до того туп, что не боишься смерти. Подумаешь о своей теплой постельке и милом домике и без труда найдешь дорогу. Прочь! Прочь!

Она взмахнула рукой, и Ханс, пятившийся задом на расстоянии метров трех от нее, шмякнулся на землю, словно Хильда толкнула его. Он снова вскочил на ноги, красный от ярости – неужто не заметил, что та была слишком далеко, чтобы толкнуть? – и скрылся среди деревьев.

Ханс бросил Катрину, не раздумывая, – сбежал и даже не взглянул на нее. И она осталась одна на поляне с Хильдой и домиком, тихим, как смерть. Портниха только начала оборачиваться к девушке, а та уже отступала в сторону, поближе к лесу.

– Катрина, – осторожно произнесла Хильда.

– Твой дом похож на этот как две капли воды, – откликнулась Катрина. Она больше не могла находиться на этой поляне. Смерть гладила ее по шее холодной рукой. – Ты… ты нас обожгла. Ты толкнула Ханса на землю.

Хильда вытянула руки раскрытыми ладонями вперед, как бы показывая, что они пусты.

– Катрина, прошу тебя. Ты ведь сейчас что-то чувствуешь, так? Холод? Я знаю, это может очень пугать, но, пожалуйста, не ходи в лес, пока ощущение не пройдет. Это опасно…

Но и здесь опасно – в этом-то девушка не сомневалась. В домике не было никакой ведьмы. Ведьма стояла прямо перед Катриной.

Девушка помедлила еще один краткий миг.

Затем развернулась и метнулась прочь, а за порогом леса ее встретила Смерть.

В один безжизненный весенний день варги вдруг начали хохотать.

Жителей Греймист Фейр страшили вовсе не обыкновенные лесные звери. Обыкновенных зверей можно убить оружием из железа и дерева. Обыкновенные звери не вылезают из глубоких трещин в стволах деревьев. Обыкновенные звери – не магические создания.

Катрина догадалась, что преследовавшие ее твари – это не волки, а варги. Она видела, как те несутся бок о бок с ней сквозь чащу. Плоские, вырезанные из тени, они кидались от ствола к стволу. Черные языки вываливались из растянутых в ухмылке черных пастей, а глаза горели голубым пламенем. Они смеялись человеческим смехом. Звучал и детский смех, и взрослый: негромкое хихиканье, утробное фырканье и – когда Катрина запнулась – пронзительный гогот.

В ветвях эхом разносился голос Хильды – заклинание, от которого с деревьев опадали листья, а ноги немели. Катрина уже не помнила, как оказалась здесь и куда теперь бежала. У нее больше не было неземной красоты, которой ее по воле случая одарили, она больше не стремилась двигаться грациозно. Она больше не страдала от недостатка друзей. У нее больше не было родителей, дома и имени.

У нее был страх. У нее было тело и пульс внутри этого тела, который заставлял ее бежать. Или выжить, или умереть.

Варги хохотали. Они были впереди нее, позади и вокруг. Души тех, на кого предъявил права лес. Варги окружили ее – целое кольцо раззявленных зубастых пастей и горящих трупным огнем глаз. Она споткнулась, закричала, соскребла себя с земли и снова побежала. Кольцо сжималось. Ноги у Катрины ужасно устали. Колени горели. Из-за слез все стало размытым. Куда она бежит? Куда тут можно бежать? Она помнила тепло и безопасность, но сейчас те казались немыслимо далекими. Девушка уже не бежала, а ковыляла от дерева к дереву, руки были все в крови, спутанные волосы свисали на лицо. Она закричала, позвала на помощь, но услышала только бесконечное эхо собственного крика, вернувшееся к ней хохотом.

В конце концов ноги ее подвели: Катрина упала на колени и проскользила ими по лесному ковру. Пальцы рук, выворачиваясь, неловко цеплялись за утрамбованную землю. Ногти обломались, костяшки пальцев сбились в кровь. Она понимала: ей больше не встать, поэтому сделала единственное, что еще могла, – свернулась калачиком, горько плача, позволила себе быть тем маленьким и слабым существом, которым и являлась.

«Это все сон, – отчаянно подумала девушка последними остатками разума. – Если я приму это, то проснусь. Просто надо сдаться, и все будет хорошо».

Катрина крепко зажмурилась и обхватила руками голову. В ушах звенел смех сгинувших.

Хильда едва не споткнулась о ее тело. Прекрасного лица больше не было. Платье разорвано, драные лоскуты валяются в опавших листьях. Грудная клетка распахнута, словно колючие лепестки какого-то жуткого цветка. Это они любят, варги, – вскрыть грудную клетку. Не съели ни кусочка плоти, им незачем. Они питаются страхом.

Скоро появится новый варг, а единственным свидетельством пребывания Катрины в лесу останутся обрывки платья и обувь.

Хильда отступила. Осмотрелась вокруг. Варги не обращали на нее внимания, пока были заняты готовенькой жертвой, но они вернутся, почуяв в воздухе ее, Хильды, страх. Потому что страх в ней был. Она, разумеется, знала, как попасть домой, но могла и не успеть, если побежит недостаточно быстро. Хильда ничуть не жалела, что отдала башмаки Хайке. И досадовала только на то, что немного не хватило времени – рассказать дочери все остальное, так ей необходимое. Страх не был всепоглощающим. Однажды Смерть догонит и получит свое – Хильда всегда это знала. В той части ее существа, куда страх не добирался, напоследок возникло глубокое возмущение: вот так она уйдет?

После всех этих лет, после всего, что было, – из-за идиота-мальчишки, почти нечаянно натравившего Смерть на себя и Катрину? Бедняжка все равно умерла… И весточку в деревню никак не отправить… Ни Хайке, ни Лютеру. Как жаль, что нельзя рассказать ему о случившемся, сообщить, как немного известно Хайке. Он мало чему смог бы ее научить, но кое-что все-таки сумел бы сделать. Сумел бы рассказать девочке правду.

«Ладно, – мрачно решила Хильда, – нельзя мне умирать, хотя бы не попытавшись попасть домой». Она крепко вцепилась умом в мысль о Хайке и бросилась бежать.

Хохот раздался вновь.

– Я хочу быть королем Греймист Фейр. Хочу жить в усадьбе, только пусть усадьба станет замком. Хочу, чтобы Дагни и Йоханна мне готовили. Хочу пир каждый вечер. Хочу, чтобы у меня при дворе жил пляшущий медведь в пурпуре и золоте. Хочу, чтобы все в деревне мне как-нибудь да служили. Хочу… хм… хочу, чтобы нахал из таверны был у меня мальчиком для битья. А Хайке пусть станет моей личной портнихой. Все запомнил? Я же велел тебе записать!

Фриц и записал по большей части, вот только волосы лезли ему в глаза, и буквы выходили кривыми и неразборчивыми; кроме того, он, вообще-то, не очень хорошо умел читать и писать. Если бы юноша то и дело не кидал взгляд на заляпанный маслом кусок пергамента со своими каракулями, то вскоре бы забыл, что наговорил Ханс. Слова выглядели глупо. Король? Серьезно, Ханс хочет исполнить свое старое желание? Это было нелепо уже тогда, когда им было по пятнадцать, а теперь и вовсе ни в какие ворота не лезло.

– Я н-н-не могу об этом просить, – сказал Фриц. – В Греймист Фейр не существует к-к-короля.

– Ты отказываешься?

– Просто… кажется, это плохая идея. И другие желания были чудны́ми, но это – оно же все поменяет. К тому же – м-м-мальчик для битья? Нельзя ведь превратить своих соседей в рабов.

– А еще, я так полагаю, нельзя рассказывать в деревне, что ты видел, как мой отец шел за Томасом по западной дороге, и не сделал ничего, чтобы его остановить, – парировал Ханс. Сердце подскочило у Фрица в груди. – У жителей появятся вопросы, да? Думаю, не стоит им также рассказывать, что ты пошел вместе с моим отцом. И помог ему изловить Томаса.

– Это в-в-вранье!

– Ну а кто ж об этом узнает, – ответил Ханс.

Фриц в тот день действительно видел, как Юрген отправился по западной дороге вслед за Томасом, но ему ничего такого и в голову не пришло. И уж конечно, он не помогал Юргену в его гнусных злодеяниях. Фриц тогда с пустой тележкой из-под рыбы возвращался домой с деревенской площади и по дороге присел в кустах, чтобы облегчиться. Тут-то он и увидел сначала прошагавшего мимо Томаса, а потом закутанного в плащ Юргена. Они шли на довольно большом расстоянии друг от друга, так что это выглядело просто совпадением. Фриц намного позже осознал, чему именно стал свидетелем.

– Он-н-ни тебе не поверят, – протянул он.

– Хочешь проверить? – Ханс пристально смотрел на Фрица.

Нет, тот не хотел. Что с ним сделают в деревне, если решат, будто он помог Юргену убить Томаса или запереть в подвале всех этих ребятишек? А что с ним сделает отец? Что подумают Хайке и Венцель? Теперь, когда Катрина и Лизель погибли, здесь осталось только трое его ровесников. Предполагалось, что тут они все вместе и состарятся.

– Ты уверен, что хочешь этого? – спросил Фриц с мольбой в голосе. – В-в-ведь можно вернуть родителей. Или стать богатым. Или…

– Если бы я хотел, чтобы ты выбирал мне желания, я бы тебе так и сказал. – Ханс оскалился, глаза его блестели. – Просто иди и сделай это.

Они стояли перед рыбацкой лачугой, возведенной на краю леса. Фальк был в деревне, уковылял на своем деревянном протезе, и, едва отец скрылся из виду, тут же появился Ханс. Фриц знал, зачем тот здесь – Ханс теперь приходил только с одной целью, – и именно поэтому не горел желанием выходить из хижины и разговаривать с ним. Сначала он закончил обвязывать грудь, натянул рубашку и уже потом неохотно поплелся на улицу, прихватив мятый лист и немного угля.

– Мне понадобится время, – сказал Фриц, закончив писать. – Ее все т-т-труднее найти.

Ханс скривил губы:

– Так, может, просто скажешь, где она, и я сам выловлю ее из озера?

– У тебя не получится. Это работает только для того, кто первый нашел.

Ханс нетерпеливо прорезал рукой воздух:

– Иди давай! И поторапливайся, мне надоело жить в этом мерзком месте. Да не увиливай – я точно узнаю про твои уловки, и тогда все в деревне услышат про Фрица-детоубийцу.

Воровато оглянувшись вокруг, как будто к озеру мог прийти кто-то еще, Ханс торопливо зашагал обратно в деревню. Фриц вздохнул, сунул пергамент в карман и пошел за сетью.

Он старался не обижаться на Ханса. Всего несколько дней назад его отца Юргена вытащили из колодца – тело у него раздулось, кожа стал белесой, как рыбье брюхо, с мраморным узором из синих вен. Дети, которых он держал в подземелье под своей лавкой, не сумели рассказать, что мясник с ними делал, говорили только, время от времени тот забирал кого-то одного и уже не возвращал. Никто в деревне не оплакивал Юргена. Тело его не похоронили, а выбросили в лес диким зверям. Ульрих вырезал деревянную статую с лицом Лизель, ее собирались поставить рядом с колодцем. Оттуда, из колодца, выловили платье, которое, как многие считали, принадлежало Лизель. Ботинки, вероятно, остались на дне. Жители пришли к согласию, что, скорее всего, она погибла и превратилась в варга.

Ханс утверждал, будто ничего не знал о детях в подземелье, и Фриц ему верил, но эту веру разделяли не все. Кроме того, Ханс пожалел времени и усилий на то, чтобы изучить ремесло отца, поэтому теперь на место мясника претендовали другие жители деревни. Ханс остался один, и какое-то время Фриц его жалел.

Впрочем, сейчас чувство жалости пропало, а на его месте появилось кое-что похуже.

Фриц забрался в свою старую лодку – ту, которую получил от отца после того, как помог ему смастерить новую, – и, сев на весла, направился к середине озера. Над головой у него перекатывались раскаты грома, но в эти дни все время грохотало. Легкий снежок припорошил лодку. Однако озеро никогда не замерзало, каким бы лютым ни был холод. Фриц поплотнее закутался в стеганку, жалея, что у него нет перчаток потолще, и размышляя, не удастся ли уговорить Хайке сварганить ему что-нибудь теплое. Хайке держалась немного отстраненно с тех пор, как сходила в лес к ведьме, но, может, ей просто не хватало еды. К примеру, доброй лососевой тушки…

Озеро изгибалось на восток и на юг, по берегам сплошной серой стеной стоял лес. Фриц направил лодку на северо-восток, к тому месту, где крутой берег частично обрушился и упавшее дерево загородило вход в маленькую заводь. Корни дерева торчали вверх, точно переломанные пальцы, а ветви сплелись в непролазный клубок, но сам ствол лежал под таким углом, что Фрицу удавалось протиснуться между корнями и нижними сучьями и провести лодку в заводь.

В заводи было темно и спокойно, вода лениво плюхалась о борта плоскодонки и берег. Фриц перекинул сеть за борт и опустил ее в воды озера. Она оканчивалась большой треугольной горловиной, закрепленной на шесте, так что рыбаку не приходилось мочить руки, вытаскивая и опуская сеть. Фриц терпеливо ждал, не шевелясь, жалея, что нельзя заглянуть под стальную поверхность воды и узнать, по-прежнему рыба там или она специально его избегает.

Он солгал Хансу насчет того, что рыба будет слушать только первого поймавшего ее. Фриц не очень хорошо умел читать, да и во всем остальном, кроме рыбной ловли, не сильно преуспел, но дураком он не был: если Ханс узнает, где найти рыбу, то сделает с ней что-нибудь ужасное – в этом Фриц не сомневался. Бывали времена, когда Фриц рассказал бы сразу все как есть, когда он побоялся бы спорить, когда он дал бы Хансу все, чего бы тот ни пожелал, потому что считал его самым близким другом на белом свете. Но это было до того, как умерла Катрина.

Что-то потянуло сеть – Фриц облегченно выдохнул и откинулся назад. Он вытянул сеть из воды и аккуратно разложил ее на дне лодки. Ему попалась одна-единственная камбала, плоская и круглая, с двумя пялившимися на него уродливыми маленькими глазками на одной стороне головы. Она не билась, как прочие рыбы, а лежала совершенно спокойно. Только единожды согнула хвост и шлепнула им по днищу, будто в раздражении.

– Ну и чего он хочет теперь? – спросила камбала.

Камбалы водятся в океане, а не в озерах – вот о чем сразу же подумал Фриц, когда впервые вытащил рыбину несколько недель назад. Сам он никогда не рыбачил в океане, а вот его дед рыбачил, и отец рассказывал о разных видах морских рыб. Фриц уставился на камбалу, свисающую с лески, а камбала уставилась на него, и тогда рыбак начал снимать рыбу с крючка. Вот это улов! Отцу будет ужасно интересно посмотреть на такое и узнать, что она, оказывается, жила в мелкой заводи, перекрытой упавшим деревом. Камбале было здесь не место, как и тому чудищу, что выбросило на озерный берег несколько лет назад.

Потом крючок наконец высвободился, и камбала сказала:

– Ну спасибо, паршивец: проткнул мне щеку.

Фриц, у которого была привычка наделять рыб голосами, когда он рыбачил один, замер и подивился, с чего это рыба у него заговорила сердито. Обычно в его голове озерные обитатели звучали мило. Счастливая госпожа Рыба счастлива покормить деревню.

– Да, это я говорю, – продолжила камбала, шлепая хвостом по дну лодки. – Слушай, если ты пообещаешь меня не есть, я исполню твое желание. Ну, сначала тебе придется отгадать загадку, но я выберу легкую.

– Как это ты разговариваешь? – спросил Фриц, не будучи полностью уверенным, что не спит и это все не наваждение.

– А ты как думаешь? Магия. И я, кстати, человек, поэтому, если сожрешь меня – станешь каннибалом. Учти, когда будешь принимать решение.

– Ты волшебная рыба, – проговорил Фриц, – и можешь выполнить мое желание.

– Я волшебный человек, – ответила рыба, – и я могу исполнить множество твоих желаний, но ты должен мне помочь. Тебе надо загадать, чтобы я снова стал человеком.

– О. Но ты волшебный.

– Да.

– И я могу загадать что угодно?

– Да.

– А у меня есть время подумать?

– Ну… наверное. Зачем тебе время на раздумья? Так, слушай меня: я торчу тут уже много лет, я давно не видел родню и друзей, я даже не могу выплыть в озеро из страха, что меня сожрут хищники или вытащат рыбаки, которые могут и не внять моим мольбам о пощаде…

– Мне надо подумать, – сказал Фриц и сгреб камбалу со дна лодки. – Но я вернусь.

– Ну ладно! Только в следующий раз сеть возьми! – Это было последнее, что сказала камбала, прежде чем Фриц выпустил ее в воду.

Размеренно гребя веслами и рассеянно глядя в одну точку в пространстве, Фриц спокойно доплыл до причала. Юноша ждал, что вся эта встреча поблекнет у него в голове, как сны после пробуждения, однако образ не пропадал. Он стоял у Фрица перед глазами, пока тот швартовал лодку, относил свои удочки в хижину, а потом сломя голову несся в деревню.

Сын рыбака промчался по площади и скользнул за мясную лавку. Он колошматил по двери жилой части до тех пор, пока не вышел Ханс, со взъерошенными волосами и припухшими ото сна глазами. На лице его постепенно проявлялась злость.

– О, – сообразил Фриц, – еще рано.

– Ты меня разбудил, чтобы сообщить, что сейчас рано? – спросил Ханс.

– Н-н-нет. Нет. Я кое-что нашел.

Фриц быстро пересказал всю историю, даже не задумавшись, почему, собственно, помчался прямиком к Хансу и почему нужно было поведать новость именно ему. Позднее эта мысль будет преследовать и мучить Фрица, но в тот момент все казалось очевидным и логичным. Ханс – его лучший друг. А обо всяких чудны́х и интересных штуках, которые с тобой происходят, ты рассказываешь лучшим друзьям, потому что хочется разделить с ними приключения.

Ханс прислонился к дверному косяку и уточнил:

– Так ты говоришь… в озере… есть заколдованная рыба, исполняющая желания?

– Д-д-да.

– Ладно, докажи это. Пусть исполнит какое-нибудь.

– Например, какое?

– Какое? – презрительно усмехнулся Ханс. – У тебя и в самом деле ноль воображения, да, Фриц? Ну придумай что-нибудь. Скажем… пожелай, чтобы на кустах багряники появились ягоды. Только не на тех, которые близко к деревне: если это ловушка, то лучше держать магию подальше от места, где живешь. Загадай ягоды на кустах за рекой.

– И ты думаешь, это… – начал было Фриц, но Ханс захлопнул дверь.

Ханс ему тогда не поверил, но Фриц сел на весла и выплыл в озеро, а потом ему пришлось вернуться, чтобы наскоро приделать одну из отцовских сетей к короткому шесту, и уже тогда юноша зашел в заводь. Трясущимися руками он опустил сеть в воду. Под водой та пробыла совсем недолго – Фриц даже не успел забеспокоиться о том, существовала ли рыба в действительности, как почувствовал тягу и вытащил сеть с камбалой. Вид у той был уродливый и недовольный.

– Я готов загадать желание, – сообщил Фриц.

– Сначала пообещай, что следующим желанием ты превратишь меня обратно в человека, – отозвалась камбала.

– А сколько у меня желаний?

– Столько, сколько загадок разгадаешь, по крайней мере, пока не иссякнет моя магия. А кто знает, когда настанет тот день, и вообще, будем молиться, чтобы этого не случилось никогда.

– Ладно, – сказал Фриц. – Я использую одно желание, чтобы снова сделать тебя человеком.

– Ох, я еще пожалею об этом, – ответила камбала. – Пожалуйста, не проси глупостей. Вот тебе загадка: «Мы шепчем, мы бьемся, мы разбиваемся, мы катимся. Мы все рождаемся по-разному от одного отца – ветра. Кто мы?»

– Волны, – незамедлительно выпалил Фриц.

Камбала вздохнула. Фриц на мгновение разозлился: даже какая-то дурацкая рыбина усомнилась в том, что ему хватит ума ответить на простую загадку!

– Ну валяй, – сказала камбала.

– Я желаю, чтобы снова поспела багряника, но только на кустах к западу от моста через Пустопорожнюю реку.

Камбала не шевелилась. Потом, секунду спустя, она мотнула хвостом и объявила:

– Готово. Есть тебе ягоды на кустах. А теперь давай загадай, чтобы я…

– Прежде я должен проверить, – перебил Фриц. – Убедиться, что это правда произошло.

– Серьезно? Ты не веришь мне на слово?

– Я скоро. Завтра вернусь.

Камбала начала биться в сети.

– Парень, ты вообще представляешь себе, сколько я…

Фриц быстро сунул рыбину в воду.

– Завтра буду!

К тому времени, как Фриц причалил к берегу, его отец уже вернулся домой, но позднее, после обеда, юноше удалось выдумать предлог, чтобы пойти в деревню. Он встретил Ханса и Лизель на тропе от фермы Кляйнов – они иногда уединялись в амбаре. Лизель сплюнула и резко свернула в поле еще до того, как Фриц к ним подошел.

Он поведал Хансу о ягодах, и тот велел:

– Хорошо, сбегай туда и собери их, чтобы мы знали наверняка.

Фриц-то думал, Ханс пойдет вместе с ним, но ошибся: верно, у того нашлись дела поважнее, чем шляться по лесной дороге и искать не ко времени созревшую багрянику. Но ведь и Фрицу нельзя было так надолго отлучаться из дома, иначе отец бы заметил. Пришлось дожидаться вечера, когда тот ляжет спать – в эту пору всегда рано, как солнце зайдет, – и только тогда отправляться по дороге на запад. Никакого света Фриц брать не стал – все равно голубые фонари на обочине горели постоянно, а ему не хотелось привлекать лишнего внимания. В лесу волосы у него на загривке встали дыбом, поэтому весь путь до моста юноша пробежал. А там уже долго искать не пришлось: прямо у дороги красовался усыпанный плодами куст багряники, такой же свежий и зеленый, как в середине лета. Фриц трясущимися руками, не снимая перчаток, собрал горсть ягод и ссыпал их в карман, после чего припустил обратно в деревню, забыв об усталости. Рыба в самом деле исполняла желания.

Он направился прямиком к Хансу: никто другой ему бы попросту не поверил, даже увидев ягоды своими глазами. Фриц толком не знал, как разбудить друга, не разбудив Юргена, но, добежав до мясной лавки, увидел мерцающий на заднем дворе фонарь. Ханс склонился над большим деревянным подносом с кучей выбеленных косточек и перебирал их, раскладывая по размеру. Солнце редко освещало Греймист Фейр во всю мочь, но Хансу хватало терпения.

Фриц осторожно приблизился, и Ханс поднял глаза, словно предчувствовал, что товарищ появится именно в этот миг. Фриц, не тратя слов, протянул ему ягоды. Ханс внимательно посмотрел на них. Взял одну. Съел.

Потом взглянул на Фрица – глаза, поблескивающие в свете фонаря, казались темными – и произнес:

– А теперь загадаем другое желание.

Второе желание оказалось куда более заметным для других: Ханс захотел, чтобы через деревню пробежало стадо лосей. Нескольких из них убьют, и у его отца будут туши для разделки и продажи, а у Ханса – больше костей. Одурманенный магией, Фриц беспокоился в основном о том, как правильно подобрать слова: во время этого лосиного пробега никто не должен был пострадать. Но у камбалы были проблемы посерьезнее.

– Ты обещал использовать это желание, чтобы вернуть мне человеческий облик, – возмутилась рыба, извиваясь от волнения. – Нарушаешь свое слово, парень.

– Нет, не нарушаю, – возразил Фриц. – Я обещал использовать одно желание, чтобы превратить тебя обратно в человека, но я не говорил, что оно будет следующим. И я сдержу слово! Я пожелаю сделать тебя человеком, но если ты обернешься им сейчас, то ведь можешь и сбежать.

– Я не стану выполнять твои желания, пока ты не превратишь меня в человека.

– Ну тогда… – Фриц на минуту задумался. – Тогда, наверное, сиди тут в заводи, а я загорожу вход другими ветками, чтобы никто его не увидел и не приплыл сюда и ты остался камбалой на веки вечные.

После этих слов рыбина буйно затрепыхалась, разразившись чередой вполне себе человеческих ругательств, – у Фрица аж уши порозовели. Наконец, видимо, устав, камбала пристально на него посмотрела своими маленькими, как бусины, глазками и сказала:

– Ладно.

Так что вскоре стадо лосей в панике промчалось по деревне, а Фриц этого даже не увидел – только последствия. Из-за недавней гибели Томаса, визита Хайке в лес и меркнущей на фоне этого, но тем не менее непривычной и все ухудшающейся погоды, которая выпала им на долю, возбужденное любопытство большинства жителей деревни было щедро сдобрено подозрительностью. До Фрица слишком поздно дошло: многие увидели в лосиной панике очередное подтверждение того, что Смерть убила ведьму и теперь царила в лесу, как и сказала Хайке. Приближался Йоль, землю уже припорошило снегом, и тяжелые темные тучи грозили насыпать еще. Все должны были готовиться к двенадцатидневному празднеству – застольям, подаркам и веселью. Но вместо этого тряслись еще в большем страхе перед лесом, чем всегда, и искали виноватого.

Лоси ненадолго утихомирили Ханса. А потом его отец умер и был разоблачен как детоубийца, и Ханс остался один – вот тогда-то он пришел к Фрицу и попросил о титуле короля Греймист Фейр. Никто в деревне сына мясника особенно не жаловал, но Фриц не был уверен, что кто-то жаловал его самого, и поэтому сомневался, кому из них двоих поверят люди, если Ханс начнет рассказывать свои лживые байки. Возможно, из того выйдет не такой уж ужасный король. Ему наверняка это скоро наскучит – Фриц был уверен. Абсолютно уверен.

Так что он сел на весла, в четвертый раз приплыл в заводь, выловил сетью камбалу и затащил ее к себе в лодку.

– Ну и чего он хочет теперь? – спросила камбала, и Фриц не ответил. Он понимал, что, если произнесет это вслух, рыбина откажется загадывать загадку.

– Тут наверху дико холодно, ряборылый, – раздраженно сказала камбала. – Давай живее. «Кто-то зовет его гадким, других он бесит, и все сходятся в одном: друзей у него нет, а он и знать не знает. Кто это?»

– Это ты, – ответил Фриц, с удивлением обнаружив, что немного разочарован легкостью загадки. Если бы та оказалась достаточно трудной и он бы не смог найти ответ, тогда Ханс не стал бы королем.

«Ты можешь загадать и другое, – подумал Фриц. – Ты не обязан делать, что велит Ханс».

Но кто тогда, собственно, станет с ним, Фрицем, разговаривать?

Камбала выглядела изумленной настолько, насколько вообще способна выглядеть изумленной камбала.

– Я… ну… видимо… строго говоря, это не неправильный ответ… учитывая, как я сейчас выгляжу… А я тебя, выходит, бешу?..

– А что, разгадка не та?

– Нет! Разгадка была… пфф… разгадка была «ты», да, но «ты» в смысле ты, а не «ты» в смысле я! Но пусть так… я, вообще-то, не всегда был таким, знаешь ли! Я куда лучше выгляжу, когда не рыба.

Запутавшийся Фриц таращился на камбалу.

– Уверен, что ты… э-э… красивый? Как человек. Значит, говоришь, я ответил правильно?

– Видимо… хотя я не… Эврен ведь, наверное, по-прежнему мне друг, где бы он ни был. Эврен, случайно, не в деревне?

– Я не знаю никакого Эврена.

– Само собой. Конечно, он уехал. Вероятно, решил, что я сбежал без него. Ой, ну ладно! Загадывай свое желание и отстань от меня!

И Фриц загадал. Камбала очень долго не двигалась, а потом как будто сдулась на дне лодки.

– О, что ты натворил, ряборылый… – устало проговорила рыбина. – Что же ты сделал с этим парнем, которого считаешь за друга…

Фриц обнаружил, что натворил, едва причалил к берегу.

Ветер пробирал до костей, крупные хлопья снега падали на землю и делали мир размыто-белым. Юноша заковылял от причала вверх по склону, рассчитывая поскорее зайти в дом и разжечь огонь, пока пальцы на руках не онемели до такой степени, что не смогут и кремень удержать. Однако там, где среди деревьев должна была ютиться их хижина, торчали только обломки стен, почти невидимые под покровом инея. Фриц боязливо подошел поближе, пытаясь разглядеть среди руин свою кровать, найти их с отцом кастрюли и горшки, их инструменты, но остатки жилища представляли собой просто почерневшую свалку – напоминание о явно давнишнем разрушении.

Когда Фриц вышел в озеро, его отец был в хижине. Где же он теперь? Фриц покрепче завернулся в стеганку, поглубже натянул шапку и припустил по дороге в деревню.

Задолго до площади он увидел возвышающиеся над верхушками деревьев башенки замка. В Греймист Фейр не было замка, в Греймист Фейр никогда не было никакого замка, однако вот он стоит – маленький замок для маленького короля. На восточном косогоре, где раньше, сколько Фриц себя помнил, располагалась усадьба Греймист, – нахохлился, словно мокрая серая гаргулья. Над башнями развевался флаг – черный орел на золотом фоне. Свет плясал в резных окнах, факелы горели на зубчатой стене.

В деревне стояла тишина. И снег делал ее немного зловещей. Фриц шел мимо брошенных домов – некоторые из них обвалились и почти истлели, словно их бросили давным-давно. Он уже и забыл, что ищет отца, и теперь искал просто кого-нибудь, кого угодно, кто мог бы объяснить, что здесь стряслось. Где все? Метель обманчиво выдавала непривычные силуэты за человеческие фигуры, но Фриц, присмотревшись, обнаруживал только распахнутую дверь в пекарню Йоханны и Дагни, одинокий торчащий колодец, полуразвалившуюся стенку возле таверны. От самой таверны остался только черный остов: здесь явно был пожар. Увидев это, Фриц замер. Холод просачивался ему в нутро, прямо в легкие. Кто-то сжег таверну.

«Хочу, чтобы нахал из таверны был у меня мальчиком для битья».

Фриц развернулся и, прищурившись, воззрился на вздымавшийся над деревней замок. Ханс пожелал, чтобы жители Греймист Фейр стали его слугами. Ну да, зачем им свои дома, если все люди в услужении у короля?

Пока Фриц, пригибаясь от вьюги, карабкался на холм к замку, стало еще холоднее. Пальцы ног уже давно ничего не чувствовали, и юноша едва мог разлепить глаза. Надо было скорее согреться.

Вблизи замок оказался не намного больше, чем была усадьба, да и выглядел он не так, как, по представлениям Фрица, следовало выглядеть замку. Похоже, старую усадьбу просто немного подправили. Тут не было ни крепостной стены, ни рва, ни подъемного моста, ни внутреннего двора – ничего, о чем рассказывалось в историях. Фасад остался прежним, но дом расширился сзади и к нему прибавили еще пару этажей и замковые башни, торчащие теперь над верхушками деревьев. Фриц не заметил на укреплениях никаких караульных. Входные двери усадьбы вытянулись ввысь, и возле них перед маленьким костерком сидели человек и очень крупный пес.

– Готтфрид! – Фриц кинулся к огню. Герцог, жавшийся к Готтфриду сбоку, оскалил клыки и угрожающе зарычал. Темные глаза охотника выглянули из-под низко надвинутой шапки.

– Юный Фриц, – равнодушно сказал Готтфрид. Его голос скрадывался толстым шарфом, намотанным на шею и закрывавшим рот. – А я думал, ты внутри. Как выбрался?

– Я… не знаю, – ответил Фриц совершенно искренне. Готтфрид никогда не был таким безвольным, и юноша ни разу не слышал, чтобы Герцог рычал. – Я ищу отца. Он там, внутри?

– Все там. И тебе лучше пойти. Ступай. – Готтфрид кивком головы отправил Фрица ко входу.

Тот обошел костерок, держась поближе к слабенькому теплу, и затем поспешил к дубовым дверям. Герцог следил за ним, вздыбив шерсть на загривке. Фрицу пришлось навалиться всем своим весом, чтобы отворилась одна створка, – и он упал на каменные плиты холла.

Стены устремлялись вверх к темному сводчатому потолку. По обеим сторонам висели гобелены, изображавшие разные сюжеты. Слева прекрасная девушка устремлялась к магии, но какие-то тени загоняли ее в лесу и убивали. Справа юноша, напоминавший Ханса, тоже тянулся к волшебству, но выбирался из чащи, завладевал магией и становился королем. Из дверей в противоположном конце холла доносилась музыка и веяло теплом.

В громадном пиршественном зале у торцов длинных столов жарко бушевало пламя в каменных чашах. Места за столами занимали жители Греймист Фейр, на многих были лакейские ливреи, серые застиранные охотничьи или мастеровые одеяния. Несколько музыкантов играли возле огня в дальнем конце зала, вблизи от широкого помоста, где стоял высокий золотой трон. На троне восседал Ханс. Украшенная самоцветами корона покоилась на его светлых волосах. Он без особого интереса разглядывал блюдо подгорелого мяса, протянутое слугой. Фриц вздрогнул, внезапно узнав в слуге Венцеля.

Ханс выбил блюдо из рук Венцеля и сказал:

– Ну какой же ты, Свищ, неуклюжий. Теперь становись на колени и собирай.

Фриц не видел лица Венцеля, но, когда тот опустился на пол, плечи у него были скованы напряжением.

У Фрица перехватило дыхание. Загадывая желание, он предполагал, что перемены произойдут постепенно: Ханса сделают королем, потом местные начнут ему служить, затем он, может быть, переберется в усадьбу, однако жизнь в основном останется прежней. Но нет, мир изменился, и мгновенно – словно почву выбили из-под ног. Это была не та Греймист Фейр, которую Фриц знал. Здесь все шло не так, как должно.

Он отыскал отца у ближайшего к выходу костровища. Тот сидел сгорбившись и отправлял в рот какое-то мерзкое на вид пюре. Фриц кинулся к нему и присел рядом на корточки.

– Отец, – начал он, – что случилось с нашим домом?

Фальк обратил тусклый взор на сына.

– Теперь мы тут ночуем, – буркнул он. – А ты что делал у озера? Тебя выпорют за рыбалку.

– Выпорют за рыбалку? Но почему…

Тяжелая рука легла Фрицу на плечо. Плотник Ульрих стоял над ним с каменным, но все же немного сочувственным выражением лица.

– Довольно болтовни, парень. Идем. Король желает говорить с тобой.

Ульрих осторожно поднял Фрица на ноги – Фриц был выше, но Ульрих – куда крепче, килограммов на тридцать тяжелее, – и повел к трону. Ханс, мгновением ранее развлекавшийся видом ползающего по полу и собирающего куски еды Венцеля, с улыбкой повернулся к подошедшим. Взмахом руки он отослал Ульриха прочь.

– Приветствую тебя, друг, – сказал Ханс. – Смотри-ка, что у нас вышло!

Он широким жестом обвел пиршественный зал. Фриц осмотрел жителей деревни, с их запавшими глазами и маленькими неаппетитными порциями серой безымянной массы. Кое-кто поглядывал на него, но быстро отворачивался. Появись такая сцена в какой-нибудь истории, Фриц бы счел ее неправдоподобной. Люди были такими забитыми и жалкими, что это выглядело почти комично.

– Ты запретил рыбалку? – спросил Фриц. Других вопросов ему в голову почему-то не пришло.

– Конечно запретил, – ответил Ханс. – Нельзя же, чтобы кто-то еще обнаружил нашего благодетеля. Не волнуйся, ты-то по-прежнему можешь выходить. Я тут подумал, надо бы переместить рыбу сюда, в замок. Она же волшебная, ей ничего не сделается. Прикажу Свищу выкопать прудик.

Ханс ткнул Венцеля пяткой в ребра, застав того врасплох. Он упал с помоста и ударился спиной о пол. Ханс захохотал. Венцель бросил на него мрачный взгляд и перекатился на бок.

Фриц быстро осмотрелся, ища глазами Хайке. Если кто и знает, что теперь делать, так это она. Ей хватило храбрости пойти в одиночку в лес и разговаривать со Смертью. Хайке и с Хансом управится. Вот только ее нигде не видать.

Фриц стоял, пригвожденный к месту, не решаясь что-то предпринять. В итоге он, понизив голос, заговорил:

– Насчет рыбы… От последнего желания она, похоже, устала. Очень устала. Мне кажется, оно вытянуло из нее больше сил, чем другие. Не знаю, сможет ли она еще что-то сделать.

– Это же магия, – огрызнулся Ханс. – Магия у магической рыбы не может просто закончиться. Она, наверное, водит тебя за нос, чтобы ей больше ничего не загадывали. Неужели ты даже такую простецкую уловку не способен разглядеть?

«Ничего-то я не могу разглядеть, – думал Фриц, вспыхнув ненавистью к себе. – Что он наделал! Что я наделал?»

Собрав мясо обратно на блюдо, Венцель встал и вернулся к трону. Но у Ханса явно испортилось настроение, и он направил свою злость на подошедшего слугу. Король извернулся на троне, выхватил блюдо и зашвырнул его в проход между столами. А потом вскочил, надвинулся на Венцеля и влепил ему такую пощечину, что от удара заскрипели смычки, музыка смолкла, все разговоры разом прекратились.

– Свинья! – заорал Ханс. – Тупой Свищ! Теперь ты еду по всему залу раскидал! Ну что, полегчало тебе? Небось думаешь, преподал мне урок? – Еще один удар – по другой щеке. Венцель пялился в пол, лицо его ничего не выражало, однако ладони были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Ульрих! Годрик! Отведите его к столбу, давненько уж просится.

Плотник и кузнец взобрались на помост, чтобы схватить Венцеля, но тот повел плечами, сбросив их некрепкую хватку, и сам сошел вниз, не отводя немигающего взгляда от Ханса. С гордо поднятой головой он прошествовал между столами к выходу из зала.

Ханс, ухмыляясь, повернулся к Фрицу:

– Это самое странное, что когда-либо со мной происходило! Я знаю, это магия все изменила, и буквально миг назад, но при этом помню, будто всегда был королем, помню, какие королевские обязанности выполнял вчера и позавчера. А все остальные без понятия, что раньше было иначе! Разве может быть лучше?

Фриц посмотрел на столы, за которыми сидели деревенские жители, склоняясь над своими плошками и тихонько переговариваясь. Было б лучше, если бы они все не выглядели как побитые собаки. Было б лучше, если бы музыканты с затравленными взглядами не заливали по́том инструменты, опасаясь, что их могут прибить за фальшивую ноту. Раз люди не помнят, каким образом все складывалось до того, как Фриц загадал желание, то что же они помнят?

– Идем, не будем заставлять Свища долго ждать.

Ханс спрыгнул с трона, поймал корону, съехавшую с его гладких волос, и повел Фрица к дверце позади помоста. За дверцей оказался каменный коридор, ведущий к лестнице, которая шла все вверх и вверх, на четыре или пять этажей, Фриц сбился со счета. Ханс, похоже, хорошо знал дорогу. А знал ли он, какой из него получился король? Знал ли, что сотворил с людьми, которые теперь так держались в его присутствии?

Верхняя площадка лестницы представляла собой еще один, более узкий коридор, приведший их к обитой железом двери, распахнутой настежь. Ульрих и Годрик с бесстрастными лицами стояли по обе стороны от дверного проема. Ханс и Фриц прошли между ними в комнату, и мужчины смерили их холодными взглядами с высоты своего роста. Ханс обернулся и сказал:

– Можете идти.

Он дождался, когда они оба исчезнут в другом конце коридора, и закрыл дверь. Ханс и Фриц оказались в огромной, богато украшенной спальне. Рядом с камином, где жарко горел огонь, располагалась роскошная зона отдыха, на серебряном подносе ждали фарфоровые чашки с горячим чаем. Кровать с пологом была застлана темным шелком – простыни выглядели мятыми, словно на них недавно спали. Через витражное окно проглядывала снежная ночь. На стенах по всей комнате висели витрины с косточками мелких зверей, уложенными в полные скелеты. В самой середине спальни была установлена толстая деревянная балка, тянувшаяся от пола до потолка. Лицом к ней, прикованный за руки, вытянутые над головой, стоял Венцель.

Кровь у Фрица застыла в жилах. Он ни разу в жизни не видел порки – в Греймист Фейр не практиковали физические наказания за проступки, – но догадывался, как это должно выглядеть. Венцель прижимался лбом к столбу, отсветы пламени играли на его темных волнистых волосах. К счастью, он был одет. Может, порка будет не такой суровой, как боялся Фриц.

– Нечего кукситься, – произнес Ханс. Фриц аж подпрыгнул от неожиданности: Ханс никогда раньше не считывал его мысли по выражению лица. Однако Ханс обращался вовсе не к нему. И не к Венцелю.

Между двумя большими витринами на тонконогом стуле сидела Хайке.

Хайке сидела бледная, стиснув руки на коленях в кулаки. В ее золотистых глазах полыхала ненависть. Фриц потому девушку и не заметил, что она была совершенно неподвижна и безмолвна. Почему она вообще здесь? Откуда Ханс знал, что она здесь?

Ханс прошел к кровати и взял короткую кожаную плетку, на конце которой блеснуло тонкое металлическое лезвие. Улыбаясь, он ласково провел по всей ее длине, а потом для пробы хлестнул воздух. Ладони Венцеля сжались над железными кандалами, мускулы на плечах напряглись.

– Тебе, Свищ, скоро понадобится новая рубашка, – сказал Ханс. – Эту ведь Хайке шила? Жалко. Теперь-то она работает на меня.

Фриц открыл было рот, чтобы запротестовать, но в тот же момент Ханс выбросил руку вперед. Плеть мелькнула в воздухе. Венцель вскрикнул от неожиданности и пошатнулся у столба – рубаха на спине порвалась, на белом льне расплывалось алое пятно. Хайке вскочила на ноги, но тут же снова замерла. Ее сжатые губы побелели, а глаза широко распахнулись от ярости. Ханс захихикал. Захихикал.

– Не такой уж глубокий порез, а до чего действенный! – восхитился он, разглядывая плетку. – Интересно, сколько нужно хлестать, чтобы целой кожи не осталось? Такая тонкая линия… Наверное, и сотни ударов не хватит.

– Зачем? – выговорил Фриц тонким голосом. – Ханс, зачем это? Что он такого сделал? Нельзя же просто… п-п-просто так пороть людей!

Восторг Ханса свернулся в капризное раздражение.

– Разумеется, можно. Я же король. Или ты думал, мы не в замке, а в каком-то другом месте?

«В мире, который больше не существует?»

– Да, н-н-но ты же делаешь ему больно, глянь на его спину!

– Делаешь ему больно, – передразнил Ханс. – Хочешь, будешь следующим? Коли желаешь занять его место, давай я тебя к столбу привяжу. Заткнись и дай мне повеселиться. Свищ уже давно меня бесит. Почему это ему достается все счастье? У него же ничего нет. Он сам ничто. Слышишь, Свищ? – Он легонько хлестнул Венцеля по ногам, отчего тот весь сжался. Потом Ханс нагнулся, чтобы из-за Венцеля посмотреть на Хайке. – К тебе это тоже относится. Не думай, что у меня кишка тонка, я выпорю дружка старой ведьмы. Мое волшебство сильнее всего, чем она владела.

Фриц, парализованный нереальностью и невообразимостью происходящего, чуть не проглядел, когда Ханс вновь занес плеть.

– Стой! – Фриц перехватил его руку и вцепился в плетку. Они принялись бороться за нее, волоча друг друга туда и сюда. Ханс приложил Фрица головой о стойку кровати, но тот не ослабил хватки, и они оба повалились на постель. Ханс впечатал колени в живот Фрица, у того перехватило дыхание. Потом, отпустив кнутовище, вмазал в глаз кулаком. Оглушенный Фриц выронил плетку. Ханс снова ее схватил, отстранился, поднял вверх и издал торжествующий вопль:

– ХА!

И тут ему в висок врезалась наполненная горячими углями грелка для постели. Удар был такой силы, что Ханс свалился с кровати на пол, истошно завопил и потерял сознание.

Хайке с грохотом уронила грелку и повернулась к столбу. Девушка вытащила красную ленту из косы, продела ее в наручник на запястье Венцеля и начала пилить – водить лентой взад-вперед.

– Это же л-л-лента, – заорал Фриц, с трудом поднимаясь на ноги. – Какой от нее толк?!

– Заткнись, – огрызнулась Хайке. – Я еще с этим не освоилась, может не получиться… Послушай, Фриц, все не то, что ты думаешь. Я понятия не имею каким образом, но Ханс раздобыл магию и сделал себя королем…

– Это к-к-как? – Фриц обошел столб и посмотрел ей в лицо.

– Магия переменила всем память, – ответила Хайке, – но на меня, похоже, не подействовало: я помню, как все было. А ты?

– Это я загадал такое желание, – сказал Фриц. – Это я виноват.

Хайке кинула на него быстрый холодный взгляд, потом вернулась к своей задаче.

– Исправить сумеешь?

Фриц вспомнил усталую камбалу.

– М-м-может быть.

– Значит, надо попробовать. – Тут раздался негромкий звяк, и правое запястье Венцеля высвободилось из кандалов. – Осторожно. Подвинься.

Хайке обошла столб и, продев ленту в другой наручник, опять принялась пилить. Фриц смотрел, как красный шелк на глазах истончает железо, снимая один слой металла за другим – будто рыбу чистили от чешуи. Магия. У Хайке появилась магия, неизвестно как. Еще один тихий звяк – почти истаявшее железо переломилось, и Венцель, прислонившись к столбу, вытащил вторую руку.

– Пожалуйста, давайте уйдем отсюда, а? – попросил он, поглядывая на Ханса, в беспамятстве распластавшегося на полу. Лицо Венцеля было перекошено от боли и покрыто тонкой пленкой пота. Хайке бережно взяла юношу за руку повыше локтя и повела к выходу. – Хайке, – проговорил Венцель у порога, – они скоро сюда явятся – и Фрица тоже убьют, если решат, будто он друг Ханса.

– Я ему не друг, – встрял Фриц, подхватив Венцеля под другую руку. Потом замешкался. – П-п-погоди, кто меня убьет?

Хайке сдула с лица прядь волос.

– Деревенские. Они задумали переворот. Собираются выбросить короля в снег. Тебя видели в тронном зале рядом с Хансом, а Ульрих с Годриком знают, что и сюда ты пришел вместе с ним. Если мы скажем, что ты помог нам сбежать, люди, может, и поверят, но, вообще-то, они жутко злы, и я не знаю, сумеем ли мы их убедить. – Больше она ничего не добавила, но Фриц понял: «И захотим ли».

Сын рыбака ее не винил: он и сам не был уверен, заслуживает ли того, чтобы ему помогли выбраться из передряги, в которую все из-за него, собственно, и угодили. Фриц лишь хотел избежать лживых наветов Ханса, но в итоге все равно запутался в его вранье.

– Кто-нибудь из вас двоих знает, как отсюда выйти? – спросила Хайке. – Здесь, кажется, все, кроме меня, хорошо ориентируются.

– Б-б-без понятия, – отозвался Фриц, коря себя все сильнее и сильнее.

– Дверь на площадке третьего этажа, – сказал Венцель. – Там коридор и вторая лестница, она ведет в служебное крыло. А куда мы вообще идем?

– Для начала подальше отсюда, – ответила Хайке. С главной лестницы доносился глухой рокот сердитых голосов, шарканье кожи и лязг железа о камень. – А по дороге Фриц нам расскажет, как это получилось и каким образом мы будем возвращать все обратно.

Они тихонько спустились по лестнице и нырнули за дверь на третьем этаже. Фриц негромко поведал им о том, как нашел камбалу, проверил ее магию, загадал желание Ханса, а потом вернулся в деревню и обнаружил ее в теперешнем состоянии. К концу рассказа они уже миновали несколько пролетов узкой лестницы для слуг и подходили к первому этажу.

– Ты хочешь сказать, все это не по-настоящему? – уточнил Венцель, не сводя глаз с Фрица. Хайке выглядывала за угол, проверяя, нет ли там кого. – И все это из-за того, что ты ответил на загадку рыбы из озера, а та исполнила тебе желание?

– Все по-настоящему, просто неправильно. Если смогу добраться до рыбины, я загадаю, чтобы все вернулось как было.

Хайке поманила их рукой. Они вошли в каморку сторожа, темную, но сухую, освещенную только факелом возле двери. Там обнаружились тяжелое пальто и шапка, и Хайке тут же напялила их на себя, хотя вещи были ей слишком велики.

– Других нет, – сказал Венцель. – Придется мне где-то еще искать.

– Нет. – Хайке натянула капюшон и замотала шарф вокруг лица. – Ты ранен. Найди Доктора Смерть или… или даже Габи. Они тебя подлатают. Тебе нельзя носиться по холоду с резаной спиной.

Венцель обиженно посмотрел на нее:

– Но и тебе нельзя идти. Это слишком опасно. Вдруг холод… или лес…

Хайке вгляделась ему в лицо, помедлила, а потом взяла его руку в свою.

– Мы не пойдем в лес, мы пойдем на озеро. Ты ранен. На ногах еле держишься. Мы должны это сделать, или деревня сама себя уничтожит. Я знаю, ты не помнишь, но, вообще-то, в мире существует кое-что получше, чем вот это все. – Ее ладонь коснулась его щеки, и Фриц отвернулся, остро переживая неуместность собственного присутствия. – Ты не любишь, когда я ухожу, но я всегда к тебе возвращаюсь. Обещаю, так будет и в этот раз. Хорошо?

– Хорошо, – буркнул Венцель.

Хайке к тому моменту уже схватила Фрица за локоть и потащила его к выходу из каморки.

– Идем, – сказала она. – Надеюсь, ты готов пробежаться.

Хайке, игнорируя бессмысленные протесты Фрица: «Но озеро никогда не замерзает!» – заставила его выдать список того, что им понадобится. Тот оказался короткий: какой-нибудь инструмент, чтобы ломать лед, и сеть. Хайке выкопала сеть из-под погребенной в сугробе лодки, пока Фриц искал в развалинах хижины отцовскую кочергу. Найти ее удалось, только обвалив целую стену, и в процессе Фриц порвал перчатку и распорол ладонь.

Со всем этим нехитрым снаряжением он повел Хайке по озеру. Они держались ближе к берегу на случай, если лед окажется тонким, но за весь их путь под снежным покровом ни разу не послышалось ни намека на треск. Глаза у Фрица слезились. Ветер разгулялся, а они шли прямо ему наперерез. Юноша пытался держаться впереди, чтобы прикрывать Хайке от самого неприятного. Какое было блаженство – дойти до заводи: они нырнули под поваленное дерево, и обступивший их лес тотчас защитил от разгулявшейся стихии. К тому моменту лицо у Фрица все потрескалось и онемело. Он шагнул к середине заводи, проверяя лед.

– Не понимаю, как это произошло, – сказал он. – Я же недавно сюда приплывал, и озеро было обычным. Оно ведь никогда раньше не замерзало, а теперь вон совершенно твердый лед – но прошло-то всего несколько часов.

– Фриц, – устало откликнулась Хайке, – я не верю, что ты такой простак, каким тебя считает Ханс, и сейчас крайне необходимо, чтобы ты держался и не путался в мыслях. Эта погода – не просто погода. Лес – не просто лес. Твоя рыба – не просто рыба. Мы вышли за пределы объяснимого мира, мы в мире магии. И мне нужно, чтобы ты знал, где ты. Понимаешь?

Пламя факела отбрасывало на лицо Хайке золотые и бронзовые отблески. Казалось, ей совершенно не холодно, она смотрела на него с такой твердой уверенностью, какую он очень редко видел у взрослых людей и никогда – у собственного отца. Фриц чувствовал себя ужасно маленьким, ужасно растерянным, словно снова стал карапузом, который забрел слишком далеко по берегу, потерял из виду дом и расплакался. Вот только прямо сейчас не было времени на слезы и вопросы. Следовало действовать.

– Понимаю, – проговорил он. Хайке кивнула.

Фриц отдал ей факел, взялся за кочергу обеими руками и принялся долбить лед.

Лед не трескался, но в том месте, куда Фриц бил, все-таки понемногу крошился. Получилось продолбить или, скорее, прорезать щель до самой воды, а потом уже расширить ее так, чтобы можно было просунуть горловину сети. Фриц отбросил кочергу и вскрикнул от боли: вместе с кочергой отлетел оторвавшийся кусок перчатки, а заодно и лоскут кожи – на морозе кровь из раны склеила все вместе. От крика опять свело зубы, и Фрицу показалось, что череп под кожей промерз насквозь. Юноша взял у Хайке сеть и засунул ее в воду через лунку.

Они ждали. Фриц с закрытыми глазами стоял возле лунки на коленях, держа в руках шест, и молился про себя, чтобы с камбалой ничего не случилось. Ноги у него онемели, он уже не был уверен, что сможет снова встать на них. Казалось, подо льдом ничего не происходило, лишь едва-едва колебалась вода. Ужас начал проникать Фрицу в самое нутро.

Но вот что-то робко потянуло сеть – почти неуловимо. Фриц открыл глаза и уставился на темную воду. Второй раз, посильнее. Он вскрикнул, дернул сеть вверх, стал тянуть ее на поверхность то одной, то другой рукой и наконец, с трудом вклинив скрюченное туловище камбалы в лунку, положил рыбину на лед.

– Ну и дубак, – сказала камбала.

– Нужна еще загадка, – выпалил Фриц. – Надо вернуть все как было.

– Не знаю, смогу ли тебе с этим помочь, – ответила рыба. Ее глаза были подернуты какой-то пеленой. Камбала слабенько взмахнула кончиком хвоста. – Полагаю, моя магия почти иссякла, – продолжала рыба. – Конечная точка. Последнее желание было слишком большим. Вообще-то, я никогда всерьез не верил, что магия может закончиться, и не задумывался, какие тогда будут ощущения. Видимо, это означает умереть. Кто бы мог подумать, что лишиться магии – значит умереть. А мне так хотелось снова стать человеком…

– Вы не можете исполнить желание, потому что не хватает магии? – уточнила Хайке.

– Здравствуйте. Оказывается, тут есть кто-то еще. Не знал.

Фриц подвинул сеть так, чтобы камбала увидела Хайке.

– О… вы очень похожи на одну мою давнюю знакомую. Я исполнил ее желание. Думаю, она загадала, чтобы я стал рыбой. Это, впрочем, было очень давно и, наверное, заслуженно. По-моему, я тогда вел себя как настоящий негодяй.

– Вы сказали, у вас не хватает магии? – снова спросила Хайке.

– Похоже на то, – ответила камбала. – Разве это не глупо, что магия может закончиться? Интересно, у всех так? У всех она может закончиться или это сугубо мой случай? Не удивлюсь, если дело во мне: я и того, что имел изначально, не заслуживал. Какой же я был негодяй…

Хайке протянула руки к сети, бережно вынула из нее камбалу и положила рыбу к себе на колени, не обращая внимания на ледяную воду, измочившую подол.

– А если дать вам магии взаймы? Сработает?

Обескураженная камбала задумалась, прежде чем ответить.

– Вы пойдете на это? Просто… дадите ее мне?

– Да, ради такого дела, – сказала Хайке. – Ради Греймист Фейр. Не знаю, сколько ее у меня, но я постараюсь.

– Это, возможно, выйдет вам боком.

– Выбора нет.

– Подозреваю, у ряборылого нет никакой магии, чтобы вложиться в сие предприятие?

Хайке кинула взгляд на Фрица.

– Нет, думаю, что нет.

Они замолчали, а Фрица охватило престранное чувство, будто общение этих двоих продолжалось каким-то образом, который юноша и вообразить не мог. Глядя на них, он понял, что имела в виду Хайке, когда говорила о совсем другом мире. Просто Фриц находился в нем прямо сейчас, а они, Хайке и рыба, пребывали в нем всегда. То был мир, где правили не законы природы и разум, а какая-то иная, никому не принадлежащая воля – переменчивая, восхитительная и опасная.

Хайке подняла голову. Камбала сказала:

– Ладно, ряборылый, вот твоя загадка. Готов? Необязательно точно подбирать слова – магия сама знает, что тебе нужно.

– Н-н-но, – промямлил Фриц, чувствуя, как соскальзывает и летит в эту непонятную пропасть взрослости, – я же обещал загадать, чтобы ты снова стал человеком.

– Не бери в голову, поздно, – отмахнулась камбала. – Я так долго жил как рыба, что все равно не помню, каково это – быть человеком.

– Но ты же умрешь.

– Мы все умрем, – ответила камбала.

Фриц провел ладонью по лицу. Он должен был это сделать. Ради Греймист Фейр.

– Хорошо. Загадывай.

– «Что оставляет тебя пустым и наполняет доверху?»

Эта была самая легкая загадка из всех. Фриц ответил:

– Дом. – Камбала словно утонула в платье Хайке – так ее придавило магией. – Я желаю, чтобы в Греймист Фейр все снова стало правильно.

Наступила тишина. Пауза. Вдох. Ни Хайке, ни рыбина не шевелились. Фриц чувствовал один только холод. Потом камбала съехала с коленей Хайке, а сама девушка повалилась боком на лед.

Фриц тут же вскочил, но отмороженные колени его подвели, он пошатнулся и рухнул поперек тела, которое лежало между ним и Хайке.

– О-о-ой, – простонало тело. Фриц вскарабкался на четвереньки. Где только что валялась камбала, теперь лежал человек в расшитом камзоле и высоких сапогах, с красиво уложенными и блестящими в свете факела темными волосами. Незнакомец закрыл лицо ладонью и снова застонал. – О смерть! Так и знал, что в аду холод собачий! Даже здесь не согреться!

Обескураженный Фриц уселся на пятки.

– Ты не в аду, – сообщил он. – Ты… наверное, ты – это камбала, да? Ты истратил всю свою магию и снова стал человеком. Но ты не умер.

– Не ври, ряборылый, не надо меня утешать. Я только что умер, ты что, не видишь?

Человек отвернулся, потом повернулся обратно, воздел руку и, прищурившись, уставился темными глазами на юношу. Камбала не солгала, пришлось признать Фрицу: она и вправду была красивым человеком.

– Ряборылый? – произнес он. – А ты что делаешь в преисподней?

Юноша закатил глаза и пополз к Хайке, которая до сих пор лежала, не двигаясь. Она была без сознания, и когда Фриц поднес голую руку к ее щеке, то почувствовал, что девушка горит, несмотря на мороз. Лицо Хайке заливала краска, дыхание было частым и поверхностным.

– Кажется, с ней что-то не так, – сказал Фриц. – Ей нужна помощь. А ты сейчас замерзнешь в такой-то одежде. Подсоби мне. – Но мужчина лишь переводил взгляд с двоих молодых людей на собственные человеческие руки и обратно. Тогда Фриц повысил голос: – Рыбьи мозги! Надо унести ее отсюда в деревню и позвать на помощь!

Это заставило человека действовать. Он встал – оказалось, что ростом тот был на волос-другой выше Фрица, – и с легкостью подхватил со льда Хайке. Вслед за ним с трудом поднялся и Фриц, сграбастав сеть, кочергу и факел. Ноги тряслись.

Теперь их осталось всего двое: сын рыбака да человек, который еще недавно был камбалой, а Хайке с каждой минутой выглядела все хуже.

«Ты виноват во всем этом бардаке», – вымолвил тонюсенький голосок в голове Фрица, тот же самый, который велел ему дружить с Хансом, поскольку никто другой, видимо, не желал с ним водиться.

Но сейчас этому первому голосу ответил другой – и этот второй, по ощущениям Фрица, и был его настоящим голосом. И звучал он тверже первого.

«Я виноват во всем этом бардаке, но я с ним и разберусь».

Камбала сказала правду. Магия знала, чего хотел Фриц. Греймист Фейр снова стала такой, как раньше.

Замок исчез, на пригорке возвышалась усадьба Греймист. Хижина возле озера была на месте, хоть и укрытая снегом, и дома вдоль дороги стояли темные, но целехонькие. Шум – впрочем, сильно приглушенный снегом, – доносился только из таверны. Она вновь смотрела на площадь, словно улыбающаяся матушка, – в многочисленных окнах горел свет. Никаких следов разъяренной толпы.

Фриц, бросивший сеть и кочергу у их с отцом хижины, ввалился в таверну. Местные занимали весь зал и лестницу, но они расступались и прижимались к стенам, давая проход незнакомцу, который пронес Хайке на руках через все помещение. Девушка, казалось, полыхала, у мужчины же посинели губы, а волосы прилипли ко лбу из-за снега и холодного пота.

По залу прокатилась волна встревоженных возгласов. К троице тут же подскочили Ульрих, Габи, Дагни и Йоханна, а затем подошел Фальк – он забрал прогоревший факел из рук Фрица и заключил сына в такие крепкие и неожиданные объятия, что тот на мгновение потрясенно застыл.

– Ты меня так не пугай, парень, – пробормотал Фальк. – Твою бедную мать, будь она по-прежнему с нами, удар бы хватил – бродишь по этакому снегу.

– Что случилось? – спросила Габи, прижимая ладонь ко лбу Хайке и убирая растрепанные пряди с лица девушки. – Где она была? Это Ханс ее так?

– И кто вы такой? – Ульрих обратился к незнакомцу, державшему Хайке. В лицо его понемногу возвращалась краска. – Я не допущу, чтобы в этой таверне ошивались дружки мелкого королька.

Мелкий королек. Обитатели деревни помнили. Фриц высвободился из рук отца и втиснулся между Ульрихом и человеком.

– Он не с Хансом. Он помог все исправить. Хайке… Мне кажется, ей плохо. Где Доктор Смерть?

– Здесь. – Как и его тезка, доктор материализовался вроде бы из ниоткуда, просто вдруг вырос на нижних ступеньках лестницы. Он посмотрел на Хайке сверху вниз, его худое лицо ничего не выражало. – Несите ее наверх.

Они торопливо зашагали по лестнице, Доктор Смерть велел уложить Хайке в одной из спален таверны. Затем он приказал всем уйти, но только они поспешили на выход, как дверь распахнулась, и внутрь, потеснив Ульриха, протиснулся Венцель. Рубаха на нем была рваная, торс перебинтован.

– Что случилось? – выпалил он. – С ней все в порядке? Она… – Венцель увидел Хайке на кровати и побелел. – Она не…

– Она жива, – ответил доктор, – но я должен скорее приниматься за дело. Все – вон.

Фриц и незнакомец вышли в коридор второго этажа. Ульрих вернулся, ухватил Венцеля за плечо, вывел его из комнаты и затащил в соседнюю – Фриц слышал, как они там спорят.

Сам Фриц в изнеможении опустился на пол у стены. Человек, который раньше был камбалой, нависал над ним с оторопелым видом. В конце концов он тоже съехал вниз по стене и уселся рядом с Фрицем.

– Как тебя звать, рыбьи мозги? – спросил Фриц.

– Принц Алтан, – ответил человек. – Я пришел сюда из очень дальних земель. Уже и не надеялся снова увидеть дом. Может, никакого дома больше нет. Может, я больше не принц. – Он искоса глянул на юношу. – А тебя как звать, ряборылый?

– Фриц.

– А девушку в той комнате и мальчишку в соседней?

– Хайке. И Венцель.

Принц Алтан поразмыслил над этим, потом медленно кивнул.

– В конце концов, она выросла очень похожей на свою мать. А Венцель – не такое уж плохое имя для здешних мест. Столько всего переменилось… Я, выходит, приехал сюда лет семнадцать-восемнадцать назад?

– Это ж сколько тебе тогда было? Пять?

– Прибавь двадцать, – ответил принц.

– Тебе сейчас больше двадцати пяти не дашь.

Принц выразительно посмотрел на юношу, и тот помотал головой. Ну конечно. Тут же замешано волшебство.

– Думаешь, магия у тебя в самом деле закончилась? – поинтересовался Фриц.

– Похоже на то, – ответил Алтан. – По крайней мере, той, которую можно было использовать для желаний, больше нет. Впрочем, возможно, это не навсегда. Магия – странная штука, особенно здесь.

– Ты знаешь, что произошло с Хайке?

– Не имею ни малейшего понятия. Но она отдала бо́льшую часть себя, чтобы это желание исполнилось.

Фриц спрятал лицо в руках:

– Надеюсь, она не умрет.

«Иначе я буду в этом виноват, и ничего нельзя будет исправить».

Принц взял Фрица за запястья и отнял ладони юноши от лица. Тот удивленно поднял глаза.

– Я, может, выгляжу не сильно старше тебя, – молвил принц, – однако в озере у меня было навалом времени на раздумья, так что слушай. Мы все совершаем ошибки. Хорошие люди просто пытаются их исправить. Иногда это невозможно, и тогда остается жить с тем, что произошло. В этом случае надо молиться всем известным богам, чтобы не пришлось проходить через все в одиночку.

– Я из-за этого и вляпался, – сказал Фриц, – из-за того, что не хотел быть один.

– Как я уже сказал, мы все совершаем ошибки. Искать друзей – не ошибка, ошибочным оказался конкретный выбор. Но теперь ты извлек урок и в следующий раз будешь умнее. – Принц Алтан замолчал, откинулся назад и положил руку Фрицу на плечо. На этот раз того не смутило прикосновение. – Давай заключим еще одну сделку. Лучше, чем была прошлая.

– И чтоб без магии?

– Без магии. – Принц улыбнулся. – Я никого не знаю в Греймист Фейр. В итоге я, пожалуй, все-таки отправлюсь домой, но здесь проведу как минимум зиму. И мне не помешал бы друг.

Сначала Фриц подумал, что это такой широкий жест. Утешение, до которого снисходит прекрасный и куда более удачливый человек в отношении обделенного. Но потом вспомнил о той загадке, на которую ответил, прежде чем изложил пожелание Ханса стать королем. «Кто-то зовет его гадким, других он бесит, и все сходятся в одном: друзей у него нет, а он и знать не знает. Кто это?»

– Твои загадки… – проговорил Фриц. – Ты сам определял, правильный ли ответ? Или это делала магия?

– Не магия, – ответил принц. – Я сам решал.

Фриц кивнул.

– Мне бы тоже не помешал друг.

Как-то раз один человек повстречал на дороге Смерть. Человек шел не сам по себе, с ним были его двенадцать детей. Смерть шла одна, как обычно. Человек никогда раньше не встречал Смерть, но любой узнает ее сразу, и человек очень испугался.

– Пожалуйста, – взмолился он, – мне нельзя умирать сейчас. Посмотри, у меня на попечении дюжина детей, и, если заберешь меня, убьешь их тоже. Неужели у тебя достанет жестокости убить двенадцать детей, которые еще и пожить-то не успели?

– Я не хочу тебя убивать, – ответила Смерть. – Мне одиноко, я просто ищу спутника. Не соблаговолишь ли ты расстаться с одним из своих детей? У тебя их так много.

Человек оробел, и дети его испугались вслед за ним.

– Но я не вынесу, если ты убьешь даже одного. Ведь они дети, они мои дети, и я всем сердцем люблю каждого из них.

– Я не стану убивать ребенка, – возразила Смерть, и в голосе ее была мольба. – Если бы мертвые могли составить мне компанию, я бы никогда не страдала от одиночества. Ребенок останется жив, навсегда рядом со мной. Он будет расти в заботе, выучится наукам, посмотрит мир. Я дам ему намного больше, чем ты когда-либо сможешь, и он никогда не испытает ни голода, ни хвори. Разве ты не хочешь подарить одному из своих детей такую чудесную жизнь?

Выслушав эту речь, человек решил, что, в общем-то, предложение совсем не плохое. Даже сейчас, когда самый старший уже мог работать, отцу приходилось несладко – попробуй прокорми дюжину ртов, над семьей постоянно нависала угроза смертельной болезни или голода. Жить как спутник Смерти, должно быть, все же лучше, чем совсем не жить.

– Я отдам тебе своего младшего, – решился человек, – если ты поклянешься, что с ним не случится ничего худого.

– Клянусь, – произнесла Смерть искренне и торжественно. – А ты не увидишь меня вплоть до того дня, в который тебе предназначено умереть.

Тогда человек передал в руки Смерти укутанного в пеленки младенца, своего младшего сына. Смерть, взяв маленький теплый сверток, прижала к себе спящего малыша и, поглядев на него, улыбнулась. Она достала из кармана цветущую веточку липы и воткнула ее в складки покрывальца.

– Его зовут Лютер, – сказал человек.

Смерть кивнула, затем обернула ребенка тенистыми складками своего одеяния и исчезла.

В Греймист Фейр имелась аптека, кое-кто из местных разбирался в лечебных травах и мог оказать первую помощь, но настоящих врачей здесь не было. Странствующие купцы наведывались сюда регулярно, а вот лекари – редко. Так что Доктор Смерть, оказавшись в деревне, произвел фурор. Сначала он зашел в таверну снять комнату и тут же диагностировал близорукость доброй хозяйке, заправлявшей этим местом на пару с мужем. Затем он посетил лорда Греймиста в его усадьбе, и тот заплатил золотом за осмотр всех слуг. К тому времени, как Лютер закончил и возвращался в таверну поужинать, там, в общем зале, его поджидала чуть ли не вся деревня.

Доктор был занят по горло, но впервые за долгое время он не был несчастным. Никому из местных жителей не грозила скорая гибель, так что следующие несколько дней он даже тени Смерти не видел. Воздух был чист, деревня живописна, и на Лютера снизошло такое умиротворение, какого он ни разу нигде не чувствовал.

На третий день пребывания в Греймист Фейр к нему, пока он завтракал, подошла молодая женщина. Ее лицо обрамляли распущенные волосы цвета потемневшей пшеницы, а глаза были круглые и золотистые, как у кошки. Женщина настороженно смотрела на Лютера, держа сжатые вместе руки перед собой, словно готовилась в любой момент вскинуть их для защиты.

– Это вы доктор? – спросила она. Он кивнул, поскольку у него был полный рот каши. – Меня зовут Хильдой, – продолжила женщина. – Если вам не трудно… вы могли бы взглянуть… у меня есть проблема. – Она густо покраснела и бросила быстрый взгляд на лестницу и входную дверь, хотя вокруг никого не было. – В обмен я могла бы починить любую вашу одежду или, если вы пробудете здесь еще несколько дней, сшить что-то новое.

«Она очень красивая», – думал доктор и сожалел, что просьба доставляет ей такое неудобство. Он проглотил кашу и ответил:

– Разумеется. Если дело очень личное, могу зайти к вам домой.

Хильда быстро закивала:

– Да, спасибо. Я живу в доме на холме позади таверны. Под липой.

Она стремительно развернулась, обогнула лестницу и вышла, а доктор все смотрел ей вслед. И как это он не заметил липы в деревне?

После завтрака Лютер сначала отправился к Серому озеру. Рыбак по имени Фальк сильно кашлял, и его жена беспокоилась, как бы тут не было чего серьезного, но Смерть не появлялась, и доктор прописал лечебные растворы, постельный режим и столько овощей и фруктов, сколько семья сумеет выменять в деревне. В рыбацкой хижине доктор все время думал о Хильде с золотистыми кошачьими глазами и о ее таинственном недомогании. Вдруг ей больно? Вдруг помощь нужна была срочно, а она постеснялась сказать?

Он поспешно вернулся в деревню и направился прямиком за таверну. И правда, там, на холме, под раскидистой старой липой, стоял домик, как женщина и сказала. Лютер только зашагал по холму своей размашистой походкой, а дверь уже распахнули.

– Спасибо, что пришли, – сказала Хильда, приглашая его войти.

В доме стоял большой ткацкий станок и было полно разных швейных инструментов. Хильда усадила доктора за приземистый деревянный столик и закрыла дверь.

– Если дело срочное, я мог бы прийти и пораньше, – начал было Лютер.

Она помотала головой:

– Нет-нет, ничего срочного. В смысле… я имею в виду, что это совершенно не смертельно, просто я… о, я не могу на это больше смотреть!

Хильда вытянула ладонь. И Лютер понял, что утром она держала руки сцепленными вовсе не ради безопасности – женщина всего лишь прятала одну кисть в другой. Потому что там, на костяшке левого указательного пальца, была небольшая круглая бородавка.

– А, – произнес доктор.

– Знаю, это всего-навсего бородавка, – продолжила Хильда, устремив глаза на потолок, – но я целыми днями работаю руками и все время вижу ее, и она такая… такая… она мне просто не нравится!

Доктор крепко сжал губы, чтобы не рассмеяться. Обыкновенно страдания пациентов не казались ему забавными, но сейчас он чувствовал облегчение оттого, что тут не какая-то горькая беда. Да и сама Хильда улыбалась, в притворном ужасе отводя подальше собственную руку.

– Мне очень жаль, что вы так расстраивались из-за этого, – проговорил Лютер, изо всех сил стараясь сохранять бесстрастное выражение лица. А это было непросто, поскольку он видел потешные искорки в глазах Хильды и знал, что она замечает такое же веселье в его взгляде. – Думаю, я смогу помочь, – произнес наконец доктор. – У вас найдется уксус?

Хильда принесла уксус и воду. Он смешал две жидкости, усадил женщину перед собой и, взяв ее за руку, смазал бородавку смесью и перебинтовал палец.

– Повторяйте каждый вечер, – велел доктор, завязывая узелок, – и про воду не забывайте. Чистый уксус нельзя, будет ожог. Бородавка должна отвалиться примерно через неделю.

– Благодарю, – ответила Хильда, немного расслабившись. – Чувствую себя ужасно глупо. Обычно меня не так-то просто… выбить из колеи. Я, вообще-то, очень спокойный и надежный человек.

– Правда?

– Правда.

– Если не считать бородавок.

– Мм. Бородавок, пауков и детей.

Доктор сдвинул брови.

– Ну, бородавки с пауками – это понятно, а дети-то что?

– Я не знаю, что с ними делать. И нервничаю.

– А, это я могу понять.

Хильда потрогала свою руку, повязку на пальце. Потом снова подняла глаза на доктора.

– Люди в деревне зовут вас Доктор Смерть. Это ведь, конечно, не настоящее ваше имя.

– Верно. Меня зовут Лютер.

– Лютер, – повторила она. Доктору понравилось, как его имя прозвучало в ее устах. Он подумал, в ее устах многое прозвучало бы лучше, чем обычно, – просто потому, что это произнесла бы Хильда. – Чем я могу вам отплатить?

Доктор уже собирался сказать, мол, не стоит беспокойства, болезнь и лечение оказались не особенно тяжелыми и он рад был помочь, но решил не ронять авторитета непревзойденного мастера: ему не хотелось, чтобы Хильда восприняла благородный жест как свидетельство невысокой квалификации.

– Боюсь, я путешествую налегке в смысле одежды, – ответил он, – но как раз подумывал прикупить новую рубашку. Что-нибудь простое и долговечное. Если просьба не слишком обременительна.

– Вовсе нет. – Женщина улыбнулась. – Мне только надо снять мерки.

Лютер стоял посреди крошечной комнаты, а Хильда измеряла его плечи, руки и торс. Она и сама была не маленькая – легко заполняла все помещение в одиночку, – а доктору и вовсе приходилось пригибаться, чтобы не стукнуться лбом о потолочные балки. Хильда немного поддразнивала его на сей счет, и доктору это нравилось: обычно люди рядом с ним слишком смущались, чтобы поддразнивать его. Она едва касалась Лютера – например, слегка нажимала на руки, чтобы он поднял их, – но даже эти мимолетные касания оставляли призрачный след у него на коже.

Хильда сказала, что сошьет рубашку до его отъезда из деревни. Эта мысль спустила Лютера с небес – где он парил с тех пор, как прибыл в Греймист Фейр, – на землю. Конечно, он знал, что уехать придется. Он уже ощущал нетерпение Смерти, хотя в других местах, бывало, задерживался и дольше, и Смерть никогда не возражала. Доктор никак не мог понять одной странной вещи: люди в Греймист Фейр умирали точно так же, как и в других землях, и тогда Смерть их забирала, но войти в деревню по собственной воле то ли не хотела, то ли не могла.

Хильда пришла к Лютеру в таверну в день отъезда и отдала новую рубашку. Рубашка глубокого черного цвета подошла идеально.

– Сама я предпочитаю яркие цвета, – сказал женщина, – но подумала, вам понравится черная – подойдет ко всему гардеробу.

Рубашка очаровала и удивила его намного больше, чем он ожидал, и Лютер принялся с таким энтузиазмом благодарить портниху, что едва не пропустил мимо ушей ее слова:

– Если она вам настолько полюбилась, заходите ко мне в следующий раз, когда приедете. Сошью еще что-нибудь.

Этого приглашения было достаточно, чтобы он немедленно тронулся в путь. Чем скорее уедет, тем скорее вернется. А он знал, что вернется: Греймист Фейр стала магнитным полюсом в его сознании, и внутренний компас отныне всегда будет тянуть его сюда, где бы он ни странствовал. Жители деревни звали его возвращаться побыстрее, и он уверил их, что непременно постарается.

В лесу его поджидала Смерть.

– Это место захватит тебя и никуда больше не отпустит, – сказала она.

– Не такая уж горькая участь, – ответил доктор.

– Меня там не жалуют, – продолжала Смерть. – Местные жители жестоки.

– А мне они показались очень милыми. Ты из-за этого делаешь лес таким опасным для них? Потому что они тебя не жалуют? Чем же они отличаются от прочих, кто тебя страшится?

– Это мой дом, – ответила Смерть. – Предполагается, что эти люди – мои.

– Может, если ты была бы настроена к ним по-дружески, а не по-вражески, они бы не стали тебя слишком бояться?

Смерть отвернулась.

– Не знал, что ты способна на такие ребяческие обиды, – сказал доктор и продолжил путь.

Он вернулся, как и обещал. Деревенские радушно его встретили и охотно к нему обращались в случае травм и болезней. Неисцелимые недуги редко одолевали кого-то во время его визитов, однако, если такое все же случалось, Смерть почти со злорадством вставала в изножье постели больного. Но только в такие моменты она и появлялась в деревне.

Эти нечастые скорбные мгновения никогда не отравляли того всепоглощающего облегчения, которое доктор испытывал по возвращении в Греймист Фейр. За всю свою жизнь он ни разу нигде не обживался, не селился надолго, однако в деревне временами ловил себя на мысли, что живет по некому заведенному порядку, который вполне можно было бы счесть обживанием, продлись это хоть сколько-нибудь подольше. Местные, пусть и относились к нему с некоторой опаской, все же хотели, чтобы тот остался, его умения ценили, да и он сам не отказался бы здесь поселиться и выполнять свой долг.

Впрочем, всякий раз, когда доктор убеждал себя, что возвращается только поэтому, он лгал. Первым делом он всегда думал о Хильде. Лютер приходил в деревню, снимал комнату в таверне, разбирался со срочными врачебными делами и шел к ней. Она делала чай и посвящала его в местные новости, а он рассказывал ей о своих путешествиях. Через полтора года после первого визита Лютер уже знал, где что лежит у нее дома, и мог сам заварить чай, пока она отдыхала от работы, наблюдая за гостем. Он помогал ей во всем, от больного зуба до дыры в крыше, а Хильда в благодарность шила ему очередной предмет гардероба – неизменно черный. За три года она смастерила для него рубашку, брюки, перчатки, ботинки, камзол. И – в шутку – черное исподнее. Выражение лица Лютера тогда так рассмешило Хильду, что она по полу каталась от смеха.

Она в самом деле задумывала это как шутку, но он в жизни не носил ничего настолько удобного.

Их разделенные на двоих дни казались островками в морях месяцев, когда доктор странствовал, но островки эти так ослепительно сияли в его памяти, что затмевали время, проведенное врозь. Лютер и Хильда перестали быть просто врачом и пациенткой, они стали друзьями и больше, чем друзьями, хотя доктор и не знал, как подойти к этой теме в разговоре с портнихой. Как ему объяснить свои отношения со Смертью? Как он может быть с кем-то, когда Смерть постоянно рядом и вечно зовет его к себе?

Однако все это не останавливало доктора, и всякий раз, уезжая, он не мог не волноваться: вдруг он вернется в деревню и обнаружит Хильду замужем? Каково ему тогда будет? Если брак окажется счастливым, Лютер порадуется за нее, но будет скорбеть о себе. Того, что доктор получал, находясь рядом с Хильдой, он больше не получал ни с кем. Даже со Смертью.

Прошло восемь месяцев с последнего визита Лютера, и он подгадал возвращение в Греймист Фейр к наступлению зимы. К зиме доктор относился спокойно: это ведь сезон Смерти, а значит, и его тоже. Однако зимой путешествовать и впрямь становилось труднее. Лютер рассчитывал, что погода поможет ему исполнить задуманное, и он останется подольше.

Деревня готовилась к празднику. Люди выкапывали с кромки леса небольшие елочки и сосенки и ставили их в домах, чтобы отпугивать тьму; гирлянды из вечнозеленых растений украшали карнизы и наличники, а сделанные из таких же веточек венки висели на дверях, оградах и железных фонарных столбах. Красные всполохи остролиста и омелы искрились над дверными проемами и оконными стеклами. По утрам раздавался перезвон колокольчиков, а из пекарни шел запах свежей имбирной выпечки.

Устроившись в своей комнате, Лютер первым делом спросил про Хильду. Окольными путями и экивоками он выудил из хозяев таверны, что она по-прежнему жила в домике под липой – одна. Доктор сорвал несколько веточек остролиста с красными ягодами, особенно яркими на фоне снега, и добавил подснежников, что пышно росли у одной из стен таверны. Аккуратно собрав маленький букетик, Лютер обвил его алой лентой, которую привез из одного большого города, и завязал бантик.

До этого доктор месяцами репетировал речь, а теперь, когда уже шел вверх по склону к хорошо знакомому дому, полностью ее забраковал. Слова казались вызубренными, ходульными. Лютер чувствовал себя ветхим пугалом с пучком сорняков, зачем-то идущим к прелестной девушке просить ее внимания. Уж конечно, здесь, в деревне, для Хильды найдется более подходящая партия: славный и порядочный человек, который сможет поселиться с ней и окружить ее заботой, тот, кто смотрит на это место теми же глазами.

Из-за двери доносились щелканье вязальных спиц и треск огня. Хильда обычно пребывала в хорошем настроении, когда вязала: вязание – это отдых. Лютер сделал глубокий вдох, постучал три раза и замер в ожидании. Щелканье прекратилось. Послышались негромкие шаги – все ближе и ближе к порогу. Дверь распахнулась, выпустив наружу облако теплого воздуха.

Целое мгновение лицо Хильды оставалось просто открытым, ничего не выражающим – мгновение, прежде чем она узнала Лютера. Наблюдать за тем, как узнавание меняет ее лицо, было все равно что встречать рассвет. Доктор и слова не успел вымолвить, а она уже обвила руками его шею и прижалась к нему всем телом – в нос ударили запахи красителей и шерсти. Держа друг друга в объятиях, они долго топтались на пороге, пока Хильда наконец не отстранилась и не взяла его лицо в ладони. Она лучезарно улыбалась. Лютер обвил руками ее талию, не выпустив букетика.

– Где ты пропадал? – спросила Хильда, пальцами разглаживая его волосы. – Тебя в этот раз так долго не было. Я уж думала, ты больше не вернешься.

Сердце разрывало Лютеру грудь. Казалось, заговорить, не задохнувшись, не получится. Он всеми силами старался не слишком крепко прижимать к себе Хильду, – нельзя было ее задавить, нельзя было обнять так, чтобы та не могла высвободиться. Доктор протянул ей букет.

– Я возвращаюсь ради тебя, – сказал Лютер. – Всегда ради тебя. Ты же знаешь, да?

Хильда подняла взгляд от цветов и встретилась с доктором глазами.

– Я надеялась, так и есть.

Он умирал от жажды. От жажды прикосновений, близости, тепла, любви. Интересно, видела ли Хильда это на его лице?

– Мы можем поговорить? – спросил доктор.

Хильда отступила в сторону, пропуская его внутрь. В доме все было по-прежнему: здесь никогда ничего не менялось. Ставни закрыты, чтобы не впускать холод. Похоже, она догадалась, как трудно ему держать себя в руках, поэтому едва-едва прикоснулась к манжете, приглашая сесть за столик. Он не стал садиться – он бы не смог.

– Я возвращаюсь сюда ради тебя, – повторил Лютер. – Я люблю эту деревню и тех, кто здесь живет, но только о тебе я думаю, когда уезжаю, и тебя я хочу видеть больше всего, когда возвращаюсь. В дороге я гадаю, все ли у тебя хорошо. Думаю, набрала ли ты достаточно ягод, чтобы сделать свою любимую краску, и не начала ли у твоего домика снова подтекать крыша. Беспокоюсь, не нашла ли ты кого-нибудь, кто сделает тебя счастливой. И не решила ли провести с ним свою жизнь. Но я все время колебался и не мог сказать тебе этого. И не только потому, что не хотел нагружать сверх меры. Просто моя жизнь не принадлежит мне. Я делю ее кое с кем, и эта другая может быть… ревнивой.

Хильда пристально смотрела на него своим острым проницательным взглядом.

– Смерть, – произнесла она.

Лютер не удивился, что Хильда догадалась. Если подумать, это было прямо сказано в его прозвище.

– Да. Смерть мне отец и мать, брат и сестра, мой единственный друг. Я спутник Смерти. И я боюсь того, что может произойти, если…

– А я не боюсь, – ответила Хильда, снова положив ладонь ему на щеку. Такая теплая ладонь на ледяной щеке… – Я ведь и сама знакома со Смертью и часто навещаю ее в лесу. Я здесь, чтобы защищать эту деревню, так что о местных не волнуйся, да и обо мне тоже. Меня могут напугать бородавки, пауки и дети, но никак не Смерть.

Лютер весь дрожал – так сильно он хотел эту женщину.

– Я не смогу быть с тобой всегда. Мне не бросить пациентов, я должен проводить время со Смертью. Я никогда не знаю, насколько долго меня не будет. И не смогу тебя обеспечивать или защищать, как смог бы кто-то другой. И несмотря на все это, ты согласна?

Хильда, улыбаясь, поцеловала его, обвила руками и прижала к себе.

– Я никогда ни к кому не чувствовала ничего подобного, – сказала она. – Все остальное мелочи.

Они хранили свои отношения в тайне. Это было бы трудно, если бы Хильда не сумела окутать их обоих своей магией – один из тех редких случаев, когда она вообще использовала магию для чего-то, кроме защиты деревни. Лютер не знал, как она это сделала, и не спрашивал. Они не лгали друг другу, но у обоих были свои секреты, и он считал, что так лучше. Ему не обязательно было понимать, как работает ее магическая защита. Этому она научилась у своей матери, а мать – у бабушки и так далее.

Каждый раз, когда доктор возвращался в Греймист Фейр, он занимал свою обычную комнату в таверне, осматривал пациентов, а затем шел к Хильде. Их совместное время заполнялось прикосновениями, тихими беседами, самым глубоким и исцеляющим сном, который у Лютера вообще когда-либо случался, и ощущением, что он на своем месте. А когда тот уезжал, то увозил с собой залитые золотым светом воспоминания о Хильде и ее маленьком домике. В своих странствиях доктор чаще всего думал об одном: «Скорее бы домой».

– У меня раньше никогда не было дома, – сказал он как-то Хильде. Все происходило следующей после признания зимой, их тела сплелись в постели под меховыми одеялами, купленными Лютером у Готтфрида, а в очаге весело потрескивал огонь. – Есть места, где я был, и есть места, куда я отправлюсь, но своего места я не имел никогда.

– Пусть этот дом будет твоим, – сказала Хильда, поцеловав его в кончик длинного, с горбинкой носа. – Все заслуживают того, чтобы у них был дом.

Но доктор не мог приходить домой столько, сколько хотелось: чем чаще он навещал Греймист Фейр и чем дольше пропадал у Хильды, тем более Смерть замыкалась в себе. Лютер ощущал ее недовольство. Чего он не знал, так это того, что магия Хильды, скрывающая их чувства, действует даже против Смерти. И не узнал бы, если бы однажды летним днем, когда они вместе шагали по дороге, Смерть не сказала:

– Ты кого-то нашел в деревне. Кого-то другого. Того, кто заберет тебя у меня.

– Конечно нет, – возразил доктор, беспокойно прижимая раскрытой ладонью спрятанную в камзоле цветущую веточку липы. – Мне просто там нравится – очень уж спокойно.

– Есть много спокойных деревень, – парировала Смерть, но продолжать тему не стала.

К тому моменту мудрый доктор убедился, что Хильда способна защитить себя от Смерти, но все равно тревожился. Тревога, впрочем, была не такая уж сильная, и он легко с ней справлялся во время путешествий, ведь тогда ему удавалось убедить Смерть, будто в его жизни нет отношений важнее, чем их товарищество. Не все тут было ложью: Лютер в самом деле испытывал привязанность к Смерти и понимал ее одиночество. Он и хотел бы поделиться с ней рассказом об обретенной любви, но не мог. Смерть возненавидела бы его. Бремя тщательно оберегаемой тайны оказалось для него неожиданным.

Затем, спустя два года, оно стало еще тяжелее.

Лютер вернулся после нескольких месяцев странствий, снял свою обычную комнату и приступил к врачебному приему. Пока он осматривал хозяйку таверны, та радостно болтала:

– А вы уже навестили Хильду? Наверное, не слыхали еще, хотя вся деревня последний месяц только о том и судачит… Никому не ведомо, кто отец…

Доктор ее не дослушал. Он вылетел из таверны, взбежал на холм и дернул дверь дома, не успев опомниться. Хильда вскочила из-за ткацкого станка, уронив с колен нити всех оттенков золотого. Потом она узнала Лютера, и на ее лице заиграла улыбка.

На ней было свободное платье, а под ним угадывался округлившийся живот.

Доктор сократил свое пребывание в деревне, чтобы успеть объехать другие поселения и вернуться в Греймист Фейр к родам.

– Тебе нужно уехать, – сказала ему Хильда, когда он принялся было настаивать, что останется. – Смерть заподозрит тебя еще сильнее, если застрянешь тут на много месяцев. Поезжай сейчас, а когда малышке придет время родиться – будешь здесь.

Так что Лютер с растрепанными нервами уехал и вернулся уже в самой середине лета. Он ждал снаружи, пока повитуха помогала Хильде в домике. Врачебное ремесло было единственной причиной, по которой его присутствие здесь не вызывало кривотолков. Все-таки Доктор Смерть, его помощь может пригодиться. И вот он стоял перед дверью, слушал, как стонет и кричит от боли Хильда, и оставлял на внутренней стороне ладоней полумесяцы – следы от ногтей. Ему вдруг привиделось, что он входит в дом и застает в изножье постели Смерть, и черные глаза Смерти горят, ибо ей известен их обман, а в ее тени лежат безжизненные тела Хильды и ребенка.

Но вот из открытого окна донесся другой крик. Его дочь была жива.

– Хенрике, – сообщила Хильда, глядя на Лютера, осторожно державшего малышку на согнутой руке. Повитуха уже ушла. – А коротко будем звать ее Хайке.

– Малютка Хайке, – прошептал доктор. Малютка Хайке спала: щечки с пушком, словно персики, веки почти прозрачные. Лютер чувствовал в ней присутствие материнской магии. – В жизни не видел ничего прекраснее.

– Я тоже, – отозвалась Хильда.

Но вокруг ее глаз и рта проступали легкие морщинки беспокойства, даже сквозь улыбку. Позже, когда Лютер заставил себя вернуться в реальность, он понял, что натворил с ними обеими. Ему не стать настоящим отцом для девочки, пока Смерть ревниво следит за ним. Малышке даже нельзя сказать, кто он ей, – а то вдруг проговорится. Слишком опасно.

Он лежал в постели с Хильдой, между ними свернулась клубочком крошечная спящая Хайке, в комнате было темно, только в небе за окном висела огромная луна.

– Я как-то сказала тебе, что не боюсь Смерти, – проговорила Хильда еле слышно. – Теперь это неправда – вот что я поняла. Я страшусь Смерти. Я страшусь ее смерти. И страшусь своей, потому что, если меня не будет, кто позаботится о моей дочери? Кто научит ее управляться с магией, научит ее всему, что нужно для выживания? Я всегда думала, будто мой самый большой страх – не знать, что делать с ребенком, как о нем заботиться. Но тот страх, который появился сейчас, намного больше. Мне так страшно. Кажется, я буду бояться вечно.

Он нащупал в темноте ее руку и приложил к своей груди.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ей ничего не грозило. Чтобы вам обеим ничего не грозило.

Лютер хотел сказать совсем другое: «Мне тоже страшно». Но не мог. Сказать такое вслух означало признаться в этом самому себе. Он не мог позволить себе бояться Смерти. Теперь в этом был его долг – не бояться. У него есть дом, который нужно защищать, и Лютер его защитит.

Лютер не мог быть полноценным отцом для Хайке, но он, по крайней мере, наблюдал, как она растет. А росла она быстро, как это в обычае у детей: он уезжал, а возвратившись, обнаруживал, что малышка стала выше, что она ходит, говорит. Тайну отцовства деревня так и не разгадала: к счастью, черты лица ей достались от матери, за исключением носа. Нос был его – длинный и с горбинкой.

Хильда вела для него дневник о жизни Хайке: когда та сказала первое слово или впервые поцарапала коленку, что ей нравилось из еды. Пока Хайке была еще слишком мала, чтобы запомнить его или понимать их разговоры, он держал дочку на коленях, а Хильда зачитывала ему дневниковые записи. Малышка хватала его за пальцы пухлыми ручонками, а он все повторял, как сильно ее любит. Чем ближе становился возраст, когда уже был шанс, что она его запомнит, тем крепче Лютер прижимал ее к себе и тем больше плакал.

Вскоре пришла пора отсылать Хайке играть на улицу во время его наездов в Греймист Фейр и визитов в дом на холме.

– Она спрашивает меня, кто ее отец, – сообщила Хильда, глядя через окошко на Хайке, которая стремглав неслась вниз по склону навстречу мальчишке, усыновленному хозяевами таверны. – Я отвечаю, что ее отец хороший человек и очень сильно ее любит.

– Она тебе верит? – спросил доктор.

– Не знаю. – Хильда отвернулась от окна и посмотрела на Лютера. – Как Смерть, заметила что-нибудь?

– Нет. Уж я постарался.

Когда доктор странствовал вдали от Греймист Фейр, он тратил все оставшиеся после пациентов силы на то, чтобы убедить Смерть, будто для него на всем белом свете нет ничего важнее их связи. Смерть, желавшая любыми способами прогнать одиночество, заглатывала наживку целиком. Прочь замкнутость, прочь подозрения. Смерть оставалась довольна. Значит, дочь была в безопасности.

Хайке научилась шить, как мать. Она вплетала магию во все, что мастерила, хоть и не догадывалась об этом. И крепко дружила с мальчишкой из таверны, Венцелем, который все время просил Лютера рассказать каких-нибудь историй из странствий. Если Хайке не шила и не занималась хозяйством, значит она болталась с Венцелем. Он был одним из тех немногих детей в деревне, кто не отказывался с ней играть.

Из-за так называемых переговоров Хильды с ведьмой в лесу жители деревни с подозрением относились и к Хайке. Когда Лютера слишком сильно мучило, что его дочь – изгой, он напоминал себе, насколько хуже для нее все могло бы быть, узнай они, кто является ее отцом. Да, местные ценили его искусство и способность помочь, но все же чувствовали, что́ он такое и откуда явился.

Хайке было девять. Доктор Смерть пришел в дом на холме, чтобы зашить девочке рану. Она смотрела на него как-то по-новому – с едва скрываемым недоверием. Потом безо всякого предисловия вдруг спросила:

– Почему ты так смотришь на мою маму?

Вопрос проницательный и требовательный. Она и правда была маленькой Хильдой, и его собственный нос на ее личике не мог приглушить это впечатление.

– Как именно смотрю? – спросил он, сделав вид, что не понимает.

У Хайке, видимо, не нашлось подходящих слов для ответа, поэтому она просто скривила лицо и выпалила:

– Ты пахнешь… зимой… и еще всякими мертвыми штуками. Ты неправильный, тебе нельзя на нее так смотреть!

– Хенрике! – прикрикнула Хильда, и вспышка детского гнева угасла перед лицом матери. – Извинись немедленно!

– Не буду. – Хайке протиснулась между стулом и столом, проскользнула мимо доктора и бросилась к двери. – Он мне не нравится, и я не хочу, чтобы он здесь был.

Доктор подумал, что девочка выбежит за порог и пойдет искать утешения на улице, но та распахнула дверь и встала в дверном проеме, не отрывая от Лютера глаз, выжидая. Ее гнев стих, но чувство долга никуда не делось.

– Хенрике! – В тоне Хильды звучала угроза, однако Хайке не шелохнулась.

– Я пойду, – тихо промолвил доктор. Не глядя ни на Хильду, ни на Хайке, он собрал свои инструменты и ушел.

Позже Хильда разыскала его в таверне и извинилась:

– Она ведь просто не знает… пытается защитить… боится, что кто-нибудь отнимет меня у нее…

Но объяснения были излишни. Доктор все понимал: он провел достаточно времени рядом с ревнивой Смертью. Хайке подросла и очень сильно любила мать, так что ворота в их мирок постепенно для него закрывались. Залитые солнцем воспоминания о годах, проведенных с Хильдой в созданном ими гнезде, начинали тускнеть.

Когда доктор уходил из Греймист Фейр после этого случая, Смерть была в приподнятом настроении.

Смерть умеет быть во многих местах одновременно, такова ее природа. Однако в тот раз доктор, едва ступив в лес, окружавший Греймист Фейр, сразу заметил ее отсутствие и вновь повстречал свою вечную спутницу лишь неделю спустя, покинув деревню. Хайке исполнилось четырнадцать, она уже переросла мать и по-прежнему держалась от Лютера на расстоянии, хотя Хильда уверяла, что былая антипатия забыта. От этого всего доктору становилось совсем не по себе, а он и без того часто чувствовал себя не в своей тарелке.

– Тебе следует быть осторожным. – Смерть возникла рядом с доктором. Она скользила сбоку среди теней, порожденных голубым светом фонарей. – В этой деревне живет ведьма, и если она прознает о нашей связи, то убьет тебя.

– Ведьма? – переспросил доктор, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица.

– Портниха, – пояснила Смерть. – Она приходит в мой лесной дом и опутывает меня сетями, чтобы я лично, сама по себе, не могла войти в деревню. Ведьма считает, что мой удел – одиночество, что мне не нужны спутники и товарищи. Она считает, я не заслуживаю дружбы.

– Но ведь ты в самом деле убиваешь людей, зашедших в лес, – заметил доктор.

– Только потому, что они меня боятся! – Прежде безмятежный лик Смерти перекосился от злобы. Острые, как иглы, зубы сверкнули между тонкими бледными губами. Черные глаза превратились в бездонные ямы. – Если бы они не боялись, у меня была бы компания и никому не пришлось бы умирать до времени – только от болезни, ранения или старости. Мне не пришлось бы обращать варгов себе на службу. Это все она виновата, ведьма! Она отравляет деревню страхом! Но я вижу страх и в ней самой… Такое уже бывало. И я видела эту ее дочь. В тот раз, когда ведьма пришла, я знала, что ей страшно, только догнать ее не получилось.

Сердце доктора бешено колотилось в груди. Пришлось себе напомнить: он только что видел Хильду в деревне, живую и здоровую.

– О чем ты? Она бегает быстрее тебя?

– У нее магия в башмаках, – разъяснила Смерть. – И она бежала домой. Только потому и ускользнула от меня. Но я ее дождусь, это просто вопрос времени. А ты будь осторожнее в деревне. Не говори ей, кто ты. Иначе она тебя убьет.

Доктор прижал руку к боку, чтобы непроизвольно не вскинуть ее к груди – там, во внутреннем кармане, хранилась веточка липы. Быть вдали от Хильды – уже плохо, но знать, что ей грозила и может снова грозить опасность, – еще хуже.

Смерть продолжала жаловаться на ведьму из Греймист Фейр, и доктор не возражал, ибо, пока Смерть злилась на Хильду, Хильда была жива.

«Я ее дождусь, это просто вопрос времени».

Прошло два года. Доктор отправился по одному из своих длинных маршрутов и отсутствовал в Греймист Фейр почти десять месяцев. Вернувшись, он получил известия, от которых земля ушла у него из-под ног.

Двое деревенских детей, сын мясника и дочь самого лорда Греймиста, улизнули в лес на поиски ведьмы. Хильда поспешила следом, чтобы их вернуть. Мальчишка выбрался живым – доктор полагал, что тот не боялся Смерти из-за слишком раздутого чувства собственной важности, – а вот девушку, Катрину, варги убили. От горя леди Греймист слегла и не поправилась. Некогда бодрый и здоровый лорд Греймист тоже умирал, и вся деревня скорбела.

От Катрины не осталось ничего, кроме обуви и обрывков платья. Такова была судьба всех невинных, погибавших в лесу или деревне, – они становились варгами.

Поэтому местные решили, что и с Хильдой случилось то же самое. Доктор, сходя с ума и чувствуя, как мир сжимается вокруг него, сумел задать только один вопрос. Венцелю, который и поведал ему всю эту историю – и который сейчас, после смерти старых хозяев, взялся управлять таверной.

– Башмаки – те, что нашли, – с трудом выговорил Лютер, – это ее обычные башмаки – с длинными шнурками и вплетенными ленточками?

– Да нет, – ответил Венцель. – Она была в старых, новые еще не дошиты. А те, с ленточками, она Хайке отдала.

«Само собой, ты их отдала», – подумал доктор. Он шел по лестнице наверх, в свою комнату, и все крутил эту мысль, и продолжал ее крутить, когда уже за дверью закрыл лицо руками и начал одновременно плакать и смеяться.

«Само собой, ты их отдала, и у Хайке теперь никого не осталось, потому что тебя нет, а я никогда не смогу заявить о своих отцовских правах».

Смерть не сказала ни слова о том, что наконец одолела ведьму Греймист Фейр. Доктор допускал: победа в итоге оказалась не столь сладка, как Смерть надеялась.

После этого Доктор Смерть не навещал деревню довольно долго, заключив, что Хайке в большей безопасности, если он наезжает пореже и встречается с ней поменьше. Время от времени на него находила блажь, и он всерьез подумывал пойти в лес и поискать Хильду. Лютер не сомневался, что продолжит любить ее дух даже в обличье варга. Но все это были пустые фантазии. Возвращаясь в реальность, он продолжал заниматься своим ремеслом: осматривал пациентов, видел Смерть у множества постелей, делал что в его силах и помогал там, где возможно.

Когда доктор наконец возвратился в Греймист Фейр, трудно уже было подсчитать, сколько прошло времени. Стояла поздняя осень, канун зимы. Венцель вырос в замечательного молодого человека, веселого и радушного. Он отлично помнил, какой завтрак предпочитал доктор и как пил чай, и все так же просил его рассказать что-нибудь о своих странствиях. Сказал, что пишет книгу историй.

Доктор только уселся за стол, где его ждали тосты и варенье, как дверь отворилась, и вошла Хайке. Она выглядела совершенно как Хильда. От неожиданности сердце Лютера на миг перестало биться, и он чуть было не вскочил и не позвал ее по имени. Затем разум к нему вернулся. Его дочь – звучало это очень странно, потому что она, вообще-то, держалась как совершенно самостоятельная женщина, и к тому же Лютер сыграл столь ничтожную роль в ее воспитании, – стояла возле лестницы с пустой корзинкой и кокетничала с Венцелем, болтая о чудны́х делах, происходящих за мостом через Пустопорожнюю реку.

Хайке ушла, даже не взглянув в сторону доктора. Так и должно было быть, но аппетит у него пропал.

Позже в тот же день она вернулась с новостями об убийстве на дороге – не в лесу, на дороге, – и он сразу догадался: что-то взбудоражило Смерть. Деревенские жители решили, будто виновата ведьма, ну так они и варгов считали слугами ведьмы, а не Смерти. Лютер не мог открыть им правду – и не мог открыть правду Хайке, когда та вызвалась пойти в лес. Не потому, что правда поставила бы ее еще в более опасное положение – куда уж опаснее, она и так отправляется прямо на порог к Смерти, – просто потому, что не хотел. У Хайке было все, чему научила ее мать, у Хайке были материнские башмаки. Доктор не винил дочь в смерти Хильды – больше не винил, ведь уже не так злился, – он лишь полагал, что никакие его слова или действия не остановят девушку. У Хайке, кроме прочего, было материнское чувство долга.

Впрочем, он все же перехватил ее перед уходом. За таверной стояли Хайке, Венцель и Ульрих, и Хайке смотрела на доктора своими настороженными золотистыми глазами.

– Иди на северо-запад, – сказал он ей, вспомнив то, что однажды рассказывала ему Хильда о своих походах в лес. – Если увидишь изгиб Пустопорожней реки, значит зашла слишком далеко.

– Вы знаете, где тот дом? – спросила Хайке.

От ее слов, обращенных непосредственно к нему, тепло разлилось по давно онемевшему сердцу доктора, так что он не сразу сумел ответить. Лютер сунул руку за пазуху, вытащил маленький кожаный мешочек, где хранил шалфей, достал из него сухой стебелек и протянул дочери:

– Держи это при себе. В кармане, чтобы не выпал. Не в сумке. Сумка может потеряться.

Смерть не придет в ярость, если случайно заприметит шалфей, а немного защитить он, наверное, сможет.

Хайке спрятала веточку и сказала:

– Спасибо.

– Доброго пути, – пожелал он, слыша дрожь в своем голосе и чувствуя дрожь во всем теле. Лютер с трудом сглотнул и добавил: – Твоя мать хорошо тебя подготовила.

Остаток дня и весь вечер он сидел в комнате и тревожился, перебирая все, чем мог бы помочь Хайке, все, что мог бы сделать ради нее, все, что мог бы рассказать. Часть этого времени он думал: «Трус, надо было открыть ей правду». А все остальное время напоминал себе: «Ты не сможешь оберегать ее вечно».

Доктор не перестал тревожиться и когда она вернулась. И когда мясника Юргена нашли мертвым в колодце, а из подземелья под его лавкой вывели стайку измученных детей. И когда через деревню пронеслось стадо перепуганных лосей, и когда совсем испортилась погода, и когда безо всякого предупреждения сын Юргена, Ханс, внезапно стал королем, а усадьба Греймист разрослась до замка. Никто из жителей деревни, кажется, не понимал, что жизнь здесь не всегда была такой, к тому же новый уклад просуществовал всего несколько часов, а потом все закончилось, словно какой-то безумный сон.

Вот только когда Хайке принесли в таверну, это был никакой не сон. Лютер велел разместить дочь в комнате наверху и, как только ее уложили на кровать, заставил всех – и сына рыбака, и его приятеля, и Венцеля, и Ульриха – выйти. Потому что в изножье кровати, глядя на Хайке сверху вниз, стояла Смерть.

Хайке по-настоящему умирала, и доктор догадывался: это как-то связано с магией, понадобившейся для того, чтобы лишить власти мальчишку-короля и вернуть деревню в нормальное состояние. Он видел, как краска сходит с лица дочери – будто где-то внутри медленно прикручивали фитиль масляной лампы. Ее свет погаснет – и очень скоро.

Доктор посмотрел на Хайке. Потом посмотрел на Смерть. Тут была бессильна любая медицина. Бессильны желания и молитвы. Доктор знал. Он уже много раз видел, как это происходило с другими. Но Хайке – не другие, а все те места, где он побывал, – не дом.

Лютер сунул руку во внутренний карман камзола, над сердцем, и вытащил веточку с липовым цветком, все такую же свежую и желтую, как в тот день, когда ее воткнули в его детское одеяльце. Цветки притянули взгляд Смерти.

– Что ты делаешь? – спросила она.

Доктор положил веточку на грудь Хайке и сложил ее руки поверх. Кончики пальцев тут же порозовели. К щекам прилила кровь. Дыхание замедлилось и выровнялось.

Смерть, не веря своим глазам, глядела на доктора.

– Ты выбрал не меня, а ее? Что такого она дала тебе, чего не дала я?

– Дело не в том, ты или она, – сказал доктор. – Ты никогда не понимала. Люди боятся тебя, потому что ты навязываешь им выбор: они должны выбрать только тебя и никого больше. Будешь продолжать в том же духе – навсегда останешься в одиночестве. Я люблю тебя и то, что ты для меня сделала, но я любил и других, и моя любовь к ним не уменьшала моей любви к тебе. Эти чувства мешали друг другу только потому, что я не мог разделить любовь к другим с тобой, а любовь к тебе – с ними.

– Но… как ты мог полюбить ее? Она же дочь ведьмы. Той самой ведьмы, которая не пускала меня домой… – Смерть явно чувствовала себя преданной.

– Ее звали Хильда. Ты бы замучила деревню, если бы Хильда не защищала ее от тебя. Ни она сама, ни ее дочь не заслуживают твоего гнева.

Смерть задумалась, темные глаза изучали лицо доктора.

– Так вот кого ты любил.

– Да.

– А эта девушка… – Смерть взглянула на Хайке.

– Моя дочь.

Отдавая Хайке веточку липы, доктор прекрасно понимал: это последнее, что он сделает в жизни. Он никогда бы не расстался с талисманом ради кого-нибудь другого – за исключением Хильды.

Смерть возникла перед доктором, и когда он опустил глаза, то увидел, что ее рука вошла в его грудь, и почувствовал, как холодная ладонь сжимается на сердце. Смерть плакала. Доктором же просто овладело странное ощущение, будто он парит.

Затем он покинул таверну и вернулся в залитые солнцем дни под старой липой: Хильда запустила пальцы в его волосы, кожу овевал легкий ветерок, и чувствовалось, что время, хотя бы на какой-то срок, остановилось.

Целый хор пронзительных воплей донесся из леса, обступающего Греймист Фейр.

Венцель, меривший шагами комнату, кинулся к окну, проигнорировав вспышку боли в спине. Таверну окружала только темнота, но он чувствовал, как что-то устремляется к деревне; вопли превратились в вой, похожий на волчий. Стекла в окне задребезжали. Потом этот жуткий миг миновал, но Венцель, волосы которого встали дыбом, а сердце бешено билось, все не мог сойти с места; юноше было понятно: только что произошло нечто чудовищное.

Потом он выскочил из комнаты и, растолкав Фрица, его приятеля Алтана и Ульриха, ворвался к Хайке. Она лежала на кровати со сложенными на груди руками, а Доктор Смерть распластался на полу у дальней стены. Венцель опустился на корточки возле лекаря. Тот лежал холодный и неподвижный, глаза его были открыты, но уже ничего не видели.

– Он мертв? – спросил Алтан. – Но как?.. Мы же все время были за дверью.

Венцель поднялся и подошел к постели. Грудь Хайке равномерно вздымалась и опадала, на щеках красовался здоровый румянец. Под сложенными руками пряталась веточка с липовым цветком.

А снаружи эхом пронизывали ночь бешеные крики варгов.

Хайке медленно открыла глаза. Она обвела всех взглядом, увидела Доктора Смерть и посмотрела на Венцеля.

– Что случилось?

– Доктор тебя спас, – сказал Ульрих. Затем, обращаясь к Фрицу и Алтану, добавил: – Помогите его унести. Он не из Греймист Фейр. Лес его не примет…

Плотник еще даже не договорил, а тело доктора вдруг начало истончаться до еле различимой тени и вскоре исчезло, оставив лишь лоскуты черного камзола и ботинки. Люди стояли не шевелясь, словно в любую минуту здесь мог возникнуть варг и наброситься на кого угодно. Прошла секунда, никто не отваживался вдохнуть. Другая. Ни один из них никогда не видел, как человек оборачивается варгом. Очень осторожно Фриц наклонился, собрал лоскуты, взял ботинки и вынес их из комнаты. Пораженный Алтан последовал за ним.

Хайке пыталась сесть в кровати, но от натуги у нее затряслись руки. Венцель поддержал ее и для удобства и опоры сунул подушки ей под спину и голову.

– Получилось? Все стало, как должно быть? – спросила Хайке. Она сдвинула брови, заметив невозможную веточку цветущей липы, но не выпустила ее из рук. – Ханс?..

– Изгнан в лес, – закончил Венцель. – Правда, случилось еще кое-что небывалое. Я не знаю, что послужило причиной: магия, Ханс или что-то совсем другое. Варги… – Визг и крики снова наполнили ночь – у Венцеля аж мурашки побежали по рукам. – Они здесь. Кажется, они все здесь.

– Варги принадлежат Смерти, – сказала Хайке, потом откинула голову на подушки, закрыла глаза и нахмурилась. – Если варги рассержены, значит рассержена Смерть. Но я ведь ходила в лес всего несколько недель назад. С чего бы… – Девушка резко открыла глаза и посмотрела на веточку с липовым цветком. – Я умирала, да?

Венцелю не хватило духу подтвердить догадку, но Ульрих кивнул. Хайке перевела взгляд на то место, где только что лежал Доктор Смерть.

– Умереть должна была я, а он меня спас. Смерть очень сильно хотела забрать мою жизнь, когда мы встретились в лесу. Могу себе представить, как ей обидно, что кто-то лишил ее удовольствия.

– Смерть умеет ждать, – высказался Ульрих. – Народ по большей части собрался внизу. Пойду посмотрю, нельзя ли разузнать, что там снаружи творится.

После его ухода Хайке взяла Венцеля за руку:

– Твоя спина… Я думала, все пройдет, когда мы отменим желание.

Венцель пожал плечами:

– Не такой уж глубокий порез. Заживет. Я просто рад, что мы больше не в том ужасном мире. Но ты обо мне не беспокойся, сама-то похуже будешь. Раздобуду тебе какой-нибудь еды. И потом ты должна поспать.

Она крепко сжала его руку:

– Я не усну, пока Смерть угрожает деревне. Останься со мной. С нами ничего не случится, если мы не боимся, а рядом с тобой быть храброй намного легче. – Хайке слабо улыбнулась. – Рассказывай какие-нибудь истории. А еще лучше закончи записывать их. Сделай уже свою книгу, которую мне обещал.

Венцель поднес ее руку к губам и покрыл поцелуями пальцы, потом потер их своими ладонями, чтобы согреть.

– Не уверен, что сейчас подходящее время для досужих россказней, – сказал он. – Да и вообще, какой из меня писатель…

– Превосходный из тебя писатель, – ответила Хайке, но не стала настаивать.

Так они и сидели вдвоем, прислушиваясь к гулу голосов внизу и периодическим завываниям снаружи. Затем, открыв дверь плечом, в комнату явился Фриц с подносом в руках. Он поставил поднос с горячей похлебкой на колени Хайке.

– Габи сказала, тебе надо поесть, а потом спуститься вниз, если хватит сил, – передал Фриц. – Там собрание, будем решать, что делать с варгами.

Те немногие смельчаки, кто решился выйти наружу – Готтфрид, Освальд, булочница Дагни, Ульрих, Эльма Кляйн, – не заметили в темноте никаких варгов и не обнаружили на снегу следов, зато разглядели свидетельства бесчинств. Йольские гирлянды были сорваны с оград и карнизов, венки сброшены с дверей огромными лапами, оставлявшими борозды на досках, а скотина, запертая по случаю мороза в стойлах, лягалась и бодалась от страха. Готтфрид почуял, что за ним следят, но не смог разглядеть кто.

– Зато Дагни видела Смерть. – Фриц говорил очень тихо. – На холме у усадьбы Греймист – силуэт в лунном свете. Они собираются отправить отряд ловчих – разыскать Смерть и… ну, и убить ее, не знаю, правда, как.

– Невозможно. – Хайке подалась вперед, толкнув поднос с миской. – Нельзя сражаться со Смертью ружьями и топорами. Венцель, помоги встать, нам надо спуститься.

Венцель взял поднос, и они с Фрицем помогли Хайке встать с постели. Ее шатало, и пришлось подождать, пока девушка соберется с силами, а затем, опираясь на Венцеля, она побрела к выходу из комнаты и вниз по лестнице.

Гвалт в общем зале таверны достиг уровня крика. Фриц прокладывал дорогу между людьми, а Венцель крепко прижимал к себе Хайке, чтобы никто случайно не толкнул ее. В дальнем конце помещения, у очага, Ульрих, Годрик и Эльма громко отстаивали каждый свой план, и у каждого нашлись сторонники. От всех этих воплей у Венцеля невольно напрягались мышцы, даже спустя столько лет, поэтому он внимательно следил за собой, чтобы не сжать Хайке слишком сильно.

При виде Хайке собрание стихло. Аптекарь подскочил со стула и пододвинул его к девушке. Та опустилась на сиденье с еле слышным «спасибо».

– Ничего из этого не выйдет, – произнесла она в тишине. – И вы все это знаете. Не важно, в какое время суток вы выйдете, и как много оружия возьмете, и какие капканы поставите. Смерть нельзя убить, можно только на время задержать.

– Тогда что ты предлагаешь? – спросил кузнец Годрик. – Сидеть здесь, пока не кончится еда? Пока не сгорят все дрова и мы все не замерзнем? Уйти отсюда нельзя, варги нас перебьют.

– Варги не должны быть такими. В старых легендах они – проводники. Помощники. Не убийцы. Они нападают, потому что мы боимся. Нам грозит опасность, только пока мы боимся Смерти. Надо избавиться от этого страха, и деревня снова будет в безопасности.

– И как же?

– Будем праздновать Йоль.

Во внезапно наступившем молчании вдруг раздался вой варгов.

– Праздновать? – крикнул кто-то из-за спины Венцеля. – Устроить праздник, когда Смерть скребется в двери?

– Дадим слабину – и варги прорвутся внутрь! – сказал кто-то другой.

– А подарки для деревни? – воскликнул тонкий голосок откуда-то с края толпы. – Ведь подарки оставляют у границы леса.

Венцель обернулся, ища глазами ребенка в море галдящих взрослых. Подарки деревне приносил невидимый друг: каждый год они появлялись в дальнем конце леса, где дорога выходила из-под защиты деревьев и шла куда-то дальше в мир. Маленькие игрушки для детей, свертки с мясом, хлебом, пирогами и прочими яствами для ежегодного деревенского пира. Когда-то за подарками ходили старые хозяева таверны. Пир устраивался у них в общем зале и длился несколько дней и ночей. Теперь, поскольку супруги отошли в мир иной, эта обязанность перешла к Венцелю. Подарки надо было забрать.

– Я схожу, – сказал он, но его не услышал никто, кроме Хайке. Она так резко повернулась на своем стуле, что застонала и схватилась за голову. – Я схожу на край леса и принесу подарки в деревню, – повторил Венцель.

На этот раз его слова разобрали и другие, и снова наступила тишина. Лица людей прорезали морщины. Кто-то начал возражать. Ульрих выступил вперед:

– Венцель, о подарках пока можно не беспокоиться. Это не важно. Тебе нельзя рисковать собой и выходить на дорогу.

Венцель стиснул спинку стула, на котором сидела Хайке.

– Нет, подарки – это важно. И пир важен. Мы же празднуем наступление нового года и надеемся, что он принесет нам удачу и процветание. Мы вспоминаем, что держит нас вместе. Кто-нибудь из вас думает о будущем прямо сейчас? Кто-нибудь прямо сейчас, глядя на другого, помнит, что нас всех связывает? Мы все собрались здесь. Мы вместе, не поодиночке. Разве вы не хотите видеть, как играют дети? Разве не хотите наполнить живот жареной кабаниной и горячими пирогами?

Все переговаривались. Ульрих смотрел на Габи, та приложила руку ко лбу. Напряжение в комнате спало до легкого кипения, и варево было приправлено новыми вопросами.

Чья-то ладонь легла на руку Венцеля. Хайке глядела на него.

– Ты слишком важен. Я могу сходить.

Венцель рассмеялся:

– Это я-то слишком важен? Хайке, ты… Я всего лишь присматриваю за таверной. Так что вылазка за подарками в любом случае входит в мои обязанности. А кроме всего прочего, ты едва не умерла. На стуле не можешь повернуться без того, чтобы голова не закружилась.

Хайке, судя по всему, хотела продолжать спор, но тут у нее позеленело лицо, и она зажала рот рукой. Венцель снова повысил голос и обратился к собравшимся:

– Поеду верхом. Я верю Хайке: Смерть не сможет меня забрать, пока я не боюсь. – И не успели они спросить, каким образом он собирается побороть страх, не успели уточнить, есть ли у него внутри хоть капля сомнений, как он улыбнулся и сказал: – Я буду думать обо всех вас.

Венцель всегда боялся. В детстве – судя по самым ранним воспоминаниям, ныне очень редко всплывавшим в его сознании, – он боялся отца, повышенных голосов и жалящей кожи ремня на своей спине. Боялся любых животных размером больше кролика, боялся стенаний горлиц, боялся, когда от его плача на лицах появлялись недовольство и раздражение. Он стал бояться самого плача.

Однако теперь, собираясь в свой поход к окраине леса, он боролся со страхом, думая обо всем, что приносило ему радость. Новые сюжеты для его коллекции. Потрескивание огня в очаге общего зала. Веселые визги детей, играющих в догонялки на площади в погожий день. Удовольствие на лице Хайке, когда ей принесешь теплую миску еду или кружку, чтобы она согрела замерзшие пальцы. Венцель отправлялся в поход, чтобы сберечь все это. Вот такие мелочи придадут ему храбрости. А вернувшись, он сможет рассказать собственную историю.

Габи проверила и поправила его повязку, прежде чем Венцель надел рубашку. Раны были неглубокими, однако, если швы Доктора Смерть разойдутся, будет очень больно – хотелось бы этого избежать. Венцель вспомнил высокого доктора, привалившегося к стене. Исчезающего на глазах. Интересно, он сейчас в лесу?

– Думаю, навьючить мешок на лошадь ты сумеешь, – заключила Габи. – Но что-то потруднее – и раны опять откроются.

Венцель не планировал заниматься ничем потруднее. Это дело всегда было простым, и на этот раз он тоже будет считать его простым. С удовольствием прогуляться верхом по дороге, забрать нужное, вернуться домой.

Пока он одевался, Хайке сидела на краешке его кровати. Вид у нее был изнуренный, она крутила в пальцах липовую веточку.

– Не эту, – остановила Хайке Венцеля, когда тот вытащил из массивного деревянного шкафа рабочую рубаху и начал ее натягивать. – Надень ту, которую я сшила на прошлой неделе.

– Но она ведь совсем новая, – возразил Венцель, – и такая красивая.

– Надевай, – велела Хайке. – На то есть причина.

Он вернул первую рубаху в шкаф и взял другую: простую, из выбеленного полотна, все еще мягкую. Венцель натянул ее на себя и сразу почувствовал, что стало теплее. Потом он закончил с остальным нарядом – кафтан, шарф, перчатки, шапка – и, наконец повернувшись к Хайке, обнаружил, что она поднимает с пола свои башмаки.

– Их тоже возьми, – сказала она.

– Они же мне малы.

Хайке кинула на него испепеляющий взгляд и принялась соединять шнурки узлом. Девушка жестом поманила Венцеля, потянула его за рукав, чтобы тот наклонился, затем перекинула связанные шнурки ему через шею. Ботинки теперь болтались у него на груди.

– Я знаю, выглядит странно. Но надо взять. – Венцель не успел разогнуться, как она ухватила его за шарф, завязанный под подбородком. Изнеможение туманило ее глаза, но взгляд все равно оставался сосредоточенным, а голос звучал твердо. – Я хочу, чтобы ты сделал это, и чтобы вернулся, и еще чтобы запомнил: когда ты вызвался совершить благородный поступок для Греймист Фейр, я не пыталась тебя остановить.

Хайке не выпускала из рук его шарф. Холодная костяшка ее большого пальца упиралась Венцелю в подбородок. Он кивнул и тихо проговорил:

– Хайке, прости меня. Я думал только о себе.

Она притянула Венцеля поближе и поцеловала в щеку, отчего у него по шее побежали мурашки.

– Да, и я знаю почему, – сказала Хайке. – Попадешь в беду – просто беги вперед и думай о доме.

Огонь в очаге, лучезарные улыбки, радость и тепло. Вот об этом размышлял Венцель, пока седлал лошадь и отправлялся в путь. Он согласился дождаться восхода, чтобы дневной свет, даже если солнце будет прятаться за облаками, рассеивал страхи. Лошади уже успокоились и люди в таверне тоже. Вся деревня погрузилась в тишину. Пересекая площадь, Венцель не стал оглядываться на усадьбу Греймист, а прямиком направился к уходящей в лес дороге.

Горячие кру́жки. Весенние ягоды. Цветущие розовые кусты перед таверной.

Впервые Венцель совершил эту вылазку лет в семь или восемь. Ему ужасно хотелось поехать, но он понимал, что лучше не навязываться и подождать, пока хозяева таверны, его приемные отец и мать, сдадутся. Отец взял его с собой и объяснил, в чем важность этого дела. Хотя, вообще-то, объяснения были излишни. Венцель и так знал, как важно доставлять Йоль в деревню. Каждому нужны место и повод для праздника, а еще нужны люди, с которыми праздник можно разделить.

До того как его усыновили, Венцель видел праздники только издали – те, что отмечали люди в странствующих караванах или жители деревень и городов, через которые проходил их караван. Его отец – точнее, тот человек, который якобы отвечал за него, – никогда ничего не праздновал.

Булочница Йоханна как-то спросила Венцеля, почему тот никогда не бывает сердитым или несчастным.

– Потому что здесь нет ничего настолько плохого, из-за чего можно сердиться или страдать, – ответил он ей тогда с улыбкой.

И это была правда, но не вся: ничего из того, что происходило с ним в Греймист Фейр, не злило и не расстраивало Венцеля, ведь если бы его здесь не бросили, он вел бы сейчас очень горестную жизнь. Если бы вообще остался жив. Родители спасли его. Деревня придала смысл существованию. Он был счастлив в тот день, когда выбрал себе новое имя – имя, которое никогда не звучало в потоке ругани и криков, и он был счастлив каждый день жизни с этим именем.

Венцель глубже зарылся в кафтан и шарф. Башмаки Хайке ритмично покачивались на груди. Дорога была запорошена снегом, и различить ее можно было только по фонарным столбам, торчащим из сугробов, словно скрюченные железные пальцы. Венцель твердил себе, что дорога такая же, как обычно: извилистая, но безопасная. Твердил, что не чувствует, как лес наблюдает за ним, как прикасается своими пальцами к его шее и плечам, ерошит волосы. Юноша то и дело кидал взгляд в сторону деревьев, притворяясь, будто это только любопытство и ему нет дела, увидит он там варга или нет. Впрочем, между стволами никого не было. Венцель дивился необычайно толстому слою снега под ветвями елей и сосен.

Отчего путники не любили эту дорогу, так это оттого, что одно и то же расстояние всякий раз занимало разное время. Венцель никогда этого не замечал. Он коротал время, вспоминая о том, что уже переделал в таверне, и о том, что только предстоит. Размышлял обо всем, чем помогали ему соседи, и о том, как бы он мог им отплатить. Перебирал в уме каталог историй, собранных у людей, наезжавших в Греймист Фейр. В его воображении за пределами леса лежал большой и прекрасный мир, где вздымались ввысь большие города и простирались бескрайние океаны, где горные цепи пронизывали небо и отворяли врата к божествам, где обитала магия, еще более чудна́я и необузданная, чем в Греймист Фейр. Хайке уже не раз просила его записать все эти истории, собрать из них книгу, и не так давно, подметая дорожку, ведущую к таверне, он решил, что, пожалуй, дело это стоящее. Несколько рассказов Венцель уже изложил на бумаге, но целая книга?.. Кому вообще нужна книга с его историями?

Лошадь зафыркала, ступив на мост через Пустопорожнюю реку. Поток внизу, обычно даже зимой могучий и неустанный, был полностью скован льдом. Венцель отметил это и отвернулся.

Песни иволги. Холодная чистая вода в жаркий летний день. Ощущение чистоты после того, как долго не мылся.

Венцель вообще не осознавал, насколько он бывал грязный, пока его не усыновили. Время от времени кто-нибудь из каравана, решив, что очень уж от мальчишки воняет, окунал его в речку или ручей, но в настоящей ванне тот очутился только после того, как его нашли на ферме Эльмы Кляйн. Вода была холодная, мыло драло кожу, и он ревел, когда состригали его свалявшуюся шевелюру, но по окончании помывки Венцеля одели в чистую ночную рубашку, усадили перед очагом и дали мясной пирог и кружку медовухи. Он проглотил пирог и залил его медовухой, вкус которой признал, только почти допив. После ужина Венцель продержался недолго. Он проспал целые сутки и проснулся в кровати, которая была ему сильно велика.

Жизнь до пробуждения в той кровати теперь казалась ему кошмаром из детских снов – то время живо стояло перед глазами, но уже не могло причинить ему вреда. Он больше не желал быть тем перепуганным маленьким мальчиком.

Венцель подъехал к кромке леса. Деревья закончились совершенно внезапно, точно уперлись в барьер, который невозможно преодолеть. В далекой мглистой дымке, словно волны, перекатывались предгорья. Насколько хватало глаз, вокруг не было ни единой живой души, ни зверя, ни человека. Венцелю подумалось, что так, должно быть, ощущает себя призрак. Здесь всегда была его любимая точка путешествия: встать на краю леса и вглядываться в неизведанный мир.

Стоя там, Венцель думал, каким запредельно далеким кажется отсюда сковавший Греймист Фейр ужас. Никто за границей их леса знать не знает, что творится в деревне. Ведать не ведает о том, как им страшно. Никто не придет на помощь. Есть один только Венцель.

Тучи раскололись и расступились – солнце стояло высоко, хотя дорога не показалась Венцелю такой уж долгой. Даже спина и ноги не взбунтовались, когда он спешивался. Юноша немного потянулся и поразмялся, проверяя, плотно ли держатся бинты: все было в порядке.

Тогда он отправился за мешком с подарками. Каждый год одно и то же: крепкий зеленый мешок величиной чуть не с Венцеля, пристроенный меж изогнутых корней громадного старого дуба, росшего на обочине. Если не знать, где искать, ни за что не найдешь. Никому в деревне не было известно, кто оставляет подарки и с каких пор заведено ездить за ними в лес, но каждый год мешок был на месте, и каждый год жители Греймист Фейр принимали дары.

Венцель протопал вдоль линии деревьев к старому дубу. Снег укрывал все вокруг, так что поначалу, не увидев мешка, юноша не забеспокоился. Но все же мешок-то высотой в половину его роста, а тут если что и лежит под снегом, то совсем небольшое. И вообще, стоило подойти ближе, как обнаружилось: в снегу явно что-то ворочали. Здесь недавно лежала какая-то тяжесть, а теперь осталась только яма в сугробе. Из леса к дубу шла цепочка следов.

Венцель напрягся. Следы ног примерно его размера. От ботинок. Недавние.

У него за спиной раздался голос:

– Я ждал тебя, Свищ.

Ханс держал ручку зеленого мешка в распухших красных пальцах и смотрел на Венцеля. Глаза Ханса казались темными, измученными. Губы, уши и нос были обморожены. Правая сторона лица распухла – там, куда прилетела грелка от Хайке. На юноше был тот же наряд, в котором жители деревни выгнали его из замка, хотя золотая корона куда-то подевалась.

В свободной руке Ханс держал один из отцовских разделочных ножей.

– Поехали, Свищ, – сказал он. – Поможешь мне вернуться в деревню.

– Помогу тебе? – удивился Венцель. – Ты и сам можешь туда дойти. Вот дорога, иди себе. Но без гарантий, что тебе там обрадуются.

Люди не забыли сотворенное Хансом – они не пустят его назад, оставят Смерти и варгам.

– Затем ты и нужен. – Тот махнул ножом в сторону лошади и дороги. – Скажем, будто ты чуть не погиб, пока добывал подарки, а я спас тебя и доставил обратно. Они увидят, что я весь такой раскаялся, и примут.

– Зачем тебе возвращаться? Там тебя ничего хорошего не ждет. Иди куда-нибудь еще. – Венцель обвел рукой тонущие в дымке холмы. – Иди куда угодно.

Ханс оскалился:

– Греймист Фейр – мой дом.

– Вернешься домой, где тебе никто не рад?

– Другого дома у меня нет.

Казалось, Ханс сжимает нож не особенно крепко, и, судя по обмороженному лицу, юноша еще и получил переохлаждение. Венцелю думалось, даже с раной на спине он окажется быстрее и сильнее, поэтому тот не особо волновался за исход возможной стычки, но все же – как знать, на что способен Ханс в своем отчаянном положении.

«К тому же ты не сможешь оставить его здесь умирать», – сказал сам себе Венцель. Ему никогда не нравился сын мясника. Да что там, он просто ненавидел Ханса, особенно после его недолгого королевского правления, но Венцель понимал: вряд ли он себя простит, если бросит кого-нибудь на верную смерть. Ханс вызывал жалость: ему так и не удалось вырваться от жестокого отца, в отличие от него, Венцеля. Однако это совершенно не оправдывало того, что Ханс натворил.

– Неси сюда мешок, – сказал Венцель. – Если не можешь поднять, оставь там, я сам возьму.

Ханс, очевидно, уже поднимал мешок – еще и оттащил его туда, где сейчас стоял, однако выпустил из пальцев плетеные веревочные ручки и отступил на шаг, держа нож наготове. Мешок весил порядочно, хотя для такого количества угощений и игрушек внутри всегда казался на удивление легким. Оберегая спину, Венцель перекинул мешок через плечо, отнес к лошади и закрепил у седла.

– Отойди, – сказал Ханс. – Я всю ночь шел через этот проклятый лес. Хочу ехать верхом. Тогда и ты не сможешь сбежать с подарками и бросить меня.

Он сунул ногу в стремя и попытался подтянуться, но силы его явно иссякли. Вздохнув, Венцель присел, подставил руки под ботинок Ханса и помог тому взобраться в седло. Ханс злобно глянул на Венцеля и устроился удобнее. Лошадь недовольно поводила ушами.

– Смотри не ускачи без меня, – сказал Венцель. – Я же тебе понадоблюсь для подтверждения истории. Попробуй сказать, мол, я погиб, а тебе удалось спасти подарки, и все сразу поймут, что ты врешь.

Ханс таращился на кончик своего носа.

– Дай мне свой кафтан, Свищ. Он вроде теплый.

– Пережил ночь в лесу в своей одежде – проживешь и еще немного. – (Ханс молниеносно ткнул Венцеля ножом в плечо.) – Эй!

Венцель отскочил подальше от лошади. Возможно, он ошибся насчет того, кто быстрее.

– Кафтан, – ухмыльнулся Ханс.

Венцель расстегнул и снял кафтан, сунул его Хансу и поправил башмаки Хайке на груди. Он ждал, что холод немедленно проникнет под рубашку, но ему было так же тепло, как и прежде. Ханс натянул на себя кафтан, все время недовольно поглядывая на Венцеля.

– Зачем тебе ботинки на шее?

– Запасная пара на случай, если какой-нибудь дурень с ножом заберет мои, – ответил Венцель.

Ханс скривил рот.

Они в молчании двинулись по дороге. Хайке сказала: варги выходят, учуяв страх смерти. По-видимому, Ханс выжил ночью в лесу только потому, что смерти не боялся. Но что тогда давало ему силы? Злость? Желание вернуться в деревню, которая только-только вышвырнула его в чащу? Венцель бросил взгляд на профиль Ханса и увидел его обычное отсутствующее выражение лица – словно человек был пуст внутри, этакий дом без жителей. Ханс спрятал руки в кафтане, но Венцель больше не обманывался насчет мнимой неуклюжести или медлительности сына мясника. Нож в мгновение ока мог вылететь снова.

– Не понимаю, – проговорил Ханс возле моста через Пустопорожнюю реку, – почему ты им всем так нравишься. Ты ведь даже не из Греймист Фейр.

Прежде чем ответить, Венцель убедился, что расстояние между ним и лошадью чуть больше вытянутой руки:

– Ну, может, потому, что я не пытаюсь сделать из них рабов, которые будут выполнять любой мой каприз.

Ханс, похоже, не слушал.

– Ты ведь не какой-то особенный. Ничего такого не умеешь, у тебя нет денег, ты не забавный, не красивый…

– Это как посмотреть…

– …и ты не отсюда. Ты не местный. Так почему же ты им нравишься больше, чем я? Почему ты всегда им нравился больше, чем я?

Венцель закатил глаза:

– Прямо не знаю, Ханс. Может, потому что я добр к людям? Потому что я не ругаю окружающих и не использую их? Неужто сам не догадываешься?

– А Фриц все еще в деревне? – спросил Ханс. – Или его тоже выкинули?

– Ладно, игнорируй меня. Зачем тебе меняться к лучшему…

– Отвечай, Свищ.

– Заткнись.

Сверкнул нож. Венцель успел отскочить, однако щеку обожгло, и, когда он приложил к ней руку в перчатке, на пальцах остались пятна крови.

– Слышь, хорош уже, – огрызнулся Венцель. – В деревне из-за тебя по-настоящему серьезные проблемы, и я пытаюсь их решить. Сейчас не до твоих мелких обид!

– О, серьезные проблемы. Ну конечно, само собой. – Ханс усмехнулся. – Не хватает гирлянд на все ограды? Никто не нашел подходящего йольского дерева?

– Нет. Смерть вместе с варгами напала на деревню.

Венцель тут же вернулся к списку тех вещей, которые делали его счастливым. Свежее молоко со сливками сверху. Дорожка ко входу в таверну после того, как он ее подмел. Запах свежесрезанного дерева.

– Смерть напала? – удивился Ханс и посмотрел на Венцеля сверху вниз. – А ты явился сюда, чтобы типа помочь? Откуда тебе знать, что в деревне остался кто-то живой?

Венцеля передернуло. Он не знал, он просто об этом не думал. День уже перевалил за половину, до Греймист Фейр они, наверное, доберутся в темноте. За это время много чего может случиться. Вполне вероятно, Венцель вернется в деревню, населенную одними варгами.

– Думаю, с ними все в порядке, – сказал он вслух, чтобы подбодрить самого себя.

Ханс фыркнул:

– Думай как хочешь, а варги свирепые. Разорвут всех на части. Как Катрину. Ты же помнишь, да? И с Хильдой так же обошлись. Они разрывают людей на куски. А трупы потом становятся варгами.

– Ханс, заткнись.

– Нервишки шалят? – осклабился Ханс. – Если варги теперь способны войти в деревню, сомневаюсь, что кто-нибудь помешает им запрыгнуть в окна. Прежде, наверное, разделаются с детьми. С самыми маленькими и слабыми. А может, наоборот, сначала нападут вместе на самых больших и сильных, чтобы дальше никто не мешал.

В ушах у Венцеля стучала кровь. Сбоку в поле зрения появились какие-то тени. Уши лошади заходили взад и вперед, взгляд заметался.

– Ханс, прекрати…

Взирая на Венцеля сверху вниз, Ханс улыбался пустой улыбкой зверя, играющего со своей добычей.

– К Хайке они тоже придут, она ж совсем одна в своем доме на холме. Как думаешь, куда они вцепятся первым делом? В грудь или в лицо?

«С Хайке все будет в порядке, – твердил про себя Венцель. – С Хайке все будет в порядке. С Хайке все будет в порядке. С Хайке все будет в порядке».

А если нет?

Одна тень переметнулась через дорогу. Лошадь истошно заржала, попятилась, понеслась в сторону и сбила Венцеля с ног. Он упал на спину, очень больно. Лошадиные копыта взметнули над ним снег, и животное бросилось прочь – но не по дороге, а в лес, – с Хансом и мешком подарков на спине.

– Нет!

Венцель вскочил на ноги и помчался за лошадью. Башмаки Хайке бились у него на груди. Голос Ханса разносился по всему лесу: он орал на лошадь, пытаясь ее остановить, но теперь это было невозможно – теперь, когда по пятам мчались тени на четырех лапах. На фоне белого снега тени были идеально черные, и никаких отдельных черт не различить. Словно из мира вырезали кусочки, и на их месте остались только сгустки потусторонней темноты.

Впрочем, Венцель скоро сообразил, что, хотя варги и преследовали лошадь, интересовала их вовсе не она. Варги никогда не нападали на животных. Они гнались за Хансом. Это Ханс боялся.

Хлеб в печи. Удовлетворение от починки стола или стула в общем зале. Покупка новой пряности у бродячих торговцев.

– Ханс! – крикнул он. – Ханс, хватай поводья…

Лошадь исчезла между деревьями, а когда Венцель вновь ее увидел в некотором отдалении, у нее на спине уже не было ни Ханса, ни мешка. Венцель, не осмеливаясь предпринять что-то еще, все бежал и бежал, туда, где, как он предполагал, свалился Ханс.

Тут какая-то тяжесть врезалась Венцелю в спину, и он полетел в сугроб лицом. Чьи-то руки перевернули его, что-то прижало грудь, стало трудно дышать. Он проморгался, пытаясь избавиться от снежной пелены перед глазами.

Верхом на нем восседал Ханс, перекосив лицо, и без того искаженное ожогом и обморожением. Сын мясника прижимал к горлу Венцеля нож.

– Ты напугал лошадь, – прошипел Ханс. – Ты хочешь бросить меня в лесу. Хочешь убить.

Венцель краем глаза видел варгов, притаившихся за деревьями.

– Нет. Нет, я пытался тебе помочь.

– Хватит врать! – рявкнул Ханс. – Я знаю, что вы все меня ненавидите. Хайке меня ненавидит. Лизель меня ненавидела. – Рот у него перекосился. – Нетрудно было столкнуть ее в колодец. Вы все меня ненавидите. Из замка же вышвырнули, из деревни тоже. Да вы бы меня убили при первой возможности.

– Я бы не стал.

– Сказал ведь, хватит врать. – Ханс надавил на нож посильнее. – Я же знаю, что убил бы. И они все тоже. Думаешь, я не в курсе, что люди меня ненавидят? Они думают, со мной что-то не так, будто я жестокий. Совсем как мой отец – вот что они говорят. Может, меня и не пустят обратно, если ты умрешь, но я по-любому не смогу вернуться, пока ты жив, так ведь? Ты не дашь шанса, сразу меня прикончишь.

– Почему ты так сильно хочешь вернуться? Почему бы тебе не отправиться куда-нибудь еще, туда, где никто с тобой не знаком? Можно начать все сначала.

– Это мой дом, – голос Ханса дрогнул.

Варги появлялись из-за деревьев, сверкая пламенными голубыми глазами.

«Он боится, – понял Венцель. – Боится, как и все мы. И он убьет меня за это».

– Ханс, – проговорил юноша, – Греймист Фейр больше не твой дом. Жителям плевать, умрешь ты или нет. Они не хотят тебя убивать, потому что им на тебя плевать. Для них ты уже умер. Они выкинули тебя из головы, как только ты исчез из вида.

Выражение лица Ханса стало меняться. Застывший оскал смягчился, глаза расширились.

– Они готовятся праздновать Йоль, – продолжал Венцель. – Деревня повеселится от души. Это будет лучший праздник за многие годы, потому что ты там не появишься. Даже Фриц обзавелся новым другом. О тебе и думать забыли.

Нож поднялся над горлом Венцеля. Ханс хлопал глазами. Кончик его носа начал чернеть.

– У тебя было все, – говорил Венцель. – Богатство, красота, мозги. И тем не менее я им нравился больше. И сейчас они ждут меня. А о тебе даже не вспоминают.

Один из варгов издал пронзительный погребальный вой – истерическое веселье в нем мешалось с великой скорбью. Ханс вздернул голову. Кажется, он только сейчас заметил варгов.

Нож упал и исчез в снегу.

– Но… – начал было Ханс, и варги расхохотались.

Юношу сбили с груди Венцеля, и дикий вихрь теней поглотил свою жертву. Венцель, с трудом вскарабкавшись на ноги, заметил в корнях дерева мешок с подарками и тут же его схватил. Шнурки башмаков Хайке врезались ему в шею. За спиной вопил Ханс. Венцель закинул мешок на плечо, и спину пронзила жгучая боль. Швы разошлись.

Крики Ханса потонули в гоготе варгов. Венцель заставил свои ноги двигаться и начал неуклюже пробираться через лес. Ботинки Хайке били его в грудь и челюсть. Он не понимал, в каком направлении идти и насколько далеко они удалились от дороги. Зато твердо знал одно: нельзя останавливаться, потому что теперь варги пустятся в погоню за ним.

Венцель подумал, не бросить ли мешок, однако не стал. Если не принести подарки, весь этот кошмар окажется бессмысленным. Нужно хотя бы попытаться.

Что делает его счастливым? Что заставляет его забыть о Смерти?

Его таверна. Ведь она теперь его, и он заботится о ней, и он так любит, когда в общем зале собирается народ, а в комнатах останавливаются путники. Он любит кормить и поить гостей. Ему приятно, что деревня полагается на него. Он не отказался бы от этого ради всех приключений мира.

Варги нагнали Венцеля, их силуэты мелькали от дерева к дереву.

Хайке. Она его первый настоящий друг, его лучший друг, в ее присутствии мир всегда становится не таким страшным. Когда они вместе, он чувствует себя таким, какой он есть, самим собой, словно Хайке умеет заглянуть прямо в его суть. Когда она смеется, Венцель забывает о своих тревогах, пусть хотя бы на мгновение. Хайке заботится о нем, а он заботится о ней, и он любит ее. Быть с ней рядом – само по себе приключение, даже если они оба не отходят от очага.

Лес полыхал голубым пламенем. Языки этого пламени лизали Венцелю пятки.

И его имя. То имя, которое он носит сейчас, а не то, которое помнит из детства по окрикам и ругани. Приемные родители предложили ему несколько вариантов, и он выбрал «Венцель». Ему нравилось его имя. Он нравился сам себе. Ему нравилась их деревня. Ему нравилась его жизнь. Ему нравилось быть живым. И он хотел живым и остаться.

«Беги вперед и думай о доме».

У Венцеля огнем горела спина, ныли плечи, пот застывал на лбу, но он подумал о Греймист Фейр и побежал. Ноги распрямились, шаги стали длиннее. Стволы отгибались, уступая ему дорогу. Снег сдувало с пути, прежде чем ботинки касались земли.

Варги начали отставать. Сначала они были повсюду вокруг него, потом остались только по сторонам, потом – за спиной. Затем они исчезли, и деревья расступились перед Венцелем. Он вылетел на холм, где стоял дом Хайке. Вот она, таверна, свет из окон разгонял сумрак. А дальше простиралась деревня, безлюдная, но и не кишащая варгами.

Не успел Венцель добежать до таверны, как Хайке уже распахнула заднюю дверь. Девушка поймала его, едва он ввалился за порог. Им не дали грохнуться на пол – они врезались в настоящую подушку из тел, рук и ладоней. Кто-то захлопнул ногой дверь. Множество голосов заговорили разом, а Хайке обхватила руками лицо Венцеля и все спрашивала, цел ли он, и тот не придумал ничего лучше, чем бросить мешок и поцеловать ее. От неожиданности она ответила на поцелуй. Какофония вопросов и споров сменилась изумленными радостными возгласами и смехом.

– Кажется, я испачкал в крови новую рубашку, – пробормотал Венцель в волосы Хайке, когда их обоих проводили в центр зала.

– Сошью тебе еще одну, – тихо отозвалась она, и в голосе ее звучала уверенность, что всем горестям конец.

На кухне таверны закипела работа – там жарили куски кабаньего мяса и запекали индеек, а еще грели пироги, чудесным образом пережившие пробежку Венцеля. Елку в углу общего зала нарядили колокольчиками, клюквой и вырезанными из дерева месяцами, солнышками и звездами. Музыканты, прихватившие свои инструменты из сгинувшего замка, расположились у огня и начали играть. Мягкие куклы и деревянные игрушки из мешка расходились по детским рукам.

Снаружи были варги и Смерть, но в этот вечер никто о них не думал. В таверне горели все свечи, и в каждом уголке общего зала кто-нибудь да сидел. Ада Бош сгоняла своих ребятишек к йольскому дереву. Готтфрид рассказывал охотничьи байки компании молодежи, а Герцог растянулся у него в ногах. Эльма Кляйн и ее муж Норберт носили из погреба медовуху и вино, а Освальд и Габи разливали их всем желающим. Дагни и Йоханна пригнали Годрика в кухню, чтобы тот помогал многочисленным поварам дотягиваться до высоких полок, открывать банки с консервами и таскать тяжелые чугунные чайники. Фриц и Алтан вместе стояли в уголке и явно пытались не путаться под ногами: они оба высматривали, чем бы помочь, чтобы не стать при этом обузой.

Венцель полагал, они уже заняты достойным делом – составляют друг другу компанию. Нельзя, чтобы в Йоль кто-то остался в одиночестве. Сам он устроился возле очага в кресле с высокой спинкой, а рядом сидела Хайке. Рану на спине зашили и перебинтовали по новой, а затем Габи настояла, чтобы они двое весь вечер отдыхали и не дергались. Венцель с большой охотой выполнял это указание. Он держал кружку с медовухой в одной руке, ладонь Хайке – в другой и слушал россказни Готтфрида с блаженным безволием крайне вымотанного человека под хмельком. Хайке, невзирая на галдеж, уже спала.

Они оба проснулись, чтобы перекусить. Немногое из того, что Венцель когда-либо ел, было хотя бы вполовину настолько вкусным, как та йольская еда. Юноша проглотил две добавки, прежде чем его снова сморил сон. Он вновь пробудился от громогласного пения, под которое Фриц и Алтан с раскрасневшимися лицами выплясывали на одном из столов, исполняя не самые грациозные па. Вот они и нашли способ вложиться в общее дело: развлечения требовались не меньше, чем все остальное.

Венцель оглянулся и увидел, что Хайке ему улыбается. Тот улыбнулся в ответ. Она закрыла глаза. Он тоже.

Когда Венцель вновь их открыл, было раннее утро. Кто-то ушел наверх поспать или побыть в тишине, другие провалились в сон прямо на полу в общем зале. Многие дети задремали вокруг елки, не выпустив из рук новых игрушек. Фриц и Алтан клевали еду с одной тарелки и тихо о чем-то переговаривались, все еще с румянцем на лицах и азартом в глазах.

Готтфрид, Ульрих и Эльма курили трубки, сидя перед очагом. Хайке стояла у окна, глядя на улицу. С огромным усилием Венцель вытащил себя из кресла и подошел к ней.

– Вон там, – сказала она, махнув рукой. – Видишь? У колодца. Подожди, облака разойдутся.

Прошло немного времени, и в конце концов лунный свет залил Гремист Фейр. Сверкал снег. Возле колодца в самом сердце деревни стояла Смерть, невероятно высокая и бледная, а у ее ног толпились варги.

– Разве мы сделали недостаточно? Мы отпраздновали Йоль. Мы все устроили как надо, – сказал Венцель. – Никто больше не боится. Они должны были уйти.

Брови Хайке сошлись на переносице. Девушка похлопала пальцем по нижней губе.

– Я тут все думала, пока ты был в лесу. Смерть рано или поздно приходит за всеми нами. Забыть страх перед ней – это помогает, но ненадолго, и ты живешь дальше, но… Смерть ведь не зло. Однажды мы все уйдем с ней. А до тех пор можно ее не бояться, но не стоит ее игнорировать. Смерть существует, так же как и мы. Это место – дом для Смерти, так же как и для нас.

– Оно было домом и для Ханса тоже, – сказал Венцель.

– Да. – Хайке вздохнула и посмотрела на него. – Но тот решил, что есть вещи поважнее дома. С Хансом никак не получалось жить по-хорошему. Однако разве кто-то давал такой шанс Смерти?

Венцель накручивал прядь ее волос на палец.

– Хочешь пойти и поговорить с ней?

– Только если ты пойдешь со мной, – ответила Хайке. – Я больше не хочу ходить куда-то в одиночку. Или чтобы ты ходил.

Венцель взял ее за руку:

– Тогда пойдем.

Хайке и Венцель вышли в ночь, держась за руки. Смерть наблюдала, как они приближаются. Варгов было так много, что деревенская площадь была черна от них, и все они, мелко дрожа от пульсирующей внутри энергии, выжидали. Венцель сжал ладонь Хайке, и она сжала его ладонь в ответ. Они остановились метрах в двух от Смерти. Венцеля вдруг охватило неожиданное переживание: у себя в голове он увидел тело мертвой птицы, распростертой на земле; перья и плоть истлевали на глазах, кости уходили в землю. Но затем на том месте, где лежала птица, взошли полевые цветы, они росли высоко и привольно. Пришла зима, цветы завяли, но сквозь снег пробилась свежая трава. Снова и снова – смерть в жизнь, жизнь в смерть, пока само это превращение не стало казаться прекрасным.

Хайке начала:

– Тебе, наверное, холодно стоять здесь.

Смерть ответила:

– Я не чувствую холода. Зачем вы пришли? Я знаю, вы больше меня не боитесь. Я никогда не хотела, чтобы меня боялись. Но однажды вы все будете мои.

– Мы понимаем, – сказала Хайке. – И люди в деревне снова начнут тебя бояться, как только закончится Йоль. Мы готовы помочь, если ты хочешь это изменить. Греймист Фейр – твой дом, верно?

На темном лбу Смерти, над глазами, похожими на черные озера, залегли складки.

– Да.

– Но мы никогда не хотели тебя здесь видеть, так? – продолжала Хайке.

– Никто не хочет, – сказала Смерть. – Я конец всех вещей в этом мире.

– Однако ведь ты и начало, – вступил Венцель и сам удивился своим словам. Смерть, кажется, удивилась тоже. – Без тебя не будет перемен. Ты расчищаешь место для нового.

– Так и есть, – подтвердила Смерть. Лицо ее разгладилось, когда она обратила взор на Венцеля. – Очень многие не понимают.

– Но могут понять, – подхватила Хайке, – если ты проявишь терпение. У каждого из нас есть работа, по-своему важная. Необходимая. В иные минуты она нам кажется тяжелым бременем, но бремя легче, если делить его с кем-то. – Хайке посмотрела на Венцеля. – Наверное, мы сумеем стать друзьями. Но ничего не выйдет, пока мы ненавидим или боимся друг друга.

По черному как ночь одеянию Смерти прошла рябь.

– Зачем тебе звать меня к себе? Я убила своего последнего товарища, потому что он мне лгал. Я пыталась убить твоих соседей. Я убила твоих мать и отца.

Хайке вздрогнула и в недоумении захлопала глазами. Затем, судорожно выдохнув, собралась и сказала:

– Да, и этого я не могу тебе простить. Но даже у тебя нет власти менять прошлое, а нам не под силу судить и наказывать тебя по нашим законам. Все, что мы прямо сейчас можем сделать, – это идти вперед вместе. Приходи ко мне, если захочешь, только веди себя достойно с моими гостями, близкими и соседями. Мы будем разговаривать и пить чай, как это делают друзья, а когда пробьет мой час, ты меня заберешь.

– Прими и мое приглашение, – добавил Венцель. – Заглядывай в таверну, когда пожелаешь. Приготовлю тебе ужин. Мне нравится заботиться обо всех.

На лице Смерти сомнения сменялись надеждой, а надежда – сомнениями.

– Остальные на это не согласятся, – сказала она. – Они меня не примут.

– Примут, – возразила Хайке, – со временем. Только ты должна проявить к ним доверие, как мы проявляем его к тебе. Нельзя им угрожать, и нельзя причинять вред. Ты должна показать, что бояться нечего.

– Если исчезнет страх, они начнут надо мной потешаться, – сказала Смерть, и у нее начали кривиться губы. – Сочтут меня посмешищем…

Хайке вздохнула и терпеливо ответила:

– Возможно, да. Но если будешь к ним добра, если будешь их выручать, если на деле покажешь, что ты хороший сосед и пытаешься лучше их узнать, они тебя примут. А мы с Венцелем поможем.

– Однако есть два условия. – Венцель поднял два пальца. – Первое: пообещай, что не будешь преследовать тех, кто продолжит тебя бояться. Ибо многие продолжат, сама знаешь, и это совершенно нормально – что люди не сразу избавятся от страха. Второе: ты должна освободить варгов. Это наши друзья, наши родные, они существуют не для того, чтобы ты их использовала.

Вид у Смерти был обескураженный.

– Но варги – это все, что у меня есть.

– В старых историях они никогда не убивали, – сказала Хайке. – Они проводники. И должны помогать заблудившимся выбираться из леса. Варги останутся с тобой, просто ты не будешь их контролировать, как раньше.

Смерть задумалась, застыла, затем медленно и нехотя повернулась к армии варгов, заполнявшей площадь.

– Я так долго считала, будто других способов нет. Но даже Лютер говорил, что это эгоизм. – Она снова ненадолго замолчала, затем тихо продолжила: – И он был прав. – Смерть повернулась обратно. Слезы навернулись ей на глаза. – Вы уверены, что местные когда-нибудь меня примут?

В голосе Смерти был страх.

– Я – абсолютно, – ответила Хайке. – Ты переживешь нас всех, и всех наших детей, и детей наших детей. Не знаю, сколько времени на это уйдет, но однажды наступит день, когда мы забудем, что боролись с тобой. Ты станешь такой же частью этой деревни, как каменная кладка или поля.

Прошло еще некоторое время. Смерть склонила голову. Варги взирали на нее снизу вверх – тысячи горящих глаз. А потом они вдруг разом перестали дрожать. Один за другим звери начали исчезать во тьме, пока у ног Смерти не остался единственный. Он сидел и смотрел в ее бледное лицо. Смерть со слезами обратила на него взор и произнесла:

– Прости меня, малыш.

Тогда и этот варг вскочил и растворился во тьме.

– Клянусь, – сказала Смерть, – не угрожать и не причинять вреда никому в этой деревне.

Хайке протянула ей свободную руку:

– А теперь идем. Здесь холодно.

– Говорю же, я не чувствую холода.

– Я не о погоде, – отозвалась Хайке.

– В дом? – спросила Смерть. – В разгар Йоля?

– Лучше времени не сыщешь, – ответил Венцель. – Еды полно, люди устали и напились, и всем полегчает, когда они узнают, что ты со своими варгами больше не караулишь их снаружи.

Смерть явно сомневалась, но взяла протянутую руку Хайке. Едва их ладони соприкоснулись, Смерть перестала казаться невероятно высокой или похожей на труп. Венец из рогов покрылся липовыми листьями вместо шипов. Безнадежно холодный воздух смягчился, уступив место слабенькому теплу, какое бывает на грани весны, дохнуло первыми ароматами пробуждающегося к жизни мира. В глазах Венцеля Смерть и Хайке выглядели зеркальными отражениями друг друга. Не свет и тьма, а две стороны одного круга, вновь соединившиеся в целое.

Венцель направился к таверне, Смерть и Хайке последовали за ним.