© Арден Л., текст, 2026

© Морган Д., текст, 2026

© Мэй, текст, 2026

© Ролдугина С., текст, 2026

© Сафонова Е., текст, 2026

© Крейн А., текст, 2026

© Лилит Э., текст, 2026

© Богатикова О., текст, 2026

© Андрианова А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Праздничный рассказ с привидениями

Гэбриэл Форбиден недолюбливал Йоль. Слишком много нечисти, гуляющей по ночам; слишком много тёмных магических ритуалов, которые удобнее всего вершить на повороте Колеса Года; наконец, слишком много праздных аристократов, возмутительно весёлых людей и светских приёмов, от которых невежливо отказываться.

Одним словом, слишком много всего для молодого Инквизитора, который предпочёл бы все тринадцать дней празднования провести дома, с любимой женой. Но если Гэбриэл Форбиден и любил что-то сильнее своей жены, то это работу. А нечисть, пожалуй, вызывала у него больше симпатий, чем скучающие лорды и леди, для которых появление Инквизитора в их гостиных было сродни визиту бродячих циркачей.

Жертва в новом деле, впрочем, казалась немногим приятнее живых мертвецов, да и выглядела не сильно лучше. Но работа есть работа.

– Говорю вам, вот уже год как Кэрренс мёртв! – Старый ростовщик свирепо сверкнул глазами из-под седых бровей, до того кустистых, что они походили на кочки, заросшие пушицей. – И всё же стоял передо мной прошлой ночью, как живой!

– Мы поняли, мистер Скрэпер, – терпеливо проговорил Льюис, привычно стоявший по правую руку Гэбриэла. Да он и был его правой рукой – как всякий Охотник, работающий в паре с Инквизитором.

– Вы что, не верите мне?! Я говорю, покойник прямо в мою спальню заявился, а вы стоите с такими лицами, будто это дело совершенно будничное!

– Так и есть, – скучающе подтвердил Гэбриэл, скользя цепким взором по скудной обстановке конторы ростовщика, погружённой в полумрак. – Я понимаю, что в вашем возрасте немудрёно забывать всякие мелочи, но вы сами обратились за помощью в Инквизицию. Согласитесь, странно, если какие-то призраки-моралисты пугают тех, чья работа состоит в их окончательном упокоении.

Каждая деталь серо-коричневого окружения буквально кричала о слезах, пролитых разорёнными бедняками, и смертной скуке. Где позолоченные свечи в йольских светильниках? Где плетёные корзины с яблоками и пшеничными колосьями? Где украшенное вечнозелёное дерево посреди комнаты, где венки из омелы, остролиста и плюща? Даже огонь в камине, и тот еле тлел! Не было сомнений, что кладовая не ломилась от запасов сидра, а в холодильном ящике не ждал своего часа сочный окорок. И дело было вовсе не в том, что старик не потрудился украсить место работы – жил он здесь же, на втором этаже, а Инквизиторов принимал прямо в шлафроке и ночном колпаке, отчего его долговязая сутулая фигура смотрелась ещё комичнее.

Гэбриэл недолюбливал Йоль, но уважал праздничные традиции – и не часто видел, чтобы люди пренебрегали ими с таким показным упорством. А ведь традиции не на пустом месте родились: венки из омелы и остролиста и яркое пламя в очаге защищали дом от нечисти, исправно навещавшей мир людей в ночи на изломе сезонов. Если старик вёл себя так не первый год…

Удивительно, что призраки не заявились к нему раньше.

– Мы не первый раз имеем дело с привидениями, мистер Скрэпер, – торопливо добавил Льюис, заметив, что ростовщик побагровел пуще прежнего. – Стало быть, призрак вашего умершего клерка велел вам раскаяться? В чём именно?

– Во всём! – гаркнул Скрэпер. – В том, что честно даю людям деньги под проценты! В том, что не отмечаю Йоль с племянником, который спит и видит мою могилу и мои сбережения! В том, что заставляю своих клерков работать, как полагается, а не сбегать домой под предлогом праздников! Это был его выбор, жениться и нарожать кучу крикливых спиногрызов, а я, видите ли, должен за это делать поблажки?!

Гневную тираду прервал стук в дверь. За порогом обнаружились два приземистых джентльмена с папками в руках.

– Мистер Скрэпер? Давно не имел удовольствия беседовать с вами, – учтиво поклонившись, начал один. – В самое тёмное время года нам должно вдвойне проявлять заботу о сирых, нищих и обездоленных, а потому мы проводим сбор пожертвований в пользу…

Следом он заметил гербы Инквизиции на чёрных рукавах – и осёкся.

– Простите, господа, – проговорил старик сухо, – но, трогай меня чужая нужда, я бы не заработал в своей профессии ни гроша. Единственная обездоленность, которая заботит меня, – моя собственная. И даже будь мне хоть малейшее дело до сирых и нищих, нынче я сильно занят.

Дверь снова затворилась, скрыв вытянутые лица несостоявшихся визитёров, которые силились не показывать, что они только рады оставить Скрэпера на растерзание Инквизиции.

– Раскаяться во всём, стало быть, – со вздохом повторил Льюис, царапая карандашом в блокноте и конспектируя сказанное. – Расскажите, что было дальше.

– Он сказал, кто-то жаждет моей смерти! Что ко мне явятся три порождения Дикой Охоты, три ночи подряд, когда пробьёт полночь, и если я не раскаюсь, в Йоль они заберут меня! А потом он ушёл, и в полночь полог у моей кровати отодвинулся, и…

Старик запнулся, и по тому, как посерели его прежде багровые щёки, Гэбриэл безошибочно понял: вот они и добрались до главного.

– Кто это был? – спросил он.

– Тварь. Омерзительная, – прошептал Скрэпер, мигом растеряв всю свою мнимую грозность. – Она менялась ежесекундно: то рука пропадёт, то нога, то их отрастёт по десять разом, то по двадцать глаз по всему телу распахнётся, то одна голова останется. – Типичное описание фомора, подметил Гэбриэл. – Я глядел на неё, а потом вдруг… Я больше не видел ни её, ни своей спальни, я был в местах, где я рос и мужал, и… наблюдал множество вещей.

– Каких? – безжалостно уточнил Гэбриэл, когда старик смолк, жуя губами застойный воздух и стеклянными глазами уставившись в стену.

– Которые делали больно, – выплюнул тот. – Кое-что хорошее. Но больше плохого. Самого плохого. За всю мою жизнь.

В дверь снова робко постучали. Скрэпер рванул дверь на себя, на чём свет стоит ругая проклятых попрошаек и колядующих, но от Гэбриэла не укрылось – старик счастлив, что их беседу прервали. Ещё бы: Скрэпер явно привык делать всё, чтобы никто не заподозрил существование у него такого презренного уязвимого органа, как сердце.

Запах снега и свежесть, прорвавшаяся с порывом морозного ветра, развеяли обжившуюся внутри затхлость. Щуплый мальчонка в залатанной курточке во все глаза уставился на ростовщика, Инквизитора и Охотника, встречавших его за порогом.

– Здравствуйте, – подал он тоненький голосок, опустив одну руку и неуверенно дёрнув другой, на перевязи. – А где братец Генри? Матушка беспокоится…

– Сегодня не до тебя, паршивец мелкий! – гаркнул Скрэпер, ничуть не растроганный ни перевязью, ни курткой не по размеру, ни торчащими из-под шапки рыжими кудряшками и огромными глазами на худеньком лице. – Видишь, Инквизиция в доме?

– Всё в порядке, – подала голос Морган, выплывая из чулана вместе с юным клерком, которого она допрашивала. – Мы с Генри как раз закончили. Он может идти… если, конечно, вы не планировали оставить его сегодня под своей крышей, мистер Скрэпер.

Мальчонка уставился на Морган: треть любопытства, треть испуга, треть заворожённости. Места для радости, что рядом с Морган идёт его потерянный брат, уже не осталось.

Белые локоны, светившиеся на контрасте с аскетичным тёмным нарядом, васильковая кожа, круглые очки на остром носу, пальцы вдвое длиннее нормы и юбка в пол, не касающаяся земли, – при виде баньши и взрослые обычно терялись, чего ожидать от ребёнка. Клерк Скрэпера на Морган косился примерно с тем же выражением, даром что справил уже семнадцатый день рождения, а не девятый.

– Малыш Тоби! – воскликнул Генри, наконец разглядев пришельца на пороге. – Каникулы ведь, что ты здесь делаешь?

– Друзей проведывал. А матушка снова волнуется, что ты с работы ночью пойдёшь. Совсем как папенька когда-то… – Мальчик сердито стрельнул в сторону Скрэпера голубыми, как незабудки, глазами.

– И правда, час поздний, – поддакнул Льюис, – а мальчуганам ещё до дома добираться. Не ровён час повстречают Дикую Охоту или кого другого…

– Проваливайте, – буркнул старик, – коль Инквизиция вас отпускает.

Генри, румяный и веснушчатый, как абрикос, торопливо облачился в заношенное суконное пальто и скрыл апельсиновые кудри под потрёпанной шляпой:

– Идём, Тоби.

Гэбриэл через окно проводил взглядом две фигурки, длинную и маленькую, соединённые переплетением рук. Два лица, детское и почти взрослое, обратились друг к другу, обменялись улыбками и смехом, которым не было места в безрадостной обители ростовщика. Маги-фонарщики уже успели зажечь в столице уличные огни, лавки фруктов, битой птицы и колониальных товаров – закрыться, но в ландэнском Сити было ещё людно: все попрячутся по домам чуть позже, ближе к полуночи. Пока же уходящие мальчишки смешались с праздничной толпой, среди которой мелькнул зловещий серый силуэт с лошадиным черепом вместо головы – Мари Луид, Серая Кляча, готовая стучать в двери и выпрашивать эль и угощение. Обряд уэльских колядок добрался до столицы несколько лет назад и с каждым годом становился всё популярнее.

– А потом я проснулся в своей постели. Под вечер уже, почти весь день проспал, – буднично закончил старик, будто их разговор не прерывали. – Тварь ушла, но придёт другая, призрак мне обещал. Потому я за вами и послал.

– Оставите нас ненадолго? – обратился Гэбриэл к ростовщику, перехватив выразительный взгляд Морган. – Мы с коллегами должны посовещаться.

– Вы же меня не оставите? Не уйдёте никуда? Сегодня вторая тварь явится, вы должны меня защитить!

– Не беспокойтесь, мистер Скрэпер, – улыбнулся Льюис с обаянием, свойственным человеку, который большую часть жизни потратил на ленивые словесные перепалки и флирт с юными леди на семейных приёмах. – Officium nostrum est adiuvare[1].

Латынь, видимо, произвела на старого скрягу впечатление, и он безропотно побрёл вверх по лестнице шаркающей походкой.

– Я нашла причину его бед, – когда шарканье стихло наверху, изрекла Морган, серьёзная, как всегда. Кто-то сказал бы, что она слишком серьёзна для леди восемнадцати лет от роду… но, как и всякая баньши, Морган была воскресшим мертворождённым ребёнком, а такие дети рано начинали взрослеть и печалиться. – Там. На камине.

В их маленькой команде они честно делили обязанности: Саймон Льюис – маг и Охотник на нечисть; Гэбриэл Форбиден – стрелок и Инквизитор, борец с магами-отступниками; Виктория Морган – анатом, лекарь и криминарий, изучающий места преступлений. Когда им приходилось исследовать трупы, Морган делала вскрытие; когда до трупа дело ещё не дошло – оценивала, как скоро может дойти. Баньши видели отмеренный людям срок, и, хотя не могли рассказывать об этом кому-либо (нарушение запрета грозило потерей дара и скорой гибелью), Гэбриэл научился считывать открывшееся Морган знание по её реакции.

Скрэперу не грозила близкая смерть. И это не значило, что им не следует вмешиваться. Старика могут забрать живьём – не как жертву Охоты, а как одного из её новых слуг. Да и Великая Госпожа, владычица судеб, умела мрачно шутить: если старый ростовщик и выпутается из этой передряги, то наверняка лишь стараниями Инквизиции.

– Видите? – Подплыв к одной из стен, Морган постучала тонким паучьим пальцем по голландскому кафелю, которым обложили старинный камин. Отзываясь на касание избранницы Великой Госпожи, на плитке на миг полыхнула призрачная паутинка рун, облепивших характерный символ трискелиона. – Знак призыва. Кто-то пригласил в этот дом фоморов из Дикой Охоты.

Кровью чертили, понял Гэбриэл, разглядев характерные потёки, а после стёрли. Кровь убрали, но чары так просто не стереть…

– Клерк? – предположил Гэбриэл вполголоса, но Морган покачала головой:

– У него нет магической печати. Подобный ритуал – не просто на перекрёстке фомора призвать. Такое мог сотворить только маг, вхожий в дом, да ещё остававшийся в нём без присмотра на длительное время.

– Подозреваю, обычным вопросом «кто желал жертве зла» задаваться бессмысленно, – сказал Льюис.

– Подозреваю, примерно четверть Ландэна, – мрачно заметил Гэбриэл. – Но условие про дом сужает поиски. Что он вообще тебе рассказал, Морган?

– Его отец работал на Скрэпера. Когда умер, кто-то должен был кормить семью. Знамя принял Генри.

– Отец… тот самый умерший клерк, который явился к Скрэперу с предупреждением?

– Беспокойная душа? – нахмурился Льюис. – Но откуда ей знать о подобном? Или у Скрэпера всё перепуталось и мёртвый клерк ему как раз в кошмарах привиделся?

– Звучит логичнее, чем нашествие и призрака, и Дикой Охоты разом, – согласился Гэбриэл. – Стереть знак не выход, как я понимаю?

– Поздно, – вздохнула Морган. – Фоморы уже знают дорогу. Знают его дом, его имя. Кто-то заключил с ними сделку, а подобные сделки…

– …обыкновенно включают продажу души, и так просто их не расторгнуть. Знаю.

– И просто отсидеться несколько ночей в защитном трикветре не выйдет, – добавил Льюис озабоченно. – Ему придётся сидеть в нём всю оставшуюся жизнь – что, возможно, будет не так уж долго, но едва ли приятно.

Гэбриэл хмуро воззрился на раскрашенные изразцы, где купались нимфы и резвились в облаках миниатюрные купидоны. Закопчённые картинки, казалось, потускнели от стыда за свою поэтичность и красочность, совершенно неуместные в этом бесцветном скорбном доме.

– Сегодня явится следующая тварь, а завтра – уже Йоль. Стало быть, времени мало, – продолжил Льюис. – Надо заключить старика в защитный трикветр, и… О, нет, – наконец сообразив то, что Гэбриэл понял минутой раньше, Льюис застонал. – О, боги. Только не говорите, что мы будем коротать праздничную ночь здесь.

– Если твоё аристократическое красноречие поможет тебе убедить Дикую Охоту вежливо подождать, с радостью отправлюсь жечь йольское полено в кругу семьи, – иронично предложил Гэбриэл, и напарник театрально уронил лицо в ладони.

– А отец на этот Йоль велел поварам приготовить феникса в яблоках…

– Ах, извините, мистер денди из семьи пэра. Хотели спокойной жизни, шли бы на непыльную должность в армии, просаживали отцовские деньги и коротали хоть все праздники в родовом особняке.

– Ах, извините, мистер нувориш из семьи банкира, что я отказался проводить свои дни в праздности и смертной скуке, – отозвался Льюис в тон, поправляя белоснежный воротничок, накрахмаленный так жёстко, что при желании его можно было использовать как запасное оружие.

– Прибереги жалобы для фоморов. Вдруг им до того тошно станет тебя выслушивать, что они забудут про старика и уберутся восвояси. Я бы так и поступил, да долг препятствует. – Гэбриэл сверился с внутренними заметками – в отличие от Льюиса, он привык всё держать в голове. – Надо бы поговорить с племянником Скрэпера, но сегодня до ночи уже не успеем.

– У нас останется всего день.

– Стало быть, уложимся в день. – Гэбриэл повернулся к бесстрастной Морган, давно привыкшей к их перебранкам. – Морган, возвращайся в штаб, доложись. Тебе здесь пока больше делать нечего. – Заметив на конторке перо с чернильницей, он добавил: – Обожди немного, я напишу весточку для родителей и Линнет. Передашь?..

Некоторое время спустя Инквизитор и Охотник следили, как баньши покидает дом, не касаясь ногами скрипучего пола, унося с собой три конверта. Льюис передал отцу и матери, что надеется всё же попробовать кусочек феникса, который любящие родные любезно припрячут для него от голодных гостей. Гэбриэл в полных раскаяния цветистых посланиях извинился перед родителями за то, что пропустит праздник, перед супругой – за то, что в ближайшие два дня и две ночи он снова не покажется под родной крышей, и перед всеми – за то, что им придётся отмечать Йоль без него.

Инквизиторская доля – нелёгкое испытание не только для самого Инквизитора. Возможно, для его родных оно даже тяжелее.

– Феникс в яблоках, – когда за Морган закрылась дверь, повторил Льюис трагическим шёпотом, достойным сцены «Глобуса». – Старый гриб останется изрядно мне должен.

– Otium post negotium[2], – изрёк Гэбриэл, хлопнув его по плечу. – Вдруг одно маленькое крылышко тебя дождётся.

– Aliis inserviendo consumor[3], – буркнул Льюис, прежде чем устремиться наверх по несуразно огромной лестнице – с таким видом, будто в спальне Скрэпера его ждал эшафот. Впрочем, учитывая, что им предстоит иметь дело с Дикой Охотой…

Гэбриэл искренне надеялся, что хорошо знает Морган. Что он заметит, когда баньши мысленно будет прощаться с кем-то из них. Но всегда оставался крохотный шанс, что избранница Великой Госпожи, с самого рождения сталкивающаяся со смертью, слишком тщательно училась держать лицо.

Или что прощание с одним холёным неженкой и одной ходячей язвой дастся ей не так уж тяжело.

Гость с Той Стороны явился, когда туман за заиндевевшими окнами пожрал последнее эхо колоколов, отзвонивших на храмовой башне двенадцать раз.

Гэбриэл не стал вешать на входной двери омелу и остролист, а Льюис не стал чертить защитные символы на двери. Теперь это было бессмысленным – лишь разозлило бы того, кого они надеялись спровадить миром.

Они услышали, как ледяная тишина заливается с улицы в дом, следом – как в этой тишине стучит прикрытая дверь. Поступь тяжёлых сапог по полу прозвучала еле слышно, а вот рычание псов – так близко, словно звери уже были в гостиной, где трясся от страха Скрэпер и тихо ждали Инквизиторы.

Скрэпер скрючился в кресле, забравшись в него с ногами, укрывшись одеялом: словно вспомнил детство, где одеяло спасало от чудовищ. Линии защитного трикветра – гигантский трёхлистный цветок, пересечённый кругом, – предупреждающе мерцали алым, смешивая отблески с заревом яркого пламени в очаге. Скрэпер очень не хотел тратить «лишние» дрова, но Гэбриэл вежливо напомнил: если старик откажется следовать их указаниям, они возьмут расписку, что за последствия он в таком случае отвечает сам, и уйдут. Их совесть будет чиста. А вот стены ростовщической квартиры после того, как фоморы с ним разберутся, – вряд ли.

Кресло со стариком мелко подрагивало в сердце трикветра. Гэбриэл и Льюис устроились на стульях в «лепестках» – ещё один рубеж обороны, если гость прорвёт круг. Револьвер с железными пулями Гэбриэл держал наготове.

Шаги становились громче. Рычание псов, напротив, – тише. Это не успокаивало: Диких Гончих слышно тем лучше, чем дальше они от тебя. Лай их оглушает издали, но, когда они настигают жертв, те слышат за спиной лишь далёкое эхо.

Дверь отворилась.

Первыми внутрь скользнули псы: мертвенно-белые, только глаза – пылающая жидкая кровь, и уши – красные, будто выпачканные в той же крови. Следом из тьмы выступил хозяин: в зелёном, как йольское дерево, с кожей белой, как снег, с глазами алыми, как ягоды остролиста. Он нёс с собой веселье и страх, запах олова и земли; морозная тьма шлейфом ползла по его следам, удлиняла тени, тянулась к огню, заставляя тот бешено танцевать на незримом ветру.

Фейри. Дивный Охотник.

– Так-то нынче встречают званых гостей? – изрёк Дивный насмешливой полупесней, шуршащей листвой и звенящей льдом. Псы сели у его ног, немые и недвижные, но голод и ярость почти зримо перекатывались под тонкой белой шкурой. – С оружием наготове?

– Не он звал тебя, Дивный Охотник. И не мы, – ответствовал Льюис учтиво, пока Гэбриэл молча держал палец на спусковом крючке. – Но хозяин дома принимает тебя как гостя.

Гэбриэл знал, как говорить с людьми – по крайней мере, так, чтобы они заговорили в ответ. За беседы с нелюдями отвечал Льюис, как и за знание сотни писаных и неписаных правил этих бесед: от простого «не называть своего имени» до интеллектуальных задачек в духе «как избежать случайного оскорбления того, кто в каждом слове ищет повод для обиды». «Не сильно отличается от беседы с любой леди в особые дни лунного цикла», – любил шутить напарник, неизменно вызывая закатывание глаз Морган.

– Приветствую под моим кровом, Дивный, – проблеял Скрэпер, в чью седую голову Льюис час кряду вбивал надлежащие инструкции. – Раздели мою скромную трапезу, – и мотнул ночным колпаком в направлении стола у камина.

– Разделить? – Фейри любопытной птицей наклонил шею; длинные волосы струились на его плечи блестящей чёрной водой. – С теми, кто не даёт к себе даже приблизиться?

– Мы не хотели оскорбить тебя, о Дивный Охотник. Но вчерашний гость не проявил к хозяину дома должной учтивости, – пропел Льюис под стать собеседнику. – Наш долг перед богами – не допустить, чтобы подобное повторилось, особенно в священные ночи Йоля.

Гость с Той Стороны прошёл к столу. На нём ждали бутылка хереса и половинки традиционных пирожков с сухофруктами, надломленных рукой ростовщика; под ним, в мисках на полу, – три цельные куриные тушки. Всё, что Льюису удалось спешно раздобыть в ближайших лавках, пока те не закрылись. Оставшиеся половинки пирожков покоились в тарелке на коленях Скрэпера, и, подчиняясь знаку Льюиса, старик дрожащей рукой потянулся за одной из них.

Смерив жгучим взглядом еду, огонь в камине и троих мужчин в трикветре, фейри взял угощение тонкопалой рукой. Опустившись в кресло, закинул ногу на ногу. Плащ из живой зелёной листвы шуршащей волной покрыл потрёпанную гобеленовую обивку; псы бледными молниями скользнули к мискам, и комнату наполнил звук рвущейся плоти и хруст костей.

Скрэпер торопливо запихнул пирожок в рот одновременно с тем, как выпечки коснулись уста фейри, – и только Гэбриэл услышал, как сквозь губы Льюиса с лёгким присвистом вырвалось затаённое прежде дыхание.

…приняв от Скрэпера надломленный им хлеб под его крышей вместе с ним, фейри подпал под действие законов гостеприимства. Он – гость, ростовщик – радушный хозяин, которому не должно вредить. Старый как мир гейс, который древние существа не смеют нарушить.

– А я-то намеревался устроить деду весёлую прогулку по городским улицам. Показать ему всю красоту Йоля, которую он так старательно не видит, – проглотив кусок, проговорил гость с сожалением. – Ваши украшения в этом году диво как хороши, а мои псы скучают по доброй погоне.

– Твоя охота продлится ещё много ночей, о Дивный, – не дрогнув, откликнулся Льюис. – Уверен, в одну из них тебя и твоих псов ждёт славная добыча.

– И её вам будет не жаль, в отличие от этой пропащей душонки? Особенно тебе, неразговорчивый юнец с печатью нашей крови на лице?

В комнате был только один человек, в жилах которого текла кровь фейри. А не ответить, когда подобные существа к тебе обращаются, – оскорбление: это Гэбриэл помнил и без Льюиса.

– У нас искали помощи, о Дивный Охотник. Наш долг – помочь. Мы чтим наши обязанности и законы, как вы чтите ваши, – медленно проговорил Гэбриэл, кинув быстрый взгляд на напарника и считав едва заметное движение подбородком как одобрительный кивок. – Если нам доведётся встретиться вновь и твоя жертва попросит меня о заступничестве, я вступлюсь за неё. Если это случится там, где я не услышу её мольбу, не в моей власти тебе помешать.

– А ты считаешь себя способным мне помешать? В открытом бою, без пряток в защитном круге?

Голос фейри змеёй проскальзывал в уши, вкрадчивый и прохладный, как талая вода.

– Это покажет только наш поединок, Дивный Охотник. Я вступлю в него лишь ради чужой защиты, но, если придётся, я не буду его избегать.

Гость усмехнулся, позабавленный или удовлетворённый ответом – не понять. Отправил в рот ещё кусок пирога: обычная выпечка из обычной булочной дико смотрелась в пальцах, будто отлитых из стекла и тумана. Чудное, должно быть, со стороны выходило зрелище: ростовщик, Охотник, Инквизитор и фейри посиживают у камина, угощение на столе, огонь трещит – ни дать ни взять праздничные посиделки старых друзей…

– Вы оказываете этому человеку дурную услугу, псы Инквизиции. Я уйду, но завтра явится тот, от кого вам не откупиться угощением. Он придёт за душой, одной или другой, – сказал гость, пока собаки дожирали последние куски мяса, оставляя от куриных тушек только кровь на полу. – Мои гончие были голодны, но не этим человеком они сегодня утолили бы голод. Уговор на его счёт был иной. Признать вину – его единственный шанс спастись, и на это остались всего ночь и день. После на века ему быть тварью, которой вы пугаете детей, на века не знать покоя, веками мчаться по мирам, нагоняя наших псов и наших коней.

– Вину перед кем? – вскинулся Гэбриэл.

– Если я скажу, будет неинтересно. – Гость посмеялся – тихо, весело, жутко. – Впрочем, если вы правда вознамерились его спасти, мы внакладе не останемся. Мы всегда возьмём своё. – Пирог вконец исчез в его рту – и, отряхнув ладони от крошек, фейри поднялся на ноги, стремительно и гибко, как разогнувшаяся юная веточка. – Благодарю за угощение и тепло твоего очага, Джонатан Рэндалл Скрэпер. Сегодня можешь спать спокойно… напоследок.

Псы неслышно следовали за Гостем с Той Стороны, пока тот шествовал к выходу, словно к тронному возвышению. Краем глаза Гэбриэл заметил, как чуть ссутулился Льюис, позволяя себе расслабиться – в отличие от него самого.

Не зря.

Метательный нож сверкнул в воздухе алым сполохом. Будь у Гэбриэла чуть больше времени, не будь он напряжён, как пружина, он бы вспомнил – трикветр остановит не только Дивных, но и их оружие… Но тело среагировало раньше разума, вскинув револьвер и спустив курок.

Выстрел. Звук, с которым пуля врезалась в медь, сбив лезвие с траектории. Звяк, с которым нож запрыгал по полу, – и звон в ушах как неизбежное последствие стрельбы в небольшом замкнутом помещении.

Ничуть не смущённый, гость поднял подбитое оружие. Воззрился на Гэбриэла через отверстие от пули, пробившей медь насквозь.

– Ты меткий и быстрый стрелок, Инквизитор. Наша кровь даёт о себе знать. – Ягодные глаза полыхнули неприкрытым одобрением, но Гэбриэлу сделалось холодно, а не лестно. – Если однажды мы снова встретимся, быть может, ты и вправду сумеешь мне помешать. Это будет… забавно.

Гэбриэл никогда не считал себя знатоком по разговорам с нелюдями. Но в этот раз без всяких подсказок понял, что единственное он может ответить.

– Если так будет угодно богам.

Дивный Охотник улыбнулся на прощание – и ушёл, забрав с собой тени, озноб и запах земли.

Они сидели безмолвно и без движения, пока внизу не хлопнула повторно дверь и не исчезло разлитое в воздухе ощущение чужого присутствия, душное и липкое, как пробуждение от кошмара.

– Ушёл, – шумно выдохнул Льюис, позволив себе подобие довольной улыбки. – Что он там говорил про вину? У вас есть догадки, мистер Скрэпер?

Тот молчал, обмякнув в кресле с полуприкрытыми глазами.

– Стало быть, как рассветёт, идём к племяннику? – не дождавшись ответа, справился Льюис у напарника, задумчиво созерцавшего пятна крови на полу.

– Или нет, – проговорил Гэбриэл медленно, переводя взгляд со следов пиршества гончих на ростовщика. – Морган говорила, отец вашего клерка Генри умер, мистер Скрэпер. Как и когда?

– Прошлой зимой, – почти неразборчиво пробормотал тот. – Утонул, так мне констебль сказал. И сын его, когда пришёл проситься вместо отца работать. – Он тряхнул головой, словно стряхивая дурной сон, и, шире открыв глаза, куда разборчивее осведомился: – Так у тебя кто из Дивного Народа в роду затесался, сынок? То-то я смотрю, волосы как снег, лицо как у них, нелюдей…

– И глаза разного цвета, совершенно верно, – устало ответил Гэбриэл, давно привыкший к подобного рода комментариям относительно своей наружности. – Про клерка – всё?

– Я больше ничего не знаю, во всяком случае.

Скрэпер проворчал это в достаточной степени озабоченно, чтобы не оставалось причин сомневаться: если бы знал – рассказал.

Впрочем, Гэбриэл Форбиден привык сомневаться всегда, во всём и во всех. Кроме своей жены, разумеется.

– Благодарю, – резюмировал Гэбриэл, отправляя револьвер в кобуру – на заслуженный отдых до следующей, решающей ночи. – Значит, навестим тех, кто знает.

Они с Льюисом покинули дом ростовщика, едва небо над Ландэном приподняло серую юбку предрассветных туч и явило алую кромку зарева восходящего солнца.

Город наполняла музыка праздничного дня: весёлые переклички рабочих, сгребающих выпавший ночью снег с крыш, скрежет лопат по черепице, гомон торговцев и бакалейщиков, открывающих лавки, звон храмовых колоколов, призывающих помолиться богам за благое будущее и ещё одну пережитую ночь. Подошвы сапог и колёса экипажей чавкали по густой снежной каше, застелившей брусчатку. Из ближайшего магазинчика пахнуло кофе, чаем и корицей; в следующем манили разноцветьем прилавки с апельсинами, яблоками, грушами и сливами, яркими, как ёлочные игрушки.

– Сынок, – проговорил Льюис, когда они миновали пекарню, витрины которой дразнились пирогами с цукатами и снегом сахарной пудры, йольским хлебом с тмином, пряничными человечками и рулетами-поленьями, украшенными марципановыми листьями и ягодами.

Гэбриэл вопросительно вскинул бровь, предпочитая слушать Льюиса вместо собственного желудка – тот жалобно пел в ответ на запах свежевыпеченного хлеба.

– Скрэпер вчера тебя так назвал. Не заметил? – пояснил напарник с усмешкой. – Никак проникся родственными чувствами за спасение его шкуры?

– И правда, – заново прокрутив в памяти ночные события, признал Гэбриэл.

А ведь при их знакомстве Скрэпер казался существом, которому легче откусить себе язык, чем сказать доброе слово. Неужели визит Дикого Охотника даже в старом сквалыге пробудил нечто человеческое?..

Прежде, чем свернуть с улицы по направлению к городской окраине, где жил несчастный клерк (и погибший, и живой, лишь чуть менее несчастный), они нос к носу столкнулись с Морган.

– Успела, – констатировала она, доставая из объёмистого саквояжа пару бумажных свёртков. – Опять ведь собрались на дело без завтрака?

В бумаге таились сэндвичи с ростбифом, и Льюис, провозгласив Морган спасительницей, не замедлил вгрызться в один из них прямо на ходу. Гэбриэл решил не отставать: рассиживаться в тавернах было некогда, но терпеть рулады голодного живота тоже несладко.

– Линнет просила передать, что грустит, но не удивлена, – сообщила Морган, плывя между ними, не оставляя следов на снегу: баньши, как полупризраки, не подчинялись законам земного тяготения. – Ещё просила за тобой присмотреть, но тут же поправилась: «хотя кто ещё за кем присмотрит».

– И в чём она неправа? – хмыкнул Гэбриэл, представив живую насмешливую интонацию супруги.

– Я вчера успела навестить племянника Скрэпера. Магов в их семье нет.

– Мог нанять, – промычал Льюис между очередным кусанием сэндвича и жеванием откушенного в прошлый раз.

– Не похоже. Он живёт безбедно, унаследовал дело от покойного отца. Большое дружное семейство. Полный дом гостей. Играли в фанты, когда я пришла. Предложили присоединиться к их празднику. Считают Скрэпера забавным старым чудаком. Попросил передать ему приглашение на йольский ужин, – перечислила Морган с привычной бесстрастностью. – Старик каждый год отказывается, но племянник не оставляет надежды, что тот однажды согласится и явится. Переживает, что тому после смерти сестры совсем одиноко.

– К нему пришли из Инквизиции. Кто бы сомневался, что он постарается показать себя с лучшей стороны.

– Не будем пока списывать родственника со счетов, – согласился Гэбриэл. – Навестим его вместе, если нынешняя поездка не подтвердит мои опасения.

– Какие?

Мановением руки в чёрной перчатке Гэбриэл остановил проезжающий мимо кэб:

– Надеюсь, я ошибся и вы не узнаете.

Знаменитая чёрная форма с вышитым на рукаве гербом Инквизиции творила с кэбменами чудеса, вселяя в них абсолютную безропотность, и вскоре троица уже стояла у низкого кирпичного дома – одного из десятков таких же на одной из узеньких зловонных улочек Уайтчепела. Снег скрыл нечистоты, приодел в белое бедняцкие лачуги, но не мог спрятать запах.

И всё же даже самый злачный район Ландэна в эти дни выглядел лучше обычного, а его обитатели встречали Инквизиторов взглядами менее мрачными, чем те привыкли. Даже на здешних видавших виды дверях красовались венки из остролиста, принаряжая обычно безрадостные домишки; и в одну из этих дверей, сверившись с полученным накануне Морган адресом, коротко постучал Гэбриэл.

Открыли почти сразу.

Дородная женщина с белёсыми волосами застыла за порогом, округлив рот идеальной буквой «О».

– Добрый день, мэм, – прикоснулся к полям шляпы Льюис. – Мы расследуем покушение на жизнь мистера Джонатана Скрэпера, работодателя вашего сына и покойного мужа. Разрешите войти?

Несчастная вдова пролепетала что-то, напоминающее «да», и трое Инквизиторов переступили порог.

Даже в каморке людей, достатком уступавших Скрэперу стократно, было более празднично, чем в его жилище. Яблоки алели в потрёпанной плетёной корзине, деля её с пучком золотых колосьев пшеницы. Худенькая ель у стены принарядилась в алые и зелёные ленты, на которые подвесили палочки корицы и пряничных человечков, орехи и пару солнечных апельсинов. Толстая свеча ждала наступления темноты в глиняном светильнике, украшенном рунными символами, а в воздухе витал запах стряпни, не оставлявший сомнений – на ужин у обитателей этого дома будет и традиционная свинина с яйцами, горчицей и пряными травами, и йольский хлеб, и сладкие пирожки.

– Мэм, прошу прощения за расспросы, которые любому испортят праздничное настроение, – учтиво продолжил Льюис, – но можете поведать, как скончался ваш любезный супруг?

Приоткрылась боковая дверь, откуда выглянули три любопытные головки – все рыжие, не в мать. Девочки-близняшки лет шести и уже знакомый мальчуган, забегавший за братом к Скрэперу.

– Ждите в спальне, – коротко велела детям хозяйка дома. Когда те безропотно скрылись за порогом, а дверь вновь захлопнулась, женщина повернулась к Инквизиторам, теребя заштопанный передник. – Его в прошлый Йоль нашли. В Темзе. Констебли сказали, он поскользнулся, упал в воду, ударился… Только вот он был далеко от любых дорог, какими обычно домой ходил… – глухая безнадёга в женском голосе не пронимала лишь потому, что Инквизиторы слышали её слишком часто. – Я думаю… мы думаем, он встретил что-то, что по ночам в Йоль разгуливает. Оно… загнало его. Он до самой реки убегал, в воде спастись попытался… да не сумел.

– И что же он делал на улице йольской ночью? – спросил Гэбриэл тихо, уже зная ответ. «Совсем как папенька когда-то…»

– Домой возвращался с работы. Мистер Скрэпер, видите ли, бездельников не терпит, – произнесла вдова едва слышно. Сухие запавшие глаза её были страшнее самых горьких рыданий. – Праздник дома справить хочешь – он из жалованья вычтет. Хочешь домой до темноты уйти – тоже заплатишь. А Малыш Тоби хворает с прошлого года, только недавно костыль его убрали с глаз долой… Вот наш дорогой мистер Кэрренс и не уходил, всё на целителей для нашего сынишки копил… Я уж плакала, молила его, да он на обереги надеялся… напрасно.

«…как папенька когда-то…»

Эхо детского голоса, йольским колокольчиком звеневшее в голове, сделалось почти оглушительным.

– И после такого ваш сын продолжил на него работать? – непонимающе уточнил Льюис.

– А куда же нам податься? – бесстрастно уточнила вдова в ответ. – Генри пробовал куда ещё – не берут. А без жалованья этого нам никуда. Малыш Тоби в школе учится ещё, дочка старшая у шляпной мастерицы помощница, да на шесть ртов не хватит этого, не хватит никак…

Инквизиторы обменялись взглядами, значение которых они научились понимать давным-давно.

– Выйдите, мэм, – приказала Морган с безапелляционностью, присущей её естествоиспытательской натуре. – Идите к детям. Заприте за собой дверь. Не выходите, пока мы не позовём. И держите детей, что бы вы ни услышали.

Вдова безропотно отвернулась. Сказанное напугало её в достаточной мере, чтобы отбить желание задавать вопросы.

Морган вытащила из саквояжа мел ещё прежде, чем женская фигура скрыла собой три пары любопытных детских глаз, обнаружившихся за дверью соседней комнаты, едва та открылась.

– Мне лишь одно любопытно, – пробормотала баньши, опускаясь на колени и начиная прямо на дощатом полу некрупно выводить буквы, одну за другой, – как бесплотная душа начертала кровью знак на стене?

– Она способна связаться с тем, кто начертит. – Гэбриэлу не требовались долгие раздумья для решения этой задачи.

– Погодите, вы думаете, что фоморов призвал их отец? – заморгал Льюис.

– Так сложилось, что этот отец явился к Скрэперу во сне, если ты помнишь. С предупреждением и точным описанием того, что вскоре произошло.

– И так сложилось, что мы сейчас в доме, где он проводил при жизни большую часть… жизни, – добавила Морган, постепенно приближаясь к концу. – Идеальное место для призыва.

– Мы говорили об этом! Скрэпер мог напутать время, мог просто увидеть кошмар!

– Я не верю в совпадения. Я верю в факты, – произнёс Гэбриэл, пока Морган прятала мел обратно, взамен доставая гробовую щепку. – Если один из них после проверки оказывается совпадением, я признаю его право на существование.

Выскользнув из паучьих пальцев баньши, щепка упала на буквы, складывающиеся в четыре строчки алфавита.

Связываться с мёртвыми – дело нелёгкое. Но когда у вас есть импровизированная спиритическая доска и баньши, с рождения балансирующая между двух миров, оно становится немного легче.

– Роберт Тобиас Кэрренс, – сказала Морган, и глаза её полыхнули чуждой потусторонней синевой, – дитя Великой Госпожи Дану, Владычицы Предопределённости, именем её и силой её, дарованной мне, заклинает тебя – ответь.

Тень баньши, удлинившаяся, густая, на момент распростёрла на стене два громадных бабочкиных крыла.

В воцарившемся молчании не было ничего особенного и зловещего, если не считать абсолютного безмолвия. Оно тянулось чёрной смолой, поглощая секунды, замедляя дыхание.

Гробовая щепка дрогнула – и сонной букашкой поползла по аккуратным белым буквам, сдвигаемая невидимой рукой. От одной к другой, чтобы в конце концов сообщить:

Сочившийся в окна дневной свет не стал тусклее. Тени не заметались по полу. В воздухе не разлился холод. Движение щепки было единственным, что возвестило о явлении беспокойной души, – присутствие Дивного Охотника накануне ощущалось Гэбриэлом куда явственнее.

То, что призраки бродили рядом с живыми абсолютно незаметно, было куда страшнее всего, что болтал о них простой люд.

– Это ты явился две ночи назад в дом Джонатана Рэндалла Скрэпера? – без промедления продолжила Морган. Им сейчас не до трепета перед духами, да и за год совместной работы подобные призывы приходилось проводить не раз…

– Это ты сказал ему, что к нему явятся посланцы Дикой Охоты?

– Это ты призвал фоморов в его дом?

– Ты связался с кем-то из живых, чтобы тот призвал фоморов и отомстил за тебя?

Морган, не отрывавшая взора от меловых чёрточек, позволила себе один-единственный быстрый взгляд, обращённый на напарников.

Мёртвые не лгут. Не тем, в кого вторую жизнь вдохнула сама Великая Госпожа, – точно. Гэбриэл знал это не хуже неё.

Но если это не он…

– Не лги избраннице Владычицы Предопределённости, – всё же произнесла Морган, пускай это было столь же бесполезно, как просить ребёнка больше никогда не шалить. Призванный баньши призрак мог не ответить вовсе – но только не кривить единственным, что у него осталось.

– Если не ты, то кто?

Движения щепки сделались быстрее и рванее. Нервознее.

– Кто призвал фоморов в дом Скрэпера? – сдержанная Морган почти кричала. – Говори!

– Говори!

Щепка металась и дрожала в конвульсиях.

– Твой сын? – Взгляд Морган примёрз к деревянному клинышку, лихорадочно прыгнувшему к «Д» и «А». – Генри?

Не достигнув «Т», щепка пошла трещинами – и замерла, чтобы рассыпаться в труху.

Молчание вернулось, окутав троих Инквизиторов ледяным плащом потрясённого осознания.

Медленно, будто это могло переписать открытую призраком истину, Гэбриэл двинулся к закрывшейся за вдовой двери.

– Миссис Кэрренс, – позвал он негромко, – выйдите к нам с Тобиасом, будьте любезны.

Дверь отворилась с задержкой, которой Гэбриэл был даже рад.

Вдова была бледна – явно слышала хотя бы часть творившегося во время призыва её покойного мужа. Мальчик с рукой на перевязи слишком старательно держал глаза долу.

…у них могли быть другие сыновья. Мистер Кэрренс мог гулять на сторону. Мог выясниться какой угодно факт, перечёркивающий очевидное.

Но оставался и тот факт, которому Гэбриэл накануне не придал значения.

Перевязанная рука ребёнка из Уайтчепела, явно не впервые забежавшего к Скрэперу – и проведывавшего друзей, которыми он каким-то образом обзавёлся в Сити.

– Тобиас, ты рождён с магической печатью? – спросил Гэбриэл без обиняков, когда мать и сын вышли к Инквизиторам, оставив близняшек за вновь закрывшейся дверью.

– Да, – ответила вдова вместо Тоби, сверлящего взглядом буквы на полу. Даже сейчас сквозь волнение в женском голосе прорезалась гордость. – Учится в Королевской Школе для мальчиков.

…и это далеко не самая престижная школа Сити, где можно учиться на мага, – не то что в захудалых школах Уайтчепела. О, как она гордится своим отпрыском, бедная женщина: родить мага в обычной семье – редкость и почёт, взрастить мага – и о бедности можно забыть…

– И часто возвращается вместе с Генри, верно? Идёт сперва в контору Скрэпера, а оттуда уже домой – с братом. А иногда брата приходится ждать, но Скрэпер разрешил тихонько сидеть вместе с ним в чулане, – продолжил Гэбриэл. – И если улучить момент, можно выбраться из чулана, пока Скрэпер отвлёкся… немножко побродить по дому…

– Наш Тоби – не вор, – глаза вдовы сверкнули ярко и яростно, – если вы на это намекаете.

– Верно. Не вор. – Хуже. – Тобиас, как ты повредил руку?

– Он из школы так вернулся, на уроке алхимии нож соскочил неудачно, – с каждым словом голос вдовы становился всё более сердитым. – Еле двигать ей мог. А при чём здесь…

– Это я натравил фоморов на Скрэпера!

Звонкий мальчишеский голосок хлестнул, как пощёчина, – и вдова умолкла, словно слова ударили её по губам.

– Я знаю, зачем вы пришли. Лучше вы меня заберёте, чем братца Генри или маменьку. – Когда Тоби наконец поднял взор, встречая взгляды Инквизиторов, в его глазах был не страх – гнев и вызов. – Я выкрал нужную книгу в школьной библиотеке! Я призвал фоморов, в канун Йоля это несложно! Я кровью начертил знак, чтобы они нашли дорогу! И я не жалею ни о чём, слышите?! Он убил папу, он! Чтоб его фоморы побрали! Он должен пожалеть об этом, обязан пожалеть!!!

Детский голосок сорвался на визг, когда мать судорожно схватила сына за плечи – жестом успокаивающим и пугающим одновременно.

– Тоби, – выдохнула она, – что ты несёшь? Ты… ты же не…

– Помолчите, миссис Кэрренс. Мы ведём допрос преступника, – проговорил Гэбриэл устало, почти ненавидя себя.

– Какую именно сделку ты заключил? – зажурчал Льюис ласково, точно всего лишь заглянул на йольский ужин. – Я знаю, какого рода договорённостей люди достигают с фоморами. Ты не мог просто отдать Дикой Охоте чужую душу.

– Если Скрэпер не пожалеет и не раскается, что папенька умер из-за него, его заберёт Охота!

– А если раскается?

– Он не раскается! Он не умеет раскаиваться, и сожалеть, и любить! И он даже не знает, что должен раскаяться, а самому ему это и в голову не придёт! – выплюнул Тоби злобно. – Братец Генри молчал при нём о том, что с папенькой случилось, потому что боялся место потерять!

– Тоби, что будет, если он раскается?

Мальчик запнулся, тяжело дыша. Кинул на мать быстрый испуганный взгляд.

Это вкупе с воспоминаниями о речах Дивного Охотника подсказывало ответ доходчивее любых слов.

– Они заберут призывателя, – сказал Гэбриэл, пока Тоби молчал, не решаясь озвучить самое страшное. – Сделка на душу. Одну или другую.

Тоби так и не ответил, подтвердив всё молчанием.

Мать вцепилась в плечи сына так, словно тот собирался исчезнуть прямо сейчас. С женских губ сорвался тихий, неопределимый, неописуемый звук: с таким разбивается сердце и умирает душа.

– Форбиден, – очень спокойно изрёк Льюис, нарушая повисшую после этого долгую, безжизненную, ужасающую тишину, – можно тебя на минутку?

– Конечно, – бесстрастно согласился тот, доставая из внутреннего кармана противомагические оковы. – Только одно…

Тоби и не думал сопротивляться, пока тяжёлые серебряные браслеты смыкались на его тоненьких запястьях. Брякнула соединявшая их короткая цепь; вырезанные на серебре руны полыхнули зелёным, сжали металл до размеров детских ручонок, чтобы тот плотно облепил выступающие косточки.

Одним взглядом велев Морган смотреть за скованным обезоруженным ребёнком, Гэбриэл первым направился наружу.

Льюис встал рядом с ним у соседнего дома, подальше от ушей несчастного семейства Кэрренс и чуть в стороне от праздничной сутолоки. Люди косились на чёрные фигуры Инквизиторов – и торопились мимо, чтобы чернотой этой не омрачить праздничное настроение, не спугнуть улыбки, гостившие на губах даже у тех, кто в другие дни улыбался редко.

– Гэбриэл…

– Нет.

Слова, улетавшие к небу светлыми облачками, звучали едва громче хруста снега под ногами прохожих.

– Я ещё ничего не сказал.

– Я и так знаю, что ты скажешь.

Морозный воздух отрезвлял, вселял так необходимый сейчас холод в чувства и мысли.

Гэбриэл не колебался. Не мог себе позволить.

– Он старик. Он своё пожил. Он обирает бедняков. Из-за него погиб хороший человек. Хороший настолько, что он даже мстить не желает. Даже предупредил повинного в своей смерти – как мог, чтобы сына не выдать, – перечислил Льюис ровно. – Разве не лучше будет, если Охота заберёт его, а мальчик ещё поживёт?

…будь проклята Охота, и чья-то жадность, и чужая бедность, и герб Инквизиции, вышитый на их рукавах. Не так Гэбриэл думал отметить этот Йоль. Не с таким выбором в качестве подарка.

Эти битвы всякий раз были тяжелее, чем на оставшейся в прошлом войне.

– И что ты предлагаешь? Снять с мальчика оковы и притвориться, будто мы ничего не слышали? Вернуться к старику и молча ждать, когда его заберут?

– Почему нет? Они уже потеряли отца, а ты хочешь принести в эту семью ещё больше горя? Малыш верно заметил: если Скрэпер не узнает, за что его преследуют, у него не будет шансов избежать наказания. – Льюис почти шептал, но шёпот этот оттенялся яростным присвистом. – Кто поплачет оттого, что старого скрягу забрала Дикая Охота?

– Не нам решать, кому плакать, а кому нет. Равно как решать, кто заслуживает наказания.

– А если как раз нам? Если хоть однажды мы решим что-то действительно важное?

Гэбриэл наконец снова посмотрел на напарника – долгим взглядом разноцветных потусторонних глаз.

– Я не доложу об этом начальству, потому что ты мой друг, Саймон. Но если ты хочешь решать подобные вещи, тебе стоит попросить отца подыскать для тебя другое тёплое местечко.

Бледные щёки Льюиса вспыхнули румянцем ярким, словно леденцы.

– Ах да. Как я мог забыть, с кем разговариваю. – Развернувшись на каблуках, напарник надвинул шляпу на брови так резко, будто клинком взмахнул. – Пошёл ты к фоморам, Форбиден, – тебе среди них самое место. Я отказываюсь участвовать в том, что твоей милостью будет дальше.

Гэбриэл провожал взглядом одинокую невысокую фигуру в чёрном, быстро смешавшуюся с толпой. Порциями выпустил сквозь тонкие губы воздух из лёгких – хотя хотелось ругательства.

Ощутив, как холод возвращается в разум и под кожу, вернулся в дом. Один. Туда, где ждал немой вопрос в лице Морган, несчастная мать и безучастный ребёнок в кандалах, прощания, слёзы, мольбы спасти сына…

Гэбриэл Форбиден любил свою работу. Но порой эта любовь слишком тесно сближалась с ненавистью.

В дом Скрэпера они вернулись втроём, когда на город уже наползали ранние зимние сумерки, посланцы самой долгой ночи. Тоби шёл с ними – безропотно, ничего не спрашивая, будто ему до собственной судьбы не было никакого дела.

Вести мальчика в штаб было бессмысленно: когда явится третий фомор, Тоби должен быть рядом. Чтобы они могли защитить его – или проводить за грань. Если Охота его заберёт, ребёнок точно не заслужил, чтобы рядом не было неравнодушных защитников, но те, кому не повезёт дежурить в штабе этой ночью, едва ли годятся на эту роль.

Дверь конторы Скрэпера оказалась открыта. Заперев мальчика с зажжённой свечой в том самом чулане, где он прежде проводил немало времени (благо засов снаружи позволял), Морган с Гэбриэлом отправились наверх, навстречу ещё одному едва ли приятному разговору.

– Где Льюис? – лишь на верхней ступеньке, когда их уже не могли слышать, решилась спросить Морган.

– Ушёл. Отказался в этом участвовать, – подчёркнуто ровно сообщил Гэбриэл.

Баньши вскинула снежно-белую бровь:

– Серьёзно? Отказался и ушёл?

– Он сын барона Грейфорда, Морган. Даже если он решит больше никогда не приходить, ему ничего не будет. И с голоду он не умрёт.

– Ты тоже.

– Я умру с голоду по причинению справедливости.

– Или по добрым делам, стремление к которым ты так не любишь показывать?

Гэбриэл стукнул в дверь, за которой скрывались жилые комнаты.

– Закон – про справедливость. Не про добро. – Единственно верные слова оставляли горечь на языке. – Льюису стоило понять то же.

Скрэпер открыл не сразу – к изумлению Гэбриэла, приодевшийся в приличный костюм и шёлковый жилет с вышитыми на нём малиновками и золотыми пуговицами (sic!). Когда же старый скряга проводил Инквизиторов в комнату, где ночью они принимали Охотника, Гэбриэл некоторое время отказывался верить собственным глазам.

Всё же те определённо взирали на йольское дерево у стены, демонстрирующее неумело повязанные ленточки, йольское полено, приготовленное у очага, и стол, на котором красовалась плетёная корзина с яблоками и пшеничными колосьями. С корзиной соседствовали сласти, замкнутая в солнечный круг хлебная косичка с тмином и кусок той самой традиционной свинины, аромат которой витал в доме Кэрренсов.

– Племянник… принёс полено. В дар, как положено. Он каждый год предлагал, я отказывался, а теперь вот принял, – заметив замешательство Инквизиторов, ворчливо отчитался Скрэпер. – И трапезу праздничную… Купил, что нашёл. Хоть развеялся немного, а то всю ночь в кошмарах такое видел… Будто какой дух опять заглянул. – Он передёрнулся, словно вылезшая из воды собака. – А это ведь последний мой Йоль, выходит. Может им стать. Стоит и справить его как следует, коль такая оказия. А то в последний раз я с сестрой праздновал, ещё когда жива она была… – Угрюмо поправив ленту на дереве, старик пошаркал к одному из пустых стульев, в кои-то веки ждавших гостей. – Я бы к племяннику пошёл, да не нужны им визитёры, которые за мной сегодня явятся… Садитесь тоже, поешьте. Что вызнали?

Гэбриэл с Морган сели. А вот поесть вышло не сразу – учитывая, что сперва они честно поведали вызнанное.

Цвет лица Скрэпера по мере рассказа менялся, как в калейдоскопе: от нездоровой серости в ответ на известия о том, как в действительности погиб его клерк, до яростного багрянца ближе к концу.

– Где он? – взревел старик наконец. – Где этот мелкий ублюдок Тобиас?!

– Мистер Скрэпер…

– Надеюсь, в клетке в штабе вашем сидит, как положено?! Каких змеюк сам на груди пригрел!!!

– Не о Тоби вам стоит думать, мистер Скрэпер, – устало проговорил Гэбриэл, изо всех сил гоня прочь мысль «Льюис был прав». – Злость вам не поможет. Только раскаяние.

– Раскаяние?! В том, что, возможно, только возможно, по моей вине погиб тот, чей отпрыск вырос убийцей?! Гнать надо было всё их семейство взашей, пока мог! И отца, и сына, и к порогу обоих не подпускать, чтобы они и их гнилая родня не создавали проблем приличным людям!

Гэбриэл считал себя терпеливым, разумным человеком. Никогда не забывающим, в чём на самом деле состоит его долг, исполняющим его беспристрастно, не делящим людей на достойных и недостойных. Уж точно не читающим проповеди и не пытающимся никого исправить.

Но даже его терпению был предел.

– Это себя-то вы зовёте приличным? – откинувшись на спинку, Гэбриэл скрестил руки на груди, без труда погасив всю злость во взгляде Скрэпера ледяным ядом. – Вы нанимаете бедняков и выжимаете из них все соки за гроши. Вы отказываете в помощи нуждающимся, хотя даже не заметите, если отпишете им хоть половину состояния – вы его всё равно не тратите. Вы ни слезинки не проронили по человеку, который отдал вам годы жизни, верой и правдой трудясь под вашим проклятым безрадостным кровом. И взгляните правде в глаза: когда вы умрёте, никто ни слезинки не проронит по вам.

Напрочь забыв и про угощения, и про любую благостность, Скрэпер с грохотом отодвинул стул. Не по-стариковски прытко вскочив из-за стола, почти выбежал из комнаты – и хлопнул дверью спальни, предпочтя обществу Инквизиторов одиночество и собственные мысли.

…что ж, они сделали для Скрэпера всё, что могли. Дальше дело за ним, и за ним одним.

– А что случилось с мистером «у меня нет сердца»? – раздался за порогом гостиной хорошо знакомый голос.

– А как давно ты шпионишь? – осведомился Гэбриэл, глядя, как выступает из тени на свет таившийся в коридоре Льюис. Они с Морган определённо запирали входную дверь… но для мага это, конечно же, не стало помехой.

– Не слишком. – Встав в центре комнаты со шляпой в опущенных руках, напарник повесил златокудрую голову, как нашкодивший мальчишка. – Извини, Гэбриэл. Не знаю, что на меня нашло. Знаю, вернее, но оттого не легче.

– Что, выпустил пар и признал моё право на жизнь среди людей, а несчастного старика – на существование?

– Его – не признал. Но я знаю, что ты считаешь иначе. И между своей шкурой и его шкурой ты выберешь не свою. И ради этой шкуры ты не отступишь, даже если тебе придётся драться со всей Дикой Охотой разом. И если тебе плевать на свою шкуру, то мне нет.

Трещал огонь, редко горевший под этой крышей так ярко. Глаза Инквизитора и Охотника снова встретились: одни – разноцветные, другие – синие, полные решимости и вины.

– Спасибо, – сказал Гэбриэл, смягчившись.

– Всегда за твоей спиной.

– Вот и славно, – подвела черту Морган, невозмутимо отрезая кусок свинины. – Теперь и поужинать можно.

– Хорошо, что хоть кто-то из нас в подобной ситуации способен думать о еде, – заметил Льюис колко, на что баньши только плечами пожала.

– Давно хотела узнать, каково это: йольская трапеза у домашнего очага, – ничуть не смутившись, ответила она бесхитростно. – В приюте всё было по-другому.

Треск огня снова наполнил неловкое молчание.

…не каждый родитель решится вместо живого ребёнка воспитывать полумёртвого. Родители Морган не решились.

– И что дальше? Отдадим фоморам старика или ребёнка, в зависимости от ситуации? Заключим пари, кто кого? – заговорил Льюис совсем другим тоном, пока баньши увлечённо пилила окорок. – Извините, но я всё же ставлю на Тоби. И не вздумай возлагать на Скрэпера слишком большие надежды, Форбиден: неловко будет тебя грабить.

Взгляд Гэбриэла скользнул по йольскому полену, приготовленному у этого очага впервые за много лет. По еде, купленной для них, и по йольскому дереву, украшенному с трогательной неуклюжестью.

Возможное решение невозможной дилеммы, вспыхнув в разуме трепещущей искрой, едва заметной сияющей нитью засветилось во тьме.

…закон – про справедливость, не про добро. И куда больше про наказание, чем про спасение. Но даже там, где спасение кажется невозможным, ты можешь сделать одно.

Пытаться.

– Есть ещё вариант, если знания о сделках с подобного рода силами меня не подводят, – проговорил Гэбриэл медленно. – Поправьте меня, если ошибаюсь…

Он заговорил, и Морган, расширив глаза, отложила нож.

Льюис долго слушал, прежде чем заговорить тоже. Сперва с изумлением, затем с гневом, в финале – со смирением.

Договорив и договорившись, они убедились, что у баньши всегда есть с собой в саквояже запасная щепка.

Но прежде чем вместе расчертить пол алфавитом и сделать то, что должно, они всё же поужинали. Тоже вместе – как Морган давно хотела.

Полночь застала их в той же гостиной, превратившейся в поле грядущего боя.

Выпущенный из чулана Тоби, по-прежнему тихий и бледный, ждал в одном защитном трикветре, нервно косясь на пальцы Морган, придерживавшие его за плечи. Скрэпер, хранивший гробовое молчание и абсолютное бесстрастие на лице, стоял в другом. Инквизитор и Охотник – в третьем, между возможными жертвами. В очаге занималось йольское полено, по всем правилам облитое сидром и маслом.

Этой ночью трикветры не могли никого спасти, лишь отстрочить неизбежное. И всё же порой ты можешь сделать только одно – пытаться.

Гэбриэл слушал, как один за другим удары колоколов тонут во тьме самой длинной ночи.

…где-то далеко их родные слышат то же. Только они – дома, в безопасности, убережённые от всех тварей, бродящих в ночи. А их сыновья и мужья – здесь, под чужой крышей, готовятся встретить и отвадить смерть.

Хорошо, что их родные никогда не увидят того же, что так часто приходится видеть им.

Гэбриэл ясно вообразил: вот Линнет беспокойно смотрит в окно и задаётся вопросом, от какой опасности теперь её супруг оберегает род людской. Представленная картина вселяла в сердце печаль и тепло в равной степени.

– Если меня заберут, – произнёс Тоби едва слышно, пока снаружи разливалась леденящая тишина, – скажите маме, что я не хотел её огорчать.

Гэбриэл не успел ответить.

На сей раз не было ни скрипа двери, ни шагов, ни лая. Просто на мгновение не стало ни огня в очаге, ни пламени свечей, ни красок жизни, и вся комната погрузилась во тьму – густую, непроглядную, встречающую в конце пути. А когда она развеялась, перед трикветрами стоял он.

Не фомор. Их господин.

Скрэпер вскрикнул хрипло, как ворон. Тоби попятился, уткнувшись спиной в юбки Морган – как бы ни пугала его баньши, рядом с пришельцем она определённо казалась безобиднее мухи.

– Джонатан Рэндалл Скрэпер, – проговорил нараспев тот, кто предстал перед ними: высокий мужчина в чёрных одеждах, прекрасный и смертоносный, как падающая на тебя звезда. Голос раскатывался по комнате медовым туманом, окутывал разум отравленным бархатом. – И Тобиас Кэрренс… И вы. – Глаза янтарные, как луна над горизонтом, пересчитали взором троих Инквизиторов, чтобы задержаться на Гэбриэле. – Любопытное сборище для встречи Йоля.

Донн, бог страха и тьмы, Повелитель Кошмаров, хозяин Дикой Охоты.

– Какая честь, о Тёмный Владыка. – Пока Льюис глядел на Донна с восторженным ужасом (редкостное везение – увидеть бога во плоти!), Гэбриэл первым разомкнул губы, интуитивно понимая, какой тон следует избрать. – Чем её заслужил бедный глупый старик?

– Не он – тот, кто от него пострадал. Не часто к моим слугам взывают дети, а всё, что можно назвать редкостью, развлекает меня. – Свет соскальзывал с лица тёмного бога, преломлялся вокруг, не решаясь коснуться белой кожи, словно озарённой звёздами иного мира. – Но кто же в Йоль является в чужой дом без подарка? Разве что колядующие, а меня таковым не назвать. – Улыбка коснулась губ тонких и бледных, как лезвие клинка. – Прежде чем завершить то, ради чего вы собрались под этим кровом, я вручу дары… каждому из вас.

Повелитель Кошмаров воздел узкую ладонь к потолку, и тот снова исчез, поглощённый тьмой. А когда тьма расступилась, то несла с собой цвета иного места – и времени.

Видение длилось несколько мгновений, но Гэбриэл успел разглядеть захламлённую комнату роскошного особняка, погружённую в полутьму, заставленную сундуками и чемоданами с неразобранными вещами. И себя: постаревшего лет на двадцать, в непривычном щегольском облачении – так одевался Льюис. Он сидел прямо на полу и хлестал абсент прямо из бутылки, пока на губах его стыла такая кривая, такая горькая усмешка, какую даже язвительный Гэбриэл никогда не мог вообразить на своём лице; и в мерцании одинокой свечи он, постаревший, смотрел на портрет Линнет, его прекрасной Линнет – по-прежнему юной, в полном цвете молодости и красоты.

Неужели это он? И боги милостивые, что случилось с Линнет?..

Видение отступило, развеялось красочными клочками, вернув Гэбриэла в дом Скрэпера. Тоби застыл, потерянный и потрясённый; от восторга Льюиса не осталось и следа – только страх. Морган держала мальчика с непроницаемым лицом, голубым и бледным, а Скрэпер, схватившись за сердце, дышал тяжело, словно грудь его придавило наковальней. По лицу, морщинистому, как давно сгнившее яблоко, текли слёзы, и его глаза…

Гэбриэлу доводилось видеть такие – у тех, кто увидел и осознал неизбежное. У Морган. У товарищей, угасавших в полевых госпиталях после сражений.

Ему не требовалось спрашивать, чтобы знать, что Повелитель Кошмаров явил старику.

– Таково будущее, что ждёт вас, если вы его не измените. В ваших силах распорядиться моим даром достойно – или выбросить его из головы, если пожелаете, – изрёк Донн равнодушно. – А теперь… – Он сомкнул ладони в хлопке, прозвучавшем гулко, точно опустился молоток судьи. – Ты виновен перед этим ребёнком, Джонатан Рэндалл Скрэпер. Перед ним, потерявшим родителя, и его отцом, принявшим смерть от моих всадников по твоей вине. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Эхо каждого слова путешествовало по комнате, странными шепотками отражалось от стен, будто речам бога вторили тысячи душ из его призрачной свиты.

Скрэпер, ни жив ни мёртв от увиденного, встрепенулся. Провёл ладонями по щекам, размазав мокрые дорожки по лицу.

Посмотрел на Тоби – и под сдавленное «ох» Льюиса шагнул из трикветра наружу, к своему палачу.

– Ничего, – старческий голос прозвучал непривычно глухо и надтреснуто. – Я… мне… жаль. Что Кэрренс погиб. Что по моей вине погиб. С той поры, как сестра и невеста покинули меня, я… Скверным я был человеком, что уж там говорить. Если я не заслужил ничего другого, стало быть, забирайте меня. Лучше сейчас, чтобы неизбежное не оттягивать. – Скрэпер не смотрел на Донна, дрожал всем телом – и всё же стоял прямо перед ним. – Но если ещё есть шанс… я исправлюсь. Клянусь. Я… – По-прежнему не встречаясь взглядом с пришельцем, он поднял глаза, снова наполнившиеся слезами, – и эти светлые, влажные, блестящие в отблесках огня глаза внезапно сделались почти красивыми. – Я о семье Кэрренса позабочусь, коль они по моей вине без кормильца остались, и с племянником помирюсь, и Йоль… буду праздновать, как следует.

Правда или ложь?.. Инквизитор, Охотник, баньши и маленький маг замерли, как храмовые статуи, пока в молчании тёмного бога одна за другой пропадали секунды.

Правда или…

Ладони Донна вновь сомкнулись в хлопке – а потом ещё и ещё раз, сплетая ритм ироничных аплодисментов.

– Трогательно. Усомнился бы в твоей искренности, не видь я тебя насквозь… во всех смыслах. – Взор янтарных глаз обратился на Тоби, дрожавшего не хуже Скрэпера. – Он не лжёт, Тобиас Кэрренс. Он раскаялся, как ты и хотел – благодаря вмешательству моих видений и слуг. И он намерен провести остаток своей жизни лучшим человеком, чем провёл большую её часть.

Ноги подвели старика: тот рухнул на колени, спрятав лицо в ладони, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

– Да, – прошептал Тоби, глядя на плачущего Скрэпера без малейшей радости. – Как я и хотел.

– И моему слуге ты обещал душу. Уговор есть уговор.

Тоби посмотрел на руку тёмного бога, требовательно протянутую к нему.

Он не заплакал. Только зажмурился, прежде чем рывком рвануться из хватки Морган.

…пора.

– Стой, Повелитель Дикой Охоты, – молвил Гэбриэл, мерным дыханием пытаясь унять бешено колотящееся сердце и сосущее чувство под ложечкой. – Примешь ли ты замену одной души на другую? Если твоим новым слугой станет не мальчик, не старик, но мужчина?

Тёмный бог удостоил его безраздельным вниманием, столь пристальным, что оно не оставляло в этом мире ничего, кроме следящих за тобой солнечных глаз со зрачками чёрными и бездонными, как Вселенная.

– И кто же станет заменой? – мягко уточнил Донн. – Ты?

– Ни я, ни Скрэпер, ни мои друзья, – молясь, чтобы его не предал собственный голос, ответствовал Гэбриэл твёрдо. – Но есть иная душа, задержавшаяся в мире живых. Мы призвали её в этот дом. Она согласна на этот обмен. И она ждёт твоего слова.

Донн вскинул бровь – Гэбриэл с потрясением осознал, что тот самую капельку удивлён. Собрав пальцы щепотью, щёлкнул одним об другой.

Рыжеволосый мужчина с густыми усами и бакенбардами проявился в воздухе, словно полупрозрачная картинка на стекле, которую прятала размывшаяся теперь грязь. Он и был воздухом, и следы мучительной смерти в ледяной воде никак не проявились в облике его души.

– Забирай меня, Повелитель Кошмаров. Я уйду к тебе – за сына, – губы мужчины шевельнулись, рождая призрачное эхо мёртвого голоса. – Я всё равно уже в прошлый Йоль мог в твоей свите оказаться, будь псы твоих всадников немного быстрее.

Под ногами призрака белели разводы, оставшиеся на полу от стёртого мела. В них ещё угадывалась пара букв алфавита, который Инквизиторы чертили часом ранее.

Скрэпер, отняв пальцы от щёк, потрясённо вздёрнул голову.

– Папенька!

– Примешь ли ты эту замену, Владыка? – повторил Гэбриэл, не обращая внимания на Тоби и Морган, закрывшую рот мальчика голубой ладонью. – Чтобы старик делом доказал, что изменился, а мальчик – прожил отмеренный ему срок и познал полностью людскую жизнь?

В зрачках Донна вспыхивали и гасли звёзды потусторонних небес. Огонь в камине глодал толстое йольское полено, пожирал ясеневую древесину, сидр и масло, и то был единственный звук в тишине, не рушимой даже людским дыханием.

…а потом тёмный бог кивнул.

Гэбриэл не выдохнул с облегчением. Облегчения не могло быть.

Это не победа – наименее болезненный проигрыш.

– Всё хорошо, Тоби. – Кэрренс успел оглянуться на сына, отчаянно мычавшего в руку Морган. Прощальная улыбка мёртвого клерка полнилась любовью. – Живи, мой мальчик, мой чудесный талантливый мальчик. Поцелуй и обними всех дома за меня.

– Славная работа, Инквизиторы, – бросил Донн, прежде чем отступить на шаг от Скрэпера, трикветров и всех, кто ждал в них. – Возвращайтесь под родной кров. Этой ночью моя Охота вас не тронет.

Тьма вернулась, в третий раз заполонив собой всё. А потом исчезла совсем, и вместе с ней – Повелитель Дикой Охоты и его новый слуга, и остались только крики рвущегося куда-то ребёнка, второй раз потерявшего отца.

Бой колоколов, возвещавший о наступлении третьего часа ночи, застал трёх Инквизиторов на пороге жилища Скрэпера.

На улицах не осталось ни души: никто другой не осмеливался бродить там, где разгуливали порождения Охоты. Но боги всегда держат слово, данное смертным.

– Что теперь со мной будет? – прошептал Тоби, пока Морган помогала ему натянуть курточку: в наручниках, да ещё с перевязанной рукой одеваться не слишком удобно.

– Тебя будут судить за ритуал, угрожавший чужой жизни. Ты отбудешь наказание. Среди людей. Недолгое – ты ведь ребёнок, и никто не погиб, – сказал Льюис. Ободряющая улыбка на его губах казалась даже искренней. – Отправишься в специальную школу для таких же провинившихся юных магов, как ты. – Хорошо хоть власти давно поняли, что оставлять провинившихся юных магов без образования, позволявшего усмирить их дар, куда хуже, чем обучать их в изоляции. – Когда выйдешь оттуда, впереди у тебя будет целая жизнь. Надеюсь, ты не потратишь её на сомнительные ритуалы.

– Иначе вы снова меня найдёте?

– Иначе мы снова тебя найдём, – негромко подтвердил Гэбриэл, не видя смысла лгать. – Но главное не это. Твой отец не для того отдал больше чем жизнь. Он был хорошим человеком и никому не желал зла. Он заслужил, чтобы его сын вырос таким же.

Тоби поглядел на него воспалёнными от рыданий глазами. Вдумчиво кивнул, прежде чем Морган нахлобучила на него шапку, слишком низко надвинув её на лоб.

– Идите вперёд, – велел Льюис, косясь на Скрэпера, с кряхтением спускающегося по лестнице с какой-то бумажкой в узловатых пальцах. – Мы догоним.

Доковыляв до Инквизиторов, старик протянул Гэбриэлу бумажку, оказавшуюся тем, чем и следовало: банковским чеком.

– Передайте это вдове Кэрренса. Меня она едва ли захочет видеть. – Скрэпер посмотрел на закрывшуюся дверь так, точно всё ещё мог разглядеть за ней баньши и мальчика. – Малыш Тобиас… ему можно чем-то помочь?

– Эти деньги помогут, – мельком глянув на сумму, превзошедшую любые его ожидания, заверил Гэбриэл. – И доброе слово в его адрес на суде, который состоится в скором времени.

– Значит, я его скажу. И о Кэрренсах позабочусь. И к племяннику завтра же пойду. Поздравлю его, и жену его, и детишек, и отобедаю с ними, он давно звал.

– Это правильно, мистер Скрэпер.

– Вы когда мне всё это сказали там, наверху… Вы ведь правы были, во всём правы. Но теперь я другой человек! Видел, что со мной будет, если останусь прежним, и не бывать этому. – Схватив ладонь Гэбриэла, Скрэпер потряс её с неожиданной силой. – Спасибо, сынок. Спасибо за всё. Здесь тебе… вам обоим… троим… всегда будут рады. Счастливого Йоля!

Вскоре их с Льюисом сапоги захрустели по корочке примороженного снега в бодром темпе стремительных шагов, которыми они силились нагнать Морган.

– В сухом остатке у нас один раскаявшийся мерзавец, один ребёнок, который отправится считай что в приют, и один хороший человек в вечном рабстве у Повелителя Кошмаров, – горько изрёк напарник. – А представь себе, потом про эту историю пронюхает какой-нибудь шустрый журналист или, хуже того, писатель, и он решит сделать из неё поучительную побасёнку со счастливым концом про старого скрягу, переосмыслившего свою жизнь?

– Да. – Гэбриэл смотрел под ноги. – Забавно выйдет.

– С другой стороны, людям нужны хорошие йольские истории. Со старыми добрыми привидениями и волшебными преображениями. – Льюис прерывисто вздохнул. – До сих пор не верю, что в старом грибе осталось что-то человеческое. Йольское чудо, не иначе.

– Под страхом смерти из глубины людских душ поднимается то, чего не ожидаешь там найти. Даже сами владельцы душ не ожидают.

Некоторое время шли молча. Гэбриэл смотрел на искристый снег, покрывающий тёмную брусчатку, но перед глазами маячила комната с одинокой свечой, бутылка абсента и женский портрет.

– Тебе тоже показали вещи, которых ты хотел бы не видеть? Тогда, во тьме?

– Да, – помедлив, ответил Льюис чуть громче шума шагов.

– По-твоему, этим видениям можно верить?

– Не уверен. Он – бог страха, и его недаром зовут Повелителем Кошмаров. Богам ведомы открытые нам дороги, и всё же я считаю, что мы сами выбираем, по которой из них идти. – Если в первых словах напарника чудились сомнения, последние прозвучали уверенно. – Забудь о том, что видел. Сам знаешь все эти истории с пророчествами… Чем вернее будешь пытаться чего-то избегнуть, тем вернее к этому придёшь. Я не просил отца ни о чём.

С некоторым запозданием сообразив, что финальное предложение уж слишком невпопад, Гэбриэл всё же оторвался от наблюдения за тем, что пока существовало лишь в его голове.

– Это был мой выбор – стать Инквизитором, – продолжил Льюис, напоминая о дневной размолвке. – Я хотел… делать что-то более важное, чем обычно делают отпрыски пэров вроде меня.

– И ты делаешь, – возвращаясь из возможного будущего в определённое настоящее, сказал Гэбриэл просто. – Ты славный малый, Саймон Льюис. Особенно для отпрыска пэра.

– Да и ты неплох для сына нувориша.

Засмеялись они одновременно – и, притормозив, Льюис сердечно хлопнул напарника по плечу:

– Иди к жене. Нас с Морган хватит, чтобы в штабе со всем разобраться. И с мальчиком, и с отчётом.

Гэбриэл не стал вежливо возражать. В подобных вещах не до вежливости.

– Спасибо, Саймон, – ответил он вместо этого.

– За что?

– Я знаю, что ты всегда прикроешь мне спину. Это дорогого стоит.

– Считай это осознание своим первым подарком на Йоль. Нечто менее эфемерное вручу завтра. – Льюис заключил напарника в крепкие объятия, поздравительные в той же мере, что прощальные. – Счастливого Йоля, Форбиден.

– Счастливого Йоля, Льюис.

Гэбриэл проследил, как напарник уходит в самую длинную ночь, неумолимо стремившуюся к концу. В поле зрения попала многорукая хвостатая тень, пробиравшаяся по оставленной позади улице – и исчезнувшая, спугнутая словом тёмного бога.

Выбросив из головы всех призраков, абсент из горла и портрет в слабо освещённой комнате, Гэбриэл свернул в переулок, который вёл к отцовскому дому.

…он идёт домой. Он ещё успеет сесть за праздничный стол, и сыграть в фанты, и расцеловать родителей с Линнет, пока не рассвело.

Сейчас это всё, что имеет значение.

Инквизитор Гэбриэл Форбиден спешил к семье мимо огней йольских поленьев, разукрашенных елей и венков из остролиста; мимо окон, за которыми пили и пировали, смеялись и пели, танцевали и засыпали, падая с ног; мимо дверей, за которыми на одну священную ночь забывали о страхах и горестях. Колесо Года поворачивалось туда, где с каждым днём в мире будет всё больше и больше света. И к городу, заснеженному и радостному, неуклонно близился первый рассвет на долгом пути к весне.

Эта работа никогда не закончится.

Архангел Михаил шёл по холлам своего небесного дворца так быстро, что казалось, ещё немного – и он взлетит. Полы его роскошного одеяния цвета речного перламутра развевались. Белоснежные крылья подрагивали от напряжения, а венец на тёмных локонах, ниспадающих на плечи, словно потускнел. Кожа из-за недосыпа выглядела не такой бронзово-загорелой, как обычно, а под прекрасными фиолетовыми глазами появились не менее фиолетовые синяки.

Безумный, безумный день.

Не замедляя шага, Михаил устало помассировал точку межбровья.

За ним едва поспевал секретарь в белом хитоне, на ходу отчитываясь о всех форс-мажорах, которые успели произойти за утро. Вслед летело несколько магических почтовых голубок – записки на их лапках были скреплены рубиновыми печатями, обозначающими срочность. Из приоткрытых дверей зала совещаний выбежал Ассаэль – глава Небесного Казначейства – и, пристроившись рядом с Михаилом, начал что-то бубнить на тему налогов. Навстречу вышел архангел Рафаил и начал крайне самоуверенно – в своём духе – предъявлять претензии о том, что подчиняющимся ему Карателям не дали дополнительных выходных перед праздником.

Михаил чувствовал, что его голова готова взорваться.

Он был владыкой Небесных Чертогов – волшебного города небожителей, расположенного на летающих островах. А ещё – главой могущественного магического ордена, чьи колдуны защищали жителей планеты Земля от проклятых сущностей. Даже в обычное время совмещение двух высоких должностей делало жизнь Михаила непростой штукой. А уж в конце года и вовсе было не продохнуть – только сдохнуть.

Могучий архангел скрипнул зубами, когда толпа просителей увеличилась ещё на двоих: стража Феликса Рыбкина и колдунью Ингу Айземанн, которых интересовала годовая премия.

– Возвращайтесь через час, – оборвал Михаил всех разом, заходя в свой кабинет и захлопывая двери.

Он прижался к резной поверхности двери лбом и тихонько выдохнул.

– Небесный папочка сегодня не в духе? – услышал он за дверью сочувствующе-задумчивый вопрос Феликса.

Вот гадёныш, никакого почтения.

– У него не было выходных уже неделю, – пояснил секретарь. – И не будет. В этот раз главе предстоит работать и в новогоднюю ночь, и во все праздничные дни после.

– Ого. Бедняга, – посочувствовал Феликс. – Ладно, тогда потом о премии напомню. Инга, пойдём.

– Но я хотела денег… – искренне возмутилась Инга. – Ладно, потом так потом.

Михаил отлип от дверей и пошёл к своему столу, на котором возвышалась целая пирамида из свитков, требующих внимания.

В конце декабря работа превращалась в сущий кошмар. Небожители хотели завершить как можно больше дел, прежде чем вступить в новый год. Все, кто на протяжении двенадцати месяцев отчаянно прокрастинировали, теперь спешно брались за ум, молодцы такие. Результаты их запоздалой активности обрушивались на Михаила, словно тропический водопад.

У него дёрнулся уголок рта, когда в окно влетела сова и бросила на стол ещё одно письмо. Совы, в отличие от голубок, носили их в когтях и сбрасывали, когда считали нужным. Удар нарушил хрупкое равновесие пирамиды – свитки покатились в разные стороны и попадали на пол.

– Ху-ху, – ухнула сова-злодейка и улетела обратно.

Михаил был готов поклясться своим мечом, что птица посмотрела на него с издёвкой.

Начав собирать рассыпавшиеся письма, он пробормотал:

– Ладно, в кабинете хотя бы тихо.

Но это была неправда. На балконе нижнего этажа кто-то что-то выяснял на повышенных тонах; из залитого солнцем и благоухающего жасмином сада доносились возбуждённые голоса слуг, которые развешивали на мандариновых деревьях новогодние фонарики; а потом и вовсе дико завизжала магическая газонокосилка.

В дверь постучали.

– Я занят! – пророкотал Михаил, но незваный гость проигнорировал его и всё равно вошёл.

Это был архангел Гавриил – второе лицо в городе и Ордене, бессменный заместитель Михаила.

Гавриил словно служил воплощением слов «спокойствие» и «нежность». Хрупкий цветок Небесных Чертогов. Добрый и понимающий архангел, чьи светлые волосы, большие глаза и мягкость манер вызывали ассоциации с маленьким пушистым кроликом. Но Михаил знал: этот кролик из тех, кто убедит змею повеситься.

– Какое у тебя недовольное лицо, – отметил вместо приветствия Гавриил.

– Неудивительно, – процедил Михаил, продолжая собирать свитки. – Ненавижу эту дурацкую работу.

В саду кто-то заорал, потом раздался взрыв, и в безоблачном полуденном небе за каким-то чёртом засвистели и заполыхали фейерверки, предназначенные для новогодней ночи.

– Я говорил тебе не жать эту кнопку! – орал один слуга.

– А я говорил, что нам нужна проверка техники! – орал другой.

– Вы могли бы вести себя немного потише? – спросил Гавриил, с улыбкой нежного убийцы выглядывая в окно, и в тот же момент заткнулись все: и слуги, и газонокосилка, и даже фейерверки.

«Надо повысить ему зарплату», – подумал Михаил. А вслух поинтересовался:

– Ты сегодня будешь заходить в управление Орденом? Если да, спроси, будь добр, что там с премиями Рыбкина и Айземанн. Их почему-то не выплатили.

В саду опять заорали, и глава Небесных Чертогов, не выдержав, закрыл лицо руками и застонал.

– Как меня все достали! Я просто больше так не могу!

При Гаврииле можно было показывать свои слабости, он не осудит. В этом плюсы дружбы, что длится столетиями.

– Эти дела никогда не закончатся! И их даже нельзя делегировать!

Гавриил побарабанил пальцами по губам.

– Их можно было бы делегировать, если бы ты хотел. Но ведь на самом деле ты любишь этот дурдом.

– Ты меня с кем-то перепутал, – мрачно зыркнул на него Михаил. – Не будь я архангелом, я бы сейчас с удовольствием применил речевой оборот: «Я бы убил за один спокойный день».

Такие формулировки высшим небесным чинам в рабочее время и впрямь запрещались. По руке Михаила скользнула молния цензуры.

– Ты любишь этот дурдом, – со значением повторил Гавриил.

– Ты меня загипнотизировать пытаешься? Не выйдет. – Лицо Михаила было темнее тучи. – Зачем ты вообще пришёл?

Гавриил цокнул языком.

– Ну, тут появилась ещё пара встреч на завтра, на которых ты очень нужен… Без тебя их следствием может стать война с Сумрачным Городом и парой других измерений. Первая встреча – торжественный приём с демонами на их территории. Вторая – якобы неофициальный поход с главой Сумрачного Города в сауну. Я бы попросил твоего секретаря вставить их в расписание, но он там отбивается от казначея. Так что я пришёл напрямую к тебе.

Михаил потёр лоб.

Час от часу не легче.

– Тишина. Я мечтаю только о тишине и одиночестве, – пробормотал он.

В обычное время он не был нытиком, но сегодня действительно устал.

– Хватит повторять это, а то всем станет ясно, что тебе идёт не первая сотня лет, – отмахнулся Гавриил. – А теперь открывай расписание, и давай вписывать туда вечеринки с демонами. Меня, между прочим, тоже немало дел ждёт – конец года все-таки.

Следующие два дня были заняты так сильно, что Михаилу казалось, до праздничной полуночи он просто не доживёт.

В этот раз дел к концу года скопилось особенно много, а ещё происходило какое-то колоссальное количество стихийных бедствий, катастроф и прочих чрезвычайных ситуаций. Пифии из Квартала Предсказаний считали, что это – предзнаменование больших перемен. А именно – появления какого-то нового игрока на мировой арене света, тьмы и проклятых. Если приход новой силы будет означать ещё больше дел, интриг и политики, то Михаил лично выпнет эту силу в открытый космос – пусть только попробует заявиться в их измерение.

Тридцать первого декабря, накануне Нового года, архангел проснулся в своём кабинете. Он хотел работать до утра, но в итоге уснул за столом. На щеке отпечаталось писчее перо.

Полдень.

Увидев время, Михаил с шумом втянул воздух носом.

Всего двенадцать часов до полуночи, знаменующей переход между прошлым и будущим. А дел у него – на двенадцать лет, если не больше.

Михаил, протерев глаза, собрался приступить к следующим документам – просмотреть бы хотя бы парочку, прежде чем отправляться на итоговое в году Заседание Совета, как вдруг понял, что…

На столе пусто. Ни одного свитка.

Архангел заглянул под стол.

И там – ничего.

В дверь постучали, и мгновение спустя на пороге очутился Гавриил.

– Меня обокрали, – оповестил его Михаил.

Заместитель мелодично рассмеялся. А затем пояснил:

– Вовсе нет. Это мой тебе новогодний подарок. Ты же хотел тишины и покоя, верно? Я немного покрутился… – Гавриил сделал замысловатое движение ладонью, – поговорил с разными людьми, сделал парочку внушений, и… в общем-то, до завтрашнего утра ты совершенно свободен.

Чёрные брови Михаила свелись в одну прямую линию.

– Что ты имеешь в виду?

– Я сумел делегировать и отложить все твои дела. – Гавриил кинул Михаилу персик, который до того перекатывал в ладонях. – Оставшиеся встречи вместо тебя проведу я; всё уже улажено. Иногда надо доказывать руководителю свою полезность, верно? Так что ты можешь провести остаток дня и встретить Новый год без «этой дурацкой работы», как и мечтал.

Теперь брови Михаила переместились на лоб.

– Ты сейчас серьёзно?

– Абсолютно.

– Но сегодня в полночь я должен стоять перед горожанами на Площади Трёх Ветров, а затем – ритуально пожать руки с владыкой демонов, гарантируя этим небожителям ещё один спокойный год.

– Вы с ним уже прекрасно пожали друг другу руки в сауне, я отправил эти кадры во все газеты, небожители и так спокойны, – отмахнулся Гавриил. – А на площади выступлю я. Уверен, мне будут рады. Так что насладись одиночеством как следует. Завтра я вернусь с горой дел, – подмигнул Гавриил и пошёл прочь из кабинета.

– Ах да, – ещё не закрыв дверь, он заглянул обратно. В его глазах плясали хитрые искорки. – Я также отпустил на сегодня всех сотрудников и слуг, чтобы тебе точно никто не помешал. Поэтому остров и дворец в кои-то веки действительно в твоём распоряжении. Уверен, этот отдых пойдёт тебе на пользу, Михаил. С наступающим!

И Гавриил закрыл дверь.

Михаил, всё ещё не до конца веря в случившееся, шёл по просторным, тихим залам небесного дворца.

Действительно: никого больше не было. После шума, наполнявшего всё вокруг в последние дни, Михаилу показалось, что он оглох. Он даже поднёс пальцы к ушам и, только пошуршав ими, убедился, что слух на месте.

Архангел отправился в свои покои и с удовольствием проспал там до заката. Проснувшись, снова какое-то время вслушивался в непривычную тишину.

Из-за неё он чувствовал смутное беспокойство.

Подумав, он отправился в Османтусовый сад, где, среди прочего, располагалось Полотно Времени. Это была инсталляция, представляющая собой развёрнутую карту Земли, на которой отражались свет, тень и погода. А в такие праздники, как сегодняшний, по карте двигался специальный луч, показывающий, где уже наступил Новый год. В этих часовых поясах – независимо от того, что там происходило на самом деле, – на Полотне Времени вспыхивали фейерверки.

Михаил, заложив руки за спину, наблюдал за тем, как Новый год наступает в ряде земных стран и любимых им городов.

В его сердце разливалось тепло.

Этого не было видно на Полотне Времени, но прямо сейчас мир от проклятых сил оберегают колдуны и стражи Ордена – благодаря им люди могут праздновать без страха. Всё-таки его Орден делает большое дело. Весь этот рабочий бардак и хаос стоит того: три территории – Земля, Изнанка и Небесные Чертоги – благодаря ему наслаждаются покоем. Это особенно заметно сейчас, когда волшебная карта мерцает и перламутрово переливается в праздничную ночь.

В Небесных Чертогах стремительно темнело. Дворец Михаила находился в отдалении от центра города. Соседние острова занимали государственные постройки – сейчас уже опустевшие.

«И не скажешь, что праздник», – подумал Михаил, стоя в сгущающемся мраке.

Он не помнил, доводилось ли ему когда-либо встречать Новый год в одиночестве. Кажется, нет. Всегда в делах, на больших мероприятиях. Он как-то даже и не думал, что может быть иначе.

Внезапный выходной оказался как удар под дых. В смысле, как неожиданное благословение.

Чем ему заняться?

Зажглись садовые фонари: круглые сферы, прячущиеся в траве. Они не соперничали ни с луной, ни со звёздами, лишь скромно подсвечивали дорожки, оберегая гуляющих от падений.

Михаил решил помедитировать. Нашёл уединённое место и сел со скрещёнными ногами.

«Это как-то неправильно», – подумал он двадцать минут спустя.

Медитация обычно была частью его работы: элементом дисциплины, необходимым для поддержания ясного ума. А сегодня выходной. Нужно отдыхать. Как он обычно отдыхает?

Спит.

Но уже поспал.

Читает.

Но в праздник не хочется погружаться в выдуманные миры, хочется жить в своём.

Общается с Гавриилом.

Но тот сейчас на центральной площади, готовится встречать полночь вместе с другими небожителями и выступать вместо него, Михаила.

Владыка Небесных Чертогов побарабанил пальцами по колену.

Может, написать ему, что я всё же приду и выступлю сам?

Однако Михаилу тотчас представилась эта якобы-кроличья-в-действительности-лисья улыбка Гавриила и его ироничное: «Я же говорил: на самом деле ты любишь этот шум».

Он ужасно не хотел признавать, что его заместитель прав.

Может, сходить в гости к Рафаилу? Он собирает вечеринку в своём дворце.

Хотя кто обрадуется внезапному появлению начальства? Их всех инфаркт хватит, бедняги встретят полночь на цыпочках и в стрессе.

Михаил, заложив руки за спину, задумчиво пошёл по дворцовым дорожкам. Ландшафт был прекрасен. Чтобы любоваться им ещё интенсивнее, Михаил сделал то, чем не занимался уже очень давно, – открыл в крыльях дополнительную пару глаз.

У всех архангелов была такая возможность. Но они обычно забывали о ней примерно так же, как люди забывают о стилусах в телефонах: удобная штука, но мало кто пользуется ею на постоянной основе.

Неожиданно вокруг стало как-то светлее. Михаил поднял взгляд, решив, что на небе зажглись новые звёзды, но оказалось, что это у него над головой появился нимб. Ах, точно. Открываешь дополнительные глаза – получаешь нимб в придачу.

А ещё – архангел оглянулся через плечо – появляется вторая пара крыльев.

Он действительно давно не использовал изначальный облик, раз даже забыл о его полной комплектации.

У Михаила мелькнула мысль отправиться в свой кабинет и связаться оттуда с высшими измерениями – раз уж он всё равно при параде. Поздравить уже своё начальство с грядущим Новым годом. А так как херувимы и серафимы не отмечают земные праздники, то заодно можно будет и обсудить дела…

Хорошо, пора признать это: Михаилу было очень не по себе оттого, что у него внезапно отобрали любимую работу.

А ещё он почувствовал одиночество.

Глава Небесных Чертогов ненадолго закрыл глаза. Если бы кто-то увидел его, то ни за что бы не подумал, что этот высокий, статный мужчина, один из красивейших архангелов Первого Поколения, которого окружала аура силы и власти, сейчас чувствует себя до странности одиноким и неприкаянным.

«Ладно, долой гордость!» – решил Михаил, вскидывая подбородок.

Решено: он всё-таки сейчас поедет на площадь и прочитает небожителям такую речь, что они проникнутся ею на сто лет вперёд и будут у него паиньками. Нет никаких сил сидеть на месте! Ощущение, что его, могущественного повелителя небес, просто-напросто выгнали с вечеринки!

Михаил, мрачно сопя, направился обратно во дворец. Оденется в торжественное облачение и – в центр города. Гавриил пусть посмеивается сколько угодно.

Однако архангел, не сделав и нескольких шагов, резко остановился.

Там, впереди, кто-то был.

Кто-то в тёмном балахоне с накинутым на голову капюшоном, озираясь, крался по саду к одной из веранд. Там незваный гость опёрся рукой о парапет, перемахнул через него и быстро пошёл к приоткрытой балконной двери.

Вор? Кто-то желает в ночи проникнуть в его дворец? Какая самоуверенность!

Михаил призвал свой меч – звёздную реликвию, достойную главы Небесного Воинства.

Это был славный клинок, окутанный холодным голубым светом. Выхватив его из ножен, Михаил в два прыжка оказался на террасе.

Он хотел грозно приказать: «Объяснитесь!» – но не успел и рта открыть. Чужак, неведомо как почуяв его приближение, в последнюю секунду успел развернуться. С мечом градоначальника скрестился другой меч, пылающий рубиново-красным цветом.

В месте столкновения лезвий вспыхнули искры, аура силы разлилась по саду.

Изначально Михаил не собирался вступать в бой – просто планировал показать высокую степень своего возмущения, демонстративно вытянув меч в сторону нарушителя. В итоге тот, нанеся по нему удар, чуть не заставил уважаемого архангела от неожиданности выпустить оружие.

О, это был бы великий позор!..

Но Михаил, конечно, удержал звёздную реликвию.

Два клинка были скрещены. Воздух вокруг них расцвечивался винными и сапфировыми искрами, дрожал, накаляясь от могущества. Тяжёлый гул наполнил сад от столкновения двух сил, запахло озоном.

Немногие во всех четырёх территориях измерения – Небесных Чертогах, Изнанке, Земле и Сумрачном Городе – могли скрестить клинок с Михаилом и не оказаться мгновенно втянутыми в энергетический шторм.

На это были способны лишь архангелы и демоны Первого Поколения.

Как раз в этот момент с вора соскользнул капюшон, обнажая голову молодого человека с карамельного цвета кудрями и чертами лица столь миловидными, что его нередко принимали за девушку.

– Уриил!.. – взревел Михаил, узнав его. – Как это понимать?!

– Глава, я не знал, что это вы! – покаянно взвыл тот.

Они отвели мечи одновременно: иначе саду было бы несдобровать от энергетической волны.

– Простите! – Уриил состроил извиняющуюся физиономию. Глаза у него были удивительного насыщенно-малинового цвета и большие, как у оленёнка. – Я призвал меч и отбил удар совершенно рефлекторно, почуяв приближение чьей-то силы. Я никак не думал, что встречу тут вас.

– Серьёзно, архангел? – Михаил раскрыл крылья во всю ширь. Вторая пара глаз нехорошо сощурились. – Ты не ожидал увидеть в моём дворце меня?

Факт: господин градоначальник слегка лукавил. Он бы и сам от себя такого не ожидал, принимая во внимание дату.

– Что ты вообще здесь делаешь?

Уриил, даром что выглядел как свеженький выпускник, на самом деле являлся одним из могущественнейших небожителей, стоявших наравне с Гавриилом. В далёкую эпоху Глобальных Противостояний он был знаменитым воином, без сомнений разящим зло из иных измерений. На старых фресках несложно было найти его портреты – во главе ангельских войск, с доспехом, сияющим, словно пламя, и с крыльями, алыми от крови.

Но в нынешнюю эпоху Уриилу уже не приходилось выходить на поля сражений.

Теперь он славился как защитник магических существ и самый энергичный и юный на вид архангел Небесных Чертогов. Амарантового цвета радужные оболочки его глаз вспыхивали только от любопытства или радости, а не от праведного гнева.

Другие небожители Первого Поколения воочию наблюдали за этой сменой образа: из «архангела карающего с разящим мечом» к «болтуну-милашке и любителю животных». Что касается тех, кто родился уже в эпоху Звёздного Мира, то им не довелось увидеть предыдущий облик Уриила. Для них он с самого начала был шебутным, добродушным и забавным парнем с медовыми локанами и любовью ко всевозможным социальным активностям.

Впрочем, воинские рефлексы остались с Уриилом – что и продемонстрировал его мгновенный призыв меча и неожиданный выпад в сторону Михаила.

– Простите, глава! – повторно вскрикнул Уриил. Даже веснушки на его носу выглядели виновато. – Я правда думал, что в новогоднюю ночь здесь никого не будет.

– И что же, это повод тайно вламываться в мой дворец?

Уриил залился краской с головы до ног.

Он уже убрал меч – тот беззвучно растворился в воздухе. Но в левой руке архангела всё ещё что-то оставалось. Это была небольшая коробочка, перевязанная серебристой лентой с бантом.

– Я принёс вам подарок, – пробормотал он. – Хотел оставить его внутри. Решил, что если не вы, то кто-нибудь завтра найдёт и передаст вам.

Бровь Михаила изогнулась.

– Серьёзно?

Уриил занервничал и спрятал коробочку за спину.

– Я ни в коем случае не хотел принести вам беспокойство, глава. Я сейчас уйду. Простите, что потревожил ваш покой. С наступающим.

Он положил подарок прямо на мраморные плиты террасы и уже собрался перемахнуть через парапет, но Михаил властно окликнул его:

– Постой. Скажи, ты сейчас куда-то торопишься?

Уриил изумлённо оглянулся.

– Я надеюсь, вы не хотите посадить меня за решётку за нарушение границ вашего острова, глава… – протянул он.

– Просто скажи: торопишься или нет. – Михаил, стоявший с переплетёнными на груди руками, побарабанил пальцами по локтю.

– Нет, – протянул Уриил так осторожно, словно пытался погладить огромного голодного волка.

Даже со сложенными крыльями и без магического меча в руке владыка небес выглядел поистине величественно. Что от него ждать?

– Тогда пойдём, я угощу тебя нектаром. – И Михаил, подняв подарок, развернулся к балконным дверям.

Глаза Уриила расширились.

– Вы хотите меня угостить?

Ему показалось, что у него в груди затрепыхалась птица – так сильно забилось сердце.

Дело в том, что в нынешнюю эпоху было кое-что, определявшее личность Уриила куда лучше, чем былая слава Ярости Господней.

А именно: Уриил был настоящим фанатом Михаила.

Он был его поклонником уже долгие годы. У него во дворце, в комнате, предназначенной для хранения артефактов и оружия, имелся особый шкафчик. В нём он держал мерч с изображениями главы Небесных Чертогов. Словно обыкновенный турист, Уриил бесстыдно покупал его в сувенирных лавках на центральных улицах города. Он совершенно не стеснялся своего фанатства. Добродушные торговцы отдельно давали ему знать, если им завозили какие-нибудь лимитированные новинки.

Коллеги тоже были в курсе. Гавриил как-то подарил Уриилу целую коробку с тем, что лукаво назвал «божественной гачей[4]»: с маленькими фигурками в виде всех архангелов Первого Поколения.

Там нашлось целых шесть вариантов Михаила: с мечом, с мечом и щитом, с весами правосудия, с планетой на ладошке и две уютные версии – с тортиком и волчонком. Уриил был в полном восторге.

Один только Михаил не догадывался, что болтливый ангел, бывший Бич Проклятых Измерений, – его фанат.

Наоборот, он думал, что Уриил его недолюбливает. И именно поэтому часто отирается рядом, но не подходит нормально (явно подслушивает), иногда исподтишка делает фотографии (сливает их папарацци), разнюхивает, какую еду любит архангел (возможно, однажды попробует отравить). С учётом того, что Уриил обожал шалости и нередко устраивал тотализаторы, Михаил подозревал, что тот просто никак не решится подшутить над ним по-настоящему – от главы города можно как следует огрести, – поэтому он просто тщательно готовится к будущей каверзе.

Так что обычно Михаил в целях самозащиты держался на дистанции от этого негодника.

– Так ты свободен или нет? – прорычал он, буравя Уриила тёмным взглядом.

Откуда ему было знать, что кудрявый архангел сейчас изо всех сил пытается справиться с сердечным приступом?

– Я с удовольствием выпью с вами нектара, – выдавил тот наконец.

На всякий случай Уриил решил пока не спрашивать, почему всё-таки Михаил во дворце, а не на главной площади. Вдруг у того просто склероз? А как вспомнит, так рванёт прочь, только пёрышки в воздухе и закружатся. Уриилу очень хотелось успеть побыть наедине с кумиром хотя бы недолго, раз тот сам пригласил.

Михаил между тем кивнул, забрал коробку с подарком и приглашающим жестом указал на балконную дверь. Какое-то время в молчании они шли по тёмным холлам, подсвечиваемым лишь нимбом над головой владыки Чертогов.

Уриил пытался понять, что это значит.

Почему Михаил не включает свет? Зачем расхаживает в истинном облике с четырьмя крыльями и глазами? Возможно, где-то кроются невидимые враги? Что, если прямо сейчас здесь разворачивается важная тайная операция Ордена и Уриил случайно оказался её участником? И Михаилу приходится импровизировать, включая его в сценарий…

Настоящее положение дел было куда прозаичнее.

Михаил просто не знал, как включается освещение в дворцовых холлах. Здесь где-то был единый кристалл-переключатель, но архангел понятия не имел, где тот находится, – его всегда включали слуги.

Так что, уверенно идя с сияющим нимбом над головой, он просто делал хорошую мину при плохой игре.

Архангелы бродили так довольно долго. Потому что Михаил ещё и не знал, где в его дворце расположена кухня.

Он даже в какой-то момент засомневался, не прочитать ли ему мысли Уриила – вдруг тот знает и прямо сейчас думает что-нибудь вроде «почему мы в пятый раз проходим мимо нужного поворота»? Но Михаил ценил чужое личное пространство и не пользовался даром телепатии без серьёзных причин – он не стать читать мысли товарища.

И хорошо. Потому что те сейчас были примерно такими: «Ааа!!! Я иду рядом с Михаилом!!! Аааа!!!! Я провожу с ним новогоднюю ночь! ААААА!!!!»

В итоге они нашли кухню. В этом уютном и не таком уж большом (меньше теннисного корта) помещении у Уриила обратно включился мозг. Режим восторженной паники сменился режимом «куй, пока горячо», и он, перехватив инициативу, развёл бурную деятельность.

Не успел Михаил опомниться, как перед ним стояли: дымящееся фондю с густым сыром, пахнущим мускатным орехом; мясная тарелка с розовыми ломтиками прошутто и копчёной говядины; блюда с дичью, покрытой хрустящей корочкой и травами; ваза, ломящаяся от сочных виноградин, тёмных вишен, золотых мандаринов и налитых соком гранатов; и пара пузатых глиняных кувшинов, из которых доносился аромат густого крепкого нектара.

– Нет уж, такой большой праздник, как Новый год, мы не будем встречать на кухне, – опомнился Михаил, когда его гость уже собрался сесть прямо тут. – Пойдём на крышу.

«Встречать!!! Новый!!! Год!!! – снова заорало что-то внутри Уриила. – Значит, он и в саму полночь меня не собирается выгонять! АААА, УРАААА!!!!»

Тогда как Михаил, наоборот, мысленно шлёпнул себя по лбу: «Какое ещё «встречать Новый год»? Что это у меня вырвалось? Я, конечно, суровый начальник, но я не должен брать его в плен. Так. Надо извиниться и сказать, что он свободен. Глотнём нектара – и до свидания».

«Но почему он всё-таки здесь один?.. Может, у него реально беды с башкой от стресса и он забыл о своих обязанностях?» – меж тем вернулся к недоумению Уриил.

Они поднимались по лестнице на крышу – подносы с едой, повинуясь воле небожителей, летели вслед.

Михаил собрался объясниться, но Уриил всё-таки перебил его вопросом:

– Глава… А вам сейчас не нужно быть на Площади Трёх Ветров?

Михаил вздохнул так тяжело, словно ему на плечи опустились все горести мира.

– В этот раз – не нужно, – сказал он.

На смотровой площадке на крыше его дворца имелся стол на случай, если Михаилу захочется позавтракать или выпить чаю на свежем воздухе с ошеломительным видом на парящие острова. Реально он довольно редко приходил сюда – хотя когда-то, помнится, прямо отдельно требовал, чтобы архитектор предусмотрел такую уютную зону. Сейчас стол и стулья пришлись как нельзя кстати.

Михаил и Уриил расставили еду и сели.

Отсюда было видно и всю территорию дворца, и соседние небесные острова, и даже дальние. На Полотне Времени в Османтусовом саду свет, обозначающий наступление Нового года, сдвинулся ещё западнее. Да и здесь, в Небесных Чертогах, до заветной полуночи оставалось немногим больше часа.

Михаил с гордостью и радостью любовался великолепием островов.

Вот сейчас он понимал, что наступает праздник – главный праздник в году и по меркам Земли, и даже здесь, в Небесных Чертогах. Ведь как люди многому учились у небожителей, так и небожители учились у людей. Их любви к красивым традициям, их радости от самых незамысловатых вещей, их тяге к торжествам, веселью, сюрпризам и их умению ценить жизнь – такую мимолётную, такую изматывающую, но невероятно прекрасную.

Это умение было не лишним и для архангелов, ведь на самом деле всех живых существ – будь то люди, фейри, демоны, ангелы, русалки и другие – объединяло одно: их искра. Полыхающая, вечно горящая искра где-то в глубине – бессмертная и удивительная, тонко откликающаяся на истину и красоту, тянущаяся к другим искрам.

Уриил, выброс кортизола в крови у которого был уже слишком велик, принялся за еду, чтобы порадовать свой организм глюкозой и успокоиться. И сейчас, поскольку Михаил особенно не разговаривал, мирно любуясь Полотном Времени, он весьма активно поглощал прекрасные яства и пил манящие напитки, выставленные на столе.

Глядя на то, с каким аппетитом Уриил уминает еду, Михаил присоединился к нему.

В процессе он решил всё же объяснить, почему оказался в своём дворце в такую важную дату. Впрочем, его рассказ оказался крайне лаконичен и самокритичен.

– В последние дни я так много ныл о том, что меня все достали, что Гавриил организовал мне одни сутки в одиночестве в качестве подарка, – поведал он.

Глаза Уриила стали как блюдца.

– Вы ныли? Серьёзно?

– Да. – Михаил поморщился и посмотрел вдаль, в сторону центральных островов, где уже скоро начнётся празднование. – Говорил о том, как не люблю эту работу, как устал, как меня все достали и как мне нужен покой.

– Я бы ни за что в жизни не подумал, что вы вообще способны ныть. – Лицо Уриила полнилось священным восторгом: новый факт о кумире, ура! – А как вы это делаете? Вы скорее ругаетесь или скорее жалуетесь?

– Что? – Михаил повернулся к нему с полным непониманием. – Тебе это зачем?

– Просто любопытно, – покраснел Уриил.

Михаил покачал в пальцах чашу из аметиста и поинтересовался:

– А почему ты сам оказался без компании? Ты не похож на того, кому нравится проводить праздники в одиночестве.

Уриил поскрёб макушку.

– Ну, я планировал часов до одиннадцати посидеть у себя и пописать всякие планы, цели и желания на следующий год, – пояснил он.

Это не удивило главу Небесных Чертогов, потому что он знал – Уриил был в курсе всех модных земных веяний, в том числе условно психологических, и разделял их.

– А потом я собирался пойти на Площадь Трёх Ветров и присоединиться к остальным. – Архангел развёл руками. Их украшали множество тонких золотых браслетов. Уриил оставил на кухне тёмную накидку, в которой планировал проникновение во дворец, и теперь сидел в элегантном одеянии светло-кораллового цвета. – Я всегда встречаю Новый год там. Это весело и шумно. Я чувствую, как жизнь кипит вокруг, и мне так это нравится!

Лицо Михаила приобрело глубокую задумчивость.

– В таком случае тебе нужно поторопиться, – сказал он, бросив взгляд на часы. – Осталось не так много времени до полуночи. Я боюсь, ты можешь не успеть.

– Вы предлагаете мне оставить вас здесь одного?! – изумился Уриил. Он уже успел выпить чашу нектара, и поэтому сейчас сурово стукнул кулаком по столу. – Да ни за что! Как я могу вас бросить?!

– В смысле – бросить? – опешил и даже слегка оскорбился Михаил. – Я же сказал: сутки тишины – это мой подарок от Гавриила. Я буду только рад остаться тут один.

«Ага, оно и видно, глава, – мысленно фыркнул Уриил. – То-то вы меня к себе сразу потащили, хотя я у вас такой жажды общения вообще никогда не видел».

Но говорить это гордому и независимому шефу Уриил не собирался.

Он решил сказать кое-что другое – тоже абсолютно искреннее, просто касающееся его чувств, а не чувств главы Небесных Чертогов. «Ненасильственное общение» – называлась такая техника, и Уриил очень гордился тем, что как-то раз, инкогнито сидя в кофейне напротив Саграды Фамилии в Барселоне, прочитал красивую книгу на эту тему.

– Я действительно хочу тут остаться, – прямо объявил он. – Потому что знаете, что я люблю больше всего на свете?

Его глаза сузились и полыхнули ярким огнём.

– Что? – осторожно поинтересовался Михаил.

– Сюрпризы. Я обожаю замечательные, мать их, сюрпризы!

По руке Уриила пробежала колючая молния цензуры, но он даже не обратил на неё внимания. Он получал микроразряды чаще, чем остальные архангелы – ну, не считая часто негодующего прямодушного Варахиила.

– И вот так совершенно неожиданно оказаться участником супер-мега-пупер-нестандартного Нового года, который глава Небесных Чертогов встречает в одиночестве в собственном дворце… – восторженно продолжал Уриил. – Это просто невероятный сюрприз, который я сам не мог бы себе и представить! Уникальный случай. Я готов поспорить, что никогда больше вы не окажетесь сами по себе в Новый год.

– Почему ты так думаешь? – Михаил откинулся на спинку стула.

– Да потому, что уже завтра наши экспрессивные горожане начнут строчить гневные письма о том, что перед ними выступили не вы, и пообещают в следующем году порвать Совет Небожителей на кровавые клочки, если это повторится. – Уриил, рисуя эту жуткую сцену, беззаботно махнул рукой. – Гавриил замечательный; все его любят. Я уверен, сегодня его выступление пройдёт на славу. Но только один раз. Они вас больше никогда не отпустят. Ни-ког-да, – по слогам повторил Уриил.

У Михаила даже холодок побежал по спине. Звучало угрожающе.

– Но вы будете этому рады, – бодро и восхитительно жизнеутверждающе закончил бывший Бич Проклятых Измерений. – Потому что в мире есть лишь одно более сильное чувство, чем любовь небожителей к своему градоначальнику…

Он выдержал загадочную паузу.

– Это ваша любовь к ним!

– Ты меня переоцениваешь, – покачал головой Михаил, хотя на языке вертелось: «Ты оказался до жути странным, парень».

– Вы просто себе в этом не признаётесь, глава, – улыбнулся Уриил и решительно налил руководителю ещё нектара.

Михаил посмотрел на восток, туда, где располагался центр города.

Уриил прав. Неисповедимы пути Господни, но вполне вероятно, что ему действительно больше никогда не доведётся отмечать Новый год так тихо. Он будет вспоминать о сегодняшнем дне с ноткой ностальгии, перебирать его мгновения, как нумизмат – редкие монеты, и, пожалуй, даже скучать по нему. Будет думать: почему я говорил, что мне скучно, бродя по саду? Почему думал, что я изгнан и одинок?

Даже если бы не пришёл Уриил, какое-то время спустя глава Небесных Чертогов точно стал бы вспоминать этот праздник с нежностью. Это закон несовершенной памяти.

И вдруг Михаил осознал, что когда-то намеренно использовал этот метод: если было тяжело, если происходило одно, тогда как его душа стремилась к другому, он говорил себе: «Позже, оглядываясь назад, я буду видеть в этом особенную историю. Я точно буду вспоминать это с толикой нежности, уже когда буду далеко-далеко впереди».

И, конечно, об этом неожиданном повороте – празднике с Уриилом, открытым всем ветрам и болтливом, – он тоже будет вспоминать.

Вдруг ночное небо над их головами стало ещё ярче, чем прежде. Серебристо-жемчужные росчерки и мерцающие вспышки наполнили его бархатную темноту. Как во многих странах Земли в Новый год шёл снег, так в Небесных Чертогах за три минуты до полуночи начинался звездопад.

Удивительное зрелище. Всё небо переливалось – каждому бы хватило на желание.

Мир словно замер – обращённая в себя тишина перед шагом в новую эпоху. Последний вдох на пороге перед тем, как открыть новую дверь. По дворцам и мостам, аркам и фонарям Небесных Чертогов побежали лунного цвета узоры, похожие на изморозь. В воздухе разлился запах цитрусовых деревьев и специй – ароматы праздника.

Уриил и Михаил, не сговариваясь, подняли лица к небу, любуясь звездопадом. Существовала легенда, согласно которой это непостижимые жители высших измерений являлись перед Новым годом, чтобы насладиться видом нашего мира, что казался им крохотным, словно игрушечным.

Доннн.

Над Небесными Чертогами поплыл первый удар великого колокола на Площади Трёх Ветров.

Где-то там Гавриил, раскрыв крылья, поднимает бокал на блистательной сцене, украшенной цветами плюмерий и орхидей.

Доннннн.

Михаил бросил взгляд на Полотно Времени: там фейерверки расчерчивали часовой пояс с Петербургом. Значит, его бедовые, но при этом лучшие сотрудники – Рыбкин и Айземанн – сейчас тоже встречают полночь.

Доннннннннннннн.

Михаил посмотрел на Уриила. Тот замер, глядя на звёзды с совершенно непосредственным выражением детской радости на лице.

– Пора загадывать желание, глава! – воскликнул он весело.

И действительно.

Но Михаилу не хотелось ничего просить сегодня. «Спасибо, – подумал он вместо этого. – Спасибо за всё, что у меня есть, за всё, что я могу создать, за всех, кого встречаю на пути своей долгой жизни». И от того, с какой непривычной для себя уязвимой искренностью он мысленно сказал это, у него побежали мурашки.

А Уриил загадал: «Хочу быть таким же крутым, как глава. Хочу стать ему равным».

И, поскольку над мерцающими во тьме новогодней ночи небесными островами проплыло последнее вибрирующее ДОНННННННННН, он провозгласил:

– С Новым годом! Нет: С НОВЫМ ГОДОМ!

И вскочил на ноги, и тоже раскрыл все четыре крыла и яркие, сияющие радостью глаза на них, и блеснул малиново-белым нимбом, и закричал от переполняющих его энергии и восторга, и чокнулся с Михаилом чашами, в которых плескался нектар. Он был счастлив.

– С Новым годом, Уриил, – улыбнулся владыка Небесных Чертогов, поднимаясь вслед.

Он, пожалуй, тоже.

Михаил проснулся у себя в кровати.

«Уже хорошо», – подумал он.

Пока он умывался и приводил себя в порядок, вернулись воспоминания. О том, что сейчас вообще-то первое января. О том, что у него был самый странный Новый год в его жизни. О том, как неожиданно здорово оказалось праздновать его с Уриилом, и каким на самом деле интересным оказался этот шумный болтун.

«Но всё же он слишком энергичный», – покачал головой Михаил, вспоминая, что в какой-то момент бывший Гнев Господень утащил его на небесную прогулку в направлении, которое сейчас он припоминал с трудом.

А ещё Уриил всё-таки вручил Михаилу подарок. Им оказалась изящная нефритовая пиала, выполненная в технике кинцуги[5]. «Наши несовершенства и шрамы не менее прекрасны, чем наши достоинства» – гласила записка, приложенная к подарку. У Уриила был красивый почерк. Михаил невольно коснулся пальцами старого шрама на своём виске, после чего похвалил Уриила за элегантный выбор подарка. Тот чуть не умер от смущения. А потом чуть не умер повторно: ведь глава пообещал тоже вручить ему подарок, просто через несколько дней.

В общем-то, чего греха таить: праздник пошёл не по плану, но получился великолепным.

Михаил как раз переоделся и собирался выйти из спальни, когда к нему постучались.

– С наступившим! – В дверном проёме показалась голова Гавриила.

– С наступившим, – ответил Михаил.

– Мне жаль говорить это, – прищурился Гавриил, – но твоё время в тишине и одиночестве вышло. Я принёс документы по кое-каким делам, и…

– Давай их сюда! – Фиолетовые глаза Михаила блеснули.

– Точно? Ты можешь позавтракать для начала…

– Живо! – не терпящим возражения тоном велел Михаил.

Гавриил посмотрел на него, склонив голову, а потом звонко рассмеялся.

– Я так понимаю, тебе был полезен мой подарок.

Михаил, который уже просматривал бумаги с жадностью трудяги, настоящего фаната своего дела, поднял на заместителя удовлетворённый взгляд.

– Очень. Кстати, я не вручил тебе свой. Но вот это мы сделаем за кофе, не хочу дарить второпях. И да, расскажи, как всё прошло на площади? И как… А ещё…

Они пошли в залу для завтраков.

Новый год начался замечательно.

За полтора года Джесси завела не так много подруг здесь, в Уинфелле. Честно сказать, всего одну… Но стоила она дюжины.

Может, и двух дюжин.

У неё было много неоспоримых достоинств: честность, прямота, грубоватое чувство юмора и способность носить одежду наизнанку с таким видом, словно это самая естественная вещь на свете… Но главным было умение бить с ноги в лоб – из любой позиции, в любое время суток.

Как сейчас.

Грубый ботинок с тяжёлой подошвой описал широкую дугу и впечатался лысому громиле чуть повыше переносицы. Раздался характерный звук, как если ударить чем-то увесистым по чему-то пустому, а потом, почти сразу, сердитая брань:

– …пукалку свою забери, уморыш! И чтоб я тебя не видела здесь больше, ясно?

«Уморыш», в котором роста было не меньше двух метров, с каким-то обескураживающе писклявым «ой, мама!» плюхнулся на зад, прям под ноги своему приятелю, бородатому и чернявому. Оба они застыли, а потом дали дёру с такой скоростью, что едва сумели вписаться в поворот.

Злополучная «пукалка», пневматический пистолет, так и остался валяться на тротуаре.

– Тоже мне, храбрецы… Если уж взялись девок грабить, то чего мамку-то звать? Стыдобища, – цокнула языком Нив. И только после этого опустила ногу. – Ты как? Сильно испугалась?

Джесси поборола дрожь, сглотнула насухо и заставила себя улыбнуться:

– С тобой я ничего не боюсь.

И это было почти правдой.

– Вот чудная, – хмыкнула Нив. – Давай-ка я тебя провожу, заодно и копыта разомну, а то застоялась, – подмигнула она и переступила с ноги на ногу. Металлические колечки, украшавшие голенище, музыкально звякнули, прямо как лошадиная сбруя. – Как там твоя хозяйка, раздумала поднимать плату?

– Ну, мы договорились, что продлим договор на полгода на тех же условиях.

– Вот молодчина! Договариваться – оно всегда полезно. Вот, помню, мой батяня как-то задолжал в карты…

Честно говоря, если кто тут и был «чудным», так это сама Нив.

В кафе «Питтс» она появилась на месяц позже самой Джессики, но быстро завела дружбу со всеми, начиная с жадного хозяина и заканчивая ворчливой старушкой, которая приходила за своим горячим шоколадом строго раз в неделю, по вторникам. У Нив были коротко остриженные волосы – светлые, почти в белизну, ужасно непослушные, и очень яркие зелёные глаза. Носила она чаще всего тоже зелёное – преимущественно спортивные костюмы, частенько надевая спросонья что-то наизнанку, то футболку, то штаны, а то и всё вместе. Рост у неё был средний, талия – тонкая. Владелец кафе поначалу украдкой пялился на то, как футболка обтягивала бюст, тем более что нижним бельём Нив частенько пренебрегала… но потом увидел, как она без малейших усилий отодвигает шкафчик, чтобы достать закатившуюся монетку, и стал куда деликатнее.

У Нив был парень, немного сутулый и удивительно красивый очкарик с мягкой улыбкой; она любила читать детективы, но делала это медленно и часто шевелила губами, проговаривая шёпотом сложные слова; как-то на спор она нырнула зимой в реку, в самый холод, и достала со дна камень, похожий на рыбку.

Нив была шумной, грубой, честной и открытой.

Удивительно, что при этом она почти сразу сдружилась с тихоней и врунишкой Джессикой… Сама Джессика, если честно, считала, что не заслуживает этой дружбы, но когда ляпнула что-то такое, то Нив серьёзно ответила:

– Дружбу не заслуживают ничем, она просто есть, и всё. Её вручают без всякой выгоды, ну… как сердце. «Не заслуживаешь»! Скажешь ещё раз – стукну копытом в лоб. Усекла?

Джессика не усекла, но послушно кивнула.

Рождество в России было холодным.

И не только оно. Когда их с сестрой привезли сюда – тридцать первого октября по этому странному, отказывающемуся идти в ногу с остальным миром календарю, – Петербург встретил их проливными дождями, нагло запускающими за шиворот свои ледяные пальцы-струи, а вскоре и мокрым снегом, вмиг облеплявшим лицо и превращавшим аккуратную причёску в месиво русых кудрей. Дни, когда солнце соизволяло почтить своим присутствием небеса Северной столицы, можно было пересчитать по пальцам, и даже в натопленных залах Зимнего дворца, глядя на хмурые тучи за окном, Луиза не могла отделаться от поселившейся глубоко в костях промозглой дрожи.

Она должна была быть счастлива. Им с сестрой выпала честь быть представленными к русскому двору, и все знали, что цель этого представления – свести их с великим князем, будущим наследником престола. То был старый обычай – привозить нескольких сестёр на выбор. В её родном Бадене так, конечно, не говорили, но здесь Луиза не раз уже слышала сказанные исподтишка банальные остроты о том, что главное назначение «всех этих карликовых немецких княжеств» – производить принцесс на выданье.

Может быть, русские вельможи имели право так говорить. Для них Баден и правда – лишь крохотный клочок на карте мира. Россия – другое дело. Это была мировая держава с огромной, снискавшей себе славу армией, не менее внушительным флотом и сотней городов, больших и маленьких, раскинувшихся по её необъятным просторам. Петербург был городом стройных зданий и широких проспектов, гранитных набережных и шумящих листвой парков, гордых статуй, вздымающих лики ввысь, и не менее гордых вельмож, разодетых в парчу и бархат. Всё здесь сочилось роскошью, пестрело невыносимым богатством. Всё напоминало сказку – блестящую, красочную, живописную. И больше всего Луизе хотелось уехать домой.

В Бадене не было ни таких огромных городов, ни таких пышных дворцов, ни такого ошеломительного общества. Но были тянущиеся вдаль поля, мягко перешёптывающиеся леса и высокое голубое небо над такими же голубыми озёрами. Родной замок в Дурлахе был Луизе во сто крат милее, чем все богатства Зимнего дворца. За свои тринадцать лет она ни разу не расставалась с родителями надолго и теперь, оказавшись от них за тысячи миль в этом чужом краю, чувствовала, что попала не просто в другое время другого календаря, а в совершенно другой мир, где ей места не было и быть не могло.

Луиза не хотела и думать, как выглядит на фоне петербургских придворных дам с их румяными лицами и пышными платьями. О самой императрице и говорить нечего – внушительная, даже дородная, но сохранившая отпечаток былой красоты, она была именно тем, что представляешь при словах «государыня великой державы». Неспешная и величавая, она шагала по Зимнему дворцу в окружении подобострастных вельмож так, что сразу было ясно: ни на секунду не забывает, что всё здесь принадлежит ей. Она улыбалась ласково, но Луиза не чувствовала в этой улыбке тепла. Как и везде в этом стылом краю, на дне глаз императрицы поселилась зима и, кажется, жила там уже очень давно.

Несколько раз Луиза пыталась представить себя на её месте. Владычицей великой империи, облачённой в самые дорогие шелка, с тяжёлой державой в руке и не менее тяжёлой короной, давящей на лоб. Картина выходила нелепейшая.

Луиза, кажется, была красива, – по крайней мере, так говорили, хотя она, сколько ни вглядывалась в зеркало, этого в упор не видела. Бледная, хрупкая, такая тонкая, что на свои тринадцать-то не выглядит – куда там императрицей, она бы себя и камер-фрейлиной не взяла. И сколько бы ни давила из себя улыбок, сколько бы ни говорила вежливых фраз и ни приседала в учтивых реверансах, её неотступно преследовал страх, что любой, кто возьмёт на себя труд приглядеться, сразу увидит, до чего ей тоскливо в этом огромном дворце и как же ей хочется домой.

Нет, Луиза не была ни будущей императрицей, ни даже будущей великой княгиней. Она была перепуганной девочкой, которой хотелось только одного, – снова обнять свою мать.

Но приходилось терпеть. Терпеть и играть свою роль немецкой принцессы, только и мечтающей стать женой императрицыного внука. В этом был её долг, и как бы ни хотелось порой как-нибудь всё испортить, специально расстроить ещё не случившуюся помолвку, Луиза знала, что после этого не сможет смотреть в глаза ни родителям, ни своему отражению в зеркале.

Впрочем, может, ничего портить и не придётся. Великий князь Александр, старший сын единственного отпрыска императрицы, был красив, как ангел, превосходно воспитан и, похоже, ни капли не заинтересован в женитьбе. С Луизой и Фредерикой он был безукоризненно вежлив, целовал им руки при встрече, улыбался своими мягкими губами, но в его глазах, таких же голубых, как у императрицы, не было даже холода. Там не было совсем ничего. Будто вглядываешься в гладь озера, но из-за отражённого в ней света не видишь и намёка на то, что прячется в водных глубинах.

Придворные, приезжавшие во дворец знатные гости, даже сама императрица – все сходили с ума по юному великому князю. Его отец был жив, пускай и редко появлялся при дворе, однако у Луизы сложилось впечатление, что все отчего-то уверены: усыпанную бриллиантами корону своей бабушки унаследует именно Александр.

Это всеобщее обожание Луиза взять в толк не могла. Да, Александр прекрасен, как сказочный принц, и, видимо, так же добр, но неужели никто, кроме неё, не чувствует, что когда говоришь с ним, это всё равно что говорить с собственным отражением? Александр ловил каждый жест, каждый взгляд, каждое чувство своего собеседника и с готовностью повторял их, множил сотню раз. Но во всём этом не было ни толики его самого.

Впрочем, может быть, Луиза была к нему несправедлива. Может быть, так сильно хотела домой, что не готова была и в мыслях признать, что ей в нём нравится хоть что-то.

– Вы были бы замечательной парой! – прощебетала Фредерика уже в спальне, вечером того дня, когда их представили великим князьям. – Как два белокурых херувимчика! А уж какие славные у вас были бы дети…

Луиза неуверенно улыбнулась. Она с удовольствием открыла бы сестре душу, но не смела – и у стен есть уши. Покачала головой.

– Мне кажется, ему куда больше подойдёшь ты.

Проживи Луиза хоть сто лет, в ней не набралось бы столько энергии, сколько во Фредерике. Маленькая, проворная и смешливая, сестра походила на пляшущий огонёк свечи. Её пламя, может, и Александра сделало бы живее.

– Ну нет! – Фредерика скрестила руки на груди. – Он меня старше аж на четыре года! И такой высокий… Мне бы лучше понравиться младшему – мы бы с тобой тогда никогда бы не разлучались, разве не здорово?

Луиза снова улыбнулась, всё так же неуверенно. Да, если ей всё же придётся остаться в Петербурге, Фредерика поможет сохранить толику того счастливого спокойствия, что наполняло её жизнь в Бадене. Только ей не хотелось – ни оставаться, ни того, чтобы осталась Фредерика. Особенно – с младшим великим князем. Они виделись всего раз, и составлять впечатление по одной лишь встрече неправильно, но великий князь Константин и за одну встречу успел продемонстрировать полное отсутствие манер, упрямый нрав и ещё более ясное, чем у Александра, презрение к матримониальным делам. Первое впечатление бывает обманчивым. Но в этом случае – не было.

Ноябрь пролетел заунывным ветром и чередой непрерывных дождей. Похожие один на другой дни проплывали серой рекой – такой же тоскливой, как плещущаяся под окнами дворца Нева. Им с сестрой полагалось проводить как можно больше времени с великими князьями, так что этим они и занимались. Вместе обедали и ужинали, вместе, когда прекращался ненадолго невыносимый дождь, выезжали на конные прогулки, вместе рисовали и учились слагать стихи на французском или садились за музыкальные инструменты и пытались сыграться. Это было несложно – Александр, как и в жизни, проворно подстраивался под всё, что играли другие, а Константин, тоже как в жизни, бросал всё, едва начав, потому что ему делалось скучно.

Пришёл декабрь и в одну-единственную ночь укутал Петербург толстым белым покрывалом. Улицы вздыбились сугробами, с крыш то и дело летели снежные пласты и разбивались о мостовую облаками сверкающей пыли. Луиза зябла на улице и прежде, даже кутаясь во все меха и шали, что у неё были, однако то, что раньше казалось ей адским холодом, оказалось ничем в сравнении с морозами, ударившими зимой.

Но вместе с шёпотом падающего снега закралась и надежда. С помолвкой по-прежнему ничего не было решено. Если одна из сестёр и понравилась будущему императору хоть немного, он тщательно это скрывал. Да что там – отношения с Александром у Луизы стали только хуже. Теперь он заговаривал с ней реже, а если и заговаривал, то отводил глаза, будто скучал. Старательно избегал прикосновений и часто выглядел так, будто и вовсе мечтает сбежать из комнаты. Хоть бы дал уже твёрдый отказ! Если пуститься в путь сейчас, можно поспеть в Баден к Рождеству. Мысль о том, чтобы встречать этот праздник не в кругу семьи, была почти такой же невыносимой, как об уже казавшейся невероятной женитьбе.

Но почему-то Александр тянул.

Петербург начал готовиться к празднику: перед домами горожан зазеленели еловые ветви, залы Зимнего дворца запестрели новыми украшениями, придворные дамы и кавалеры наряжались в пошитые по случаю праздника платья, и весь город переполнился радостным предвкушением. Только для Луизы оно было чуждым.

Скоро кончится год, придут январь и её четырнадцатые именины. На краю сознания засела предательская мысль, отравляющая всё её дни. Даже если Александр и не захочет на ней жениться, даже если она вернётся в Баден, очень скоро всё равно придётся уезжать. Она не сможет всю жизнь провести подле любимой матери, в стенах знакомого с детства замка. Хочет она того или нет, но резные стрелки напольных часов в их с Фредерикой гостиной отмеряют не только время, но и последние часы её детства.

В тот день они рисовали в Бриллиантовой комнате – Луиза с сестрой, великие князья, парочка фрейлин и несколько молодых приятелей Александра, на которых тот сегодня почти не обращал внимания. Непривычная роскошь дворца всё ещё давила на Луизу, но нигде это не ощущалось так, как в этом зале, где всюду сверкали драгоценные камни, искрящиеся в свете свечей и сыплющие на стены сияющие отблески.

Мольберты Луизы и Александра стояли близко – разумеется, с умыслом. Она не понимала, зачем люди императрицы ещё стараются. Неужели всё не очевидно?

Учитель рисования, ходивший меж гостями и изредка дающий советы, предложил им сегодня нарисовать по памяти свой любимый пейзаж. Луиза знала, что хорошим тоном было бы изобразить что-нибудь, что она видела по пути в Петербург, или, может, тенистые глубины Летнего сада, но рука не поднималась. Всё в России по-прежнему казалось ей чужим и унылым. Перепачканные грифелем пальцы упрямо выводили очертания гор, высившихся над тихими озёрами. Рисовала Луиза хорошо, но чуть было не размазала аккуратную черту горного пика, когда сидящий рядом Александр вдруг встал и заступил ей за спину, разглядывая набросанную картину. Луиза ждала очередной банальности, дававшихся Александру так легко, – вроде «ах, как прекрасно вы владеете карандашом», – но тот удивил её негромким:

– Вы, кажется, очень тоскуете по дому.

Сердце подскочило. Хотел Александр того или нет, но прозвучали слова суровым упрёком. Луиза опасливо покосилась вокруг, но на них никто не обращал внимания – все головы повернулись к учителю рисования, отчитывающему за что-то Константина.

Луиза выдохнула:

– Почему вы так решили?

Александр пожал плечами. Провёл пальцем в дюйме от дымчатого силуэта горы.

– Это ведь Баден? Здесь видно, как вы его любите. А если любишь что-то так сильно, оставлять это позади, конечно, непросто.

Неведомо где набравшись храбрости, Луиза вскинула голову и с вызовом посмотрела ему в глаза.

– Я не уехала бы из Бадена, если бы не была готова навсегда его оставить.

Сердце сжалось от этих слов, но, как ни больно было сознавать, они звенели правдой. Она сделала первый шаг прочь от дома. Ужасает её это или нет, старая жизнь осталась позади. Цепляться за неё – лишь продлевать агонию.

Александр вскинул брови, сбитый с толку её резкостью.

– Ох, простите. Я ничего такого не имел в виду.

Он бросил быстрый взгляд на Константина, скривившегося под натиском гневной отповеди, на придворных, поглощённых развеявшим скуку зрелищем. Сунул руку под полу фрака, вытащил свёрнутую вчетверо бумагу и вложил её Луизе в руку. Молча сел и снова взялся за карандаш.

Поборов недоумение, Луиза развернула записку. У Александра был очень аккуратный почерк – видно, что каждую букву, каждую завитушку он выводил по меньшей мере полминуты. И всё равно, скользя взглядом по начертанным его рукой словам, Луиза с трудом понимала, что читает.

Луиза несколько раз перечитала письмо, чувствуя, как заходится в сумасшедшем ритме сердце. Александр предлагает ей… Александр предлагает ей… Но ведь он её не любит! Она знал его достаточно, чтобы понять хотя бы это. Тогда зачем? Ему всё равно, на ком жениться? Так приказала его царственная бабка? Или…

Нет, нет, глупые мысли. Она ведь затем сюда и приехала – чтобы стать женой наследника русского престола. Этого хотели её родители. Этого хотела пригласившая её императрица. Разве может она отказать? Разве важно, что Александр не любит её, а она не знает, сумеет ли когда-нибудь полюбить его? Разве важно, как ей хочется назад, к матери – обнять её ещё хотя бы раз, ещё хотя бы раз увидеть тихие просторы родного Бадена? Разве важно, что этот край – такой чужой и такой страшно, невыносимо холодный?

Запретив себе колебаться, рывком, точно прыгая с обрыва, Луиза схватила карандаш и вывела ритуальный ответ. Сквозь стук крови в ушах смутно донёсся раздражённый голос учителя:

– Ну скажите на милость, что это вообще такое? Столько краски перевели, и ничегошеньки не разобрать!

– Как что? – фыркнул Константин. – Бесы.

Кто-то прыснул. Александр рядом тихо вздохнул, но, когда Луиза бросила на него взгляд, он был целиком поглощён своим рисунком. На неё даже не смотрел – пока Луиза не протянула ему записку с ответом. И даже тогда – взял бумагу не глядя и не поднимая головы. Луиза же вдруг обнаружила, что ей нечем дышать. Она подёргала ворот платья, пытаясь его ослабить. Встала, выдохнула:

– Извините, мне нужно на минуту отлучиться.

И едва ли не выбежала из комнаты, только краем глаза успев заметить удивление Фредерики и чёрное безобразие на холсте Константина.

Вышла в коридор, прошла несколько поворотов и остановилась у высокого окна, выходящего на Дворцовую площадь. Было уже темно, над крышами покачивались чернильные силуэты тьмы – демоны или, как их звали тут, бесы. Вреда они людям причинить не могли, разве что те уже были на грани – серьёзно больны или на пути к помешательству. Но Луиза всё равно ненавидела их всей душой. В Бадене их почти не было – какая-то мелочь выползала на закате, но крупные города всегда влекли их больше. Ночной Петербург же ими просто кишел.

Петербург. Её город. Теперь – её.

Поборов тугой шпингалет, Луиза распахнула окно и высунулась в морозный вечер. Холод объял её, пробрал до костей. Но дрожь била не поэтому.

«Я останусь здесь. – Луиза обхватила себя руками, щурясь от летящего в лицо снега. – Я останусь здесь и стану женой Александра. Будущей императрицей».

Она должна быть счастлива. Должна, но…

«Однажды буду, – пообещала она себе так же резко, как ответила Александру на его первый вопрос. – Однажды – обязательно буду».

Жуткое время зима, жуткое, но весёлое.

Ходят по городам и весям ряженые, наизнанку шубу вывернув, лицо за звериной маской скрыв. Ходят, песни поют, угощения выпрашивают да шутки над хозяевами шутят – а уж добрые или злые, так от щедрости их зависит. Кто пирог в их мешок сложит, кто солонины или мяса копчёного, кто пряник расписной – тем хороший год обещают, урожай щедрый, здоровье крепкое. С тем, кто последнее со стола отдаёт, ряженые и свою добычу разделят: ведь когда щедро отдаёшь – щедро и возвращается. Но сбереги матушка Лада скупца, коли ряженым на пути попадётся, да скупость свою в узде не удержит! И углей в трубу засыплют, и ворота дёгтем измалюют, и дурного пожелают.

И не остановит их никто, ведь ходят средь ряженых и мёртвые, кого благие боги от корней своих отпустили. Смотрят мёртвые, как потомки живут, как предков почитают и потчуют – чтобы вернуться и о том богам рассказать, чтобы взамен за сытное угощение слово доброе замолвить. И потому готовят хозяйки лучшую снедь, едва разнесётся по улице звонкий напев:

Жуткое время зима, чужое и тёмное.

За седмицу до смены года Ний, старый слуга Марены, достаёт из закромов шкатулку из тьмы и льда. С самого рождения мира копятся, копятся в ней кошмары и озарения, ужасы и пророчества, сны и видения. Говорят, когда-то лишь вещие образы в шкатулке хранились, и не заперта она была вовсе, да в тёмный час Птичья матерь стряхнула с перьев древние, неизбывные кошмары и отравленные обманы, и пришлось богам шкатулку спрятать и запечатать, чтоб людей уберечь.

И лишь в самые холодные, зимние ночи открывает Ний шкатулку, выпускает видения, и те несутся тенями над миром, падающими звёздами в небесах, кружатся снежными искрами в буране. Кто посмелее – гадает, чтобы их за хвост ухватить да попытаться истолковать, что ему в руки попало.

Все эти сказки Власта выслушивала со скучающим видом. Не верила она в гадания, да и разве вещали они о серьёзном? Может, векшицы да волхвы ведали прорицание, что сквозь пелену времени позволяло вперёд заглянуть, да простым людям оно не доступно было. Гадали больше об обыденном и насущном: о безопасном пути, об урожайном годе, о скором замужестве.

Уже много лет девицы и матроны сбирались в тереме воеводы – сначала их жена его привечала и сама гадания заводила, а после её смерти совуха обязанности переняла, молодых девиц наставлять стала да следить, чтоб не заигрались с тёмными силами, сами себе не навредили. Власту с таких посиделок не гоняли – да и кто осмелится гнать дочь воеводы? Но и в общие гадания не принимали – хоть с петухом и колечками, хоть с воском, хоть с ботиночками – мол, мала ещё, куда тебе о женихе думать!

Власта только шмыгала вокруг и подглядывала, и запоминала. И всё больше замечала, что сбываются гадания редко. Вон Зоряне напророчили в прошлое Ниево время ещё год в девках сидеть, а ведь по весне замуж её забрали да в стольный град увезли! А матроне Ждановне, купеческой жене, все гадания благой год обещали, сытый и щедрый, а вместо этого лихорадка одного за другим унесла мужа и сыновей. И много ли смысла зерно перед петухом раскидывать, ждать затаив дыхание, из какой кучки клевать начнёт?

А раз нет в этом смысла, то почему бы и гадания в забаву не превратить? Например, днём ещё раскормить всех птиц, чтобы ночью в тереме ходили осоловелые, косили на людей глазом да зёрен разложенных не трогали. Или свечи перепортить, разрезать да ягодного сока в них капнуть, чтоб девицы раскричались, когда воск начнут в воду лить. Вот веселье!

Весёлое время, весёлое, но морозное!

Поёжилась Власта, на горящие окна покосилась и мимо них прошмыгнула. В этот раз не стала она гадания портить тем, кто под крылом совухи собрался, – она другую забаву придумала. Самые смелые или самые отчаянные девицы уходили гадать в заброшенную баню у городских стен – её уже несколько лет снести хотели, да опасались злых духов потревожить. Власта вызнала, что в эту ночь собралась с зеркалами Милуша гадать – гордая спесивица, купеческая дочь. К ней у Власты особая обида имелась: давеча Милуша презрительно и грубо обошлась с Сэнге, молочным братом Власты, сыном пленной степнячки. С рабами-степняками многие дурно обращались, как с худшими из холопов, непосильной работой заваливали, смертным боем били. Но в тереме воеводы другие порядки были, и потому Власта за обиды, нанесённые брату, злость таила, словно это её обидели.

Потому и кралась сейчас по темноте, в тулупчик кутаясь, пока мороз за щёки щипал да нос покусывал. У бани никого рядом не было – такие гадания в одиночку вершить надобно, что Власте было на руку. Над трубой белел дымок и из-за прикрытой двери парок тянулся – Милуша, не будь дура, печку затопила, чтоб не мёрзнуть полночи у зеркала в одной нижней рубахе.

Власта прислушалась – тихо вокруг, и внутри тихо. Задремала она там, что ли? Ох, тогда не выйдет проказа! Но нет, раздался тихий заунывный голос, заклинающий суженого, и Власта приободрилась. Стянула тулуп, вывернула его мехом наружу, с головой в него закуталась, чтобы светлая коса не выдала, когда в отражении мелькнёт, – и потянула дверь в предбанник.

Скрипнула дверь. В глубине бани вскрикнула Милуша, спросила дрожащим голосом:

– Кто здесь?!

Власта даже дышать перестала, затаилась, дожидаясь, когда снова Милуша успокоится.

– Сквозняк, наверно, – донёсся девичий голос из темноты. – Ох, стоило дверь подпереть…

Власта в уголке села. Глаза постепенно к темноте привыкли, различили слабые отсветы свечей из-за двери в мыльню. Милуша снова взялась наговор повторять, первые пару раз голосок её ещё подрагивал, а потом она позёвывать начала. Ничего зеркала ей не показывали. «Суженый, небось, о твоём нраве змеином проведал, вот и не показывается, – мрачно подумала Власта, обливаясь потом. – Пернатые твари – и те с тобой знаться не захотят!»

Эх, надо было днём ещё и перьев раздобыть и сейчас в шерсть тулупчика воткнуть, да где ж красивых раздобудешь? Куриные-то никого не напугают, их и такая дура, как Милуша, вмиг узнает. Вот если б вороньих – чёрных или, наоборот, как снег белых, чтобы в темноте взгляд притягивали…

Выждав ещё немного, Власта заглянула в мыльню. Свечи по бокам у зеркал прогорели наполовину, Милуша сидела, кулаком щёку подперев. Наговор всё тише и тише звучал, чаще она зевала и смотрела куда угодно, но не в зеркало. Ну и как напугать её, скажите на милость?!

Власта толкнула дверь, и петли протяжно скрипнули, мигом с Милуши сон согнав. Она встрепенулась, выпрямилась, словно оглоблю проглотила. Ох, как ей, наверно, хотелось обернуться, вскочить, больше свечей затеплить – да нельзя. Пусть думает, что наконец суженый к ней на гадание явился, пусть смотрит в зеркало, глаз не отводя, пусть дрожит, изгоняющий заговор вспоминает…

Стараясь беззвучно красться по старым, скользким доскам, Власта выглянула из-за плеча Милуши, позволила себе отразиться в зеркале – смутный, бесформенный образ, чёрный в темноте. Света свечей не хватало, чтобы выхватить в отражении влажный блеск шерсти. Ох, лишь бы Милуша не сообразила, что жуткий суженый рядом с нею отражается, а не из зеркального коридора за нею идёт!

Но та сидела ни жива ни мертва, тряслась и пыталась из дрожащих губ слабое «изыди» вытолкнуть. Ох, ну и куда ты такая трусливая сунулась? Тебе бы вместе с остальными воск лить да пироги с вещей начинкой печь! Если бы Милуша верно по обряду гадание завершила, зеркала между собой схлопнув, вся задумка Власты прахом бы пошла, только и осталось бы вредную девку за руки хватать.

Власта фукнула сначала на одну свечу, потом на другую, и в бане воцарилась темнота густая и тягучая, как смоль. Ещё пару ударов сердца Милуша сидела неподвижно, а потом с воплем вылетела в предбанник. Глухо хлопнула входная дверь. Ох, и славно же девке будет по морозцу в одной рубашке пробежаться!

Когда снаружи всё затихло, Власта скинула тулуп и утёрла пот. Забавы ради снова разожгла свечи и заглянула в зеркало, но ничего не увидела, кроме собственного личика, почти по-птичьи острого. Скривилась разочарованно.

– Глупости да детские забавы, – вздохнула она.

Говорят, у опытных кметей есть свои гадания, надёжные и верные, но они их в тайне хранят, сторожат их пуще, чем скупец – свои сокровища.

Снова вывернув тулуп, Власта вышла из бани. Лунный свет обливал серебром выбеленные снегом крыши, звёзды колко сверкали в чёрном небе. Власта поспешно отвела взгляд – нельзя в небеса смотреть, да ещё в дурные ночи Ниева времени: кто знает, кто посмотрит в ответ?

На снегу чернели глубокие следы Милуши. Сильно, видать, она перепугалась! Даже совесть Власту кольнула – а не зря ли она всё затеяла? Не слишком ли жестокой шутка вышла? Но быстро эту мысль она отбросила: ещё никому из взрослых девок пробежка по снегу не навредила!

Уже не скрываясь, Власта неторопливо пошла обратно к отцовскому терему. Ледяной воздух кололся внутри, но после кислого запаха старой бани это было приятно.

На торговой площади от кузницы отделилась тень и шагнула Власте наперерез.

– Сэнге! – радостно вскрикнула она и неловко обняла брата, такого же неповоротливого в тёплом тулупе. Узкие глаза ярко сверкнули из-под низко надвинутой шапки.

– Удалась твоя задумка?

– О, даже лучше, чем я чаяла! – Власта хихикнула. – Но, надеюсь, Милуша разум не потеряет от пережитого. Вот уж не ожидала я, что эта спесивица будет поросёночком визжать!

– Весело твоя ночь прошла. Ко мне Переплут не был так милостив, ни гадания, ни забавы не вышло.

Власта в слух обратилась. Знала, брат её молочный выбирался за стены города, чтобы на перекрёстке голоса слушать, там, где самые смелые из парней гадали.

– … Только замёрз, пока в сугробе сидел. Тишина вокруг мёртвая. Может, уже слишком близко к Ничейному дню и надо уже после него гадать?

Власта поёжилась. В Ничейный день, когда один год сменялся другим, боги теряли свою власть. Старики говорили, что в древности, когда Птичья матерь в полной силе была, в этот день она властвовала. Да и сейчас, когда боги свергли её с небес и заточили под землёй, иногда ходили среди людей её отродья, сея распри и беды.

– Зато, – продолжил Сэнге, – я не зря мёрз. Чавдар и Стоян так на бесплодное гадание осерчали, что начали байки травить, только их и слышно было. Мол, самый верный способ судьбу вызнать – на закате Ничейного дня птичье отродье изловить и ниткой Макоши связать, тогда всю правду о твоей жизни выложит!

– Сказки это, – не поверила Власта, но задумалась.

Птичье отродье ловить – даже звучало опасно и глупо, и тем оно сердце сладко будоражило. Глубоко внутри Власта чуяла, что и это «гадание» пустышкой обернётся, но всё же хотелось его испытать, пока взрослые скучно в тереме сидят, бусины и колечки перебирают, иголки подвешивают да веники прячут. Где тут веселье?

Встретив испытующий взгляд Сэнге, она решительно сказала:

– Нам за два дня нужно нитку достать. И совухе ни слова!

Молочный брат довольно рассмеялся, и в терем они вернулись, держась за руки.

Самым сложным оказалось у совухи подозрений не вызвать. Конечно же, она заметила, что подопечные в гадальные ночи из терема разбежались. Конечно же, когда по Вежницам поползли слухи о том, что Милуша себе едва ли не птичье отродье в женихи нагадала, совуха мигом поняла, чья в том вина. Повздыхала только, да снова сказками и побасёнками начала учить, что не дело с тёмными силами заигрывать – они-то в ответ и до смерти заиграть могут.

Власта терпеливо поучения выслушивала – не в первый раз уже. Пусть лучше совуха вокруг неё вьётся, чем хватится, что Сэнге снова на дворе нет – его Власта в капище Макоши услала, нитку заговорённую достать. Ох, лишь бы волхитки отдали её в руки степняку! Одна надежда – не будут холопу воеводы препоны чинить, чтобы самого воеводу не разгневать!

– Ты вовсе меня не слушаешь, – мягко упрекнула совуха.

Глаза старухи, круглые, серые, едва ли не светящиеся по-совиному, смотрели на Власту с бескрайним, безмятежным терпением. Изогнутый нос нависал над тонкими губами, да только те постоянно в доброй улыбке расплывались, и потому сложно было её бояться.

Но и расстраивать её не хотелось. Все же в доме отца из взрослых только совуха была к Власте добра, премудрости своей её учила, в тёмные часы верное, утешающее слово находила. Кормилица ещё, но она из пленных степняков, и тут уже Власта сама перед остальными за смиренную Тамирис вступалась.

Не дождавшись ответа, совуха с тихим вздохом погладила Власту по голове, как дитёнка неразумного, и с недовольным фырканьем Власта из-под её руки вывернулась. Не такая уж она и маленькая, чтоб в утешениях нуждаться, десятая зима пошла! Скоро уже материно очелье надевать будет вправе!

– Возьми на кухне пряников расписных, – проворковала совуха, не обидевшись. – Ночь Ничейного дня лучше встречать со сладким подношением, чтобы сны добрые снились.

Власта кивнула, умолчав, что ни в ночь перед Ничейным днём, ни – тем более! – в ночь после него она спать не собиралась.

Брата она поймала уже под вечер, когда он со двора на кухню проскользнуть пытался. От него веяло холодом и сладковатым дымом из капища Макоши. Поймав её взгляд, он едва заметно кивнул, но ни слова о нитке не сказал – а вдруг взрослые услышат, запретят и отберут?!

На кухне под ногами кухарок они вились вместе, сладости выпрашивая – и засахаренные ягоды, и медовые орехи. Одного-то Сэнге, пожалуй, и вовсе погнали бы к прочим холопам столовать, но пока рядом крутилась Власта – не смели. Она знала – если разреветься, как дитё малое, то явится совуха и кухарок отчитает сурово. А её они боятся – ух! Больше, чем самого воеводу.

Уже после, забравшись на чердак, они грызли орехи из жмени и шушукались тихо, всё ещё боялись, что совуха услышит.

– Нитку-то ты раздобыл, а вот как мы птичье отродье искать будем? – Власта хмурилась и облизывала пальцы. Не любила она, когда неясность в задумках её была.

Сэнге задумался, даже жевать перестал.

– Не говорили парни про это ничего, – пробормотал он с набитым ртом. С трудом сглотнул сладкий ком и быстро продолжил: – Наверно, в Ничейную ночь никто и не ходит, кроме птичьих отродий. Ну сама подумай: все ведь по домам сидят, у печей, даже ряженые щедровать перестают.

Власта поразмыслила и кивнула:

– Прав ты, пожалуй. Значит, кого незнакомого в Ничейную ночь встретим, тот и птичья тварь. Главное, совладать с ним. Я из святилища отца Хорсову щепочку прихвачу, чтоб оберегла.

Они примолкли, вслушиваясь в звуки клети, где снова совуха с гаданиями помогала. Мало кто в эту ночь пришёл: слишком близко к Ничейному дню, слишком страшно, слишком ненадёжно – всё равно что на тонкий ледок выйти, чтобы в прорубь заглянуть. Может, грядущее и прозреешь – если лёд не проломится, если в ледяную глубь не увлечёт.

На следующий день Власта была показательно тиха и послушна, совуха даже заподозрила, что приболела она. Напоила её тёплым молоком, куда заморского пряного перца натёрла, да спать уложила. Сэнге же отправила на кухню помогать – зерно перебирать для праздничной каши.

Власту он разбудил уже после заката. Ночь выдалась тихая, безветренная, и небо – чистое, высокое, ледяное – густо мерцало звёздным бисером. Ударил мороз – куда крепче, чем накануне, и слюдяные пластины в окнах тихо звенели, густо расписанные инеевыми завитками.

– Лишь бы совуха среди ночи не явилась проведать, – проворчала Власта, под одеяло подушки и платки упихивая, чтоб казалось в темноте, что кто-то в кровати лежит.

Сэнге помог ей в тулуп завернуться и вниз повёл по чёрной лестнице. Из-за приоткрытой двери кухни на все сени вкусно и сладко пахло кашей и пирогами, холопы вполголоса уходящий год обсуждали, богов благодарили – скоро придёт время и нового добра просить.

Во дворе было тихо – как и во всех Вежницах. Только огоньки в окнах теплились, золотые блики на снег кидая. Но стоило чуть отойти от домов, как тьма со всех сторон навалилась и мороз сильнее в щёки впился. Власта сморгнула – ресницы быстро облепил иней, колючими варежками несподручно его смахивать было. У запертых ворот жались кмети, они большой костёр развели – пока на страже стоишь, бражкой-то не дело греться.

Власта потянула брата в сторону – она знала, где среди стен лаз есть, ребёнку в самый раз. Да только тяжёлые, толстые тулупы мешали, не позволяли протиснуться. Посопев, Сэнге решительно тулуп стянул и скользнул на ту сторону, следом одежду протащив.

– Ух, холодно! – Он поспешно оделся, зубами стуча, принялся на месте приплясывать, чтобы согреться. – Может, не стоит тебе наружу лезть, Ластиша? Упаси Лада, застудишься!

– И всёвеселье тебе оставить? Нет уж!

Власта быстро скинула тулуп и змеёй по проторённой дорожке скользнула. Стужа впилась в тело тысячей жал, всё дыхание из груди выбила. Трясущимися руками Власта тулуп натянула, чувствуя, как холод так в костях и остался, изнутри её морозя. Но это только ободрило её: гадания дело всегда сложное, а чем гадание вернее – тем и опаснее!

Проваливаясь в сугробы, побрели они к перекрёстку. Тишина вокруг стояла звенящая, небывалая, нездешняя, только снег под ногами скрипел, а замрёшь – и вовсе звуков нет, словно вокруг не посад вокруг родных Вежниц, а бескрайние земли Марены. Никого вокруг, кроме них, не было. Маленькие курные избы стояли, до крыши снегом засыпанные, только тонкая ниточка дыма их от сугробов и отличала.

Когда выбрались на дорогу, идти стало легче, но и тишина давила сильнее. Лунный свет тёк серебром, и снег сверкал, как груды богатств из страшной сказки: такие тронешь – и сам ледяным истуканом станешь.

На перекрёстке Власта огляделась, выдохнула облачко пара:

– А вдруг птичье отродье в другом месте явится, пока мы здесь его ждём?

– Что же, нам вокруг Вежниц дозором ходить? А разминёмся если?

– Стоять-то всяко холоднее, – рассудила Власта и повела брата к северу.

Не успели они далеко от перекрёстка уйти, как тень особо большого сугроба шевельнулась, и навстречу им силуэт поднялся – огромный, мохнатый, без лица. Ну точно, отродье птичье! Только как такое вязать? Он же втрое их обоих больше!

На мгновение они заледенели от страха, на чудовище круглыми глазами глядя, а потом Власта с пронзительным визгом под ноги птичьему отродью кинулась. Сэнге отмер тут же, поспешил сестре на подмогу. Вдвоём они с ног его сбили, и Сэнге потянул нитку Макоши, принялся чудище опутывать и руки ему связывать.

– Чур меня, чур! – завопило чудовище человечьим голосом – вот же хитрая тварь, так и норовит обмануть!

Но в следующий миг оно легко скинуло Власту и Сэнге в снег, поднялось неуклюже и разорвало нить, грязными словами принялось расправу сулить. Тут-то они и перепугались до смерти. Да, легко в сказках бают – излови птичье отродье да выспроси у него судьбу! А тут бы живым от него уйти – да в Ничейную ночь! Им бы завопить и в разные стороны кинуться, да от страха языки онемели, ноги слабостью налились. Только и смогли, что друг в друга вцепиться, да Сэнге попытался Власту собой закрыть.

– Что здесь творится?!

Громкий раскатистый голос донёсся от перекрёстка, и чудовище примолкло, затылок растерянно почесало. Власта оглянулась – быстрым шагом к ним спешила совуха, в одном пуховом платке на домашнее платье, и мороз её не тревожил. Глаза в лунном свете отблескивали жутко, по-птичьи, и хмурилась она так строго, что душа в пятки уходила, порку предчувствуя.

Следом за нею спешили кмети с факелами, больше перепуганные, чем разгневанные. Когда они подошли и круг света осветил чудище, ясно стало, что это не птичье отродье вовсе, а ряженый, только маска его была странной, непонятной – не звериная, но и не птичья, грубая и нелепая, словно её ребёнок ладил с одной мыслью: вот бы пострашнее вышла!

Сэнге и Власта вскочили, подбежали к совухе, под её руку. Власта уткнулась лицом ей в платье, зашептала тонко, разжалобить надеясь:

– Совушка, нам так страшно было!

Но совуха не повелась, сказала строго, лёгонький подзатыльник отвесив:

– Сидела бы в тереме – то не боялась бы!

Ряженый, в свете факелов людей разглядев, тоже радостно вскрикнул:

– Люди добрые! Хозяюшка! А я-то уж думал, мне конец пришёл, на нежить хищную нарвался!

Совуха его взглядом строгим смерила, как ещё одного непослушного воспитанника. И не укрылся от её взгляда ни тулуп, из разных шкур криво сшитый, ни маска нелепая… ни нитка, так на рукавах и болтающаяся. Власта, её взгляд проследив, ещё сильнее сжалась.

– Что ж ты, мил человек, в такую ночь по дорогам шатаешься, как мертвец беспокойный? Перед кем же ты щедровать хотел? Перед тёмными силами?

Ряженый смутился, снова в затылке почесал.

– Так это… заплутал я. Хотел хоть раз до большого города дойти, да с дороги сбился, словно блудень мне тропы спутал. А как мелюзга на меня наскочила, так и вовсе с жизнью прощаться начал!

– Слышала я, как ты с нею прощался, – хмыкнула совуха, и пальцы её сильнее в плечо Власты впились, даже сквозь тулупчик сжали ощутимо. – Что ж, обычай велит привечать щедрующих… если желаешь, иди с нами в дом – отогрею и накормлю, за проказы детей извинюсь.

– Ох, госпожа, да я о таком и мечтать не мог! Неужто хоть сегодня наемся? Зря, ох зря говорят, что добрые боги в эту ночь силы теряют, не иначе они мне тебя послали!

Власта дыхание перевела. Ух, обошлось, кажется! И не страшно вышло, только стыдно слегка – вот уж дурни, в сказку поверили, ряженого за птичье отродье приняли! Лишь бы остальные о том не прознали, а то ещё год насмешничать будут!

Совуха ко кметям обернулась:

– А вы, дурни, как детей упустили? Для того ли ворота закрытыми держим, чтобы все, кто хочет, мимо них шныряли?! Или не одним костром грелись?

Один из кметей потупился, словно представил гнев воеводы, если узнает тот, что с его дочерью беда едва не приключилась. Другой, наоборот, хмыкнул весело:

– Ну что ты, госпожа. Девчонка-то в отца пошла. Ему бы её на лазутчика обучить, цены б ей не было – везде пролезет, что хочешь достанет.

Власта даже зарделась от похвалы – вот только в глазах совухи похвалой это не было.

– И правда, совушка, как ты нашла нас?

Она легонько Власту по лбу щёлкнула:

– Я ещё отца твоего учила следы читать. Мне ли тебя не выследить было?

Пока назад шли, ряженый всё с кметями перешучивался, новости выведывал, деревенские незамысловатые байки пересказывал. Да только маску он так и не снял – хотя ряженые редко лицо открывают, пока щедруют. У стен кмети остались, снова заперли ворота, на брус заложили, да пошли детский лаз искать и частокол править. Взгрустнула Власта, что такой добрый путь исчезнет, другой искать придётся.

В тереме уже тихо было, разошлись холопы, только на кухне дремала одна из кухарок, печи остыть не давала. Но совуха и её погнала спать, сама угли раздула, котелок с кашей в печь поставила. Нарезала мяса, выставила на стол соленья, мочёные грибы и ягоды. Власта и Сэнге скромно в уголке стола притулились – после неудачной охоты на пернатую тварь голод о себе знать давал, и они то и дело от нарезанного хлеба мякиш отщипывали.

Ряженый каждое блюдо радостью встречал, щедровки пел, на добрые слова и пожелания благополучия не скупясь. Голос у него был звучный и зычный, и как только весь двор не перебудил?

Власта же не могла избавиться от ощущения, что ряженый из-под маски её украдкой разглядывает. И взгляд-то у него странный: не злой, но и не добрый… насмешливый да подначивающий. Словно знает он о ней что-то, о чём сама она и не догадывается. Да и странно, что не снял он маску, только сдвинул слегка, чтобы есть сподручнее было. А как доест, так тут же на место возвращает, словно лицо открыть боится.

Совуха вскоре и перед ней и Сэнге плошки с кашей поставила, в пиалу варенья налила, и сладко и терпко от него летом повеяло. Но прежде, чем Власта успела за ложку схватиться, спросила строго:

– А теперь-ка, радость моя непоседливая, поведай мне, что за сила тебя в Ничейную ночь за врата Вежниц понесла?

Власта замялась, взгляд в стол опустила. Любому другому соврала бы она без зазрения совести, но совухе врать не хотелось. Да и, может, не осерчает она, а совет добрый даст, как в другой раз верно пернатую тварь изловить?

– Гадать мы ходили, – наконец буркнула она. – Услыхали, что можно отродье Птичьей матери поймать, а оно взамен на свободу всю правду о судьбе твоей расскажет.

Не успела совуха ответить, как ряженый расхохотался, словно добрую шутку услышал.

– Какие у вас знатные побасёнки-то ходят! А я-то думал, это у нас, в горных весях, сказки самые дурные и нелепые, ан нет, везде люди одинаковы, везде во вздор верят!

Совуха вздохнула только.

– Меня не слушаешь, Властушка, хоть путника послушай. Задумайся: с чего бы коварным отродьям правду рассказывать? С чего бы им добра людям желать?

Власта засопела и потупилась. Права была совуха, но так хотелось верить, что даже пернатым тварям честь знакома, что и они данное слово держат… но это было, пожалуй, самой несбыточной из всех сказок.

В наказание заставила совуха Власту и Сэнге посуду перемыть и кухню подмести, а перед рассветом, когда ряженый дальше в путь собрался, велела на добрую дорогу поднести ему сладостей – чтоб хорошим словом поминал воеводу и его терем, позабыл, как Власта выходкой своей перепугала его да обидела, за проклятую тварь приняв. В её словах был резон, и Власта собрала самые сладкие пряники, блестящие от глазури, самые крупные орехи и ягоды, чтобы надолго угощения хватило.

Ряженый с поклоном снедь из её рук принял, сказал с напускной серьёзностью:

– Благодарю тебя, маленькая хозяйка. Пусть твоя наставница не тревожится – зла я на тебя не держу. Иначе как бы удалось мне в Ничейную ночь отогреться и наесться? Что ж, должен я и тебя щедровкой отблагодарить.

Его глаза странно блеснули за маской, когда он негромко пропел:

Власта замерла, остолбенев. Ей показалось или?.. Почему слова такие странные, почему в груди что-то на них откликается, щемит от сладостного и жуткого предчувствия?

Да нет, быть не может!

Она подалась вперёд с жадным любопытством, пытаясь хоть что-то в темноте под маской различить, да ряженый отвесил поклон и скрылся за дверью.

А Власта осталась гадать: почудилось ей или нет, что он на прощание ей подмигнул.

Меньше всего Николас хотел работать в зимние праздники. Но преступники как-то забыли поинтересоваться его мнением на этот счёт.

Расчёт был в том, чтобы остаться дежурным дознавателем в Управлении. Пока большая часть сослуживцев готовилась к Ночи Хрустального бала, паковала подарки для детей, традиционные еловые веточки и бутылки алкоголя для взрослых, на работе оставались неженатые (и незамужние) коллеги, чтобы провести непыльные дни, за которые обычно ничего не происходило.

Оставаться дома не хотелось, работу свою Николас любил, на праздники всё равно отправлялся в гости, да и глава Управления Джозеф Гослан справедливо заметил:

– Лучше дежурь, а то молодой ещё, горячий, за какой-нибудь дамой приударишь и ввяжешься в дуэль.

Николас, разумеется, изобразил оскорблённую невинность, ведь все знают, что дуэли запрещены! Но спорить не стал, в очередной раз подумав, что его начальник – мудрый человек.

Вот так Николас и оказался в своём кабинете в одиночестве за три дня до Хрустального бала, знаменовавшего собой самую длинную ночь в году. Напарник Линард готовился к празднику с семьёй, да и в целом в Управлении дознавателей было тихо.

Что очень устраивало Николаса, ведь он решил дописать поэму. Уже успел пару раз начать заново, но в целом итоговый результат находил довольно сносным. Будет что зачитать на следующем салоне искусств леди Уэлтер. Пускай как поэта Николаса знали гораздо меньше, чем дознавателя, но рифмы и образы он любил.

Николас как раз складывал бумажные самолётики из листов с неудавшимися фрагментами стихов, когда в дверь постучали и на пороге возник Артур Уэйн. Мальчишке было тринадцать, он был сыном Уэйна из отдела Запретных артефактов с мест преступлений и подрабатывал посыльным в свободное от учёбы время.

– Поступил сигнал, лорд Харгроув, – сообщил мальчишка.

Стоило выпрямиться, важно кивнуть, попросить доложить… но чего Николас терпеть не мог, так это официальной мишуры. Поэтому не убрал ноги со стола и запустил бумажным самолётиком в Артура, спрашивая:

– Запрещёнка или аристократы?

К чести юнца, самолётик он поймал и даже сохранил благопристойный вид. Правда, тут же озорно улыбнулся:

– И то и другое.

Николас горестно вздохнул. Дознаватели либо занимались делами, связанными с запретной магией, либо с деликатными вещами, касавшимися дворян. То и другое одновременно сулило большие проблемы.

Очень большие.

Зима пришла в город в начале января. Ударила морозом, завьюжила, закружила, нарядила деревья и дома в белые пуховые одежды. Воздух, чистый и звенящий, стал настолько студёным, что передвигаться по улице было возможно лишь перебежками от магазина к магазину.

После Нового года у дома номер один появилась ледяная гора, и ребятишки нашего ЖК целыми днями катались с неё на ватрушках. Этой шумной ватаге все было нипочём – и трескучий мороз, и обеспокоенные взгляды родителей, наблюдавших за её забавами из тёплых квартир.

В нашем доме номер три жизнь снова стала медленной и тягучей, как карамельная нуга. Соседи-колдуны словно впали в спячку и почти перестали появляться на улице. С начала ноября, когда погода окончательно повернула на холода, я встречала во дворе лишь людей, не наделённых магической силой, тех, которые не догадывались, что на каждом этаже их дома есть квартира, в которой обитают живые персонажи сказок и легенд.

Правда, в середине декабря мне на глаза попался Гена – энергетический вампир с десятого этажа. Он нёс из магазина пачку пельменей, был задумчив и вял. Однако, заметив меня, немного оживился и даже остановился, чтобы поинтересоваться моим здоровьем и настроением.

За пару дней до Нового года я встретила Сибиллу Генриховну – оракула с девятого этажа. Она находилась в прекрасном расположении духа и сообщила, что сумела выбить себе трёхнедельный отпуск, а потому до конца праздников уезжает в тёплые края.

Несколько раз я видела в окно Глафиру Григорьевну и Аристарха Семёновича. Ведьма и домовой ведали в нашей многоэтажке коммунальными вопросами, а потому оставались деятельными и активными в любое время года.

Мы с Петей с наступлением холодов своей активности тоже не изменили. Статусы мужа и жены, которые мы получили в минувшем августе, сделали наши отношения ещё нежнее и трепетнее, поэтому вместе нам было тепло даже в самую суровую стужу.

Повседневные дела также не давали нам возможности расслабиться и впасть в спячку. Белецкий продолжал каждый день ездить на работу в медицинский центр, а я – рисовать декорации к компьютерным играм. Трудилась я дома, однако каждый день обязательно выбиралась на прогулки. Обычно это были вылазки в кафе, в парки и в кино в компании Белецкого или же походы в магазин за продуктами, если муж вёл приём пациентов или варил целебные зелья в домашней лаборатории.

Во время одного из таких походов я неожиданно встретила в магазине толпу своих любимых соседок – лесавку Олесю и сестёр-русалок Алину, Арину и Марину. Великолепная четвёрка выглядела помятой и создавала впечатление, будто с начала нового года девочки выползли на улицу впервые. На календаре было пятнадцатое января, за окном который день стояли морозы, а значит, моё впечатление было недалеко от истины. Природные силы, которыми умели управлять соседки, в это время находились в глубоком сне, и чародейки теряли активность вместе с ними.

Моему появлению девочки обрадовались. Мы расцеловались, поздравили друг друга с прошедшими праздниками, обменялись последними новостями.

– У кого-то из вас день рождения? – поинтересовалась я, увидев в продуктовой тележке волшебниц две бутылки вина, торт и коробку с пирожными. – По какому поводу вечеринка?

– Начались Святки, – объяснила Алина. – Сегодня у нас традиционный вечер гаданий. А вино и сладости – для настроения.

– Здорово, – улыбнулась я. – Как же вы будете гадать?

– Кто как, – пожала плечами Олеся. – Кто на воске, кто на нитках, кто на зеркалах. Вариантов уйма.

– Интересно… А я никогда не гадала. Ни на Святки, ни вообще.

– Серьёзно? – удивилась Марина. – Почему?

Я пожала плечами.

– Я в это не верила. В моей семье такое занятие считали ерундой.

– Ну и напрасно, – усмехнулась Арина. – Святочные предсказания – самые верные на свете. К тому же это всегда очень весело.

С этим я соглашусь. Я слышала о них немало забавных историй, но в моём представлении они являлись всего лишь зимним развлечением. Ну правда, как можно воспринимать всерьёз все эти свечи, узелки, палочки и колечки?

Бабушка моей школьной подруги однажды рассказала, как много лет назад, во времена своей юности, наблюдала за гаданием, которое вместе с подругами устроила её старшая сестра. Дело происходило в деревне. По условиям ворожбы, сестра должна была пойти в хлев, оголить нижнюю часть спины и ждать, когда до обнажённой кожи дотронется домовой. Считалось, что таким образом можно узнать о благосостоянии будущего мужа. Якобы, если домовой погладит её мохнатой лапой, супруг окажется богачом, а если гладкой, то с финансами у семьи будут проблемы.

В конечном итоге сестра вылетела из хлева с криками и ругательствами. Оказалось, один из местных парней узнал, что девушки собрались ворожить на женихов, и решил пошутить. Парень пробрался в сарай и, когда гадальщица оголилась, ощутимо стукнул её палкой по пятой точке.

Рассерженная девушка полчаса гоняла шутника этой палкой по сугробам. А летом вышла за него замуж.

Другая подруга любила вспоминать, как жгла во время Святок скомканный газетный лист, а потом рассматривала тень, которую получившийся пепел отбрасывал на белую стену. При этом она почему-то умалчивала, что в процессе гадания испортила пластмассовый поднос, провоняла квартиру гарью и получила суровый нагоняй от родителей. Зато с удовольствием рассказывала, что увиденная тень была очень похожа на стоявший на песке сандалик. И что спустя несколько месяцев их семья первый раз в жизни отправилась отдыхать к морю.

Как по мне, и замужество бабушкиной сестры, и поездка к морю являлись совпадением, и связывать их с ворожбой было глупо и странно.

– У обычных людей святочные гадания – это просто игра, – будто подслушав мои мысли, сказала Олеся. – Для чародеев же Святки – самое удобное время, когда можно заглянуть в будущее и узнать ответы на многие вопросы.

– У вас это когда-нибудь получалось? – поинтересовалась я.

– Конечно, – кивнула Арина. – Мы ведь волшебницы.

– Хочешь погадать с нами, Алиса? – предложила Алина. – Ты же видящая, тебе это будет интересно.

– Насколько я знаю, на Святках принято ворожить на суженого, – заметила я. – А я почти полгода как замужем.

Девочки заулыбались.

На нашей с Белецким свадьбе гуляли все маги дома номер три, и у каждого из них она оставила самые добрые и приятные воспоминания.

– В святочные вечера можно ворожить на что угодно, – сказала Марина. – Семейное положение не имеет никакого значения.

– Вот я, например, не замужем, но гадать на суженого не планирую, – добавила Олеся. – Меня интересует общий прогноз на год. Вдруг в нашем дворе снова зацветёт папоротник или случится нашествие драконов, как прошлым летом? Лучше знать об этом заранее.

Я в ответ только вздохнула. Прошлое лето было богато на неоднозначные события, и мне категорически не хотелось их повторения. Олеся права: предупреждён – значит вооружён.

– Так что, ты сегодня с нами? – спросила у меня Алина.

– С вами, – кивнула я. – В какое время встречаемся? В полночь?

– Нет, так поздно не надо, – покачала головой Марина. – Мы хотели собраться в восемь часов вечера у нас дома.

– Хорошо. Что мне взять с собой?

– Возьми две-три свечи, своё обручальное кольцо и каких-нибудь вкусняшек. Больше ничего не надо.

– Ясно. – Я снова кивнула. – Ждите меня сегодня в гости.

Сёстры-русалки жили на пятом этаже в просторной квартире с тремя комнатами, длинным коридором и большой кухней, совмещённой с гостиной. Собираясь к ним в гости, я испекла два противня песочного печенья: один для девочек, второй – для любимого мужа.

Обручальное кольцо всегда было при мне, а свечи Петя выделил из собственных запасов.

К тому, что я собираюсь провести вечер за литьём воска и завязыванием узелков, Белецкий отнёсся на удивление серьёзно.

– Святки – энергетически зыбкая пора, – сказал он. – Особенно «страшная неделя» – с четырнадцатого по девятнадцатого января. На неё приходится пик временного пограничья, Алиса, поэтому она является самым волшебным периодом года. Грани реальности становятся тоньше, магия едва ли не клубится в воздухе. Если ты присмотришься, непременно увидишь это сама. В такие дни принято изготавливать мощные артефакты и варить сложные зелья. Травы, собранные и высушенные летом, к середине зимы достигают вершины своих магических свойств. В это время возможно всё, в том числе приоткрыть завесу грядущего. Впрочем, с этим надо быть осторожным. Иногда о будущем лучше не знать.

К словам Пети я привыкла относиться с максимальным вниманием, поэтому в квартиру русалок спускалась, настроенная на серьёзное мистическое действо.

И, как выяснилось, напрасно, ибо то, чем мы занимались, больше походило на весёлые девичьи посиделки.

Близняшки собрали нас в кухне, и первые полчаса мы развлекались тем, что пили вино (для настроения!), ели пирожные и моё печенье, а также болтали о всякой ерунде. Когда пирожные закончились, сёстры предложили перейти к гаданию.

Мы переставили остатки еды на подоконник и водрузили на обеденный стол необходимые для этого атрибуты: свечи, миску с водой, клубок шерстяных ниток, стопку чистых бумажных листков, набор шариковых ручек, пакетик с зерном, старый ключ и горсть мелких монет.

– Предлагаю начать с чего-нибудь попроще, – предложила Олеся, – а к серьёзному перейти потом, когда настроимся на нужный лад.

– Башмачок кидать на улицу будем? – деловито уточнила я.

– Думаю, не стоит, – усмехнулась Арина. – Если мы запустим ботинок с пятого этажа, наверняка кого-нибудь покалечим или убьём. Давайте лучше лить воск. Кто будет первой, девочки?

Суть первого гадания была проста, как рецепт яичницы. Каждая из нас по очереди зажигала свечу и осторожно капала растопленным воском в миску с холодной водой. Вязкие желтоватые капли постепенно складывались в рисунок, и нашей задачей было определить, что этот рисунок означает.

Русалки с этой задачей справились без труда. У каждой из них получилась картинка, чрезвычайно похожая на озеро, окружённое зарослями каких-то кустов. Близняшек это почему-то расстроило.

– Не видать нам в этом году повышения, девочки, – мрачно сказала Марина, сравнив свой «рисунок» с «рисунками» сестёр. – Снова будем сидеть в своих водоёмах, чистить ил и выращивать краснопёрок.

– Зато нас не уволят, – пожала плечами Алина. – В управлении, говорят, грядёт сокращение. Хорошо, что нас оно не коснётся.

Мне застывший воск выдал изображение, очень похожее на рогатую коровью морду.

– Корова означает изобилие, – заметила Арина. – Значит, год будет благополучным. Тут тебе и здоровье, и финансовая стабильность, и порядок в семье. Повезло.

Восковая картинка Олеси нас развеселила. Сначала желтоватые капельки соединились в два круга – широкий и узкий. Затем, повинуясь едва заметной вибрации, наплыли друг на друга и замерли в положении крест-накрест.

– Ну, и что это такое? – не поняла лесавка.

Я громко хихикнула.

– Это обручальные кольца, Олесенька. Похоже, скоро мы будем праздновать ещё одну свадьбу.

Лицо соседки стало растерянным, зато близняшки всплеснули руками и радостно засмеялись.

– Ты, кажется, говорила, что не собираешься гадать на замужество, да? – хитро подмигнула лесавке Алина. – Теперь жди сватов.

Олеся в ответ только смешно хлопала ресницами и задумчиво накручивала на палец прядь рыжеватых волос.

Потом русалки поставили на стол семь чайных чашек. В первую насыпали немного сахара, во вторую – соли, в третью положили монетку, в четвёртую – моё обручальное кольцо, в пятую – ключ, в шестую плеснули вина, седьмую оставили пустой.

– Теперь закрываем глаза, меняем сосуды местами и выбираем то, что будет ждать нас в этом году, – скомандовала Марина.

Мы подчинились. В итоге Олеся под общий хохот выбрала кольцо, я – ключ, символизировавший крупную покупку (должно быть, автомобиль – его приобретение мы с Петей обсуждали ещё в конце осени), а сёстры-русалки, все как одна, указали на чашку с монеткой, которая обозначала денежное благополучие.

Потом мы писали на бумажках желания и при помощи спички определяли, какое из них исполнится в ближайшее время. Вновь зажигали свечи и следили за танцем пламени на их фитильках.

Всё это было интересно и весело, однако создавало впечатление, будто мы занимаемся ерундой. Полученные предсказания, без сомнения, были настоящими, но при этом являлись такими мелкими и незначительными, что ни разу не соотносились со словами любимого мужа о страшной неделе, межвременном пограничье и зыбких гранях реальности.

Когда стрелки настенных часов показали половину десятого, близняшки отодвинули в сторону гадальные атрибуты и вручили каждой из нас небольшое круглое зеркало на устойчивой металлической подставке.

– Развлечений на сегодня хватит, – сказала Арина. – Пора заняться серьёзным делом. Думаю, мы уже настроились на нужный лад и готовы прикоснуться к туману времени.

– Что нужно делать? – спросила я.

– Надо выключить верхний свет, поставить зеркало на стол, зажечь рядом с ним две свечи и внимательно смотреть на своё отражение. Когда из твоей головы исчезнут все мысли, отражение изменится, и ты увидишь самое точное и самое важное пророчество этого года. Гадать надо в одиночестве, поэтому сейчас мы разойдёмся по разным комнатам. И да, главное условие: всё, что покажет зеркало, должно остаться только твоим. Об этом никому нельзя рассказывать.

– Иначе предсказание не сбудется? – улыбнулась я.

Девушки посмотрели на меня серьёзными взглядами и одновременно кивнули.

После этого русалки отправились в спальни, а Олеся – в ванную. Я осталась в кухне одна. Немного подумав, плотно закрыла дверь и выключила люстру.

За окном бушевала метель. Ветер выл, стонал и свистел, будто хотел навести на округу мистический ужас, а снежные хлопья стояли в воздухе белёсым маревом, утопившим в себе всю округу.

Атмосфера весёлых девичьих посиделок пропала, будто её и не было.

Я поставила на стол зеркало, зажгла свечи. По коже колкой иголочкой прошёлся мороз.

Шутки закончились. Начинается настоящая магия.

Я глубоко вздохнула и пристально вгляделась в своё отражение. В свете свечей моё лицо казалось бледным и взволнованным. По спине гуляли мурашки, а в голове то и дело возникали слова Белецкого о будущем, которого лучше не знать.

Несколько первых минут я с тревогой рассматривала прозрачную глубь, а потом начала успокаиваться. Вой ветра постепенно становился тише, пока совсем не смолк. Мысли превратились в невнятный шёпот. А моё отражение вдруг начало меняться.

Лицо сильно вытянулось и немного потемнело. Лоб стал шире, скулы острее, а губы уже. Короткие рыжие волосы превратились в чёрный водопад и разметались по широким плечам. В глазах зажглись красноватые огоньки.

Теперь из зеркала на меня смотрел совсем другой человек. И он был мне хорошо знаком.

– Здравствуйте, госпожа Белецкая. – Мужчина чинно склонил голову, а потом хитро мне подмигнул: – Рад видеть тебя, Огонёк.

Из моей груди вырвался судорожный вздох.

– Привет, Женя… – Я вежливо улыбнулась. – Удивительное дело: стоит мне остаться один на один с зеркалом, как в нём появляешься ты.

Рейт широко улыбнулся в ответ.

– Это судьба, Алиса.

Я мысленно закатила глаза. С этим драконом меня связывали неоднозначные отношения. За полтора года, что я живу в волшебной многоэтажке, он дважды меня похищал и дважды пытался использовать в своих целях. Чего только стоят истории с источником живой воды и жар-цветом, распустившимся в нашем дворе!

Между тем дичь, которую творил Рейт, имела под собой твёрдые и понятные основания: Женя хотел уничтожить магический ошейник, мешавший ему колдовать и превращаться в дракона. Пять месяцев назад я избавила его от этого ошейника и думала, что наши дорожки больше не пересекутся.

Ан нет. Бывшему соседу с одиннадцатого этажа снова от меня что-то надо.

– Знаешь, ты испортил мне святочное гадание, – сказала я. – Я надеялась увидеть своё будущее, а увидела тебя.

Рейт невинно улыбнулся и развёл руками.

– Я угадаю, Женя. Ты снова вляпался в передрягу, и тебе снова нужна моя помощь.

– А вот и нет, – качнул головой дракон. – Передряг вокруг меня по-прежнему много, однако на этот раз ты мне никак не поможешь. Просто я услышал твой зов и решил немного поболтать.

– Вообще-то я никого не звала. Я сидела перед зеркалом, а потом в нём появился ты.

– Твоё зеркало подавало ментальный сигнал. Сейчас, в страшную святочную неделю, он настолько силён, что охватывает едва ли не всю планету. Так-то услышать его не должен никто, однако я в последнее время часто о тебе думал, поэтому сумел его перехватить. Помнишь хрустальное око, с которым я путешествовал по зеркальному лабиринту? Мне разрешили оставить его себе – на случай, если я решу вернуться в родной клан. Оно позволяет заглядывать в разные зеркала и беседовать, как по видеосвязи.

– Мне говорили, что ты улетел из России. Выходит, это правда?

– Конечно. Я сейчас в Перу. Прибился к одному из местных драконьих кланов и теперь привыкаю к его порядкам и обычаям. Живу в Арекипе – прекрасном городе у подножия вулкана Эль-Мисти. Он находится высоко над уровнем моря, поэтому здесь никогда не бывает жарко. Ещё тут очень красиво. С одной стороны пустыня, с другой – горный хребет. С высоты птичьего полёта это выглядит потрясающе. Тебе бы тут понравилось, Огонёк.

Я невольно улыбнулась.

– Ты сказал, что в последнее время часто обо мне вспоминал. Что же тебе всё-таки нужно, Женя?

– Я улетел из России в спешке и не успел тебя поблагодарить. Меня принято считать авантюристом и эгоистичной сволочью, однако я никогда не забуду, кто вернул мне крылья и подарил возможность вести ту жизнь, которая мне приятна. Я хотел прислать тебе какой-нибудь подарок, но решил, что Белецкий выбросит его на помойку быстрее, чем ты успеешь его открыть.

Это точно. В прошлый раз подарок Рейта выдернул меня из дома в зеркальный лабиринт. С тех пор Петя с насторожённостью относится ко всем посылкам и корреспонденции. Презент от Евгения Рейта он бы не пропустил и никогда бы не позволил мне взять его в руки.

– Я теперь твой должник, Алиса, – продолжал между тем Женя. – У нас сложные взаимоотношения, однако я хочу, чтобы ты знала: я никогда не желал тебе зла. С твоей точки зрения, многие мои поступки наверняка выглядели отвратительно. Я ведь и правда вёл себя не очень прилично. И приставал, и похищал тебя у жениха, и держал взаперти… Я искренне прошу за всё это прощения. Не сердись на меня, пожалуйста. Я – дурак, и с этим уже ничего не поделать. Но я клянусь, Огонёк, что больше никогда не втяну тебя в сомнительную историю и всегда приду на помощь, если это сделает кто-то другой.

Я уважительно склонила голову. Клятва, произнесённая чародеем, связывает его обязательствами, которые нельзя ни разорвать, ни отменить. Драконы же относятся к своим обещаниям серьёзнее всех. Глафира Григорьевна как-то сказала, что эти ребята тщательно следят за своей речью и слов на ветер никогда не бросают. Если дракон добровольно что-то пообещал, значит, он обязательно это исполнит. Даже такой хитрый и изворотливый, как Евгений Рейт.

– Ты теперь навсегда останешься в Южной Америке? – поинтересовалась я.

Рейт пожал плечами.

– Вряд ли. Ты знаешь, мне не сидится на месте. Возможно, через год или два я переберусь в Китай. Или обустроюсь в Непале. А может, махну в Индонезию, в Марокко или в Алжир. Стабильность – это не про меня. Но чего я точно делать не буду, так это возвращаться в Россию. Если, конечно, того не потребуют обстоятельства.

Женя грустно улыбнулся.

– Скучаешь по родине? – негромко спросила я.

– Ещё как. – Его взгляд стал печальным. – Я каждую ночь вижу её во сне. И знаешь, она всё время разная: то в образе широкой реки, то деревянного домика с белыми резными наличниками, то в образе заснеженного леса. Знаешь, мне очень не хватает снега. Здесь его не бывает. Сейчас зима, и в Арекипе каждый день идут дожди. Я жутко от них устал. Но я привыкну. Обязательно. Я ведь сам выбрал такую жизнь, верно? Это гораздо лучше, чем сидеть под замком в магическом ошейнике и не иметь возможности даже на минуту расправить крылья… Скажи, Алиса, ты принимаешь мою клятву? Я понимаю, друзьями нам уже не стать. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты не таила на меня обид.

– Я не обижаюсь, Женя. И клятву твою принимаю. Знаешь, с того момента, как я поселилась на улице Лесной, ко многим вещам я стала относиться с большим пониманием, чем раньше. Надеюсь, и у тебя там, и у меня тут всё будет хорошо.

– Я тоже на это надеюсь. И кстати. Если у вас с Белецким случится такой лютый форс-мажор, что понадобится моя помощь, возьми любое зеркало и три раза постучи по его стеклу. Я услышу этот сигнал в любой стране земного шара. Договорились, Огонёк?

Мавна вытащила короткую спичку.

И это означало, что почти до самой полуночи ей придётся дежурить в кофейне. Это в новогоднюю-то ночь!

Желание задушить Илара росло в геометрической прогрессии с каждой минутой, проведённой за прилавком. Но до брата было не дотянуться: от души посмеявшись над положением младшей сестры, он помчался домой, помогать маме накрывать на стол. Дело благородное, но Мавне от этого не становилось легче. Она бы тоже с большим удовольствием сейчас резала картошку и солёные огурчики для зимнего салата, одним глазом посматривая старый фильм про мужчину, который ошибся адресом. Но нет, приходится ждать, что какой-то полоумный в разгар праздника вломится и затребует булку или кусок медовика.

В идеале и то, и другое, чтобы скорее закончился товар. Тогда можно было бы со спокойной совестью закрываться.

Мавна уныло посмотрела на настенные часы, круглые, неказисто украшенные мишурой. Илар сам бы не догадался нормально украсить зал кофейни к зимним праздникам, это Купава подсказала. Но вот до чего он не мог додуматься несмотря на миллион подсказок и мозговых штурмов, так это до того, как назвать кофейню. Пока что они работали под скромной вывеской «Кофе и выпечка», но Мавне хотелось бы, чтобы их семейная кофейня обрёла своё имя. И красивую вывеску. Вот тогда можно было бы развернуться в полную силу.

Год назад они уже открывались под тем же названием. На первом этаже многоэтажки в пригороде. Но через полгода смогли позволить себе снять отдельное маленькое здание – правда, пришлось взять в долг.

Мавна поправила маску на лице. Раз уж ей выпало дежурство, она хотела сделать его эстетичным: купила основу для маски из папье-маше и довела до совершенства, вылепив и раскрасив мордочку капибары. Немного новогоднего карнавала среди выпечки никогда не помешает. Тем более в этот вечер.

Раз в пять лет, в канун Нового года, с небес в Уделы спускались духи предков-Покровителей, чтобы взглянуть, как идут дела у их потомков. Чтобы не пугать живых (то ещё испытание – случайно столкнуться на улице со своей прапрабабушкой, почившей лет сорок назад!), Покровители надевали маски. А верующие, чтобы поддержать затею и выказать уважение, тоже прятали лица. Так улицы заполнялись гуляющими в масках, и это выглядело завораживающе красиво. Особенно Мавне нравилось наблюдать за хороводами у ёлок и катающимися на катках. Конечно, сама она тоже носила маску и ощущала себя в сговоре с Покровителями: «Тс-с, дорогие предки, вас никто не узнает, потому что я тоже спрячу лицо: попробуй угадай, кто в толпе живой, а кто – дух, воплотившийся на одну ночь».

А ещё, по поверью, тех, кто поддержит игру Покровителей, будет ждать счастье все последующие пять лет. Запас счастья был ей просто необходим, ведь на горизонте наконец-то появился приличный молодой человек.

Но сейчас Мавне казалось, что их с Иларом предки будут недовольны тем, что ради сомнительного булочного бизнеса они влезли в долги.

– О, добрый вечер! – Мавна суетливо оправила фартук, с улыбкой встречая пожилую гостью. – Вам тортик к столу? Есть медовик, есть шоколадный, есть с заварным кокосовым кремом…

– Милочка, мне бы булочку с вишней, как всегда. И ватрушку, – попросила женщина.

Мавна узнала её. Она часто заходила по утрам за булками внукам: неизменно брала одну вишнёвую и одну ватрушку. Мавна быстро прикинула, сколько выручки в кассе и сколько ей тут ещё торчать.

– А может, возьмёте две с вишней?

Женщина строго посмотрела на неё из-под очков.

– Милочка, вы каждый раз мне пытаетесь продать две булки вместо одной.

Мавна сникла. И правда. Кажется, надо вводить в репертуар другие способы увеличить прибыль.

– Это да. И каждый раз вы отказываетесь. Но однажды я вас переломлю.

Она поспешила мило улыбнуться, чтобы последние слова не звучали как угроза. Мордочка капибары скрывала только верхнюю половину лица, чтобы посетителям не было жутковато из-за голоса, приглушённого слоем картона.

– Какова нахалка. С наступающим! Маска хомячка вам очень идёт.

– Спасибо. Это капибара. И вас с наступающим. Но вы всё-таки подумайте над двумя булками! В следующем году.

Женщина вместе с булками ушла, дверь захлопнулась.

Мавна вздохнула и посмотрела на свою банку для чаевых. Там грустно лежала купюра на пятьдесят удельцев и горсть мелочи. Надпись «на психолога» сейчас выглядела издевательски. Лучше бы написала «на маршрутку». Зато банка Илара почти заполнилась. Ну конечно, ведь он – мускулистый высоченный блондин двадцати двух лет, к тому же красавец, каких поискать. А в кофейне всё-таки больше женская аудитория. Вот они и заигрывают с братом с помощью денег.

Мавна была бы не прочь, если бы с ней так заигрывали. Но в последние месяцы её окружали всё больше следователи, поисковики и другие сотрудники ведомственных структур. Допрашивали о Лекеше, мальчике, который пропал, когда ей поручили за ним присмотреть. Эта история была для неё настолько тёмной и неприятной, что Мавна всеми силами старалась абстрагироваться, отвлечься, натянуть улыбку, чтобы поверить, что всё хорошо. Ей очень помогала Купава, лучшая подруга со школьных лет. И с недавних пор – Варде, тот самый парень, с которым они познакомились в интернете. Они уже даже целовались – по инициативе Мавны. И, кажется, созрели, чтобы «официально» начать встречаться.

За окнами зимняя темнота была щедро раздроблена блеском праздничных огней, сверкающих как пёстрые стёклышки сказочного витража. Нужно было бы и в кофейне повесить гирлянды, но из-за следствия и грызущей вины у Мавны совсем не было настроения на такие украшения. А у Илара хватило фантазии только на мишуру, снежинки из бумаги и ёлку. Всё по классике.

Хотя на осенние праздники они очень здорово всё оформили, и где-то в углу ещё оставалась искусственная паутина, которую они не сумели снять.

Может, прямо сейчас закрыть кофейню и сбежать домой? Вряд ли перед самым Новым годом будет много желающих выпить кофе с круассаном. И стоять тут одной за прилавком, почти среди ночи, было как-то жутковато. Уж точно одиноко. Мавна посмотрела на последний кусок чизкейка на витрине и склонилась к нему ниже.

– Мы с тобой похожи. Оба забытые, никому не нужные и…

Дверь распахнулась, будто её пнули ногой. В кофейню ворвался холодный ветер вместе с вихрем снежинок. Мавна поспешила выпрямиться – Покровители: если её застанут разговаривающей с чизкейками, то сюда точно больше никто не придёт! Ей влетит от Илара.

В кофейню стремительно вошёл высокий парень в тяжёлых чёрных ботинках. Его лицо – вот уж в чём минус этой традиции – тоже было скрыто маской. Детской глупой маской зайчика, раскрашенной кое-как, неумелой рукой. Из-под неё виднелся только острый подбородок, а нелепые заячьи уши ещё прибавляли роста, визуально делая незнакомца точно выше двух метров. Мавна чуть не вжалась в прилавок, чувствуя себя как никогда маленькой и уязвимой. Хоть бы не грабитель, Покровители! Сейчас же каждый отморозок может пройти незамеченным для камер!

– Здравствуйте, что для вас? – пискнула она и сделала быстрый жест рукой, показывая на немногочисленную оставшуюся выпечку. Второй рукой она нашаривала под столом тревожную кнопку, чтобы в любой момент успеть нажать. И нож. Ей нужен нож. На всякий случай.

Парень остановился у прилавка, чуть опустив голову. Наверное, из-под маски было трудно рассматривать ассортимент, и Мавна нервно сглотнула, перебирая в голове сто пятьдесят вариантов того, почему он предпочитает не снимать ухмыляющуюся заячью морду. Он в розыске? Он преступник? Он пришёл грабить кафе? Чёрт, это одно и то же. Он изувечен? Он слишком страшный? Он после пластической операции? Вместо носа у него совиный клюв? Он настолько проникся идеей Покровителей? Он сам и есть дух предка-Покровителя?!

Ох, лучше не знать. Скорее бы он ушёл обратно в буран и вьюгу.

– У вас есть… – Его голос под маской звучал неуверенно, ворчливо и приглушённо. – Одинкв.

– А?

Парень переступил с ноги на ногу, ссутулил плечи. Высунул одну руку из кармана и показал на витрину. Мавна успела заметить, что на пальцах у него вытатуированы какие-то символы.

– А, медовики? Осталось семь кусочков. Они очень вкусные, вы не смотрите, что остаются. Просто мы много испекли, знали, что на праздники их хорошо берут. Там сливочный крем с ванилью, коржи на натуральном мёде. У вас нет аллергии на мёд? Хорошо, тогда кладу вам все? Триста пятьдесят за кусочек, всё вместе получается…

Незнакомец в заячьей маске не успел ничего ответить. Дверь снова распахнулась, в кофейню вбежал мальчик лет семи-восьми. Тоже в маске. Да чёрт возьми, традиция традицией, но не слишком ли невероятно всё выглядит? Далеко не весь город же соблюдает этот обычай. То, что жизнь Мавны превратилась в театр абсурда, это давно понятно, но с каких пор в театре начался карнавал? Это что, праздничный эпизод какой-то?

Но маска мальчика не была карнавальной. Мавна заметила это тогда, когда он, толкнув высокого парня-зайца, нагло протиснулся к витрине. Лицо пацанёнка скрывала обычная голубая медицинская маска. И капюшон. Капюшон куртки, подбитый мехом и натянутый почти на самые глаза.

– Ты что, собрался грабить банк? – пошутила Мавна. – Встань в очередь, будь вежлив и добр к окружающим.

Но ни вежливостью, ни добротой тут даже не пахло.

– Гони деньги! – пропыхтел пацан и схватил банку для чаевых. Банку Илара, будь он проклят.

– Держи вора! – закричала Мавна, выбегая из-за прилавка.

Мальчишка дал дёру. Парень в заячьей маске кинулся ему наперерез, но воришка вывернулся буквально в последний момент, чуть не порвав рукав куртки, и выскочил за дверь.

– Лови его, я сейчас! – отчаянно попросила Мавна, пока пыталась просунуть руку в рукав пальто.

У парня-зайца не было ни малейшего повода помогать незнакомке, но он послушно помчался за вором, как борзая за дичью.

Ну почему маленький засранец выбрал именно банку Илара?! Взял бы Мавнину, её потеря не так больно ударила бы по финансам и отношениям внутри семьи. Мавна бы поплакала и перестала, а перед Иларом как оправдываться? Он же подумает, что она снова спустила все деньги на чипсы!

Чуть не рыдая, Мавна бросилась к выходу, мысленно подсчитывая, за что ей больше влетит: за то, что пропала банка, или за то, что оставила кофейню в рабочее время.

Смородник вытащил короткую спичку.

– А вот грязно ругаться необязательно, – наставлял Калинник. – Ничего в этом страшного нет. Быть Дедом Морозом – счастье, между прочим!

– Могу тебя осчастливить, – буркнул Смородник сквозь зубы.

– Случайное счастье ценнее того, которое нам принесут на блюдечке.

Судя по уклончивому тону, Калинник сам-то не горел желанием становиться дедом-волшебником для всего чародейского общежития. Хотя он бы точно подошёл! Крупный, плечистый, с короткой бородой – уж куда «дедморозистее» худого и сутулого Смородника, длинного, как каланча.

– Слушай, рожа у тебя, конечно, не праздничная, – заключил Калинник, обойдя Смородника по кругу. – Как бы тебя такого в полицию не загребли.

– Спасибо от души.

– Я бы как минимум проверил его документы, – фыркнул Лыко так, будто Смородника тут и не было. Лыко со скучающим видом зажигал и гасил язычки пламени на кончиках пальцев – другое волшебство чародеям Уделов было неведомо. Только пламя, что может разить нежить.

Их отряду выпало наряжать столовую в общежитии и заниматься угощениями. Вот-вот сюда нагрянут сто сорок четыре голодных чародея, и нужно, чтобы всем хватило еды. Ирник, Боярышник и Соболь уже поехали забирать заказы из кафешек. Снегу с утра намело по щиколотку, городок Сонные Топи встал в пробках, и курьерская доставка в праздничную ночь откровенно запаздывала. А чародеи всегда могли добраться на своих байках. Огненным парням и девушкам с искрой в крови не были страшны ни морозы, ни вьюги.

– Смотри, как бы тебя самого не прищучили, – огрызнулся Смородник.

Пререкаться с товарищами по отряду давно вошло в привычку. Он не умел всем нравиться – да и не хотел. И трудности с общением преследовали его с подросткового возраста. Порой казалось, что только Калинник более-менее его принимает такого как есть: с вечно кислой рожей, с ворчанием и желанием побыть в одиночестве. Калинник и Лунница. Но с Лунницей их связывали отношения несколько другого рода.

– Нам нужно что-то к чаю. – Мятлик, синеглазый чародей с пшеничными волосами, оторвался от списка и постучал карандашом по одной из строчек. – Мы купили только курабье, но тут все уважают сладкое, поэтому возьми каких-то пирожных, хотя бы на наш отряд. И конфет. Конфет пару кило захвати. Потом же будешь в мешке разносить по всем отрядам.

– Я сейчас принесу ватную бороду! – оживилась Синица, чародейка из чужого отряда, за компанию решившая присоединиться к приготовлениям в столовой. Скорее всего, она просто вздыхала по Мятлику.

– Свет упаси, – процедил Смородник. – Давайте без этого.

– Но с твоим лицом нельзя выходить на улицу в праздничный вечер, – вздохнул Калинник и покачал лохматой каштановой головой. – Там дети. Распугаешь.

Смородник повернул голову к окну, за которым уже давно сгустилась зимняя темнота. Своё лицо в отражении никак нельзя было назвать красивым: худое, с резкими угловатыми чертами и крупным носом с горбинкой. Картину завершали несколько синяков и кровоподтёков, в том числе заплывшая покрасневшая скула. Да, вчера он снова подрался и ему снова досталось. И это были даже не упыри и не чародеи чужой рати – обычные пьяницы, которым не понравились его длинные чёрные волосы и серьга в ухе. Теперь коленка немного похрустывала, голова гудела. Типичное самочувствие Смородника. И он не мог понять, ему так плохо после драки или из-за того, что через каких-то три года его настигнет беспощадное тридцатилетие?

– М-да, – согласился он и смущённо почесал кончик острого носа. – Может, кто-то другой пойдёт в магазин?

Смородник покрутил в пальцах спичку с отломанным концом.

– Ну уж нет, – фыркнул Лыко. – Беги за сладким, и побыстрее. Я жду свои подарочки от Деда Мороза. У нас своих дел тут хватает. Всё распределили, так что марш!

– Пошли к молодняку. – Калинник хлопнул себя по коленкам, встал и махнул Смороднику рукой. – У них ёлка вчера была. Найдём что-то, чтобы спрятать твою побитую рожу.

Так из закромов актового зала в ученическом крыле была извлечена на свет маска зайца. Смородник сначала повертел её в руках, прикидывая, что страшнее: раскрашенное на уроке рисования папье-маше или его раскрашенная в драке физиономия. Но пришлось надеть. И, набросив свою привычную кожанку, Смородник выскочил на метель и мороз.

После чего его ждала новая проблема.

Большинство магазинов, кафешек и кондитерских в их маленьком городке уже закрылись: перед праздничной ночью все устроили себе короткий день. Смородник выругался, когда дверь очередной кондитерской оказалась закрыта, потоптался в снегу, размешивая слякоть ботинками, и бросился в сетевой магазин, светящийся жизнерадостно-зелёной вывеской в противоположной стороне улицы.

Но там полки совершенно опустели, и только в овощном отделе на Смородника грустно смотрели подгнившая капуста и одинокий кабачок за девятьсот удельцев. Смородник почесал подбородок, не закрытый маской, и фыркнул. Вывалить перед Лыком на стол кабачок, пускай грызёт, чем не конфеты? Но остальных подводить не хотелось.

В одном из минимаркетов в подвальном помещении он нашёл последний килограмм конфет-«рачков». Придётся чародеям обходиться этим, раз о празднике вспомнили так поздно. Но у них была уважительная причина: упыри нынешней зимой долго не уходили под болота и нападали на мирных вплоть до последних недель.

Помотавшись по городу ещё полчаса на разных автобусах (свой мотоцикл он сдал в ремонт пару дней назад) и так не обнаружив ничего сносного, Смородник вспомнил о существовании телефона. Карта города. Точно же! Раздел «кафе». Фильтр по часам работы: «открыто сейчас».

Загорелись редкие точки-флажки. И одна – на другом конце города. Почему-то Смородник из любопытства нажал на неё, маленькую кофейню в каком-то Светом забытом районе.

Ни названия, ни сайта. Безликое «кофе с собой». Отзывов немного, но большинство положительные. Пара десятков фото.

– Нет уж, черти лысые, не поеду я к вам, – с сомнением проворчал Смородник, разглядывая фотографии очень аппетитных пирожных. Особенно ему приглянулось арахисово-шоколадное. И медовик. Чертовски привлекательный медовик.

Спустя полчаса он стоял в этой самой кофейне, пялясь на девушку в маске щекастого хомяка. И на медовик. Одним глазом на девушку, вторым – на медовик.

Как вдруг его отпихнул какой-то младшеклассник, протиснулся к витрине и нагло похитил банку с чаевыми.

Ворох снежинок метнулся в лицо, будто за дверью стоял кто-то, чтобы бросить в глаза пригоршню снега. Но это был всего лишь ветер.

Воришка как сквозь землю провалился. Смородник метался по сторонам: три шага влево – пять вправо, резкий разворот, снова влево – как персонаж компьютерной игры, который никак не мог определиться с направлением.

– Слушай, продай мне пирожных и делай что хочешь, – буркнул парень сквозь маску, когда на улицу выскочила Мавна. Нащупав в кармане пальто ключ, она быстро закрыла дверь кофейни. Хотя бы так. А то не хватало, чтобы ещё кассу обнесли. И последние пирожные тоже.

– Я продам, когда мы поймаем вора! Обещаю. Скидку сделаю! Только помоги вернуть банку, пожалуйста! Вопрос жизни и смерти!

Наверное, голос Мавны прозвучал слишком отчаянно. Парень кивнул, качнув заячьими ушами, и указал рукой в сторону сквера с украшенной ёлкой. Огоньки на ней перемигивались, как дискотечная светомузыка, а гуляющие шумели в ожидании самой волшебной ночи года.

– Ты туда, я сюда. Встретимся там через полчаса. Мне нужны медовики. И шоколадный. Торт. Пирожное.

Парень пробормотал это сбивчиво и умчался быстрее, чем Мавна успела ответить. Однако эта прыть её немного воодушевила. Вроде бы незнакомец был мотивирован ей помочь. Мавна не удивилась: конечно, ведь над своими медовиками она очень старалась, и они могли выстрелить прямо в сердце. С первого взгляда.

Они разошлись в разные стороны. Мавна забежала за угол кофейни, постоянно оборачиваясь и надеясь высмотреть воришку в толпе людей, которые шли по тротуару к скверу и дальше, к остановке, откуда ходил бесплатный автобус до центральной площади. Чем ближе к полуночи, тем громче звучала отовсюду музыка, чаще раздавались залпы фейерверков и больше народу, охваченного приятным праздничным возбуждением, стекалось к паркам, скверам, наряжённым ёлкам и палаткам с согревающими напитками. Пахло специями, конфетами, смолистыми ветвями…

Мавне очень, очень хотелось бы быть дома к половине двенадцатого, чтобы успеть поздравить своих и встретить Новый год в кругу родных. Ведь как Новый год встретишь, так его и проведёшь, правда?

– Извините, вы не видели мальчика? В капюшоне, примерно такого роста, – спрашивала Мавна у прохожих, отмеряя ладонью рост где-то на уровне своей груди. На неё смотрели с недоумением, ведь своим внезапным вопросом она прерывала веселье и дружеские разговоры, а у некоторых – даже свидания.

– Да нет.

– Вроде видели, вон там, с горки катается.

– Не, точно не видели.

– Возможно, но он был с родителями.

И всё не то. Мавна металась по улицам, лавируя между прохожими, сталкивалась с ними нос к носу, бесконечно извинялась; иногда она смотрела на обочины: вдруг вандал выкинул банку в сугроб? Пару раз она находила в снегу оброненные кем-то монеты и клала в карман. Чтобы компенсировать Илару хотя бы часть.

В сквере целая очередь образовалась у скульптуры с сердечком «Я люблю Сонные Топи». Толпа собралась и у палаток с горячим морсом, и у вагончика с хот-догами. Эти ларьки поставили недавно, специально к праздникам, и за последние дни Мавна с Иларом успели попробовать весь ассортимент вкусов, что-то особенно удачное записывая в заметки, чтобы потом внедрить в свою кофейню. Планы у них были грандиозные. Придумать бы название.

– Эй, милый хомячок, иди к нам отмечать!

Компания парней и девушек в масках замахала Мавне, но она резко развернулась и побежала в другую сторону. Ей показалось, что там мелькнула детская спина в тёмной куртке.

Смородник умел выслеживать упырей – для этого у каждого чародея на смартфоне было установлено особое приложение. А ещё помогали развитые навыки охоты, острый нюх и тяга искры, что горела в груди и ощущала близость мёртвых тварей. Но живых мальчиков нельзя было ни отследить приложением, ни почувствовать искрой.

И что с ними делать в таком случае?!

Соблазн плюнуть на всё и уйти на поиски других сладостей был велик. Но… Почему-то Смородник не мог оставить эту девчонку в беде. Да и пирожные выглядели отлично. Оставалось надеяться, что их не покупали не из-за проблем с качеством, а из-за того, что об этой кофейне пока что мало кто знал.

– Иди сюда.

Он приметил в толпе какого-то мальчишку, схватил за капюшон и встряхнул.

– Где деньги?!

Мальчишка завопил, брыкнулся и пнул Смородника в колено.

Наверное, это был не тот мальчишка.

Тогда Смородник попробовал снова, пытаясь по памяти восстановить цвет куртки воришки. Кажется, синяя?

– Отпусти ребёнка, отморозок! Я звоню в полицию! – пригрозила какая-то женщина.

Смородник послушался, но не сдался. Кажется, нужно было действовать мягче, но испытать новую стратегию ему не дали: играющие дети в масках зверюшек сразу бросились от него врассыпную, а взрослые угрожающе развернулись в его сторону.

Наверное, пугать людей – не самая выигрышная стратегия. Смородник смутился и хотел присесть на лавку, чтобы хотя бы минуту подумать о дальнейших действиях, но тут какой-то мужчина из празднующих схватил его за плечо и развернул к себе лицом.

– Полиция, я держу его! Он пытается похитить детей!

Тут же в челюсть Смороднику прилетел мужской кулак. В голове закружились звёзды.

С полицией разговор вышел коротким. Смородник показал чародейское удостоверение и объяснил, как кто-то похитил деньги у продавщицы в кофейне. Полицейские не стали его задерживать, но и с такой мелкой просьбой помочь не обещали. Много других, более важных дел в вечер, когда весь город высыпал на улицы в масках и веселится, ни в чём себе не отказывая.

– С Новым годом, Заюша, бум! – Кто-то взорвал хлопушку, и сноп конфетти из хлопушки полетел Смороднику в глаза. Следом раздался многоголосый хохот. Выругавшись, Смородник побежал из этого парка, решив обыскать близлежащие дворы.

Что дети могут делать с ворованными деньгами? Например, спустить всё на чипсы и газировку в ближайшем минимаркете. Они сами часто так делали, когда были чародеями-учениками. Но не воровали, конечно, а бережливо складывали поощрительные карманные деньги, которые Матушка Сенница выдавала за успехи в учёбе. С первого раза сжёг целиком чучело упыря? Молодец, держи двадцать удельцев. Смог придать пламени форму хлыстов? Умница, пятьдесят. Блестяще пройденная контрольная точка тянула на сто – сто пятьдесят. А то и на двести. Это три пачки чипсов! Настоящее богатство, когда в столовой – серое пюре или слипшиеся макароны с холодными котлетами.

Смородник ворвался в первый попавшийся открытый магазин. Чёрт, пустые полки. Ну конечно! Какие сейчас чипсы, всё уже вынесли. Болотные твари разорвали бы эти рецепты из интернета, где показывают бесконечные салаты с чипсами. Сам Смородник не смотрел, ему Калинник показывал. Ну, если и смотрел, то без удовольствия.

На прилавках только полбуханки чёрного хлеба, ядрёно-зелёная газировка и мешок лука. Никаких детей и подростков. Хмурая продавщица встрепенулась и положила руку куда-то вниз – наверное, на кнопку вызова охраны. Смородник привык, что на него так реагировали. Та девчонка-хомяк тоже перепугалась. Немного обидно.

– С нвй годм, – буркнул он и вылетел наружу.

И только минут через пятнадцать, проверив ещё несколько дворов, Смородник осознал несколько вещей.

Во-первых, что-то тут было нечисто.

Во-вторых, он мог бы просто отдать девчонке из своих денег и не тратить время.

В-третьих, из головы не шла невысокая девушка в маске хомяка.

Со всем этим надо было что-то решать, и скорее.

Мавна скоро устала и сдалась. От беготни и шумной толпы закружилась голова. Она и так утомилась за рабочий день, расстроилась из-за того, что проводит этот вечер не дома, а теперь вот глупые, нелепые проблемы с чаевыми. Только с ней могла случиться такая ерунда. Только с ней, потому что она сама глупая, неуклюжая, невнимательная и…

Мавна зло вытерла хлюпающий нос варежкой. На часах уже половина одиннадцатого, хватит раскисать. Пора взять себя в руки. Она наскребёт мелочи, разобьёт свою розовую свинью-копилку, и Илар даже не заметит потери банки. А себе ещё заработает. Свяжет на заказ несколько сумочек. Всё равно не спит ночами, переживает из-за пропавшего Лекеша. Недавно обнаружила, что в интернете ещё куча роликов про других пропавших детей в Сонных Топях. Жуть, тут не до крепкого сна.

А сейчас нужно закрыть смену и спешить домой. Выбросить из головы эту неприятность и наслаждаться праздником.

Мавна всегда была такой. Закапывалась в своих переживаниях и часто пропускала важное и приятное. Но психолог пытался исправить это, и теперь она сама понимала: надо жить эту жизнь.

Но где же тот парень, её случайный помощник?

Мавна покрутила головой, сидя на скамейке. Снег продолжал падать, но уже не безудержной метелью, а крупными красивыми хлопьями. Они и правда были похожи на хлопья – кукурузные, из пачки с весёлой уткой. Настоящая зимняя сказка. Пора признать, что украденную банку уже не вернуть, ну невозможно в таком круговороте людей найти одного мальчишку. Пропавших мальчишек вообще труднее всего искать – она усвоила эту горькую правду. А все дети на улицах были довольными, порядочными и в компании взрослых.

Зазвонил телефон. В кружочке появилось улыбающееся лицо Варде: в смешной шапке с лягушачьими глазками, из-под которой торчали растрёпанные светлые волосы. Он всегда был бледным, но сейчас и щёки, и губы разрумянились. Наверное, от холода.

– Привет, Лягушонок! – Варде помахал в камеру рукой. – Тебе очень идёт эта маска. Хомячок, да? Я решил набрать тебе сейчас, а то позже не дозвонюсь, сеть будет перегружена. С наступающим тебя! Пойдём ночью на каток? Мы же встретимся? У меня есть подарочек.

– Опять какой-нибудь брелок на сумку с лягушкой? – Мавна хихикнула, изо всех сил стараясь, чтобы её молодой человек не догадался о том, что минуту назад она чуть не разревелась. Хотя маска всё равно закрывала верхнюю часть её лица до губ – но блестящие от слёз красные глаза можно было заметить. Как и дрожащий голос.

– Увидишь! Так ты придёшь?

– Давай около часа. Принести тебе салат в лоточке?

– Обязательно. И пару булок. Только без корицы!

– Помню, помню, у тебя аллергия. Насчёт булок не обещаю… Наверное, все уже продала.

– Погоди, а ты где?

Варде, кажется, наконец-то рассмотрел, что позади Мавны – не кофейня, а улица, украшенная огоньками, и гуляющие люди в масках.

– Я… Вышла подышать. Прости, куча дел, до встречи! В час ночи, на катке, ага.

Мавна поспешно завершила звонок, выдохнула и спрятала телефон. У неё плохо получалось враньё, но периодически приходилось скрывать от близких неудобные моменты. Абсурдные ситуации – это её конёк, а тревожить семью по мелочам ей не хотелось.

Но где же тот парень в маске зайца? Мавна отряхнула куртку от снега и поспешила к месту встречи. Бежать приходилось осторожно, в стиле пингвина – под пушистым снегом, как всегда, был глазированный слой льда, который коммунальщики даже к праздникам не потрудились присыпать песком или солью.

Она вернулась к кофейне. Небольшое отдельно стоящее здание выглядело унылой серой коробкой среди нарядно украшенного города: Мавна теперь ясно увидела это. Вот почему к ним ходит мало народа и Илар до сих пор в больших долгах. Нужно сделать красивый ремонт, но это требовало новых вложений. Ох и ох! Наверное, надо попробовать поучаствовать в городских ярмарках со своими булками. Зря они полезли в бизнес, надо было сначала наработать клиентскую базу и разобраться в маркетинге, чтобы сейчас не тыкаться, как слепые котята.

Но… Вот этот парень был готов ради их пирожных примчаться через половину города и впутаться в авантюру с поимкой вора. Может, не всё так плохо? У Мавны в груди будто затеплилась маленькая искорка, как лампочка от гирлянды.

Около кофейни топталась высокая тёмная фигура с длинными пластиковыми ушами.

– Привет, – пропыхтела она, останавливаясь за пару шагов до парня. Он резко развернулся и нервно сунул руку в карман.

– Поймала?

Мавна развела руки в стороны.

– Как видишь, нет. И… ты, вижу, тоже.

От осознания неудачи стало немного грустно. Выходит, зря время потратили. И зря она нагрузила проблемами незнакомого человека, которому не повезло случайно забрести в кофейню.

– Может, выпьешь кофе? Это будет моё «спасибо» за помощь.

Она качнула головой на приветливо горящие окна кофейни.

– Можно. Но быстро. Нужны пирожные.

– Помню.

На секунду Мавна замерла, насторожённо вглядываясь в маску незнакомца. Вдруг захотелось её снять – посмотреть на человека, который согласился ей помочь и так упорно требовал её пирожных. Не каких-то других. А именно из их маленькой, пока не очень успешной кофейни-без-имени.

Парень вынул руку из кармана и разжал кулак.

– Что это? – спросила Мавна, глядя на деньги в его ладони.

– Сколько было в банке? Отдам из своих. Так будет быстрее.

– О-о…

Пока Мавна думала, что ответить и принять ли предложение, в карман ей ссыпалась увесистая горстка монет и даже пара купюр.

– Я всё верну! – пообещала она, просияв от радости. – Спасибо огромное! Ты очень меня выручил. Оставь свой номер, я переведу тебе с зарплаты, обещаю.

Парень склонил набок голову в заячьей маске. Пластиковые уши качнулись и снова выпрямились.

– Точно-точно, пошли скорее, отдам тебе пирожные! – спохватилась Мавна. – Сделаю скидку, ну, знаешь, эти скидки в пекарнях, когда на всю выпечку минус тридцать процентов после девятнадцати и всё та…

– Знаю, – буркнул он, перебив Мавну.

Она хихикнула. Наверное, и правда болтала много глупостей. Разнервничалась. А теперь карман так приятно оттягивала тяжесть денег, что будто бы можно и успокоиться. Главное, чтобы с тем мальчишкой не случилось ничего плохого.

– Тогда пошли.

Она вставила ключ в замок, попыталась повернуть, но…

Дверь была открыта.

– Что за… – пробормотала Мавна. – Я же точно её закрывала…

Под свитером кожу защекотали мурашки. Стало неприятно и холодно, будто кто-то порылся в её вещах или нашёл личный дневник. Хотя, безусловно, если это был взлом, то всё намного, намного серьёзнее.

С леденеющим сердцем Мавна повернула ручку и толкнула дверь. Та поддалась легче лёгкого.

– С Новым годом, Булка! – закричал Илар, размахивая ручищами. Он был в маске льва, сдвинутой на макушку, и ватная жёлтая грива переплеталась с его пшеничными волосами.

За столом с ним сидел – Мавна открыла рот, готовая возмущаться долго и громко, – тот самый мальчишка-воришка, а между ними стояла целая, невредимая и по-прежнему полная банка с чаевыми.

Мавна привалилась боком к дверному косяку, радуясь, что сейчас маска скрывает её выражение лица.

– Ты где так долго была? – простодушно спросил Илар. Его голос гудел в пустой кофейне, как гул самолёта, а у Мавны кружилась голова от его беспечного тона. Будто совершенно ничего не случилось. – Мы разыграть тебя хотели, через минуту вернулись и вот всё ждём сидим. Я уже хотел идти искать, вдруг тебя похитили. Это, кстати, Гжоф, мой новый друг, познакомься.

Мавне хотелось послать к чёрту и Илара, и Гжофа, и банку, и дурацкий мальчишеский «юмор», который точно будет стоить ей пары седых волос в будущем. Она схватила за локоть своего высокого «зайца» и подтащила к витрине с остатками пирожных, игнорируя братца.

– Забирай всё, что есть, за две тысячи. Дешевле не будет. Фирменных пакетов у нас нет, так что положу в обычный. По рукам?

Парень молча выложил на прилавок две тысячи удельцев мятыми бумажками. Мавна вручила ему пакет, под завязку набитый пирожными, и положила коробку домашних орешков со сгущёнкой в придачу. Парень буркнул «спасибо», вжал голову в плечи и быстро зашагал к выходу. Наверное, действительно торопился.

– Постой!

Мавна, не обращая внимания на оклики Илара, побежала за незнакомцем. Родной брат её обманул, жестоко пошутил, а этот парень внезапно оказался островком искренности: без вопросов пытался помочь, даже ничего лишнего не спросил. Не хотелось отпускать его просто так. Хотя, несомненно, его ждала отличная компания, раз ему понадобилось столько сладкого.

Они вышли на улицу, под падающий снег. В небе цвели букеты фейерверков, их взрывы глушились голосами гуляющих и громкой музыкой. Оставался только невнятный треск, напоминающий звук лопающегося попкорна.

– Может, снимешь маску? Как тебя зовут? – спросила Мавна, глядя на парня снизу вверх.

– Мне пора, – возразил он. – Лучше не надо. Ну, это… – Он неловко встряхнул пакет с пирожными, и Мавна поморщилась: кто ж так делает, помнёт всё. – С новой годой.

– Ага… выходит, с ней.

Он спрятал пакет с пирожными в рюкзак и зашагал прочь очень быстро, почти побежал. Мавна сунула руки в карманы и чуть не завопила. Деньги! Деньги ведь остались. А она даже не спросила его номер, и имени не знала! Всё из-за придурка Илара и его розыгрыша, все мозги ей запутал.

А парня и след простыл, он будто растворился в снеге, в празднике, в огнях и в толпе. Словно нырнул в море – и там затерялся в волнах.

Жалко, очень жалко.

– Ты довёл меня до трясучки, слёз и воровства! – заявила Мавна, с размаху усаживаясь на стул напротив Илара. Она кинула на стол маску, чуть не вырвав прядь волос, запутавшуюся вокруг резинки. И вывалила мелочь из кармана. – Полюбуйся! Мы как ужаленные носились по району, искали этого мальчика, а он, оказывается, твой сообщник! Да с такими шутками по вам обоим полиция плачет! Это вообще законно, так жестоко прикалываться над родной сестрой?! Ещё и в такое время! Ты же знаешь, я без того на нервах из-за Лекеша и следствия, а ты… ты…

Мальчишка Гжоф поёрзал на стуле, раскачивая его. Видно, совесть проснулась.

– Прости, – буркнул он. – Надо запомнить, что девчонки шуток не понимают.

– Всё мы понимаем! Просто это… просто… Илар, это бесчеловечно. Я и так переживаю, что вытянула эту долбаную спичку и не помогаю маме дома, ко мне тут заходят разные нетрезвые фрики с улицы, я отвечаю за выручку, вообще за всё заведение, а ты там ржёшь за углом, глядя на мои страдания! И, ради Покровителей, отпусти мальчика, пусть идёт домой. Поздно уже.

Гжоф подорвался с места и ускакал, довольный, пока Илар не попросил его ещё о чём-то.

– Позвони родителям, чтоб встретили тебя! – крикнула Мавна ему вслед. – Или давай я посажу тебя на автобус!

Её чуть не захлестнула паника: в городке пропадают дети, а он выбегает совсем один, но Илар её успокоил.

– Расслабься, это двоюродный брат Мальвала. Парни сейчас в сквере напротив, готовятся…

Снаружи раздался грохот.

– Уже подготовились и пускают салют. Ну прости, я правда не подумал, что ты расстроишься. Мне казалось, я продумал идеальный розыгрыш: в меру смешной и неожиданный, очень безопасный и контролируемый. Кто же знал, что ты примешь всё так близко к сердцу, Булка?

Илар протянул руки и стиснул пальцы Мавны. Ладони у брата были грубые: он любил сам месить тесто и заниматься делами на кухне, вплоть до мытья противней, но Мавна надеялась, что скоро они встанут на ноги, расширятся и смогут нанять штат сотрудников.

– Ну извини. Это правда было глупо с моей стороны. Давай я куплю тебе самый большой пирог с сыром. Или пиццу! Но завтра. Кстати, что это за деньги и кто тот парень, который купил у нас все пирожные? Он мой герой, хочу пожать его мужественную руку!

Мавна обернулась на уже пустую витрину и почему-то улыбнулась.

– Понятия не имею. Но мне повезло, что Покровители послали его. Иначе я бы сошла с ума, бегая по улице совсем без помощников. А деньги я верну, только ещё не придумала как.

– Значит, сам зайдёт. Адрес помнит. Давай, пойдём домой, мама заждалась. Прошло время твоей короткой спички, пора отдыхать. Кстати, классная маска. Хомячок? Тебе идёт, прямо под твои веснушчатые щёки.

Пирожные добрались в целости – ну, подумаешь, немного помялись. Смородник не считал это за проблему. И другие чародеи тоже.

Бумажные тарелки и одноразовые стаканчики, много, очень много еды, банки и бутылки с дешёвыми напитками, мишура на стенах – всё было похоже на праздник студентов. Наверное, даже вступив в отряды и сражаясь с нежитью, каждый чародей в душе оставался студентом. Мальчишкой или девчонкой, чья жизнь изменилась с появлением Матушки Сенницы.

– Я такое обычно не ем, но медовик потрясающий, ты молодец, – сказала Лунница, обнимая Смородника сзади и целуя его в висок. От её губ пахло кондитерской сладостью, ванилью и мёдом. Смородник вырвал себя из задумчивости, что внезапно нахлынула, и отвернулся от окна.

– Хорошо.

Он выскользнул из её объятий и вернулся к сдвинутым столам. Чародеи шумно праздновали, била басами музыка из старого проигрывателя, пол усыпали конфетти из хлопушек. Смородник надел маску Деда Мороза и схватил мешок с конфетами: к «рачкам» там прибавились «ромашки» и «коровки», купленные Дивником.

– Ну, кто заслужил подарочек? – буркнул он, даже не стараясь звучать благодушно. А что, роль всё равно навязанная.

– Дава-а-ай! – завопили в сто с лишним голосов.

Он пошёл вдоль столов, одаривая чародеев конфетами и чувствуя себя совершенно по-дурацки.

Но почему-то ему захотелось в следующий раз тоже вытянуть короткую спичку. Чтобы вернуться в маленькую кофейню на другом конце города.

Пальцы озябли, кожа горела даже сквозь кожаные перчатки, но он продолжал яростно раскапывать руками снег, поддавшись тревожному предчувствию. Сапоги промокли от долгой охоты в заснеженном лесу, плащ то и дело цеплялся за мёртвые тела и обломки разбитой телеги, пока он метался по лесной поляне, ища подсказки. Край капюшона и чёрная ткань, скрывающая нос и рот, покрылись изморозью от его частого дыхания.

Ночной лес вокруг был гнетуще тих, отчего грохот крови в ушах казался оглушающим. Обычно по-зимнему светлое небо в эту самую длинную ночь было черно, ни единой звезды, только полная белая луна мёртвым оком взирала на его тщетные попытки убедить себя в ошибке. Он должен ошибиться, обязан.

Под сапогом что-то скрипнуло, и он тут же разрыл снег: показался кусок хомута. Аарон потянул кожаную сбрую с несколькими колокольчиками. Они тоскливо звякнули, когда, задержав дыхание, он перекатил их на ладони. Нужную подсказку он нашёл: гравировку королевского герба Серата. Сердце Аарона пропустило удар, в груди заболело.

Он вновь взглядом оценил погибших стражников: пролитая кровь уродливыми узорами растеклась по белоснежному покрову, уже чёрная, покрытая стекловидной плёнкой. Тонкий слой снега едва припорошил место трагедии. Прошло не меньше часа.

Разум хладнокровно анализировал прошедший бой, пока сердце билось о клетку рёбер, поддаваясь ужасу. Горло то и дело сковывал спазм, поэтому свистом подозвать коня удалось лишь со второго раза.

Это его семнадцатая зима, до завершения обучения Морока оставался всего год, но Кристиан уже сделал ему маску. Благодаря теням в крови в ночном сумраке он видел лучше любого человека, а плотное полотно снега обильно отражало лунный свет, помогая коню ориентироваться.

Они не планировали проводить ночь Коляды в лесу и тем более разделившись, но охота за стаей упырей в землях слишком близко к Ашору вынудила изменить решение. Это для жителей, в городах и сёлах с зажжёнными свечами и полыхающими праздничными кострами было относительно безопасно, но среди Мороков о Коляде ходили другие байки, и, из года в год в эту ночь, поднимая взгляд к чернильному небу, Аарон не позволял себе неверия, увидев достаточно необычного за годы обучения.

В детстве он разного наслушался, всякое из летописей выучил, но годы истребления оживших покойников и бесконечные скитания на практике заставили понять, что мир за пределами дворца кардинально отличался от рассказанного на исписанных чернилами страницах.

По легендам Коляда была праздником Мар, потому что в эту ночь Морана дарует перерождение всему миру. В эту самую длинную ночь она встречает умирающее солнце, имя которому Коляда, в её руках оно перерождается младенцем, свет которого с рассветом начнёт крепнуть, прогоняя мрак и холод. Своим теплом к весне оно не гонит Морану прочь, но даёт ей время для необходимого сна до следующей зимы. Богиня в ночь Коляды своими руками запускает новый круговорот, а предзнаменованием становится отсутствие звёзд на небосводе.

Нынешняя ночь такая тёмная и длинная, потому что Коляда, будучи к концу года угасающим стариком, собирает остатки света и как можно скорее отправляется в путь к Моране за спасением. Если что-то случится: Коляда не сумеет добраться до богини или же у неё не хватит сил даровать ему перерождение, то солнце не встанет и ночь никогда не закончится.

Мороки, передавая эту легенду, десятилетиями наблюдали за чернильным небом в ночь Коляды и заметили настораживающую закономерность: с каждым годом небо всё дольше остаётся без звёзд, а значит, Моране всё тяжелее запускать новый круговорот. Кристиан делился, что с замиранием сердца готовится к моменту, когда в ночь Коляды звёзды не зажгутся вовсе.

Аарон не хотел думать, как такое отразится на всём мире. Скорее всего, это станет сигналом, что спустя годы после исчезновения всех Мар погибла и Морана. Вероятно, то, что помощницы богини зимы и смерти перестали появляться, оказалось лишь первым дурным предзнаменованием. По словам Кристиана, ещё его наставник Андрей начал задаваться вопросом, не подходит ли и время Мороков к концу. Объяснил, что ощущение надвигающегося забвения неизбежно сковывает душу. Сперва Аарон этого чувства не понимал, как и объяснений наставника о неясной тоске при воспоминаниях о Марах. Однако несколько месяцев назад, проснувшись, Аарон впервые ощутил пустоту. Будто за одну ночь из него выжгли нечто важное, необходимое и родное, оставив только мысль о потере. Он не мог вспомнить пропавшее, но чувствовал утрату так явственно, словно лишился руки. С тех пор предрассудки наставника более не казались ему надуманными, поэтому и любые совпадения именно этой ночью ощущались дурным предвестием.

Конь ступал по снегу бесшумно, моментально подчиняясь и меняя направление, если Аарон дёргал поводья. Наездник трижды подал сигнал птичьим свистом, чтобы позвать Кристиана на помощь, но, как Аарон и догадывался, наставника поблизости не было. Они разделились больше часа назад из-за развалившийся на две группы стаи упырей. Аарон достаточно обучен, чтобы в одиночку справиться с нечистью, но он не ожидал натолкнуться на разбойников, которые напали на королевскую процессию. Судя по всему, кто-то вместе со стражей двигался малой, скрытой группой, но Аарон узнал нагрудники мертвецов, когда решил отрубить головы погибшим, чтобы те не встали в будущем покойниками. Благороднее было бы найти телегу и отвезти их в Ашор или хотя бы закопать тела, но при виде символики Ласнецовых в голове Аарона что-то щёлкнуло. Годами наработанная сдержанность треснула, заставив руки с занесённым мечом задрожать, его хвалёное хладнокровие растопила горячая кровь, рванувшая по венам из-за испуганного сердцебиения.

Благо прошло не так много времени, а угнанные кони оставляли заметный след в заснеженном лесу. Приметив впереди между деревьями проблеск костра, Аарон бесшумно спрыгнул на землю. Он снял с пояса маску Морока, чёрный клинок повесил за спину, проверил кинжалы на бёдрах и как можно тише двинулся на свет. Чем ближе он подходил, тем отчётливее слышал голоса, стук деревянных ложек по мискам, смех. Аарон сглотнул вязкую слюну, игнорируя медленно просыпающийся гнев, поспешность в любом деле – враг, потому что идёт бок о бок с невнимательностью.

Заметив близкое движение, Аарон пригнулся, прячась за заваленными снегом кустарниками. Послышался возмущённый голос, за ним резкий ответ, треск костра, кого-то схватили за грудки, вздёрнув вверх.

– Эй, не трожь его, королевич нам нужен, – расслабленно бросил один из разбойников.

У Аарона сердце ухнуло вниз. Потребовались два глубоких вдоха и выдоха, чтобы заставить себя оставаться в укрытии. Северин не может быть здесь. Не должен быть. В ночь Коляды его место на празднике, на главной площади перед дворцом.

Аарон бесшумно переместился за деревья ближе, чтобы подсчитать количество похитителей: трое у костра, четверо у лошадей, ещё троих он заметил на страже по периметру, а остальные два сторожили пленников.

Держа за грудки, мужчина отвесил юноше насмешливую оплеуху и бросил обратно на истоптанный снег у себя под ногами. Аарон задержал дыхание, заставляя сердце снизить ритм до хладнокровно спокойного, его внимание было неотрывно приковано к пленникам: их двое. Второй лежал рядом без движения. Первый юноша поднял голову, связанными руками раздражённо утерев кровь с разбитой губы. Аарон выглянул, чтобы увидеть его лицо, но юноша намеренно отклонился, упав на спину. Ногами он ловко вдарил похитителю по колену, тот припал от неожиданности, и удар второй ноги с беспощадной скоростью пришёлся похитителю в челюсть: бугай с хрипом рухнул. Его сообщники заметили и бросились на выручку. Парню стоило прекратить, он отомстил за оплеуху, толпу ему всё равно не одолеть, но связанный юноша в разгневанном исступлении размахнулся и опустил сапог на пах разбойника. Вопль боли разнёсся по всей округе.

– Королевское тебе благословение на длинный род, ублюдок! – окрестил свой выпад юноша с язвительной усмешкой до того, как его успели оттащить.

Аарон оцепенел, слыша его короткий бесстрашный смех, который оборвался хрипом, когда его дважды пнули в живот ногой. Потом подняли голову, сжав каштановые волосы в кулаке, для последующего удара в лицо. Мысли тараном прошибло узнавание. Несмотря на теперь окровавленный вокруг него снег из-за разбитого носа, Марк умудрился усмехнуться сквозь стон боли, будто выходка стоила избиения.

Проклятый Марк с его идиотской мстительностью. Он всегда был упрямым.

Аарон бесшумной тенью обогнул круг света, подбираясь к первым из двенадцати ублюдков, которых он абсолютно точно намерен убить за друга и брата, лежащего рядом в отключке. Аарон не видел Марка со своего десятилетия, когда Кристиан забрал его в Мороки, а встреч с Северином последние годы избегал, как огня, боясь показать брату, в кого превратился.

Два похитителя отошли в сторону отлить. Первому Аарон не моргнув и глазом сломал шею, второму зажал рот рукой и перерезал горло. Третий отступил от лагеря всего на семь шагов, чтобы снегом почистить меч от крови ранее убитых стражников, и не вернулся.

Аарон кружил вокруг стоянки, методично убирая подонков одного за другим, напряжённо следя, как Марк, продолжал отвлекать внимание похитителей на себя, прикидываясь Северином Ласнецовым, пока настоящего Северина называл кузеном, убеждая, что за него дадут приличный выкуп, но только если он останется невредим. И похитители действительно его не трогали, сосредоточившись на мнимом принце, который ещё и намеренно вёл себя вызывающе, чтобы получить пинка.

Бить принца уродам нравилось.

Поступок Марка вызывал у Аарона несоизмеримую благодарность, бурлящую вместе с гневом, потому что он нарывался на побои, даже когда можно было заткнуться, но у Марка и в детстве с умением держать язык за зубами была проблема. Прирезав седьмого подонка, Аарон поймал себя на неуместной улыбке: он не думал, что когда-либо вновь встретит Марка, но простой шанс увидеть лучшего друга детства ощущался бальзамом на саднящую рану.

Остальные не покидали световой круг костра: скрываться дальше не имело смысла. Меч тихо выскользнул из ножен за спиной, но первый же шаг заставил замереть. Его лицо. Для Марка старший принц Александр должен оставаться мёртвым. Есть вероятность, что он его не узнает, и всё же риск велик.

– Прижжём сосунку язык, разболтался тут, – предложил один из ублюдков, достав из костра клеймо, которым они, скорее всего, собирались мечивать украденных лошадей.

Марк впервые за всё время побледнел и не нашёл язвительного ответа. Северин не вовремя зашевелился, приходя в себя. Его глаза округлились, когда он услышал, что они собрались сделать с Марком, думая, что это он.

Аарон сдёрнул маску с пояса и нацепил на голову, плащ из теней окутал плечи. Последующий рывок никто из смеющихся уродов не заметил. Лезвие чёрного меча запело, разрезая морозный воздух. Чужая рука с раскалённым клеймом упала на снег раньше, чем затихли смешки. Очередной взмах клинка, и за рукой полетела голова. Раздались крики, но Аарон метнулся ко второму, в идеально выверенном развороте распорол чужую грудь, а мощный пинок в живот откинул, считай, мертвеца на его сообщника. К моменту, когда оставшиеся разбойники обнажили мечи, он уже убил троих. С оставшимися двумя Аарон разобрался за четыре удара сердца хорошо натренированными комбинациями. Голова последнего похитителя слетела с плеч. Ощутив движение сзади, Аарон развернулся и клинком блокировал выпад остывающей кочерги с клеймом.

Несмотря на явную слабость после побоев и тяжёлое дыхание, Марк яростно давил на его лезвие поднятым оружием. На его руках не было верёвки, но остались ожоги на коже: он использовал горячее клеймо, чтобы избавиться от пут, но слишком поторопился.

– Марк, нет… – попытался встрять Северин, хватая его за ткань кафтана, но Марк рванул вперёд, используя всю силу, чтобы оттолкнуть Аарона. В другом случае Морок бы не сдвинулся с места, но, осознав, что Марк видел лишь его маску, покорно отступил.

Ранее мстительное ехидство сменилось сосредоточенной холодностью. Марк изогнул губы в гримасе то ли ненависти, то ли презрения, зная, что чудовище, которым считали Мороков, шутовская язвительность не отвлечёт и с мысли не собьёт. Аарон опустил меч, но для Марка это, наоборот, стало шансом защитить Северина. Издав угрожающее рычание, он сделал три умелых выпада клеймом, Аарон легко уклонился, но намеренно пятился, не желая драться.

Ровный ритм сердца предательски сбился, когда Марк споткнулся об отрубленную голову: его взгляд упал на изувеченные тела под ногами. Горло Аарона сжалось от потрясения в его карих глазах. У обычных воинов были комбинации атак и защиты, но Мороков учили рубить головы с плеч, потому что по-другому нечисть не убить. Аарон действовал так, как был обучен, хоть и враг в этот раз был живой, но окружающий снег покраснел от крови, головы валялись отдельно от тел. Никаких хрипов и стонов о помощи: Морок не мог себе позволить оставить хоть шанс на просчёт.

За взглядом Марка проследил Северин, моментально позеленев. Осознание обрушилось на голову. Брат видел всего пятнадцать зим, и ни в одной из них он наверняка не становился свидетелем подобной бойни. Для Аарона же картина была привычна, но от этого его охватил больший стыд. Может, Северин и знал, что он Морок, но это не значит, что Аарон когда-либо хотел демонстрировать брату своё ремесло вживую.

– Сани… кони… забирайте и уезжайте, – с трудом выдавливая слова, велел Аарон и стремительно попятился. Маска искажала голос, и рот Марка растерянно приоткрылся, но он продолжал выставлять клеймо, как оружие, готовый к атаке. Северина же приказ привёл в чувство, но Аарон отступил в тени.

– Нет! Нет, стой! Александр, стой! Я знаю, что это ты! Ты обещал. Обещал мне вернуться!! – крик брата затих вдалеке за спиной, пока Аарон бежал прочь.

Благодаря плащу он легко затерялся во мраке среди деревьев. Конь покорно дожидался на своём месте, и Аарон вскочил в седло, подгоняемый эхом криков Северина о старых обещаниях. Он действительно обещал, и теперь когда-то данное слово кислотой обжигало горло. За годы он научится игнорировать своё предательство, сам себя убедил, что поступил умнее и правильнее, но почему одного брошенного обвинения хватило, чтобы он засомневался? Его уверенность оказалась ничтожно слабой, как кривой фундамент у прекрасного дворца делал выстроенный на нём фасад насмешкой. Толку от его мраморных стен, если он из-за дуновения ветра развалится. Именно так Аарон видел свою ещё недавно твёрдую убеждённость. Стены были крепки, да возведены на болоте.

Аарон развернул коня и пустил быстрым шагом прочь, как можно дальше от света костра и чувства вины, которые беспощадно тянули его назад. Но стыд был не самым страшным, хуже оказалась тоска и собственное желание вернуться, потому что он скучал по брату, а увидев Марка, осознал, насколько ему недоставало лучшего друга.

Уезжая с Кристианом, Аарон поклялся младшему брату возвращаться домой раз в год на Коляду, один из любимых праздников Северина. Аарон давал слово искренне, однако столкновение с реальной жизнью Морока сильно изменило его мировоззрение. Он сумел с ней примириться и свыкнуться лишь спустя пару лет, и тогда впервые они с Кристианом вернулись в Ашор, чтобы проведать отца и Северина. Всего десять дней в знакомых стенах в окружении близких произвели на Аарона лечащий эффект: он буквально снова мог дышать, казалось, что эта передышка придала ему сил и позволила укрепить убеждённость, что данный ему судьбой путь Морока не так уж и плох.

Но, очутившись вновь в пути, на болотах среди покойников, он осознал, что эти десять дней счастья полностью разрушили необходимую ему скорлупу, наработанную двумя тяжёлыми годами. Десять дней подарили ему счастье, безмятежность и надежду, те самые чувства, которые он два года кое-как выкорчёвывал из себя, чтобы перестать ненавидеть взваленное на него бремя. Это было долго и сложно, иногда почти болезненно. И за десять дней он расплатился месяцами тихой злобы к осознанию, какая впереди его ждёт жизнь.

Именно тогда он принял тяжёлое решение, но единственно правильное: не возвращаться. На его пути надежде нет места, а Северин, сколько бы ни обманывался, не получит обратно своего брата Александра, домой может вернуться разве что Аарон.

Он так много лет провёл с Кристианом в бесконечно долгом путешествии, что небо в качестве потолка стало привычнее деревянных перекрытий, трава и мох – знакомой кроватью, а тишина просторных полей приятнее, чем голоса людей. Их с Кристианом обоюдное одиночество вжилось в его сердце, вытравив оттуда давно всеми забытого Александра. Поэтому Аарон сомневался, что вообще вернётся в Ашор, тем более теперь, когда брат воочию видел, кем он стал.

Конь выскочил на широкую лесную поляну и понёсся стремительнее под белым светом полной луны. Аарон поднял маску: ледяной ветер оцарапал щёки, отрезвляя. Он лишь ненадолго прикрыл глаза, как его конь испуганно заржал и упёрся копытами, тормозя перед неясной преградой. Аарон потянул поводья, удерживаясь в седле, взгляд встревоженно устремился вперёд, но там не оказалось ни чужаков, ни животных, ни даже деревьев с кустарниками. Впереди было абсолютно пусто, а до полосы леса шагов двадцать.

Аарон уже было хотел погнать коня дальше, как тот насторожил уши, слыша то, что не мог его всадник. Этого жеребца ему отдал Кристиан, прекрасно натренировав скакуна: нечисти он не боялся, приказы выполнял исправно и был чувствителен к возможной опасности, поэтому Аарон его чутью доверял, внимательнее вглядываясь в сумрак. Не сразу, но он заметил, что медленно кружащиеся там снежинки двигались неясными завихрениями. Необычная сцена заворожила, появилось отчётливое напряжение: мышцы сковало, ветер застыл, воздух мелко завибрировал, пока снежинки стремительно формировали фигуру. Смутную тень, вокруг которой вился снег. Лунный свет лёг на её плечи, засиял кристаллами в кокошнике и чёрных как смоль волосах, на миг Аарону показалось, что её плащ алого цвета метался из стороны в сторону от неощутимых ему порывов ветра.

Женщина. Её шатало, словно она пробиралась сквозь снежную бурю. Незнакомка несла в руках нечто светящееся, но Аарон не мог рассмотреть ни лица женщины, ни ноши. Образ то местами проявлялся, то растворялся, рассыпаясь на снежинки. Чем дольше Аарон всматривался, тем больше не верил обманчивой иллюзии.

Свёрток в её руках засветился сильнее, сияние озарило лицо незнакомки, и Аарон наконец увидел её губы, они беспрерывно двигались в попытках что-то ему сказать.

– На… зад, – донёсся шёпот со слабым порывом ветра. По надрыву выглядело, что она кричала, но Аарон с трудом разобрал в звуках слово, будто незнакомка в действительности была невыносимо далеко. Она рассерженно нахмурилась, её глаза засияли разгневанным голубым светом.

Конь под Аароном нетерпеливо забил копытами, самовольно пятясь назад, как если бы понимал приказ лучше хозяина. Женщина замерла, приняв устойчивую позу, и вдохнула полную грудь:

– Возвращайся назад!!

Во все стороны разнеслась морозная волна, ледяной ветер ударил, ослепляя. Конь испуганно заржал и торопливо отступил. Стирая налипшую на лицо изморозь, Аарон одной рукой дёргал поводья, пытаясь усмирить испуг коня. Когда удалось открыть глаза, он наконец увидел, что произошло. Снежное покрывало разошлось волнами в разные стороны от женщины. Стволы деревьев позади неё покрылись инеем, как и ноги с грудью его коня.

– Возвращайся назад! – новый крик был тише, а следующая волна мороза короче: она спала в шаге от жеребца Аарона, тут же заставляя отступить.

Светящийся свёрток в руках женщины подал голос детским плачем. Разум опустел от неверия в происходящее. Призрачная буря утихла, перестав пытаться опрокинуть незнакомку, её алый плащ безвольно повис. Перемена делала видение ещё более потусторонним, по спине Аарона прошла волна мурашек.

– Не вовремя ты намереваешься идти иной дорогой, когда я занята Колядой, – укоризненно бросила незнакомка, а её голос наконец прозвучал кристально чётко в застывшей тишине. – Твой путь лежит назад. Возвращайся, пока не узнал истинный вкус сожаления. Однажды ночь Коляды принесёт тебе желанное счастье, но только если сейчас ты развернёшься. Возвращайся назад!

С последней фразой она полностью растаяла, и лишь встревоженно топчущийся конь и щиплющий лицо холод из-за налипшей изморози подсказывали, что увиденное ему не почудилось. Аарон не успел собрать разбежавшиеся мысли в кучу, как где-то безмерно далеко в небо метнулся луч света. Блёклый, едва заметный. Он светился всего миг, моргни Аарон – и не увидел бы. Луч света стремительно врезался в небо и стал первой звездой на залитом чернотой небосводе.

«Не вовремя ты намереваешься идти иной дорогой, когда я занята Колядой».

Аарон мотнул головой, не готовый верить в смутные догадки. Морана более не является смертным, давно не возвращается с морозами.

Вслед за первой звездой на небе загорелись остальные. Мгновение назад голое небо засверкало сотнями созвездий, тысячи звёзд рассыпались по небосводу, возвещая, что новое солнце было рождено и вернётся с рассветом. Морана даровала Коляде перерождение из выдохшегося старика в младенца, полного сил на ещё один год.

«Твой путь лежит назад».

Дурное предчувствие обрушилось сзади, нагнало, ненадолго отстав от его резвого коня. Стая. Они с Кристианом разошлись из-за разделившейся стаи. По следам было не меньше десяти особей на каждую из двух групп. Аарон развернул коня и рванул обратно к брату и Марку. Не разбойники были первоначальной опасностью, а бродившая вокруг нечисть.

Аарон опустил маску Морока на лицо, сердцу вернулся сдержанно медленный ритм, когда он ворвался на поляну и его конь безжалостно растоптал упыря, который попытался броситься на Северина. Они с Марком приняли знакомую оборонительную позу спиной к спине, держались расчётливо близко к по-прежнему полыхающему костру. Аарон приметил двух горящих упырей, мысленно похвалив близких за находчивость: защищаясь от покойников, они использовали куски горящего дерева.

Марк свирепо отбивался от двух упырей, пытаясь при этом обезопасить своего принца. Северин неплохо орудовал подобранным мечом, но, будучи на два года младше соратника, уступал и мастерством, и телосложением. Но хуже всего была их техника, они бились с нечистью, как с людьми. Марк выдыхался, протыкая и рубя руки и ноги тварей.

Аарон одним беспощадным взмахом чёрного меча отсёк голову горящей твари, чтобы объятая пламенем нечисть не бросилась на брата.

– Головы! Им нужно рубить головы! – скомандовал Аарон, спрыгнул с коня и в развороте обезглавил второго покойника.

На миг растерянные взгляды Марка и Северина обратились к нему, но ринувшиеся на них покойники заставили сосредоточиться. Меч в руках Аарона пел, знакомыми комбинациями он уклонялся и рубил, стремительно прочищая путь к близким. Марк внял совету, но даже самые сильные его атаки не могли и наполовину разрубить шею. Аарон же, будучи в своей стихии, сохранял необходимую ясность. Привычные противники и задача делали мир упорядоченным и более знакомым, чем разбойники и боль напополам с надеждой от встречи с другом и братом.

Аарон схватил упыря за остатки волос и вовремя рванул тварь назад, прежде чем тот впился Марку в плечо. Он схватил Северина и в развороте спрятал за собой, спасая от другого покойника.

Марк сдерживал последних мертвецов: лезвие застряло в позвоночнике одной твари, не разрубив шею до конца, и упырь рухнул, потянув меч. Аарон обхватил руку Марка на рукояти и помог высвободить клинок, а после сам обезглавил оставшихся упырей. Если раньше эта поляна напоминала место боя, то теперь превратилась в особенно уродливую картину, во всей красе демонстрируя повседневную жизнь Морока.

Несколько ударов сердца тишину разрывали лишь треск костра да сбитое дыхание, а затем Марк бросился на Аарона, который к повтору такой реакции не подготовился. Всплеск адреналина ударил в голову, первую атаку лезвия он отбил по привычке и так молниеносно, что меч вылетел из рук уставшего Марка.

Северин закричал ему прекратить, но Марк рванул на Морока с голыми руками. Пальцы Аарона на рукояти меча напряглись, мышцы прошиб спазм, когда он чудовищным усилием воли подавил инстинкт защищаться. За одно необдуманное движение он мог зарезать идиота, но Марк в привычной с детства манере отключил мозг, действуя мимолётными эмоциями, и сейчас это определённо был гнев: слепящая, безудержная ярость. От удара кулака прямо по маске Аарон выронил меч, чтобы вступить в рукопашную, но, будучи обескураженным нападением, запнулся об одно из обезглавленных тел: Марк с криком, как таран, впечатал плечо ему в живот и повалил. Снежный покров не смягчил падение, воздух рывком покинул лёгкие. Аарон принялся отбивать удары, сумел протиснуть ногу и пинком сбросил Марка с себя. Бывший друг выругался, но, словно не чувствуя боли, взбесился и снова рванул к Аарону.

– Мать твою, угомонись! – рявкнул на него Аарон, теряя терпение.

– За мою мать, идиот! – огрызнулся Марк, локтем вдарив Аарону прямо в солнечное сплетение. Морок захрипел и, оглушённый коротким звоном в голове, пропустил очередную атаку, зажмурился, ожидая как минимум кулак в челюсть, но вместо этого Марк пальцами вцепился в маску и яростно потянул.

От страха заледенело дыхание в груди, Аарон схватился за свою маску, чтобы не даль её снять. Это был обман. Марк напал не чтобы его ударить, а чтобы стащить маску.

– Александр, пожалуйста, хватит! Я ему рассказал! Марк, отпусти его! – испуганно просил Северин, пока двое катались по снегу и чужой крови. Аарон зарычал и дважды ударил кулаком Марка под дых, не сильно, только чтобы тот отцепился, но Марк мстительно оскалился, нагло упёрся коленом в живот Аарону и с рёвом потянул маску на себя.

Неожиданно какая-то сила рванула соперника назад, буквально отбросив его от Аарона. Мимолётное облегчение сменилось леденящей беспомощностью: маска осталась в руках у Марка, которого за шкирку держал у своих ног Кристиан.

– Ну и шум вы тут подняли, а уж как наследили, – с усмешкой осадил наставник, оценив обезглавленные тела как нечисти, так и разбойников.

Аарон же не мог оторвать глаз от Марка, калейдоскоп эмоций вихрем сменился на его вытянувшемся лице. Он ошарашенно глянул на маску Морока в своей руке, затем вновь на Аарона. Потрясение уступило место неверию, миг облегчения дал жизнь проблеску надежды. Его губы дрогнули в подобии нервной улыбки, однако она быстро исчезла в гримасе обиды и очередного приступа ярости. Марк с чудовищной прытью кинулся на Аарона, который перехватил атаку, упёр ногу сопернику в живот и перекинул Марка через себя. Тот закряхтел, рухнув на снег.

– Да угомонись ты! – рявкнул на него Аарон, вскакивая на ноги. – Это я! Настоящий!

Марк перевернулся, но встать не успел, его опять за шкирку вздёрнул Кристиан. Судя по ухмылке наставника, развернувшаяся сцена его скорее веселила, чем тревожила. Марк на него даже не посмотрел, не сводя пронзительного взгляда с бывшего друга, и рассерженно выдохнул носом. Похоже, сломан он всё-таки не был, но кровавые дорожки уже заледенели на его лице. Марк сжал и тут же разжал кулак, вероятно сражаясь с желанием снова врезать бывшему другу. Аарон ощущал, как до сих пор горит челюсть в месте, где удалось его задеть. Удар вышел достойный, наверняка будет синяк. Аарон вздрогнул, когда Марк швырнул в него маску.

– После короткого объяснения Северина я и не сомневался, что ты настоящий.

Аарон застыл в недоумении, а Кристиан встряхнул Марка, чтобы тот обратил внимание на него.

– Марк Бельский, ты ли это?

– Я, а ты кто вообще так… – Марк не договорил, получив от Кристиана нравоучительный подзатыльник.

– Я полковник Ласнецов, сопляк, а звание майора получил раньше, чем твой отец тебя заделал.

Марк разинул рот, вытянулся, поддавшись воинской выучке, и, как по невольной команде, упёр взгляд вперёд, не смея смотреть на старшего по званию, пока он ему не разрешит.

– Так-то лучше, – похвалил Кристиан и глянул на остолбеневшего Аарона. – А вообще похвально, как ты моего ученика отделал. Я вижу синяк. Не думай, что попасть Аарону по лицу – это мелочь, в конце концов, я хороший учитель.

Кристиан ободряюще хлопнул Марка по спине, и тот, опять потеряв концентрацию, вытаращился на него. Аарон отреагировал скупой гримасой на колкое замечание.

– Александр, – несмелый зов Северина разбил напряжённое молчание, Аарон пришёл в себя и обнял брата, по скованным морозом мышцам разлилась слабость. Мимолётное воспоминание о видении женщины вспыхнуло в сознании, прежде чем Аарон вспомнил, что Северин может быть ранен. Он отстранил его и торопливо осмотрел, но, к счастью, удар по голове оставил лишь короткую ссадину и шишку. Кафтан местами испачкан, рукав порван, вероятно, из-за упыря, но в остальном младший брат был в порядке.

Аарон взглянул на Марка, которого осматривал Кристиан. Невысказанная благодарность отдавала горечью вины на языке: все побои Северина Марк намеренно принял на себя.

– Мы недалеко от Ашора, собирайтесь. Северин, лезь в сани. Марк, возьмёшь на себя управление. Аарон, связывай украденных коней, всех заберём с собой, а я пока разберусь с пожитками и костром, – командным тоном велел Кристиан.

Так как все трое учились в военной академии, то беспрекословно подчинились. Ночной мороз креп, и Кристиан передал по кругу флягу с согревающим травяным отваром, но только Аарон знал, что он ещё и успокаивает взбудораженный ум. Напряжённая атмосфера сменилась просто натянутой, пока Северин вкратце рассказал, что соврал отцу, взяв малочисленный отряд. Аарон едва не застонал, услышав, что Северина потянуло в лес, потому что до дворца дошли слухи о Мороках неподалёку, а у Марка вообще был отгул на праздник, но он увязался за своим принцем, став Северину другом, как когда-то был Аарону. Марк бросил на Аарона красноречиво неодобрительный взгляд, когда Северин высказывал брату обиды за нарушенное слово.

– Не смей меня осуждать, – недовольно осадил Северин, стоило Аарону открыть рот. – Да, я не должен был выезжать в такое время. Да, это было опасно, и я поступил глупо. Стражники погибли, и я буду сожалеть об этом всю жизнь, но не смей меня осуждать! Вы с дядей исчезли на четыре с половиной года, а ты никогда не нарушал обещаний! – изливал душу Северин, кутаясь в мех. Его начало заметно потряхивать от пережитого, но брат упрямо сохранял твёрдый настрой, хоть глаза и были на мокром месте.

Аарон проглотил все нравоучения, которые Северин заслужил. Чем больше брат говорил, тем скованнее билось сердце в груди, словно сдавленное невидимой рукой. Аарон действительно ранее не нарушал обещаний, а теперь не мог набраться смелости объяснить причины, он даже не был уверен, что сумеет облачить тяготившее в слова, поэтому оставалось только молчать.

– Я думал, ты погиб! Думал, ты действительно погиб! Но я не знаю, как погибают Мороки и что с ними происходит, как мне узнать?! Я хотел спросить, надеялся, что хоть кто-то из них мог подсказать, где и как тебя найти. Последнее твоё послание пришло два года назад.

Кристиан резко вскинул голову.

Вот дерьмо.

– Ты говорил, что шлёшь, – прищурившись, напомнил он, во взгляде наставника появилась подозрительность.

Аарон не нашёл сил соврать в очередной раз, поэтому поморщился и закрыл рот, выдав Кристиану все необходимые подсказки. Он мог бы продолжать привирать, что слал, но послания легко теряются в пути не по его вине, мог соврать, что не представляет, почему и как, но реальность была проще: Аарон перестал отправлять вести, в какой-то момент решив, что полностью исчезнуть из жизни Северина – хороший вариант. Очевидно, он ошибся. И это сейчас брату пятнадцать. Будь он старше, то кто знает, что бы вытворил: может разослал бы разведчиков по всему королевству за Мороками. А эта идея ничем бы хорошим не кончилась.

Аарон вздрогнул и отпрянул на шаг, когда ему в лоб прилетел наспех скомканный снежок. Он смахнул снег с волос и потрясённо уставился на Марка.

– А мне ты даже не сказал! – заявил он, будучи абсолютно серьёзным. Несмотря на синяки и очевидную боль, он зло стиснул зубы, так что жилка дёрнулась на подбородке.

Как будто это так просто!

– Я – Морок! Что я должен был тебе сказать?! – повысил голос Аарон, тоже не выдержав.

– Что угодно! – взвился Марк. – Да хоть что тебя бешеный упырь за зад укусил и ты превратился в сказочное чудовище! Всяко лучше смерти! Ты был моим лучшим другом и исчез по щелчку пальцев! – надломленный крик эхом прокатился по лесной поляне, потонув в ночной тишине.

От проскользнувшего в голосе друга отчаяния Аарон очнулся, а Марк отвернулся, явно показав больше, чем хотел. Аарон не знал, что сказать, опять застыл не лишённый эмоций, но слишком смущённый тем, как бездумно смог всех обидеть.

– Пс-с-с, пацан. Ты бы меня не позорил, а? – шепнул проходящий мимо к своему коню Кристиан. – Второй раз в голову и от кого? От Бельского? – Кристиан с притворным разочарованием цокнул языком, указав на свой висок пальцем, намекая, где у Аарона ещё снег от недавнего снежка.

Аарон издал раздражённое рычание и, хватанув ком, запустил дяде в затылок. Кристиан запнулся и обернулся с гримасой оскорблённой невинности.

– Ах ты, сопляк, ну погоди, – на губах Кристиана появилась пугающе ехидная ухмылка.

Аарон пригнулся, когда наставник молниеносно оказался перед ним. От первой попытки его схватить удалось уйти, но затем Кристиан перехватил руку, и, уже зная будущую комбинацию, Аарон застонал раньше, чем наставник перекинул его через плечо прямо в сугроб.

Северин засмеялся, Марк немного оттаял и улыбнулся, глядя, как рассерженный Аарон выбирался из снега.

– Не стану отвечать на твоё ребячество только потому, что Северина ты рассмешил, – проворчал он и пошёл заканчивать приготовления.

Пока Аарон связывал поводья коней, Кристиан позаботился о Марке: обработал ссадины и синяки, проверил рёбра и напоил обезболивающей настойкой. К счастью, Марк был крепким и отделался без переломов, но лишь благодаря стоящему холоду отёки были небольшими. В ближайшие дни его лицо окрасится в синие и жёлтые цвета.

Путь до Ашора Аарон молчал, будучи в конце процессии. Вести два десятка коней было не самой простой задачей, но к разговору он вдумчиво прислушивался. Кристиан расспрашивал Северина об отце, а Марка о службе. Наставник с интересом внимал подробностям о политический ситуации и обсудил короткие стычки между Сератом и Аракеном. Несмотря на свою отчуждённость от общества, Кристиан был приятным и чутким собеседником, когда хотел, а сейчас он абсолютно точно ради Аарона пытался смягчить повисшее напряжение между учеником и его бывшим другом. Если Северин то и дело с улыбкой оборачивался на брата, словно проверял, точно ли он с ними, то Марк ни разу не глянул назад, сосредоточившись на управлении тройкой лошадей с санями.

Напряжение Аарона отпустило, лишь когда они въехали в празднующий Коляду Ашор. Обычно тихий в ночное время, город сиял в пламени сотен зажжённых чаш и факелов вдоль улиц. В половине домов горели то ли свечи, то ли лучины, топили печи, чтобы в самую тёмную ночь помочь новорождённому солнцу окрепнуть и вернуться с рассветом. Ашор окутали ароматы жжёных еловых шишек, трав, свежих пирогов и хмельного мёда, тишь разгоняли песни, звуки дудок, гуслей и бубнов. Смех молодых голосов стал фоном для девичьего хора. В другой день их процессия вызвала бы пристальное внимание, но этой ночью улицы были полны других странностей. Одна группа ряженых в масках животных и древних духов, громко распевая колядки, прошествовала мимо. Вторая пела их у чьего-то дома, требуя пирогов и взамен осыпая хозяев пожеланиями благополучия.

Чем дальше они продвигались к сердцу празднования на главной площади, тем веселее вокруг становилось. И если сперва Аарона все эти маски и крики напрягли, то, оказавшись у дворца, он перестал пытаться понять созданный переполох: расслабился и невольно улыбнулся намеренно устроенному хаосу этой ночи. Он вновь вскинул взгляд, убеждаясь, что небо усыпано звёздами. Морана справилась, даровав им свет на весь следующий год.

Эйфория безумства прошла быстрее, чем Аарону хотелось, но он намеренно поддержал решение дяди уже спустя четыре дня уехать из Ашора, зная, что к хорошему привыкаешь быстро. Вот и он всего за четыре дня привык к теплу, безопасности и блаженному безделию в окружении близких. Даже спустя четыре дня осознавать, что это всё нужно опять оставить ради смерти и утомительной жизни в дороге, было сродни пытке. Внутренний голос уже протестовал, а дальше будет только хуже.

Первые пару дней во дворце были для Аарона сложными: он вернулся в знакомый как свои пять пальцев отчий дом, в место, наполненное приятными воспоминаниями детства. Однако несмотря на то, что его родной дом и близкие, кажется, не поменялись, изменился он сам. Аарон чувствовал себя незнакомцем, вернувшимся туда, где ждали не его, а Александра. Он же лишь подделка, пытающаяся прикидываться тем, кем он больше не является. Первые сутки он бродил среди знакомых комнат будто призрак и только рядом с братом ощущал некоторую привязанность к здешним стенам.

– Четыре дня?

Вопрос заставил моментально замереть. Ударившее в грудь облегчение выбило воздух из лёгких, он повременил, прежде чем обернуться, чтобы успеть скрыть эмоции.

Марк стоял, опираясь спиной на столб между денниками, руки были сложены на груди, дорогой кафтан украшали отличительные знаки выпускника военной академии, но чистая одежда не могла отвести внимание от синяков на его лице и заживающей ссадины на скуле. Благо выглядел он лучше, говорил не морщась, а то в первый день от каждого произнесённого слова тихо выл.

Если с отцом и Северином Аарон провёл достаточно время, то Марк все дни избегал встреч, затаив обиду. Когда на второй день они случайно столкнулись на площади, а Марк сделал вид, что они не знакомы, Аарон решил не вмешиваться, понимая, что друг имеет право его ненавидеть.

– Четыре дня – и ты уже уезжаешь? – с напряжением чеканя каждое слово, повторил Марк: обвинение в тоне только глухой бы не разобрал. Марк свои чувства от тех, кто ему дорог, не скрывал.

– Да, есть работа. Пришли тревожные вести с юго-востока: нечисть у Долкора собирается в стаю, и с каждым днём она становится всё многочисленнее, – как можно ровнее ответил Аарон и направился к коню, чтобы уложить захваченные с кухни свежие припасы в седельные сумки.

За ним шлейфом потянулась тишина, которую разорвала невнятная ругань под нос и торопливые шаги.

– Ты действительно так просто уедешь?! Нет, не смей от меня уходить! – потребовал Марк, Аарон с трудом проглотил смешок, слыша знакомые уязвлённые ноты в голосе. – Ты продолжаешь убегать?!

– Мой конь в дальнем деннике, – как ни в чём не бывало объяснил Аарон, не в силах не уколоть в ответ на глупый вопрос.

– Ещё и увиливаешь?! – возмутился Марк за спиной. Он прихрамывал после драки и заметно раздражался, что не поспевает за размашистым шагом. – Аарон!

Он застыл, едва не выронив припасы.

Аарон.

Отец и Северин по-прежнему звали его Александром, хотя это имя отражало принца, которым он не был последние семь лет. Срываясь с уст близких, оно беспощадно резало слух, напоминая всё, что он потерял и кем мог стать, не избери его судьба для проклятия. Аарон не его прикрытие, не фальшивое имя и не обманка.

Теперь это он.

Может, однажды он научится вновь быть Александром, возможно, сумеет объединить прошлое и настоящие в гармонию жизненного пути. Может, однажды, но не сейчас.

Аарон обернулся, не в силах скрыть немой вопрос и удивление на лице. Марк заметно растерялся, похоже не ожидав такой реакции. Аарон в целом и сам не понимал, что чувствует, но у него появилась странное ощущение, что его – призрака – впервые заметил кто-то помимо дяди, который ему это имя и дал.

– Что? Аарон же твоё имя, разве нет? Я говорил с Кристианом, да и слушал. Я ж не дурак и знаю, что… – Марк сделал неоднозначный взмах рукой в его сторону – … надо в тайне держать.

Аарон не мог решить, Марк везучий идиот или же гений. Но кем бы он ни был, Аарон знал, что в первую очередь он его лучший друг.

– Я на тебя чертовски злюсь, – продолжил Марк, но уже без былой ярости. – И четыре дня мне недостаточно. Мне нужно больше времени, чтобы захотеть с тобой говорить без желания врезать, но ты опять монатки собираешь!

– Я не могу…

– Год.

– Что?

– Я решил, что буду злиться на тебя год.

Аарон теперь красноречиво округлил глаза, не представляя, как ему на это реагировать.

– Я же сказал, что ты был моим лучшим другом. Ты в каком-то ином мире живёшь и у тебя толпа лучших друзей? У меня один. И им был ты. Кристиан объяснил, что через год твоё обучение закончится и ты сможешь вернуться домой, поэтому я буду злиться на тебя год. Даже лучше, что ты проваливаешь: перед лицом маячить и бесить меня сильнее не будешь.

Марк выдал всё с возмущением и горделиво расправленными плечами, пока взгляд бегал по сторонам, выдавая неловкость и красноречивое смятение. Аарон же оцепенел, перестал дышать, не в силах справиться с лихорадочным сердцебиением. Этот недоумок всегда был отважно преданным. Нервное напряжение вырвалось ошарашенным смехом.

Аарона согнуло от хохота, руки дрожали, с трудом удерживая свёртки с припасами. Несмотря на бубнёж Марка, Аарон смеялся до боли в животе, на глаза навернулись слёзы, и он уже не мог разобрать, от веселья это или же…

Свёртки упали под ноги, и Аарон обнял Марка, не найдя подходящих слов.

Марк порывисто ответил на объятия и похлопал друга по спине.

– Я по тебе скучал, – неожиданно для самого себя признался Аарон. Это было, наверное, самое искреннее, что он кому-либо говорил за эти годы. И ему стало легче, а тень улыбки вернулась на лицо. Отъезд более не ощущался таким гнетущим.

– Заткнись, – смущённо проворчал Марк.

Они подобрали припасы, и в тишине Марк помог Аарону упаковать их в сумки, а затем проверить седло и подпругу.

– Кстати, я хотел спросить, – вновь заговорил Марк и замялся перед продолжением. – Это ваше типа братство… туда можно вступить?

Аарон поднял взгляд, не переставая натягивать на руки чёрные перчатки. Всё готово, осталось дождаться Кристиана. Его осёдланный конь стоял рядом. Марк упрямо вытаращился на Аарона, вероятно решив, что его вопрос ясен как белый день, но Аарону потребовались долгие мгновения, чтобы сообразить.

– Мороки? Ты хочешь стать Мороком? – вопрос прозвучал неуверенно: сама идея, что кто-то может желать стать слугой Тени, казалась абсурдной, но Марк со всей серьёзностью кивнул.

Похоже, ошарашенное молчание Аарона он воспринял неверно, потому что опять насупился.

– Ты вроде неплохо со всем этим… – Марк приложил край ладони к своей шее, намекая на произошедшее в лесу, – справляешься. Вначале, когда ты людям головы рубил, было страшно. Они подонки, но чтобы головы и вот так… – Мысль он не закончил, но Аарон и так понимал, каким чудовищем выглядел. – А потом… нечисть объявилась, и я понял. Это привычная техника. И непростая! Это же сколько силы надо. Я ведь попробовал, это опыт и мастерство. – Взгляд Марка зажёгся, не восторгом или ужасом, а уважением. Будучи на службе, он знал, сколько труда нужно, чтобы освоить обращение с оружием в совершенстве. – Ты научился, я тоже могу. Добровольцев набираете?

Аарон протяжно выдохнул, не уверенный, смеяться ему или ужасаться, что друг интересуется этим на полном серьёзе.

– Марк, Мороки – избранные Тенью палачи, а не кружок по интересам. Мы чудовища, – вкрадчиво напомнил он, надеясь, что Марк осознает глупость вопроса, но тот лишь возмущённо хватанул ртом воздух, словно Аарон весь его род оскорбил.

– Эй, ты, конечно, даже в детстве не особо-то очаровашкой был, но про чудовище это ты приукрашиваешь свои заслуги, – громко фыркнул Марк и демонстративно закатил глаза, в очередной раз лишив Аарона дара речи.

В этот раз чужой смех разбил затянувшуюся паузу, пока Аарон гадал, восхищаться или беспокоиться от того, с какой грацией Марк умел игнорировать здравый смысл. Кристиан вышел на свет, посмеиваясь.

– Какой ты занимательный, Бельский. Такую гениальность невозможно приобрести, с ней можно только родиться, – с язвительным смешком бросил Кристиан, явно намеренно хлопнув Марка по спине.

Тот сдавленно крякнул, но не позволил себе согнуться от боли рядом со старшим по званию. Это Кристиана порадовало ещё сильнее, и губы растянулись в довольной ухмылке.

– Он издевается или серьёзно? – шепнул Марк, когда Кристиан отвлёкся на своего коня.

– И то, и другое.

Кажется ответ сильнее сбил Марка с толку. С трудом подавив улыбку, Аарон сел в седло, вслед за наставником. С отцом и Северином они уже попрощались, и впервые за годы на душе Аарона не осталось давящего груза: возвращение лучшего друга в его жизнь оказалось исцеляющим лекарством. Ни в одном из возможных развитий событий он не собирался обратно сближаться с Марком и тем более рассказывать правду о Мороках. Даже если бы он вернулся после обучения и Марк его узнал, то их дружбе всё равно пришёл бы конец. Аарон бы хранил слишком большую тайну, которая выросла бы неприступной стеной между ними. Однако сперва чудовищное стечение обстоятельств сотворило лучшее будущее.

«Возвращайся, пока не узнал истинный вкус сожаления».

Аарон тряхнул головой, избавляясь от дурных мыслей о том, что могло бы случиться, не вернись он назад. «Сожаление» и близко не отражало того страха, который его окутывал при мыслях о том, что Марк и Северин могли погибнуть, потому что он испугался признаться в том, кем является.

Марк, конюшни, а затем и весь дворец остались позади. Улицы окутала морозная дымка, рассвет был слишком слабым и тусклым, а они с Кристианом проехали три перекрёстка в привычной для их путешествий тишине, как неожиданно наставник громко цокнул языком.

– Братство, значит, – с подозрительной задумчивостью протянул он.

Аарон вынырнул из размышлений и встретился взглядом с дядей, который обернулся со слишком уж довольной улыбкой.

– Смех смехом, а мысль-то у Бельского интересная, подумай над этим.

Гам собравшихся Теней моментально оборваться, стоило Александру войти в казарму. Все вытаращились на него, будто призрака увидели, хотя Александр сам не был уверен, что придёт. У него не было никакого настроения для веселья, но и обеспокоенные взгляды подчинённых игнорировать он не мог, слишком сильно погрязнув в смеси скорби и ярости после утраты Кристиана. Он знал, что нужно взять себя в руки и собраться, хотя бы для других.

Тишину прервал неловкий кашель: Кирилл не выдержал гнетущего давления. Александр выдавил усмешку.

– Я пришёл сказать, что в честь праздника у вас у всех увольнительная длиной в неделю.

Послышалось возбуждённое перешёптывание, на лицах появились улыбки, кто-то пихнул соседа в бок локтем, а другие переглянулись, не в силах скрыть восторга в глазах. Неделю и все разом они никогда не получали, но внезапно Александру захотелось хоть кого-то порадовать в эту Коляду. Однако ожидал большего воодушевления. Его подчинённые хоть и были заметно обрадованы, но продолжили в немой тревоге оставаться на месте, поглядывая на Александра, который отреагировал демонстративно страдальческим вздохом. Он знал, что они переживают за него, но здесь он их ничем обнадёжить не мог.

– Праздник начался, проваливайте уже.

Никто не шелохнулся.

– Считаю до десяти, и ваша увольнительная сократится до пяти дней. Один…

Тени гульбой ломанулись к дверям на выход. На шесть казарма опустела. Александр оборвал счёт, поймав брошенное ему в руки.

– Смотри, что нашёл, – с горделивой ухмылкой объявил Марк, когда они остались вдвоём.

– Хлам?

Марк громко фыркнул, закатив глаза.

– Маска. Та самая, что я сделал на Коляду к твоему возвращению.

Александр улыбнулся, разглядывая поделку. Берестяная и раскрашенная в чёрные и золотые цвета. Ремесленник из Марка не самый лучший, поэтому форма лишь отдалённо напоминала образ черепа шакала. Александр её прекрасно помнил, но не удержался от шанса уколоть друга. Он также помнил, что сама маска была намеренной шуткой. В восемнадцать лет Александр впервые присоединился к празднованию Коляды в образе Морока: с берестяной маской, в простом чёрном плаще и безликой чёрной броне, и всё же тот вечер стал началом, когда Морок беспрепятственно вышел на улицы Ашора. Затем Александр собрал отряд Теней, действительно создав своего рода братство, и уже они не стесняясь надевали берестяные маски, пародируя Мороков в ночь Коляды.

Александр так углубился в приятные воспоминания, что не заметил затянувшейся паузы. Марк, возможно почуяв неладное, выхватил маску из его рук.

– Хотя нет, отдай. Это я сам сегодня поношу, а тебе хватит и вот этой постной мины, которую ты зовёшь лицом, – язвительно проворчал друг.

У Александра вырвался смешок. Иногда казалось, что весь мир безжалостно меняется: утекает время, уходят близкие, исчезают возможности, но Марк… Этот недоумок был кремнём, отрицающим перемены. Его друг умён и проницателен, но это не мешало ему сохранять непринуждённость и легкомысленность, помогающую переживать невзгоды.

– Та маска твоя, на сегодня у меня другой план, – объявил Александр и, сняв сзади с пояса свою настоящую маску, надел её на голову: плащ из теней сформировался за спиной, мягким покрывалом укутав плечи и голову.

Александр направился к выходу, по дороге хлопнув Марка по плечу.

– И десять. Твоя увольнительная сокращена до пяти дней.

Александр позволил себе короткий смешок, когда оставшийся за его спиной Марк громко выругался.

– Перестать быть задницей ты не планируешь, верно?!

– Не в этой жизни, – с улыбкой парировал Александр и вышел на главную площадь, навстречу музыке.

Это первая его Коляда за многие годы без Кристиана. Дядя мирно ушёл во сне летом, но Агата так и не проснулась, что бы Александр ни делал. Это первая Коляда, где он вышел в качестве настоящего Морока, не скрывая ни маски, ни плаща. Годами жителей Ашора подготавливали к правде, что Мороки не представляют угрозы, что они не несут с собой проклятия и беды. Сперва слухи, что во главе отряда Теней стоит Морок, пустили намеренно. Затем Северин и Анна распространяли нужные идеи, а возвращение Мар дало надежду на новое начало.

Александр расслабленно двинулся сквозь толпу празднующих, давая к себе привыкнуть. Были слышны возгласы и перешёптывания, но даже это быстро прекращалось, тонуло в гульбе развернувшегося праздника. Александр взглядом нашёл Северина, который казался странно возбуждён, его радостная улыбка сияла. Брат повертел головой, а после, отыскав Марка и Теней, направился к ним. Александр хотел было пойти к брату, но девочка в красной накидке дёрнула его за рукав.

Сения.

Одна из новых Мар. Он знал их всех и вот уже почти два года помогал Анне с непростой задачей воспитания целого поколения новых помощниц Мораны. Александр невольно вскинул взгляд к чернильному небу и протяжно выдохнул. Прямо на глазах зажглась первая звезда, а за ней засияли тысячи других, словно невидимая рука рассыпала сверкающий бисер. Не один он это заметил, и площадь наполнилась восторженными криками и вскинутыми чарками хмельного мёда.

Морана справилась.

У них есть ещё один год.

«Возвращайся, пока не узнал истинный вкус сожаления. Однажды ночь Коляды принесёт тебе желанное счастье, но только если сейчас ты развернёшься. Возвращайся назад!»

Смутное воспоминание на миг оглушило. Всплыло так отчётливо, будто он его никогда не забывал. Хотя спустя столько лет он даже не мог толком решить, видел ли что-то или встреча была лишь плодом его воображения.

Сения вновь настойчиво дёрнула рукав Александра.

– А ты так можешь? – спросила она, ткнув в рослого мужчину вдалеке, который веселил детей, раскручивая их по кругу. Похоже, Мара тоже хотела, но вряд ли кто-то из мужчин рискнёт, либо боясь прикасаться к девочкам, связанным со смертью, либо опасаясь детской забавой оскорбить Морану.

– Мне нужен перевес, зови Кириллу, – согласился Александр, кивнув на ближайшую из Мар.

Сения радостно взвизгнула и побежала за сестрой. Следующие двадцать минут Александр играл роль качелей, развлекая маленьких Мар, которые гурьбой собрались вокруг него. Он раскручивал их до головокружения то в одну, то в другую сторону. Он по-прежнему не ощущал праздничного настроения, но то, как всё гладко шло, оставляло желанное опустошение в груди от тревог, боли и тщетных надежд. Александр приветствовал штиль в мыслях, дрейфовал в пустоте собственного разума. Голова в очередной раз пошла кругом, и он остановился. Ноги Ольги и Велены коснулись земли, и они засмеялись, пытаясь восстановить равновесие. Александр покачнулся, едва не столкнувшись с девушкой в красном. Его мышцы одеревенели, пока в голове всё не переставало вертеться.

Что-то не так.

По телу прошла бесконтрольная волна дрожи, горло сжал спазм. Александру показалось, что его накрыла огромная тень неумолимо надвигающегося откровения.

Вокруг сотни ряженых, десятки девушек и женщин в алых плащах, притворяющихся Марами, и всё же стоящая перед ним просто молча застыла, а его сердце как с цепи сорвалось.

Он не мог видеть её лица, скрытого одной из самодельных шакальих масок. Но головы и серых волос она не скрывала. Сражаясь с непослушными пальцами, словно зачарованный, Александр стянул перчатки и поддел рукой шелковистую прядь с её плеча, не уверенный, не сходит ли с ума, не уснул ли в кресле подле кровати Агаты, что бывало с ним довольно часто.

Вокруг продолжали бегать дети, трещали костры и кричали празднующие, но Александр перестал что-либо слышать или замечать, оглушённый звоном в голове и грохотом собственной крови в ушах.

«Однажды ночь Коляды принесёт тебе желанное счастье, но только если сейчас ты развернёшься».

Александр отпустил волосы, пальцы невесомо заскользили по плечу девушки к краю маски, которую он поддел пальцами и с тревожной медлительностью потянул вверх. Он не остановился, открыв её лицо, а потянул дальше, заставив маску упасть с головы.

На её прекрасных губах появилась ласковая улыбка, и Агата прильнула щекой к его ладони. Александр не был уверен в чувстве счастья, сейчас он скорее был на грани остановки собственного сердца, которое буйствовало в груди, неистово бросаясь на клетку из рёбер.

– Только моё сердце не бьётся, – тихо прошептала она, а её голос вернул краски и звуки в мир.

Это она.

Агата вернулась.

Спустя почти два полноценных года, после сотен безутешных ночей и тысяч отчаянных часов, она вернулась.

– Тогда я попробую это исправить.

Александр поднял маску, и, дав ей на миг увидеть, что с ним сотворило это беспощадное ожидание, он обхватил ладонями её шею и порывисто притянул для поцелуя. Мучительно долгожданного, живительного поцелуя, который нужен был ему как воздух. И лишь ощутив губы Агаты, её руки, прерывистый вздох и волнительную дрожь тела, он понял, что не дышал вовсе. Эти два года он имитировал жизнь, не чувствуя ни вкуса пищи, ни запахов цветов, ни свежести ветра. Теперь с Агатой в его руках к нему вернулась недостающая половина, он снова узнал, каково это – быть целым – и как приятно что-то ощущать. Он терзал её мягкие губы, упивался тихим стоном, сжимал мягкие волосы на затылке, опьянённый одним присутствием Агаты рядом.

Её тело сотряс короткий удар, а за ним ещё и ещё. Александр стиснул Мару в объятиях, чувствуя, как миг назад молчавшее сердце разогналось, подстраиваясь под знакомый ему бешеный темп. Он невольно улыбнулся, когда Агата намеренно прикусила его губу, безмолвно напоминая о необходимости дышать. Александр отстранился, делая жадный вдох, но взгляд не отрывался от лица Агаты: её щёки порозовели, волосы растрепались от ветра и его рук, припухшие губы растянулись в счастливой улыбке.

«Однажды ночь Коляды принесёт тебе желанное счастье, но только если сейчас ты развернёшься».

– Ну, здравствуй, маленькая Мара.

Наш долг – помогать (лат.).

Отдых после дела (лат.).

Служа другим, расточаю себя (лат.).

Гача – это термин, происходящий от японских торговых автоматов, которые выдают случайные призы в капсулах за монеты. В широком смысле слова – получение случайных предметов из какой-либо коллекции.

Кинцуги – техника реставрации керамических изделий, при которой разбитые фрагменты склеивают лаком, смешанным с порошком из золота, серебра или платины. Вместо того чтобы скрывать повреждения, кинцуги подчёркивает их, превращая трещины в декоративные «золотые швы», что делает предмет ещё более уникальным и ценным.