— Герочка! — старческий голос дрогнул от удивления и радости.

Красавец импер-кун с трудом протиснулся между прутьями решетки в подвальное окошко, спрыгнул на пол и принялся радостно тереться о ноги хозяйки, оглашая пыльное захламленное помещение басовитым мурчанием.

— Ах, Герочка, душа моя, — едва не плача произнесла женщина и, с трудом нагнувшись, погладила кота, — напрасно ты, напрасно, уходить тебе надо. А то ж мало ли что этим извергам в голову взбредет. Обидеть ведь могут котика.

Котик обиды явно не боялся и, судя по взгляду, сам готов был любых обидчиков порвать на тряпочки. Но пока он был доволен уже тем, что нашел хозяйку. Зато очень недоволен, что ей, в отличие от него — такого стройного и гибкого — в оконную решетку не протиснуться. В дверь? Людям ведь нужны двери. Кот вальяжно подошел к проему, обнюхал. Чихнул недовольно. Потом подпрыгнул и толкнул створку лапами. Та, разумеется, не поддалась, а нормальной ручки, на которую всего-то и нужно было что обрушиться весом, не имелось.

— Мау? — недоуменно спросил у хозяйки кот.

— Заперли они меня, Герочка, заперли, — вздохнула старушка. — Не выпускают. Все какие-то чашки-плошки требуют, которых я отродясь в глаза не видела. Антиквариат, говорят, прячу. А ты же знаешь, не прячу я ничего. Нет у меня антиквариата и давно уже. Откуда бы? Все, что имела, ушло, чтобы Сереженьку на ноги поднять.

Кот зашипел, пробежался по подвалу, едва не опрокинув штабель легких картонных коробок, обнюхал углы и явно остался недоволен. Посмотрел на хозяйку неодобрительно, подумал. Потом одним прыжком вернулся к женщине и полоснул когтями по ее юбке, едва не оторвав карман.

— Герочка! — недоуменно воскликнула та, но тут же сообразила, что от нее хотят, и зачастила: — Ах ты мой умница! Герочка, да ты половине людей сто очков вперед дашь! Как же я сама-то не сообразила!

Герочка был уверен, что не половине, а всем абсолютно: люди ведь такие глупые! Но хозяйку за преуменьшение простил — добрая она у него и ласковая, в доме ее тепло и уютно, кормит хорошо и вкусно. Что еще надо? Только чтобы вернулась в тот дом и все пошло по-прежнему. Ну и, в отличие от многих, не совсем уж дура: вон, сообразила, что делать нужно.

Старушка тем временем вынула из кармана блокнотик и карандаш, подошла к деревянному ящику, на котором уже почти растекся свечной огарок и лежал коробок спичек, встала на колени, запалила фитилек.

— Ах ты ж, незадача какая! — воскликнула расстроенно, рассматривая обломанный кончик некогда остро заточенного карандаша. — Ну да ничего…

Поднялась, кряхтя и охая, сунула блокнот и карандаш обратно в карман, засеменила в дальний темный угол подвала, всматриваясь под ноги. — Где же? Где? Было же… — бормотала себе под нос. — Ах, вот же!

В свете полной луны, заглядывающей в окошко, блеснул осколок стекла. Женщина решительно полоснула острым краем по ладони. Кровь, выступившая из неглубокой раны, казалась черной. Пленница обмакнула в нее кончик карандаша и, дрожащей рукой удерживая блокнот на весу, вывела: «Помогите! Держат в плену. Старый дом. Подвал». Буквы выходили крупные, неровные, ложились широкими мазками и заняли весь небольшой листок. Вырвав его из блокнота, женщина поманила к себе кота, пристроила записку за ошейником.

— Беги к Мариночке, Герочка. Он умненькая девочка, она поймет. Найдет тех, кто сможет меня вызволить.

Импер-кун согласно муркнул, боднул на прощанье раненую ладонь хозяйки, приказывая царапине зажить побыстрее, взлетел к окошку и, протиснувшись между прутьями, растаял в ночи.

Уроки истории Марина Клюева и в гимназии любила, но эти вот занятия с Елизаветой Львовной Ланской, что проходили то в городском парке, то в старом краеведческом музее, да и просто за чашкой ароматного чая на кухне отставной учительницы, делали девушку по-настоящему счастливой. Ах, как умела старая женщина завладеть вниманием, позвать за собой, погрузить в плоть давно ушедших веков! Не события, но люди за теми событиями стоявшие, каждый со своими страстями и стремлениями, представали словно наяву.

И казалось Марине, что это она, гордо вскинув голову, движется в полонезе на балу у курфюрста Лайлбегского, она ведет войска на стены Виротской крепости, она зычным голосом велит отдать швартовы и стоит у штурвала «Святой Терезы», что через два года тяжелого плаванья подойдет к берегам не виданной прежде земли. Удивительная все же у Елизаветы Львовны магия!

В тот солнечный сентябрьский денек они гуляли по набережной, где, как обычно, стихийная ярмарка пестрела домоткаными половиками, вязаными шалями, расписной посудой и яркими, но невразумительными пейзажами когорты местных художников, именующих себя на фартанский манер импрессионистами. Елизавете Львовне приглянулся глиняный заварочный чайник в глазури с разводами — как кровь земли на воде — синими, зелеными, лиловыми. Радуга на нем была вся да не вся, словно приглушил кто самые солнечные цвета.

— Откуда ж красота такая? — дивилась старая учительница, нежно проводя сухими пальцами по глянцевому боку.

— Батя баил, еще дед из Шинджурии привез в последнюю войну, — пожала плечами дородная продавщица. — Старинный он. Да только шо мне с той шинджурской старины? Мне сына женить скоро, дом достраивать надо. Какие уж тут Шинджурии!

— Да нет, к сожалению, не шинджурский это чайничек, — покачала головой Елизавета Львовна. — Равитанская техника. Но я вам верю, милая. В Шинджурии ее тоже ценили. Сколько хотите?

— За десять рублев отдам, — воспряла духом тетка, услышав волшебное слово «ценили».

Старушка тихо засмеялась, но в ридикюль за деньгами полезла. Выгребла из вышитой калиты монеты разного достоинства, даже пара редких золотых блеснула, посчитала, перебирая на ладони.

— У меня только семь с полтиной набирается. Отдашь?

Продавщица отчаянно закивала, и Марина подумала, что и таких денег за какой-то чайник — это непомерно много. Но Елизавета Львовна толк в вещах знала, просто так раскидываться не стала бы. А раз взяла, значит, есть в том чайнике что-то особенное. Так что, когда учительница получила в руки бумажный пакет с бережно завернутой в тряпицу керамикой, Марина уставилась на нее умоляющими глазами.

— Что, интересно тебе? — снова засмеялась Елизавета Львовна, когда они уже медленным прогулочным шагом отошли подальше. — Не думай, не продешевила я. Но и не уникальную вещь приобрела. Чайнику этому как раз лет пятьдесят-семьдесят и будет, не больше, раз уж с последней войны его трофеем привезли. Сейчас тоже такие делают — равитанская техника не утеряна, говорят даже, они у себя уже целые фабрики по производству подобной керамики открыли. Жаль, у нас с Равитанией торговля не налажена, нехристи они, как и шинджуры, но злее. И знаешь что? Подарю-ка я этот чайник тебе, девочка. Будешь дома чай заваривать и меня вспоминать.

— Нет-нет! — запротестовала Марина. — Не надо!

— Надо, надо! Просто мне так захотелось. Бери уже.

Марине пришлось принять пакет, заливаясь краской смущения. Не то чтобы подарок был слишком уж дорогим — отдариться она сможет, даже отца просить не придется. Но как-то не ожидала подарков-то. Договор у них с Ланской был о том, что старая учительница Марину по истории подтянет для поступления в университет в губернском городе Властинце. А та, в свою очередь, с покупками помогать станет (тяжело старой женщине самой по лавкам бегать) да вот в таких прогулках сопровождать — доктор настоятельно рекомендовал старушке побольше двигаться.

Деньги отец, конечно, тоже предлагал, да только Елизавета Львовна отказалась. Мол, на что мне их тратить? И так сын всем, что нужно и не нужно, обеспечивает, да еще пенсия, как заслуженному педагогу, немаленькая полагается. Да и не по-соседски это — деньги брать.

Эх, придется послезавтра перед занятиями пробежаться на Долинский проспект. Очень Елизавета Львовна марципаны из кондитерской Власова уважает, вот ими Марина ее и порадует.

— А отчего вы пожалели, что чайник не шинджурский? — не смогла скрыть любопытства девушка.

— Да кто бы мне старинный шинджурский чайник за десять «рублев», — Елизавета Львовна хихикнула, как девчонка, — продал бы на обычной городской барахолке? Это же не просто керамика, это целая глава истории Подлунной империи.

И полился плавный рассказ о временах правления в Шинчжурии династии Зан-Винов, о непревзойденных мастерах с горы Кануси, у подножья которой текла полноводная река Чунг. Глубоко под горой, в пещерах, затопленных одним из рукавов реки, добывали гончары волшебную глину цуон, что сверкала после обжига всеми оттенками неба — от цвета зноя, едва окрашенного голубым, до темно-синего ночного колера.

А еще о человеческой зависти и злобе, о жадности и жестокости. Славилась удивительная керамика Подлунной империи по всему миру, издалека за ней приезжали, большие деньги платили. А когда пришли захватчики с севера, взыскующие богатств и славы Подлунной, гончары не пожелали сдаваться. Небольшой, но гордый их поселок был обнесен крепостной стеной, преодолеть которую захватчикам оказалось не под силу. И тогда пригнали они по реке две ладьи с горючей крупой, подожгли и послали на отвесный берег к подножию Кануси. Взрыв был такой силы, что начался обвал в пещерах, а за ним, как карточный домик, сложилась и вся изъеденная переходами гора, погребя под своими обломками и гончаров с их семьями, и секрет изготовления уникальной керамики, и само месторождение глины цуон.

И пусть позднее войска императора Ай-ми Зан-Вина одержали сокрушительную победу и погнали северян обратно на их земли, вернуть богатства горы Кануси никто был не в силах. А изделия старых мастеров по сей день считаются лучшим украшением в любом доме Подлунной. А еще говорят, что сохранилась с тех времен лишь посуда, сделанная в последние годы существования поселка. Потому что нашли гончары секрет, как сделать ее небьющейся.

— Так что, деточка, шинджурская керамика времен Зан-Винов — это не просто редкость в наши дни, это ценность великая — и культурная, и историческая, — закончила рассказ учительница, когда они уже свернули в свой двор.

— Ох, до чего ж вы складно рассказываете, Елизавета Львовна! — раздалось сзади. — Я прям заслушался.

— И тебе добрый день, Мишенька, — обернулась женщина. — Что за дела у тебя в нашем дворе нынче?

— Да я так… — смутился мужчина лет тридцати пяти, помятый и заросший, да и вообще никак не походивший на любителя истории. — Вас вот услышал да следом пошел. Не обессудьте, — он развел руками, демонстрируя в улыбке отсутствие верхнего переднего зуба.

Марина на всякий случай сделала крохотный шажок за спину Елизаветы Львовны и начала оглядываться по сторонам: кого на помощь звать, если что.

— Я рада, что тебе интересно, Мишенька, — улыбнулась женщина.

— А… ну да… интересно, да. Так я пойду?

— Иди, Мишенька, иди, — царственным жестом отпустила его Ланская, и мужик поспешно заковылял в сторону выхода со двора на Хлебную улицу.

— А кто это? — неуверенно спросила Марина.

— Мишенька-то? Ученик мой бывший. Я же и в мужской гимназии преподавала, и в вашей, женской. Хороший мальчик, да только судьба у него все не складывается, — Елизавета Львовна покачала головой в такт каким-то своим мыслям. — Ну что, пойдем ко мне чай пить или побежишь домой?

— Сначала вас провожу, чтобы Панфильевна опять не прицепилась, — решительно заявила Марина.

Анна Панфильевна Цапкина проживала рядом с Елизаветой Львовной, тоже на первом этаже. Окна их кухонь выходили во двор. Вот только у старой учительницы под окном почти круглый год цвели цветы — то одни, то другие — в огороженном кружевной кованной оградой палисаднике, а у Панфильевны клочок земли облюбовали под туалет все окрестные кошки.

Приваживала их бабка Нюра отовсюду, подкармливала, даже зимой форточку открытой держала для нахлебников. Из-за антисанитарии и вони на нее ополчились все соседи: что ни день, то скандал. А уж поскандалить Панфильевна была мастерица — дай только повод. Вот ограда та ей жить мешала. Как же, кошакам через нее проходу нет, не нагадишь.

За то и невзлюбила Ланскую — где видела, там задевала. А с Мариной связываться побаивалась, потому что отец ее, Виктор Афанасьевич Клюев, известный в городе мастер-строитель, уже не раз грозил старой перечнице санитарный приказ вызвать да через суд вовсе вонючую старуху из приличного дома выселить.

— Ну, раз не торопишься, поможешь мне с цветами, — обрадовалась Елизавета Львовна. — А то я в прошлый раз на приступочку встала, чтобы колумнею полить, да что-то голова закружилась.

В квартире у учительницы растений тоже было видимо-невидимо. Просто зимний сад какой-то. Марине нравилось. Она и у себя в комнате завела несколько горшочков с бегонией и геранью. Пока вот такими неприхотливыми, не то что у Ланской: у той и подкормки разные для каждого цветка, и полив по правилам. Марина их все пока не выучила, хоть и старалась. Но помочь всегда была рада.

Жаль только, надолго задержаться не смогла, Герострата, роскошного наградного кота импер-куна не увидела — не пожелал выйти к гостье. И хотелось бы остаться, тем более что Елизавета Львовна предлагала почаевничать. Но частные занятия — частными занятиями, а гимназические задания никто не отменял.

Марина мечтала стать историком или археологом, ездить на раскопки, добывая всякие редкости, или, наоборот, изучать их, привезенные другими, в тиши музея или лаборатории, чтобы белых пятен в прошлом оставалось все меньше. Она и магический дар собиралась развивать именно в этом направлении. А как же! Это те, кому стремиться не к чему, могут на такую важную вещь забить да так всю жизнь и прожить без волшебства. А если решаешь стать серьезным специалистом, нужно над собой работать. Марина мечтала научиться заглядывать в суть вещей, проникать в их историю.

Точные науки девушке не давались, а может, просто не интересовали. Но как раз сегодня нужно было выучить новый материал по геометрии и решить аж восемь задач по нему. И это заранее вгоняло в тоску. Марина подумала, что сначала быстро напишет сочинение, которое задали по изящной словесности, потом прочитает параграф по основам магии, и только потом займется ненавистной геометрией.

Распрощавшись с Елизаветой Львовной, девушка перебежала через двор в дом напротив и легко взлетела на третий этаж.

— Я дома, — крикнула, открыв дверь своим ключом.

— Мариночка! — матушка выплыла из гостиной, прижимая к груди очередной хлипкий томик любовного романа.

Была Ангелина Всеславна (хотя она предпочитала, чтобы называли ее Анжеликой) женщиной видной и яркой, и Марина нередко жалела, что пошла в отца внешностью. Не дала дочке природа ни таких вот огненных волос, ни тонкой, словно светящейся изнутри белой кожи, ни плавных округлых линий в фигуре. Если что и унаследовала девушка от матери, то лишь романтичность натуры, но и ту отец, к примеру, относил к ее юности, а не к складу характера.

— Здравствуй, мама, — Марина мимолетно приложилась поцелуем к напудренной щечке родительницы.

— Ты где так долго сегодня? — капризно поинтересовалась та. — Анфиска давно ушла, мне даже чаю заварить некому.

— На занятиях, мама, я сегодня у Елизаветы Львовны была.

— Ах, ну да, — обреченно прикрыла глаза женщина. — Вот всегда так, даже в романах: от гордости одни неудобства. Зато потом воздается сторицей.

— О чем ты? — не поняла девушка — мысли ее сейчас были заняты вопросами, что приготовила на обед домработница Анфиса и о чем именно писать в сочинении по изящной словесности.

— Мы с папой так тобой гордимся! Ты такая у нас умница, в университет поступать решила. Да только тебя теперь и дома не бывает с этими занятиями. Одни неудобства, одни неудобства!

— Я сейчас заварю тебе чай, мама, — вздохнула Марина и пошла на кухню.

Андрей Звягинцев, приподняв тускло-синюю плюшевую штору, отделанную по краям помпонами, безнадежно смотрел в окно. Морось давно превратилась в холодный осенний дождь. Дул ветер, беспощадно обрывавший листья с деревьев и гнавший их по мостовой. Мокрые, они липли ко всему, к чему могли, стараясь удержаться, но все равно попадали под проезжающие экипажи. Хотя экипажи на этой улице, не отягченной лавками и присутственными местами, попадались редко. Особенно, ночью. В палисаднике понуро качали склоненными головками золотые шары хризантем.

Все тлен: скользкая мостовая, ветер, унылый сентябрь и даже приезды Альбины. Когда-то еще дергалось сердце, едва Андрей видел ее алый кабриолет, запряженный парой грифовских рысаков. Или желтый на паровой тяге, так смешно свистящий и выплевывающий белый пар. За паром скрывались огромные очки-консервы и кисти в алых лаковых перчатках, сжимающие руль. Внутри все дрожало от одного аромата ее духов, от вскользь брошенного словца, вообще от голоса.

Перегорело, ушло.

В последний приезд бывшей жены Андрей испытывал только досаду, скуку. И стыд, что больше эту женщину не любит.

Он передернул плечами и отошел, было, от окна в попытке заняться делами, но на столе лежала лишь одинокая тонкая папка с историей о пропаже очередного котика. Загулял, видимо. Коту и сентябрь март. А еще там стояла фотография Альбины в красивой рамке. Убрать бы, но все никак рука не поднималась.

Андрей потрогал пальцем покрытое лаком резное дерево и вернулся к окну. Вот так стоять у щелей, простыть и прекратить бренное существова…

По улице бежала девушка. Скорее, даже девочка-подросток — угловатая, голенастая. Бежала рвано: притормаживала у ворот и дверей, вглядывалась в таблички. Лица в сумерках было не разглядеть. Но волосы растрепались и сверкали каплями дождя, когда девушка оказывалась под фонарем, липли к щекам и шее. Она невольно дергалась, но ни смахнуть, ни поправить пряди не могла: обе ее руки занимал прижатый к груди кот невероятных размеров. Уж не импер-кун ли?

В котах за последние несколько месяцев Андрей поневоле разобрался, но были то всякие равитанские пятнистые, аглитанские вислоухие и бобтейлы, даже шинджурские тигровые. Но больше всего, конечно, смесков беспородных. Что поделать, котиков в Ухарске любили, заводили по поводу и без, а после переживали, когда кошачья натура верх брала и в загул уводила. И отчего-то считали добрые местные жители, что частному сыщику самая забота тех котиков искать. Но импер-кун?!

Зверь был таким же мокрым, облипшим и несчастным, как и девушка. Присмотревшись, Андрей и вовсе обомлел: девица была в домашнем. И чего ее вынесло в дождь из дому в халате и тапочках да еще с таким элитным зверем?

По спине пробежали мурашки. Так просто молоденькие девчонки по улице в халатах не бегают. Что-то случилось у нее. Что-то плохое. Неужели это к нему? Неужели дело? Настоящее, стоящее…

Не набросив куртку и даже не подумав сменить обувь, Андрей выскочил в палисадник. Нога в замшевой домашней туфле метко угодила в лужу. Он взвыл мысленно от неприятной влаги и холода, но, пренебрегая удобствами, пробежал по мощенной дорожке, огороженной с обеих сторон поставленными углом кирпичами, и резко толкнул калитку. Девушка была уже рядом.

Девушка как девушка. Милое круглое лицо. Мокрые волосы кажутся темными. Светлые глаза. Напуганные. С халата у согнутых локтей капает вода. Простудится еще.

— Давайте помогу…

— Нет! — она отшатнулась, удерживая тяжеленного кота. — Я сама. Мне сыщик нужен!

И закашлялась.

Кот устало зевнул. Потянулся и… прыгнул на Андрея.

— Ох!

Лишь слегка выпустив когти, кот повис, уверенный, что поймают. Обеими руками бывший следователь чувствовал исходящее от него тепло. Пахло мокрой шерстью. И, насколько было заметно под фонарем, достаточно грязной.

— Я сыщик! Идите за мной! Немедленно! — скомандовал Андрей.

Девушка послушалась, но, проследовав за ним по тропинке, замерла у порога. Вода стекала с ее волос, с плеч, с подола халата. Как с принцессы в какой-то старой сказке. Звягинцев не понимал, откуда всплыло это сравнение. Девица в халате и тапочках никак не может напоминать принцессу. Даже если мокрая.

— Не топчитесь на половичке! Снимайте обувь и идите в дом!

— А вы точно сыщик? — она отгребла от лица длинные волосы.

— Идите!

Он закрыл и запер изнутри дверь, потом подумал, что юная дурочка может не так понять этот жест, и сбросил щеколду. Подтолкнул пришелицу внутрь и велел располагаться. Снял с себя кота и уложил у печки, давя желание рассмотреть его как следует на столе. Редко в провинции можно было встретить такой экземпляр. Судя по тому, что Андрей уже успел увидеть, — кисточки на ушах, гигантский размер, мохнатые лапы — это был элитный наградной кот из императорской кошатни.

Не обязательно вот сразу он принадлежал царице или являлся одним из отпрысков ее величественного зверя. Но, как минимум, был его не самым дальним родственником.

Андрей не помнил, когда появилась традиция наградных котов, но за возможность получить такого, как высшую похвалу за труды свои, дворяне готовы были и выслуживаться, и чуть ли не драться на дуэли.

И вдруг увидеть это чудо в провинции? Хотя, привез же предок Андрея сюда одну такую…

Звягинцев подкинул дровишек в печку, отвлекся от кота и обратил взор на девушку.

— Садитесь ближе к огню. Еще не хватало, чтобы вы простудились. Как вас звать?

— А вы точно сыщик? — повторила вопрос девица.

Он снял со стены лицензию в рамочке и подал ей. Поднес свечу. Девушка читала внимательно.

— Убедились?

— А вы почему при свечах сидите? Романтично?

— Экономлю на электричестве, — буркнул Андрей.

Носясь по городу за беглыми котиками, он начисто забыл оплатить услуги за содержание дома и был поставлен перед фактом: свет и воду отключили, не слушая просьб и отговорок. Теперь бегать еще, заявление писать, упрашивать, чтобы пришли побыстрее… Впрочем, ведро воды Звягинцев еще днем принес из колонки, так что разжег примус и поставил зеленый закопченный чайник на огонь.

— А вы не боитесь, что сгорите? — девица перебралась все-таки к печке и теперь медленно обсыхала: темные от воды волосы светлели на глазах, лицо разрумянилось.

Андрей подал ей кружку:

— Рукомойник там, вода в ведре. Умойтесь. И поясните наконец, зачем вам сыщик и почему вы бегаете ночью по дождю в халате и почти босиком. Вы украли кота?

— Что?! — девушка ахнула и залилась жарким румянцем. Краснела она всем телом: в вырезе халата, на приоткрытом лбу. А в глазах, действительно голубых, ярких, вскипели слезы обиды. — Да как вы смеете?! Этот кот… одного человека кот. И… я бы не побежала к сыщику, если бы его украла.

Девица вскочила и кинулась к рукомойнику. Наплескала в него воды и принялась шумно умываться. Андрею стало немного стыдно: довел до слез, а девчонка и так не в себе. Наконец она вытерлась полотенцем, промокнула волосы и опять вернулась к печке.

— Как вы можете такое говорить! — сейчас она не выглядела жалкой, скорее, хмурой и недоверчивой. — Я к вам за помощью, а вы…

Андрей поморщился. Девушка, похоже, и впрямь в беде, во всяком случае, сама в этом уверена, раз помчалась искать сыщика, а он тут со своим мрачным настроем и тупыми шутками.

— Прошу прощения, барышня.

Сыщик сел за стол, вынул из ящика новую папку зеленого колера, достал из бювара лист бумаги и обмакнул перо в чернила. — Давайте представимся для начала.

— Муррр, — сказал кот.

— Это Герочка, Герострат.

— Как?! За что его так? — хохотнул Андрей.

— А он, когда маленький был, бил все, до чего дотянуться мог, — девушка едва заметно улыбнулась. — А Елизавета Львовна, она историк. Ну и вот…

Андрей хотел спросить, кто такая Елизавета Львовна, но отложил этот вопрос. Импер-кун по имени Герострат сам по себе тянул на полноценную головоломку, так что не стоило пока множить сущности сверх необходимого.

— А вы? Вас как зовут? Сколько вам лет?

— Я Марина. Марина Клюева. Мне семнадцать лет.

— А по отчеству? — наклонился над столом Андрей.

— Викторовна. Мой папа мастер-строитель.

— В гимназии учитесь?

— Да, в женской. Вторая, она рядом с Вознесенским кладбищем.

Он вышел из-за стола и протянул Марине, сидящей у печки, руку:

— А я Звягинцев, Андрей Ильич. Очень приятно, — ладонь у девушки оказалась прохладной и крепкой. — Вот и познакомились.

Кот одобрительно мяукнул.

— Так что же у вас случилось, Марина Викторовна? — вернулся за стол Андрей. — Или у кота?

— Герочка один остался. У него хозяйка…

Не договорив, она закрыла лицо ладонями. Худые плечики затряслись, лопатки приподнимали халат. Девушка сгорбилась и сжалась, словно хотела спрятаться от того страшного, что случилось то ли с ней, то ли с котом, то ли с хозяйкой этого красавца.

— Ну-ну, — Андрей снял чайник с огня и налил чаю в стакан с подстаканником.

Подумав, кинул туда три куска сахара, размешал и протянул Марине. Дите горькое, может, с родителями разругалась? А с котом почему? К такому коту прилагается наградное пособие и не маленькое, так что вряд ли дело в деньгах. На погорелицу тоже не похожа: копотью не вымазана, гарью не пахнет, только дождем. Даже не духами, а то ведь не знают такие молоденькие девочки меры, обольются, а с ними потом даже стоять рядом невозможно. Да и кто в первую очередь из огня кота спасает?

Упомянутый кот чихнул, посмотрел на Андрея с осуждением, словно мог знать, о чем тот думает, и стал вылизывать вытянутую переднюю лапу.

“Хотя я бы спасал”… — додумал Андрей.

Марина приняла у мужчины из рук чашку с чаем, размешала ложечкой и отставила.

— Вы пейте, он сладкий. Слезами горю не поможешь. А как согреетесь — все расскажете по порядку.

— Цветы, — прошептала Марина. — Нет, кровь! Там! Она…

Андрей бегло осмотрел гостью и кота: крови заметно не было. Наводящие вопросы он задавать не стал. Оттает — расскажет сама. Вернулся за стол, принялся перебирать бумаги, точно зная, что так девушке будет спокойнее. Она звякала ложечкой по стакану. После резко встала, промаршировала к письменному столу и выложила на стекло, покрывающее столешницу, записку. Насквозь мокрую, теперь уже подсыхающую и стремящуюся свернуться, обляпанную бурым.

Андрей взял бумажку пинцетом и аккуратно развернул перед собой, чтобы не порвать. Слова были практически нечитабельны. “Помо… держ…дом”. Чернила размыло. Или это были не чернила?

— Кровь! — выдохнула Марина. — Я пришла, а она… а кот… а у Герочки за ошейником… кровь! Они ее пытают!

Если бы не разделившая их столешница, девушка вцепилась бы в руки Андрея, и синяки там точно бы остались. Знал он таких импульсивных барышень. Кот вспрыгнул на стол, ткнулся башкой под руку сыщику. Тот машинально зверя погладил, мимолетно отметив, что кот не пытается как-то тронуть записку, поиграть с ней, толкнуть носом. Зато хвостом махнул прицельно, опрокинув рамку с Альбининой фотографией. Оно и к лучшему, не до нее сейчас.

— То есть, вы хотите сказать?..

— За ошейником она была! — выдохнула Марина. — Елизавета Львовна всегда карандашик носит. Она уже запоминает плохо и все в блокнотик записывает, вот в этот самый, — она кивнула на листочек. — Что надо по дому сделать, что купить, где ключи. И карандаш у нее. Но это точно кровь! Пожалуйста!

Андрей пошел за синей лампой, передав кота на всякий случай Марине, чтобы подержала. Хвала Всевышнему, лампа та маленькая и на гальванических элементах работает. Хорош бы он сейчас был — без электричества.

Когда вернулся, они так и сидели — девушка и кот — и напряженно ждали. Марина поджала под себя босые ноги. Андрей покачал головой и принес ей пушистые тапочки. Еще матери кто-то подарил, да только она так и не встала, чтобы их надеть.

— То есть, вы хотите сказать, — ставя лампу на стол и протирая от пыли, принялся он прощупывать почву, — что некая Елизавета Львовна…

— Ланская.

— Елизавета Львовна Ланская написала записку кровью…

— Потому что ее похитили!

— Мр-р-р… — подтвердил кот.

— Засунула коту за ошейник, и тот принес записку вам?

Марина, сложив руки над котом в молитвенном жесте, смотрела на сыщика с надеждой и восторгом. Даже неловко стало: ну что он такого сказал или сделал?

Андрей устало покачал головой. Давно на него так не смотрели. Разве что когда во Властинце учился, был лучшим на курсе. Да, тогда на томные вздохи и горячие взгляды девушки не скупились, надеясь привлечь его внимание. А одна не надеялась, а просто пришла и взяла, что нравится. Андрей и опомниться не успел, как оказался у алтаря, счастливый и влюбленный. Альбина Божедомко, дочь преуспевающего властинецкого адвоката, тоже лучшая на курсе, только совсем в другом. Жаль, что по молодости лет юный провинциал Андрей Звягинцев об этом даже не догадывался.

Он отмахнулся от назойливых мыслей о прошлом, включил наконец лампу. Буквы под ее светом налились синевой. Экзальтированная или нет, а барышня Клюева не ошиблась. На записке действительно была кровь.

— А почему оно так… светится? — не рискуя прикоснуться к записке, указала пальцем Марина. Лак у нее на ногтях был совсем простой, прозрачный, перламутровый. То ли в гимназии что-то броское не разрешают, то ли запрещают родители, а может, она и сама скромная.

«Да что мне до ее лака? — одернул себя Андрей. — Не она же пропала».

— За вас родители не будут беспокоиться?

— Нет, — Марина уверенно помотала головой. — Брат спит уже наверняка, отец уехал, матушка, если не отключилась над книжкой, все равно в берушах, как я уходила, и не услышала. А свет у меня в комнате не горел, так что и проверять она не станет. У нас даже кота нет, чтобы искать меня начал — у брата аллергия.

— Ясно. А теперь давайте вы мне все с самого начала и по порядку расскажете, а я запишу. Кто такая Елизавета Львовна Ланская, откуда вы ее знаете, что у вас там приключилось.

На Андрея тут же посыпался ворох сведений — и нужных, и бесполезных.

Он вычленил и записал, что пропавшая гражданка Ланская Е.Л., наследная дворянка, проживала на улице Генерала Карайского, дом двенадцать, квартира четырнадцать, в том же дворе, что и Марина Клюева с родителями и братом. Что занималась дополнительно с девушкой по истории для подготовки к вступительному экзамену, за что та помогала ей по хозяйству. А после госпожа Ланская внезапно пропала.

Девушка постепенно успокоилась и рассказывала теперь толково и четко, как хорошо выученную тему из учебника. И даже слегка посверкивала магией. Учить бы ее, да только законом запрещено до восемнадцати лет практические занятия по магии проводить. Ну, бог даст, научится еще, поступать же собралась.

А дар у нее красивый.

Звягинцев вздохнул и постарался больше не отвлекаться.

Девушка как раз жаловалась на черствого и бессердечного околоточного.

— Сторинов? Никита Степанович? — переспросил Звягинцев.

Насчет отчества он уверен не был — не обращаются обычно однокашники друг к другу по отчеству. Но в остальном… Сторинова он знал. И когда-то люто ненавидел. Потому как бит был Никитой неоднократно, пока сдачи давать не научился. После того, как Андрей пустил Сторинову кровавую юшку, был зван к директору и даже стеган розгами, вражда между ними почти прекратилась. Умение постоять за себя любые мальчишки уважают.

Поступали они в губернском городе на юридический факультет вместе. Звягинцев поступил, Сторинов — нет. И не по тупости или, скажем, по пьяни, а по любви. Выяснилось, что девица его сердечная, Сонечка, брюхата, и парню надо было искать работу и содержать семью. Училище при полицейской управе подошло для этого более чем — Никита был спортивен и крепок, сметкой не обделен, а стипендию там платили такую, что, пожалуй, даже столичные студенты университетов не побрезговали бы.

С барышней своей Сторинов создал крепкую ячейку общества, нарожали еще детишек. Как оказалось, за восемь лет после училища Никита сделал неплохую карьеру. Над околоточным разве что полицмейстер стоит, да и околотков тех в провинциальном Ухарске всего-то пять. Но все равно завидовал бывший однокашник Андрею люто: и стремительной карьере его в ея императорского величества следственном комитете, и женитьбе на дочери преуспевающего адвоката, и тому, что вхож был Звягинцев в круги людей состоятельных и власть имущих. Уж находились меж ними знакомые, что таскали сплетни туда и обратно. Отчего-то был Сторинов уверен, что зазнался Звягинцев, того и гляди поспоспешествует ему тесть, и подастся Андрюха в адвокаты, а там и вовсе до Никиты не снизойдет.

Но тут у Андрея захворала матушка, и он примчался в родной Ухарск. Скорого излечения не ожидалось, и Звягинцев оформил перевод с повышением в следственный комитет провинциального городка. Сторинов шипел, мол, по протекции, просто так эдакого тетеху безрукого да умом обделенного на такое место не взяли бы. Обиженного из себя строил, якобы, сам на то место претендовал.

Вот зачем ему все это? Выросли давно из детских штанишек, чтобы мериться, кто круче. Но нет, затаил. Андрей усилием воли заставил себя выплыть из воспоминаний, достал из ящика стола стандартный договор — его имя уже было вписано и заверено печатью агентства — протянул два экземпляра Марине для заполнения.

— Ой! А у меня же денег нет! — вскинулась та, увидев сумму прописью в договоре. Умоляюще сложила руки у груди: — Вы не думайте, я не попрошайка. Папа приедет и все оплатит! Только найдите Елизавету Львовну! Пожалуйста, пожалуйста!

И снова разреветься собралась.

— Что ж вы так убиваетесь, барышня? — вздохнул Андрей, но продолжения «Вы ж так никогда не убьетесь» произносить не стал.

Пожалел голубоглазую, уж очень искренней та была. Да и кот…

Порылся в ящиках, подтянул к себе бланки и аккуратно забелил сумму.

— Согласится ваш батюшка, не согласится, и на какую сумму расщедрится, мы без него решать не будем. Искать пропавшую я все равно стану, даже если вы мне вовсе не заплатите.

Рот Марины приоткрылся изумленной буквой «О», блеснули в свете керосиновой лампы белые зубы, глаза распахнулись, и длинные ресницы взметнулись к бровям птицами:

— Да разве ж так можно? — всплеснула она руками. Красивыми, хотя и по-детски худенькими. А еще в цыпках. — Никак нельзя!

Андрей опустил ладонь на хрупкое плечико:

— Это дело важное и богоугодное — людям помогать. Тем более старой заслуженной учительнице вашей, коли она в беде. Опять же, для меня это настоящее дело и хорошая тренировка, а то в здешних пенатах ну максимум пьяная драка или котика сопрут. Так недолго квалификацию потерять.

Марина так и смотрела на него, приоткрыв рот: словно дожидаясь еще каких-то откровений. Комплиментов, что ли? Они ж дурные, девчонки эти малолетние. Вроде как берется сыщик из губернского города ей помочь, потому что она красивая.

Но на комплимент Андрей не расщедрился, сказал совсем другое:

— И потому что у вас красивый кот. Только взъерошенный какой-то. И промок, — кота, который успел со стола спрыгнуть и устроиться у печки, он поднял снова и принялся осматривать. — Записка у него за ошейником была?

— Верно, — закивала Марина.

— Значит, кот был там, где его хозяйку держали. И несет на себе следы этого места. Давайте посмотрим.

Достал увеличительное стекло — большое, мощное, его еще отец из Штартании заказывал, лампу придвинул. Марине вручил лупу на костяной, с изысканной резьбой ручке. Чтобы девчонка почувствовала себя настоящим сыщиком и перестала рыдать и о деньгах думать.

Несколько минут они старательно, по волоску, изучали кота. Кот возлежал. И охотно подставлял под осмотр и поглаживание бока, хвост и уши. Только к пузу не дал прикоснуться, отмахнулся передней лапой, не выпуская когтей.

Несмотря на то, что импер-кун побывал под дождем, в подшерстке у него сохранились следы известки и темно-красной кирпичной крошки. Причем, часть пыли засела довольно глубоко, почти у самой кожи. Складывалось впечатление, что кот побывал в некоем здании не раз и не два.

И это соответствовало понятным словам из записки Ланской.

Андрей стряхнул ту и другую пыль с кошачьей шерсти в маленькие бумажные мешочки, специальные, для улик, надписал каждый, добавил время и указание, откуда взято, и запечатал каждый капелькой сургуча, приложив к нему перстень-печатку.

— Отдам на экспертизу, — объяснил Марине. — Хотя на первый взгляд — обычный кирпич.

— Не обычный! — пискнула Марина и опять закашлялась.

Наклонилась к стакану, большими глотками хлюпая остывший чай. Пальцы ее подрагивали — то ли перемерзла, то ли испугалась, а может, стеснялась. Андрею не хотелось углубляться в психологию девиц, но в этот раз она сказала что-то определенно дельное. Он примерно в ту же сторону думал сам.

— Ну-ка, ну-ка, барышня, — наклонился к Марине, машинально поглаживая Герострата за ухом. — Изложите свои соображения.

Она подняла огромные синие глазищи:

— Я состою в Ухарском историческом обществе, в юношеском его отделении. Да и Елизавета Львовна многому меня учила. Например, что не бывает бессмысленных примет. А кирпич этот темного колера, ручной формовки и особого обжига производился у нас в государстве на специальных цагельнях до 1838 года. И окончательно свернули его производство в году 1849 от Рождества Христова из-за сложности и дороговизны изготовления. Но позже, уже в нашем веке восстановили несколько мастерских для реставрации старых зданий. Заменить его другим нельзя, что-то там не сходится с нагрузкой и сопротивлением.

Марина поморщилась, и Андрей улыбнулся: не любят девочки физику.

— Папенька мой экспертом по реставрации считается, с таким кирпичом дело имел не раз. И тоже мне рассказывал. Зданий, из него построенных, у нас в городе около тридцати сохранилось. Но ремонт ведется, насколько я знаю, только в одном — в бывших Горчаковских банях, после чего часть дома так и останется банями, а во флигеле Историческому обществу место отведут. Мы там новый краеведческий музей открыть собираемся, — она гордо посмотрела на Андрея, но тут же смутилась и опустила глаза. Спросила глухо: — А когда мы пойдем Елизавету Львовну выручать?

— Не хочу вас напрасно обнадеживать, Марина Викторовна, — усмехнулся Андрей. — Бани, конечно, проверить надобно. Но… поскольку там, сами говорите, ремонт сейчас, люди работают, суета, похитителям было бы затруднительно туда вашу любимую учительницу привести и надежно спрятать. Да и кот… — он осмотрел под лупой кошачьи лапы, — не заметно, чтобы он через весь город бежал. Видите, подушечки не стерты, не поранены. Вы, если не знали, имейте в виду, что кошки, хоть и большую скорость развить могу, но ненадолго. А в спокойном состоянии ненамного быстрее человека перемещаются. Но, вы говорите, Герострат шатался и вставать не хотел. Значит, бежал долго для своих возможностей, то есть, минут пятнадцать-двадцать, не больше. Если больше, у него бы сердце не выдержало. А значит, верст пять от силы.

— Так много?!

— А они со скоростью самоходки могут бегать, правда, и минуты тогда не продержатся, — тихо засмеялся Андрей. — Но предпочитают втрое медленнее и подольше. Ах, черт… — он осекся и виновато посмотрел на Марину, но все же продолжил: — Жаль, нет у меня правильной карты! А то бы я нужный район очертил. И там подходящие исторические строения можно было бы поискать сразу.

Марина нахмурила бровки, припоминая план города.

— У папы моего есть! Он реставрацией занимается, я говорила. Думаю, он не рассердится, если я вам эту карту одолжу. Пойдемте, я прямо сейчас ее вам и отдам.

— Был бы премного обязан. Да и вам, — Андрей глянул на громко тикающие ходики, — пора уже почивать. Заказ я принял, завтра с утречка возьмусь за него с новыми силами.

— Ой, да, пора мне, — Марина вскочила, рванула к двери, но тут взгляд ее уткнулся в кота, и девушка внутренне заметалась.

Пришлось выручать.

— Погодите, Марина Викторовна, не бегите. Тапочки ваши до сих пор дождевой водой обтекают, не хватало еще, чтобы и эту обувь вы промочили. Простудитесь же совсем.

— А-а-а… чья она? — девчонка вдруг вперилась взглядом в свои ноги и густо покраснела.

— Матушки моей покойной. Даже и не успела поносить их, так что не беспокойтесь, новые. Я самоходку из гаража сейчас выкачу и отвезу вас. Там мне карту и отдадите. А господина Герострата мы здесь оставим, за главного. Не так ли, господин Герострат?

Кот, уже успевший снова растянуться у печки, почти перегородив немаленьким телом выход из комнаты, согласно прижмурился и независимо лизнул шерсть на груди.

— Да мне же рядом, — попыталась оказаться Марина. — И как же я вам кота… Получается, навязала.

Она шагнула к зверю, но тот отвернулся, словно знать девушку не хотел. Марина отшатнулась обиженно, халатик распахнулся, обнажая колени. Андрей деликатно отвернулся.

— Негоже барышне бегать впотьмах и под дождем. Отвезу, — произнес твердо. — А кота куда вы потащите? Сами же говорили, у брата вашего аллергия. Пусть уж остается, присмотрю. Но ежели вы мне карту принесете к выходу из подъезда — буду премного благодарен. Вы же живете с пропавшей в одном дворе, я верно понял? — Марина закивала. — С вешалки плащ возьмите любой и неторопливо к калиточке выходите.

И пошел заводить самоходку.

Та была одной их немногих вещей, оставшихся с ним после развода, да и то Андрей охотно бы от нее избавился. Стоит в гараже, пыль собирает. По Ухарску можно спокойно двигаться на общественном транспорте или лошадь завести. Или велосипед.

Альбина всегда была против велосипедов, говорила, что это несолидно, что на них только рассыльные ездят и так и норовят сигануть под колеса. Машину бывшая выбирала сама, Андрея к тому не допустив, и характером самоходка оказалась как раз в Альбину: такая же яркая, капризная и бесполезная.

Нельзя так думать о женщинах, одернул он себя, женщины — цветы, они распускаются и благоухают и не виноваты в том, что характеры имеют слабые и вздорные. В том виновата лишь их женская природа. Зато к вынашиванию детей только они способны.

Почитывая прессу, Андрей знал, что в Шинджурии не только использовали фальшивых матерей, чтобы выносить плод, но придумали голема из стекла и железа и на мелких тварях опыт поставили — потомство явилось на свет доношенным и здоровым. Звягинцеву подобное казалось грязным и неэтичным Хотя Альбине, пожалуй, понравилось бы. И Гордей Феофанович, отец ее, наверняка одобрил бы. Он все пытался Звягинцеву доказать, что Альбиночка слаба здоровьем и беременности не вынесет.

Да она бы слона выносила, зло подумал Андрей, в очередной раз пытаясь завести машину, только ловко делает вид, что не справится. К черту, не думать о ней! Марина там замерзла, верно, уже. И плащ хоть взяла?

Самоходка наконец завелась.

Андрей выехал через ворота заднего двора, обогнул пару домов, подрулил к калитке в палисадник, распахнул дверцу:

— Садитесь живей.

Включил печку, ноги обняло тепло с едва уловимым запахом гари. Ехать оказалось недолго, тут и впрямь пять минут и пешком добежать, но Марина успела расслабиться в тепле, кажется, даже задремала. Встрепенулась, когда самоходка остановилась, попыталась пригласить сыщика на чай, но он видел, как ей неловко, да и засыпала девчонка на ходу. Едва не рассмеялся от эдакой любезности, но сдержался, не стал обижать юную дурочку.

Марина поднялась за картой и быстро вернулась.

Наклонила голову, сняла плащ, вместе с картой протянула через окошко самоходки:

— Спасибо вам, Андрей Ильич! Спасибо!

— Идите уже! Простудитесь! — строгим голосом велел Андрей и смотрел, как за девушкой захлопывается дверь подъезда, как ее силуэт, взлетая по лестнице все выше, мелькает в освещенных окнах.

Домой он возвращался улыбаясь. Словно всю тоску сдуло ветром или смыло дождем.

Казалось бы, всего ничего дороги, а Марина и впрямь отключилась. Сколько она там спала? Пару минут? Да только сон, словно обидевшись, что его так грубо прервали, развернулся и удалился в ночь, оставив девушку наедине с ее мыслями. Было их много, самых разных: и пугающих, и волнительных.

Сейчас, когда схлынули страх и возбуждение, когда совершенно посторонний человек поверил ей и принял ответственность за поиски Елизаветы Львовны, Марина начала осознавать, как глупо себя вела. Стало стыдно и за промокший халат — как только пришло в голову выскочить из дому неодетой! — и за слезы, и за то, что навязалась Звягинцеву, не заплатив. И вдвойне стыдно было оттого, что хотелось, наоборот, представиться Андрею Ильичу умной и взрослой, чтобы и сомнений у него не возникло, что доверять ей можно. Да и не только в этом.

Ах, боязно признаваться даже самой себе, но было что-то в Андрее Звягинцеве такое, что хотелось смотреть на него и смотреть, надеясь, что вот мелькнет на жестко очерченных губах мимолетная улыбка, отчего просияют и глаза сразу, и весь он станет иным совсем — теплым, близким. И мечталось увидеть его именно таким — в солнечный день, радостным, беззаботным.

Елизавета Львовна постоянно Марине говорила, что историк должен уметь подмечать детали не хуже художника. Всякий раз, показывая разные вещи, старая учительница объясняла, как понять их возраст, и чем плохое обращение с предметами отличается от следов, оставленных самим временем.

Марине ее уроки подарили наблюдательность и умение анализировать. Вот и теперь девушка вспоминала все, что успела увидеть вокруг дома и в приемной у Андрея Ильича, и приходила к выводу, что тот небогат, одинок и неприхотлив, хотя аккуратен и педантичен даже.

Сейчас уже совсем не верилось, что свет был выключен ради экономии. Не сэкономил Звягинцев, просто не нашлось у него средств заплатить за электричество. И щеки у него худые, показалось, будто ввалились даже. И под глазами тени. А тут еще она ему на шею села. Но все равно взялся за дело, даже без денег, коих у него, видать, и так не водится.

А с другой стороны — самоходка, удовольствие недешевое. Да еще такая самоходка — большая, лаковая. Вроде красная, но в темноте толком не понять было. Такие на заказ делают. Хотя, может, от лучшей жизни осталась, вот он ее и бережет как память? Дом у него, кстати, тоже непростой — деревянный, из толстого лиственничного бруса, но стоит на каменном основании.

Таких лет двести назад много строили, модным среди дворянского сословия было. Считалось, что через камень от земли зло не придет, а вечное дерево сверху его не пропустит. Под краеугольный камень обязательно клали жертву. Кто петуха черного, кто белого козла, а то и корову. Жаль, темно было, не могла Марина рассмотреть, что за знак стоит на камне у входной двери — по нему определить можно, какую жертву приносили, кто дом хранит. Оно и на характер семьи указывает, и на ее благосостояние. Может, в следующий раз…

От мысли о новой встрече Марина счастливо прижмурилась и зарылась лицом в подушку. Но тут же вскочила, откинула с лица выбившиеся из косы пряди и, как была, босиком, кинулась к столу — за дневником. Воровато оглянувшись на дверь — не проверил бы кто, чем она тут ночью занимается, — девушка зажгла ночник и раскрыла заветную тетрадь.

«Не думаю, что все происходит, как в романах, кои любит читать маменька. Вымысел — это для дам романтичных. Сейчас и вспомнить стыдно, как обожглась я на подобном год назад, когда мечтать вздумала о том Казимире Баранко из первой мужской гимназии.

Вроде и сердце бешено билось в груди, и дыхание перехватывало, а только обманули они меня, гнилой оказался человечишка, совсем не тот, за кем хочется идти всю жизнь. Вот написала это, и самой смешно стало: как ведь страдала, в подушку ревела, что на меня не смотрит. Пока не поняла, что Казик на любую посмотрит, которая поманит, с любой загуляет. А то еще и сам соблазнит, пока дружки его ставки на девушку делать будут. Противно.

Но сегодня случилось со мной невероятное. Вроде и страха столько было, и была я в отчаянии, а только встреча с человеком необычайным — добрым, сильным, умным — перевернула что-то в душе. И часа не были мы знакомы с Андреем Ильичом, а вот уже и спать не могу, все думаю о нем.

Отчего так легко согласился помочь мне, даже не будучи уверен, что услуга его будет оплачена? Есть ли у него камень за душой или и впрямь благороден настолько, что посчитал правильным помочь в беде старой женщине? Ежели последнее, то еще мне страшнее становится. Я же тогда и вовсе не смогу справиться с чувствами, что вызвал он во мне.

Вот сейчас пишу и понимаю, что даже внешность его обрисовать мне не под силу. Не знаю, какого цвета глаза у него, какого волосы — ничего в темноте не разобрать было. Даже сколько лет ему, не скажу. Вроде молод, да только мало ли как со мной та керосиновая лампа шутила. Герочка вот черным почти казался, без единой рыжинки. Каким окажется Андрей Ильич при свете дня? Вдруг да увижу я его совсем другим? А сердце все равно стучит гулко, доказывая, что встретила я самого лучшего человека…»

Долго просидела Марина, подробно рассказывая дневнику обо всем, что случилось в этот день. Спать легла поздно, да только никто не отменял занятий в гимназии. Пришлось вставать, как обычно, в семь, приводить себя в порядок. Маменька ревностно следила за тем, чтобы дочь из дому неубранной не выходила. Знала бы она, как Марина накануне под дождем в халате бегала!

Да и после гимназических уроков у девушки дел было по горло. Едва успела забежать домой, пообедать, а уже время нестись на заседание исторического общества.

Руководила сим почтенным собранием женщина странная, эпатажная, но ума и образования немалого. Забава Генриховна Петрофф имела некое сродство с кем-то из городской управы — то ли с самим градоначальником, то ли с одним из его друзей-заместителей. Оттого ей прощалось многое, за что другие дамы были бы заклеймены и осмеяны. Лет Забаве Генриховне было слегка за тридцать, и в жизни она успела повидать многое, побывать в странах чужедальних и привезти оттуда взгляды то ли дикие, то ли, напротив, настолько прогрессивные, что тихий Ухарск до них попросту не дорос.

Начать с того, что сильный пол, за редким исключением, Забава Генриховна не уважала, убеждена была, что нет ничего такого, что бы мужчина смог, а женщина — нет. Оттого и работать предпочитала с дамами и ученицами женских гимназий. Однако, надо отдать ей должное, к знаниям относилась не просто с уважением, а с восхищением, и тут различий по полу не делала. Так, в помощниках у нее трудился Аркадий Илларионович Доничев, старик лет семидесяти, некогда преподававший историю и общественные науки аж в столичном университете, а на пенсии осевший в провинции, поближе к дочери с внуками. Старичок был живенький, веселый, отъявленный спорщик.

А вот в самом молодежном отделении Исторического общества задержались лишь двое парней из второй мужской гимназии — любопытный сутулый очкарик Димочка Карский и молчаливый, иногда казавшийся туповатым Петр Силин. Зато девушек было аж пятеро, включая Марину, причем, одна, Дашенька Шевцова — из реального училища.

Выглядела Забава Генриховна тоже непривычно. Носила она исключительно брюки, чем эпатировала ухарских кумушек. И хотя брюки те были широки и во время ходьбы от юбки не сильно отличались, вся их неприличная суть проявлялась, когда Забава Генриховна седлала свой велосипед — с большим и непривычно широким передним колесом и маленьким задним. В дополнение к штанам, для верховой езды на этом монстре женщина надевала шляпу с очень высокой прямой тульей, ровно срезанной поверху, сапоги или сандалии на шнуровке и очки-консервы, которые именовала звучным иноземным словом “гоглы”.

Сильно приталенные пиджаки или жилеты с глубоким вырезом, больше походившие на старомодные корсеты, чем на верхнюю одежду, дополняли образ женщины, словно пришедшей из какого-то неизвестного времени — то ли прошлого, то ли будущего.

Но не взгляды и внешний вид Забавы Генриховны заставляли Марину восхищаться этой женщиной и в то же время побаиваться ее. Наставница не признавала ложь ни в каких ее проявлениях, в том числе, и в светских условиях. Если ей кто-то казался глупым, безвкусным, обманщиком или вертопрахом, она говорила об этом прямо, не то чтобы не стесняясь в выражениях, но и не пытаясь как-то смягчить свое мнение.

Но и восторг свой и благорасположение она выражала так же. Оттого очень уж боязно было попасть ей на язык — ведь никогда не промахивалась в своих суждениях.

«Димочка, у вас красивый нос, хоть вы и прячете его за этими уродливыми очками. Поэтому постарайтесь не совать его куда не следует, еще укоротят. И смените уже оправу на металлическую! В роговой вы похожи на филина».

«Дашенька, я понимаю, что вы будущая белошвейка, но здесь вы создаете макет Зронской крепости, а бойницы кружевными не бывают».

«Силин, вы молчите так, словно глупы, а я ведь точно знаю, что мозги в вашей голове водятся».

«Аркадий Илларионович, не смотрите на меня влюбленными глазами. В своей молодости вы посчитали бы меня гулящей девкой, а в таких не влюбляются».

Марине лишь раз довелось испытать на себе подобное примерно год назад. «Мариночка, вы выглядите так, словно влюбились в прохиндея. И не спрашивайте, откуда я знаю. В вашем возрасте в других не влюбляются. Вам ведь главное, чтобы мордашка была смазливой, а такие мужчины хуже глупых баб, все их достоинство лишь во внешности — и в той, что на виду, и той, что в штанах». Хорошо еще никто посторонний не слышал, наедине было сказано. И то девушка тогда полночи проплакала.

Поговаривали, что Забава Генриховна оттого такая странная, что в заокеанском своем путешествии развила у себя магию особенную, только тем дальним женщинам-шаманкам свойственную. Врали, скорее всего. Но вот странность: о своих способностях госпожа Петрофф предпочитала умалчивать, любой разговор на эту тему пресекала или отшучивалась. Но какая-то магия у нее определенно была.

В тот день никаких подвохов не ожидалось: обычное заседание общества, доклад о шинджурской экспансии 1619 года должна была подготовить Анюта Крещенская, что тоже училась во второй женской гимназии, только на год младше. Потом каждому предстояло заниматься выбранным еще в конце прошлого года прожектом. Марина своим гордилась. Как дочь мастера-строителя она захотела создать макет церкви святого Николая Чудотворца. Церковь та стояла когда-то в центре Ухарска и была истинным произведением архитектурного искусства: по белому мрамору облицовки фасадов, привезенному тогдашним градоправителем аж из самой Литарии, шла удивительно красивая резьба.

Однако около двухсот лет назад случился в Ухарске большой пожар. В результате кровля церкви обрушилась, две стены пошли трещинами, мрамор и вовсе раскрошился. А как начали восстанавливать город, прежде чем епархия озаботилась, ушлый народец растащил камни себе на потребу, от церкви даже фундамента не осталось.

Новый храм отстроили на западной окраине, отрезав под него немалый кусок земли, где расположились и церковные службы, и богадельня, и погост.

Но город тоже стал расти на запад — с северо-востока наступало на него болото. В итоге старое кладбище и церковь при нем нынче оказались в центре, а на месте разрушенного храма теперь была падь, которую так и называли — Николаевской.

Вот по старым чертежам и рисункам Марина и восстанавливала внешний вид этого потерянного здания. И изрядно преуспела: сделанные из папье-маше белые резные стены уже заняли свои места. Оставалось только внутреннее убранство воссоздать да купола потом приделать. Девушка даже думала, что, если закончит до рождества, возьмет еще какое-нибудь задание — попроще.

Однако не судьба была ей в этот раз заняться прожектом.

— Марина, ты у нас самая свободная, вполне можешь сегодняшний день пропустить, не корпеть над своей работой. Так что поедешь со мной, — повелительно заявила Забава Генриховна сразу после того, как был прочитан и обсужден доклад Анюты.

— Куда? — растерялась та.

— Чертежи старые нужно отвезти в Горчаковские бани, господину Давгарову Аристарху Витальевичу, главному архитектору-реставратору. А погода, как назло, испортилась. Короб-то у меня непромокаемый, да только защелка на нем слабовата, еще распахнет ветром, разлетится все, попортится. Поедешь за моей спиной, пассажиром, будешь держать его крепко.

Погода и впрямь была пренеприятная: дождь прекратился, но окончательно уйти не собрался, висел угрожающими тучами, при этом усилился ветер и принялся гонять над городом серую хмарь вперемешку с пожелтевшими листьями. Ехать Марине никуда не хотелось, да только Забаве Генриховне разве откажешь? А с другой стороны — Горчаковские бани же! И пусть Андрей Ильич не посчитал их самым перспективным местом поиска, проверить все же нужно. Вот как раз и проверит. Заодно и повод зайти к нему вечером появится. А то голову уже сломала, под каким предлогом сегодня наведаться. Понятно же, новостей пока особых быть не должно.

Вот так вышло, что в три пополудни Марина месила ботиночками строительную грязь в паре верст от родной гимназии. Короб они с Забавой Генриховной несли вдвоем, держа за боковые ручки. Тяжелым он не был, все же полые свитки внутри, но зато объемным — в обнимку не походишь. Девушка старательно смотрела под ноги, боясь наступить на острый обломок.

— А это еще кто у нас тут такой появился? — заинтересованно произнесла госпожа Петрофф.

Марина подняла голову и едва не вскрикнула: с немолодым мужчиной, из-за густой седой шевелюры похожим на льва, беседовал Андрей Звягинцев. Риторический вопрос Забавы Генриховны он, судя по всему, услышал, обернулся.

— Вот, Андрей Ильич, как раз и познакомитесь с Забавушкой, — басом произнес седой, который, похоже, и был Аристархом Витальевичем Давгаровым. — Вы же мне чертежи принесли, дорогуша, как я понимаю? А тут вот молодой человек очень интересуется старинными методами заложения фундамента в таких больших постройках. Прошу любить и жаловать, кстати, Андрей Ильич Звягинцев, Забава Генриховна Петрофф.

Андрей расплылся в улыбке, склонился ручку Забаве Генриховне поцеловать. Марина глаз от него отвести не могла. Хоть и узнала с первого взгляда, но совсем другим сейчас представился ей Звягинцев. Высок, строен, хотя и пониже батюшки будет. А волосы не темные совсем — светло-русые. Вроде причесаны аккуратно, только ветер треплет их, челку на глаза бросает, и вид от этого становится какой-то бесшабашный, хулиганский даже. И глаза прозрачные, цвета едва народившейся весенней зелени, с легкими смешливыми морщинками в уголках. А вчера черными казались. Лицо лепное, но не видно на нем голодного измождения. Может, оттого что выбрит чисто сегодня. Нестарый совсем. Красивый…

Вот только восторг упорно смешивался с горькой обидой: сыщик и не посмотрел в ее сторону, зато рассыпался в комплиментах наставнице, взглядом восхищенным облизывал. Нет, Марина понимала, что Забава Генриховна — дама эффектная, да и экстравагантная к тому, на нее внимание не обратить трудно. Только что же получается: сама она и простого «здравствуйте» не заслужила? К глазам даже слезы подкатили, но девушка изо всех сил постаралась их сдержать.

— Ах, что же это я! — воскликнул вдруг Звягинцев, изобразив смущение. — Дамы тяжести таскают, а я и не подумал помощь предложить!

Тут он ловко нагнулся, вроде бы собираясь отнять у наставницы ручку короба, но голову повернул, улыбнулся уголком губ и подмигнул Марине.

И сразу с души отлегло. Поняла, что нельзя им показать свое знакомство. Вдруг как Андрей Ильич подозревает этого Давгарова? Ну, конечно! Фундамент! А где фундамент, там и подвалы! Именно их сыщик увидеть хочет!

Забава Генриховна тем временем засмеялась звонко, ладошку свою Андрею на щеку положила. Фамильярно так, как старому знакомому.

— Бросьте, бросьте, милый Андрей Ильич. Документы эти, что в коробе, Аристарху Витальевичу предназначены. Вот он пусть и несет. Мариночка, ты же поможешь? — не глядя на девушку, спросила-приказала.

— Конечно, Забава Генриховна, — девушка потупилась, пряча недовольный взгляд. Совсем уж обидно ее отослали. — А потом мне можно уже домой? Или я вам еще нужна буду?

— Можно, конечно. До следующей встречи в Обществе, детка, — отмахнулась госпожа Петрофф, а архитектор перехватил наконец у нее ручку короба. — А с вами мы, Андрей Ильич, отправимся в темные сырые подвалы!

— Ах, не стращайте, Забава Генриховна, не напугаете, — засмеялся Андрей и предложил даме локоть.

— Что ж, барышня, не стану я вас задерживать да зря гонять, — улыбнулся Марине Давгаров, когда пара удалилась к зиявшему пустыми окнами зданию, и перехватил вторую ручку короба. — Я все же не хрупкая девица, сам как-нибудь донесу.

— Спасибо! — просияла девушка в ответ. Бродить по грязи ей надоело. — Всего вам доброго, Аристарх Витальевич.

Покинув стройку, Марина не направилась домой. Собственно, она и не собиралась. Еще чего! Как было не дождаться Андрея и не узнать, что там в подвалах? Хотя грызло, грызло сомнение. Вдруг как выйдут они с Забавой Генриховной и куда-нибудь вместе направятся? Уж очень наставница на Звягинцева смотрела собственнически.

Но повезло: самоходка сыщика стояла неподалеку, как раз напротив чайной. Чем ждать под ветром и мерзнуть, лучше уж в тепле посидеть, благо, окна кафе большие, улицу хорошо видно. А раз Андрей приехал сюда на самоходке, а госпожа Петрофф — на велосипеде, значит, разойдутся они в разные стороны. Не бросит Забава свой агрегат, она его сильно ценит и уважает. Уж точно больше, чем мужчин.

В чайной Марина устроилась с комфортом: прямо перед окном, откуда прекрасно было видно самоходку сыщика. Горячий напиток и свежайшая, теплая еще булочка с маком и корицей расслабили ее окончательно. После бессонной ночи глаза сами собой начали закрываться. Едва не пропустила Андрея.

Он шел к самоходке широким шагом уверенного в себе человека и улыбался своим мыслям. Ветер трепал волосы и полы сюртука, какой-то совсем обнаглевший желто-красный листок зацепился за локоть, а Андрей его не замечал. Марина вскочила, бросила на стол деньги за незапланированный перекус, вылетела из чайной. Звягинцев как раз садился в машину. Уедет же сейчас!

— Андрей Ильич! — закричала девушка, даже не подумав, что Забава Генриховна может быть где-то поблизости и услышать ее.

Он обернулся, усмехнулся и помахал. Марина рванула через дорогу, едва успев проскочить перед носом у довольно быстро ехавшей брички. Кучер обругал девушку последними словами, но ей было все равно.

— Андрей Ильич! — запыхавшись, снова произнесла она.

— Садитесь в машину, Марина Викторовна, — Андрей открыл дверцу пассажирского сидения и, когда девушка нырнула в нутро самоходки с поднятым тентом, добавил: — А я все думал, где ж вы меня караулить будете. Правильно сделали, что ушли в чайную греться.

— Я там чуть не заснула, — пробурчала Марина.

Было обидно, что Звягинцев так легко ее просчитал.

— Ну, не столь уж долго мы с вашей наставницей по подвалам лазили, — усмехнулся сыщик. — Там тех подвалов почти и нет. Если и были, замуровали их еще лет сто назад. Забава Генриховна по кладке определила. Толковая дама, знающая.

— Угу, — еще больше насупилась девушка, но решила не показывать своего возмущения и спросила: — А больше вы ничего не узнали?

— По делу — кое-что узнал, а о Елизавете Львовне — нет. Но хоть одну важную версию исключить смог.

— Какую?

— Расскажу. Смотрите, что у нас получается, Марина Викторовна. Просто так людей не похищают и взаперти не держат. Вы уж простите, но, если бы Елизавета Львовна кому-то мешала, ее бы просто убили.

Марина вздрогнула.

— А раз только похитили, значит, чего-то хотят. Либо от нее: знать она может что-то важное, хотя, не исключено, что и сама об этом не подозревает. Либо от кого-то, кому она небезразлична. Как правило, в таких ситуациях выкуп требуют. А с кого его требовать? Здесь, в Ухарске, у нее ближе вас никого и нет, насколько я понял. А с вами не связывались. Остается сын, Сергей Ланской. Если бы с него выкуп потребовали деньгами, уже сюда примчался бы. А его нет. Значит, могли потребовать услугой какой. А это, Марина Викторовна, уже государственной изменой попахивает. Услуга от фельдъегеря. Понимаете?

— Ой! Это что же…

— Во-от! Поэтому телеграфировал я нынче утром одному хорошему человеку в Китеже и вкратце историю нашу пересказал. Попросил по-дружески, чтобы справился, как там дела у Ланского. И буквально за час до нашей с вами встречи на стройке получил от него депешу срочную по телеграфу. Сергей Ланской чуть больше двух недель назад был тяжело ранен во время выполнения задания. Какого, как, почему, не скажу, в депеше не сообщалось. Сейчас он в целильне ея императорского величества, лучшие врачи и маги работают с ним, чтобы зрение вернуть, поскольку на хорошем счету Ланской, лично государыня за него просила.

— Как же так! — вскинулась Марина. — А Елизавета Львовна и не знала ничего. Уж в таком случае она бы точно к сыну кинулась. И меня бы предупредила.

— Не знала. Скорее всего, сам Сергей и попросил матери не сообщать, не пугать ее. Я, кстати, своего знакомого тоже уговорил ничего Ланскому о матери не рассказывать. Пусть лечится спокойно. Так вот. Лежать ему в той целильне еще не меньше месяца. А после отпуск положен будет — длительный, может, и на полгода даже. Так что смысла сейчас лезть к нему с деловыми предложениями об измене нет никакого. То есть, его тоже исключаем. И что у нас получается?

— Что Елизавета Львовна что-то такое знает, а похитителям не говорит?

— Умница! — улыбнулся Андрей, и у Марины сердце захолонуло. Потому что ей, ей одной эта улыбка предназначалась!

— Остается выяснить, что же такого она знать может. Вот за этим и побывал я утром у соседки Елизаветы Львовны, той, что ключи ее хранит.

— Анастасии Петровны? — деловито уточнила девушка, боясь показать свою радость.

— Верно. Только и впрямь ничего эта добрая женщина не знает. Зато на первом этаже бабка — всем бабкам бабка. Ох и говорливая да на язык злая!

— Это вы про Цапкину, про бабку Нюру? Которая с кошками.

— Ну да. Вот она мне порассказала! И что сын Ланскойй шпиён шинджурский, а про фельдъегеря вранье все. И что бедной Елизавета Львовна лишь прикидывается, а на самом деле — миллионщица, но все в кубышку прячет…

Марина фыркнула: очень уж достоверно скопировал Андрей говорок бабки Нюры.

— Вот вы смеетесь, Марина Викторовна, — Андрей тоже широко улыбнулся, — а в каждой шутке есть доля шутки, а остальное — правда. Что, если на самом деле имеется у старушки богатство какое? Не деньги, конечно, в матрас зашитые. Я вот про антиквариат подумал. Все же Ланские — старый род, могло что-то ценное сохраниться. И надо бы еще выяснить, как девичья фамилия вашей учительницы. Может, оттуда что пришло.

Марина подумала пару мгновений и покачала головой.

— Нет, не осталось у нее ничего. Она как-то рассказывала, что последним продала Важевадский чайный сервиз, что от матушки ей достался. Тогда еще Двинляндская война шла, они с сыном бедствовали. Вот чтобы его и себя прокормить. А еще говорила, что имение ей потом по наследству перешло, где-то там, на западе. Но после той войны от него камня на камне не осталось. Она землю продала и эту квартиру купила. Не сходится, Андрей Ильич. Не было у Елизаветы Львовны дорогих вещей. Деньги ей сын присылал, ну, и пенсия. А много ли старой женщине надо? Она вот мне недавно чайник заварочный подарила. Равитанский. Так и купила она его на барахолке за семь с полтиной рублей, при мне. Такие траты ее по карману не били. А вот чтобы что-то старинное, по-настоящему дороге… Нет, не было ничего.

— М-да… — Андрей потер подбородок. — И не предположишь, что сама не знала о сокровище в доме. Историк ведь, должна разбираться.

— Она разбиралась, — уверенно кивнула Марина.

— Ладно, поехали, отвезу вас домой, Марина Викторовна. А сам еще по соседям пройдусь, поспрашиваю. Может, кто что и увидел.

По соседям Елизаветы Львовны Звягинцев ходил недолго. Не хотелось махать удостоверением сыщика, потому все беседы велись в основном на улице и сводились к одному: Ланская — милейшая женщина, и красть у нее нечего.

Один только подпитой мужичок, перебивая говорливых теток, утверждал, что держит аристократка дома клад. Где-то он в стене у нее замурован, вот только где именно, по старости она сама позабыла. А теперь, когда Ланская к сыну подалась, найдутся ушлые людишки, которые в квартиру за тем кладом вломятся.

Версия была любопытная и логики не лишенная. Но на пропитого мужичка набросились все соседи, доказывая, что никаких кладов в этих стенах нет, потому как лет пять назад дом капитально ремонтировали и сбивали старую штукатурку до кирпичей. И вообще, шел бы он со своим пивом подальше со двора.

Клад не клад, а что вломиться в квартиру могут, Андрей и сам подозревал. Что-то же от Ланской хотят. Могут решить поискать в ее отсутствие. Потому взаперти и держат.

Соседки тем временем в болтовне своей перешли на ближнюю лавку-разливайку, с открытием которой продыху не стало во дворе от пьющих мужиков. Мол, все шастают и шастают, медом им намазано. Под шумок удалось проститься по-быстрому, все равно больше ничего у сплетниц было не вызнать.

Андрей со вздохом влез в самоходку, сетуя, что день прошел зря, если не считать, что версию с шантажом Сергея Ланского исключили. Дома Звягинцева никто не ждал, разве что стакан с недопитым чаем и намеченные версии расследования. И это тоже вгоняло в тоску. Большинство тех версий окажутся ложными, но по правилам ведения следствия да и по своей педантичной манере станет он отрабатывать каждую.

Тут Андрей вспомнил, что дома, во-первых, есть вода и электричество — успел он утром оплатить, да еще на лапу дал мастеровым, чтобы не затягивали, сегодня же включили. А во-вторых, ждет красавец импер-кун. И настроение сразу же поползло в гору. По дороге заехал он в магазин, где продавали все для домашних питомцев: от особенных кормов до игрушек и корзин с подушками и подстилками. У Андрея глаза разбежались. Захотелось порадовать единственное существо, которое, хоть и временно, но делит с ним одиночество опустевшего со смертью матери дома. Большая часть гонорара за найденного недавно сбежавшего пуделька госпожи Вавиной перекочевала в карманы торговки, но сыщик и минуты о том не жалел.

— Господин Герострат! Герочка! — позвал он с порога, входя в дом.

Кот немедленно нарисовался в прихожей. Окинул Андрея оценивающим взглядом с прищуром, склонив голову на бок, осмотрел покупки, принюхался. После чего, видимо, сделав вывод, что новый хозяин и его отношение к питомцу его величество кота устраивают, повел себя уже совсем иначе. Издал некий умильно-заискивающий звук — нечто среднее между мяуканьем и мурчанием, потерся о ноги, оставляя на брюках полосы шерсти, заговорил о своем, о кошачьем, заглядывая в глаза, и даже на задние лапы встал, стараясь боднуть руку, пританцовывая.

Марине не повезло: матушка углядела из окна, что приехала девушка с кем-то на самоходке. И началось: а кто привез, а почему, а он молодой, симпатичный?

— Ну, рассказывай, рассказывай! — требовала Ангелина Всеславна.

— Мама! — не выдержала Марина, которой совсем не хотелось с родительницей обсуждать Андрея Ильича. Да вообще говорить с ней о нем не хотелось. — Я и не знаю толком этого человека. На стройке мы с Забавой Генриховной были, в Горчаковских банях. Там ветер, холодно, я замерзла совсем. А тут она знакомого встретила, разговорилась с ним да случайно узнала, что у того дела в нашем дворе. Ну, как я расчихалась да как с носу у меня потекло, так она и попросила его заодно и меня подвезти. Я даже имени его не запомнила! Всю дорогу лицо в платке прятала.

— Ох! — прижала руки к груди матушка. — Учишь тебя, учишь, а все одно, ничего, кроме твоей разлюбезной истории, в этой головке не удерживается. Ну как так: имени не узнала? Хоть бы спросила, к кому он тут приезжал! Видно же, мужчина состоятельный, вон какая у него самоходка эффектная. Вот бы и поулыбалась ему, что-то приятное сказала бы. А там, глядишь, и сладилось бы. Ты же у меня девочка симпатичная, свеженькая. Когда мужа-то искать, если не сейчас?

— Мама, ну какой мне сейчас муж, а? Мне учиться нужно, к экзаменам готовиться.

— Вот! Это все влияние Забавы твоей! Вот до чего же баба завистливая! Сама неустроенная, и девчонкам молодым дурь всякую в головы вбивает! Ты еще штаны за ней следом носить начни. Как мужик!

— Да она-то тут при чем? При том, что одолжение мне сделала, домой на самоходке отправила, чтобы совсем не разболелась? — закричала Марина и чихнула. А потом еще раз. И еще. — Все, извини, мама, но я себе чай с медом сейчас сделаю и пойду уроки готовить.

Ангелину Всеславну дочкина простуда повергла в искреннюю растерянность. Не думала она, что Марина и впрямь заболевает. А тут присмотрелась, а глаза-то у девчонки красные, нос припух. Ей-то, конечно, невдомек было, что та слезы с трудом сдерживает — обидно стало и за Андрея Ильича, которого маменька не иначе как скот какой расценила — слегка поманить и поведется; и за Забаву Генриховну, чьей свободе внутренней втайне завидовала. Когда и что родительница с госпожой Петрофф не поделила, девушка не знала, но ни одно упоминание в доме этой дамы без возмущений не обходилось. Еще повезло, что сегодня ненадолго матушка завелась.

Плеснула Марина себе чаю и ушла в комнату. Переоделась в теплый халат. Тут бы и сесть заниматься, да только что в голову полезет, когда так распереживалась.

Подошла она к окну, чашку грея в ладонях. Мечтала втайне Андрея Ильича увидеть. Увидела. С кумушками дворовыми он беседовал. И таким он Марине красивым показался! Статный, улыбчивый… Бабы его так и облепили, голосят, в глаза заглядывают. Стояла Марина и любовалась. И хотелось, хотелось, чтобы поднял он взгляд, увидел ее, улыбнулся еще приветливее. И стыдно было и страшно, если заметит.

О чем они там говорили, Марина, конечно, не слышала, лишь изредка долетало до нее имя Елизаветы Львовны. Понятно, не о ценах на картошку Андрей Ильич их расспрашивал. Но тут мужичок пьяненький, что раньше подошел послушать разговор, сказал что-то с важным таким видом. Ух, как бабы на него кинулись. Чем стыдили, не разобрать, а только со двора погнали. На том и Звягинцев с ними распрощался, пошел прочь. Так он на Маринины окна и не глянул…

А девушка все стояла, смотрела на то место, где недавно проходило стихийное собрание дворовых сплетниц, и чувствовала себя непонятой и брошенной. Было тоскливо от мысли, что Андрея Ильича она сегодня больше не увидит, а еще оттого, что матушкин длинный язык может на пустом месте связать их какой грязной сплетней. Матушке ведь много не надо — только раз вместе их увидеть, да и не со зла она, наоборот, еще и порадуется.

Так бы и простояла Марина, погруженная в свои безрадостные мысли, ничего вокруг не замечая, если бы не зонт. Некто под оригинальным таким зонтом — из синих и темно-зеленых перемежающихся полос — прошел вдоль дома напротив, медленно так, останавливаясь, будто в окна вглядывался. Собственно, обратила она на это внимание лишь потому, что не заметила, как пошел дождь. Да и дождя того — по три капли на версту, а человеку вот и то мокро. А потом тот же зонт продефилировал обратно, так же замедляясь у окон Елизаветы Львовны.

Марина нахмурилась. Уж не вор ли это? Или наводчик какой? Что это он тут ходит? И главное, самого-то не разглядишь: сверху, кроме того зонта, ничего и не видно. Она всерьез задумалась, уж не выйти ли, чтобы этого гуляющего рассмотреть, но тут дождь резко усилился, и человек с зонтом поспешил прочь со двора. Бежать за ним не имело никакого смысла.

Расстроившись, девушка заставила себя выкинуть из головы и расследование, и Андрея. Села за уроки, но не шла наука. Перед глазами вставало лицо сыщика, как он улыбался ей сегодня в машине, рассказывая о расследовании. Ах, как он улыбался! Но ведь и для Забавы Генриховны сиял, сказал еще, что она знающая… Да и бабам дворовым улыбки расточал, то-то они млели…

Марина достала дневник.

«Я так жду его улыбки, так радуюсь, если она достается мне, но он раздаривает их всем вокруг, не храня для самых важных людей. А казалось вчера еще, что угрюм он и неустроен, что я могу стать для него опорой. Если примет, если доверится. Теперь-то понимаю, что мне, конечно, важной для него не стать. Но даже то, что умницей назвал, словно крылья подарило.

Так хочется сделать больше, быть полезнее, но ясно же, что не умею ничего, совсем ничего в сыщицком деле не понимаю. За один день он столько всего успел: и о Сергее Ланском все узнал, и в бани приехал, подвалы исследовал, и с соседями потолковал. А я? Что я сделала? Я бесполезна. Да и сиять, как матушка, или в глаза бросаться, как Забава Генриховна, никогда, наверное, не научусь. Так и останусь для него навсегда смешной гимназисточкой, паникершей, которая даже оплатить его услуги не в состоянии…»

За уроки Марина все же взялась, промучилась над заданиями по точным наукам допоздна. После бессонной ночи мысли в голове ворочались неохотно, девушка зевала и мечтала скорее добраться до кровати. Но вот закончила, и тут вспомнила важное: цветы же не полила! И вчера забыла, и сегодня вот уже девять скоро, а она так и не зашла в квартиру Елизаветы Львовны.

В этот раз выскакивать в халате девушка не рискнула. Как-то не хотелось, случись что, опять растрепой выглядеть. Натянула домашнюю юбку — не слишком широкую, но удобную, надела поверх камисоли жакетик с пуговками под горло, выглянула из комнаты. Матушка уже ушла к себе, да и Ивана слышно не было. Прокравшись в прихожую, Марина накинула плащ, сунула ноги в кожаные туфли.

Взгляд остановился на меховых то ли тапках, то ли ботиночках. Теплые, мягкие такие. Надо бы вернуть Андрею Ильичу, а то некрасиво вышло. А она и не вспомнила о них — ни вчера, когда карту отдавала, ни сегодня, когда он ее к самому подъезду подвез.

Он сказал, их матери его подарили. Только как-то слишком кокетливы они для пожилой женщины. Интересно, это матушка у него такая была — до старости прихорашивалась, или обманул, и ботиночки вовсе для другой женщины куплены? От этой мысли стало грустно и обидно, но Марина постаралась ее отогнать. Зачем Андрею врать ей? Кто она ему? Сказал бы прямо: для невесты, жены, сердечного интереса. Девушка снова вспомнила фотографию, что стояла на столе у сыщика. Кто на ней изображен, она в темноте разглядеть не смогла, а потом Герочка и вовсе рамку опрокинул…

Дождь все еще шел, но уже на излете. Редкие капли вспучивали пузыри в лужах, и те сверкали в свете фонаря. Но было понятно, что на обратном пути голову укрывать плащом не понадобится.

Марина открыла дверь квартиры, сняла туфли, поставила их на полочку, как делала всегда, приходя сюда, и босиком прошла на кухню. Уличный фонарь неплохо освещал не очень большое помещение, и свет девушка зажигать не стала. Отчего-то казалось, что при электрической лампочке кухня, в которой было проведено столько увлекательных и радостных часов, покажется осиротевшей, неродной. Марина и так знала, где что лежит здесь, где какие растения в горшках. Болотник снова грустил, и ему полива больше всего досталось.

Вытянув из-под раковины ведерную лейку, девушка наполнила ее водой до половины и потащила в глубину квартиры. Когда-то это была комната Сергея, но с его отъездом превратилась она в нечто среднее между кабинетом Елизаветы Львовны и оранжереей. В спальне своей старая учительница держала только комнатные фиалки, да еще традесканция вырисовывала лилово-серебристыми листочками невероятный узор на стене напротив кровати. Этими Марина решила заняться в самом конце, там много воды не нужно, тяжелую лейку носить не придется.

Войдя в кабинет, девушка в первую очередь обратила внимание на окно. Сейчас занавески были раздернуты, если зажечь свет, на улице сразу станет видно, что в квартире кто-то есть. Вдруг да кого насторожит этим. Не стоит, право. Андрей же говорил, что могут влезть в квартиру те гады, что Елизавету Львовну похитили. Девушка сдвинула тяжелые гобеленовые шторы, стараясь, чтобы ни щелочки не осталось, ни лучика не выбилось. Лишь после этого зажгла свет. Ох, и работы тут! Одной лейкой не управиться, раза три за водой ходить придется.

Она как раз выливала последние капли в один из горшков, когда внимание привлек тихий, но совершенно неуместный в квартире шум: скрипнула створка окна. Где?! Почему?! А потом — характерный звук: стекло звякнуло о металл. Кухня! Там на подоконнике как раз ковшик стоял для полива. Глухо бумкнуло — кто-то спрыгнул на пол. И еще раз, и еще. Трое! Марина заметалась.

Сразу же выключила свет, чтобы не привлечь к себе воров, но, куда спрятаться, не понимала. В кабинете всей мебели — книжный шкаф и полки, низкая оттоманка да островной письменный стол на высоких гнутых ножках. Под него если залезть, видно будет прямо от входа. А выйти из комнаты — нарваться на этих негодяев. Окно! Нет, выскочить на улицу не выйдет, все решетками забрано, а вот подоконник широкий. Правда, там тоже горшки. Не политые еще. Но все равно нет выбора.

Юркнув за портьеру, Марина бережно приподняла тяжеленный горшок с гибискусом и переставила его вплотную к другому, с арековой пальмой. Поддон тихо брякнул, девушка вздрогнула. Оставалось лишь надеяться, что воры не услышали звука. Взобравшись на подоконник с ногами, Марина подоткнула под себя юбку, чтобы не выбивалась, проверила шторы — не разошлись ли, и сжалась, затаив дыхание.

Те, кто вломился в квартиру, не слишком скрывались, видно, были уверены, что никого дома нет и услышать их никто не может: топали громко, хлопали дверцами шкафов в гостиной. Искали что-то. Свет, правда, не зажигали, как и Марина, хватило ума.

— Козлик, глянь, эт че такое? — прогудел смутно знакомый голос.

Марина вскинулась. Козлик? Прозвище, конечно, не самое оригинальное, но так дружки называли Казимира Баранко.

— Че, нашел что-то?

И вот тут девушку затошнило. Это он и был, Казик, человек из-за которого год назад она столько слез пролила в подушку. На душе стало мерзко-мерзко. А еще страшно. Что с ней сделают эти парни, если найдут, даже думать не хотелось. Никак нельзя было ей попадаться!

— Мне тоже покажь.

Этот голос Марина не узнала. Да и не удивительно: всех однокашников Казика она и не видела. Пару раз поговорить пришлось лишь с Василием Бурским. Точно! Первый — это он, Вася.

— Да ну! Туфта какая-то, — презрительно бросил Казик. — На барахолке — пучок за пятачок. Бокалы вон красивые. Не старье, но рублей пятьдесят за них дадут. Есть у меня знакомец.

— А переть как? — недовольно проворчал третий. — Побьем же.

— Факт, — авторитетно согласился Баранко. — Пошли лучше золотишко поищем, мож, и брюлики у бабки есть. Не хухры-мухры, аж целая Ланская! Белая кость!

Парни заржали, а Марина поняла, что сейчас они войдут в кабинет. Ну, может, не сразу, сперва спальню поворошить захотят. Если повезет — расползутся по разным комнатам. Только ей и с одним из этих лбов не справиться, особенно, когда подмога из еще двоих рядом. Можно было бы цветком каким запустить — хоть и жалко их, но себя жальче. Вот только небольшой горшочек, в котором жило растение со смешным названием шинджурская кукла, как назло был на другом конце подоконника. Незаметно не дотянуться. А кинуть ведерную бадью с гибискусом ей точно не под силу.

Чьи-то шаги приближались, один из парней подходил к кабинету. Марина вспомнила, что, когда вошла, оставила дверь нараспашку. Может уйдет? Увидит, что искать здесь негде. Стол разве что. Ну так пусть в столе ищет, он далеко, в центре комнаты.

Вот только из-за того, что шторы были задернуты, свет в комнату не проникал совсем. Так что парень, сунувшийся в кабинет, не мог видеть огромный вазон с монстерой, стоявший левее прохода. А растение было знатное: листья едва ли не по метру, в высоту почти до потолка. Видимо, один такой лист и прошелся то ли по лицу, то ли по руке негодяя.

Как он заорал! Похоже, шарахнулся, наткнулся на какой-то еще горшок. Раздался грохот.

— Что такое?! — примчались двое других.

Ответить тот не успел. Грохот раздался снова, на этот раз на кухне, а потом квартиру огласил низкий утробный рык, причем, прозвучал он где-то совсем рядом. От ужаса у Марины волосы встали дыбом. Так рычать может только очень большой зверь. Откуда он тут мог взяться?!

Кто-то опять заорал — девушка подумала, что, похоже, Казик — и топот трех пар ног возвестил, что воры кинулись к открытому кухонному окну. Стало жаль георгины, которые эти сволочи наверняка потопчут. Снова что-то упало и разбилось. Наступила тишина, только где-то в отдалении, во дворе, был слышен топот убегающих парней.

А потом вдруг девушка услышала крик:

— А ну стоять!

— Андрей? — неверяще прошептала она.

— Мяу! — совершенно спокойно подтвердили где-то рядом.

— Герочка?!

Марина спрыгнула с подоконника, небрежно откинув штору. Она больше не боялась, ведь Герострат и Звягинцев были рядом. Пробежала, обогнув стол, к выключателю, зажгла свет. Сансеверия валялась на полу, несколько листов подломились, корни раскинулись в рассыпанной земле. Горшок раскололся при падении.

— Сволочи! — констатировала девушка.

— Мя, — согласился кот.

— А Андрей что, за ними побежал? — спросила зверя.

— Мур-ру-ру, — согласился тот.

— Так догнать надо! И так же известно, кто это был!

— Мяуа? — удивился Герострат, но послушно потрусил за Мариной к входной двери.

Она выскочила во двор и закричала во всю силу голоса:

— Андрей Ильич!

Ответа, конечно, не было, но почти сразу со стороны прохода на Генерала Карайского послышались торопливые шаги.

— Марина?! — изумленно произнес сыщик, выходя из-за поворота. — Вы что здесь делаете в такое время?!

Он почти бегом приблизился к девушке, схватил за плечи, вглядываясь в лицо, пытаясь понять, не пострадала ли она. От этого вдруг навалился весь ужас последнего получаса, и Марина разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо Звягинцева.

— Что? Что? — повторял он, неловко похлопывая ее по спине. — Объясните же! Марина!

— И-и-испугалась, — с трудом протолкнула она единственное слово через всхлипы.

— И только?

Девушка кивнула, а точнее, боднула его в плечо.

— Они точно вас не тронули?

Она мотнула головой, так и не подняв ее.

— Вот что, пойдемте-ка в самоходку, там у меня вода в бутылке должна быть. Выпьете, успокоитесь и все мне расскажете.

— Нет, надо в дом… убрать, — Марина нашла в себе силы отстраниться. — Разгромили все.

— Так у вас ключи есть?!

— Я там была, внутри, когда…

— Зачем?! — изумился Андрей.

— Цветы же. Я поливаю.

— Ах, вот оно что! — на миг он прикрыл глаза, словно заставляя себя не думать, что могло случиться с беззащитной девушкой. Выдохнул сквозь зубы и заговорил вполне спокойно: — Но мы все же туда не пойдем. Надо околоточного звать. Так что заприте квартиру и поедем.

— А без него никак? — Марина поморщилась.

— Так сам Сторинов и не придет, в такое время разве что дежурный какой явится. Показания снимут, будут искать этих воришек.

— А что их искать, я их знаю.

— Даже так?! Ладно, сначала расскажите все мне. В машине. В тепле. А то вы вон босиком выскочили, без плаща и, наверное, окоченели уже.

— Ой, — сказала Марина и почувствовала, что краснеет.

Из-за всего: из-за того, что опять такой растрепой перед Андреем показалась, из-за того, что трусиха, а пуще всего, потому что он все еще приобнимал ее за плечи, успокаивая.

Спустя всего лишь десять минут Марина уже рассказывала Звягинцеву о событиях этого вечера. Герострат тоже изъявил желание послушать: просочился в машину, устроился у девушки на коленях. В теплом нутре самоходки, под басовитое мурчание кота страхи отступили и захотелось спать. Вторую бессонную ночь пережить было сложнее.

— Значит, говорите, они не искали конкретный клад, просто что подороже продать можно… — Звягинцев потер подбородок.

Выглядел Андрей уставшим, из-за легкой небритости щеки снова казались впалыми, и Марина подумала, что он, может быть, и не одну ночь уже не спит. Это она ему только вчера на голову свалилась, а у него же и других дел, наверное, хватает. Снова стало неловко.

— Думаете, это не они?

— Что — не они? — спросил Андрей, фокусируя взгляд на девушке.

Мыслями он явно был где-то далеко.

— Не они Елизавету Львовну…

— Да уж, старушек похищать да по подвалам неволить — это не про гимназистов сопливых. Скорее всего, прослышали, что квартира пустая стоит, решили поживиться. Сегодня вон только какой-то мужичок пьяненький вещал, что в квартире клад наверняка спрятан.

— Да, они говорили, что, мол, белая кость, богатства старые, — кивнула Марина. — Золото еще искать собирались. А я на Елизавете Львовне только одно серебряное колечко с печаткой видела и серьги — золотые, но маленькие такие, с желтыми камушками. Она и то, и другое не снимая носит.

— Вот и я о том же. Если похитили ее из-за клада какого, то точно знали бы, что искать. Значит, не они, эти просто залетные, — он снова помолчал, вздохнул, искоса глянул на девушку, словно сомневаясь, стоит ли ей говорить что-то важное. Но все же рискнул: — И вот какая у нас с вами ситуация вырисовывается, Марина Викторовна. Если мы сейчас в присутствие полицейское пойдем да на проникновение заявим, мало того, что вас затаскают по допросам, так еще и настоящих гадов спугнем. Квартиру-то опечатают. Цветы, опять же, погибнут.

— Ой!

— Вот вам и «ой!», — Андрей повернул к ней голову и улыбнулся устало.

— Так что же, они совсем безнаказанными останутся? — нахмурилась девушка.

— А вот этого не допустим! — подмигнул сыщик на этот раз по-настоящему весело, но рассказ продолжил серьезно: — Тут ведь как, Марина Викторовна: ну вот арестуют их сейчас, посадят, считай всю жизнь мальчишкам поломают. Выйдут с рудников либо калеки больные, либо негодяи отпетые. Лучше уж припугнуть их хорошенько, до сведения родителей про их развлечения донести. Молодые люди-то не последние, в гимназии учатся, небось, и на университет замахнуться собираются.

Марина задумалась. Так вроде правильно все Андрей Ильич говорил, да только ведь ей потом житья не дадут парни эти. Припомнят, что она их сдала сыщику. О том и спросила.

— Ну вы как скажете, Марина Викторовна! Кто ж вас вообще упоминать станет? Скажу, их соседка опознала, когда в окно сигали. Там же светло, фонарь. А кто именно — я докладываться не обязан.

Девушка немного подумала и кивнула.

— Ладно. Пойду я тогда, приберу, что они там разгромили. Не оставлять же.

— Мур-р-р, — согласился Герострат, поднялся и всем своим весом потоптался по Марининым коленям.

Андрей хмыкнул.

— Помогу, — решил, открывая дверь со своей стороны, и добавил, заметив, что Марина собирается воспротивиться: — Заодно и посмотрю, что они сломать успели. И фотографии сделаю. А еще отпечатки пальцев сниму. Чтобы было что родителям предъявить.

— Ой, а вы еще и фотографировать умеете?

— Работа такая, — усмехнулся Звягинцев и достал с заднего сидения самоходки фотоаппарат — из новомодных, такой, что в руках удержать можно, без штатива.

Марине очень хотелось спросить, что за отпечатки пальцев и зачем они нужны, но постеснялась. Может, потом как-нибудь.

Первым в квартиру вошел кот, просочился, едва дверь приоткрылась. Принюхался и ринулся в сторону гостиной.

— Ой, только не в кабинет! Там же земля рассыпана, разнесет по всей квартире.

— Погодите, Марина Викторовна, — придержал ее сыщик. — Давайте-ка глянем, что он учуял. Это же не дворовый какой кот, а импер-кун. Они поумнее иных людей бывают.

Чуть ли не на цыпочках они прошли в гостиную следом за зверем. Перевернуто здесь было изрядно: скатерти, вышитые салфетки, книги, бумаги какие-то из шкафов вытаскивали, скидывая на пол, столовые приборы — не серебро, недорогой мельхиор — поблескивали в открытых ящиках. Их не тронули, разобрались, что овчинка выделки не стоит.

Зато зачем-то опрокинули и завернули в снятую с журнального столика серветку шинджунскую медную напольную вазу, вытащив из нее композицию из камышей, осоки и ковыля. Сухие стебли кое-где были сломаны, а соцветия раскрошились и засыпали семенами и пухом пол.

— Вандалы малолетние, — пробормотал Андрей, и Марина была полностью с ним согласна.

Кот старательно обнюхивал почему-то именно книги и бумаги. Даже лапой себе помогал вытащить что-то еще не исследованное. Наконец остановился на каком-то довольно большом, но тонком альбоме, подтянул его зубами на свободное пространство, сел на книгу сверху и уставился отчего-то на сыщика.

Андрей присел на корточки, попробовал рассмотреть, что нашел Герострат, но за пушистым хвостом это было проблематично.

— Покажешь? — спросил сыщик серьезно, обращаясь к импер-куну. Тот, не меняя сидячего положения, попятился, вытирая попой обложку. Звягинцев поднял книгу.

— «Первая Ухарская мужская гимназия — история и наши дни», — прочитал сыщик. — Вот интересно, ты намекаешь на этих наглых оболтусов? — кот презрительно фыркнул. — Значит, на похитителей?

Герострат повернулся к Звягинцеву хвостом и отвечать не стал.

Андрей встал спозаранку. В первую гимназию идти он сейчас не планировал. По счастью, Марина подсказала ему место жительства одного из мелкотравчатых дубин-воришек. А то бы пришлось перед уроками ловить надзирателя или даже директора, врать что-то благовидное, чтобы обзавестись адресом того самого Баранко. И даже если бы выгорело — пришел бы Андрей к его квартире к шапочному разбору, когда великовозрастной балбес уже на занятиях, а родители (как минимум, отец) — на работе.

Да и будь мать Казика дома — велик ли с нее спрос? Скорее кинется покрывать чадо, врать и выгораживать. А даже если и отвесит дурню ремня — до головы его вряд ли дойдет. Отец — другое. Там солидность. И ежели удастся человека убедить — наказание ждет Баранко-младшего суровое.

А и убедит, и договорятся. Семья там не бедствует, коли лба своего умудрились запихнуть в старейшую гимназию города. Хотя по месту жительства ему бы подошла третья — та, что попроще.

Жили Баранко на Столетова, в доходном доме купца Собакина, тут и без самоходки два шага, потому Андрей брать машину не стал. И с делом этим спешил закончить пораньше, а потом уже идти по гимназиям выспрашивать о связях Ланской. Старую женщину жаль и искать ее надобно срочно, но прежде того хотелось Звягинцеву обезопасить Клюеву Марину. И так натерпелась девчонка страху от этих разгильдяев. Лучше уж их припугнуть, чтобы не повторяли своих «подвигов» впредь.

Ввечеру он, было, подумал, что негоже быть ябедой и лучше с парнями потолковать напрямую, не привлекая отцов, учителей и полицию, но как вспомнил трясущуюся в его объятиях гимназисточку, которая из-за придурков этих могла не только испугаться и заикой стать, а и юной матерью, так все его сочувствие к сволочам испарилось.

Жалость и гуманизм — это для прекраснодушных барышень из романов, а уроды пусть радуются, что околоточному их не сдает. Не умеют здраво мыслить и законы соблюдать — так сами себе виновники. И пора бы уже научиться отвечать за свои поступки, чай, не дети малые.

Странно тепло Звягинцеву было при мысли о глупой девчонке. А ведь справилась! Вела себя грамотно, четко, в истерику не впадала, от малолетних дурней спряталась так, что те ее не сыскали. Надо бы расспросить малышку, какой дар развивать собирается, к чему у нее склонность. Ведь искрит вся, светится. Да и учиться любит, над собой работает. Сильная волшебница выйдет со временем.

Раздумывая так, широко шагал Андрей дворами до искомого дома и зашел туда с задов, где был черный ход для слуг и пожарная лестница из железа, ведущая от балкона к балкону, как в солнечной Кастании принято. Посчитав номера квартир, однако же вышел он сквозь арку и в дом ступил через парадный ход, чтобы выглядеть солидным, а не каким-нибудь попрошайкой с улицы.

Мельком увидав Андреевы корочки, дворник ломаться не стал и парадное для него отпер. Принял гривенник, стоял склонившись, и лишь когда двери хлопнули, воротился в свою каморку.

Лестница была чистая, выложенная плиткой с хитрым узором, перила начищены, на подоконниках цветы. И коврик у входной двери, чтобы посетителям ноги вытирать.

У солидной дубовой двери на втором этаже Андрей позвонил в новомодный электрический звонок. Створка отворилась сразу. Похоже, старший Баранко готовился уже выходить и доставал из стойки черный зонтик. Отчего-то вспомнился Звягинцеву вчерашний напуганный гражданин в подворотне дома Ланской. Впрочем, был тот субтилен да низковат, не то что старший Баранко — этот и в плечах пошире, и ростом повыше будет.

А еще лишнего веса в нем пара пудов. Лицо одутловатое, глаза за толстыми стеклами очков в роговой оправе кажутся большими, но отекшими, с припухшими веками. Явно не все в порядке со здоровьем у человека. Отсюда и отсутствие дружелюбия к незваному гостю.

— Господин Баранко? — Андрей слегка склонил голову в вежливом приветствии.

— Я-то да, а ты кто такой? — скривился отец Казика.

Андрей сунул ему под нос корочки и сделал полшага вперед, тесня мужчину обратно в квартиру.

— Пройдемте внутрь. Негоже говорить на лестнице.

— Зачем это? — нахмурился тот.

Баранко явно не желал пускать гостя дальше прихожей.

— Сергей, кто там? — донеслось откуда-то из глубины комнат.

— Это ко мне, Танечка! — отозвался хозяин дома. — Не беспокойся.

Он присел под пальто и плащами на полку вешалки, недовольно воззрился на Звягинцева и спросил:

— Что там у вас? И можно побыстрее? Я опаздываю.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, Сергей… — Андрей приподнял бровь, намекая, что нелишне было бы представиться полностью.

— Марекович, — нехотя выцедил отчество Баранко. — Марек отец мой был. Так и помер с этим дурацким именем.

— А я и не к нему, — усмехнулся сыщик.

От толстяка пахло потом и волнением. Ой, что-то совесть у Баранко неспокойна. Почему? Или впрямь боится на работу опоздать?

— Так вы по какому делу-то?

— Все же пройдемте в ваш кабинет, — надавил Звягинцев.

— Ну хорошо, разувайтесь, — поморщился Сергей Марекович.

Нагнулся, нехотя снимая уличную обувь, Андрею тоже тапочки подвинул.

По темной широченной прихожей дошли они в захламленную комнату, гордо именованную кабинетом. Массивный стол резного дерева, покрытый зеленым сукном, стоял почти вплотную к затянутому тонкой тюлевой занавеской окну, на котором сохла одинокая герань и стопкой лежали свернутые, с загнутыми уголками, пахнущие пылью бумаги. Бумаги и книги были тут везде, хозяин их обходил, переступал, а если сдвигал, то совсем понемногу, словно боялся, что, лишившись своего законного места, бездушные фолианты и разрозненные листы спрячутся так, что больше их не найдешь.

Если бы не природная ловкость Андрея, сам бы он точно своротил половину. Сергей Марекович бебехи со стула со спинкой-лирой небрежным жестом сбросил, предложил гостю присесть. Звягинцев с удивлением заметил среди рассыпавшейся по полу мелочи ручной эспандер и тоненькую брошюрку о здоровом питании. Впрочем, и то, и другое выглядело пыльным и давно не востребованным. Хозяин кабинета опустился в потертое плюшевое кресло за столом, подтянув брюки на коленях.

— Я вас слушаю, — кивнул Звягинцеву.

— Я по поводу вашего сына.

— А что с ним? С чего им полиция интересуется? — нахмурился Баранко.

— Пока не интересуется, — спокойно ответил сыщик. — От вас зависит, заинтересуется или нет.

— Да с чего бы?! — взвился Сергей Марекович. — Мы люди честные, богобоязненные, верно служим матушке нашей государыне и земству… Я помощником прокурора, Татьяна Даниловна в архивах. А сын нынче в обучении, в гимназии. В университете на юриста учиться собирается. По моим стопам пойдет.

— На юриста, значит? — покачал головой Андрей.

— Да что такое?! Натворил он чего, что ли? — от напряжения отец великовозрастного хулигана даже из кресла приподнялся.

— Натворил, — Звягинцев достал пачку фотографий из конверта и разложил перед мужчиной.

Сергей Марекович, щурясь даже сквозь толстые свои стекла, изучал разор, произведенный накануне вечером в квартире Ланской. Нахмурился.

— Ну и что? При чем тут Казик-то?

— Он вечером гулял до темноты?

— Ну, — насупился мужчина. — Дело молодое. Не все ж над книжками чахнуть. Вроде девушка у него…

— Или бабушка, — хмыкнул Андрей.

— Что за намеки?! — лицо Баранко налилось нехорошей свекольной краснотой, пальцы на подлокотниках кресла аж побелели от напряжения. — Извольте объясниться, или вон отсюда!

— Отчего же не объясниться, Сергей Марекович. Я за тем к вам и пришел. А дело в том, что вчера Казимир Баранко со товарищи вломились в квартиру госпожи Ланской Елизаветы Львовны по адресу улица Генерала Карайского, дом двенадцать, квартира четырнадцать, и в поисках дорогих вещей, годных на продажу скупщикам краденного, учинили форменное безобразие, разорив кухню, гостиную и спальню. Кабинет разве что не успели — испугались чего-то. Этому их взлому доказательство есть: отпечатки и свидетель, видевший молодых людей в оном месте и в оное время.

— Ошибается ваш свидетель… — стукнул кулаком по столу близкий к апоплексии Баранко-отец. — Или врет. Казик мальчик яркий, девушкам нравится. Не раз уже его обвиняли то в домогательстве, то в прочих каких грехах. Наветы все! Да и в квартире, — он пальцем постучал по фотографиям, — его нет. Разор есть, а людей не видно.

Он встал во весь рост, нависнув над Андреем:

— Вам что, жалованья мало? Денег пришли с нас стрясти?!

Андрей тоже поднялся, готовый к любому развитию событий. Например, к тому, что Сергей Марекович отвесит ему пощечину или даже оплеуху, как прислуге какой. Разозлился. Взыграло в Звягинцеве дворянское достоинство.

— Деньги ваши мне без надобности, — бросил презрительно. — Для вас и вашего сына радею. Только, видно, зря время с вами теряю.

— Обвиняя без доказательств?

Звягинцев сощурил правый глаз:

— Вы, при прокуроре работая, о дактилоскопии слыхали?

— Ну, — пожал плечами Баранко, медленно успокаиваясь и снова садясь. — Дактилоскопия, сиречь, опознание человека по отпечаткам пальцев, прежде всего зародилась в Иглитании и считалась ложной поначалу, насколько мне известно. Но потом открывший ее полицейский добился невероятных результатов и доказал, что метод верный. Даже у нас порой в суде отпечатки пальцев в качестве доказательства предъявляют. И принимаем, чего уж. И впрямь верное дело.

— Куда уж вернее, — Андрей веером раскинул перед отцом Казика фотографии отпечатков, снятых им вчера в квартире Ланской. — Не врет мой свидетель, и средь отпечатков вот этих вот, из квартиры, сына вашего тоже есть. Уж поверьте, не в первый раз мне снимать дактилоскопию довелось, о том даже и справку имею, что мастер в этом деле. Да и набор рабочий всегда при мне. Вот, сами можете посмотреть, — он достал из внутреннего кармана сюртука небольшую плоскую коробку, распахнул, как книжку: в своих отделениях покоились угольная пыль под стеклянной крышкой, листочки с клеем, как на марках почтовых, мягкая кисточка.

Баранко, судя по всему, не в первый раз подобное видел. Из багрового почти белым стал.

— Что? Да… Это… — он и слов-то поначалу подобрать не мог, а потом как рявкнет: — Да я ему голову откручу, ежели сие правда! Избаловали вконец! Обнаглел под родительским заступничеством! — кажется, он вовсе забыл, что надо торопиться. — Карточку можете оставить? Я сам… и отпечатки с него сниму. И шкуру, ежели… вы правы. Вылетит он у меня и из престижной гимназии своей, и из Ухарска. К брату моему поедет доучиваться. Тот уж точно спуску ему не даст.

— Прежде чем шкуру снимать, — встал со стула Звягинцев, — хотелось бы узнать кто с ними третьим был. Свидетель опознал двоих: вашего сына и некоего Василия Бурского. А карточку… что же, берите. Я себе еще напечатаю.

— Второй Василий, да, наверняка, — поморщился Сергей Марекович. — С детства с сыном вместе в проказы встревают. И ведь из хорошей семьи парень! Родители его с нами тоже дружбу водят.

— Вот и поговорите с ними, — удовлетворенно кивнул Андрей.

— А насчет третьего не скажу, — нахмурился Баранко. — Связался с ними какой-то малолетка. Ловил я его с папироской у нас на черном ходе. Дран был бы оголец, так сбежал. И из иного учебного заведения он, в гимназии, где сын учится, такового не припомню, а память у меня цепкая, — проводив гостя в прихожую, полез Баранко во внутренний карман сюртука, вынул несколько ассигнаций. — Нате вот вам за заботу, что оболтуса моего не стали в полицию сдавать, — попытался сунуть Андрею деньги.

Звягинцев покачал головой, обошел хозяина, открыл входную дверь.

— Я к вам не за тем приходил, Сергей Марекович, — ответил надменно и коротко кивнул в знак прощания.

Из гимназии Марина прямо домой не пошла, завернула на набережную. Вспомнилось ей, что любовалась Елизавета Львовна обливными горшками у торговца, промышлявшего на барахолке почти каждый день. Купить не купила — тяжелые они, а домой спешить не хотелось. Вот теперь как раз и пришел черед парочке таких, надо же сансеверию с бегонией, которую на кухне опрокинули, спасать. Болотник, кстати, тоже от нового дома не откажется: горшок не разбился, но тесно растению в старом, надо бы заменить.

Торговец — ох и ушлый же мужичонка! — заболтал девушку так, что сама не заметила, как купила у него еще и мешок с богатой жирной землей, и черепки на дренаж. То копейки, конечно, но нести-то такую тяжесть как? Но дядька и тут подсуетился: гикнул, свистнул да сосватал ей своего знакомца с двуколкой. Хорошо, тот хоть сам на нее все погрузил, а то бы Марина в жизни не дотащила.

Так и подъехала она прямо к подъезду старой учительницы. Возница ношу сгрузил, но и только — уехал сразу. Пришлось самой все в квартиру затаскивать. Ну и Панфильевна, разумеется, тут как тут нарисовалась и давай Ланскую грязью поливать по извечной своей привычке. Вот, мол, и сама на ерунду всякую сыновние деньги тратит, и Маринку к тому приучает. Нет чтобы в ведро какое ненужное кусты свои дурацкие воткнуть, так она вон какие горшки для них покупает!

А Марина — сдуру, не иначе — возьми да ответь:

— А вы что, кошек своих с черепков кормите, посуды им жалеете?

Ох, лучше бы промолчала! Такого наслушалась! Мол, и рачительной хозяйки из нее не выйдет никогда, а значит, замуж никто не возьмет, и таким растратчицам две дороги — в тюрьму или на панель. А сама-то бабка Нюра домовита хоть куда, у нее ничего в хозяйстве не пропадает, и кошечки с нормальных мисочек кушают, только стареньких, еще батюшкой ее покойным заведенных. А посудку новую она и сама попользовать рада.

Схватила Марина мешок с землей и потащила поскорее в квартиру, чтобы от старой склочницы скрыться. Вот вроде знает про себя, что не такая она вовсе, как Панфильевна твердит, а все равно обидно подобное выслушивать.

В кухне вчера прибрали они с Андреем вместе, пол вымыли, осколки выкинули, растения временно пристроили в кастрюли с водой. Марина расстелила на столе старую газету, втащила на стул мешок с землей, дренаж — и принялась устраивать для начала бегонию: ей явно было хуже, чем сансеверии.

Посадив растение, срезав, как учила Елизавета Львовна, листья и соцветия, что вчера поломались, девушка потянулась поставить горшок на его законное место и тут только увидела, что стекло в углу окна отколото, а задвижки и вовсе нет — вырвали с мясом да, наверное, выкинули потом. Ищи ее теперь. Да и стекло менять надо. Нет, нельзя так оставлять! Это ж кто угодно влезть может!

И Марина помчалась к деду Пантелеймону. Задвижку он точно поставит, а стекло, если не сможет, то хоть дыру эту жестяным листом каким прикроет. Все лучше, чем, считай, нараспашку окно.

Дед Пантелеймон скучал в своей лавке и на просьбу откликнулся с радостью. Покопался, все нужное собирая в огромный мешок, да и пополз следом за Мариной.

В квартире Ланской подошел к окну, языком поцокал.

— Це хто такой нахабный влиз сюды? — спросил возмущенно.

— Да парни какие-то молодые, говорят, — не стала вдаваться Марина в подробности.

— Взялы щось? Багато чого дорогого забрали?

— Нет, вообще ничего. Я проверила. Перевернули только все. А потом, видно, спугнул их кто-то.

Она снова застелила стол газетой и занялась наконец несчастной сансеверией.

— О! То я слухал, Андрийко тут крычав, порядок наводыв!

— Андрейка? — переспросила девушка, пряча улыбку.

Вот уж не вязался у нее Андрей Ильич с детским именем.

— Хороший хлопец, наш, ухарський, сын Елены Марковны покойной. Жаль её, светлая була жинка, болезная тильки. Одного сына Ильюшке народила, и все, не змогла бильше. Але як мужа ее залетны розбойнычки вбыли, здаваты стала. А тут ще Андрийко додав: жонку прывез из Властынецу.

— Жену?! — ахнула Марина, но дед Пантелеймон не заметил ее ужаса.

— Так с погляду — фу ты ну ты красуня столычна, а нутром — хабалка хабалкою. Скильки ж вона крови попила и Андрийки, и матери ёго! Та и то вже развелися зовсим, а все ездыть, нервы ёму мотаэ.

Марина нахмурилась. С одной стороны, хорошо, конечно, что Андрей все-таки не женат. Уже не женат. А с другой — как так вышло, что распалась семья? Отец не раз говорил, что в любой ссоре да разладе всегда двое виноваты. Оттого, когда матушка начинала претензии ему какие предъявлять, он все в шутку переводил, а потом подарками ее задабривал. Нет, ссорились родители, конечно, бывало, чего уж там. Но и маменька, если батюшка срывался, кричать начинал, умолкала тут же, а после ластиться к нему начинала. Отчего же не сложилось у Андрея Ильича? У кого терпения да любви не хватило?

Хотя, чего из досужих слухов правду просеивать? Наверняка же что-то в семье было, что со стороны не видать. И так вдруг неприятно стало, не то даже, что дед Пантелеймон сплетни разносит, а то, что она их слушает. Принялась Марина придумывать, как бы разговор на что другое перевести, да само случилось: достал старик из своего мешка необъятного стекло. Не сразу и поняла, что это, пока дерюжку не развернул на столе.

— Ой, дедушка, вы что же, и стекло поставите?

— А то как же! Ты не думай, я и скло поставыты, и кран подлататы, все можу, — усмехнулся он в усы удивлению девушки. — Це по металлу я мастер, а с чего ишо так, пидмастерий. Тольки я пидмастерий с опытом, а це бильше иншой мастерности.

— Да я хотела вас попросить просто жестянкой какой заменить. Временно. Потом бы стекольных дел мастера позвала. Не ожидала, что вы и за такое дело возьметесь.

— Ех, молодисть! Ось ты любишь историю, а тебе в гимназии твоей тильки ей одной учать? Кем ты будешь, якщо ни в чому иншому розбиратися не станешь? — он хитро покосился на девушку. — А я тоби скажу: неучем ты будешь. Пошов, прийшов, повоював, с победою возвернулыся — где ж це история? Лиза тебе учить такому?

У Марины уголки губ невольно опустились.

— Що, загуляла Лиза, кинула тебе? — заметил дед ее расстройство. — От и я думаю, куды це вона с Мишанею податыся могла?

— С каким Мишанею? — растерялась девушка.

— Та е тут один, у нас на районе где-то мешкае. Поганый чоловичок, за що не берется, все йому не до рук дело. Ось с ним Лизка и поехала на наемной пролитке. Дни три тому це було.

— Дедушка Пантелеймон, а это точно? — Марина напряглась.

Неужели след?! Вот будет что Андрею Ильичу сообщить!

— Як же не точно, якщо я на собственны очи бачыв?

— А как он выглядит, Мишаня этот?

— Як виглядае? Як шаромыжник! Ручищи — во, а бездельные! Борода лопатою. Зуб где-то потерял. А я всегда сказувал: не вмеешь дратыся — не пий!

Сразу Марина поняла, о ком речь, вспомнила Михаила. Еле дождалась, пока дед Пантелеймон все починит. Забежала домой, бросила сумку с книгами и помчалась на Каменистую, молясь, чтобы Андрей Ильич дома оказался. Не повезло, не было его. Какая-то женщина лет пятидесяти из дома напротив выглянула через забор и принялась выспрашивать, кто такая да зачем ломится. Марина честно ответила, что ищет Андрея Ильича, потому что получила важную информацию по делу, которое он ведет. Еще передать попросила, что Клюева заходила, мол, может, Андрей Ильич сам ее найдет. С тем и распрощалась.

Но настроение лучше не стало: уж очень увидеться хотелось. Да и как Звягинцеву ее искать? Он и квартиру-то не знает, чтобы зайти. А тут представила, что с матушкой будет, если к Марине молодой красивый сыщик заявится. С порога же поженит! Ужас! Может, догадается Андрей Ильич к Елизавете Львовне вечером заглянуть. Если, конечно, до того домой вернется да соседку расспросит.

Так и пришла домой удрученная, а с порога Ангелина Всеславна начал морали читать: мол, носит ее неясно где вместо того, чтобы матери помочь. А пуще всего претензии свои объясняла тем, что Марина повадилась в квартиру Ланской ходить, а там — о ужас! — воры ночью побывали, все вынесли, даже мебели не оставили. Небось, Анфиска наболтала. И когда только сплетня гулять пошла? Спорить Марина не стала, не поверит же. Отмолчалась и ушла к себе.

Хотела за уроки сразу сесть, а тут Ванька к ней поскребся. Вид у братца тоже был невеселый.

— И тебя довела? — вздохнула Марина.

— Скорее бы уж батя вернулся, — Иван плюхнулся на кровать. — Совсем без него она житья не дает. Может, мне из дому сбежать?

— Я тебе сбегу! — замахнулась на него тонкой тетрадкой любящая сестра. — Меня хоть пожалей. Это ж все ее недовольство на меня выльется. Мало мне своих проблем, так еще и ее домыслы выслушивать.

— Да какие у тебя проблемы!

Наверное, сказалось напряжение последних дней, и Марина вдруг выложила брату историю с похищением Елизаветы Львовны. Все рассказала: и про записку, кровью написанную, и про то, что частный сыщик без денег ей помогать взялся, и про вчерашний налет на квартиру гимназистов, и про то, что узнала сегодня, а раньше Михаил их разговор с учительницей подслушивал. Умолчала лишь о том, как сердечко ее трепещет рядом со Звягинцевым.

Ванька слушал, глазищи распахнув, вздыхал завистливо: вот у сестры жизнь — приключение!

— Надо теперь этого Мишаню искать, а как? Ни фамилии не знаю, ни адреса. Мне не справиться. Вот Андрей Ильич смог бы. Только где он? Не хочется мне опять ночью к нему в контору идти, некрасиво как-то, да и в темноте по улицам бегать…

— Я провожу! — солидно заверил братец.

— Да иди ты, провожальщик! Сам от горшка два вершка.

— Все равно провожу, — буркнул братец и поднялся. — Погуляю пока, а то потом еще уроки делать. Ты, если искать станет, матери скажи, что я пошел к Саньку арифметикой заниматься.

Иван ушел, а Марина действительно села за уроки. Управилась быстро — история с землеописанием, изящная словесность да язык иглитанский и пары часов не заняли. Только собралась дневник достать, чтобы все события сегодняшнего дня, да и вчерашнего вечера страшного, записать, как снова дверь в комнату приоткрылась.

Брат проскользнул внутрь и тут же снова створку прикрыл. Вид у него был довольный донельзя.

— Пляши, Маринка! Нашел я твоего Мишаню! — сообщил гордо, а у самого глаза сияют от самодовольства.

— Как?! — ахнула девушка.

— Уметь надо! — солидно поднял палец кверху малец — совсем, как батюшка, когда что-то важное сообщал.

— Вот ты сумасшедший! Рассказывай!

— Ну, слушай! — братец снова на кровать плюхнулся и заговорил: — Дед Пантелеймон же про него сказал, что бездельный мужичок. А где все бездельники обычно топчутся? В пивной али в рюмочной! Вот я и пошел сначала в рюмочную, что на Генерала Карайского — туда ближе было. Смотрю, мужики сидят, и один из них ну прям похож, как ты описала, — и борода, и ручищи огромные. Пьяные они там уже были, подходить боязно стало. Но надо же проверить — он, не он.

Утро порадовало солнышком и хорошим настроением. Впервые за несколько месяцев Андрей проснулся с улыбкой, потянулся, чувствуя, как разбегаются по членам живительные соки, поморщился, когда ком шерсти из свалявшегося матраса ткнулся под ребра. Да, это не Забавушкины перины. И вообще, может, хватит уже этой спартанской жизни? Надо хоть из комнат прислуги матрас какой поприличнее забрать. Все равно давно никто, кроме него самого, в доме не ночует. Тетка Агафья и то раз в два дня приходит — прибрать в четырех комнатах да обед приготовить. Надо бы ей сказать, чтобы девок каких привела, пусть и остальные помещения проветрят да пыль выгребут, пока тепло.

Тут Звягинцев понял, что мысли его хозяйственные оттого возникли, что в жизни приятная женщина появилась, и начал он «гнездо вить». Только вот Забава сразу сказала, что афишировать их встречи не след: ни ей, ни ему сплетни лишние не нужны. Оттого приходить к нему она сразу отказалась, если только, не приведи Господь, по делу какому. Мол, захочет Андрей — сам придет, она всегда вечерами дома. Вспомнив о том, сыщик слегка протрезвел от утренней своей эйфории и настроился на деловой лад. А забот у него на сегодня хватало.

Несмотря на трогательную историю, рассказанную Аркадием Илларионовичем, Звягинцев не собирался снимать с шустрого старика подозрения. А вдруг тот все же похитили Ланскую, чтобы к браку склонить ее силою, раз уж за столько лет уговорами не вышло. Или подговорил и заплатил кому-нибудь, поелику вдова, сохраняя верность покойному мужу, отказывается за Доничева замуж идти.

В одном уверился Андрей: вряд ли станет Доничев Елизавету Львовну убивать. Как минимум, потому что на него подумают первым. А вот что некий Михаил Бурлаков затаскивал в пролетку старушку, уточнить нужно. Мужик он крупный, внешность характерную имеет, не узнать трудно. Да только мог ведь подслеповатый по старости Пантелеймон спутать учительницу с кем-то похожим. Седая, невысокая, одета скромно, но со вкусом… Мало ли таких женщин в Ухарске? Да что там, на одной Хлебной небось с десяток наберется. И все же именно эта версия сейчас выходила на первое место.

Благодаря Ивану, брату Марины, — ох, и рисковый оголец! — Андрею даже не надо было узнавать, где Михаил живет. С утра сыщик порасспрашивал соседей Бурлакова и знал теперь, что тот нигде толком не пристроен и выползает из дому не раньше полудня.

Еще доложили всезнающие тетки, чуть ли не затемно торопившиеся на рынок, но все равно не упустившие возможности языками почесать, что Бурлаков в последние дни уж как-то часто стал в одно и то же время куда-то хаживать — уж не на работу ли? — и каждый раз пироги у булочника на Столетова покупает, чего раньше за ним не водилось. Деньги, что ли, у мужика появились? Или, напротив, экономит — пироги не так уж дороги.

А ввечеру во дворе на лавочке с пивом заседает. И свояк его, Семка-бездельник, с ним. Но не бузят что-то давно уже, а раньше, бывало, и орали, и до мордобоя доходило. А теперь вот все тишком.

В общем, рассудив, что Мишаня не скоро еще продерет глаза после своего «заседания», Андрей все же рискнул отлучиться к Костику Максимову, своими глазами глянуть на «юное дарование», что послужило наводчиком на квартиру Ланской. Родитель его, плотник Никифор, чьими руками половина дверей-окон да крылечек в районе была установлена, имел ларек в Болотном закоулке, где и табуретку можно было прикупить, и на дом мастера вызвать для починки или установки чего нового, вроде лавочки в палисаднике. Жила семья Максимовых там же, рядом. Туда Звягинцев и направился.

В ларьке никого не оказалось, но слышно было, что в пристройке работает кто-то пилой.

— Есть кто?! — крикнул Андрей.

— Приду сейчас! — басовито отозвался хозяин.

Долго ждать себя отец Костика не заставил. В отличие от рыхлого толстяка Баранко, был он крепок и мускулист, сразу видно: мастеровой человек.

— Что заказывать будем: беседку, столик на веранду, креслица складные? — деловито поинтересовался он, мгновенно оценив и статус клиента, и его платежеспособность.

Звягинцев усмехнулся и коротко, но четко в который уже раз пересказал историю взлома квартиры Ланской. По мере того, как он говорил (а здесь он ни фотографий, ни рабочего набора демонстрировать не стал), Максимов-старший хмурился все сильнее, а под конец стал засучивать рукава, явно собираясь кого-то бить. Впрочем, Андрей был уверен, что не его.

— Ну все, допрыгался, дрянь мелкая. Давно розог заслуживал за все его проделки, я, дурак, все надеялся, одумается. Совкается без дела, учиться не желает, деньги стреляет… Во все нос сует! — перечислял он сыновьи грехи. — А теперь уже и вовсе в уголовку влез! Вы, господин сыщик, не думайте, окорочу я его так, что неделю у меня сесть не сможет! И поклон вам низкий, что сразу гаденыша этого в околоток не сдали.

— Да жалко вроде как, малой еще, — пожал плечами Андрей. — Чего ж жизнь пацаненку калечить? Вы бы его к делу приставили, что ли.

— Да его приставишь! — горько вздохнул Никифор. — Руки у него не к нашему плотницкому делу прикручены. Зато вот замок починить, а то и вскрыть — это пожалуйста. На слесаря вроде как учится в реальном. Да только что той учебы, когда его в ней и не застанешь? Хотел я его к старому Пантелеймону пристроить, он, если что, всегда по-свойски все объяснить умел, прутом по заднице. Да только тот не взялся, сказал, сил у него уже нет, чтобы с мелкими шустряками сладить.

— Замки, говорите… — задумчиво протянул Звягинцев. — А знаете, погодите вы его пороть. Заслужил, конечно, но пусть лучше отработает. На меня. Приставлю я его к делу, не отвертится.

— Ай! Да он вам не дело сделает, а сказок нарассказывает. Он не к делу годен, а только врать по поводу и без. Лядащий.

— Мне не соврет, почую, — развеселился Андрей. — И к делу так пристрою, что убегается вконец, не до шалостей будет.

— Ну, попытайтесь. Ежели искать его станете, под Купеческим мостом смотрите, там он ошивается обычно с такими же балбесами, — направил Максимов сыщика. — А если для разнообразия на учебу пошел, так в третьем реальном, что на Старом холме.

Не пришлось сыщику на Старый холм подниматься: мальчишки впрямь кучковались под Купеческим мостом, да как раз драка меж двумя из них назревала, так что и остальные пришлого не заметили — увлеклись. Костика Звягинцев сразу опознал. Хоть и был пацан мелким, но в отца пошел лицом. Да и стати со временем мог добрать, какие его годы. Так что Андрей, ступая неслышно, обошел ватагу по дуге да и сцапал Максимова-младшего за локоть, оттащил в сторонку.

— Тебе чего, дядя?! — взвился тот.

— Да вот думаю, сдать тебя в околоток за взлом квартиры Елизаветы Львовны Ланской или отработаешь?

Мальчишка побледнел, застыл на миг, а потом дернулся, стараясь вырваться, но Звягинцев держал крепко.

— Это не я! — открестился мелкий.

— Ага, не ты, — хмыкнул сыщик. — Это какой-то другой Костик Максимов из Болотного закоулка. Наверное, вас там, Костиков Максимовых, человек сто живет в тех трех домах да флигеле. Только вот что учти, парень: подельников твоих гимназических родители отмажут, а тебя отец сам сдаст, достал ты его. Еще и выпорет для острастки. И тебя на рудники отправят, потому что доказательства твоей вины есть неопровержимые. Да и что те гимназисты? На провокацию поддались мальчики из хороших семей. А на квартиру навел ты, окно вскрыл ты, так что за коренного пойдешь, по полному сроку.

Губа у мальчишки задрожала, глаза слезами наполнились, но брови сдвинулись хмуро — не собирался он сдаваться. Так что Андрей постарался дожать.

— А еще не учел ты того, дружок, что никуда Ланская не уезжала, похитили ее и в плену держат. И задумается околоточный: уж не соучастник ли ты того похищения. Без хозяйки-то в квартиру лезть сподручней.

Вот тут Костика проняло — слезы из глаз брызнули вместе с судорожным вздохом.

— Я не похищал! Я не знал вообще!

— Верю, — усмехнулся Андрей. — А потому имею к тебе деловое предложение: ты мне поможешь Ланскую найти, а в околотке никогда не узнают про вашу самодеятельность. Я тебе еще и приплачу маленько, если стараться будешь.

— А где искать-то? — шмыгнул носом мальчишка.

— В подвалах старых домов из красного кирпича. Примерно от вершины Нового холма до Литейной набережной и от Страстной до Пятихатного переулка. Вот в этих пределах. Мне всюду не влезть, не пустят, а вам, мелким, закон не писан, везде просочитесь. Только осторожнее, беду на себя не накликай. Сможешь?

— А ребят взять можно?

— Нужно! — постановил Звягинцев. — Как что узнаешь, ко мне приходи, на Каменистую 8. Если меня не будет, записку оставь, чай, грамотный, — мальчишка закивал. — Я тогда потом сам тебя найду. Но смотри. Если соврешь в чем, я узнаю. Магия у меня такая — ложь чувствовать. Все, действуй.

Глаза у пацана загорелись, к дружкам своим рванул с энтузиазмом. Ну, все, можно считать, нашли мелкие себе приключение. Хоть с пользой.

Андрей глянул на наручный хронометр: дело близилось к полудню, пора было ловить Михаила. Отчего бы не почитать газетку на лавочке возле его дома? Никогда Звягинцев не любил эти новомодные чтения прессы в хрустальных шарах, это казалось ему смешным и нелепым, да и глаза болели от петита. Другое дело — газета. Выйдешь к ларьку, глянешь на новинки, перемолвишься с продавцом. И с другими покупателями стоит словцом перекинуться. Глядишь, и новости городские у тебя как на ладони, и уездные тоже, и самые свежие сплетни…

А сплетнями в работе сыщика пренебрегать не следует. Как раз через продавца газет и дедка, который покупал у него «Властинецкие ведомости», Андрей выяснил, что из дому Бурлаков не выходил пока. Оказалось, дедок Мишаню знал, и не с лучшей стороны.

— Нанял переложить скрипящий паркет и чуть совсем без пола не остался! — наскакивал старичок седым петушком на Андрея, будто именно Звягинцев был виноват, что тот решил сэкономить. — Паркет-то он мой дубовый снял, унес. Небось, налево толкнул! А мне все доказывал, что с эдаким старомодным полом сейчас не живут и лучше положить дорожки прорезиненные, на толстом войлоке! Ну не гад ли?

И Андрей, и торговец газетами согласились, что гад. Тут-то дедок и начал возмущаться, что вот полдень уже, а бездельник этот все дрыхнет, носу не кажет на улицу, работы не имеет, потому что никто ему, супостату, платить не станет, а только невесть на какие деньги по пивнякам с дружками шляется.

Андрей нашел скамейку, откуда просматривался Мишанин подъезд, и принялся терпеливо ждать, прикрываясь по классике газетой — местным изданием «Придунькинский сплетник». То бишь, при речке Дуньке. Как она называлась на официальных картах, горожане и не задумывались — Дунька и Дунька. По легенде, в ней баба какая-то утопилась — за давностью лет никто уж и не помнил, что за дура такая: то ли жена городского головы, то ли боярышня от несчастной любови, то ли вовсе шлюха из трущоб — и стала русалкой. Говаривали, что и по сей день мужиков в свои сети заманивает, да только умные люди понимали, что топнут те по пьяни, а не от злого русалочьего умысла.

Вот в эту газетку Звягинцев и уткнулся, разве что дырку не проделал в ней для слежки. Это было бы уж вовсе чересчур. Ну и на газетные статьи старался не отвлекаться, хотя те так живо повествовали о городской жизни, что не отвлечься было сложно. В них еще и фотографии размещались, качественные, явно профессионалом сделанные. Хоть и черно-белые. Цветные в местной типографии печатать считалось накладно, цветные для столицы.

Сидеть пришлось долго — уж и газетка закончилась. Андрей вздохнул и потянулся. Вполне вероятно, Михаил из дому и не выйдет сегодня вовсе. Или выйдет совсем уж под вечер. Сколько еще часов так сидеть? Звягинцев начал замерзать. Солнышко-то оно солнышко, да осеннее, жарой не балует. Сыщик свернул газету, сунул в карман и прошелся вдоль палисадников, отгораживающих дом от дорожки. На мокрые гнилые стебли почивших на исходе лета подсолнухов смотреть было тоскливо. Это вам не ухоженный цветник под окнами Ланской — вот уж где красота. Уныние потихоньку смывало утреннюю радость жизни.

Развернувшись на углу и возвращаясь, Андрей увидел выходящего из подъезда мужчину, по описанию в точности похожего на Бурлакова. Ну вот и работа! Настроение снова поднялось.

Однако, доведя подозреваемого до пивной на Столетова, Звягинцев снова приуныл. Мишаня явно собирался задержаться здесь надолго: выпил одну кружку пива, заказал вторую. А тут — вот не было печали! — какой-то мужичок к нему подвалил, заказали еще по одной, забалаболили о чем-то. Сыщик, снова дежуривший на лавочке, только теперь в сквере напротив пивняка, опять начинал мерзнуть. Сразу подойти ближе, чтобы подслушать, не рискнул, и теперь чувствовал себя каким-то дилетантом, не способным даже вот такую пьянь прищучить.

Все же Андрей встал и начал прохаживаться, делая вид, что ждет кого-то да устал сидеть. Медленно так, лениво. И как же он разозлился на себя, когда развернулся и увидел, что Михаил уже покинул пивную и ушел метров на пятьдесят вперед! Благо, остановился у ларька, где пироги продавали, покупал что-то. Ну да, соседки говорили, как раз на Столетова. Прибавив шаг, сыщик поспешил за Бурлаковым, но резко присел за скамью, увидев знакомый силуэт.

Марина в скромном голубом плащике и вопиющей вязаной малиновой шапке с помпоном с очень деловым видом шла за Михаилом. Носки легких ботиночек потемнели от воды — луж девушка не замечала, шлепала прямо по ним. И Андрея не видела, поскольку смотрела только на подозреваемого.

Звягинцев зашипел сквозь зубы. Барышня! Барышне нечего в слежке делать! Дело это скучное и опасное. Или простудится, или Мишаня ее заметит!.. Тот как раз забрал большой сверток у продавца и пошел дальше. Андрей отвлекся всего на мгновенье, но Марина успела исчезнуть. Сыщик выдохнул. Может, девочка вовсе и не за Бурлаковым шла, а к кому-то знакомому, кто в этом доме живет. Ну и слава богу!

Зажав подмышкой сверток, Бурлаков деловито трусил вниз по улице. Андрей подобрался к нему поближе и, сочтя расстояние нормальным для слежки, расслабился: работа-то привычная. Но тут буквально за спиной преследуемого из подъезда выскочила Марина, увидела Мишаню слишком близко от себя и пригнулась, как в дурацких романах о расследованиях, писанных явно безголовыми дилетантами, ничего в сыскном деле не понимающими. Шаг девушки стал крадущимся, словно не здорового мужика ведет, а зайца в лесу поймать пытается.

Он велел ей молчать! Совсем! Пока не доберутся. Куда? Впрочем, какая разница? Как преступнице какой: «Молчать!» А что она такого сделала? Только помочь хотела. А он… Сначала спас, самого вон ранили, на руках вынес, а потом…

Марина чувствовала, как по щекам катятся слезы: от обиды на Андрея Ильича, от пережитого страха, от боли в саднящем горле. От обиды все же больше всего. Но сил сдержать их не было, а пошевелиться, достать платок она не рисковала — слишком близко сидели они в узкой пролетке, обязательно почувствовал бы движение Звягинцев и чего доброго опять что-нибудь такое сказал бы. Да и достала бы — ему бы отдала. Вон в кровище весь, лоб разбит. И не то чтобы сыщик гвоздил ее к месту тяжелым взглядом, тем самым, что одарил, когда еще на руках нес. Нет, он вообще на нее не смотрел! Голову в сторону повернул, чтобы не видеть. От этого еще обидней становилось.

Впрочем, вину за собой Марина тоже чувствовала (да не ту!). Никогда с ней такого не было, чтобы сомлеть! А тут вдруг… Батюшка говаривал, что она в его породу крепкую пошла, не какая-нибудь кисейная барышня. И добавлял обычно: «Это паркетным шаркунам мамзели трепетные любы, а настоящему мужчине такая женщина нужна, чтобы на нее положиться можно было». А Андрей Ильич точно настоящий! Потому на нее и озлился, что в обморок хлопнулась. Стыдно-то как!

А ведь так славно день начинался! Солнышко вышло, и ощущение, что вчера полезное дело они с Ванечкой сделали, никуда за ночь не пропало. А потом и в гимназии повезло.

Марина любила уроки изящной словесности: преподавательница Лидия Николаевна Карская умела заставить девушек почувствовать переживания выдуманных персонажей. Такая вот странная у нее была магия. Но многим нравилась. Однако, когда выяснилось, что Карской стало плохо еще на третьем уроке, так что провести пятый и шестой она не сможет, и старшеклассниц раньше времени отпустили по домам, Клюева обрадовалась. После нескольких дней дождя солнечная погода манила просто погулять, подумать о чем-то приятном. Ну сколько того тепла и солнышка еще осталось? Хоть пройдутся с девочками по Долинскому проспекту, мороженного поедят. Хорошо, что отпустили пораньше!

Девушки высыпали из здания гимназии, заспорили, стоит ли идти гулять всем вместе, но, как всегда, кто-то хотел в центр, на Долинский, кто-то в парк с каруселями, что на Плещеевке, за библиотекой, кто-то сразу откололся, предпочел в кафе посидеть, а не по улицам шарабаниться, кто-то вообще домой заспешил

И так не вязалось это все с солнечным деньком, что Марине расхотелось составлять компанию спорщицам. Развернулась она и пошла в сторону дома. Но не по короткой дороге, а кружным путем — через сквер на Злотникова, через набережную, а там по Столетова, через дворы пройти на Генерала Карайского и, считай, дома. Только не за двадцать минут, как обычно, а и час погулять можно, если не спешить.

Спешить не хотелось, хотелось идти, улыбаясь солнышку, перебирая ставшие дорогими воспоминания последних дней, мечтать. Например, о том, что, буде подвернется случай, нужно голову не терять, а дело делать, узнать что-нибудь важное, что поможет Елизавету Львовну найти. И тогда Андрей Ильич поймет, что не бесполезная Марина, что помощницей ему стать может. Да и не только…

Шла она, теша себя мыслями о подобном триумфе, и словно сам Господь Бог услышал ее молитвы, хоть молитвами они и не были, лишь мечтами девичьими. Едва свернула на Столетова, увидела невдалеке ту самую пивнушку, о которой Ванечка рассказывал, и за одним столиком стоял там Михаил Бурлаков собственной персоной, а с ним еще мужичок какой-то. Но только не успела Марина до них дойти, распрощались мужчины, и Михаил дальше по улице пошел. И девушка поняла, что надо за ним проследить. Глядишь, как раз к Елизавете Львовне и приведет. Вот тогда Андрей Ильич точно по достоинству помощницу оценит!

Хоть и любила Марина историю, читала всякие умные книжки о временах былых, давно ушедших, но и художественной литературы тоже не чуралась. Только, в отличие от матушки, что лишь любовными романами увлекалась, девушке больше нравились истории авантюрные, чтобы с тайнами да преступлениями, погонями да расследованиями. И в тех книжках всегда героям удавалось незаметно следовать за преступниками, подслушивать их речи о тайных планах да подсматривать, с кем встречаются али где сокровища прячут. А чем она хуже?!

И девушка с независимым видом отправилась следом.

Поначалу, когда Бурлаков остановился у лавки с пирогами, Марина заметалась: если и она перестанет шагать вперед — привлечет внимание, а надо оставаться незаметной. Но тут в двух шагах открылась дверь подъезда, и девушка юркнула в нее. Постояла, делая вид, что читает список жильцов, а то мужчина, который как раз выходил, покосился на нее с подозрением. Повезло: дом был многоквартирным, список длинным, а незнакомец явно спешил по своим делам. Юная сыщица перевела дух и попыталась рассмотреть в пыльное окошко рядом с дверью, что там делает похититель, но, увы, лавка была достаточно далеко и на той же стороне улицы — не увидишь.

Тут Марина поняла, что подъезд проходной: можно из него и во двор выйти, а там, через другое уже парадное, поближе подобраться к Михаилу. Так и сделала. А когда выскочила снова на Столетова, едва нос к носу не столкнулась с похитителем. Ох и испугалась! Снова заметалась, не зная, куда спрятаться. Но Бурлаков ее, вроде бы не заметил, так что девушка успокоилась и принялась преследовать его дальше. Все она правильно делала, как в книжках пишут, пряталась вовремя, дорогу переходила, останавливалась. Иногда приближалась к негодяю, иногда отставала. А потом тот в арку свернул…

Когда Марина вошла в подворотню, в ней никого не было. Зато были горы мусора, битые кирпичи, и вообще казалось, что здесь давно никто не ходил, лишь использовали пространство под свалку, а сама арка постепенно разрушалась. Утешало лишь то, что впереди маячил светлый проход во двор, судя по всему, проходной. Следовало торопиться, чтобы понять, куда именно двинулся Бурлаков, но девушка шла медленно, боясь споткнуться или поскользнуться. Меньше всего она ожидала, что в самом конце Михаил выскочит из-за угла и прижмет ее к стене.

— Ты чего за мной прешься, сука, малолетняя?! — выдохнул в лицо перегаром мужчина. — Думаешь, самая умная нашлась, дрянь?!

Даже если бы Марина знала, что ответить, не смогла бы. Огромная рука Бурлакова так сдавила ей горло, что даже дышать уже не получалось. В глазах темнело, от боли кружилась голова. И вдруг все закончилось. Ноги подкосились, и девушка осела прямо на кучу мусора.

Андрея она узнала, как только смогла сфокусировать поплывшее от нехватки воздуха зрение. Рядом с мощным, похожим на медведя Михаилом он казался совсем хилым, хоть и был почти одного роста с громилой. Марина в миг забыла о собственном бедственном положении — за Андрея было страшнее! Нащупав под отбросами обломок кирпича, она запустила его в Бурлакова. Но, похоже, это усилие оказалось последним, на что Марина была способна, в глазах стало стремительно темнеть.

И вот теперь Звягинцев даже в ее сторону смотреть не хотел…

Пролетка свернула на Каменистую, протряслась по мостовой и остановилась у знакомого дома. Андрей спрыгнул первым, кинул монету извозчику и протянул Марине руку, помогая спуститься. Жест этот был настолько неосознанным, что стало еще обиднее. Он бы и прачке вот так же руку подал, просто потому что привык, потому что так воспитан. Тем не менее, Марина помощь приняла, даже постаралась гордо поднять голову, но когда тебя трясет — то ли от того, что плащ весь намок сзади какой-то гнилью, то ли от впитавшегося в него запаха тухлятины, то ли просто от нервов — сложно сохранять достоинство. Девушка не опустила взгляд в землю, смотрела прямо.

И застыла, глядя на камни фундамента старого дома.

Да, слева от крыльца, как и принято, была высечена стилизованная фигурка козла. Козы и овцы, а то и свиньи, куры и петухи, гуси и утки, даже коровы иногда становились в старину жертвами при закладке краеугольного камня будущего семейного гнезда, и считалось, что животное станет хранить род и дарить достаток, пока хоть один его представитель живет в таком доме. Здесь, на Каменистой, сплошь состоящей из не самых богатых, но обаятельных своей стариной дворянских особняков, такие изображения можно было найти на каждом втором здании.

Но ладно, козел на своем законном месте. Справа, симметрично от крыльца, на другом камне была высечена хорошо узнаваемая фигурка пушистого кота, задравшего трубой хвост и выгибающего спину. Кота — в жертву?! Никогда прежде Марина не слышала, чтобы кто-то докатывался до такого варварства!

«Хоть и понимаю, что позвал меня Андрей Ильич в поездку, чтобы под приглядом была, а все равно чудится мне в этом коротком вояже что-то романтическое. Вдвоем, на природе, ветер в лицо… Глупо, так глупо. Но почему бы не помечтать, раз уж в жизни не складывается…»

Так писала в дневнике Марина накануне. А утром даже близко к мечте не сложилось ничего: Ванька разнылся, что тоже поехать хочет, а матушка возьми и поддержи его. Ох, как Марина рассердилась! Совсем ее родительница ни в что Андрея Ильича не ставит, уже и детей своих на него, чужого фактически человека, повесить хочет. Так и сказала. Опять бы по-крупному поскандалили, но Звягинцев подъехал на полчаса раньше, не успели. Да и Ваньку он взять согласился. Конечно, ему что одна малолетняя Клюева, что двое — он особой разницы между ними и не видит.

Поначалу Марина с трудом делала вид, что все хорошо, но вспомнила потом, что Звягинцев о кошке обещал рассказать, и спросила. Красивая история, волшебная. А вот про свое волшебство говорить было неловко. Показалось вдруг, что наивно это все, глупо. И совсем не ожидала девушка, что Андрей Ильич в такой восторг придет от ее планов. А уж когда он начал расписывать, как в сыске такая способность пригодилась бы, Марина задумалась.

И думала всю дорогу, лишь кое-как реагируя на разговоры в самоходке. Работать в сыске? Стоит ли врать себе, доказывая, что она хочет быть историком? Пока Андрей Ильич вел дело, искал улики и делал выводы о том, кто и зачем похитил Елизавету Львовну, сердце замирало от каждой догадки, от каждого найденного крошечного знака. Головоломка складывалась — постепенно, иногда с ошибками, но занятие это увлекало, вело за собой. Никогда прежде Марина не чувствовала себя настолько собранной, настолько… нужной? И что бы там ни говорил сыщик, девушка не считала, что наделала много глупостей.

Ну, да, не стоило следить за Бурлаковым, не умела она этого, но ведь это она опознала Баранко со товарищи, она определила особенность кирпича, из которого сложен дом, где держат Ланскую, она поняла, что не могли ценные шинджурские пиалы стоять на подоконнике квартиры, где столько цветов. Да вообще, если бы не она, никто и не узнал бы, что Елизавету Львовну похитили, а не уехала она куда-то по своим делам. Так может, сыскное дело как раз и есть то, чем ей, Марине Клюевой, стоит заниматься? А история… А что история? В качестве дополнительных подсказок пригодится. Лишних знаний не бывает. Зато сколько преступлений смогла бы она раскрыть, если разовьет магию, о которой мечталось!

За этими размышлениями девушка и не заметила, как доехали они до Плесово. Включилась в реальность, лишь когда деревенский пацан тощей попой своей пихать ее начал, на сиденье устраиваясь. А там и прибыли. Удивительно, но Кузьма узнал их с Ванечкой, встретил как родных. Приятно стало.

А после и жена его, Стеша, приняла гостей радушно. Жаль только, утянула в кухню от важного разговора, который Марине послушать очень хотелось. А с другой стороны, приехали незваными, и как тут не помочь, раз просят. Хоть и сомневалась девушка в своей хозяйственной полезности, но со Степанидой пошла.

Малой был пристроен в большом манеже — красивом, резном, явно с любовью сделанном, а хозяюшка, естественно, первым делом выяснять стала, за какой надобностью они в село прикатили. Девушка рассказала вкратце. Стеша поохала, но на вопрос про керамику решительно головой мотнула: отродясь у них ничего такого не было, да и в Кузиной городской квартире не водилось. Уж она бы знала.

— А твой-то хорош! — весело подмигнула Марине, удовлетворив любопытство. — Дворянин, небось?

— Что? — не поняла та.

— Андрей Ильич этот, про него говорю. И не красней тут, — она засмеялась. — Думаешь, не вижу? Небось все думы о нем, а? — Клюева зарделась, не зная, что отвечать. — Да ты не баламуться, я и сама такая была.

— Какая? — все еще терялась Марина.

— Влюбленная! Аккурат реальное училище заканчивала, когда Кузьму первый раз увидела. Не хотела я из деревни уезжать, да батюшка мой настоял, чтобы ткачеству обучилась. Матушка-покойница мастерицей редкой была, от нее и станок остался, и пряжа даже разная. А жены братьев моих не по этой части, не рукодельницы совсем. Ну вот и отучилась я в Ухарске аж три года.

Рассказывая, Стеша споро посыпала стол мукой, доставала из шкафов всякие вкусности, мешала что-то в кастрюлях.

— Как сейчас помню: только-только весеннее солнышко тепло раскидало, сугробы подтаивать начали, а мы с девчонками с урока землеописания сбежали да и пошли в парк на каруселях кататься. А тут и он. Шел такой по аллее… прям прынц! На нас, малолеток, и не глянул. Деловой! А я сразу решила: мой будет.

— Вот так сразу? — улыбнулась гостья.

— А как же! Все про него вызнала: и кто таков, и где живет, и где служит. А тут здарсьте-нате: невеста у него. Да такая фифа! Сама вчера от свинарника, а туда же, чуть ли не дворянка. Тесто вымесить сможешь?

— Конечно, умею я, — Марина обрадовалась, что поручили ей что-то, что она знала.

— Ну и хорошо. Так вот. Ей, Тоне, невесте этой, Кузькина работа не нравилась. Он же зоотехник, приставлен был за лебедями в парках следить, чтобы ели в достатке, не улетали, плодились. Дурная работа, в общем, показушная. Другое дело в деревне — коровам, что ни говори, уход нужнее. А эта нос воротила, как же, жених с навозом возится. Все требовала, чтобы другое какое дело себе нашел. А он животных любит, только где в городе те животные?

— Как же ты его увела? — с любопытством спросила Марина, уминая поднявшуюся сдобу.

Ей и вправду было интересно. Кузьма совсем не выглядел несчастным подкаблучником — крепкий мужик, сытый, работящий, на Стешу влюбленными глазами смотрит. А ведь на другой жениться собирался. Значит, и так бывает, что счастье в стороне ходит, только угляди его да возьми, а не упирайся в то, что под ногами валяется. Это вам не романы маменькины, это жизнь.

— Расскажу. У нас в реальном нашем выпускные экзамены начались, да так их по-глупому устроили, что между вторым и третьим не три дня, как обычно, а все пять. А третий там — тьфу, чистописание.

— А мы его уже года два не проходим, — удивилась Марина.

— Так то вы. Гимназия! Раньше нас вас всему выучили. Слышала я, вас там чуть ли не книжки писать обучают.

— Ну, почти, — засмеялась гимназистка. — Изящной словесности нас учат. Это как письма составлять, как бумаги всякие вести при хозяйстве, ну и книжки тоже можно, если душа лежит да талант есть.

Поспав не больше трех часов, Андрей подскочил по будильнику и, быстро собравшись, отправился за Клюевой. Настроение с утра было приподнятое: все же свое дело он закончил, старушку спас, а преступника ловить уже не ему — полиции. Девчонка его еще больше повеселила: шпионила мелкая, в окно подглядывала, знала уже, что Ланская вернулась. Но, шутки — шутками, а, как это ни прискорбно, расставаться им пока нельзя было, сначала с Бурлаковым разобраться следовало.

От гимназии до редакции «Ведомостей» было рукой подать, так что и с опровержением решил разобраться тут же. Хотел прямо к редактору идти, да дедок на входе отговорил.

— Ты, милок лучше сразу к Футикову ступай, — наставил он Андрея. — Он, знаешь, человек обидчивый, великим творцом себя мнит. Очень всяких этих опровержениев не любит. А то как же! Он, понимаешь, писал, старался, а не оценили. Так что ступай побеседуй с ним по-доброму, так проще будет. Да и быстрее.

Звягинцев совету внял и Футикова того нашел. Щелкопер оказался мужичком мелким, встрепанным, но боевитым, как тот воробушек. Однако пистолет у сыщика за поясом заметил и сразу нишкнул, покивал, вошел в положение и опровержение дать обещал. Еще и в комплиментах рассыпался, мол дама, которая статью заказала, очень точно описала его, от истины не отступила, но в жизни всяко получше будет.

Что за дама, отвечать отказался, ссылаясь на конфиденциальность источников. Явно горд был, что таковые источники имеет. Предложил сфотографироваться да портретик к опровержению приложить, но Андрей отказался: негоже сыщику физиономию свою на весь Ухарск светить, работа-то зачастую тайну предполагает.

На тайнах их работы и сошлись. Согласился щелкопер, что не все и не всем рассказывать да показывать нужно. Еще и недурственным кофием угостил. А как стал Звягинцев откланиваться, вызвался его на крыльцо провожать, да с фотоаппаратом, да с треногой. Сказал, что от редакции задание имеет лебедей в парке снимать.

Так и вышли вдвоем на крыльцо, где и распрощались. Андрей зевая шел к машине и думал, что времени у него немного есть, можно домой вернуться да хоть час поспать, раз уж даже вторая порция кофия не спасает. И тут послышались крики и мат извозчика, истерично заржала лошадь, а потом раздался визг тормозов, обзор заволокло паром, и, едва не проехав шинами по носкам ботинок, чуть впереди от него остановилась ослепительно желтая двухместная самоходка.

Дверца авто громко хлопнула, и Звягинцев разглядел наконец Альбину — не к ночи вчера помянутую. Зацокав высоченными каблуками по брусчатке, она ринулась к бывшему мужу. Споткнулась. Андрей — по вежливости или по привычке — протянул, было, руку — поддержать.

И тут щеку обожгла оплеуха.

А сзади щелкнула камера.

Скрутить бывшую труда не составило, жаль, опоздал слегка. Щека горела, а из глубин души поднималась ослепительная ярость.

— Сволочь! Потаскун! Проститут! — орала Альбина на всю площадь. — Деньги он тут зарабатывает! Деньги! Как же! Ради семьи всегда! А сам с шалавой малолетней связался! А думаешь, мне не сказали?! Да я знаю про тебя все!

Лицо красивой женщины перекосилось от злости, и Звягинцев уже вовсе не понимал, как она могла ему когда-то нравиться. Как мог он от нее хотеть детей?!

— Уймись! — рявкнул он, оглядываясь на щелкопера. Но тот прикинулся ветошью и медленно задом отползал через массивные двери назад в редакцию. И камеру с собой волок. — Уймись! Люди смотрят!

— Пусть смотрят! — верещала Альбина. — Как хочу, так и разговариваю. Ты муж мой венчанный…

— Был. Не смей оскорблять моих друзей!

— Шалав! Шлюх! — не в силах подобрать новые слова, она уже вовсе начала заговариваться.

Не церемонясь, Андрей впихнул бывшую жену обратно в желтую дорогущую самоходку.

— Шлюха здесь только ты, — прошипел ей в самое ухо. — Не надо думать, что я тоже о тебе всего не знаю, — и добавил презрительно, со всей силы шарахнув дверцей: — Самвелу, полюбовнику своему, привет передавай.

После чего в два прыжка оказался у своей машины, нырнул в нее и сорвался с места с почти с такой же скоростью, что и Альбина несколько минут назад. Она за ним, слава Богу, не поехала.

Домой вернулся взвинченный. Ярость все еще клокотала внутри, руки дрожали. Звягинцев прошел в ванную и принялся яростно отдраивать их под рукомойником, словно хотел смыть прикосновения к бывшей жене. Говорят, от любви до ненависти один шаг. Что ж, похоже, он его только что сделал. Ничего, кроме брезгливой злости, он сейчас к Альбине не испытывал.

Мельком глянув в зеркало, увидел Андрей, что щека начала опухать. Поморщился и прошел в кухню, вытащил из холодильного шкафа сверток с замороженным мясом. Хорошо, что тетка Агафья запасливая такая. Зажимая ледяной пакет плечом, он направился в контору. Нужно было успокоиться.

Большинство сыскарей, с которыми служить доводилось, вечно жаловалось на огромное количество писанины, которая тоже была частью их работы. А Андрею нравилось возиться с бумажками. Особенно вот в такие моменты, когда дело практически закрыто и нужно лишь упорядочить записи, уложить их согласно логике расследования. Тем и решил заняться.

Но еще и шага не успел сделать, как из кабинета послышались грохот и звон разбитого стекла. Пистолет сам в руке оказался, а дверь сыщик распахнул ногой. М-да, нервы ни к черту. Рамка с портретом бывшей валялась на полу, расплескав вокруг осколки, а на столе с независимым видом вылизывал лапу Герострат. Мол, и я не я, и лошадь не моя. И вообще, понаставили всякой дряни в рабочем пространстве, бедному котику развернуться негде.

— Я смотрю, Герочка, ты тут свои порядки навести решил, — усмехнулся Андрей, внезапно успокаиваясь. — А знаешь, друг мой… Так тому и быть!

Он нагнулся, подобрал рамку, отряхнул от осколков. Красивая, жалко выбрасывать. Положил на стол — стекло потом закажет. Самому не пригодится, так, может, подарит кому. Зато все остальное, включая фотографию бывшей, безжалостно смел в совок и выкинул.

Импер-кун удовлетворенно зевнул, потянулся и перепрыгнул на подоконник. Обернулся к сыщику, мол, я тебе нужен еще?

— Шел бы ты к хозяйке, господин кот. Она же по тебе соскучилась, — отмахнулся Звягинцев, садясь за стол.

Герочка уговаривать себя не заставил, ввинтился в форточку и был таков.

А Андрей открыл папку с делом о похищении Ланской. Сверху лежали фотографии: отпечатки пальцев, снятые в квартире для околоточного, сама квартира с битым плошками и разбросанными вещами и… Герострат. Снял его Звягинцев просто так, уж больно красив был кот, гордо на столе сидючи, а когда остальные негативы печатал, заодно и эти фотографии сделал. Хмыкнув, сыщик взял рамку и вставил в нее портрет импер-куна. Точно надо стекло заказать.

Он как раз заканчивал сортировать бумаги по делу, когда дверь распахнулась, и в контору ввалился сияющий Доничев. Историк был бодр, свеж и благоухал дорогим одеколоном.

— Андрей Ильич! — бросился он едва ли не обнимать Звягинцева. — Родной вы мой! Как же я вам благодарен! — морщинистые щеки его покрывал кирпичный румянец, глаза сияли. — Вы спасли ее! Вы возвернули мне счастие всей моей жизни!

— Полноте, Аркадий Илларионович, — засмеялся Андрей, невольно заражаясь приподнятым настроением старика. — Ничего особенного я не сделал. Всего-то работу свою выполнил.

— Вот! Вот именно! — воздел палец к потолку Доничев и второй рукой полез за пазуху. — Работу вы, Андрей Ильич, выполнили, на отлично выполнили, я бы сказал. А работа оплачиваться должна. Я знаю, девочка… Мариночка Клюева не имеет средств, покуда батюшка ее в отъезде, и взялись вы за поиск Лизоньки по доброте душевной и порядочности своей. Но ведь и сыщику надо что-то кушать, во что-то одеваться, да и новейшие методы работы ваши вложений требуют. Потому не откажите…

Достав из внутреннего кармана сюртука, он положил на стол пачку ассигнаций и подвинул к Звягинцеву.

— Аркадий Илларионович! Вы моим клиентом не были, поэтому и денег с вас я взять не могу! Вот еще! — попытался отказаться Андрей, тем более что сумма явно превышала обычный его гонорар.

— Ай, господин Звягинцев, мне что, учить вас? — хитро прищурился старик. — Пишите договор, да и заднее число проставьте — всех дел-то. И буду тогда я вашим клиентом. Ведь и был бы, узнай вовремя про беду с Лизонькой.

— Бог с вами, — вздохнул Андрей, доставая стандартный бланк. — Только тут многовато будет, вот, сумма верная проставлена, — указал он на цифру.

— Так вы столько за котиков потерянных берете, Андрей Ильич, а во что я Лизонькино спасение оцениваю, то только мне решать.

Звягинцев понял, что спорить с ним бесполезно — знал он таких упертых. Ну и ладно! Потратит он лишние деньги на Герострата. Настрадался котик, да и был непосредственным участником спасения своей хозяйки. А у самой, верно, либо денег особых нет, либо сил по магазинам бегать, чтобы побаловать питомца. Еще и Мишенька этот… А ну как спросит у старушки за пироги? Впрочем… Он оглядел бодрейшего Доничева. Пожалуй, есть нынче кому вступиться за старушку, не стоит за нее волноваться.

— А можно вопрос, Аркадий Илларионович?

— Извольте-с, — отозвался… стариком его язык не поворачивался назвать теперь: в самом расцвете сил мужчина, ходит гоголем.

— У вас в вашей трости скрытый клинок имеется?

— Ну конечно, Андрей Ильич! — просиял историк. — Я все ждал, догадаетесь ли? — и тут в дверь робко постучали.

— Ох, отнял у вас время! — засуетился Доничев. — Пойду уже, — и, наклонившись почти к уху Андрея прошептал: — Я с утреца к Лизоньке наведался. Не прогнала! И, знаете, согласилась вечером мне пару в ресторации Сурепова составить. Надо подготовиться!

Андрей только головой покачал. А Аркадий Илларионович кивнул новому посетителю и за дверь выскользнул.

Вошедший мужчина был средних лет: четвертый десяток он явно разменял, а к пятому пока не подобрался. Вроде бы интеллигентное лицо в тонких очках выглядело помятым и грустным.

— Вы ведь сыщик? Андрей Звягинцев? Это же про вас в газете писали?

— Я, — кивнул тот.

— Дело у меня до вас, — сказал посетитель печально. — Часы у меня украли. Старинные. Вот прямо с каминной полки они исчезли. Вчера были — сегодня нет. А это память о супруге моей покойной, дорогая память. Полицейские, конечно, приходили, протокол составили и споспешествовать обещали. Но сколько у них таких дел? Сотни! А мне надобно, чтобы со всем тщанием…

Андрей кивнул, подивившись и порадовавшись тому, что искать теперь придется дорогие часы, а не кота или псинку диванную, и, подтянув поближе чистый лист, обмакнул перо в чернила:

— Хорошо, рассказывайте все по порядку…

День у Андрея Звягинцева определенно удался. Начиная с пробуждения в томных объятиях несравненной Забавы Генриховны, далее так и катился он при попустительстве госпожи Удачи.

Сначала очень своевременно, спеша домой, встретил Андрей милейшего доктора Григгера, который на синяк его посмотрел, языком поцокал да и залечил одним касанием. Затем и дома обнаружилось, что расщедрилась с утра пораньше тетка Агафья на блины. А они у нее воздушные, тоненькие, будто кружевные. Да со свежей сметанкой, да с медом…

Сытый и довольный жизнью отправился сыщик к новому своему клиенту, у которого старинные часы пропали. Готовился серьезное дело вести, а не пришлось: хватило слуг опросить. Вруна Звягинцев сразу определил да на чистую воду вывел. И часы нашлись у того в каморке. Заказчик не поскупился, оплатил услугу сразу же и по высшему тарифу. В полиции поблагодарили за раскрытое дело, а Веснецкий просил и впредь о его околотке не забывать, почаще наведываться.

Почувствовав себя почти богачом, обедать Андрей отправился в приличную ресторацию. А там к нему за столик подсел владелец заведения и упросил персонал проверить — казалось ему, что ворует кто-то. Все дело и двух часов не заняло, воришку выявили и уволили, а Звягинцев и пообедал бесплатно, и еще какой-никакой денежкой разжился.

Вернулся к себе, а под дверью уже новый страждущий ждал. Не самый приятный человек, надо сказать. Владел он большой псарней, выставлял собак своих на подпольные бои. Но вот начал кто-то песикам в еду толченое стекло подсыпать, болели и мерли, бедняги. Их Андрей и пожалел. А сумма обещанного гонорара и вовсе впечатлила. Договорился на следующий день с утра подъехать, место преступления осмотреть. А то по вечернему времени клиенту как раз зверей своих на арену выводить пора было.

Выпроводив живодера, как про себя обозвал посетителя, принялся было Андрей составлять по заведенному порядку отчеты о двух сегодняшних делах, как вдруг пришла ему в голову здравая мысль. Получалось, статья, Володенской заказанная, и сегодняшнее опровержение, указывающее на его, Андрея Звягинцева, сотрудничество с законом вообще и с полицией в частности, мощную рекламную роль сыграли. Люди о частном сыщике прознали и пошли к нему. Зря, выходит, он грешил на скуку и безденежье профессии в провинциальном городке. Эдак скоро не по два, а по пять клиентов в день заявляться станут, придется помощников нанимать. Тут подумал он о Костике Максимове, о прочих мальчишках, что балду гоняют на улице, и улыбнулся.

Но, похоже, у Господа были иные представления о помощниках частного сыщика. Дверь открылась, и в контору вошел мужчина, которого Андрей сразу узнал, хоть и не были они представлены.

— Ну, здравствуй, жених, — усмехнулся гость и по-хозяйски расположился в кресле напротив Звягинцева.

Андрей лицо руками закрыл, помолчал, а потом посмотрел посетителю в глаза и спросил:

— Бить пришли, Виктор Афанасьевич?

— Да вроде не за что пока, — хмыкнул тот. — Вот Бурлакова подстерегу, так не оставлю, уж не обессудь. А тебя-то за что?

— Да хоть бы и за жениховство это, — вздохнул сыщик. — Дурость сморозил, а девочке дурная молва прилететь может. Да и от Мишани не уберег.

— Ну, главное ты понимаешь, это уже хорошо, — кивнул своим мыслям Клюев.

— Про молву? Или про Бурлакова?

— Про то, что она еще девочка.

Андрей фыркнул. Не хватало только, чтобы мастер-строитель решил, что у него дурные мысли в адрес его дочери быть могут. Но сказал другое.

— Хорошие у вас дети, Виктор Афанасьевич. И Марина, и Ваня.

А тоска о несбывшемся, что грызла подспудно, покоя не давала, вдруг вырвалась наружу едва заметной вибрацией, прозвучавшей в этих словах. Кто другой и не заметил бы, но Клюев понял.