Яркий свет и нестерпимая головная боль. Странный монотонный гул. Где я?

Пол подо мной мерно раскачивается, и я, пытаясь подняться, упираюсь ладонями в ледяной металл. Белая краска вытоптана так, что сквозь нее просвечивают серые проплешины.

Почему я лежу на полу?

Осторожно перевожу взгляд, осматривая место, где нахожусь, но не узнаю его. Два ряда кресел справа и слева. За широкими овальными окнами проносится незнакомая, укрытая снегом местность.

Поезд?

Мимо проталкиваются подростки с дорожными сумками и массивными рюкзаками на плечах. В руках у них гитары, а сами ребята непрестанно болтают и громко смеются. Я хватаюсь за голову, крепко зажмуривая глаза.

Кто я? И почему не помню, как сюда попала?

Сердце вырывается из груди. Паника накатывает лавиной, от которой не сбежать, и я прерывисто вдыхаю, пытаясь успокоиться.

— С вами все в порядке, мисс?

Резко вскидываю голову.

Чуть наклонившись, пожилой мужчина в длинном бежевом плаще и такого же цвета шляпе встревоженно протягивает руку.

— Все… в порядке… — повторяю я за незнакомцем, вздрагивая и испуганно понимая, что не знаю, как звучит собственный голос. Выходит тихий хрип, будто кто-то расцарапал связки. Я откашливаюсь и пробую ответить снова: — Всё в порядке, я просто… я не знаю…

— Вам плохо? Может, позвать кого-то на помощь? Вы едете одна?

Слишком много вопросов!

Я сжимаю руками голову. Боль пульсирует, посылая заряды раскаленного электричества сквозь каждую клетку тела, и я снова зажмуриваюсь. Почему я не помню даже собственного имени? Разве можно такое объяснить? Никто не поверит, что я не сошла с ума!

— Мисс… мисс? Может, нужен врач?

Я отрицательно мотаю головой. Воздуха не хватает. Стены давят. Опираясь на руки, пытаюсь подняться, несмотря на покалывающую в ногах слабость.

— Виола! — кричит кто-то с другого конца вагона. — Виола, подожди!

Я инстинктивно поворачиваюсь в сторону шума. Невысокая полноватая женщина с туго закрученными кудрями подбегает ко мне, подхватывая под руку.

— Ты упала? — Она поднимает меня за локоть. И тут же, не дожидаясь ответа, начинает говорить сама: — Это все давление. Я ведь предупреждала. Зачем ты убежала одна, девочка? Мы же собирались прогуляться вместе, но только я отвернулась, тебя уже и след простыл.

Она продолжает без умолку тараторить, и по тому, как коверкает согласные, я отчётливо различаю северо-восточный диалект, очень редко встречающийся в нынешнее время. На секунду задаюсь вопросом, почему я могу перечислить все виды английских диалектов, но не знаю, кто я и где? Из всей бесполезной болтовни умудряюсь уловить лишь одну полезную вещь: меня зовут Виола.

— От этой погоды у меня опять разгулялась ужаснейшая мигрень, — жалуется женщина, крепко держа меня под руку, пока мы идём из вагона в вагон. — Поможет только крепкий чай. Только не Эрл Грей, потому что в тот раз…

Но я не слушаю. Все еще дрожа изнутри, рассматриваю пассажиров, пытаясь зацепиться хоть за одну знакомую деталь, но ни один из проходящих мимо людей мне не известен. Блондины, брюнеты, высокие, полные и худые, кто-то из них может знать меня?

— Ты уронила, — произносит ласково женщина, вручая мне черную сумку на тонком ремешке. Я забираю ее, надеясь, что внутри окажутся документы, кошелек или водительское удостоверение. Она продолжает цепляться за мою руку, словно мы знакомы давным-давно. Сначала я решаю, что, может, она моя родственница, но с её слов понимаю, мы всего лишь попутчики. Только кто «мы»?

Я окидываю себя взглядом с ног до пояса и отмечаю, на мне дорогая одежда. На запястье золотые часы, которые совсем не выглядят подделкой. Кожаные ботинки, как и темно-синие джинсы, явно куплены не на распродаже в сетевом универмаге. И тут я понимаю, что даже не знаю, как выгляжу.

Нужно срочно найти зеркало. Туалет. В туалете оно обязано быть.

Я вытираю потные руки о ткань брюк, оглядываясь и все ещё надеясь, что увижу знакомое лицо.

Мы проходим через раздвигающиеся двери вагона, и в самом конце я замечаю табличку со значком уборной.

— Мне нужно в туалет, — прочистив горло, выдавливаю я, освобождаясь от цепкой хватки попутчицы.

— Хорошо, милая, я подожду тебя здесь.

Киваю. Женщина присаживается на диванчик неподалёку. По громкой связи объявляют, что через двадцать минут поезд прибывает на станцию.

Я подхожу к кабинке и дергаю дверь. Заперта!

Здесь негде сесть, потому опираюсь спиной на окно и судорожно открываю сумку. Какие-то чеки на лекарства, список покупок из супермаркета. Между блокнотом в кожаном переплете и косметичкой зажат кошелёк из мягкой, слегка шершавой кожи. Я обыскиваю содержимое: пара мелких купюр, пластиковые карты, университетский пропуск и, наконец, абонемент в библиотеку. Стандартный набор любой студентки.

Кто-то толкает меня и я, едва не роняю все из рук. Мимо проносится мальчишка, голося на весь вагон, следом за ним гонится девочка помладше. Я бросаю в их сторону гневный взгляд, потому что их пронзительный визг только усиливает не прекращающуюся ни на минуту мигрень.

Запихав все обратно, закрываю кошелек и на дне сумки нашариваю студенческую карту.

— Виола Элизабет Максфилд, — читаю я свое имя. Впервые. Мне двадцать один год. Мой день рождения пятого ноября.

Я изучаю фотографию, запечатанную штампом. Моя ли она? Скорее всего, да, но понимание того, что я не знаю, как выгляжу, и мои ли это документы, врывается в голову вихрем вопросов, принося новую порцию боли. Я закрываю глаза, пытаясь справиться с подступающей паникой. Опираюсь рукой на туалетную створку и делаю несколько глубоких вдохов.

Внезапно дверь уборной открывается, и я вваливаюсь внутрь, потеряв равновесие. Чьи-то руки ловят меня прежде, чем успеваю растянуться на мокром грязном полу. Внутри отвратительно пахнет, и я, поморщившись, отворачиваюсь, но цепкие пальцы продолжают удерживать крепко.

— Неужели нельзя смотреть под ноги? — цедит незнакомец сквозь зубы. Он явно не в настроении.

Я поднимаю взгляд. Никогда не видела таких необычных глаз, лукаво притягательных и пугающих одновременно. Словно кто-то бросил тлеющий уголь в лед. Даже в тусклом свете туалетной лампы я могу разглядеть, как резко голубой цвет контрастирует с тёмным ободком радужки и чёрными волосами, неравномерными прядями спадающими на лицо.

Я встаю, пытаясь сделать шаг внутрь, но дверь в уборную настолько узкая, что двоим взрослым людям не удастся никак развернуться. Он не может выйти, а я не могу войти.

— Может, выпустишь сначала? — небрежно бросает парень, и в этот момент я замечаю, что в его нижней губе, слева и справа, поблескивают серебряные кольца. Поджав губы, останавливаю взгляд на стоптанных ботинках с небрежно обмотанными вокруг щиколоток шнурками и потертых джинсах. Как у бродяги.

Незнакомец сжимает мои предплечья, пытаясь меня переставить, но я сбрасываю его ладони и проговариваю по слогам:

— Не прикасайся, — а потом отпихиваю от себя, желая поскорее отделаться. Кажется, он мечтает о том же самом. Разглядывает пару секунд, а затем проталкивается через дверь, намеренно задев по пути.

— Эй, аккуратнее! — вырывается невольно, но парень не оборачивается, а только бросает: «Таким, как ты, следует летать самолётом».

Наивно было полагать, что «такой как он» промолчит, но выяснять отношения у меня нет времени. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, медленно вдыхаю ещё раз, поморщившись от царящего внутри запаха, и вглядываюсь в собственное отражение. Отражение Виолы Максфилд.

Рыжая. Ещё и с кучей веснушек. Не просто на носу парочка, как у героинь мультфильмов, их так много, как звезд в галактике.

Я пялюсь на незнакомую пару глаз, растерянно глядящих из-под накрашенных ресниц. Дотрагиваюсь до своих волос, пропуская их сквозь пальцы, словно тонкие медные нити. Девушка в отражении делает тоже самое.

— Вот же мы с тобой попали, — шепчу я, соединяя в одно целое незнакомый голос с таким же незнакомым лицом.

Рыжая смотрит в ответ испуганно.

Чем дольше я разглядываю ее — себя, тем сильнее поднимается внутри липкий, скользкий страх. Я не знаю, что делать дальше. Где искать помощь? И кто мне вообще поверит? Лихорадочно перебираю в уме варианты, что могло произойти, но ничего действительно разумного не нахожу.

Я упала и ударилась головой? Но ни в волосах, ни на лице нет ссадин или следов крови. Приняла какой-то наркотик? А могла ли? Сомневаюсь. Не знаю, какой была та Виола, что широко распахнув глаза, глядит на меня из зеркала, но я бы никогда не стала глотать запрещённые препараты.

Я смотрю на свое отражение несколько минут, задумавшись, пока не подскакиваю от гулких ударов, разносящихся металлическим дребезжанием по кабинке. Кто-то требовательно барабанит кулаком по двери, и я открываю защелку.

— Виола, — моя незнакомая-знакомая заглядывает внутрь, — я уже боялась, что с тобой что-то случилось. Вдруг опять стало плохо. — Женщина обнимает меня за плечи, и я не сопротивляюсь. Удивляюсь своей покорности, но рядом с кем-то, кому не безразлична, чувствую себя спокойнее.

Она ведёт меня куда-то, рассказывая о том, как в поездах её обычно укачивает. Я чувствую аромат лекарств — травяной и немного горький, по-больничному неприятный, но зато прекрасно перебивающий запах общественной уборной. Уже за это он мне нравится.

Женщина — а ведь я до сих пор не знаю её имени — шагает вперед, не глядя по сторонам.

— Пришли, — вдруг говорит она, остановившись, и, подняв с кресла сумку, принимается запихивать ее наверх. Я осматриваюсь. Свободных мест три. На столе между сиденьями — пара стаканчиков из Старбакс. У стенки парень с русыми, коротко стриженными волосами, глубоко задумавшись, глядит в окно. Я сажусь напротив, но только успеваю поднять глаза, как натыкаюсь на недоуменный взгляд.

— Милая, это ведь мое место, — лепечет попутчица. — Твое рядом с женихом.

Мы «с женихом» одновременно вскидываем головы, а затем оба переводим взгляд на женщину, словно синхронистки в бассейне. Как можно незаметнее я пытаюсь рассмотреть свой безымянный палец и едва не подпрыгиваю на месте, потому что на нем блестит золотое кольцо, но ещё больший страх меня охватывает, когда я вижу точно такое же на руке сидящего напротив.

Я помолвлена?

— Неужели поссорились? — склонив голову на бок, спрашивает женщина, улыбаясь так, будто умиляется двум младенцам.

Парень неловко улыбается и берет меня за руку. Ладони у него широкие, теплые, а ещё влажные.

— Конечно, нет. Когда бы мы успели? — медленно произносит он низким, слегка глуховатым голосом, несколько нервно сжимая мои пальцы. Я автоматически напрягаюсь, но молчу, оставаясь безучастным наблюдателем. Парень отпускает, и я тут же прячу трясущиеся руки.

— Ну вот и славно, — Мария — так, судя по бирке на саквояже, зовут мою надоедливую соседку — с энтузиазмом начинает восхищаться идеей свадьбы в пригороде Парижа, и тут до меня доходит, что она говорит о нас.

Я чувствую, как горю до кончиков ушей. Надеюсь, на фоне рыжих волос и таких же веснушек, это выглядит незаметно. Чтобы скрыть смущение, медленно пересаживаюсь, по ходу пытаясь незаметно рассмотреть парня, все еще не в состоянии поверить, что я и он вместе. Я даже слово «мы» произнести не в силах.

Судя по всему, он предпочитает совсем не разговаривать с окружающими. Наверное, интроверт. Вжался в угол, пытаясь как хамелеон слиться с белой стеной вагона, и это даже комично, потому что не заметить такого слишком сложно. Чего уж говорить, парень с таким лицом и телом заставит любую девушку нервничать, захлёбываясь в слюнях и восторгах, — слишком уж ладно выглядит. Даже подозрительно.

Широкие плечи обтянуты тонким джемпером, сквозь который просвечивает рельефная линия мускулатуры, русые волосы аккуратно уложены на бок. Да он словно сошел с рекламного плаката! И хоть и сидит, все равно заметно, что высокий, не меньше шести с лишним футов.

Мысленно я даю себе «пять» за то, что мой жених такой красавчик. Под ребрами приятно покалывает. Он определённо подходит под тип парней, который мне нравится, но я все равно продолжаю искать в его взгляде хоть что-то, за что смогу зацепиться: морщинку между бровей, шрам, любую ужимку или эмоцию, которая всколыхнет внутри что-то и докажет, что я не схожу с ума. Воспоминание или ощущение: мягкое и согревающее, как чашка горячего шоколада в зимний вечер, или наоборот пламенное и возбуждающее, как прикосновение холодного щелка к раскаленной коже. Но бесполезно.

Мария-с-багажной-бирки, продолжая болтать, называет его Шон. Я пробую это имя на вкус, беззвучно проговаривая по буквам в надежде, что оно вызовет внутри хоть какие-то ассоциации. Будто встречу старого знакомого, которого не видела много лет, но ждала как никого другого.

Тоже ничего.

Я чувствую, что упускаю какую-то важную деталь, мелочь, которая составит все части мозаики вместе. И тут меня осеняет. Ослепляющая догадка вспыхивает внутри так, что дыхание перехватывает. Это предположение нужно срочно проверить, потому если то, что случилось со мной не случайно, значит эта кара небесная, психологический эксперимент или наказание за грехи может работать в обе стороны.

Обхватывая двумя руками теплую, широкую ладонь Шона, я наклоняюсь ближе и, настолько ласково, насколько позволяет актерский талант, произношу:

— Милый, не проводишь меня в уборную, а то голова снова кружится?

Я глажу мозолистую ладонь. Мышцы под моими пальцами тут же напрягаются.

— Не отпускай ее больше одну, — наставляет Мария.

Распахнув карие, словно шоколад, глаза, Шон поднимается и, подает руку, помогая мне встать. Что ж, парень научен манерам.

Мы так близко, что я могу почувствовать запах его кожи. Но это не ожидаемый аромат дорогого одеколона или средства для бритья.

Бензин. И немного машинное масло.

За красивой оберткой прячутся сплошные сюрпризы.

Мне хочется спросить так много. Например, почему он работает в мастерской, ведь это странно. Он мог бы быть моделью или актером, но я заталкиваю эти мысли в самый дальний угол разума, решая, что выясню этот момент позже.

Когда мы оказываемся достаточно далеко от нашей попутчицы, я тяну его за рукав, прося остановиться:

— Постой! — Какой же он все-таки высокий по сравнению со мной! Приходится задрать подбородок и немного отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза. — Хотела поговорить.

Я мысленно стараюсь сопоставить все факты, что узнала.

Поезд.

Помолвка.

Потеря памяти.

Мой разум выглядит как стена, на которой иголками прикреплены десяток мелких листочков с написанными на них открытиями, только проблема в том, что ни одно из них ни на грамм не приблизило меня к пониманию причин случившегося.

— С тобой точно все в порядке? — интересуется Шон, и между его бровей появляется крошечная, не больше рисового зернышка, морщинка.

— Да, просто закружилась голова, — мило улыбаюсь я. «Не считая того, что я гуляю по одному- Богу-известно-куда-направляющемуся поезду под руку с парнем, от которого пахнет сексом и бензином, и не помню ни капли из собственной жизни. Даже того, что ела на завтрак». — Мы же с тобой помолвлены и едем во Францию… — Заглядываю я в глаза, словно отбившийся от стада олененок. Шон неуверенно кивает.

Кто-то в вагоне хлопает дверью, и нас обдает холодный воздух вперемешку с едва уловимым запахом дыма.

— Ведь мы давно вместе, — осторожно предполагаю я, хотя руки аж дрожат от нетерпенья. Видимо, выдержка не была моей сильной стороной.

— Да.

— И, естественно, ты знаешь обо мне все.

— Ну, не все конечно… — медленно произносит парень и замирает, неотрывно вглядываясь в ответ.

Ладно. Плевать, что он подумает. Выдержав нарочитую паузу, я произношу:

— Когда у меня день рождения, Шон?

— Что? — парень недоуменно смотрит в ответ. — Милая, что за странные вопросы?

— Какого числа мой день рождения? — повторяю я почти с вызовом, и тут меня снова выручает Мария, наша прекрасная, говорливая попутчица, что при Шоне она ни разу не назвала меня по имени. И я сбрасываю эту бомбу.

— Как меня зовут, Шон?

Шон нервно сглатывает, а я внимательно наблюдаю за его лицом. На нем написана лишь одна эмоция — растерянность. Мои ладони с каждой следующей секундой его молчания потеют всё сильнее и сильнее.

— Ты не помнишь, верно? — Я и сама не знаю, спрашиваю ли или декларирую это как факт, вот только теперь ситуация выглядит ещё хуже.

— Ох, нет… не имею ни малейшего понятия. — Потирая переносицу, как будто у него раскалывается голова, он присаживается на свободное сиденье, и я устраиваюсь рядом. — Прости.

— Виола Максфилд, приятно познакомиться, — выдавливаю я из себя. — Что ты еще не помнишь?

— Не знаю, я как будто в вакууме, — обреченно произносит парень. — Очнулся после долго сна здесь, в вагоне, примерно полчаса назад.

Мое сердце начинает стучать так, словно выпрыгнет из горла. С это же момента и в моей жизни все пошло кувырком.

Шон резко поднимается и произносит:

— Идем. — Хватает меня за руку и тащит за собой, словно воздушного змея на веревочке. Странно, хотя мы знакомы всего полчаса, рядом с ним я чувствую себя в безопасности, как за стеной, и кем бы не являлся этот парень для меня раньше, у нас уже есть кое-что общее.

— Куда ты меня тащишь?

— Туда, где очнулся. Однозначно там остались наши вещи. Надо проверить багаж.

Мы протискиваемся мимо идущих навстречу, почти бежим обратно. Я решительно сжимаю кулаки и осматриваю купе. Под аккомпанемент недоуменных взглядов мы обшариваем все свободные места возле скамеек, но ничего, кроме его куртки и моего пальто, не находим.

— Что у тебя с собой? — спрашивает Шон, залезая в свои карманы и выгружая оттуда свернутые купюры и кожаное портмоне.

— Только сумка. — Я тянусь к молнии, чтобы высыпать содержимое на столик, но меня останавливает бодрый голос контролёра:

— Приготовьте билеты! — Я перевожу взгляд на Шона, на что он молча поднимает плечи. Начинаю судорожно рыться в сумке, и содержимое моей косметички рассыпается по полу.

— Давай же, может, они у тебя в одном из карманов? — тормошу я парня, а сама опускаюсь на колени, принимаясь запихивать вещи обратно.

Шон трясёт свои вещи, шарит по карманам, но внутри пусто, как и в наших головах.

— Мисс?

Я поднимаю испуганный взгляд на тучного мужчину в ярко-синей униформе, в его руках зажат компостер, и он ждёт.

Шон делает шаг вперёд. Я прячусь за собственным парнем, как трусиха.

— Послушайте, мы потеряли билеты… может, мы сможем договориться, заплатить сейчас?

Меня окатывает волной стыда, раскаленной и красной — какой позор! — но я отталкиваю её, убеждая себя, что это не самая главная из проблем. Шон сможет уладить эту ситуацию. Определённо. Потому что так и излучает уверенность.

Тишина в вагоне весит тонну, а взгляд проверяющего укоряет громче любых слов, когда нас, публично обругав, выгоняют, выбив на тонкой бумажке штраф.

— Аккуратнее! — Контролер практически выталкивает на промозглый, залитый светом перрон. Люди на станции практически не выходят, лишь пара человек садится в поезд. Я отчётливо вижу, как на платформу из соседнего вагона другой проверяющий выпроваживает двух парней, так же как и нас минуту назад.

И один из них мне уже знаком. Тот странный тип, с которым я столкнулась в туалете. Он складывает руки на груди, рассматривая практически пустой вокзал, и его взгляд останавливается на мне. Чёрные пряди падают на глаза, выглядывая из-под серой шапки.

Его друг, стоящий рядом, что-то рассказывает, активно жестикулируя, и вдруг в голову приходит мысль, что его светлые волосы можно сравнить со снежным сугробом или горкой взбитых сливок.

Состав испускает облако пара из-под колёс и издаёт протяжный вздох. На перроне остаёмся лишь мы четверо.

— Надо решить, что делать дальше, — вырывает из раздумий низкий голос Шона. — Пойду спрошу у тех парней, может, они знают, как добраться до ближайшего города.

Я остаюсь на месте, ожидая. Вдалеке мягким золотом мерцают огни; судя по табличке, мы на станции Эмблсайд. Ветер приносит запах печеных яблок и корицы из пекарни, притаившейся неподалеку. На секунду меня пронзает приступ острой тоски. Ведь где-то находится мой дом, и наверняка ждут родители.

В сгущающихся сумерках отрывисто мигает сигнал к отбытию. Я рассматриваю все ещё стоящий на перроне поезд, словно жду, когда он рванет, как ракета, наверное потому, что поезда в кино всегда так делают. Странно, что я помню такие вещи как кино, но не помню, что ела на завтрак. Но этот поезд трогается с места настолько лениво, как будто ему просто наскучило стоять на месте и он решил сменить обстановку.

Состав свистит снова, на этот раз громче и четче. Я провожаю его и разворачиваюсь. Из здания вокзала поспешно выходят трое мужчин. Один из них поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Меня словно окатывает холодной водой. Не знаю откуда, но уверена, чувствую, эта встреча не сулит ничего хорошего.

— Шон, — тихо зову я, но парень успел уйти достаточно далеко, чтобы не услышать мой голос. — Шооон.

— Хватайте ее! — И понимая, что незнакомая компания движется ко мне, кидаюсь в сторону, где приютились несколько магазинчиков, торгующих сувенирами.

— Шон!

Но не мой парень, а незнакомые мужчины бросаются следом.

Пульс бьется в горле, пока я несусь, поворачивая то влево, то вправо, петляя между сиденьями и стойками с цветами. От страха ноги немеют, я и бегу на сплошном адреналине. Кидаюсь к одному из киосков в надежде найти телефон и вызвать полицию, по пути зацепляя стойку с сувенирами. Падаю на колено, заскользив на гладкой плитке. Тут же вскакиваю, но, дернувшись, застываю, потому что незнакомей направляет на меня пистолет.

— Она здесь! — кричит он остальным. Я делаю шаг назад и поднимаю руки вверх. Крепко зажмуриваю глаза, когда внезапно потолок надо мной обрушивается. Навес из брезента падает, сбивая меня и мужчину с ног, засыпая с головой рюкзаками, зонтами и различной мелочевкой. Раздается несколько выстрелов, судя по звукам, снаружи происходит драка.

— Шон!

Паника превращается в колючий ком и застревает в горле. Нет, нет, нет.

— Хоть бы его не убили, — бьется мысль в голове. Больше всего на свете я боюсь остаться одна.

Откуда-то изнутри магазина слышен крик продавца. Я опускаюсь на четвереньки и пытаюсь выползти из-под упавшего тента, переступая через разбросанные товары. Меня тошнит от звуков глухих ударов, доносящихся с площади, собственной слабости и беспомощности, я не могу разобраться в том, что происходит, и почему оказалась втянута в какую-то жуткую историю.

Брезент подымается, и я хватаю рукой валяющуюся рядом стеклянную сувенирную бутылку и готовлюсь драться или броситься бежать.

Сердце сжимается.

— Виола, с тобой всё в порядке?

Шон протягивает руку, помогая подняться. А его глазах беспокойство. Я все еще дрожу и, крепко обхватив себя руками, начинаю медленно дышать, пытаясь унять панику.

Те трое, что пришли за мной, лежат на земле без сознания. А Шон и парни, которых, как и нас, сняли с поезда, стоят полукругом над ними, их кулаки покрыты пятнами крови.

— Что это было? — спрашиваю я. — Вы кто?

— Так, значит, вот кто такая Виола. — Брюнет пристально меня разглядывает своими синими, как штормовое море, глазами. Снова.

— Очуметь! Как же круто! — аж подскакивает на месте второй, проводя рукой по торчащим вверх светлым волосам. — Я даже подумать не мог, что так умею! Нет, ты видел, видел? — обращается он к другу, но тот не отвечает.

Блондин протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь назад и врезаюсь спиной в грудь Шона.

— Артур Кавано, приятно познакомиться. — Он широко улыбается, обнажая два ряда зубов, не слишком ровных, берет мою руку в свои ладони и энергично её пожимает. На его скуле наливается синяк, но его самого это, кажется, совершенно не беспокоит. — Можно просто Арт, а этот угрюмый тип — Ник. Я рад, что мы наконец тебя нашли.

— В каком смысле «нашли»? — выдергивая руку из его тонких ладоней, практически шиплю я, прижимаясь ближе к «своему» парню. Я знаю, что он, как и я, совершенно ничего не понимает. — Я хочу знать, почему вы двое меня ищите, и кто вас послал.

— Вряд ли кто-то сможет дать ответ на эти вопросы, Принцесса, потому что ни один из нас ни черта не помнит, — Ник достает из кармана клочок бумаги и протягивает мне. — Но если тебе станет легче, это было у меня в руках, когда я очнулся.

На помятом листке в клетку неровным, дрожащим почерком написана лишь одна фраза: «Первым делом найди Виолу и Ш…» Далее текст прерывается, оставляя на бумаге лишь след от росчерка чернил. Слова написаны коряво, едва читабельно, словно у пишущего заканчивалось время.

— А вот моя, — протягивает мне другой клочок его напарник.

«Этот странный фрик с тёмными волосами — твой друг!»

— Что за бред! — раздражаюсь я, комкая оба листочка и отбрасывая в сторону. Запускаю пальцы в волосы и крепко сжимаю виски.

Я не помню, кто я.

Не знаю, где нахожусь.       

Только что неизвестные люди хотели меня убить.

Снова начинаю нервничать: эти парни что-то недоговаривают, наверняка что-то плохое. Совпадение ли, что они тоже потеряли память?

На несколько секунд между нами повисает тяжелая пауза. Ник обращается к Шону, возвращая меня из мира переживаний на землю:

— Значит, ты и есть Шон?

— По крайней мере, так было последний раз, когда я проверял, — строго говорит он. — Шон Рид. — Он бросает на брюнета осторожный взгляд. — Не расслышал твоё имя.

— Николас Лавант, — коротко отвечает тот, протягивая руку.

— Так что дальше? — спрашивает его друг.

— Надо отсюда валить, пока полиция не приехала, — говорит Шон, опускается на корточки и достает оружие агента. Следуя его примеру, Ник забирает пистолет у другого и засовывает за пояс. — Труднее выследить нас поодиночке, чем всех вместе.

— Нет, нужно держаться вместе, — отрезает Ник. — Самое главное сейчас найти машину. А дальше, по пути разберёмся.

Парни как по команде переходят на бег, а я застываю на месте.

— Эй, меня подождите! — Дыхание превращается в облачко белого пара, и я припускаю следом.

Сейчас зима, и хотя снега нет, холодный воздух с каждым вдохом обжигает легкие. То и дело я вляпываюсь в лужи, каждый раз благодарю себя за то, что на мне обувь без каблука.

Мы бежим около двадцати минут. Торговый квартал сменяется домами, стоящими ровными улицами. Парни осматриваются и кивают в сторону двора, огражденного невысоким забором. Ник с Артом легко перемахивают через него. Мне это сделать оказывается сложнее, и Шон поднимает меня сзади, передавая в руки парней. В доме не горит ни одна лампочка, и когда Артур начинает ковырять замок на двери автомобиля, до меня наконец доходит вся серьёзность ситуации.

— Вы что, хотите украсть машину? — спрашиваю, переводя испуганный взгляд от парня к парню. — Серьёзно? Это же уголовное преступление!

— Если у тебя есть идея получше, мы можем вынести её на коллективное рассмотрение нашего маленького заседания присяжных, — зажав в зубах тонкую металлическую спицу, бормочет Арт.

— Ты сможешь его завести? — спрашивает Ник. Артур кивает.

Я только всплескиваю руками.

Думаю, прежняя Виола никогда так не осознавала свою уязвимость, как я в этот момент, потому что оказалась Бог знает где, в компании трех совершенно незнакомых мужчин, каждый из которых может убить при желании одной рукой, и улик не останется. Но уже через десять минут сажусь на пассажирское сидение угнанного внедорожника, даже не задаваясь вопросом, есть ли вообще у кого-то из них права. «Раньше меня наверняка бы волновал этот вопрос», — думаю я, крепче прижимая к груди сумку с вещами.

До шоссе мы добираемся относительно спокойно, потому что движения на дороге нет.

Как, в общем, и пути назад.

Окрестности, проносящиеся за окном, сливаются в красочный туман, поднимающийся сероватым облаком к малиновому небу. Если мы все ещё в Англии, в чем я уже на самом деле не уверена, то, судя по погоде, сейчас зима. Бесконечные поля, устремляясь вдаль, мягким ковром раскинулись на многие мили, монотонно повторяя свой однообразный узор уже в течение целого часа.

— Итак, — произносит Арт, сворачивая с центрального шоссе на узкую дорогу, — есть идеи, что за хрень произошла на вокзале?

Шон в это время перетряхивает содержимое карманов и бумажника. Ник на переднем сидении, сняв с шеи серебряную цепочку, разглядывает металлический жетон.

— У вас тоже такие? — поворачиваясь, спрашивает он. — На моем личный номер и надпись «Экспериментальный Бета».

Шон запускает пальцы за воротник, вытягивая тонкую цепочку с висящей на ней металлической пластинкой.

— Аналогично.

— Как и у меня, — раздается голос Арта с места водителя. — Я свой ещё в поезде заметил.

— Если мы солдаты, нас будут искать, — надевая цепочку обратно, говорит Ник. — И светит нам трибунал. Но самый главный вопрос: кто тогда она?

Он указывает на меня, и я вжимаюсь глубже в сидение.

— Она моя девушка, — отвечает Шон, — или невеста, мы это пока не выяснили. — Он поднимает руку, показывая кольцо.

— Прекрасно, — закатывает глаза Ник. — Но вы слышали, те агенты искали ее.

— На что ты намекаешь? — тут же ощетиниваюсь я.

— Ни на что, — с деланным равнодушием произносит он. — Просто факт констатирую.

— Я не причем, — оборачиваюсь на Шона, не зная, почему начинаю оправдываться.

— На твоем месте я бы тоже так говорил, — как ни в чем ни бывало комментирует Ник.

— Эй!

— Слушай друг, притормози с обвинениями, — это уже Артур.

— Да плевать, — бухтит Ник. — Просто из-за девчонки все это дерьмо происходит, вот увидите.

Я вжимаюсь в сиденье.

— Хочешь уйти? — вдруг откликается Шон. — Можем остановить машину, и ты свободен.

Он говорит негромко, но уверенно. Мне нравится его способность справляться с ситуацией, не повышая голос.

— Давайте сперва перекусим, — предлагает Арт, улыбаясь, словно пытается разрядить обстановку. — А дружелюбие проявите потом[1].

Ник сердито сверлит взглядом дырку в лобовом стекле, а я отворачиваюсь к окну, прислонившись к нему лбом. Земля, словно зелёное покрывало, пролетает мимо. За спиной остаётся дорожный знак въезда в город, и Артур сбавляет скорость.

Я открываю боковой карман сумки и, вытащив оттуда несколько смятых чеков, обнаруживаю на дне телефон. Первое имя, которое бросается в глаза — «Отец». Я открываю сообщения, но не нахожу ничего важного, кроме стандартных фраз вроде тех, что я в порядке. Более того, начинаю гадать, какие между нами вообще были отношения? Ладили ли мы? Были ли близки? Судя по тому, что мы пишем друг другу лишь пару раз в год — не похоже.

Я пытаюсь найти контакт мамы, но в записной книжке такого имени не существует. Значит, у меня лишь отец. Где он сейчас? Беспокоится ли обо мне? Может, стоит ему позвонить? А если выдам себя?

Пока я обдумываю, что лучше предпринять, взгляд останавливается на строке с надписью «Любимый. Тот, что под дождем», и я медленно просматриваю сообщения, начиная читать снизу вверх. Большинство ничего не значат, мы договариваемся о встрече или просто желаем друг другу спокойной ночи. Но одно сразу же привлекает внимание.

«Нас опять заперли в лаборатории, я должен писать дневник, но сижу и мечтаю о тебе. Почему я мечтаю о тебе почти все время? Это нормально вообще?».

Лаборатория?

Может, мы часть жуткого эксперимента? Бред! Такое бывает только в фильмах.

Прокручиваю текст дальше.

«Ви, я так соскучился, что хочу поцеловать каждую твою веснушку. Кажется, я фетишист».

Поворачиваю голову, исподтишка разглядывая Шона. Мы сидим близко, наши колени соприкасаются, но он не отодвигается и, похоже, не возражает против этого. Жаль, я не могу вспомнить наш первый поцелуй. Интересно, было ли между нами что-то большее? Опускаю глаза к экрану и решаю отмотать сообщения к самому началу.

 «А знаешь, мне даже понравилось покидать твою комнату через окно. Я чувствовал себя героем того самого романа, о котором ты рассказывала.»

«Боже, Арт своим пением сводит меня с ума. Можно я к тебе перееду?»

«Сегодня полковник в отъезде. Жди. И если ты спрашиваешь про цвет, я выбираю черный»

Я читаю строки, захлебываясь словами и пытаясь сдержать улыбку, но уголки губ тянутся вверх, словно кто-то натягивает их, привязав тонкие ниточки. В моих чувствах к Шону пока пусто, но прочитанные слова касаются сердца, разжигая внутри нежный огонек симпатии. Я не знаю этого парня, но почему-то верю каждой строчке.

«Сегодня Джесс наорал на весь отряд. На самом деле парни ни при чем. Он в очередной раз угрожает снять меня с позиции командира (это уже забавно, правда?). Встретимся на нашем месте в десять?»

Значит, Шон является командиром отряда? Звучит логично. Такой строгий и суровый снаружи, тонко чувствующий внутри.

«Люблю тебя, веснушка! Уже скучаю!»

Мне нравится, как он делится со мной мыслями каждый вечер. Это как писать друг другу письма. С одной стороны, старомодно, но при этом так романтично.

«Засыпаю, сидя на совещании. Несмотря на то, что я не спал всю ночь, в чем, между прочим, ты виновата, я все равно заявлюсь сегодня снова. И да, то чёрное белье просто восхитительно!»

Значит, мы…

Я покрываюсь румянцем и кошусь на Шона, будто подглядываю за чужой жизнью, заполняя словами, сказанными другой девушке, гулкую пустоту. Заполняя себя чужой историей любви. Он поднимает на меня взгляд и… улыбается?

— Всё нормально? А то у тебя выражение лица… взволнованное, что ли?

— Да, в порядке, просто читала сообщения, — тараторю я в ответ. К лицу приливает жар, и я опускаю глаза, разглаживая несуществующие складки на своём пальто. — А то я ведь совсем тебя не знаю.

Шон протягивает руку, и я подаю свою в ответ. Этот жест такой простой, но мне он кажется настолько интимным, как первый поцелуй. Сердце бьется с бешеной силой, и когда я решаюсь поднять взгляд, меня перебивает уже хорошо знакомый раздраженный голос. Либо у меня паранойя, либо единственная причина его дурного настроения — я.

— Так и знал, что от тебя будут неприятности. — И прежде, чем я успеваю сделать хоть что-то, Ник оборачивается, выхватывает из моих рук телефон и, опустив стекло, выкидывает в окно.

— Эй! — обиженно восклицаю я, от неожиданности и распирающей злости надувая щёки. — Что ты сделал?! — Растерянность сменяется гневом, потому что я только что потеряла хоть тонкую, но все же связь со своей прошлой жизнью. — Там же могла быть важная информация, которая поможет понять, кто мы.

— Когда тебе прострелят твою глупую голову, поверь, эти знания тебе не понадобятся, — даже не повернувшись, отвечает Ник. — Откуда иначе взялись те «люди в чёрном» на вокзале? Они знали, что мы там.

Я вскидываю руки и отворачиваюсь. Это просто невозможно!

— Как можно понять, что делать дальше, если даже не знаешь, кто ты и почему за тобой гонятся?

Ник упирается в приборную панель ногой, оборачивается и окидывает меня с ног до головы стальным взглядом.

— А может, есть вещи, которые лучше не помнить?

— О чем ты? — удивлённо спрашиваю я. — Ты ведь не можешь знать наверняка, если не помнишь.

— Считаешь?

Я прищуриваюсь.

— Либо ты врешь, либо что-то недоговариваешь.

Он отворачивается, слегка поморщившись, оставляя меня без ответа и в полнейшем замешательстве. А если он прав? Вдруг наша прошлая жизнь была настолько ужасна, что помнить хуже, чем забыть? Вдруг мы все приняли осознанное решение что-то стереть из памяти?

— Насчёт телефона Ник прав, — доносится голос Арта. — С помощью этой штуки нас легко выследить. Он включает поворотник и меняет полосу, промчавшись мимо туристического автобуса.

— Надеюсь, ни у кого больше телефоны в карманах не припрятаны? — произносит Ник и тут же добавляет, хватаясь за бок: — Нам бы остановиться где-нибудь на ночь?

— И поесть, — вклинивается Арт.

— Снимем номер в гостинице.

— А как насчёт еды? — не унимается Артур

Я наклоняюсь между сиденьями, чтобы внимательно рассмотреть его.

— Как ты в данной ситуации можешь думать о еде? Мне даже крохотный кусок в горло не полезет.

Артур пожимает плечами:

— Борьба требует много сил!

— Какая нафиг борьба? — откликается его друг.

— Что значит «какая»? Во имя добра, мира и справедливости! Не зря же за нами объявили погоню, чувствую себя героем блокбастера.

Я улыбаюсь и откидываюсь обратно на спинку сидения. Следующие часа два мы по большей части молчим. Солнце уже давно село, так что мы едем в темноте и тишине.

Артур переключает станции, пока не останавливается на старой попсовой песне и тут же начинает её напевать. Часы на моей руке показывают почти полночь.

— Только я помню тексты песен? — спрашивает он и принимается старательно насвистывать мелодию, повторяя за радио приёмником.

— Нет, я тоже, — подаю голос. — Что ты ещё помнишь?

Парень чешет затылок, ероша светлые волосы.

— Таблицу умножения. Но это не точно. Фильмы помню, как зовут королеву Англии, ну и вот, — указывает он рукой на руль, — помню, как вести машину.

«И как угнать», — про себя добавляю я.

— Я помню фрагменты из детства, — тихо говорит Ник.

— Серьёзно? — Почему только у него одного есть воспоминания из собственной жизни? — А у меня пустота.

— Не знаю почему, но некоторые сцены я вижу чётко.

Я ожидаю, что сейчас Шон вступит в разговор, но он молчит. Смотрю в его сторону и вижу, что парень прислонил голову к окну, закрыв глаза. Наверное, спит.

— Мы тебя еще не напугали окончательно? — интересуется Арт. — Уверен, в твоих планах не было записи «тусить», — он изображает в воздухе кавычки, — с кучкой незнакомцев на угнанной машине.

— Уверена, что с удовольствием бы прочитала, что «было в моих планах», но кое-кто выкинул мой смартфон в окно. — Я смотрю на Ника испепеляющим взглядом, но он не поворачивается.

— Не обращай на него внимания, — говорит Арт и тут же, подмигивая, добавляет: — Пусть это будет нашим маленьким секретом: он просто не умеет им пользоваться.

Ник цокает, и я на этот раз не сдерживаю улыбку.

Мы проезжаем знак, на котором светоотражающей краской вспыхивает надпись, что до Воркингтона две мили, и останавливаемся у первой гостиницы, расположившейся недалеко от трассы. Небольшие двухэтажные домики, раскиданные среди многовековых деревьев больше напоминают летний лагерь, чем отель, и парни, оценив это место как безопасное и удобное в случае внезапного отступления, остаются довольны выбором.

Шон просыпается, только когда машина останавливается, Арт выходит на улицу узнать о свободных номерах. Я нервно ерзаю, тянусь к своему парню и шепчу:

— Шон?

Потирая глаза, он наклоняется ближе:

— Да?

— Я не могу сложиться за гостиницу. У меня при себе нет наличных. Только карточки, но ими же нельзя нигде расплачиваться, верно? Давай я потом отдам тебе.

— Что? Ох, не переживай. Мы же вроде как вместе, — смущенно отвечает он. А я почему-то краснею.

Арт с Шоном регистрируются, называя вымышленные имена. Мы с Ником ждём у входа в гостиницу.

— Номера 12 и 14, — говорит Шон, поднимая затертые и поцарапанные карточки, на которых висят металлические ключи.

— Наш двенадцатый, это же самое лучшее число! — вырывая один из брелков, восклицает Артур, и в ответ на наши недоуменные взгляды, добавляет: — Вы что, не знали, только в НБА под этим номером играло 327 спортсменов! А ещё в НХЛ считается…

— Идём, Виола, — перебивает Шон, и я, пожав плечами, мол, рада была бы дослушать, да не судьба, послушно шагаю следом.

Шон открывает дверь, пропуская меня внутрь первой. Я на ощупь нахожу выключатель прямо у входа, и крошечный номер заливает тусклый жёлтый свет. В центре стоят две односпалки, застеленные полинявшими покрывалами, и я с облегчением выдыхаю. Спать в одной постели с парнем я пока не готова. Кресло приютилось в углу возле широкого окна в пол, а напротив кроватей — узкая тумба с телевизором.

— Ну, какие у тебя есть мысли на счёт происходящего? — произносит Шон, закрывая дверь. Он проходит внутрь комнаты, снимает куртку и аккуратно складывает ее на покрывало.

Я бросаю на него беглый взгляд и тут же, застуканная на месте преступления, опускаю голову, отгораживаясь стеной собственных волос. С его невероятно идеальной осанкой и широкими плечами он даже в простой рубашке и джинсах выглядит как модель. Стоит взглянуть на этого парня, как в животе скручивается клубок, и я не уверена — от голода ли, адреналина, бушующего до сих пор в крови, или того впечатления, которое он на меня производит. Но отмечаю, что это даже… приятно.

— Я прочитала в сообщениях, которые ты присылал, что вы все служили вместе. Ещё ты упоминал какую-то лабораторию. И что какой-то Джесс угрожает снять тебя с позиции командира. Возможно, те агенты, что ищут нас, связаны с этим.

— Возможно. Это немного, но… спасибо. — Он подходит к окну, отодвигает плотную коричневую штору и осматривает парковку перед отелем.

Я не рассказываю, что, исходя из писем, между нами было. Не знаю, почему. Может потому, что морально разбита, мне грустно и страшно. А может, хочу, чтобы он понял меня без слов. Чтобы прочитал все на лице, обнял. Только Шон этого не делает.

Я падаю на одну из кроватей, закрывая руками глаза.

— Всё нормально? — интересуется парень, и я уверена, случись такое вчера, он бы вне всяких сомнений постарался меня успокоить, крепко прижать к себе. Но все случилось сегодня, а теперь мы — незнакомцы.

Раздается стук в дверь, заставляя прекратить жалеть саму себя, и я подскакиваю.

— Кто? — рявкает Шон, доставая пистолет, и медленно подходит к двери.

— Это мы, у Ника тут проблема, — раздается приглушенный голос Артура. Шон распахивает дверь и, когда парни входят внутрь, тут же закрывает замок, задвинув цепочку.

— Что случилось?

Ник садится на кровать, стаскивает с себя черную кожаную куртку, стиснув от боли зубы, и я вижу, как большое красное пятно расплывается по его левому боку.

— Почему молчал? — безэмоционально спрашивает Шон, видеть ранение для него явно не впервые.

— Не думал, что серьёзно. — Ник, поморщившись, поднимает тонкую ткань футболки, и я вижу болезненный красный порез, вокруг которого все запачкано кровью. Видимо, во время драки его задели.

— Нужен алкоголь, для обеззараживания. — Шон указывает рукой на Арта. — Идём, заодно проверим местность. Дверь никому не открывать! — командует он, и парни вместе покидают номер. Я подхожу к двери и запираю её на замок.

— Вот же..! Могу поспорить, это была моя самая любимая футболка! — полностью стаскивая с себя окрашенную красными пятнами вещь, возмущается Ник.

— Очень смешно. На твоём месте я бы больше беспокоилась о дыре между твоих ребер.

Ник не такой крупный и накачанный, как Шон, хотя видно, тоже регулярно тренируется. Но моё внимание привлекает правый бок, половину которого занимает чёрная татуировка. Дерево с тонкими, гибкими ветвями пересекает ребра, поднимается вверх и опутывает плечо. Каждая деталь прорисована так чётко, словно приглашает заглянуть в другой мир. Ветер треплет листву, а на широкой ветке привязан ловец снов, перья которого тянутся вдаль, гонимые ветром. Зачем солдату набивать себе татуировку на половину торса? Этот факт кажется более, чем странным.

— Судя по количеству шрамов, скорее всего, меня ранили не впервые, — произносит Ник и, будто почувствовав шелест моих мыслей, резко поворачивается, встречаясь со мной взглядом. Его бледность в данный момент только усиливает блестящую синеву глаз.

— Хочешь воды? — нахожусь я и, чтобы не выдать свои подозрения, подхожу к столу и беру прозрачный стакан.

— Хочу морфин или хотя бы хороший косяк.

— Ты всегда увиливаешь от ответов, пряча правду за колкостями? — закатывая глаза, пока Ник не видит, спрашиваю я.

— Нет, просто есть категория людей, с которыми я не желаю делиться той самой правдой, — парирует он.

Я с резким стуком опускаю стакан на место и, сложив руки на груди, оборачиваюсь, опираясь на тяжёлую деревянную тумбу бедрами.

— Я слышала то, что ты сказал про меня в поезде. Из-за нашей стычки я так тебя раздражаю?

Ник молчит. Он внимательно и сурово разглядывает меня, ни на секунду не отводя свой тяжёлый взгляд, и медленно произносит:

— Просто не люблю людей, которые видят только то, что на поверхности, хотя вроде как делают вид, что главное внутри.

Я замираю.

— Ты сейчас на меня, что ли, намекаешь? Да как ты можешь в чем-то меня обвинять, когда сам ничего обо мне не знаешь?

Ник бросает короткий совершенно мрачный смешок:

— Я ничего не знаю о тебе. Ты ни фига не знаешь обо мне. Мы все четверо вообще ни черта не знаем друг о друге, но я готов поспорить, Виола, что мы с тобой похожи. Вот почему ты мне не нравишься. — Ник в этот момент выглядит иначе. Несмотря на ранение, его поза полностью расслаблена. Глаза прищурены, а на губах играет хитрая, едва заметная улыбка. — Считай, что мы как магнитные шарики, ну, знаешь, такие, что врезаясь друг в друга, отталкиваются ещё больше.

Его голос приглушенный и вкрадчивый. Он не злится, между нами скорее просто взаимная неприязнь. На генетическом уровне. Возможно, в этом Ник прав. Этого парня вообще понять сложно, слишком уж он скрытный. И раздражительный.

— Великолепно, — бросаю я, одними губами добавляя «придурок», и усаживаюсь на другую кровать спиной к развернувшейся в той части комнаты кровавой картине, потому что слишком устала, чтобы пытаться переубедить его или переиграть в остроумии. Я просто хочу отдохнуть, свернуться калачиком на выцветшем покрывале и забыться.

Часы на стене медленно перемалывают время, и я рада, что ни один из нас больше не нарушает негласный уговор молчания. Парни возвращаются спустя пятнадцать минут, что-то тихо между собой обсуждая. Шон говорит об оружии, но я едва его понимаю. Зайдя внутрь, он достает из-под пиджака виски, а может, это водка, все равно я не пью. А я не пью?

— Ну, — поднимая бутылку вверх, спрашивает он, — кто будет исполнять роль полевого хирурга? — его взгляд перепрыгивает с меня на Арта, и когда добровольцев не находится, произносит: — Кавано, давай ты.

— И чем я его должен шить, по-твоему? — вскидывается тот. — Я же тебе не сраный врач, и у меня никаких условий — ни ниток, ни игл, ни как его… зажима какого-нибудь хирургического… Не буду я.

Шон открывает ящик тумбочки возле одной из кроватей, достает оттуда дорожный швейный набор и бросает на кровать рядом с Ником.

— Обычной ниткой зашей.

— А можно, я на улице подожду? — выдавливаю из себя, в этот момент очень порадовавшись, что до сих пор ничего не ела. Потому что в глотке встает такой ком, что будь внутри хоть какая-то пища, она, определённо, попросилась бы обратно.

— Нет, тебе нельзя выходить одной, — отрезает Рид.

Я присаживаюсь в кресло, гнездящееся в углу комнаты, подобрав ноги, и прижав их к себе, кладу сверху подбородок. Шон вытаскивает длинную иголку, отрезает кусочек нитки и запихивает все в стакан со спиртным. Стиснув зубы, Ник отворачивается в другую сторону.

Я кривлюсь, не в силах больше смотреть, и зажмуриваю глаза. Стараюсь глубоко вдыхать через нос, чтобы побороть приступ тошноты, но даже находясь в противоположной части комнаты, словно чувствую, как Нику больно. И это странно, потому что мои ощущения почти осязаемы. Это очень, очень странно. Он громко дышит и периодически выругивается на Шона.

— Ты как? — раздается голос Арта. Я не уверена, кого из нас он спрашивает.

— В порядке, — отвечает Ник, и добавляет, обращаясь, видимо, к Шону: — А ты не можешь делать это дерьмо быстрее?

Внезапно перед глазами возникает белая вспышка, и тут же все вокруг погружается во тьму. В ушах металлически звенит, а голова начинает раскалываться от боли. Сжав ладонями виски, я закрываю глаза и крепче вцепляюсь в волосы, но это не помогает. Медленно сползаю по спинке кресла, как тающая свеча. А потом слышу крик у себя в голове. Кричу я…

Я кричу изо всех сил, но с губ не срывается ни звука. Сердце колотится так, будто сейчас задымится. Перед глазами мелькают провода и толстые иглы. Я отчаянно пытаюсь вырваться, но не могу.

Секунды, минуты, часы — время затягивает в темные топи, и я тону, погружаясь все ниже под воду. Она смыкается над головой, смертельной отравой проникая в разум. Глубже и глубже.

Меня будит негромкий шепот. Требуется пара секунд, чтобы осознать, смириться с обстоятельствами и заставить себя принять факт, что случившееся реально. Встать и что-то делать дальше, потому что новый день уже наступил. По ощущениям, прямо на меня. Всё тело ломит от усталости как при начинающемся гриппе, а в висках поселилась боль, давящая на веки.

В комнате горит ночник, а шторы задвинуты так, что ни капли солнечного света не проникает внутрь. Парни тихо беседуют, и на миг становится обидно, что они не разбудили меня, поделиться дальнейшими планами. Я лежу не двигаясь и практически не шевелясь, вслушиваясь в их шепот.

— Надо вернуться в город, — произносит Шон так, словно его слова не подлежат возражениям. — Ключи к пониманию того, что произошло, находятся там.

— Ключи, ха… — веселится Арт.

— Зная себя, я бы не стал так отчаянно делать ноги, если бы не было необходимости, — перебивает Ник. — И почти уверен, забрал бы все ключи с собой, — намеренно делая ударение на последней фразе, настаивает он. — Чем мы дальше, тем безопаснее.

— Я могу вернуться туда один, если кто-то из вас согласится остаться с Виолой, — предлагает Шон.

Ник его игнорирует, проходит мимо моей постели и, вытянув длинные ноги в потертых джинсах, усаживается в то самое кресле, где я сидела вчера, пока его зашивали.

— Вставай, принцесса, всем и так понятно, что ты уже не спишь, — произносит он.

— Не называй меня так.

Съёжившись под пристальным взглядом, я натягиваю одеяло до подбородка, потому что одета только в футболку Шона.

— Так не веди себя соответственно, — перекидывая ногу на ногу, отвечает Ник.

— Почему бы тебе не отвалить?

Арт посмеивается, с любопытством наблюдая за нашей перепалкой.

— Может, хватит? — не выдерживает Шон. — Раз ты всё слышала, что думаешь? Стоит ли возвращаться назад?

Мне кажется, я отвечаю без эмоций, но недовольство все равно просачивается, как вода сквозь трещинки в камне:

— Я пропустила бо́льшую часть разговора, ведь вы не разбудили меня. Как я могу в этом случае хоть что-то предложить? — Схватив свои брюки, натягиваю их под одеялом.

— Ты не пропустила ничего важного, — лениво отвечает Ник, разглядывая фотографию, которую я вчера оставила на тумбочке. Даже факт, что он взял ее без разрешения, раздражает.

— Я могу остаться с Виолой, пока вы вдвоём вернётесь в город. — Вклиниваясь в разговор, Арт проскакивает между мной и Ником, забирает у него из рук фото и плюхается на свободную кровать, отчего ее каркас противно скрипит. — Думаю, мы поладим. Как считаешь? — Он поворачивается в мою сторону и заговорщически подмигивает.

Я пытаюсь улыбнуться, но выходит криво.

— Отлично. На том и сойдемся. Кто-нибудь что-то вспомнил? — спрашивает Шон.

Я опускаю глаза и молчу, потому что не собираюсь обсуждать сцену, которую видела ночью. К тому же сомневаюсь, что она не явилась плодом моего воображения.

— Только незначительные детали, — отвечает Ник, опираясь на колени локтями. — Ничего важного.

— Ха! Вот этот красавчик, определённо, я, — широко улыбаясь, Артур тычет в фото пальцем. — А насчёт тебя не уверен, с короткими волосами сложно понять, — указывает он на Ника. — А это кто? Вот этот, четвёртый?

Он подносит фотографию к лицу, будто пытаясь угадать в маленьком мальчике кого-то хорошо знакомого.

— Да какая разница, может, случайно в кадр попал, — Ник отворачивается в другую сторону. — Факт в том, что мы там все вместе. Значит, знакомы много лет.

«Интересно, он пытается убедить в этом остальных?»

Привычное безразличие на его лице сменяется неловкостью или опасением, а может, и тем, и другим, и становится интересно, что именно он вспомнил. Можно назвать это паранойей, но я уверена, у Ника есть секрет, с которым он не готов расстаться. И я намерена выяснить, что это за тайна.

— Чувак, а ты видел, что Ви здесь выше тебя? — ухмыляется Артур, проворачивая карточку. Я тоже заметила этот забавный факт. Виола на фото выглядит гордой, что на несколько дюймов опережает парней. Всех, кроме Шона, разумеется.

— Как и тебя, впрочем, — парирует Ник. — Думаю, надо избавиться от машины и найти новую. А потом на время залечь на дно. Среди твоих вещей было что-то ещё важное? — обращается он ко мне.

— Больше ничего. — Я пожимаю плечами.

Не зная, как еще помочь в расследовании обстоятельств побега, принимаюсь нервно крутить кольцо. Оно мне немного велико, так что легко делает оборот, стоит едва подтолкнуть.

Ник продолжает:

— А ещё не помешают патроны. Надо бы сориентироваться, где раздобыть.

— Сколько у нас денег? — спрашивает Шон, прислонившись к комоду и засунув руки в карманы.

Арт начинает попеременно заглядывать во все ящики стоящей рядом с кроватью тумбочки, словно планируя там что-то найти.

— Несколько сотен и карточки.

— Карточки отпадают сразу, — отрезает Ник.

— А у меня ничего, только серьги и кольцо. Если что, можно сдать. — Я снимаю его и зажимаю между пальцами, поднимая к свету. И тут замечаю, что на внутренней стороне выгравирована надпись.

«…влюбиться[2] 0929 Хэлд»

От неожиданности я замираю.

— Шон, дай свое кольцо, быстро! — Соскакиваю с кровати и подбегаю к парню. — Вдруг на нем тоже что-то написано.

Он достает из кармана руку и пытается снять золотой обруч, но тот застревает, проходя через сустав. С некоторым усилием кольцо все же слезает с пальца, и я, разворачивая его к свету, читаю вслух:

«Мы все падаем…»[3]

Что это значит? Бессмыслица какая-то.

— Мы все влюбляемся! — восклицает Арт, хлопнув ладонью о колено, и в ответ на наши удивленные взгляды, поясняет: — Если соединить две фразы вместе, то получится «Мы все влюбляемся[4]». Что ж, миленькая надпись для обручальных колец.

— Это не обручальные кольца, — произносим мы с Шоном одновременно.

— У нас разные фамилии, — добавляет он, хотя, по сути, кому из парней до этого есть дело?

— Двадцать девятое сентября? — нервно постукивая костяшками пальцев по тумбе, интересуется Арт. — Дата помолвки? Знакомства?

— Не знаю, — разочаровано качаю я головой и плюхаюсь обратно на кровать, зажав кольца в кулаке. Либо все, что нас окружает —подсказки в какой-то неведомой игре, правил которой я не знаю, либо я просто медленно теряю рассудок.

— Это день моего рождения, — поясняет Артур. — Может, вы познакомились у меня на вечеринке?

Шон же в этот момент напряженно ходит из одного угла в другой. Его брови нахмурены, а рот превратился в тонкую линию. Кажется, что этот разговор начинает его напрягать.

— Ладно, не будем терять время, — произносит он. — Сначала разберёмся с машиной, дальше посмотрим по обстоятельствам! Идём!

Ник, перекидывая куртку через руку, поднимается следом.

— Куда мы? — спрашиваю я.

— Ты остаешься с Артуром, — отвечает Шон громко и четко.

— Но может, я смогу быть полезной?

— Для тебя так будет безопаснее, — он смотрит прямо на меня, и по взгляду ясно, что этот вопрос больше не обсуждается.

А потом, закрыв дверь, они исчезают.

***

Камбрию захлестывают непрекращающиеся дожди. Иногда со снегом, мелким и колким, словно крошечные ледяные ножи падают с небес; временами проливные, норовящие затопить каменные улицы, на которых отсутствуют канализационные сливы.

Западная часть Великобритании всегда отличалась повышенным количеством осадков, но в эти дни будто десятикратная норма, отмеренная чьей-то щедрой рукой, изливается на головы местных жителей, превращая тротуары в реки, и разглядеть просвет в тёмной завесе туч — сродни подарку на Рождество.

Вот только вижу я всё это по маленькому старому телевизору, потому что Шон строго настрого запретил покидать номер. Два дня подряд они с Ником уходят ранним утром и возвращаются за полночь. Я не знаю, чем именно они занимаются, мы же с Артом предоставлены сами себе.

Общаться с ним — как играть в пинг-понг. С одним только отличием — сколько бы фраз ты в него не бросал, обратно вернется в три раза больше. Со словарным запасом у парня большие проблемы, но это не мешает ему говорить почти без умолку. Громко, эмоционально, сбивчиво перескакивая с одной темы на другую, иногда даже подпрыгивая от восторга. И на удивление, спустя пару часов, улыбаясь от уха до уха, ты ловишь себя на мысли, что не можешь от разговора оторваться.

Похожий на сказочного эльфа, с небесно-голубыми, по-детски распахнутыми глазами и пепельными волосами, которым многие девчонки позавидовали бы, он не пытается строить из себя «крутого парня», не старается перетянуть одеяло в свою сторону, как это постоянно делают Шон и Ник. И эта легкость мне нравится.

В первый день Арт выпросил у хозяев гостиницы все настольные игры, которые смог унести, и за двое суток я пятнадцать раз обыграла его в шашки, трижды в шахматы и девять Монополию. В Скрэббл он играть отказался сразу, несмотря на то, что я очень настаивала. Видимо, побоялся, что его разгромный счет станет еще более разгромным. Но зато в Дженге ему не было равных. И если бы не случайно захлопнувшаяся дверь ванной, мы бы так и не узнали, насколько Артур талантлив во всем, что касается ловкости рук.

С гордостью, присущей каждому парню, умеющему делать что-то лучше остальных, он ловко вскрыл замочную скважину разогнутой скрепкой, но когда, припомнив угнанный автомобиль, я спросила, где он этого нахватался, внезапно потупил взгляд и пожал плечами. Вопрос был риторическим, просто мысли вслух, но я заметила, он его задел. Поэтому с великим рвением попросила научить и меня. К концу второго дня в наших номерах не осталось такого замка, с которым мы не смогли бы справиться.

— Арти, ну пожалуйста, — взмолилась я, в очередной раз пытаясь уговорить его выпустить нас из номера. Еще сутки взаперти, и можно чокнуться. К тому же на небосводе наконец появляется Солнце.

— Не зови меня так. Звучит, как собачья кличка, — заваливается он на кровать, закинув за голову руки. Я успеваю вытащить из-под его спины карточки от Монополии, пока не перемял. — Мы с тобой это сто раз обсуждали. Ты видела его, своего «бойфренда»? — уточняет, изображая пальцами в воздухе кавычки. — Если с тобой что-то случится, он кишки из меня выпустит и на фонарный столб намотает. А я хочу еще пожить.

Где-то неподалеку гудит железная дорога. Именно из-за нее я вначале решила, что этот район из неблагополучных. Таких, где по ночам раздается пьяный смех, вокруг разбросаны пустые бутылки и пахнет сигаретами. Но ошиблась. Вокруг чисто и тихо. Единственный источник шума здесь — Артур, обычно о чем-то трещащий фоном, но сейчас он молчит.

Открывает журнал, который подобрал в холле мотеля, всем видом показывая, эту тему обсуждать больше не намерен. Я грустно вздыхаю, сажусь на кровать и, обняв декоративную подушку, утыкаясь лицом в потертую надпись «Сделано в Китае».

— Тебе не кажется, что Шон меня игнорирует? — тихо спрашиваю я. — Не могу с ним поговорить уже который день.

Отвернувшись к стеклу, я размышляю над тем, чего больше в моем к нему чувстве: возникшей неловкости из-за надетых на палец колец, благодарности за то, что он рядом, или простого сексуального влечения? Наверное, всего поровну.

Мы вместе, но при этом нам все приходится начинать с начала. Признаюсь, это даже интригует. Бывает, посмотришь какой-то фильм или прочитаешь книгу, и мечтаешь забыть все, чтобы заново насладиться оставившим в душе след сюжетом. С нами сейчас происходит что-то похожее. Разве что оказались мы в боевике.

— Может, помолвка в столь раннем возрасте его испугала? Учитывая, что мы не знаем, есть ли у нас дом и работа, вполне возможно так и есть. Да и вообще хоть образование какое-то. Арти, для парней помолвка — это шок?

Арт, нахмурившись, продолжает листать журнал.

— Арт, — тычу его пальцем в бок. — Ты меня слушаешь?

— Что? — поворачивает голову парень.

— О чем задумался? — спрашиваю, глядя на не свойственное ему серьезное выражение лица.

— Да так, ни о чем, — выдавливает он скупую улыбку. — Просто мысли. Обычные мужские мысли.

— Что, правда? Они реально существуют?

Арт, ухмыльнувшись, выхватывает из моих рук подушку и бьет ею меня по голове. Схватив с кровати другую, я замахиваюсь, но Кавано перекатывается волчком и сжимает мои запястья, ловко обездвиживая. Смеясь и изворачиваясь, я пытаюсь отбиться, попадая по чему придется и, когда Артур наконец меня отпускает, укладываюсь на бок, опираясь на локоть и внимательно за ним наблюдая.

— Ну, а правда, Арт, о чем?

Он пожимает плечами, пытаясь подобрать нужные слова.

— Просто подумал, что у тебя есть хотя бы сообщения в телефоне и фотография. У Ника детские воспоминания. У Шона часы от отца («Надо же, а я до сих пор об этом не знаю»). У меня же вообще ничего, — устало вздыхает он, подкладывая под голову подушку. — Почему я не помню своих родителей, но точно знаю, в какой последовательности взламывать сейфовый замок и какие провода использовать, чтобы завести машину? Я не уверен, есть ли у меня братья или сестры, но зато с закрытыми глазами могу отличить Браунинг от Беретты. Что у меня была за жизнь такая, а, Ви?

— Может, у тебя есть семья и прямо сейчас родственники тебя ищут? — Я касаюсь рукой его плеча в попытке подбодрить.

— А может, и нет. Может, я им не был никогда нужен.

Я смотрю на его непривычно грустное лицо не в силах и слова проронить. Просто не зная, что сказать. Но от того, как щемит сердце, понимаю, за эти несколько дней он настолько естественно стал частью моей жизни, что сама могу с трудом в это поверить.

— Не вешай нос, Арти. Не все так плохо. — Хотя я сама в это не верю, но очень стараюсь. — Или ты что-то вспомнил?

— Нет, — качает он головой, — но я говорил с Ником. Он уверяет, что мы дружим уже давно. Помнит, как познакомились. Уже тогда я промышлял мелкими карманными кражами.  Звучит не сильно радужно, верно?

— Ох, — я прикусываю губу, — мне очень жаль. Но это лучше, чем полная пустота, правда? Как много он тебе рассказал?

— Только фрагменты. И в его воспоминаниях нет моих близких. Вообще никого.

— Но это не мешает тебе надеяться. Вдруг Ник просто их не запомнил или ошибся?

Повисает пауза, и я протягиваю ему руку.

— Давай-ка выбрось это пессимистичное дерьмо из своей светлой головы. Я приготовлю нам по кружке чая, и мы прикончим упаковку круассанов, которые Шон вчера притащил.

— Ни грамма не оставив тем двоим?

И я хитро прищуриваюсь.

Арт протягивает руку, чтобы скрепить наш уговор рукопожатием.

— Да с тобой опасно иметь дело, Кавано.

Он лукаво улыбается в ответ:

— Я знаю.

Так мы и стоим, лыбясь и глядя друг на друга, когда дверь открывается и на пороге появляется Ник. В его руках спортивная сумка, на лице как обычно пренебрежение, в глазах усмешка, и я с недовольством отвожу взгляд в сторону.

— Плохое настроение, Ви? Прямо с самого утра? — произносит он, не дожидаясь приглашения, и, бросая сумку в угол, переступает порог номера.

— Нет, что ты. Добро пожаловать в нашу милую домашнюю тюрьму.

— Как приятно, что ты ценишь усилия Рида по твоей защите. — На его лице появляется уже знакомая тень улыбки. Он сует руки в карманы, задирает подбородок и пренебрежительно рассматривает бардак, что мы с Артуром устроили. — Собирайтесь. Мы с Шоном решили, что пора сменить обстановку. По дороге заедем за продуктами. Мы подобрали неплохой дом.

***

— Толпа — лучшее место, чтобы остаться незамеченными, — что-то подобное произнёс Шон, тыкнув пальцем на карте в огромный магазин, состоящий минимум из пяти этажей, каждый размером с футбольное поле.

Убрав прилипшую прядь со лба, я встаю на носочки, выглядывая из-за плеч парней, чтобы осмотреть торговый зал целиком, и следом за ними прохожу сквозь стеклянные двери, оказываюсь в самой гуще людского муравейника. Магазин, щедро украшенный к приближающимся праздникам, шумит и кипит. Календарь скинул большую часть своих листов, неумолимо приближая Рождество, и горящие вывески, призванные напомнить горожанам о том, что подарки ещё не куплены, ярким месивом вспыхивают перед глазами.

Договорившись встретиться у выхода, Ник уходит в противоположную сторону, а мы с ребятами отправляемся в супермаркет, купить необходимые на первое время продукты. Теперь нам придется готовить самим. Хотя, предполагаю, мне придётся!

Изучая стеклянные витрины, я двигаюсь следом за Шоном, толкающим металлическую тележку вдоль прилавков. Арт на противоположной стороне зала выбирает… да кто его знает, что он там выбирает. Это же Арт.

— Боже, неужели мы, наконец, одни? — ляпаю я первое пришедшее в голову, и Шон поворачивается, вопросительно на меня глядя. За те два дня, что мы с Артом провели в отеле, я виделась со своим парнем буквально пару раз по полчаса. Дошло до того, что он даже переехал в номер к Нику, чтобы, как выразился сам, не будить нас поздним возвращением и ранним подъемом.

— Повтори, пожалуйста, я тебя не расслышал.

Я рассматриваю крошечную родинку возле его глаза, периодически залипая на длинные светлые ресницы. Невольно представляю, как мы ходили по магазинам раньше. Спорили, что приготовить на ужин, чтобы в итоге заказать китайскую еду и вместо кухни провести вечер у телевизора. Или совсем за иным занятием… Щеки моментально краснеют, но в голову вдруг приходит мысль.

— Шон, а ты любишь музыку? — Он пожимает плечами, принимая из моих рук банку с вялеными томатами.

— А петь? — Любопытство буквально сжирает меня изнутри. — Может, помнишь пару строк какой-нибудь песни…

Рид озадаченно поднимает брови.

— Я! Я обожаю петь! — раздается позади голос Арта. Он проскальзывает мимо, швыряя к продуктам в корзине не меньше дюжины пачек спагетти. Режим надоедливого соседа активирован. Я бросаю в его сторону взгляд, означающий жестокую расправу, если он продолжит в том же духе. — Ладно, ладно, — демонстративно втягивая голову в плечи и выставляя вперед руки, он резко понижает голос до шепота и снова скрывается в соседнем ряду, жестом показывая, что его рот на замке.

— Так что? — снова задаю я вопрос.

Шон потирает рукой подбородок, на секунду задумавшись, а потом, качая головой, уверено произносит:

— Нет, я не умею петь.

И разворачивает тележку к кассам.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — заявляет он. — Не знаю, откуда я эта уверенность, но ни чувством ритма, ни голосом не обладаю точно.

Мысли лихорадочно струятся по коридорам памяти, пытаясь воспроизвести момент из сна. «Все сходится!» — добавляю я еще одно совпадение в копилку подтверждений нашей любви. Тот парень не просто не умел петь, делал это ужасно!

— Ви, не отставай!

Рядом раздается знакомый смешок. Оторвавшись от разглядывания огромного лосося, я поднимаю взгляд и вижу, как Артур, стоя в соседнем ряду, указывает на что-то Шону. Тот хмурится и отрицательно качает головой. Я пытаюсь понять, что именно он пытается сказать другу, и перевожу взгляд вверх, именно туда, куда указывает Кавано.

Зелёная ветка омелы с острыми краями и белыми круглыми зернами висит у нас с Шоном прямо над головой.

— Неужели это та самая ветка поцелуев? — тянет Арт, его глаза лукаво блестят, а уголки губ ползут вверх, словно никакая сила не сможет их удержать.

— Артур, прекрати, — предупреждает Шон. Но Арт так сильно закатывает глаза, что, кажется, ему больно.

— Прямо сейчас вы двое стоите под омелой, — тыча в нас пальцем тараторит он. Его глаза загораются, на щеках появляются ямочки, а значит, ничего хорошего можно не ждать. — Считается, если поцеловаться под ней со своим возлюбленным, то это будет поцелуй длиною в жизнь. Ну же, это старинная английская традиция, а их нельзя нарушать!

— Не обращай на него внимания, — произносит Шон, умудряясь сохранять на лице каменное выражение. — Все эти традиции — полная ерунда.  

Он отнекивается, как может, но ведь можно и не сопротивляться вовсе?

Честно говоря, никогда еще не чувствовала себя более глупо. Я считала, мне придется даже немного «побегать» от своего внезапно появившегося жениха. Все же кольцо на пальце дает ему некоторые «права», но, похоже, он даже не собирается меня «догонять».

— Ребята, вы чего, Рождество же! — продолжает свою игру Арт. — Не заставляйте брать вас «на слабо». Ви знает, я не отстану!

Это правда.

При мысли о поцелуе моё сердце начинает бешено колотиться, а в голове снова всплывают фрагменты сна. Я пытаюсь изобразить спокойствие и, повернувшись к Шону, бросаю взгляд на кольцо на пальце.

— Он прав, традиции нарушать нельзя.

Артур усмехается, не отводя глаз. Позади него проходи пожилая пара, держась за руки. Символично.

— Да глупости все это, — чересчур резко отвечает Шон, снова принимаясь разглядывать разложенную на огромных осколках льда рыбу. Тишина становится слишком громкой.

— Да. Конечно, — отмахнувшись, мямлю я. — Мы не обязаны. Тем более, раз ты не хочешь.

— Нет, — пытается оправдаться Шон. — Просто это как-то неправильно, тебе не кажется? Особенно на людях.

— А ты всегда все делаешь исключительно правильно?

— Разумеется.

— Видимо, за это я тебя и полюбила! — Удивительно, как щёки Шона вспыхивают. У меня получилось смутить взрослого парня, и должна признать, мне даже нравится.

— Я просто не хочу, чтобы ты впервые целовала меня по принуждению! — Он сжимает рот в тонкую линию, всем видом словно говоря: «Неужели это и так не ясно?»

Странно, но я об этом не подумала.

— А вдруг, как в сказке, поцелуй снимет заклятие, и мы все вспомним? — выдаю я первую самую бредовую мысль, которая приходит в голову.

— Ты сейчас серьёзно? — Шон поднимает брови, потирая рукой шею.

— Давай в щеку, чтобы угомонить Арта, — поворачиваюсь я боком.

— Ладно, — тянет он и ободряюще улыбается, снимая с моих плеч часть волнения.

Понятия не имею, что находит на меня. Возможно, я просто хочу его немного подтолкнуть, или просто повинуюсь порыву, но когда Шон наклоняется, вместо того, чтобы подставить щеку, резко оборачиваюсь и целую его сама.

Первая мысль, которая приходит в голову: у меня обязана остаться память о его губах. Но судя по тому, какими обычно бывают первые поцелуи, этот точно не попадёт в число лучших. Шон отскакивает от меня так, как будто я могу его чем-то заразить.

— Прости, — извиняется он, словно это по его вине мы столкнулись ртами, а не по моей. — Случайно вышло.

Неловко приобнимает меня рукой за плечи, но потом, осознав абсурдность ситуации, тут же отстраняется. Я глупо улыбаюсь, стараясь «держать лицо», хотя внутри разливается горькое разочарование. Зря я надеялась, что поцелуй развеет напряжение между нами. Теперь все стало еще запутаннее.

— Всё нормально, ты повел себя как джентльмен, решив не смущать меня на людях, — говорю я и тут же, оборачиваясь, одариваю Артура испепеляющим взглядом: «В отличие от некоторых».

Он в три прыжка догоняет нас, пристраиваясь рядом, и пока ждем в очереди, оплатить покупки, толкает меня в плечо. Дотрагивается пальцем до своей щеки и шепчет:

— За воссоединение влюбленных! Рождество ведь почти настало. Я был образцовым мальчиком весь этот год!

— Перестань, — смеюсь я. — Я не куплюсь на твою детскую улыбочку! Тем более Шону это явно не понравится.

— Ты разбила мне сердце, так и знай!

Я отмахиваюсь от Арта и, оставив парней у кассы, выхожу из бакалеи. Люди, груженные тяжелыми сумками, спешат покинуть магазин.

Вальяжно прислонившись к стене, с пакетом в руках Ник уже ждет у выхода. Его ноги, обутые в потрепанные высокие ботинки, отстукивают размеренный ритм по полу, руки спрятаны в карманы, а на голову накинут капюшон. Услышав мое приближение, он бросает взгляд из-под длинной черной челки и отходит в сторону, освобождая клочок свободного места.

Вставая рядом и опираясь спиной на стеклянную стену, я прикрываю глаза, стараясь избавиться от стыда за ужасный позор-года-поцелуй и делаю глубокий вдох.

— Бедный Шон, он просто обречён, — медленно произносит Ник. — С таким-то напором в один прекрасный день он проснется и сам не поймет, как оказался глубоко и несчастно женат. — На его лице мелькает до ужаса довольная улыбка, которую так и подмывает стереть. Желательно хорошим подзатыльником.  — Забавно наблюдать за вами со стороны. И часто ты приводишь мужчин в смятение, Ви?

Улыбаясь шире, Ник откидывает прядь волос со лба, но она тут же возвращается обратно.

— Можешь быть спокоен, по крайней мере, в отношении себя, — огрызаюсь я в ответ, скрестив на груди руки. — Такой, как ты, вряд ли заинтересует хоть одну приличную девушку.

Кажется, невозможно родиться более язвительным, противным и склочным типом. Я с трудом могу представить, что найдётся девушка, способная его хотя бы терпеть, не то, что любить или спать с ним в одной постели. От этой мысли невольно передергивает.

— Огорчу тебя, но рыжие — не мой типаж.

Я не могу не рассмеяться.

— Слышишь этот звук? — наклоняюсь ближе. — Это коллективный вздох облегчения, который издали все рыжие девушки хором, что судьба их уберегла!

— Ого, какие мы серьезные. И долго этот образец сарказма ждал своего часа? — смеется Ник, пощипывая переносицу, как будто у него болит голова. — Ты, наверное, ночь не спала, готовилась? Потеря памяти определенно сделала тебя креативнее!

— Что? — выдыхаю я.

— Что? — поднимая бровь, передразнивает он.

Какого..?

Но Ник тут же переводит тему.

— Я устал от тебя. Раз стоишь рядом, просто помолчи.

И пока я пытаюсь понять, был ли в его словах скрытый смысл, перед нами беззвучно, словно ниндзя, появляется Арт с зажатым в руке собственным паспортом.

— Хочу поискать в интернете о нас информацию. Может, страницы в социальных сетях, адреса, родственников, — произносит он с энтузиазмом. — Если дадите свои документы, могу и ваши глянуть.

— Только будь осторожен.

Мы с Ником отдаем паспорта, Арт уходит, а мой взгляд останавливается на Шоне. Он все еще возле кассы, помогает пожилой паре, забирая их сумки и провожая сначала к выходу, а потом и к машине. Он помогает им сесть, ставит пакеты с продуктами в багажник и поворачивается в нашу сторону. Увидев его улыбку сквозь прозрачное стекло магазина, я отворачиваюсь, потому что становится ясно, Виола не такая.

Я видела эту пару еще в торговом зале, но мне даже мысль не пришла, что нужно им помочь. А Шон заметил.

Я не сострадательная. Не отзывчивая, потому что думаю лишь о себе.

И не заботливая, как Шон.

Часть меня чувствует вину, часть — гордость. За то, что такой, как он рядом. Наверное, за это я и полюбила его.

— Эгоистка… — К гадалке не ходи, ясно, кому принадлежит произнесенное слово. Я крепче стискиваю зубы.

— Что ты опять несешь?

Как бы не было неприятно, но Нику действительно удается бить словом точно в цель.

— Это то, что ты подумала в эту секунду, глядя на Рида, — поясняет Ник. — Ты не одинока. Посмотри на них, — он указывает рукой на толпящихся у выхода и спешащих из магазина людей. — Таких, как Шон, не больше процента, у него это врожденное. Большинство же просто не замечают никого вокруг себя. У них на глазах шоры.

Я не хочу говорить на эту тему. Меня бесит, что Ник так обо мне думает, но еще больше раздражает то, что он прав.

— Ты достал телефоны? — спрашиваю я, желая сменить тему.

Не поворачиваясь в мою сторону, он протягивает пакет с четырьмя коробками внутри. Самые простые кнопочные, такими пользовались люди, наверное, лет пятнадцать назад.

— Господи, где ты их откопал? Да в них даже камеры нет, не то, что интернета.

— Чем проще устройство, тем сложнее его вычислить, тем более нам они нужны только, чтобы друг с другом связываться, — раздается голос Шона сбоку. Он встает рядом со мной. Его волосы припорошены снегом, а щеки раскраснелись.

— Прекрасно, значит, надежда, что я смогу хоть как-то поддерживать связь с внешним миром, похоронена окончательно.

— Однозначно, — легкая улыбка касается губ моего парня.

Наш милый спор прерывает голос вернувшегося Артура:

— Кажется, у меня паршивые новости, — произносит он с не читаемым выражением на лице. Тяжело сглатывает и, встречаясь со мной взглядом, протягивает листок бумаги. Я опускаю взгляд и замираю.

Рядом с фамилиями ребят в столбик написаны три даты смерти.

Несколько лет назад.

— Чувак, давай ты поведешь. — Арт перекидывает ключи Нику и садится, хотя вернее сказать, падает, рядом со мной на заднее сиденье. — Скверно себя чувствую.

— И выглядишь так же, — заводя машину, отвечает тот.

Я глубоко вдыхаю, изо всех сил стараясь подавить позыв тошноты. Может, я подхватила инфекцию? Только этого не хватает. Голова кружится, от запахов тошнит, но ни насморка, ни кашля нет, что кажется совсем странным.

— Ты в порядке? — спрашивает Арт. Хотя по виду сам далеко не здоров.

— Кажется, меня вот-вот вырвет.

— Может, у тебя токсикоз? — осторожно интересуется он, наблюдая, как я судорожно обмахиваю лицо подобранным в магазине журналом. Шон поворачивается с переднего сиденья. В глазах его плещется ужас.

— Нет, точно не токсикоз, — отвечаю уверенно, даже не зная, кого больше успокаиваю — себя или своего парня. — Наверное, что-то не то съела, — поворачиваю я голову, но от одного лишь взгляда на позеленевшего Арта становится еще хуже.

— Не стоило покупать те жареные крылышки, я сразу понял, что-то с ним не так, — стонет Артур, когда машина, набирая скорость, оказывается в стройном потоке автобана.

Шон открывает окно, жадно вдыхая холодный воздух. Кажется, ему становится так же плохо, как и нам. Ник же с совершенно невозмутимым видом бросает взгляд через плечо и тут же возвращается обратно к дороге.

— Почему опять ты один чувствуешь себя нормально? — начинаю стонать я, изнемогая от несправедливости, ведь Ник ел то же самое, что и все мы. Возможно, я параноик, но никак не могу отделаться от ощущения, что это неспроста. — Шон, — цепляюсь я за локоть парня. — Он нас отравил! Надо что-то срочно принять, чтобы замедлить распространение яда!

Ник на месте водителя едва сдерживается от смеха.

— Ты серьезно? По-твоему, я так непроходимо туп, чтобы отравить всех и сесть в ту же машину? Ты меня в очередной раз удивила, Ви!

— Прекратите! — раздражается Шон, явно устав от постоянных препирательств, но Ник его игнорирует:

— Просто мой организм не настолько изнежен, как твой, принцесса, а желудок, уверен, способен переварить даже железные крючья.

— Видимо, поэтому ты решил нацепить пару себе на лицо?

Он перестраивается, и не сбавляя скорость, резко входит в поворот, отчего мое сознание начинает терять равновесие с еще большей силой, а к горлу подступает комок, просящийся наружу.

— Прекрати! Ты можешь вести машину аккуратнее?

Мне так душно и плохо, что хочется уткнуться головой в чье-нибудь плечо и хорошенько разрыдаться.

— Я не расслышал извинений.

— Да пошел ты!

— Останови, — тихо просит Шон, и когда Ник прижимается к обочине, быстро выскакивает за дверь, согнувшись пополам.

— Мне тоже надо подышать! — Я открываю дверь и глубоко через нос вдыхаю аромат поля, мимо которого мы держим путь. Снег, внезапно начавшийся после обеда, крупными хлопьями опускается на лицо, застревая в ресницах и превращаясь в холодные капли на коже, приносит хоть какое-то облегчение.

Артур разваливается на заднем сидении подобно медузе, раскинувшей щупальца в разные стороны.

— Чувак, надеюсь, Ви ошибается, — говорит он. Ник, громко цокнув, отворачивается.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, делаю глубокий вдох и заставляю себя промолчать. Пока промолчать. Откинув ногу Арта, занимаю свое место. Шон возвращается изрядно потрепанный и бледный и, опустив стекло, кладет лицо на локоть.

Остаток пути похож на мутный туман из злости и тошноты, которые я одновременно испытываю. В опущенные окна дико врывается ветер, хоть на каплю успокаивая пульсирующую боль в висках и головокружение. Мы все дальше удаляемся от города — высокие дома сначала сменяются одноэтажными уютным райончиками, а потом и вовсе полями. Чем дальше мы движемся на юг, тем скучнее становится вид за окном. Когда мы наконец добираемся до места назначения, снег переходит в буран.

Дом встречает нас занесенными дорожками, темными занавешенными окнами и увядшими цветами в горшках перед дверью. Он словно спит под белым одеялом, оставленный хозяевами зимовать в одиночестве.

Я делаю шаг вперед, но Шон хватает за локоть, указывая на чёрный вход. «Не оставлять следов на снегу! Точно!»

Он распахивает дверь, и я шагаю внутрь, изучая дом, не по собственной воле согласившийся приютить нас на время. Просторная гостиная, совмещенная с кухней, вполне способна вместить всех за одним столом. В центре комнаты камин, но сейчас он не затоплен и вряд ли будет, чтобы не привлекать внимание.

            Арт присвистывает:

— Вот это хоромы.

— Не мешало бы включить отопление, — поеживаюсь я, проводя ладонями по предплечьям и рассматривая стены с висящими на них трофеями. Слой пыли на мебели наталкивает на мысль, что домик используется только летом.

В голове, наконец, проясняется, и даже дышать и жить становится легче. Ребята тоже оклемались, а может, просто держатся лучше, чем я.

Ник остается парковать машину, Шон сразу же удаляется в подвал, чтобы разобраться с тем, как в доме устроено отопление, а нам с Арти велено перетащить вещи и покупки внутрь. Заполнив полки крупами и консервными банками, разложив портящиеся продукты в холодильник, я поднимаюсь наверх, попеременно заглядывая во все комнаты, пока не останавливаю выбор на самой дальней. Внутри холодно и пахнет сыростью, но это лучше, чем ночевать на улице или в дешевом отеле. Краска на дверях по краям облезла, а обои в мелкий цветочек были наклеены, по-видимому, много лет назад, так как стыки начали расходиться.

— Вы видели, тут целый мешок картошки, — доносится снизу радостный возглас Арта. — Иди сюда! — и я спускаюсь обратно.

В кухне уютно, хоть и пусто. На полу плитка цвета сурьмы, кое-где уже растрескавшаяся от времени; деревянные шкафы раскрашены терракотовыми узорами, похожими на кельтский орнамент. На полках рядами стоят пустые банки. В углу аккуратной башней бумажные коробки, оставшиеся от хозяев. Возможно, их забыли, когда уезжали. Если включить воображение, можно представить, что мы недавно въехали и просто не успели разложить вещи.

Артур выныривает из кладовки с полной чашкой картофеля в руках. Ставит на стол и достает из ящика ножи. Ник входит в комнату, стягивая шапку и отряхивая от снега.

— Присоединяйся, — Артур толкает ногой в его сторону табурет.

— Если мы сможем поскорей поесть, то даже с удовольствием.

Ник потирает ладони друг о друга, выдыхая на них тёплый воздух, бросает куртку на свободный стул и садится рядом с другом. Парни хватают по картофелине. Артур чистит широкими короткими стружками, Ник снимает кожуру по кругу, закручивая ее в спираль, словно каждый раз соревнуясь сам с собой, насколько длинной она может получиться.

— Тебе необходимо особое приглашение? — подбросив вверх и поймав за лезвие нож, протягивает его мне.

Я медленно опускаюсь на стул, беру продолговатый овощ, пару секунд кручу его в руках… и понимаю, что не знаю, что делать. Я не умею чистить картошку. Великолепно! Со вздохом разочарования опускаю руки.

— Все нормально? — Ник облокачивается на прихрамывающий от старости дубовый стол, который тут же кренится влево. — Ох, дерьмо! — он ныряет вниз. — Надо или подложить что-то, или остальные ножки подпилить.

Я скребу по картофелине, пытаясь снять кусочек кожуры. Получается откровенно паршивенько, но я продолжаю, стараясь не обращать внимания на удивленные взгляды парней, и изображаю из себя если не профессионала, то хотя бы не криворукую растяпу.

Ник меряет меня взглядом, в котором издевка читается так явно, что едва ли об этом не кричит. Я сглатываю:

— Кажется, нож затупился, — мямлю еле слышно, опустив взгляд.

— Давай поменяемся, — Ник протягивает мне свой, лукаво улыбаясь на одну сторону, а мне ничего не остаётся, кроме как поджать губы и согласиться. Артур замирает как сурикат, наблюдая с любопытством. Ник тоже ждет, когда я возьмусь за дело.

— Ну ладно, не умею я, — развожу руками и со злостью бросаю нож на стол. — Понятия не имею, почему. И не обязательно на меня так пялиться.

— Ви, тебя никто не осуждает, — ободряюще улыбнувшись, говорит Артур. — Давай я научу. — И подсаживается рядом, показывая.

— Гляди! Большой палец упри вот так. Да, правильно. А теперь надавливай.

Кусочки кожуры летят в ведро перед моими ногами.

— Видишь, не так сложно, — похлопывая меня по плечу, Арт встает и скрывается в кладовке. — Поищу кастрюлю побольше.

Старательно снимая шершавую кожуру, которая все время рвется, я наблюдаю, как длинные тонкие ленты, закручиваясь серпантином, опускаются к ботинкам Ника.

— Как у тебя так получается?

— Что именно? — уточняет он.

— Аккуратно срезать, не порвав ни разу?

Он пожимает плечами.

— Моя стихия.

— Что, картошка — твоя стихия? — посмеиваясь, я отправляю ещё пару очистков в ведро.

— Ножи, — уточняет Ник.

Я смотрю на него, ожидая объяснений. Он указывает на куртку, лежащую рядом. Внутри закреплен кожаный карман, в который вложены серебристые лезвия.

— Ого, — вырывается неосознанно. — Где ты их достал?

— Там же, где и запасные патроны. У парня своего можешь спросить, он тебе расскажет.

— Да уж, расскажет он мне, — хмыкаю я. Нож впивается в картофелину сильнее. — Вероятность, что Шон выложит, чем вы два дня занимались, пропорционально равна тому, что он поделится впечатлениями о наших прошлых совместных выходных.

Улыбка касается глаз Ника:

— Он просто хочет тебя защитить.

Я фыркаю:

— Иногда у меня чувство, будто я разговариваю со стеной. Он такой строгий и серьезный. Причем постоянно, не расслабляясь ни на минуту. — И зачем я это Нику рассказываю? При первом удобном случае он обернет эту информацию против меня. — А вообще это не твоё дело, — добавляю, посылая ему забудь-все-что-я-сказала взгляд, но вместо того чтобы ответить, он смотрит на что-то позади меня. Или кого-то…

— Если из меня постоянно не бьет фонтан эмоций, это не означает, что их нет.

Я оборачиваюсь. Нож падает из рук.

Шон стоит в паре ярдов от нас. Слегка сводит брови, смотрит внимательно, как будто пытается найти ответ на свой невысказанный вопрос. И страшнее всего, находит.

Кажется, я краснею до кончиков пальцев.

— Генератор работает на последнем издыхании, но я запустил систему газового отопления, — он бросает грязную тряпку на столешницу.

Арт с кастрюлей в руках скачет мимо. Поджигает конфорку. Его нож принимается стучать о доску.

— Черт, я так голоден!

Тук. Тук. Тук.

«Черт! Просто Черт!» — проносится в голове. Взгляд Шона скользит по мне, опаляя стыдом. Я хочу вымолвить хоть что-то в свое оправдание, но не успеваю даже рта раскрыть, Шон уходит быстрее.

Ник берет со стола яблоко, покидывает в воздух и, поймав с легким хлопком, откусывает кусок.

— Как неловко, — произносит он, но в голосе слышна усмешка.

Я стискиваю зубы. Начинаю медленно считать. И чтобы снова не сорваться, решаю на время исчезнуть. Поднимаюсь наверх, решив порыться в шкафах хозяев. Знаю, чужое брать нельзя, но моя одежда требует стирки, и было бы здорово найти хотя бы пару подходящих по размеру вещей на смену. Тем более на кухне от меня столько же пользы, как и от чистки овощей.

Я откапываю в глубине гардеробной пару пригодных джинсов и несколько свитеров. Спустя полчаса мне удается привести себя в порядок, наспех помывшись ледяной водой и закрутив в пучок волосы.

Судя по запаху, наполнившему весь дом, Арт приготовил картофель с консервированной говядиной. Едим мы в тишине. И хотя выглядит стряпня ужасно неаппетитно, на самом деле оказывается довольно съедобной. Как только последние ложки жаркого исчезают с тарелок, Ник с Шоном встают и уходят.

Я тяжело вздыхаю. Все-таки обидела. Поднимаюсь и собираю посуду в уже полную раковину. Так как готовил Артур, за мной остается уборка. Сначала я с воодушевлением соглашаюсь, пока не обнаруживаю, что он, словно специально, использовал почти каждую чашку и кастрюлю в доме.

Шона так и не возвращается. Закончив с уборкой, я ставлю последнюю тарелку в сушку, и на мой старенький телефон приходит сообщение от Арта: «Он на заднем дворе. Просто будь помягче, Ви».

Легко сказать…

Я бесшумно спускаюсь на веранду. Здесь даже полы не скрипят. Накинув на плечи пальто, ступаю на расчищенную кем-то из ребят дорожку. В углу двора что-то вроде пристройки — склада. Рядом площадка для барбекю, но сейчас она занесена снегом. Ник и Шон сидят на поваленном стволе, оборудованном в скамью, что-то тихо обсуждая. Если я правильно понимаю, чистят оружие.

— Что-то случилось? — спрашивает Шон. Голос спокойный. Словно ничего не случилось.

Ненавижу, что не могу даже изобразить расслабленность, в то время, когда его она окружает, словно аура. Хочется сказать:

— Какая же я дура. — Много чего хочется сказать, но выходит:

— Нет, просто решила посмотреть, чем вы заняты.

Шон поднимает взгляд, молчит. Я ищу в его лице хоть какой-нибудь признак обиды, но не нахожу. Может, я опять все сама придумала? Или он хорошо прячет эмоции.

Словно почувствовав свою неуместность, Ник встает и, засунув пистолет за пояс, уходит в дом. Я подхожу к Шону и, присаживаясь рядом, произношу:

— Прости, я не хотела тебя обидеть. — Украдкой бросаю на него взгляд. — Пойми и меня тоже. Ты единственный близкий мне человек, который сейчас рядом, но не разделяешь проблемы со мной.

Шон поднимает голову и тяжело смотрит в ответ.

— Просто для меня есть вещи, которые я не могу игнорировать. Например, твою безопасность. А ты считаешь меня занудой.

— Нет, это не так. Я считаю, что мне с тобой очень повезло, — выдыхаю я, все еще ощущая вину. Впервые задумываясь о том, что мало о Шоне знаю. Все, что я за эти дни разглядела в нем — лишь строгость, сдержанность и крепкие кулаки, но что он за человек?

Опустив свою ладонь на его, в которой зажат пистолет, провожу пальцем по металлу.

— Это тот, что ты забрал у напавших на нас?

Шон кивает.

— Беретта, девятый калибр, — и протягивает мне, предусмотрительно извлекая магазин.

— Круто, — я выпрямляю руку, ощущая тяжесть оружия, делая вид, что целюсь в забор.

Шон отвечает короткой усмешкой:

— Так ты даже с расстояния в пять ярдов в цель не попадешь. — Он кладет голову на ладонь, локтем упираясь в собственное колено. — Никогда в руках не держала?

— Не уверена, но, скорее всего, нет.

На его лице впервые с момента нашего знакомства появляется что-то похожее на заинтересованность.

— Хочешь научиться?

— А можно?

— Думаю, это вполне здравая идея, — пожимает плечами, — вдруг никого из нас не окажется рядом, так ты хоть сможешь себя защитить. — Шон поднимается на ноги и, подобрав с пола жестяную банку, устанавливает ее на дальней стенке забора. Позади только пустырь и пролесок, плавно переходящий в густой ельник, так что вряд ли я смогу кого-то нечаянно застрелить.

— Вставай! — возвращаясь, командует он и наконец улыбается так, словно попал с родную стихию. Снимает куртку, бросая на лавку. Чёрный свитер обнимает его плечи как вторая кожа, и я останавливаю взгляд сначала на его груди, потом руках. — Постараюсь обучить тебя основам.

— Так как у тебя совсем нет навыка, то думаю, лучше держать двумя руками. Вот так. — Показывает он, как правильно выполнить стойку. Я послушно повторяю.

— В магазин входит пятнадцать патронов, — словно лекцию читает, поправляя широкими ладонями мои плечи. — Дальность выстрела примерно двадцать пять ярдов. Вставляешь до упора, пока не раздастся щелчок. Дальше снимаешь с предохранителя, и тянешь затвор на себя.

 Он подходит ближе и встает сзади, разворачивая мой корпус левым боком вперед. Я вдыхаю сдержанный аромат лосьона после бритья. И этот запах словно в трясину затягивает.

— Одна рука обхватывает другую снизу. Локти полусогнуты, плечи опущены, — он слегка наклоняется, обдавая мое ухо жарким воздухом, — указательный палец на спусковой крючок. От правильности хвата зависит результат выстрела.

Мы соприкасаемся телами от груди до бедер. Шон кладет свою руку поверх моей, как будто накрывая. Через несколько секунд отпускает, перемещаясь на талию, и я сглатываю, изо всех сил стараясь дышать тише. Собравшись с духом, поворачиваю голову, потянувшись вверх, Шон, заметив, в ответ наклоняется.

— Так правильно? —спрашиваю, широко распахнув глаза. Его лицо так близко, что хочется дотронуться кончиками пальцев.

— А теперь смести оружие чуть влево и слегка наклони голову, чтобы мушка ровно встала в прорези. — Он осторожно сгибает мой корпус вперед, не убирая рук с талии и надавливая на спину большими пальцами.

— Задержи дыхание.

Я и так уже минимум пару минут не дышу.

Шон наклоняется еще, щекотнув мою щеку своей.

— Между ударами сердца выдохни и стреляй!

Я поворачиваюсь к нему. Наши лица разделяют считанные сантиметры. Кажется, мы оба наконец думаем об одном и том же, потому что Шон облизывает губы. Мое сердце бьется быстрее… Он все ближе…

Три, два, один… и в момент, когда сердце пропускает удар, раздается выстрел, металлическая банка слетает с забора, а я вздрагиваю.

Только я не спускала курок.

— Это могла быть твоя голова!

Твою же…!

Ник!

Клянусь, я когда-нибудь его убью!

— Девчонка делает тебя слабым, Рид. Рядом с ней ты теряешь бдительность.

Я глубокий вдыхаю, стараясь успокоиться, хотя внутри буквально пылаю от бушующих эмоций.

— Надеюсь, вас не раздражает правда?

Ты меня раздражаешь, думаю я.

Ник, облокотившись плечом на заднюю дверь, убирает пистолет за пояс и произносит:

— Я дико извиняюсь, что помешал столь «важному» процессу обучения, но Арт нашел кое-что интересное. Если вам вообще до этого есть дело, конечно.

Шон молчит, все еще наклонившись ко мне.

— Идея высадить его по дороге уже не кажется глупой, — так и не поднимая лица от моей щеки, тихо произносит он. Впервые по-настоящему разозлившись.

— А я предупреждала.

Мы неловко отходим друг от друга.

— Ник, на пару слов, — останавливает его Шон, не давая зайти внутрь, и я намеренно замедляю шаг, желая послушать. — Виола, иди, — показывает он мне рукой двигаться дальше.

Как обычно. Снова оберегает.

Я вхожу в гостиную, оставляя дверь слегка приоткрытой. Со стороны веранды долетают обрывки брани.

«… Какого ты лезешь?..»

Ну и конечно же, Ник не тот, кто в ответ промолчит:

«… вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что за дерьмо здесь творится…»

Я решаю не дослушивать.

— Что-то нашёл? — Артура я нахожу в гостиной с пультом в руках.

— Сейчас покажут! — Он переворачивает стул спинкой вперёд и садится ближе к телевизору. — В анонсе объявили о взрыве на вокзале.

Хлопая дверью, Ник входит в комнату. Шон следом. Оба выглядят так, будто готовы подраться.

Старый экран пару раз рябит, появляется портрет ведущей со словами: «Вечерние новости». «Продолжается разбор завалов на вокзале Эмблсайд. Стало известно, что причиной взрыва послужил незаконно используемый в одном из магазинов газовый баллон. Владелец лавки погиб на месте».

Все ошеломленно застывают, чтобы осознать услышанное.

Кто-то намерено уничтожает следы.

***

Шон умывается, пока я расстилаю постель. Так как комнат на втором этаже всего две, то нам пришлось занять хозяйскую. Мы, не раздеваясь, забираемся в кровать, впервые оказываясь так близко друг к другу.

— Шон, я плохой человек? — спрашиваю тихо.

— С чего ты взяла?

— Они нас найдут и убьют, — шепчу, прижавшись щекой к подушке. — Или в тюрьму посадят. А может, это мы убили кого? Или украли что-то? Совершили международное преступление?

— Я так не думаю. Иначе наши портреты были бы уже повсюду. Что-то тут не сходится.

— Мне страшно.

— Мы со всем разберёмся, обещаю. — Кончиками пальцев Шон рисует на моем предплечье круги, приподнимается на локте, подпирая ладонью голову.

— Знаешь, мне кажется, нам стоит начать все с начала, — говорит он, улыбнувшись. А потом протягивает руку. — Шон Рид. Безработный, скорее всего бездомный, определённо мертвый, возможно, в уголовном розыске, но… судя по тому, что в возрасте двадцати двух лет обручен, имею исключительно серьезные намерения. Как тебя зовут, красавица?

Я смеюсь.

— У меня есть парень, — поднимаю ладонь, показывая кольцо, сверкающее на безымянном пальце. — И он очень ревнивый. Говорят, если кто-то посягнет на его девушку, он становится настоящим монстром.

— Серьёзно? — удивляется Шон. — И кто же это сказал?

— Артур.

— Тогда все ясно. — Он мягко улыбается, и остатки моего наигранного сопротивления тают. — Но попытаться ведь, определённо, стоило?

Я привлекаю его ближе, касаясь руками широкой линии плеч. Шон ласково поглаживает меня по щеке, и его взгляд пробирает до самого живота. В карих глазах густой туман, а сбитое дыхание только подкрепляет мысли, что он не сможет больше оттягивать поцелуй. И вдруг я понимаю, что сама на это отчаянно надеюсь.

Я прикрываю глаза, но Шон касается не губ, а мочки уха, и каждый нерв до самых кончиков пальцев зажигается, словно сто тысяч солнц. Все тело повинуется странному голоду, который можно утолить лишь одним способом, и я снова целую его сама. В этот раз он не отскакивает от меня. Наоборот. Притягивает к себе и углубляет поцелуй.

Губы у него тёплые. Он тихонько прихватывает ими мои, и я обнимаю его за шею. Я ожидаю быстроты и страсти, но Шон не торопится. Мои пальцы путаются в его волосах, его язык проскальзывает между моими губами, и я позволяю изучать меня, пока внизу не раздается хлопок двери.

— Чьё сейчас дежурство? — отрываясь от мягких губ, спрашиваю я.

Парень поднимает руку, смотря на часы.

— Через пять минут моё, — между нами снова скользит неловкость. — Я, наверное, пойду.

— Конечно.

Я одариваю его на прощание целомудренным поцелуем в щеку и, отворачиваясь на другой бок, засыпаю.

— Овсянка с изюмом или смесь из трех злаков?

— Без разницы.

— А хлеб белый или цельнозерновой?

— Наплевать.

— С тобой невероятно интересно вести беседу, — иронизирую я, огибая очередной прилавок, — да такого собеседника во всем Лондоне не сыскать.

Супермаркет в преддверии праздников похож на огромный муравейник, до упора набитый снующими туда-сюда людьми, катящими тяжелые корзины, которые на поворотах скрипят колесами и плохо маневрируют между узкими рядами. Мужчины, сверяясь с длинными списками, пытаются поскорее разделаться с «рухнувшей» на них обязанностью. Женщины же, с присущей им врожденной способностью отыскать что угодно в этом, словно созданном для них, месте, практически не глядя кидают товары в тележки. Вокруг царит суета и беготня. И лишь один человек шагает вдоль прилавков с видом абсолютного равнодушия, и, кажется, только его отвратительно острых плеч до сих пор не коснулась праздничная возня.

Артур остался ждать в машине, а Нику пришлось сопровождать меня. И хотя я предложила разделиться, чтобы закончить быстрее, он категорически отклонил эту идею.

Накинув на голову капюшон, из-под которого торчит длинная чёрная прядь, и засунув руки в карманы, он следует за мной, словно личный телохранитель. Или надзиратель. Я пока не решила.

Шон рассудил, что лучше выбираться в город все время сменяя друг друга, чтобы нас не могли запомнить. И так как в прошлый раз мы делали покупки с ним и Артом, то сегодня пришлось ехать Нику. Рид же остался дома разбираться со сломавшимся генератором.

За прошедшие пару дней мы с ним неплохо сблизились. У меня не появились мгновенные чувства к этому парню, но они, определённо, когда-нибудь появятся, ведь привязанность и страсть не возникают на пустом месте. Просто обстоятельства складываются не в нашу пользу. Сложно начинать отношения, когда для этого нет ни возможности, ни даже места, ведь Артур с Ником все время рядом.

С тех пор как Шон впервые поцеловал меня, прошло три дня. Потом он снова закрылся, спрятавшись в своей привычной молчаливой раковине, но торопить события я не решаюсь, да и не хочу, так что пока мы застряли в том пограничном состоянии, когда держаться за руки, учитывая наш возраст и статус, уже поздно, но заходить дальше поцелуя перед сном — катастрофически рано.

— Думаю, пригодится, — говорю я, доставая с полки нарезанный для тостов хлеб. Ответом по-прежнему служит молчание. Окончательно смирившись со своей участью, Ник берет из моих рук упаковку и кидает её в корзину.

Оказалось, что троим взрослым парням нужно не просто много еды, а катастрофически много еды. Мы опустошили запасы кладовой хозяев (Шон заверил, что, уезжая, обязательно все вернем), уничтожили почти всё, купленное в прошлый раз, опытным путем установив, что готовить я умею не лучше, чем чистить картофель. И только когда Арт основательно взялся за дело, обнаружили, что забыли купить такие важные мелочи, как, например, соль, так что новый список он составлял лично.

Закидывая в тележку продукты, я впервые за много дней ловлю себя на мысли, что все происходящее кажется… нормальным. Удивительно, как быстро человек ко всему приспосабливается. Еще недавно я считала, что мое положение хуже некуда, сегодня же, как обыкновенная девушка, хожу по магазину и даже улыбаюсь. Иногда.

Прожив пару дней бок о бок с парнями, я обратила внимание на несколько забавных особенностей их поведения. Во-первых, синхронность. Каждый из них работает, как часть единого механизма, не допускающего малейших огрехов или необдуманных шагов. Словно идеально подходящие друг к другу шестеренки. Всё, за что не берутся, делают практически с хирургической точностью. И во главе, конечно же, стоит Шон.

Запустить неработающий прибор, починить или усовершенствовать оружие? Легко. Теперь мне ясно, почему при первом знакомстве его руки пахли машинным маслом. Если с техникой Шон «на ты», то она явно обращается к нему «сэр», кланяясь низко в ноги. Забавно, как при внешней привлекательности, часто принимаемой за ветреность, он оказался человеком совсем не легкомысленного склада ума. И подобрать к нему ключик, сложнее, чем изначально казалось.

— Каждый справляется со стрессом по-своему, — недавно сказал мне Арт. — Кто-то разбивает кулаки в кровь, кто-то напивается, а кто-то… — он посмотрел на Шона, в третий раз за вечер чистящего свой пистолет и в ряд разложившего одну за одной детали механизма, — складывает пасьянс из кусков Глока.

— А что делаешь ты? — спросила я. Арт улыбнулся своей легендарной улыбкой и ответил: — Прикалываюсь. Ну или ем. — И поставил передо мной тарелку с ароматными тостами, политыми повидлом. Что-что, а готовит он отменно!

Хотя у Кавано немало и других талантов. Проникнуть внутрь здания, раздобыть денег, вскрыть машину или дверной замок? Проще простого. Артур может справиться с этим, не успев дочитать и до пятидесяти.

Ну и напоследок Ник…

Его единственный талант — действовать всем на нервы. По крайней мере, ни в чем другом выдающемся он замечен не был.

«До чего же нескладный тип, — подумала я, впервые налетев на него в поезде. — Тощий, высокий, да еще и словно собранный из одних углов». Но признаться, разглядев внимательно, поняла, что несколько преувеличила его внешние недостатки. Просто на фоне крепкой, широкой фигуры Шона, Ник казался чересчур худым. Хотя был не менее мускулистым и подтянутым, просто стройным, как английская борзая. Временами в нем сквозила даже легкая аристократическая утонченность, совсем не свойственная жителям Альбиона. Впрочем, Ник даже ее умудрялся оборачивать в заносчивость и высокомерие, так что даже внешняя привлекательность не делала его нрав выносимым.

— Шевелись, Ви.

Ну вот, я же говорила.

Ник постоянно велит мне двигаться быстрее, не отвлекаться ни на что несущественное и вообще побольше молчать. Последнюю просьбу я старательно нарушаю, не в силах отказать себе в том, чтобы повыводить его из себя.

— Почему ты такой, а, Ник? Может тебя в школе били? — предполагаю я. Ник останавливается, предупредительно складывая руки на груди. — Поэтому у тебя комплексы?

Я снова отмечаю, как грациозно он закатывает глаза, пусть их почти и не видно из-под отросших смоляных волос.

— Может, вместо того чтобы молоть всякую чушь, ты наконец займешься делом? — цедит он, настойчиво подталкивая в спину. — Судя по длине списка в твоих руках, покупки мы не завершим и к Рождеству.

— Осталось всего пять пунктов, — оптимистично отвечаю я, и когда слышу вздох облегчения, переворачиваю листок, уточняя: — На этой стороне.

Ник на этот раз терпит, но могу поклясться, когда я отворачиваюсь, бурчит себе под нос что-то не очень лестное. Возможно, своим поведением я делаю отношения между нами напряжённее, но иногда надо позволять себе хоть немного развлечений.

Я сверяюсь со списком, мысленно вычеркивая найденные позиции, и когда лабиринт полок, заполненный хозяйственными товарами, крупами и мясом остаётся позади, телефон в кармане начинает вибрировать. На экране мигает имя «Шон».

— Как дела? — его голос звучит ровно и спокойно. — Все в порядке?

— Да. Арти ждет в машине. Мы с Ником почти закончили.

— Он нормально себя ведет? — спрашивает Шон, и я улыбаюсь, потому что все заметили: начинать день с грызни стало нашей негласной традицией.

— Ник ведёт себя… как Ник, — отвечаю я, наблюдая, как он подходит к полке, на которой расставлены коробки с какими-то фильтрами, присаживается на корточки, пытаясь что-то оттуда достать. — Уж он никогда себе не изменяет.

Шон смеётся.

— Будьте осторожны, ладно.

— Будем! — обещаю я. — Надеюсь, к нашему приезду в доме появится свет. Целую, — добавляю неожиданно для самой себя и, отключая вызов, отправляю телефон в задний карман брюк.

— Ви, помоги мне.

Я испускаю театральный вздох и останавливаюсь.

— Придержи сверху, чтобы не свалилось, — просит Ник.

Я опираюсь локтями на тележку и пожимаю плечами, не двигаясь с места.

— Ты просто собираешься стоять и глазеть?

— Да, — отвечаю я, потирая подбородок. — Именно это я и собираюсь делать. Обойдись как-нибудь без моей помощи, тем более ты сам с утра назвал меня бесполезной.

— Я не называл тебя бесполезной. — Одной рукой придерживая пирамиду коробок, Ник тянет что-то из-под самого низа. — Я не говорил конкретно про тебя.

— Ты намекнул, а это почти то же самое, — говорю я, пытаясь показать, что не сдвинусь с места, пока не услышу извинений. — Как и про то, что в одиночку вы бы уже пересекали границу. И про то, что британские ученые доказали, рыжие слишком болтливы.

— Хорошо, возможно, я слегка перегнул. Я раскаиваюсь.

— В таком случае, скажи, что официально просишь прощения.

Пару секунд Ник молчит — раздумывает, а потом произносит:

— Я не настолько раскаиваюсь.

Ловко придержав конструкцию из коробок рукой, встает и закидывает что-то в корзину. Я возмущённо раскрываю рот.

— Да брось, Ви, нечего строить из себя обиженную, — посмеивается Ник. — Все и так уже поняли, что ты как тот рыжий кот, что с виду милый и пушистый, а на деле стоит отвернуться, тут же прокрадется в спальню, чтобы наблевать на покрывало.

— Очень смешно, — отталкивая его, я ухожу вперед, а Ник следом забирает тележку.

— Ну вот. А потом девушки жалуются, что им не делают комплименты.

— Ах это был комплимент.

— Именно он.

— Ради всего святого, когда в следующий раз решишь такой комплимент еще кому-то сделать, вспомни, что ты в этом полная бездарность.

Его губы изгибаются в подобии улыбки, и я замечаю, что левый боковой резец искривлен, но этот недостаток даже придает его ухмылке особенность. Я провожу языком по ряду своих ровных зубов и предполагаю, что в отличие от меня, парень явно не носил скобки в детстве.

— А, ну тогда отлично, — пожимает Ник плечами. — Мне же проще.

Мы оплачиваем покупки и следуем к выходу, петляя мимо брошенных где попало тележек. Из динамиков льется праздничная музыка. Обыкновенный день из жизни обыкновенного города. Я иду за семьей с двумя детьми, которые увлеченно обсуждают новый эпизод какого-то сериала. Ник шагает следом. И тут мое внимание привлекает постер на стене у выхода из магазина.

«Семейный пансионат «Хелдшир рокс» приглашает вас влюбиться в это Рождество!»

Плакат будто нарисован красками. На меня смотрит заснеженный домик в окружении округлых склонов, пушистых сугробов и многометровых сосен с шапками снега, словно растаявший зефир. Прекрасный вид. Даже волшебный. Хотела бы я оказаться там на праздники. Кружиться среди сверкающей мишуры и веток омелы под бесконечным конфетти из крохотных снежинок, летящих с небес, прямо как на картинке. И когда представляю, как здорово было бы провести там выходные, до меня доходит.

В самом низу черными печатными буквами написан адрес, кажущийся до невозможности знакомым:

0929 Брук фоллс стрит, Хелдшир

0929… Это не день рождения Арта!

А выбитые на кольце буквы обозначают название города. Это адрес!

От удивления я разеваю рот, резко останавливаюсь и замираю перед плакатом, не в силах унять поднимающиеся внутри чувства восторга и паники одновременно. Ник, не успев затормозить, врезается, ударяясь зубами о мой затылок.

— Ай… — ругается он, выплевывая изо рта прядь моих волос. — Что, мать твою, случилось?

— Смотри! — указываю я рукой на строчку внизу. — Думаешь, это совпадение?

Я снимаю кольцо с пальца и в сотый раз пробегаюсь глазами по фразе «…влюбиться 0929». Всего лишь один, с крошечную песчинку, намёк, но он разжигает внутри пламя любопытства до небес. К тому же обескураженное лицо Ника напоминает о еще одной маленькой победе. Я не настолько бесполезна, как он утверждал! Очевидно, что сегодняшнее сражение за мной!

— Не может быть… — удивленно говорит он, поднимая брови. — У тебя есть ручка? Надо адрес записать.

Я наклоняюсь к стойке, беру копию листовки и забрасываю в пакет в его руках.

— Вуаля! — говорю, победно развернувшись и не скрывая торжествующей улыбки, которую не сможет затмить даже мерзкий Лавантовский скепсис.

— Возможно в этом есть смысл.

— Возможно? — чуть не задыхаюсь я от порыва наподдать Нику ногой за то, что делает вид, будто моя находка ничего не стоит. Хватаю еще одну листовку и тычу прямо в адрес перед его лицом. — Не это ли доказательство? Неопровержимый факт, что кольца — это подсказки? Я его нашла! Я нашла решение!

И хотя его глаза все еще недоверчиво прищурены, один уголок рта подергивается вверх. Не в силах сдержаться, я подпрыгиваю на месте, оборачиваясь вокруг собственной оси, и когда снова поднимаю на него взгляд, Ник уже открыто улыбается.

— Значит, я не настолько уж бесполезна! Признай!

Ник оглядывается, словно проверяя, не подслушивают ли нас.

— О`кей, о`кей, — кивает он, сдаваясь.

— Скажи это теперь! Скажи вслух, что ты облажался! — тычу я его пальцем в грудь. Он пытается перехватить мою руку, отбиваясь от неё, как от назойливого насекомого. — Я была права!

— Ты права, права! — Рассмеявшись, он откидывает челку со лба, но она через секунду все равно возвращается на место, слегка прикрывая один глаз.

— Ох, ты ж, мама дорогая! — восклицаю я, изображая, как театрально обмахиваю лицо листком. — Невыносимый и невозможный собственной персоной признал поражение!

Ник открывает рот, и впервые ничего язвительного из него не выходит. Он просто улыбается.

— Иди, давай, — легонько подталкивает меня в спину, — пока Арт нас не потерял!

И вприпрыжку, словно мне снова тринадцать, я несусь к припаркованному на стоянке автомобилю.

— Арти, ты не поверишь! — Слету запрыгиваю на переднее сиденье, протягивая зажатую в руке рекламку. — Гляди, что я нашла, — указываю пальцем прямо на адрес.

Лицо Арта с его огромными щенячьими глазами в этот момент в пять раз выразительнее, нежели было у Ника. Его рот открывается и зависает, словно незахлопнутая дверь багажника, в который Ник грузит покупки.

— Да что б меня… — наконец, произносит Кавано. А затем начинает смеяться.

Я приподнимаюсь и обнимаю его. Парень издает писк, словно кот, которого усердно душат.

— Слушайте, это может простое совпадение, а вы радуетесь, как будто миллион выиграли. — Ник усаживается на заднее сидение, обтряхивая ботинки друг об друга. — Поехали уже.

— А могу я воспользоваться туалетом? — спрашиваю я, внезапно осознав, что вряд ли дотерплю: путь занимает больше часа. Парни решили, чем дальше от дома магазины, в которых мы будем появляться, тем безопаснее.

— Почему нельзя было сделать это, пока мы были внутри? — возмущается Ник.

— Не надо за мной идти, — я пытаюсь остановить его, хотя и так знаю: попытки отвязаться совершенно бесполезны. Ник одновременно со мной открывает дверь и выходит на улицу.

Я забегаю в дамскую комнату, стараясь управиться поскорее. В кабинке на полу разлита вода или что похуже. Двумя пальцами я закрываю за собой перегородку и мою руки, рассматривая отражение в зеркале. Впервые за последние несколько дней мои глаза блестят. И даже веснушки не смущают своим количеством. Тем более, когда я точно уверена, что Шон от них просто без ума. Сегодня, определённо, удачный день!

Я бросаю салфетку, которой вытирала руки, в мусорную корзину и, шагнув от бедра, широко распахиваю дверь, как вдруг кто-то хватает меня, закрывая рот. Я инстинктивно выгибаюсь, словно лопнувшая гитарная струна, стараюсь вырваться, но меня продолжают тащить в темноту служебных помещений. В голове беспорядок из сталкивающихся друг с другом вопросов, догадок и животного ужаса.

— Успокойся, это я, — тихо произносит Ник и, не отпуская, приближается губами к моему уху. Его голос превращается в тихий шепот, и дыхание, касаясь шеи, посылает колючие мурашки вниз по позвоночнику. — Прямо возле входа трое, один прочесывает зал. Я поставлю тебя на пол, и ты будешь делать так, как я говорю. Ясно?

Сглатывая не успевшие выступить слезы, киваю.

— Уходим. — Ник отпускает меня и надавливает рукой на спину, заставляя пригнуться. Выглядывает из-за угла и качает головой. Значит, в сторону торгового зала двигаться нельзя. — Через запасной выход.

И тут я, наконец, замечаю мужчину в черном костюме. Он показывает фотографии одному из работников магазина, и тот ему что-то отвечает. Но ведь агент только что подошел, еще несколько секунд назад Ник не смог бы его увидеть, даже имей он втрое улучшенное зрение.

— Ник, — тяну я. Но Ник открывает дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен», и заталкивает меня внутрь.

— Как ты их заметил? —спрашиваю, пока мы бежим вдоль рядов склада с садовыми удобрениями и сложенными на паллетах мешками.

— Почувствовал, — произносит он.

Я открываю рот, но медлю.

Это что, шутка такая?

Я поворачиваюсь в его сторону, но тут же спотыкаюсь о груду сваленных на полу палаток для кемпинга, зацепившись за одну из них ногой.

— Стой!

Ник хватает меня за руку и тянет вниз. «Тише», — показывает он, поднося палец к губам. Не понимая, откуда ожидать опасность, я послушно жмусь к его спине. «Двое», — говорит он беззвучно и кивает на дверь.

Совсем близко скрипит ботинок, эхом отдаваясь в тишине. Я задерживаю дыхание. Кто-то из преследующих нас наступает на что-то шуршащее, возможно обрывок упаковки. Я дотягиваюсь до руки Ника, моя собственная дрожит. Хватаюсь за его локоть, словно он спасательный круг. Плот в открытом море. Не переставая вглядываюсь в его лицо, и то, что вижу там, мне совершенно не нравится.

«Еще два», — показывает он, поднимая вверх пальцы и кивая в противоположную сторону. Сквозь щели в паллетах я вижу людей в черных военных костюмах, на плече которых нанесен логотип в виде птицы. Они похожи на тренированных солдат. И пришли явно за нами.

Желудок подпрыгивает к горлу, а в голове бьется мысль: «Все кончено! Нас убьют!» Как бы Ник не был подготовлен, вероятность, что он справится в одиночку, практически нулевая. Я замираю, стараясь не то, чтобы не шевелиться, даже не дышать. Пытаюсь осторожно разогнуть ногу, которую безжалостно сводит судорогой от сидения в неправильной позе, но Ник тут же кладет на нее руку, приказывая не шуметь. Его ладонь словно раскаленное железо.

В соседнем ряду раздаются шаги, негромким эхом отражаясь от стен. Тень одного из мужчин медленно движется в нашу сторону. Ник достает из ботинка нож. Я закрываю рот рукой, чувствуя, как нехорошо вдруг становится в животе и упираюсь дрожащими руками в холодный бетонный пол. «Дыши», — приказываю я своему телу, словно оно может забыть.

— Остальные пойдут по восточной стороне, — шепчет Ник, и я не могу понять, откуда ему это известно. — Ви, слушай внимательно. — Ник наклоняется ко мне так близко, что кажется, не говорит мне на ухо, а просто дышит, вкладывая слова прямо в разум. — Когда я скажу, ты со всех сил побежишь к служебному выходу на крышу. Не останавливайся и не оглядывайся. Поняла?

— Я не смогу… — мое тело почти полностью парализовано страхом, так, что я даже эти слова выдавливаю с трудом.

— Сможешь, — подталкивает он меня, насильно поднимая на ноги.

— А ты? — взволнованно произношу я лишь губами.

— Я за тобой, хорошо? Только не оглядывайся.

Ник поднимает глаза. На его лице в этот момент не шевелится ни один мускул.

— Давай, — толкает он меня в сторону, и в этот же миг из-за поворота появляется один из солдат. Я собираю все силы и бегу. Сердце стучит так громко, что, кажется, разобьет ребра. Все вокруг превращается в смазанный хаос.

Дернув ручку на себя, оглядываюсь. Ник приставляет к горлу агента нож, не давая ему шанса освободиться. На секунду наши взгляды пересекаются. Его темные глаза пылают самым холодным огнем, что я когда-либо видела. Я отворачиваюсь и бегу. Страх разрывает сердце, разум твердит, что мы все равно не сможем удрать, но надежда, отталкивая отчаянье, заставляет работать ногами быстрее.

Влетая на лестницу, перепрыгиваю через две ступеньки, спотыкаясь о разбросанный на полу хлам. Нога чиркает коленом по бетону, разрывая ткань и опаляя кожу огнем. Я со стоном зажмуриваюсь. Перед глазами вдруг вспыхивает свет, который тут же гаснет. А потом я вижу  кровь… она на моих руках. Чувствую её даже у себя под ногтями. Я вскрикиваю, судорожно пытаясь вытереть руки о джинсы, но внезапно понимаю, они чисты! Что со мной?

Встряхнув головой, с колотящимся сердцем, бросаюсь прочь. На лестнице слышны шаги. Пожалуйста, пусть это будет Ник.

— Давай, давай! — его голос придает сил.

Второй этаж, третий.

Я перескакиваю через две ступеньки, и тут снова, словно волной, меня с головой накрывает еще один образ, даже более четкий, чем предыдущий: я вижу себя со стороны. Вернее, развевающиеся за спиной рыжие волосы. Мои?

— Быстрее! — Сильная рука буквально выталкивает меня на крышу.

Превозмогая пожар в легких, я скольжу ботинками по бетону, едва не падая на покрытый тонким слоем снега пол. Холодный воздух тут же ударяет в лицо, заставляя легкие пульсировать от боли. Слишком много кислорода. Ник захлопывает дверь и блокирует ее прутом, подобранным неподалеку.

На горизонте вырисовываются силуэты домов, за которые опускается полукруг солнца, похожий на замороженную дольку апельсина. Прямо перед нами — цепочка торговых кварталов, тянущихся вперед, а за ними — крохотный городок, окруженный лесом. Там наш дом!

— Они все связаны! — кричит Ник. То, что он объясняет дальше, чертыхаясь через каждые два слова, я не могу разобрать.

— В каком смысле связаны? — готовится сорваться с языка вопрос, но Ник уже проносится мимо.

— Туда, через это здание! — Разбегается, отталкивается и уже через секунду оказывается на соседней треугольной крыше магазина. Легко скользит вниз по красной черепице до края кровли, зацепляется за водосток и, повиснув на руках, спрыгивает, приземляясь на ноги.

— Давай же, — оглядываясь по сторонам, кричит он мне, подняв взгляд вверх и протягивая руки. А я застываю на краю, словно перед пропастью. Это только со стороны здорово наблюдать, как в фильме герои перепрыгивают с крыши на крышу, цепляясь за скользкую поверхность, как кошки за ствол дерева, и одновременно отстреливаясь от полчища врагов. В реальности же я не могу даже шага ступить, чтобы перепрыгнуть небольшое пространство, разделяющее два магазина.

Позади уже слышны глухие удары и скрежет металла, пули пытаются пробить стальные петли на дверях. Металл дрожит.

— Ви, давай, — умоляет Ник, — я тебя поймаю, обещаю!

Внезапно виски начинают пульсировать, а кончики пальцев болезненно колоть. Я зажмуриваюсь и потираю глаза, которые застилает белая дымка.

— Виола!

Ник кричит что-то еще, но я его уже не слышу. Даже касание ветра причиняет боль, и перед глазами вспыхивают один за другим образы.

— Тише, не шевелись, — раздается голос сверху.

В голове как кабинки в карусели всплывают образы, выстраиваясь друг за другом в ряд: радость от найденной подсказки, нож у Ника в руках, кровавые пятна на моих, а потом укрытая снегом крыша и Тайлер…

Я пытаюсь произнести его имя. В памяти все еще зияет огромная дыра, но я точно знала этого парня. Вот только что нас связывало? Я пытаюсь проморгаться, и когда изображение фокусируется, понимаю, что все еще нахожусь в машине. Но судя по обивке, она не наша. И лежу я в странной позе.

Я вскрикиваю, внутри поднимается паника, сворачиваясь тугим комком. Пытаюсь встать, отталкиваясь от дверцы, но ногу тут же простреливает вспышка боли.

— Все нормально, это я, — Ник наклоняется ниже, чтобы я могла его разглядеть. — Пришлось сменить машину и сделать крюк через соседний город, чтобы избежать хвоста.

Теперь я понимаю, что это его острые колени впиваются в мои лопатки.

— Сколько я была без сознания? — хриплю я. Голова кружится, словно в нее набили мокрой ваты.

— Часов пять, примерно. В тебя попали дротиком с транквилизатором, поэтому ты быстро отключилась.

Устраиваясь поудобнее, я вытягиваю ноющую ногу так, чтоб ничего не касаться, но в тесном салоне это сделать невозможно.

— Не трогай, — командует Ник. В его голосе слышится укор. Я пытаюсь подняться, но Ник сильнее прижимает меня рукой и приходится окончательно смириться с обстоятельством, что остаток пути я проведу лежа у него на коленях.

— Что случилось много лет назад, на поле? — спрашиваю я тихо. Язык не слушается, слова выходят шепеляво, даже немного с присвистываем. — Почему я так на тебя злилась?

Ник молчит.

— Ты же помнишь детство, значит должен помнить тот день?

— Я не все помню, — отвечает он уклончиво.

Не верю.

— А то, что произошло в магазине? Не хочешь объяснить?

— Когда все соберутся.

В этом весь Ник. О чем бы я не спрашивала, все равно останусь неуслышанной. Понимая, что не смогу ничего не добиться, я закрываю глаза.

Колокола небольшой часовни прозвонили полночь, и я, захлопнув за собой дверь автомобиля, включаю фонарик. От прохладного ветра пробирает озноб, поэтому поднимаю воротник пальто, заматывая шею длинным шарфом.

— Так что именно мы ищем? — спрашивает Арт у меня за спиной.

Полную луну заслоняет тяжёлое облако, погрузив пейзаж во тьму, густую черноту которой разрывают только жёлтые лучи фонарей в наших руках. Согнанная с места резким порывом ветра туча недовольно сдвигается, и тусклый свет снова освещает путь. И старый бук, что растет прямо в центре парка, разбитого еще при основании города.

Бук окружен невысоким частоколом, внутри которого, скорее всего, находились клумбы с цветами, но сейчас все укрыто тонким слоем снега. Со слов старика, молния попала в самую вершину, разделив ствол пополам. Одна половина выгорела, вторая же спаслась, постепенно восстанавливаясь, словно феникс из пепла. Возможно, летом это действительно выглядит впечатляющие, но сейчас, полностью сбросив листья, дерево ничем не отличается от остальных.

— Все чисто, — раздается низкий голос Шона. Он подходит к нам с Артом и встает рядом. — Охраны или камер здесь нет. Да и кому понадобиться посягать на кусок древесины?

— Арт, лопаты, — указывая на хозяйственную постройку справа, просит Ник. И Артур скрывается в темноте.

Ник перешагивает через изгородь, подходит к широкому, испещренному белыми полосами стволу и проводит по нему рукой, касаясь пальцами вырезанного изображения ловца снов на темной коре.

— Наверное, надо копать прямо под ним, как считаете?

Где-то вдалеке во мраке ухает сова, и ее глухие вздохи эхом разносятся в ночи. Я поеживаюсь, вставая ближе к Шону. С наступлением темноты все вокруг меняется, кажется более жутким, чем есть на самом деле.

— Нашёл только две.

Появившись словно из ниоткуда, Арт пытается воткнуть штык в застывшую землю, но она твердая, словно камень.

— Да уж, придется повозиться, — бормочет он.

— Здесь были клумбы, значит, земля должна быть мягче. — Ник протягивает руку, забирая одну из лопат. — Я начну отсюда.

— Главное, чтоб докопавшись до истины, не захотелось закопать ее обратно, — перепрыгивает через декоративный заборчик Арт.

— Главное, чтоб после этого никому не захотелось закопать нас, — бубню я, поеживаясь.

— Пусть попробуют, — смеётся Артур. — Любая вырытая яма для нас окоп!

Он демонстративно втыкает штык лопаты поглубже в землю, словно флаг в открытую территорию, и, подмигнув, принимается копать с противоположной стороны от Ника.

Я засовываю руки в карманы и поднимаю плечи, защищаясь от влажного воздуха. Ветер дует в спину, отчего волосы летят прямо в глаза и рот, и я обхожу дерево с другой стороны, разворачиваясь к холодному потоку лицом. Над головой скрипят голые ветки, качаясь и создавая на земле жуткие тени. На секунду мне кажется: кто-то за нами наблюдает, чья-то тень мелькает, растворяясь в ночи, но, моргнув, я снова ничего не вижу.

Парни уже вырыли небольшую траншею вокруг дерева, а мне остается только гадать, насколько глубоко спрятано то, что мы ищем.

— Ну? — спрашивает Шон спустя полчаса. Он уже дважды обошел территорию по периметру, проверяя.

— Ничего. По-моему, не тут собака зарыта, — отзывается Артур, опираясь на лопату локтем. — Я надеюсь, мы хоть не тело выкапываем, а, Ник?

Но Ник не отвечает. И когда я уже хочу попросить продолжить завтра, потому что из-за холода почти не чувствую пальцев, раздается противный скрежет.

— Тут что-то есть!

Опустившись на колени, Ник вытаскивает металлическую коробку по размеру не больше книги и очищает от грязи пальцами. Открывает крышку, поддев ножом, и та со скрипом падает на землю.

— Ну, что там? — спрашивает Арт. Ник протягивает ему что-то размером не больше, чем сигаретная пачка.

— Жесткий диск?

— Похоже на то, — отвечает он, следом доставая сверток из желтой почтовой бумаги, и не церемонясь разрывает пакет. Внутри лежат паспорта. Я беру тот, что сверху.

«Ник Фишер. США, Вирджиния».

Я поднимаю на него взгляд, ища какой-нибудь признак понимания происходящего, но вижу только холодное безразличие.

— Давайте, надо убираться отсюда, — сухо произносит он.

— Артур Штольц? — морщится Арт, выглядывая из-за моего плеча. — Вот уж величайшая подлость — приписать мне немецкую фамилию! Дай я ваши посмотрю.

Он выхватывает паспорта из моих рук и светит фонариком прямо на фото.

— Анна Смит. Сколько в мире девушек с таким именем? Вероятно, сотни тысяч. Ты не оригинальна, — подытоживает он. Я закатываю глаза.

— Дай сюда, — протягивает руку Шон.

— Подожди, последний остался, — отталкивает его руку Арт и через секунду уже чуть ли не трясется от смеха. — Кристофер Оупенгеймер. Вот прикол! Целый локомотив с тремя вагонами.

— Идем уже, — раздраженно командует Шон, — хватит идиотничать!

И мы также быстро, как появились, исчезаем в ночи.

Покидая город, я бросаю прощальный взгляд на дома, где в эту минуту спят люди, живущие нормальной жизнью, и отчаянно хочу быть одной из них. Парни сохраняют тишину, обдумывая наедине с собой происходящее. Мысленно благодаря их за молчание, я откидываюсь на сидение и закрываю глаза, в тайне надеясь, что, может, в этот раз мне приснится Тай.

***

Прошло две недели с тех пор, как мы вернулись обратно. Все это время парни тестировали себя, пытаясь понять, при каких условиях между ними возникает эта странная связь, которой никто из нас не смог пока придумать название: расходились на разное расстояние, завязывали друг другу глаза, даже один раз специально подрались, пытаясь понять, как эта штука действует, но так и не смогли. Но даже без этих способностей, один взгляд, кивок или движение пальцев позволял им координировать действия с фантастической точностью. И это невозможно не замечать.

Шон, вернувшись из Хелдшира, включил «командирский» режим, пытаясь как-то организовать и упорядочить нашу повседневность. А вот отношения наши не заходили пока дальше поцелуев: просто некогда было, да и парни всегда рядом, а если не рядом, то из-за их странной связи теперь как-то не тянет на подобные нежности.

Я больше не строю иллюзий насчет своей жизни, сменив глупый романтический настрой на сухую практичность. Нога зажила, и теперь каждый мой день начинается с пробежки сквозь лес, дорожки в котором едва протоптаны. Парням без разницы, где тренироваться, я же еле дышу, отбиваясь от веток, которые так и норовят впиться в лицо, выколов глаз. «В случае нападения выбирать не придется», — так говорит Шон, когда я начинаю ныть о том, почему нам нельзя бегать по дороге. Ненавижу лес!

Вообще-то это не совсем лес, а просто заросший ельником пустырь. С дороги нашего укромного места никому не видно: деревья стоят плотными рядами и все загораживают. Чтобы найти наш дом, надо целенаправленно двигаться в глубь зарослей либо объехать на машине с другого края, но никто в здравом уме не станет этого делать, потому что живем мы у черта на куличках.

Хуже бега могут быть только тренировки боя, потому что там я совершенно безнадёжна. У меня постоянно ноют мышцы от непривычных нагрузок, а число синяков я даже боюсь озвучивать. Зато остаток дня я провожу с Артом за готовкой или попытками открыть жесткий диск, доступ к которому оказался заблокирован паролем. Мы пробовали имена, даты рождения, все слова, кажущиеся важными, но так и не смогли подобрать нужную комбинацию.

Я предполагала, что раз первые подсказки-кольца хранятся у нас с Шоном, вторая — на теле Ника, значит, третья должна быть у Артура, и когда эта гениальная мысль пришла мне в голову, я аж подскочила с криком: «Надо осмотреть Арта», на что Ник громко кашлянул в кулак, поумерив мой пыл. В общем-то, на нем все равно ничего не оказалось.

После случая в библиотеке Ник изменился. Ходит по дому, как тень, выполняет свою часть работы, как и раньше тренируется по утрам, но что-то в нем угасло. Я знаю это наверняка, потому что он больше не обращает внимание на мои кухонные провалы, прекратил спорить и отпускать ехидные комментарии по каждому поводу. Просто перестал замечать.

Больше нет необходимости его выслушивать или пытаться в остроумии переиграть. И выходит, я победила? Но почему-то это задевает сильнее, чем предполагалось. Он как дурная привычка, которая как всегда в этом случае бывает, укоренилась совершенно незаметно. Предполагалось, я буду счастлива, от него избавившись. Но внутри странно пусто.

Зашнуровывая ботинки, я поглядываю на ожидающих меня парней. Натягиваю красную вязаную шапку и, выскакивая на улицу, застегиваю куртку. Она мне велика, примерно на полтора размера, но другой в доме не нашлось, а бегать в пальто невозможно.

Арт с Ником, закончив тренироваться, усаживаются на поваленный ствол, наблюдая. Мы с Шоном встаем напротив друг друга. Я уже готова сдаться и признать, что все бесполезно, ведь с каждым днем это становится очевиднее, но Шон по-прежнему настроен решительно. Моих сил не хватает даже на то, чтобы отразить удар, что уж говорить про нападение. Словно стена, Шон стоит передо мной и, кажется, я никогда не смогу его даже на дюйм сдвинуть.

В очередной раз падая лицом в снег, молюсь, чтоб у меня не треснули ребра. В общем, как-то так можно описать наши ежедневные занятия.

Я медленно, очень медленно приподнимаюсь на руках — любое движение отзывается внутри резкой болью — и гляжу на парней. Щенячий взгляд Артура выражает сочувствие. Ник же, закатывая глаза, качает головой. Надоело, видимо, в третий раз лицезреть, как, сбитая с ног, я пропахиваю землю, словно снегоочиститель.

— Она же гораздо меньше, Рид, бесполезно учить ее биться на равных, — не выдержав, произносит он. — Все ее противники всегда будут выше и крупнее.

Ник встает и подходит ближе. Он выглядит измученным, его глаза мерцают за длинной черной челкой.

В последние дни я часто слышу, как он слоняется ночью по первому этажу. На самом деле, мы все теперь плохо спим. Появляющиеся образы стали нечеткими и бессвязными, их стало больше, и они преследуют каждого из нас даже в собственной постели. Кроме Арта, разве что, который мог бы дрыхнуть даже во время баллистической атаки.

— Возможно, ты прав, — соглашается Шон, — просто я хотел для начала научить ее базовым приемам.

— Конечно, я прав, — говорит Ник. Подходит ко мне, поднимает с земли, словно мешок с мукой, и, схватив за плечи, переставляет на два шага назад. — Вот расстояние, ближе которого тебе к нему приближаться нельзя, — строго говорит он. — Глупо пытаться блокировать его атаку напрямую, он всегда будет сильнее. Твоя задача — убежать, а если не получается, постоянно двигаться, уклоняясь от ударов.

Ник встает сбоку от Шона, кивком головы командуя ему нападать. Шон делает хук слева, и Ник достаточно легко уворачивается, шагнув в бок.

— Самое главное — не допустить контакта, — объясняет он и, специально приблизившись к Шону, наносит ему один, второй, третий удары, который тот легко блокирует. Совсем недолго между ними происходит легкая драка, а потом Шон хватает Ника за оба запястья и перекидывает через спину. Когда тот с глухим хлопком ударяется о землю, с его губ слетает короткий смешок.

Ник переворачивается на четвереньки и тряхнув головой, продолжает: — Вот пример, когда преимущество не на твоей стороне. Держись всегда на расстоянии, чтобы противник не мог тебя схватить. А в нужный момент бей или беги.

Он подскакивает и опять пригибается, уклоняясь от кулака Рида. Я улыбаюсь, потому что выглядит это забавно.

— И последнее. Он выше и толще, а это означает только то, что я быстрее его. Скорость всегда побеждает мускулы, — говорит Ник, повернувшись ко мне, но я замечаю, как Шон хмыкает «Ага, как же». Ник замечает тоже. — Не то, чтобы каждый так думает, — добавляет он и, окинув меня взглядом, произносит, словно констатируя очевидное: — Тебя спасет только хорошая реакция и отсутствие морали.

Он резко разворачивается. Сделав подсечку, сбивает Шона с ног, и когда тот оказывается на земле, заносит ботинок прямо над его пахом, но вовремя останавливается.

— В самое больное место — самое то для тебя.

Ник подает Шону руку, помогая ему подняться с земли, и они оба отряхивают куртки от снега. Шон выглядит раздраженным, но умело это прячет.

— Спасибо, — неуверенно улыбнувшись, благодарю я.

Ник пожимает плечами, его лицо вновь становится безучастным, он просто разворачивается и уходит.

— Пожалуйста.

Пожалуйста? Я с замиранием сердца смотрю ему вслед.

Нет. Это не Ник. Это оболочка того раздражающего засранца, которым он был раньше.

***

— Виола, идем, где ключи? — Шон завязывает ботинки, а я все еще копаюсь у выхода. Сегодня наша с ним очередь ехать за продуктами.

— Я не знаю, спроси у Арта, он брал машину в тот раз.

— Арт, где ключи? — приоткрыв дверь, кричит Шон в кухню.

— У Ника, — отвечает тот.

— Я наверх, забыла свой телефон. — Шон обреченно вздыхает.

— Ключи там заодно глянь, — просит он.

Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице. Попадая в комнату парней, осматриваюсь, но ни на столе, ни на тумбочке не нахожу. Видимо, Ник засунул в карман. Разворачиваюсь и, схватившись за ручку, собираюсь закрыть дверь, как вдруг замечаю лежащую на кровати куртку, из внутреннего кармана которой торчит конверт. Письмо?

Мне так сильно хочется узнать, что в нем, что, кажется, даже кожа начинает зудеть от предвкушения. Я делаю шаг вперед, борясь с собственной совестью.

Знаю, что не должна… И Ник меня убьет… Но он и не узнает.

Осторожно вытаскиваю конверт, и мое сердце замирает, потому что на нем написано мое имя. Получатель — Тайлер Ламм. Что мое письмо к Тайлеру делает у Ника?

Я приглядываюсь к потертому почтовому штампу: краска уже выгорела, но дату еще возможно рассмотреть. Январь этого года. Одиннадцать месяцев назад.

Дрожащими руками разворачиваю сложенный вчетверо лист бумаги и начинаю читать…

— Ви, ты спишь?

Под мужским весом матрас с другой стороны кровати проминается, пружины стонут, а затем затихают.

— Я не очень-то хорош в утешениях, — тихо говорит Шон, протягивая письмо. — Надеюсь, ты не против, что я прочитал.

— Нет.

Какие могут быть секреты? С тех пор, как я очнулась в том проклятом поезде, в моей жизни больше нет собственного пространства. Да и самой жизни, впрочем, тоже.

После того, как Арт ушел к себе, не знаю сколько времени я пролежала, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь бороться с сжимающей сердце болью. Кто бы подсказал, сколько успокоительного надо выпить, чтобы не тронуться.

— Я подумал, может, сходим куда-нибудь, — говорит Шон, касаясь моего лица рукой. Его пальцы жесткие и шершавые, а прикосновение слишком тяжелое – не сравнить с ловкими движениями, что я помню. — Отвлечёшься немного.

— Да, конечно.

Шон целует меня в лоб и обнимает так, как делает обычно, крепко подминая под себя. Его широкие руки словно прутья клетки, охраняющие маленькую птичку. Если бы я могла почувствовать хоть часть того, что ощущала во снах, вероятно, смогла бы перевести наши отношения на следующий уровень. Но чем дальше я об этом думаю, тем сильнее внутри распускается новое чувство. Трепещущее, бессильное, едва-едва родившееся, что слабо бьется в глубине грудной клетки. И оно не о Шоне.

Есть вещи, которые не забываются, как бы старательно их не уничтожали, не вытравляли из памяти. Они оставляют отпечатки настолько глубокие, что их невозможно стереть. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем и остается.

Шон поворачивается на бок и пристраивает голову рядом с моей. Я беру его за руку, осознавая, что жизнь с ним, наверняка, выбрала сама. Прикрыв глаза, я могу вплоть до мелочей представить наш дом с поросшим вьющимся кустарником забором и крепкими стенами. Сад с магнолиями, а в центре маленький пруд. По вечерам мы бы болтали за сытным ужином, делились планами на будущее, планировали отпуск. У нас наверняка родилась бы пара прекрасных детей. И чем дольше я думаю об этом, чем больше стараюсь полюбить его так, как он заслуживает, тем сильнее осознаю, что ничего не выходит.

Разглядывая его идеальное лицо, касаюсь волос, подбородка, плеча и понимаю, что на этот раз мне не нужен спокойный очаг, я хочу живой костер… Я должна вернуться туда, где все началось, и разобраться в собственном прошлом, а потом рассказать Шону всю правду о себе и парне, что никак не покидает мое сердце, и если его планы на мой безымянный палец после этого изменятся — я верну ему кольцо.

— Приехали, — тихо говорит Ник, и я отстегиваю ремень. Внутри бурлят противоречивые чувства, вызванные этим местом. Волнение и страх, интерес и странная воодушевленность, как будто я повстречала старого знакомого, которого не видела много лет, и пытаюсь вспомнить его, но никак не могу.

После мрачного письма я ожидаю увидеть, как минимум, каменную крепость с решетками на окнах и колючей проволокой по периметру, но, на удивление, все здесь выглядит совершенно безобидно. Для полноты картины я даже представила, что только мы приедем, польет ливень, а над площадью, громко крича, будут кружить вороны, но и тут мимо. За забором из вечнозеленого кустарника раскинулся пруд, напротив — каменное трехэтажное здание, прямо перед которым возвышается остроконечный шпиль с развевающимся флагом и чисто убранная площадь. Эдмундс выглядит как обыкновенная частная школа.

Ник паркует машину на небольшом расстоянии, в тени хозяйственных построек, и мы подходим ближе. Я плотнее затягиваю шарф, прячась от холода, и осматриваюсь, выискивая доказательства присутствия здесь того, кого так усердно пытаюсь вспомнить.

— Не очень-то похоже на место, где в данную минуту убивают Тая.

— Да уж, — соглашаюсь я, рассматривая запорошенный свежим снегом пустырь.

Высокие металлические ворота распахиваются, выпуская высокого мужчину с подёрнутыми сединой короткими волосами. Его форма идеально выглажена, ботинки начищены, подбородок выскоблен, на плечах погоны. Он поворачивается, и внезапно я узнаю этот взгляд. Не знающий сочувствия и компромисса. Отец.

— Ник, это он, — задыхаясь, шепчу я, высовываясь из-за широкого тисового ствола, поросшего монастырским плющом, чтобы получше рассмотреть, но парень задвигает меня обратно. Мои пальцы яростно вцепляются в толстую ветку, от чего она тоскливо скрипит, словно моля о помощи.

— Пожалуйста, тише, — шепотом просит Ник, продолжая удерживать меня, по-видимому, опасаясь, чтоб я не выкинула что-нибудь отчаянное.

Отец ждет, нетерпеливо поглядывая на часы.

Черный тонированный джип останавливается перед входом, и оттуда выходит молодой мужчина. Высокий, шесть футов минимум. По виду невозможно точно сказать о его возрасте, но я предполагаю, что парень не старше двадцати шести. Как и все военные, выглядит он очень ладно: широкие плечи, узкая талия, темные короткие волосы, но меня поражают глаза — цепкие и неприветливые. До ужаса знакомые.

Отец медленно переводит взгляд с парня на блок-пост, что-то говорит и рывком открывает дверь автомобиля. Он явно недоволен.

— Идем, надо проследить за ними, — шепчу я, но никто мне не отвечает. — Эй, — я кошусь на Ника, который в этот момент напоминает статую — то ли своей неподвижностью, то ли бледностью, хотя его цвет лица итак не отличался здоровым румянцем. Мыслями он находится где угодно, только не здесь. — Ник, — тяну я его. — Чего застыл?

Но он не реагирует, глазея вслед черному мерседесу, взметнувшему брызги грязи на дороге. Я вытягиваю руку и неожиданно для себя самой сжимаю его ладонь, слегка тормоша, и Ник наконец поворачивается. Дневное солнце ложится позолотой на его бледную кожу, так что глаза больше не кажутся тёмными, как ночь, какими я привыкла их видеть, — больше серо-голубыми, как лондонское небо. Он не выглядит ни взволнованным как я, ни сердитым как обычно. Скорее непривычно задумчивым.

— Мы не поедем за ними, — безоговорочно произносит Ник и, развернувшись, шагает обратно. — Проверим почтовое отделение и вернемся домой. На этом все.

— Но почему? — Бегу я следом.

— Потому что, — резко перебивает он. — Садись в машину.

Его решение мне совсем не нравится. Более того, оно нелогично. Но я не в том положении, чтобы спорить, поэтому забираюсь в салон и задаю главный вопрос, что вертится на языке:

— Ты узнал того парня?

Вместо ответа Ник ведет плечом. Что-то не так.

— Узнал? — повторяю я.

— С чего ты взяла?

Управляя машиной одной рукой, Ник достает телефон из кармана.

— Вот дерьмо, разрядился, — произносит он, глядя на темный экран.

Хорошая попытка перевести тему, но не удавшаяся!

— Потому что ты словно призрака увидел, такое было у тебя лицо.

На этот раз Ник делает вид, что вообще не услышал.

— Хочешь знать мое мнение?

— Вряд ли, — наконец отвечает он.

— Но тебе все же придется послушать! Не верю я, что твой побег никак не связан с тем, что мы увидели. Так что потрудись придумать отмазку получше!

Но Ник, словно решив «выключить» меня, щелкает по кнопкам радио, и салон заполняет громкая музыка. Прекрасно. Он может сколько угодно делать вид, что ничего не случилось, но я все равно не успокоюсь, пока не выясню.

Вскоре Эдмундс, и без того надежно спрятанный среди деревьев, совсем исчезает из виду. За стеклом появляются рассыпанные по местности озера, хвойные рощи, а вскоре и сам туманный Карлайл.

Зима уже полностью раздела улицы, оставив голые ветви мерзнуть на ветру, но несмотря на прохладную погоду, тротуары заполнены людьми, скорее всего, туристами, приехавшими на праздники. Жаль только, что обстоятельства не позволяют в полной мере насладится поездкой, потому что все, о чем я думаю — зачем я вернулась сюда? Что я хочу здесь найти? Тайлера или себя?

Признаться честно, пару дней назад я бы скорее поверила в конец света, чем в то, что добровольно сбегу искать правды Бог знает куда, да еще и с кем? С самым несносным типом.

Подсознательно, опираясь на свою интуицию, я привыкла, что одним людям можно доверять, а другим нет, одних можно подпустить близко, открыв душу, а других никогда. Удивительно, но Ник одновременно относится и ко вторым и к первым. Я до сих пор не могу понять, какой он на самом деле. Меня раздражает его глупое высокомерие, которое проявляется в каждом слове, его вздорный и своенравный характер. Его тупое упрямство. Но с ним я чувствую себя в безопасности. И пока это главное.

Ник останавливает машину на парковке, мощеной камнями, и я выхожу, робко оглядываясь по сторонам и вдыхая наполненный влагой холодный воздух. Вдоль дорожки, ведущей к зданию почты, словно солдаты на посту, выстроились сбросившие листья платаны, через тонкую кору которых проглядывают округлые бугры растущих веток.

— Не отставай, — и, не успев даже кивнуть в ответ, я перепрыгиваю через лужу и тороплюсь следом. Вернее, Ник идет, а я то и дело срываюсь на бег, чтобы поспеть за его широкими шагами. Он накидывает капюшон, полностью скрывая лицо, и мы вместе входим в просторный зал.

Внутри почтового отделения немноголюдно. За стойкой обслуживания работают несколько операторов, но мы проходим мимо них, направляясь к стене, полностью состоящей из абонентских ящиков. Нужный нам семнадцатый номер оказывается прямо в углу комнаты.

— Сможешь покараулить? — спрашивает Ник, кивая в сторону работающих за стойкой женщин.

— Да, конечно, — без колебаний отвечаю я, слабо представляя, что мне нужно делать.

— Просто стой здесь. — Он подхватывает меня под локоть и, крутанув, ставит перед собой, как щит от посторонних глаз.

— У тебя есть ключ? — спрашиваю я, глянув через плечо.

Вместо ответа Ник достаёт из манжеты тонкий нож. «Ну конечно, как я сразу не догадалась». Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто не смотрит, засовывает лезвие в замочную скважину и проворачивает его. Крохотный замок трещит и тут же поддается.

— Ну, что там? — Меня аж подбрасывает от нетерпения.

Ник открывает ящик, запускает в глубину металлической коробки руку и достает оттуда стопку газетных вырезок. Все. Больше ничего нет.

Сердце, лелеявшее слабую надежду, что внутри окажется еще одно письмо, разочарованно вздыхает.

— Кажется это все.

Несколько долгих секунд мы молчим, глядя друг на друга. А потом, прикрыв дверцу, Ник возвращается обратно в машину.

Внутри автомобиля повисает напряжение.

— Не могу поверить, что потратили четыре часа на дорогу ради этого, — возмущается Ник, швыряя бумажки на приборную панель.

— По логике, в этом должен быть смысл.

Собрав заметки в кучу и сложив на коленях, я пробегаю по заголовкам. «Крупный нефтяной магнат найден мертвым в собственной квартире в Лондоне», «Власти Хелдшира прокомментировали, что причиной взрыва в здании корпорации TFF послужил используемый для отопления газ», «Открытие современного исследовательского центра в Ливерпуле».

Ник откидывается на сиденье, устроив голову на подголовник, и закрывает глаза. Прочитав вслух еще пару заголовков, я внимательно наблюдаю за его реакцией. Несмотря на внешнее спокойствие, его рука намертво вцепляется в руль, неосознанно выдавая напряжение.

Я перебираю заметки, как игральные карты в пасьянсе, — пять, десять, пятнадцать штук. Зачем они все?

— Я проголодался. Не хочешь перекусить? — внезапно спрашивает Ник, делая вид, что все происходящее совершенно его не заботит. Что-то не так. С ним определённо что-то не так, и эта уверенность крепнет с каждой секундой.

— Ты в порядке? — уточняю я.

— В полном, — воодушевленно отвечает он. — Придорожная забегаловка и крепкий горячий кофе, что думаешь?

Я удивленно пожимаю плечами, негласно соглашаясь и надеясь, может кофе сделает его более разговорчивым. Ник торопливо отводит взгляд и, забрав из моих рук газетные вырезки, свернув трубочкой, засовывает их под куртку, а потом заводит машину, словно желает поскорее убраться из этого места.

Припарковавшись возле маленького кафе, уютно спрятавшегося в невысоком здании из красного кирпича, мы заходим внутрь. Звенят колокольчики, и бариста поднимает голову. Мой желудок принимается урчать, учуяв запах еды и свежесваренного кофе. Мы покупаем по порции рыбы с картошкой, и когда я хочу шагнуть за столик, Ник хватает меня за локоть и тянет к выходу.

— Эй, — возмущаюсь я.

— В машине поешь, нечего тут лишний раз светиться.

Завернувшись в шарф и стараясь не растерять картошку, я послушно шагаю следом.

— Если отправимся сейчас, то к полуночи будем дома, — говорит Ник, садясь за руль.

Я усаживаюсь рядом, раскладывая еду на приборной панели. Из кармана раздается нервное жужжание. Я достаю телефон, который приветливо моргает черно-белым экраном и квадратными буквами сообщает о двенадцати пропущенных вызовах от Шона.

Ох…

Ник заглядывает в экран через мое плечо.

— Ты что, до сих пор ему не позвонила?

— По дороге связь плохо ловила, — оправдываюсь я. — А потом не до того было.

Хотя это не совсем правда, я просто боюсь разговора с Шоном.

Ник хмурится.

— Ты в своем уме? Давай позвоним сейчас.

— Сначала поедим… — но не успеваю я договорить, как Ник забирает у меня телефон. — Отдай! — я пытаюсь выхватить его, но он отводит руку в сторону так, что я не могу дотянуться.

— Чего ты так боишься? — Он проходит по мне таким буравящим взглядом, что по телу бегут мурашки. — Если не предупредить Рида, будет только хуже.

А потом не дожидаясь моего согласия, нажимает на кнопку вызова. Ник ждет несколько гудков и отдаёт трубку обратно.

— Где вы? — сразу переходит к делу Шон.

— Привет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

Я смотрю на Ника. Он поднимает бровь и утаскивает из пакета мой картофель фри.

— Кое-что случилось, пришлось сделать небольшой крюк, но все нормально.

— Ник подбил тебя на что-то? — раздается из трубки сердитый голос, в котором отчётливо слышится угроза.

— Нет.

Ник кивает, будто соглашаясь и одобряя, и делает глоток кофе.

— Мы будем к вечеру, обещаю. — Слышно, как на том конце провода Шон раздраженно выдыхает.

Я чувствую себя обманщицей, но не могу рассказать ему обо всем, хотя понимаю, что усугубляю и так напряженные отношения между нами. Знаю, сейчас Шон примется меня отчитывать и почему-то в этом момент меня словно парализует. Хочется закрыть лицо и сбежать, но претензии парня я выслушать не успеваю, потому как Ник протягивает руку, забирая телефон.

— Рид.

Он тут же отводит трубку от уха, из динамика раздается громкая брань. Для Ника Шон приготовил совсем иные слова, как божий день ясно.

— Тебя забыл спросить.

Я втягиваю голову поглубже в плечи.

— Я поступаю так, как сам считаю нужным! — ругается Ник в ответ. — Приеду, поговорим.

Судя по тону, Шон в ярости от того, что я натворила, но со мной он предпочёл это не обсуждать. Хотя, кто знает, какой разговор ждет меня дома.

— Да заткнись ты на минуту, — раздражается Ник. — Лучше скажи, у тебя есть еще какие-то воспоминания о Хелдшире? — внезапно спрашивает он. Я не могу понять, при чем здесь Хелдшир. Ник опасливо оглядывает стоянку, слушая ответ Шона. Еще пару секунд он молчит, выслушивая наставления, а потом заводит машину и выдавливает ворчливое:

— Да, буду, буду, твою мать.

Мы ждем, пока по узкой улице со скоростью улитки проползет снегоочиститель, и как только тот дает место для маневра, Ник разворачивает автомобиль, выжимая педаль газа. Город сменяется трассой, вдоль которой изредка попадаются одинокие заправки и широкие баннеры. Чем дальше мы едем обратно на юг, тем шире становится дорога. Ник гонит машину, кажется, нарушая правила и скоростные режимы, но ведет уверенно, поэтому я расслабляюсь.

За окном в сгущающихся сумерках проносятся рекламные щиты и размашистые сосны, взмахивающие кроной, словно лисьими хвостами. Мягкий гул мотора работает не хуже колыбельной, и мои глаза постепенно закрываются, как вдруг Ник резко перестраивается и сворачивает с автобана по кольцу на дорогу, идущую в обратную сторону.

— Что случилось? — растеряв уже так сладко устроившийся на моих плечах сон, спрашиваю я.

— Впереди пост, останавливают машины для проверки.

— Не факт, что нас бы остановили. — Я наклоняюсь вперед, натянув ремень безопасности, так что он впивается в мое плечо, и поворачиваюсь назад, пытаясь разглядеть патрульные машины.

— Не факт, — подтверждает Ник. — Но если это случится, то вряд ли закончится без пострадавших.

— И что ты собираешься делать?

— Переждем пару часов и ночью попробуем уехать снова.

Я уже представляю реакцию Шона, если мы еще и заночуем с Ником вместе.

— Мы будем спать в машине? — спрашиваю я, глядя на садящееся солнце.

— Нет, иначе привлечем к себе еще больше внимания. Остановимся там. — Указывая на баннер придорожной гостиницы, он выворачивает руль, направляя автомобиль к съезду с трассы, и спустя пару минут паркуется у двухэтажного здания.

На тротуарах перед мотелем и забегаловкой, расположившейся неподалеку, горят старомодные фонари, освещая улицу золотистыми лучами. Температура упала, из холодной став очень холодной. Ветер, не на шутку разыгравшись, продолжает развевать мои волосы, от чего они так и норовят забраться прямо в рот.

Комнату мы снимаем без проволочек. Полтинник сверху, и документы никто не спрашивает. Не ожидая от номера ровным счетом ничего, я осматриваюсь. Ник заходит следом. Ключи от машины позвякивают в его руке. Комната маленькая и узкая, так что удивительно даже, как в нее влезла кровать. Сбоку втиснут пластиковый стул и комод с плазменным телевизором сверху.

— Мы пробудем здесь всего несколько часов, но лучше использовать их с умом и выспаться. Можешь занять кровать, — говорит Ник, стягивая куртку, бросает ее на спинку стула и исчезает в ванной. Пока льется вода, я снимаю вещи, оставаясь в футболке и джинсах, и сажусь на матрас, ожидая своей очереди в уборную. Ник выходит оттуда спустя десять минут, отодвигает штору, чтобы видеть улицу, достает из комода запасное одеяло и расстилает его на полу рядом с кроватью.

— Брось мне одну подушку, — просит он. Я выключаю свет и спускаю вниз плед, чтоб ему было, чем укрыться. Теперь его силуэт освещается лишь светом из окна. В темноте я еще раз могу разглядеть темные линии татуировки, очерчивающие весь его правый бок, хотя обычно мне не нравятся татуированные парни. Но что-то в образе Ника, его поведении и всей этой истории не стыкуется.

От того, что мы в закрытой комнате одни, становится не по себе. Сердце начинает биться быстрее. «Волноваться глупо, — убеждаю я себя. — Я доверяю Нику. Он ничего со мной не сделает».

Некоторое время мы молчим. Усталость, которая все это время неловко витала в воздухе, теперь опускается на плечи. Сквозь занавески пробиваются тонкие серебристые лучи, падая на лицо растянувшегося на полу парня.

— Ник, — тихо говорю я, — спасибо, что поехал со мной.

Он молча закидывает руки за голову, взглядом утыкаясь в потолок, словно изучая разбросанные по нему тени.

— Знаешь, а эти не наврали, — после небольшой паузы произносит он.

— Кто? — не понимаю я.

— Рекламная афиша, — отвечает Ник. — После случая с Хелдширом и дырой, оказавшейся на месте заявленного отеля, я уже не жду ничего хорошего.

Я улыбаюсь:

— Но старик там был классный.

— Ага, — растягивая буквы, соглашается Ник.

Этот простой разговор кажется таким правильным, таким приятным, словно мы не ругались нещадно на протяжении стольких дней до этого. Будто не было всех погонь, драк и вечного выяснения отношений. Никакой мистики, потери памяти и фальшивых документов. Кто знает, будь все именно так в нашей жизни, о чем бы мы говорили сейчас? Хотя вряд ли говорили бы вообще. Глупые мысли, но они рисуют улыбку на моем лице, и в память о войне, что была между нами, я не сдерживаюсь, чтобы Ника не подколоть:

— Слушай, как это у тебя получается?

— Что именно?

— Прикидываться нормальным, — клянусь, что чувствую его ответную кривую ухмылку.

— У меня много талантов, — отвечает Ник.

Я хмыкаю, потому что у него их действительно внушительное количество: раздражать меня, выводить из себя, а еще в нужный момент оказываться рядом. Но последнее я никогда ему не скажу, исключительно с целью спасти его и без этого раздутое самолюбие.

Между мной и Ником существует какое-то особенное равновесие, хрупкое, шаткое, как подвесной мост, ступив на который не знаешь точно, сорвешься вниз или выживешь. Хорошее настроение одного обязательно компенсируется дурным другого, но столкнувшись, они словно гасят друг друга как огонь и лед. Достойные соперники.

Я поворачиваюсь на бок, опираясь локтем на постель.

— Знаешь, если бы мы постоянно не ссорились, то могли бы наверняка стать друзьями.

Я чувствую, как слова повисают в воздухе, а затем медленно опускаются вниз, укладываясь у меня на коленях. Ник молчит. И когда я решаю, что мой вопрос останется без ответа, он поворачивается спиной, запихивает пистолет под подушку и произносит:

— Мы никогда не будем друзьями.

Что?

Отвернувшись, я обиженно дёргаю одеяло на себя, от чего оно резко взмывает в воздух и так же резко падает обратно.

Самовлюбленный придурок! Зачем было вообще с ним разговаривать?

Хочется швырнуть в него чем-нибудь. Может, ботинком? Я оглядываюсь по сторонам, но под рукой нет ничего, что может причинить хоть какой-то ущерб, поэтому вместо этого я говорю:

— Знаешь, что? Ты говнюк!

— Знаю, — тихо отвечает Ник, и я уверена, до утра он больше не скажет ни слова.

От серых бетонных стен веет холодом, окна вокруг затянуты пылью, а столы собраны в кучу в центре комнаты.

— Уверен, что это все? — Я поворачиваюсь на звук голоса.

Тайлер стоит напротив, очень близко, и в тот момент я вижу его впервые в жизни. Вижу повзрослевшего. Глаза — колкие, карие, с темным ободком. Широкие брови сдвинуты, а на щеке свежий сочащийся порез. Его лицо гармоничное, словно нарисованная художником картина и я не могу отвести глаз, словно боясь, что он снова исчезнет.

— Земля-1, где вы? — раздается низкий шипящий голос, словно у меня в ухе находится наушник.

— Земля-1. Уходим, все чисто, — произношу я, поворачиваясь к Таю, но голос не принадлежит мне. Он принадлежит Нику.

И в эту секунду сбоку раздается взрыв, снося дверь и часть бетонного перекрытия. Грохот заглушает звуки вокруг. Тай падает, отброшенный ударной волной на спину. Из образовавшейся на месте двери дыры раздаются выстрелы.

Помещение моментально заполняет черный дым, едкий и густой, так что в миг становится ничего не видно. Я, пошатнувшись, прислоняюсь спиной к стене и бросаю быстрый взгляд на Тая, прижимающего руку к груди.

— Жилет не пробит? — спрашиваю я и тут же, докладываю: — Это Земля-1, нас атаковали.

Внутри соседней комнаты раздается еще один взрыв, дождём из стекла осыпая серый пол.

— Выдержал, но ребро, кажется, сломано, — отвечает Тайлер и, поднявшись, встает с другой стороны.

За стеной слышится звук шагов. В каждой руке у меня по пистолету. Большими пальцами я провожу по их рукояткам, снимаю с предохранителя и бросаю последний беглый взгляд на напарника. Два ствола против штурмовой винтовки, которая всаживает пули очередями…

Мы с Таем смотрим друг на друга. Что-то негласное повисает в воздухе между нами. Он легко кивает.

«Двести девяносто девять секунд», — пищит коммуникатор на моей руке.

Тай, подавляя ответный огонь, делает несколько выстрелов, отвлекая на себя. Не давая противникам опомнится, я выдыхаю и врываюсь внутрь к ближайшему опрокинутому столу. За спиной в разные стороны разлетается сухая штукатурка, а в том месте, где я был секунду назад, в стене появляется дыра. Тай, прикрывая меня, продолжает стрелять. Сколько осталось у него патронов? Неизвестно, а времени гадать нет.

Поднявшись с колен, я бегу между рядов поваленной мебели, когда-то здесь располагалась школа. Эти пули, как чертов град! Запах пороха проникает в само подсознание. Секунды тают, словно издеваясь, но стоит мне распрямиться, как я сразу превращусь в отличную мишень.

Скорость. Ее всегда мало, когда доходит до вопроса жизни или смерти.

«Резче! Ты должен двигаться резче!» — раздается командный голос где-то из глубин памяти.

Мы должны выбраться отсюда. У меня один шанс! Еще пару ярдов… Как вдруг плечо прошивает пуля. По разрываемым сталью нервам болью скользит доказательство моего провала. Все выше и выше — прыгает с лопатки на плечо, с плеча на шею. На секунду все тело словно на части разрезают, но это ощущение тут же исчезает под действием сыворотки.

Я отталкиваюсь, но вместо каменного пола, усыпанного осколками разлетевшихся стекол, приземляюсь на ковер с высоким густым ворсом…

Что происходит?

Я испуганно озираюсь по сторонам. Вечерний свет проникает сквозь щели в занавесках. Часы на тумбочке показывают полночь.

— Мам, — зову я, но теперь мой голос гораздо выше. Он принадлежит мальчишке.

В считанные минуты все оказывается в едком дыму. Я начинаю кашлять.

— Ма!

Голос превращается в хриплый стон. Преграда, разделяющая память Ника и мой собственный разум, начинает с треском разваливаться на куски: все его страхи, мысли, чувства бьют внутри меня безудержной рекой.

«Ты остаёшься за старшего. Береги маму!» — звучит в голове строгий наказ. И вдруг я вижу перед собой огонь. Пламя обволакивает тяжелые шторы, в секунды превращая часть комнаты в пылающую стену. Стену, которая движется. Движется прямо на меня.

Я падаю на пол, пятясь назад, стараюсь вдохнуть хоть глоток чистого воздуха. Но горло сжимает в тиски. Огонь ползёт дальше… Он липнет к дереву, стенам, покрытым обоями в мелкий цветочек, и к мои рукам. Кожа пылает и плавится, вздуваясь пузырями, разъедая легкие горячим воздухом. И я начинаю истошно кричать, пытаясь сбить с себя поглощающее все вокруг пламя.

Внезапно дым рассеивается, раздается глухой хлопок, словно из меня вытолкнули весь воздух. Кто-то хватает меня за запястье, резко выворачивая его, так что я оказываюсь опрокинутой на спину и прижатой к одеялу на полу.

Щелкает предохранитель, и холодный металл впивается в висок. Ник сидит сверху на мне, пригвоздив мои руки к полу и сжав ногами бедра. Его глаза черные, как ночь. Мы оба застываем. Я от ужаса, он от замешательства.

На секунду воцаряется тишина. Кажется, будто сам воздух между нами насыщен электричеством, так что того и гляди искры полетят. Внезапно он, словно придя в себя, ослабляет хватку и встает, убирая пистолет за пояс.

— Какого черта ты творишь? — спрашивает, крепко зажмуривая глаза и потирая их.

Я испуганно озираюсь по сторонам, понимая, что лежу на импровизированной постели Ника.

— Просто… упала с кровати.

Возвращаясь обратно, забираюсь под одеяло, понимая, что до сих пор дрожу. Это был сон. Но не мой. Его.

Способность транслировать то, что Ник видит, без его ведома сорвала все замки, за которыми он так усердно прятался, позволяя узнать ту его часть, которую он никому не показывал. Слабую и разрушенную. Ник отворачивается к окну. Я не вижу его лица, только плечи и руку, сжавшую в кулаке край одеяла. Больше мне так и не удается сомкнуть глаза. Чужие воспоминания словно парализуют. Перед глазами мелькают обрывки сна, как старая кинопленка, и это кино было бы даже интригующим, не будь оно столь пугающим. Не знаю, сколько я лежу, уткнувшись взглядом в стену и боясь пошевелиться, потому что мало мне собственных путаных сновидений, быть еще и участником в кошмарах Ника — сомнительное удовольствие.

С его стороны раздается шорох, и я настороженно замираю. Скрипит пол, видимо, Ник встает. Даже сквозь закрытые веки я чувствую его пристальный взгляд. В голову тут же лезут дурные мысли, но, убедившись, что я сплю, он практически беззвучно выскальзывает наружу, подхватив ботинки и куртку.

Я вскакиваю с постели и отодвигаю занавеску, наблюдая за тем, как Ник выходит к парковке перед гостиницей. Я не могу рассмотреть его лица во мраке, но вижу, как он подносит к уху телефон. Но ведь его сотовый разрядился… Набрасываю на плечи пальто, натягиваю ботинки и кидаюсь следом, чтобы не потерять из виду.

Примерно полчаса он просто сидит на лавке возле центрального входа, потом резко встает и уходит в сторону закусочной, расположившейся в соседнем одноэтажном здании. Стараясь быть как можно незаметнее, я крадусь следом. Наконец, завернув за угол, вижу его силуэт: Ник стоит рядом со служебным входом, прислонившись спиной к кирпичной стене, кладка на которой уже начала крошиться, и нервно поглядывает по сторонам. Я отхожу на шаг назад, в тень.

Вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что он здесь забыл. Взгляд у него странный, взволнованный. Ник смотрит в окна кафе, и я могу точно сказать, почему он выбрал это место: весь зал у него как на ладони, как и заправка, и стоянка справа. Он отворачивается от светящейся витрины и смотрит куда-то в ночь, словно выискивая среди проезжающих мимо машин ту самую.

Чего же ты ждешь, Ник? Или кого?

Спустя пару минут на стоянку заворачивает черный мотоцикл. Парень за рулем снимает шлем, и я узнаю его. Тот, кто был сегодня с отцом.

Колени трясутся, когда я вижу, что Ник пожимает его руку. На плече незнакомца знак — изображение ворона, как и на машине, в которую садился отец, и я отступаю, медленно осознавая всю дерьмовость ситуации.

Я бегу обратно, как никогда не бежала. Адреналин превращает мой собственный страх в высокооктановое топливо, заставляя ноги работать быстрее. Мозг не хочет осознавать правду, что накрывает словно тысячетонная лавина. Он отталкивает эту информацию, отказываясь принимать, что…

Ник один из них.

Я отчаянно пытаюсь найти его действиям какое-нибудь объяснение, но не получается. Все странные совпадения и недомолвки: отключенный телефон, отказ следовать за машиной в Эдмундсе, его ответ «Этого никогда не будет» вдруг сходятся воедино — Ник с самого начала был с ними заодно. Под тяжестью предательства в груди горит так, словно туда залили раскаленное расплавленное зло. Я захлопываю дверь номера, прижимаясь к ней спиной.

Дрожащими руками достаю из кармана телефон и печатаю сообщение Шону: «Прости меня. Я полная дура. Ник — предатель!»

***

Мы движемся в потоке машин навстречу рассвету. Ник молчит. Теперь он кажется еще более подозрительным, чем раньше. Слишком тихим и задумчивым.

Чтобы разрушить эту висящую между нами тишину, засовывает один из лежащих в бардачке дисков в проигрыватель и нажимает на кнопку. Я сижу не двигаясь, несмотря на то, что спина уже одеревенела от напряжения. Ник полностью сосредоточен на дороге, а я стараюсь даже не смотреть в его сторону, потому что меня тут же начинают душить обида и гнев. Но я их сдерживаю, ведь еще не известно, какую Ник ведет игру. Он убедил меня довериться, шаг за шагом располагая к себе. Жаль, все это время я не замечала, что аккомпанементом к его словам были звуки затачиваемого ножа.

Получив мое сообщение, Шон сразу же перезвонил. Закрыв глаза и сдерживая слезы, я ждала момента, когда океан его терпения переполнится, и он сорвется, но этого не произошло. Даже капли не расплескалось. «Пожалуйста, не наделай глупостей, — попросил он. — Сделай вид, будто ничего не случилось. Усыпи его бдительность, а дальше мы разберемся сами».

На этот раз я послушно играю свою роль.

— Можно?

Ник протягивает руку к стаканчику с кофе, к которому я так и не притронулась — руки слишком дрожат.

Я киваю.

— Остыл, — произносит он, делая несколько глотков. — Что с тобой? Обычно ты и десяти минут не можешь просидеть молча.

— Просто мне надоело, что ты затыкаешь мне рот, — равнодушно отвечаю я.

— С каких это пор ты тебе стало на это не плевать?

«Веди себя максимально естественно».

— Я же говорила, мне нужна помощь. Так что это простая сделка.

Ник молчит, а потом, допив остывший кофе, переводит на меня взгляд и спрашивает:

— Хочешь правду?

Я сжимаюсь. В контексте вчерашних открытий, эта простая фраза звучит угрожающе.

«Да»

— Нет. Я еще в том отеле у дороги предлагала тебе дружбу, но ты решил остаться принципиальным засранцем. Прими теперь последствия с достоинством.

Ник ухмыляется.

— Я скажу один раз, Ви, — произносит он серьезно. — Признаю, изначально я был не высокого мнения о тебе, но теперь вижу, что ошибался.

Я фыркаю.

— Ты вела себя как наивная, избалованная девчонка, которая только и доставляла что лишние хлопоты, да головную боль Риду, которому, впрочем, не особо до тебя есть дело….

— Да как ты… — на мгновенье становится до боли обидно, но Ник перебивает мои возмущения.

— Я не говорю, что ты чем-то плоха, — уточняет он, не отводя взгляд от дороги. — Ты красивая, все такое, и веснушки твои забавные, но сейчас не об этом.

— С каких это пор ты начал считать меня красивой? — недоверчиво спрашиваю я.

— А я говорил иное? Что-то не припоминаю.

— У кого-то явно проблемы с головой.

Видимо, мои слова звучат слишком провоцирующе, потому что Ник поворачивается и бросает в меня бумажным стаканчиком из-под кофе.

— Эй.

Я пихаю его в плечо, отчего Ник вдруг смеется, словно ребенка отодвигая меня свободной рукой.

— А ты говорила, что я отстой в комплиментах. Видишь, я учусь.

Он перехватывает мою ладонь, сжимая пальцы. Я замираю. И когда хочу высказать все, что думаю, также неожиданно Ник отпускает, возвращая свою руку обратно на руль.

Весь обратный путь проходит в гнетущей тишине. Ни Ник, ни я сама даже не делаем попыток разговаривать. Стараясь не думать о том, что случится дальше, я смотрю в окно, не в силах избавиться от навязчивой мысли, правильно ли поступаю.

Вскоре с широкой трассы машина съезжает на проселочную дорогу, впереди показывается знакомый ельник, и за поворотом выступает силуэт дома.

Мы заезжаем на подъездную дорожку и еще какое-то время сидим в машине. Ник словно дает мне время собраться с мыслями, по-видимому, расценивая мое молчание как беспокойство за реакцию Шона, а я прокручиваю в голове варианты развития событий, с ужасом понимая, что каждая новая версия выходит мрачнее предыдущей.

— Идем? — не знаю зачем спрашиваю я, и мы выходим из машины.

До двери двенадцать шагов. Последние секунды, чтобы собраться с мыслями. Но как только я пересекаю порог и натыкаюсь взглядом на Шона, вся подготовка летит на смарку. Руки снова начинают предательски трястись. Ник заходит следом, поворачивается, чтобы запереть дверь, и тут раздается щелчок предохранителя.

Рид стоит у основания лестницы, направляя на Ника пистолет. Я замираю, словно это не ему, а мне угрожают оружием.

— Вот теперь поговорим, — произносит он.

— Какого хрена тут происходит? — спрашивает Ник и, к моему удивлению, ведет себя на редкость сдержанно. Но это обманчивая безмятежность. Он умеет быть убедительным, когда это ему необходимо, и от мысли, что парни могут ему поверить, у меня вдруг скручивает желудок.

Вниз по лестнице спускается Арт, также доставая из-за пояса оружие.

— Ты в порядке, Ви? — спрашивает он. Я киваю.

— Пистолет и ножи на пол, — произносит Шон, обращаясь к Нику. — А потом ты все расскажешь.

Я прекрасно понимаю: Ник не будет выполнять его приказ. Ровно пара секунд требуется ему, чтобы понять причины и отреагировать. Отреагировать быстрее, чем я успею даже вздохнуть, убежать или оказать сопротивление. Ник хватает меня за руку и, выкрутив, заламывает ее за спину. В следующий миг я уже чувствую холод металла, приставленный к голове.

— Только дернись, Рид, и я спущу курок, — тихо произносит он, глядя на Шона, и обхватывает меня второй рукой под горлом.

— Ублюдок, — рычу я, вцепляясь пальцами в его локоть.

— Я ничего тебе не сделаю, — говорит он так тихо, что я не уверена, не плод ли моего воображения этот голос. Прикрываю глаза, стараясь успокоиться, и медленно вдыхаю наэлектризованный воздух. Хочется задать себе трепку за то, что была слишком медленной, слишком доверчивой. Зато холод приставленного к виску Глока действует отрезвляюще.

Шон решается заговорить первым.

— Главное правило любой военной операции — иметь своего человека в тылу врага, так ты, кажется, говорил?

Его голос хриплый, уверенный, но в нем чувствуется усталость. От пристального обвиняющего взгляда в груди печет. Чувство вины, сожаление за то, что подвела, как открытая рана, края которой с усердием растягивают.

— Ты ошибаешься, Рид, — отвечает Ник. Я вырываюсь, выискивая слабое место в захвате, собираясь пнуть его или что-то в этом роде, но Ник только крепче прижимает меня к своему телу.

— Я вас не предавал.

Злость.

Теперь она жужжит внутри меня, пытаясь вырваться на свободу.

— Ты врешь, — шиплю я. — Я следила за тобой и видела, как ты встречался с парнем, который был с отцом. На нем чёрная форма с логотипом ворона. Точно такая же, как на тех, кто преследовал нас в магазине.

— А ты все больше удивляешь, морковка.

— Не смей больше ко мне так обращаться!

От его слов внутри растекается отвратительное ощущение, будто никому вокруг доверять нельзя.

Шон переводит взгляд на пистолет, зажатый в руке.

Говорит:

— Либо ты выкладываешь все, что случилось, при этом тебе придется постараться придумать достойные оправдания…

— Либо? — перебивает его Ник с ехидным самодовольством. — Пристрелите меня?

— Почему бы и нет?

Шон не выглядит сомневающимся.

— Шутишь, Рид? — бросает Ник.

— Похоже на то, что я умею шутить?

Минуту они свирепо смотрят друг на друга, не двигаясь. Я судорожно выдыхаю, не осознавая, что все это время задерживала дыхание.

— Я не буду перед тобой отчитываться, Рид. Я сказал, что не предавал вас, если ты не веришь, катись к черту.

— Тогда отпусти ее и проваливай! — отрезает Шон. Арт на лестнице делает несколько шагов вперед. — Можешь идти, куда захочешь. Один. Даю слово, что позволю тебе спокойно уйти. Но только попробуй выкинуть какое-нибудь дерьмо в своем стиле, и я тебя пристрелю.

Я ожидаю чего угодно, но не этого. Прикосновение исчезает как дым. Ник отпускает, легко подталкивая в сторону Арта, который тут же притягивает меня к себе. Я прячу взгляд в его куртке. Тело все еще бьет дрожь. Теперь мне даже жаль, что я не смогла Нику хотя бы по лицу прописать. А ведь на какой-то краткий миг, он показался почти нормальным.

— Ключи, — протягивает руку Шон, и Ник бросает ему брелок от машины.

Я оглядываюсь назад. В этот момент Ник тоже поворачивает голову, и две прямо противоположные эмоции в его взгляде приводят меня в полное замешательство. Он смотрит на меня в упор. Так, будто вокруг больше никого не существует, но при этом в его глазах глубочайшее разочарование. А потом дверь закрывается, и он уходит.

Я обвиваю руками Арта, прижимаясь крепче.

— Все в порядке? — спрашивает он, убирая пистолет обратно за пояс.

— Кажется, да. Просто Ник… На секунду мне показалось… — но Шон не дает договорить.

— Уходим, здесь оставаться больше нельзя. Не известно, может, этот ублюдок уже с потрохами нас сдал, — говорит он, хватая с кресла дорожную сумку и бросая ее Арту. Такая же поменьше прилетает и мне.

Мы собираемся быстро и в полном молчании. Как будто если кто-то из нас обронит хоть слово, пол под ногами рухнет.

— Шон, послушай, — пытаюсь я объясниться, когда он оказывается рядом, но стоит поднять на него глаза, я тут же замолкаю. Перевожу взгляд на Арта и невольно проникаясь к нему благодарностью, когда он жестом показывает, что не время сейчас разговаривать.

Пока Шон в спешке закидывает в машину вещи, мы с Артом напоследок проверяем шкафы в поисках нечаянно забытых мелочей.

— Все чисто! — как полицейский из сериала, констатирует он, и мы сбегаем, словно нас никогда здесь и не было. Свет от фар отражается от окон дома, а мы уезжаем все дальше, растворяясь в потоке безымянных машин.

Отвернувшись к окну, я вдруг ощущаю, что слезы заливают лицо, как будто организм пытается таким образом сбросить сдавливающее его последние сутки напряжение. Шон привлекает меня к себе, обнимая за плечи.

— Все будет нормально, — уверяет он, гладя меня по спине. Только я понимаю, что нормально уже ничего не будет.

***

Следующий день проходит в суете, превращая вчерашние события в свежие воспоминания. Все еще болезненные, надо признаться. Отперев тяжелую деревянную дверь, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам в сад.

Еще один дом. На этот раз нам повезло найти оставленный кем-то на время отпуска особняк. Он даже не успел остыть. Сколько их еще будет, прежде чем нам не придется больше прятаться?

В лицо ударяет мокрый воздух. Тьма медленно сменяет день.

Шон сидит на деревянной скамейке, вглядываясь в раскинувшийся напротив дома ельник. Сквозь кроны деревьев проникают лишь одинокие вечерние лучи, разбрасывая длинные серые тени по земле, которые угрожающе колышутся каждый раз, когда ветер шевелит ветки. Выглядит, признаться, жутковато. Я непроизвольно вздрагиваю, когда что-то мелькает вдалеке. Шон смеется.

— Расслабься, это просто белки, — говорит он, указывая рукой прямо перед собой.

Я поеживаюсь, поднимая воротник выше. Английские зимы не сахар — дождь, ветер, снова дождь. Но эта по степени подлости превзошла все возможные ожидания. Эмоциональное истощение от недавних открытий, предательство Ника, и так и не выясненная судьба Тая здорово проехались по моей психике, добавляя коктейлю нервозности новых оттенков.

Я сажусь на деревянную лавку на веранде, придвигаясь вплотную к Шону. От него исходит тепло и спокойствие, так необходимое мне в данный момент.

— Каков теперь наш план? — спрашиваю я.

Шон подтягивает колено к груди, упираясь ботинком в скамью, и чертит пальцем на ноге невидимую галочку.

— Спасти Виолу Максфилд — сделано, — хмыкнув, улыбается он. Но улыбка вымученная, ненастоящая. — Найти новый безопасный дом — сделано. Постараться как-то жить дальше. — Он рисует в воздухе вопросительный знак. — Пока под вопросом.

Я чувствую себя виноватой, ведь все, что я делала, было только ради себя самой, а разгребать последствия пришлось Шону. Я не хотела доставлять ему еще больше проблем, а получилось наоборот.

— Шон, прости за эту глупую выходку. У тебя есть полное право злиться на меня, все основания. Я заслужила. Просто… я не могла пойти за помощью ни к кому из вас. Ни к Арту, ни к тебе. Потому что это сложно объяснить… Я ездила в Эдмундс не просто так. Я хотела найти кое-кого.

Все это время я боялась, что он начнет ругаться, скажет: «Как ты могла так сглупить, Виола! О чем ты только думала?», но Шон тихо спрашивает:

— Тайлера?

Я киваю и опускаю глаза. Отчаянный был план, но не сработал.

— Ты вправе накричать на меня. Я понимаю, что ты испытываешь сейчас по моей вине.

— И что же я испытываю? — спрашивает он.

— Злость… Раздражение… Ревность… Я не знаю, — шепчу я. — Скажи, что я полная дура.

— Нет, ты молодец, — вдруг говорит Шон. — За то, что важно, надо бороться. Ты попробовала. Это уже немало.

— Это было глупо, — вздыхаю я. — Стоило предупредить тебя и Арта.

— Ты права, немного глупо.

Несмотря на то, что я так и не решаюсь поднять глаза, чувствую в его голосе улыбку. Тяжело выдыхаю теплый воздух, которой тут же превращается в облачко пара, и обхватываю себя руками. Не хочу откладывать этот разговор на завтра. Пора прояснить все, потому что невыносимо изображать отношения, которых на самом деле не существует.

— Понимаешь, у меня есть воспоминания. И они не о тебе, — наконец признаюсь я.

— Ты вспомнила его? — тихо спрашивает Шон.

— Не до конца, потому что воспоминания нечеткие. Чаще всего это просто образы, чувства, ощущения, которые я испытывала рядом с ним. Понимаю, это сложно понять… а объяснить еще сложнее, но я просто знаю, что ты — не он… Прости.

Мы сидим бок о бок в тишине, как две жертвы кораблекрушения, случайно выжившие и выброшенные беспощадными волнами на берег. Плечом к плечу. Бедром к бедру. Близко, но в то же самое время словно на разных континентах.

— Если честно, то я даже рад, — наконец, произносит Шон, приводя меня в полное замешательство.

— В каком смысле?

— Брюнетки, — ухмыльнувшись, отвечает он. — Мне всегда нравились темноволосые девушки. И… — Немного замявшись, добавляет: — Я тоже кое-что вспомнил. Вернее, кое-кого. Представь, как я все это время чувствовал себя, зная, что ношу кольцо на пальце, а сплю с другой девушкой.

Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь, успокоившись, что в кои-то веки приняла правильное решение. Никогда бы не подумала, что простой разговор по душам способен подарить такое облегчение.

— Вряд ли наш союз оказался бы успешным, — хмыкает Шон.

— Просто ужасным, — подыгрываю я.

— Эй! Ты уж совсем-то меня со счетов не списывай. Все же я надеюсь, что не настолько плох.

Он накидывает на наши плечи одеяло, обнимая одной рукой. Но теперь эти объятья ощущаются совершенно иначе. Я снимаю кольцо с пальца и, положив на ладонь, протягиваю парню.

— Будет правильно, если я верну его тебе.

Уголки его губ приподнимаются. Я вытаскиваю цепочку, на которой висит жетон Тая.

— Вот все, что у меня осталось, — показываю, касаясь металлической планки.

— Откуда он у тебя?

— Ник отдал.

Где-то неподалеку ухает сова, но я не могу разглядеть ее, сколько не вглядываюсь темное и беззвездное небо. Шон молчит. В эту минуту тишина между нами заключает в себе больше смысла, чем любые слова.

— Ты скучаешь по нему? — тихо спрашивает он.

— Еще чего! — вскидываюсь я, понимая, о ком он говорит. Ник ушел, но выгнать его из дома оказалось гораздо проще, чем из собственной головы. Как песня, которую вроде не хочешь слушать, а она, как заевшая пластинка, все играет и играет.

— Вообще-то я имел ввиду Тая, — смеется Шон.

— Ох. Тая… — Я бью себя по лбу, краснея. Мой лимит унижений на этот год явно исчерпался. — Как я могу скучать по нему, если толком его не помню? Знаешь, иногда мне кажется, что он просто взял и бросил меня.

Шон одаривает меня острым осуждающим взглядом.

— Среди военных существует такое суеверие, что потерять свой жетон — самая большая удача. Значит, смерть окончательно вычеркнула тебя из списка, — говорит он. — Так что я уверен, с ним все в порядке. Может, он в эту самую минуту пытается тебя найти.

Позади раздаются шаги, и мы одновременно оборачиваемся.

— Кому кофе?

Арт не спеша подходит к скамейке и садится рядом. В его руках две дымящиеся кружки, от которых исходит аромат корицы.

— Прости, кэп, но себе нальешь сам, — и протягивает мне кружку. — Как ты сегодня?

Я пожимаю плечами:

— Лучше, чем вчера.

Шон хмурится, я опускаю глаза. В глубине души каждый из нас понимает, что теперь никогда до конца не расслабится. Ведь Нику мы тоже доверяли.

Сумасшедший декабрь перетек в холодный выстиранный январь. Настолько же унылый, как и наше существование.

Парни успокоились, снова налаживая быт, если в нашей ситуации его можно вообще таковым считать, их жизнь вернулась в привычное русло, а вот я никак не могу обрести покой. Мне хочется лечь, свернуться калачиком и никого не видеть. Но понимаю, стоит дать слабину — уже не смогу собрать себя обратно. Да и как бы отвратительно я себя не чувствовала, не время сдаваться.

Шон говорит, секрет кроется в распорядке дня. Не даром, в армии нет проблем с «лишними» мыслями. Я соглашаюсь. Трачу все свободное время и последние силы на физические тренировки, чтобы к вечеру доползти до кровати и упасть, но даже когда тело ноет, эта боль не приносит избавления.

Чтобы избавиться от стресса и напряжения, каждый день следует слушать новую песню, смотреть на хорошую картину и читать хоть какое-нибудь мудрое изречение, — что-то подобное произносит Арт, цитируя за ужином радио, и я хватаюсь за эту идею, как за соломинку. В доме не остается непрочитанных книг, музыка играет на кухне каждый день, когда мы с Артом готовим, а картины заменяет пейзаж за окном.

Мой день расписан по минутам: Артур тренируется вместе со мной по несколько часов, ещё минимум столько же мы ломаем голову над паролем от диска, но как я ни стараюсь довести себя до полного изнеможения, мне не удается выбросить из головы произошедшую с Ником ситуацию. Он просто бросил напоследок: «С Рождеством!», вышел на улицу и отправился в пустоту, так ни разу не оглянувшись. Шутка ли, но он действительно ушел в канун главного праздника в году.

Как будто хотел уйти.

Как будто только этого и ждал.

Я зажмуриваюсь, пытаясь выкинуть из головы это воспоминание. Но теперь там настолько пусто, что избавиться от чего-то довольно сложно.

Застёгивая куртку, я оглядываюсь по сторонам. Натягиваю капюшон на голову и бегу вперед. Продолжая жить, продолжая надеяться. Оказалось, единственное, что может помочь прочистить голову — протоптанная дорожка и влажный соленый ветер.

Поселившись здесь, на поиски этого дома ушла почти неделя, мы сразу нашли тропинку для тренировок, что проходит сквозь густой ельник и дальше вдоль отвесного берега океана. На удивление, я полюбила бег и даже начала получать от него удовольствие. Теперь я знаю каждую низко висящую ветку, каждое упавшее дерево, каждую яму и рытвину вдоль дороги. Мчусь по лесу, словно призрак, практически не отставая от Шона с Артом. Но сегодня я бегу одна. Мне нужно пространство.

Когда мне было семь, папа ушел от нас. Я вспомнила это утром. Не четко, нет. Отдельными фрагментами, которые внезапно сложились, как картинка в калейдоскопе.

На улице было ясно и солнечно, возможно, поэтому этот день так запомнился, выделяясь среди серых лондонских будней. В воздухе витал аромат цветущих каштанов, на мне был сарафан из малинового вельвета.

Стоя у окна, я смотрела, как отец укладывает сумки в машину. Снова командировка? Почему он не попрощался? Я выскочила на улицу и хотела побежать за ним следом, спросить, скоро ли он вернется, вот только с детства знала, что машины ездят быстрее, чем бегают маленькие девочки. А его служебный автомобиль уже тронулся.

Медленно, стараясь отогреть голые ноги на редком английском солнце, я вернулась в дом. Распахнула дверь.

Последний образ, врезавшийся в память — белое, как больничная стена, лицо мамы. Она опустилась на пол на кухне, прижав к себе колени, и бесшумно зарыдала, закрывая рот руками. Не хотела, чтобы я увидела или услышала. А я стояла и не знала, что сделать, как помочь. Отец бы точно справился.

Что мне сделать, пап?

Но я так и не успела задать ему этот вопрос.

Дальше воспоминания обрываются. Мои глаза наполняются слезами. Все, что подкинула мне память — лишь клочок прошлой жизни — вырванный из тетради лист.

Я останавливаюсь, когда носы ботинок практически касаются края утеса. Задираю голову и смотрю в небо, прося хоть какой-то знак, что когда-нибудь все закончится, но в ответ небо посылает снег. Холодная крупа сыпется на лицо. Я поёживаюсь и кутаюсь туже.

Прямо передо мной океан. Он всюду.

Завораживающий, бесконечный.

Вода обрушивается на камни под моими ногами и отступает. Нападает и отступает снова, словно смирившись с тем, что эту преграду ей не одолеть.

Почему люди поступают также? Уходят, когда становится слишком сложно? Убегают, уезжают, прощаются навсегда. Почему не хотят больше пытаться? Почему предают?

Меня оставили и предали практически все, кто мог предать. Даже собственная память. А отец вообще трижды. Что уж в таком случае говорить про Ника…

Прошло три недели с тех пор, как он ушел, и все это время я не могла выкинуть из головы случившееся в Эдмундсе. Ведь он мог оставить меня, вернуть отцу, или сдать тем, кто за нами гонится. Мог давным-давно избавиться от каждого из нас, если бы захотел. Но не сделал этого… Как обезумевшая, я пытаюсь найти хоть какие-то доказательства того, что Ник на самом деле виновен. И чем дольше ищу, тем крепче во мне зарождаются сомнения: вдруг я ошиблась? Насколько высока цена промаха? Я не могу представить, каково это — остаться в одиночестве, лишившись не только памяти, но и какой-либо поддержки.

Куда Ник отправился? У меня ни малейшего понятия.

Не то чтобы я сильно переживала по этому поводу, ведь своим поведением он заслужил то, что получил в итоге. Но если бы я знала, где он, мне было бы куда спокойней…

Я застегиваю воротник куртки и, попрощавшись на сегодня с океаном, шепчу:

— Надеюсь, ты в порядке…

***

Проснувшись из-за очередного кошмара, я выскальзываю из постели. Иногда по ночам мне кажется, что я не смогу вдохнуть больше ни глотка воздуха, пытаюсь проснуться, но ничего не выходит. После такого не могу больше сомкнуть глаз. Бывают дни, когда мне достаточно просто постоять у отрытого окна, чтобы вдоволь надышаться мокрым воздухом, но случаются и такие, когда нельзя находиться наедине с собой.

Накинув вязаную кофту, я медленно спускаюсь вниз. На кухне горит свет и пахнет какао. Значит, дежурит Арт. Губы невольно растягиваются в улыбке. Обычно мы часами можем молчать ни о чем. Мы не говорим о прошлом — его больше нет, о будущем — оно словно предрассветная дымка нового дня, еще не решившего каким он будет, а в настоящем у нас так мало общего, что это даже комично, но иногда рядом нужен просто кто-то. Близость другого человека действует лучше, чем любой успокаивающий бальзам.

— Арти, ты должен меня спасти! — кричу я из коридора. — Мне сейчас просто жизненно необходимы обнимашки и чашечка горячего шоколада!

Я нахожу его в гостиной. Он сидит на диване, расположив на коленях ноутбук, и что-то увлечённо читает.

— Кавано, сегодня ты назначен моим личным… — Но я не успеваю закончить предложение, потому что Арт впервые перебивает меня:

— Я его открыл.

Мы молча меряем друг друга взглядом. Арт достает из кармана цепочку с медальоном Тая, который я оставила утром на столе. В голове тут же всплывают слова Шона: «На жетоны наносят личный номер; обычно он служит паролем к твоему делу». Неужели мы так долго бились, когда ответ был прямо перед носом?

— Пароль — это номер жетона Тая, — подтверждая мои мысли, говорит Арт.

— И что там?

— Сотни папок и тысячи файлов. Документы, заметки, почтовые переписки, какие-то счета. Определенно, тот, кто собирал эту информацию, делал это не один год. А еще это…

Он разворачивает ноутбук экраном в мою сторону. С фотографии на меня смотрит коротко стриженный светловолосый парень. Стоит перед белой кирпичной стеной.

— Это твое личное дело? — Я подхожу и сажусь рядом.

— Да, но не только оно, — кивает Арт. — Здесь наши дневники. Всё, что мы записали, чтобы восстановить потерянные воспоминания.

— Значит мы всё, наконец, узнаем? — пульс ускоряется и начинает стучать как отбойный молоточек.

— Правда, в моем совсем немного. Сама знаешь, у меня с этим не особо клеится. — Судя по всему, под «этим» Арт подразумевает «словесность».

— Но ты уже прочитал, да?

— Да.

— И?

— Одно я могу сказать точно: вряд ли я теперь смогу уснуть.

Его признание едва не сбивает с ног.

— Почему? — моргаю я, уставившись на парня.

— А ты прочитай, — устало отвечает он, — и тоже не сможешь спать больше.

— В каком смысле?

На его лице отражается мука, но Арт не отвечает. Молча щелкает по сенсору, открывает какой-то документ и отдает ноутбук мне. А потом встает и уходит на кухню, оставив за собой море вопросов, пустую кружку из-под какао и кучу крошек на ковре.

Я устраиваюсь поудобнее, поместив ноутбук на коленях. Морально готовясь ко всему, что могу там увидеть, но все рано не могу успокоить гулко стучащее сердце.

На часах глубоко за полночь. Я бросаю взгляд на светящийся в темноте экран и медленно начинаю читать.

«Лавант, Николас» — гласит заголовок. Это его дневник. И хотя я понимаю, что никто не должен изливать свою душу другому человеку, не подозревая об этом, но в нашем положении приходиться поступиться моралью.

Я смотрю на фото. Здесь Ник совсем молодой, лет шестнадцать-семнадцать. Взгляд против воли скользит к его губам, которые даже на официальной фотографии пренебрежительно кривятся, словно показывая насколько ему ненавистно все, что происходит вокруг. Так знакомо, так странно. И никакого пирсинга.

Тот, кого я привыкла видеть в черной кожаной куртке и драных джинсах, стоит у стены в застегнутой на все пуговицы армейской рубашке. На его рукаве красуется знак курсанта и личный номер. Значит, фотография была сделала ещё в Эдмундсе. Ник такой серьезный, такой сосредоточенный, такой… другой.

2006 год, мне одиннадцать лет

Мы жили в Лондоне, в районе Хендон Централ. Мой отец был пожарным, мама — художницей. Обычно она работала дома, устроив себе из свободной комнаты мастерскую. Запах краски и растворителя — именно с ним у меня навсегда будут ассоциироваться ее руки. А еще вишнёвые пироги. Они ей особенно удавались.

В тот день мама заканчивала одну из картин, я же сидел на пошарпанном подоконнике и рисовал мутантов из прочитанного накануне комикса. Не знаю, считала ли она, что у меня есть талант, но какая-то часть ее генов мне точно досталась. И эту часть она холила и лелеяла. Был момент, когда я увлекся зарисовкой шестеренок — первыми пострадали бабушкины напольные часы, — но на ругань отца по этому поводу она только рассмеялась, уверив его, что, возможно, меня удастся пристроить в Манчестер[1], обеспечив им безбедную старость.

— Почему они все время ругаются? — спросил я, глядя из окна на то, как отец внизу снова отчитывает Джесса.

К дому подъехала грузовая машина, видимо, кто-то новый въехал. Рабочие внизу начали разгружать мебель, грубо перекрикиваясь.

— Просто Джесс такой же, как твой папа, — улыбнувшись, ответила ма. — Они воспринимают этот мир, упрямо смотря лишь в одну сторону, поэтому в упор не видят друг друга.

Я не совсем понимал смысл ее слов тогда, поэтому просто пожал плечами. К дому подъехало такси, из которого вышла, сверкая улыбкой, Розалин.

— Идем, мам! Рози приехала! — позвал я ее, слезая с подоконника, и поскакал по лестнице вниз.

— Если поцарапаешь машину, вычту из твоих денег, Джесс, — строго сказал отец, вкладывая ему в руку ключи. За последний год брат вырос так, что стал уже выше папы. Ему всего семнадцать, а на вид будто двадцать пять. Теперь мне с трудом удавалось с ним справиться, учитывая, что я едва доставал ему до плеча, да и силы в нем стало столько, что, кажется, он мог меня напополам переломить, если чересчур увлечется.

— Смотри, чтобы он не нарушал скоростной режим, — уже мягче обратился отец к Рози.

— Он не будет. Обещаю, мистер Лавант, — улыбнулась она, обняв брата за плечи. Джесс в ответ привлек ее к себе, оставив короткий поцелуй на губах.

— Эй, ничего, что мы здесь? — наигранно поморщился я. На самом деле, мы давно привыкли к присутствию Роуз в нашей жизни. Они встречались с Джессом второй год, так что никто не был против, даже если она оставалась у нас с ночевкой. Как говорила мама: «Он такой же упёртый, как отец, и все равно найдет способ удрать. Так пусть лучше будут в нашем доме». Папа же обычно ворчал, ссылаясь на французскую распущенность. А мне было все равно, мне нравилась Роуз. В нашей семье, где все спали чуть ли не до полудня, она была единственной, с кем можно было с утра в видеоигры погонять или приготовить самые вкусные в мире блинчики.

— Не скучай, Ники. — Она потрепала меня по голове и, наклонившись, поцеловала в щеку, оставив на ней липкий след блеска для губ.

— Все, бросаешь меня и уходишь к Нику? — рассмеялся Джесс.

— Будешь плохо себя вести, и я всерьез задумаюсь об этом, — пошутила она, на прощание подмигнув.

— Езжайте осторожно, — обняла мама брата, как обычно, слишком долго. Дольше, чем полагается обнимать взрослых крутых парней. Тем более, в присутствии их девушек.

— Ладно, ладно, мам, всё. — Выскользнув из ее цепкой хватки, Джесс закинул вещи в багажник, и они уехали.

Моя мама была родом из пригорода Парижа. Уж не знаю, чем ее привлек чопорный английский парень вроде моего отца, но уже спустя три месяца отношений они поженились, окончательно перебравшись в Лондон. Мама была поздним ребенком, поэтому ее родителей не стало, когда мне было лет семь. Я смутно помнил дедушку с бабушкой, потому как встречались мы в основном лишь на праздники. У отца же родителей не было.

— Увидимся завтра вечером, — попрощался он, поцеловав маму, и посмотрел на часы.

Через сорок минут у него начиналась смена. Мама улыбнулась и поправила его идеально подстриженные короткие волосы. Рабочие к этому времени уже выгрузили вещи новых жильцов и уехали, оставив на тротуаре перед домом груду коробок. «Надо будет зайти, познакомиться. Мама говорила, что у них тоже двое подростков», — мелькнула в голове мысль.

— Ник! — отец подошел ко мне и похлопал по плечу. — Раз все разъехались, ты остаёшься за старшего. Я полагаюсь на тебя!

— Есть, сэр, — отсалютовал я ему, еще не зная, что спустя десять часов для меня наступит беспощадное «после».

***

Меня разбудил запах гари. Тяжелый. Заставляющий легкие старательно избавиться от него, пытаясь выкашлять эту черную смоль. Я встал, но тут же упал на пол, словно меня кто-то подсек под колени. С трудом поставил себя на ноги, доковылял до двери, распахнул ее и от увиденного застыл. Передо мной был огонь.

— Мам! — крикнул я хрипло. В этот момент пламя жадно бросилось на шторы, в секунду превратив их в пылающую стену. Из родительской спальни, расположенной в самом конце коридора, раздался шум. Я упал на четвереньки, чтобы глотнуть свежего воздуха, зажал майкой нос и пополз, вдруг с потолка свалилось деревянное перекрытие, преграждая путь в мамину комнату. «Нет, нет, нет!» — пытался я сдвинуть бревно, проклиная себя за то, что такой слабый.

Я снова попытался позвать маму, но горло пересохло, и сил кричать уже не было.

Кто-то разбил стекло.

Огонь, питаемый свежим притоком воздуха, полыхнул с новой силой, так что я отшатнулся. Дальше я помню смутно. Я пытался выбраться, лез, куда-то карабкался. Легкие уже разрывались от нехватки кислорода, в голове была сплошная пульсация, а потом потерял сознание.

Когда я очнулся на каталке Скорой помощи, над головой пылало зарево, поднимая вверх черные облака дыма и пепла. Горел наш этаж и следующий. Детали лепнины с фасада падали вниз, разбиваясь об асфальт, как подбитые птицы, а я лежал среди носящихся в панике людей, застыв от шока и осознания того, что случилось. А потом снова отключился.

Проснулся от мерзкого писка.

— Он очнулся. Ники, ты меня слышишь?! Скорее сюда! — Надо мной склонилось женское лицо, все время гладя по голове и убирая со лба слипшиеся пряди. — Ники, все в порядке! С тобой все в порядке! Мы здесь!

Я попытался сфокусировать взгляд. Рози плакала, размазывая черную тушь. Джесс сидел возле моих ног, упершись локтями в колени и закрыв ладонями лицо.

— Ма, что с ней? — хрипло пробормотал я. Розалин еще сильнее разрыдалась. Теперь ее рыдания перешли в истерику. Джесс поднял на меня глаза. Тогда я впервые за всю жизнь увидел, как он плачет. И понял, что маму не спасли.

Я хотел выть, но горло сдавливал спазм.

Хотел бежать, но тело словно окаменело.

Я метался в агонии, не имея возможности даже оплакать ее как следует, а потом в руку вонзилась игла, и мои веки сомкнулись.

Ожогов на мне оказалось немного, так как под открытое пламя я не попал. Вовремя вытащили. Я провел неделю в больнице из-за того, что наглотался дыма. Отец лежал на соседнем этаже. Ему досталось сильнее. Именно он и вытащил нас двоих, меня и еще одного мальчишку этажом выше. Но когда вернулся, чтобы забрать маму, потолок рухнул, раздавив ему ногу балкой. Его самого спасли, но колено уже было не собрать. Отцу тут же оформили инвалидность, рассчитав из пожарной части.

В газетах почему-то написали, что возгорание произошло по грубой неосторожности одного из жильцов дома и началось в нашей квартире, хотя я точно знал: это неправда. Но мне было наплевать. Пусть думают, что хотят. Все равно это не вернет ее и ничего не исправит.

В день похорон я поднял голову вверх, инстинктивно ища поддержки, но отец не смотрел в мои глаза. Больше не смотрел. Я вдруг подумал, что он ни разу не говорил со мной со дня смерти мамы. Даже когда я пытался не сойти с ума, стараясь выплакать свое горе, рядом был только Джесс. Отец ни разу не пришел на помощь. Как он потом сам признался во время своих пьяных бредней, я слишком сильно напоминал ему о матери. Ее глаза, губы, тонкие черты лица. Казалось, она передала мне все, что когда-то так ему нравилось. Теперь при взгляде на меня ему еще сильнее хотелось напиться.

***

Отец не появлялся пару недель. Где он торчал, мы не имели понятия. Тетя Маргарет, его кузина, разместила нас на втором этаже своего дома на юге Лондона, и так как своих детей у нее не было, чувствовалось, что наше присутствие ее напрягало.

— Все, спи давай. — Джесс выключил свет и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Со дня маминой смерти прошел почти месяц, но я все равно продолжал ждать, вдруг она зайдет пожелать спокойной ночи.

Сон не шел. Я встал и босиком вышел в холодный коридор.

— Я не ожидала, что все случится именно так, Джесс. — Из комнаты брата послышался голос Розалин. То, с каким снисхождением она произнесла его имя, заставило все внутри сжаться. Я не должен был подслушивать, но не мог заставить себя пошевелиться и уйти.

— В каком смысле не ожидала? — откликнулся брат.

— Мне так жаль, прости. — Голос Рози практически стих, растворившись во всхлипах. — Но у нас ведь были планы, помнишь? А что теперь? Как же твой университет?

Я мог поклясться, что даже через закрытую дверь чувствовал, как заныло его сердце. Она что, расстается с ним? На самом деле? Кто так поступает?

— Я не ожидала, что будет так трудно…

— Ты думаешь, я мог такое ожидать? — закричал Джесс, отчего еще несколько всхлипов разорвали тишину. — Думаешь, кто-то мечтает о том, чтобы в семнадцать лет оказаться в полном дерьме, с кучей банковских долгов, отцом, предпочитающим на все забить и уйти в себя, да еще и младшим братом, о котором надо заботиться? Ты на самом деле считаешь, что такое можно планировать?

Судя по стуку каблуков, она попыталась уйти, но брат ей не дал.

— Пожалуйста, Роз. Прости. Прости! — Его голос умолял. — Я не смогу справиться один. Только не сейчас.

Все звуки смолкли. Я тихо молился, чтоб она сказала «извини», и все снова стало как раньше. Ну же, Рози. Чего ты молчишь?

— Не злись, Джесс, — наконец сказала она. — Но я не могу. Это слишком сложно.

Я отвернулся, услышав ее шаги, и кинулся обратно в комнату. Потянулся к ручке, чтобы закрыть за собой дверь, и встретился с Розалин взглядом. Девушка замерла, слово я застал ее на месте преступления.

— Ты почему не в кровати? — спросила она, подошла ближе и мягко опустила руку на мое плечо. Рози всегда была добра ко мне. Можно сказать, я даже ее любил. Но на этот раз скинул ее ладонь.

— Ты уходишь? — спросил, заглядывая прямо в глаза. Она отвела взгляд.

— Прости, Ники, — ответила девушка и, быстрым шагом спустившись по лестнице, скрылась из виду. А я так и остался стоять, глядя, как за ней закрывается входная дверь.

Помню, еще полгода назад я смотрел в ее улыбающиеся глаза серого цвета и, подражая Джессу, пытался неумело флиртовать, говоря, что они прекрасны, как летний дождь. Теперь я понял: я ненавижу дождь. Со всей силы захлопнул дверь. В комнате брата что-то разбилось, ударившись о стену. Я упал на кровать и, повернувшись на бок, закрыл уши руками. Только бы не слышать.

***

После разрыва с Рози Джесс словно с цепи сорвался. Стал замкнутым и мрачным, часто появлялся лишь под утро. Вместо сердца в нем разверзлась глубокая черная бездна, где он хоронил собственную боль. Наверное, ему было так легче, ведь он не мог рисовать, как это делал я. Зато он мог драться. Выбивая из себя счастливые воспоминания. О Рози. О доме. О маме с ее пирогами по пятницам и своей прежней жизни.

Джесс десять лет посвятил боксу. Мама была не в восторге от его увлечения, но сильно не возражала, надеясь на то, что «мужской» вид спорта сможет укрепить связь между ним и отцом. Не вышло.

Однажды утром я понял, что отец вернулся. Догадался по мерному деревянному стуку. После пожара он начал хромать, так что ему приходилось использовать трость. Снизу раздавались звуки перебранки. Джесс что-то крикнул ему, кажется, послал куда подальше и хлопнул дверью.

Их отношения даже при жизни мамы сложно было назвать нормальными. Отец, наверное в силу профессии, всегда был жёстким человеком, не терпящим никакого мнения, кроме своего собственного, поэтому Джессу, как старшему, доставалось за любые, даже самые крошечные проступки. И только маме как-то удавалось подобрать к ним двоим ключ. Рядом с ней они становились мягче, уступчивей, поэтому, когда её не стало, мы с Джессом в полной мере ощутили ту глубину боли, в которую отец сам себя загнал. Я пытался вспомнить, улыбался ли он хоть раз после её смерти, но так и не смог.

— Неужели ты не видишь, что с твоими сыновьями творится? — ругалась тетя Марго на отца. — Джесс каждый день приходит с новыми синяками. Я не знаю, что он делает. Не знаю, где пропадает ночами! Если ничего не сделать, то и Ник пойдет по его стопам. Он же во всем подражает старшему брату. А его рисунки, ты их видел? Он же кроме черного вообще другие цвета не использует, да и те больше похожи на бред человека из психической лечебницы.

— Ник всегда был таким, — отмахнувшись, произнес отец. — Он всю жизнь рисует чушь. А у Джесса просто переходный возраст. Перебесится. Вспомни меня в семнадцать.

Я решил не спускаться вниз. Закрыл дверь, швырнул на кровать блокнот и уселся рисовать еще пару десятков пугающих черных картинок, потому что знал: если отец что-то решил, спорить все равно бессмысленно.

***

Спустя неделю нам пришлось переехать. Страховка частично покрыла долг перед банком, но так как мы брали для покупки квартиры заем, то после пожара потеряли всё. Накопленных средств хватило на крошечный домик в городке под названием Хейвен[2]. Казалось, для подобной дыры невозможно было придумать имени более неподходящего. После кипящего жизнью и развлечениями Лондона здесь было по-мертвецки тихо.

Я окинул взглядом квартал, покрытый саваном уныния и поросший зелёной вездесущей плесенью. Из-за постоянной влажности она, как вельветовый чехол, окутывала все: деревья, стены, старые крыши домов. В «Раю» не было ничего, кроме рыбных рынков, редких туристов и отвесных скал, которые выглядели так, что, того и гляди, обвалятся в море, отправив этот городишко на дно - кормить рыб. Может, этого конечно никогда и не произойдет, кто знает. Но я каждый день мечтал об этом.

Кэннери Роуд. Или, по-простому, «консервная улица», получившая свое название из-за расположившегося неподалеку завода, стала моим домом. Налево она вела к школе и центру, а направо — к депо.

Тридцать два. Именно столько поездов проходит мимо за ночь. После переезда, лёжа без сна в полуночной темноте, я считал поезда. Как будто от этого могло стать легче. Некоторые считают овец, я — стук колёс о стальные рельсы.

Джесс же продолжал по ночам драться. Я подозревал, что теперь за деньги, потому как они стали внезапно водиться в его карманах. Отец продолжал пить. А я продолжал просто жить, надеясь, что вдруг завтра станет лучше.

Не стало.

Я хорошо помню тот день. Тишина внизу подсказывала, что Джесс уже ушел. Медленно спускаясь по ступенькам вниз, я заметил крупного высокого мужчину, за которым отец закрывал дверь, но разглядеть его не смог. Когда вошел в комнату, папа встретил меня хмурым взглядом и привычным молчанием.

Пристроившись на колченогом стуле, я оперся коленями о стол и уставился в окно. Отец зажег газ под кастрюлей с чем-то, наверное, со вчерашним супом. От меня не могло ускользнуть, что вид у него был не такой, как обычно, безразлично депрессивный, сегодня он выглядел обеспокоенным.

— Пожалуй, ты должен знать, — сказал он, отвернулся и, взяв засаленную ложку, помешал суп. — Джесс больше не будет жить с нами.

Кажется, что в этот миг все у меня внутри оборвалось. Я понял, что случилось. Он мог не продолжать. Джесс бы ни за что в жизни не сбежал, не уехал и добровольно меня не оставил, а значит, произойти могло только одно — он вляпался во что-то серьезное.

— Твоего брата поймали, когда он разбил морду какому-то мажору в подпольном бое, недалеко от рыбного рынка. Слишком сильно уделал того парня, так что эту ночь провел в участке. Сам понимаешь, у нас нет денег его вытаскивать. — Подув на ложку, отец поднес ее к губам, и, снова повернувшись, продолжил: — В общем, сегодня утром приезжал человек, предложил решить наши проблемы с условием, что Джесс уедет учиться в одну из их военных академий. Я согласился. Ему пойдет на пользу.

Я тяжело сглотнул, подошел к столу, достал оттуда тарелку и сел обратно на место. Внутри ворочалось странное ощущение: я был рад, что брат не окажется в тюрьме, но в то же самое время понимал, что больше его не увижу. И от этого на душе становилось совсем паршиво.

***

Наступил август, но по утрам было прохладно и, как обычно в этом месте, слишком влажно. Дожди здесь шли, если верить метеорологам, сто дней в году. Хотя мне казалось, они привирают, потому как ненавистная вода с неба лилась гораздо чаще.

— Держи! Это тебе. — Джесс вложил в мои руки охотничий нож с резной рукояткой. На одной стороне была вырезана буква Н, на другой — Л. Мои инициалы. — Точно такой же, как у меня. Помню, ты всегда его хотел, — улыбнулся он.

— Ты хоть приезжать будешь? — спросил я грустно. Из-за угла уже показался автобус.

— Я постараюсь, Ник, — ответил брат. Внутри все противно заныло. Теперь еще и Джесс оставлял меня. — Знаю, жить с отцом не подарок, но уж постарайся как-нибудь дотянуть до конца года. Если у меня получится устроиться, я вернусь за тобой. Обещаю!

Я стоял, потупив взгляд. Он положил руки мне на плечи, наклонился немного вперед, глядя в глаза, и строго сказал:

— Не важно, насколько сильно ты бьешь, Ник. Важно, какой держишь удар[3], помнишь? — Я кивнул. — Не раскисай!

Автобус остановился. Джесс похлопал меня по плечу, поднялся по ступенькам, и за ним закрылась дверь. Он бросил на меня взгляд через стекло, поднял руку на прощание и уехал.

Еще несколько минут я стоял и смотрел туда, где скрылся автобус. Поднялся ветер, и я, застегнув куртку, засунул руки поглубже в карманы. Вдруг меня окликнули:

— Проваливай отсюда, это мой район.

От неожиданности я чуть не подпрыгнул. На меня смотрел тощий светловолосый пацан в футболке с надписью «Зовите меня Босс» и накинутой поверх джинсовой куртке, которая была ему больше размера на два. Его глаза встретились с моими, и, кажется, он воспринял это как разрешение подойти.

— От той церкви, — указал он рукой на старое каменное здание храма, — и до паба на пересечении Седьмой и Одиннадцатой я работаю. Так что проваливай, пока я размазал твою морду об асфальт.

Я засунул нож за шнуровку ботинок, как всегда делал Джесс, и встал, выпрямившись в полный рост.

— Да без проблем. Меня это дерьмо не интересует.

Плевать мне было на этого пацана и его район. Я не собирался ничего с ним делить. Но только развернулся, чтобы уйти, из-за здания рыбной лавки, откуда всегда несло так, что даже рядом постоишь, словно в порту весь день ящики с рыбными кишками разгружал, показались два высоких парня.

— Эй, Арти! — За спиной блондина словно из ниоткуда вырос еще один. Он похлопал грязными пальцами по карманам своей полинявшей куртки. — Слышал, ты нехило поработал вчера вечером. Не поделишься со старшими?

Незнакомец напрягся. Видно, что эта встреча явно не входила в его планы. Я заметил, как он инстинктивно прижал руку к левому карману, значит, тот ублюдок был прав. Ему есть, чем делиться.

Рука парня постарше потянулась к предплечью, почесывая следы уколов, которые я хорошо мог разглядеть даже с такого расстояния. Не удивительно, что половина молодежи здесь от чего-то торчит, в такой-то дыре. Сам же продолжал стоять неподалеку, ничего не говоря. Один из незнакомцев смерил меня взглядом. Его спутанные волосы давно не видели ведра воды, а в потухших глаза завяла всякая жизнь. Он бросил заинтересованный взгляд на нож, засунутый в шнурки моего ботинка, и я спрятал ногу за ногу.

— Стив, братан, я только что говорил своему другу… — «Зовите меня Босс» сделал паузу, посылая мне многозначительный взгляд.

— Нику, — добавил я.

— Да! Я только что говорил моему другу Нику, что день вчера был ну полное дерьмо. Совершенно ничего не заработал. Правда же, брат? — спросил он, будто мы неожиданно стали друзьями. Будто не прогонял и не обещал три минуты назад размазать мою физиономию по асфальту.

Я осмотрел трех стоящих позади него подростков. Всем было от пятнадцати до восемнадцати лет и выглядели они весьма угрожающе. Разгребать еще и его проблемы? Своих хватает. К тому же я не идиот. Сегодня он мне брат, а завра приставит мой же нож к моему горлу.  

            В этот момент я был рад, что не живу в этом районе, хотя мне показалось, что даже имя свое я назвал зря. И когда я уже собрался послать их всех подальше и, развернувшись, уйти, «Зовите меня Босс» резко сорвался с места. Да так, что я рта не успел раскрыть.

«Лучше плохо бежать, чем хорошо драться», — это был первый принцип, который я усвоил благодаря Арту. Ничего не оставалось, как припустить следом.

— Сюда! — крикнул он, ловко виляя между мусорными баками, от которых исходила такая жуткая вонь, словно там умерла вся английская колония портовых крыс.

«Очуметь, как быстро он бегает», — промелькнула в голове мысль прямо перед тем, как его тонкая рука втащила меня за собой в подворотню, силой втолкнув между стенами двух стоящих рядом жилых домов. В проходе было настолько узко, что я думал прямо тут и подохну, застряв плечами между кирпичей.

— Кавано, мелкий гаденыш! — раздался злобный крик, и, не смотря на абсурдность ситуации, я громко рассмеялся, потому что им было никогда не протиснуться в эту щель. — Я тебя найду, ты понял?

Но Арт поднял руку вверх, показав ему средний палец.

— И пальцы тебе, сука, переломаю.

— Ага, — ухмыльнулся он. — Не в этой жизни, чувак.

Он вылез следом за мной с другой стороны улицы и, окинув меня взглядом с головы до ног, произнес:

— Неплохой нож, за него можно выручить косарь.

— Даже и не думай, — стиснул я крепче зубы, отступая на шаг назад.

— Да ладно, шучу я, — протянул он руку. — Артур Кавано. Собственной персоной.

— Не очень уж твоя персона уважаема здесь, — огрызнулся я, но руку в ответ все же пожал.

— Ты про этих обдолбанных, что ли? — Он достал из кармана корку хлеба и принялся с аппетитом жевать. — Да их просто ломка мучает и все. Еще пара месяцев, и их либо в тюрягу загребут, либо они откинутся. Так как твое имя-то?

— Ник, я же говорил уже.

— Заметано, Ник. — Он принялся размашисто шагать вдоль высоких кирпичных заборов. — Далеко отсюда обретаешься? Судя по всему, сейчас польет. — Он притормозил на повороте, поднял глаза к небу, словно в уме прикидывая вероятность дождя. — Минут десять.

— В районе Кэннери, — ответил я, — на автобусе приехал.

— Тот, что ты только что видел, на сегодня был последний. По выходным они только до обеда ходят, — засунув последний кусок в рот, произнес он. — Если негде перекантоваться, можешь заночевать у меня.

Не знаю, почему я ему поверил. Наверное, потому что все-таки был идиотом. Ведь утром мог проснуться с пустыми карманами и перерезанным горлом. Но в тот момент мне уже было наплевать.

Спустя примерно пару минут действительно пошел дождь. Неожиданно набежавшие тучи заслонили слабое солнце, и обрушился ливень. Мы поспешили к окраине городка, наши башмаки шлепали по появившимся в миг лужам, расплескивая вокруг брызги грязи.

Улицы были практически пусты, не считая парочки бездомных, привалившихся к задней стенке пивной, старого строения с полукруглой зеленой дверью и закрытыми ставнями. Арт сказал, что вечером в пятницу, если хорошо покрутиться, только с клиентов паба можно собрать недельный заработок.

Грязный кот прошмыгнул мимо, скрываясь между домами. Кавано остановился перед узкой деревянной дверью и постучал. Спустя минуту нам открыла женщина — не выше пяти футов[4], сухая и худая. Она была одета в одну лишь ночнушку, поверх которой было небрежно наброшено потрепанное мужское пальто.

— Зия, это мой друг Ник, он останется у нас. — Мне показалось, что он не спрашивал разрешения, а просто поставил ее в известность, что еще один грязный мальчишка будет ночевать в ее доме.

Она кивнула и ушла в кухню, даже не взглянув на меня и не сказав не слова.

— Кто это? — спросил я, бросив взгляд на ее сутулую спину, и стянул грязные ботинки. Носки промокли насквозь, хоть выжимай, так что я снял и их.

— А это Клара, но я зову ее Зия. — Арт бросил свою обувь в угол, даже не пытаясь оттереть ее от грязи. — По-итальянски «тетя». На самом деле, она никакая мне не тетка, просто у нее когда-то была интрижка со старшим братом моего отца, тот спился и давным-давно подох, а я… короче, она забрала меня к себе.

Я прошел за ним в комнату. Или то, что с натяжкой можно было назвать ею. По углам стопками было сложены газеты, тут же валялись вещи, ботинки, остатки от еды. Свинарник, одним словом. Я подошел к окну и развесил мокрые носки на крошечной батарее. Арт открыл форточку, достал из кармана пачку сигарет, протянув одну мне. Я отрицательно покачал головой, зато мой новый друг с упоением затянулся.

— Когда есть нечего, откуда деньги на сигареты? — спросил я.

— Фигня. Нет ничего проще, чем вытащить пачку из заднего кармана, — ответил он, усаживаясь на подоконник и выдыхая в форточку дым.

— И зачем тебе это? Зачем ты куришь?

Дождь на какое-то время перестал, хотя крупные капли еще срывались с деревьев, залетая в открытое окно.

— Наверное, назло папаше. Он вечно болтал, что я слишком мелкий, чтобы курить, — ухмыльнулся Арт.

— А где сейчас твой отец? — уточнил я.

— В тюрьме.

Вот оно как.

— А мать?

— А шут ее знает, я ее ни разу в жизни не видел. — Он затушил сигарету в горшке с цветами, зарыв окурок в землю.

Я был настолько ошарашен, что не смог ничего сказать, и лишь кивнул, подумав, что у некоторых жизнь еще паршивее, чем у меня.

***

Начался учебный год, перелистывая месяцы. Мы с Артом почти все время тусовались вместе. Меня стали все чаще отчитывать за пропуски, оценки поползли вниз, но всем было наплевать. Отец, по определению, уже был мало на что способен. Жили мы на его пособие по утрате трудоспособности, переменные заработки в порту, ну и на мои кровные, но о их существовании никто не знал. Я видел отца от силы в неделю раз, и то лишь по оставленным по всему дому уликам, вроде разбросанных грязных вещей и пустых бутылок из-под пива, догадывался, что он еще жив.

А потом он в первый раз привел домой женщину. Другую женщину. Этого я никак не мог ему простить. Они заперлись в его спальне, но стены в нашем доме были настолько тонкие, что только я попытался заснуть, сквозь гипсокартон просочились звуки поцелуев и поскрипывание кровати. Меня передернуло от отвращения.

С того дня я решил разговаривать с ним исключительно на французском. И плевать, что он ни слова не понимал. Я наслаждался тем, что могу осуждающе смотреть на него ее глазами, говорить с ним на языке, на котором говорила она. Так тебе и надо, сукин сын! Конечно, это было глупо и по-детски, но тогда мне казалось феерически остроумным.

Отчитываться перед отцом я перестал. Приходил и уходил из дома, когда вздумается. Иногда оставался ночевать у Арта. Он учил меня тому, что умел сам. Воровать. Спустя пару месяцев я стащил свой первый бумажник у пьяного заезжего моряка.

Мы с Кавано стали работать вместе. Иногда получали от тех, кто старше. Иногда надирали зад конкурентам. Тоже вместе.

В мире Арта существовала своя иерархия: карманники и мелкие шестерки; те, кто приторговывал паленым бухлом и легкой наркотой; ребята постарше, сбывающие краденые телефоны и автомобильные запчасти.

Те, кто младше, не должны перечить тем, кто старше. Они же в ответ крышевали тех, кого стоял на пару ступенек под ними.

То бишь, нас.

Так прошел год. Пока в один прекрасный день Джесс не вернулся обратно.

2007 год, мне двенадцать лет

— Кого принесло там? — гаркнул отец, когда в дверь постучали.

Было раннее утро, первые дни каникул. Натянув майку, я взъерошил порядком отросшие волосы и плюхнулся на расшатанный стул, зевая и потягиваясь. С порога раздался знакомый голос. Отец поднял голову. Я замер и резко обернулся. Не может быть. Джесс.

Я с разбегу врезался в брата и зарылся носом в его мундир. Отстранившись, он взял меня за плечи, чтобы внимательно рассмотреть. С момента нашей последней встречи прошел почти год.

— Удивительно, но ты еще сильнее стал на нее похож! — покачал он головой.

Отец встал и замер, словно не зная, что сделать. Окинул взглядом комнату, кивнул сам себе и, достав трость, вышел из кухни. Хлопнула дверь, и стало тихо. Мы оба бросили взгляд ему вслед.

— Собирайся, у нас не так много времени, — прервал молчание Джесс. — Я тебя забираю. Будешь учиться там же, где и я.

Я оглядел брата с головы до ног и обратил внимание, что вещей у него с собой не было. Только небольшая сумка для документов. Я не посмел спросить, отчего мы так торопимся.

— А можно мой друг поедет с нами? Не хочу оставлять его здесь. У него тоже никого, Джесс. Только тетка, но не родная даже.

— Если она подпишет разрешение, — пожал плечами Джесс. — И то не гарантирую, что его не отправят обратно. Я ведь говорил только насчёт тебя.

— Не отправят! Он единственный в школе может подтянуться двадцать два раза. А бегает так, как ты никогда не видел.

— Легкоатлет, что ли?

— Лучше, — улыбнулся я. — Вор.

Я несся через железные пути к дому Арта, перепрыгивая ящики с мусором, выкинутые с рыболовных судов. На улице было тепло и по-весеннему солнечно. В воздухе пахло солью и рыбой. Запах пока не очень сильный, с ног не сшибет, летом станет гораздо хуже, но даже рыбная вонь не могла испортить моего настроения, ведь я до сих пор не мог поверить, что, наконец, смоюсь из этого места. Подальше от отца. Да еще и вместе с Джессом.

Я уже давно существовал сам по себе. Крутился, падал, барахтался, пытаясь разобраться с тем, как устроена эта жизнь, в то время как никого не было рядом. Теперь же отец оставался совсем один. И мне не было жаль. «Я не буду скучать», — произнес я, в последний раз взглянув на рассыпавшийся внизу городишко. Тогда мне казалось, я выбрал верные слова для прощания.

***

— Затащили меня в казарму, предатели французские. Один хрен, та же тюрьма! — орал Арт, отбиваясь от пытающейся побрить его женщины. Я же сидел смирно, наблюдая как мои остриженные волосы падали на пол, смешиваясь с его светлыми, словно перья на снегу.

Я его не обманывал. Честно.

Просто рассказал не все.

Арт давно гулял по самому краю, и когда среди его фразочек начали проскальзывать «да это всего лишь косяк, от него даже толком не торкнет», я понял, если мы не уберёмся из этого проклятого места, то когда-нибудь закончим в канаве.

Мне надоело бесконечно висеть на волоске, изображая, что такая жизнь по мне. Арт просто не знал другой. Может, поэтому мнимая свобода казалась ему столь пьянящей. И в этом была вся проблема.

— Говорил же папаша: «Не верь тем, кто лягушек жрет!» — ругался он.

— Ты уже восемьсот раз это повторил, — сдул я очередную остриженную прядь, упавшую на лицо.

— И еще столько же скажу, ублюдок! — не затыкался Арт. — Можешь на меня больше не рассчитывать, понял? С этого дня я даже разговаривать с тобой не собираюсь.

— Хорошо, — ухмыльнулся я, зная, что его хватит от силы минут на двадцать.

На старых деревянных табуретках перед нами уже был сложен стопкой набор вещей. Три пары носков, двое трусов, высокие кожаные ботинки, спортивная форма, состоящая из футболки и шорт, и два комплекта камуфляжной формы.

Одежду, которую привезли с собой некоторые из ребят, у них забрали. У нас же с Артом ничего не было.

— Забирайте вещи и в казарму! — басом приказал старшина, жуткого вида мужик с огромными залысинами. Мы тут же подскочили и, минуя каменную лестницу, следом за ним вышли к длинному коридору. В комнате рядами стояли двухэтажные металлические кровати с серыми голыми матрасами. Кое-где части каркаса поржавели. Иногда поскрипывали.

— Лавант и Кавано, самая крайняя ваша! — указал старшина рукой.

— Верхняя моя! — выкрикнул Арт, проскочил мимо меня и, закинув свой мешок с вещами наверх, запрыгнул на свою постель, свесив ноги. Я решил в качестве извинения на этот раз уступить, поэтому бросил свой тюк снизу.

Дни потекли за днями. На дворе разгорелось лето, и так как занятия в школе еще не начались, все время занимало обучение военным азам. Вроде все как обычно. Но только спустя время мы поняли, что в Эдмундсе не бывает «как обычно».

Взять хотя бы перекличку. Старший по отряду выкрикивал фамилию, нужно было  сделать шаг вперёд, но стоило кому-то отвлечься или просто пошевелиться, совершив хоть одно неосторожное движение, нас заставляли двадцать раз отжаться, и всё повторялось сначала. В первый раз пришлось начать заново четырежды. И это еще хорошо, что в отряде на тот момент числилось только восемнадцать человек.

— Не верю, что умудрился затащить себя в эту задницу. На кой-гадский эта армия мне сдалась, а, Ник? — плевался Арт, стаскивая с ног грязные носки и с силой швыряя их под кровать. Он единственный не собирался изменять своим привычкам разбрасывать вещи где попало, словно помечая территорию.

Честно говоря, и мне это уже было очевидно, но признаваться не хотелось. Изо дня в день мы бегали, шагали по тонкому бревну на высоте человеческого роста, ползали по земле, спиной задевая колючую проволоку, карабкались на стены, а затем снова бегали, и нас все время смешивали с грязью. Возможно, те, кто сюда попал, и есть грязь, ведь мы все понимали, что Гарвард и Оксфорд никому не светит. Но, несмотря на это, каждый старался как мог избавиться от прилипшего как репей, клейма никчемности. Эдмундс же этому явно не способствовал.

Но ведь что-то же Джесс здесь нашел? Только что именно, мне было совершенно не понятно.

***

Я проснулся от того, что кто-то усердно тряс меня за плечо. Потирая руками глаза, я с трудом разлепил их и увидел склонившегося надо мной брата.

— Вставай и пошли, — произнес он и, не добавив ни слова, вышел из комнаты.

Я сел, опустив голые ноги на ледяной пол, поежившись, огляделся по сторонам. Все еще спали. Быстро одевшись, вышел в коридор.

— Сколько времени? — зевая, спросил я, едва успевая за широкими шагами брата.

— Пять, — ответил он, не поворачиваясь в мою сторону.

— Пять? — удивленно переспросил я и заныл: — Джесс, подъем только через полтора часа.

— Послушай, Ник. — Джесс остановился и, чуть наклонившись, чтобы наши глаза оказалась на одном уровне, произнес: — Я не просто так договорился быть старшим именно твоего отряда. Год закончится, и меня распределят, понятия не имею куда, поэтому я хочу быть уверен, что ты будешь в порядке и я научил тебя всему, что умею сам.

Я сразу понял, что он имел ввиду. В драках Джесс всегда был обалденно крут, а в Эдмундсе только усилил и усовершенствовал свои навыки. Даже раньше на соревнованиях ему не создавало труда повалить более сильного соперника, наблюдал это десятки раз. Я же не умел ничего.

— Посмотри сюда. — Он указал на таблицу в центре большого стенда у спортивного зала. Фамилия «Лавант» возглавляла список старшекурсников.

— Я уйду, но эта строчка не должна меняться, ты понял?

Я послушно кивнул.

— Тогда вперёд!

И он открыл передо мной дверь небольшого спортивного зала, рукой приглашая внутрь.

***

В очередной раз распластавшись спиной на мате, я стиснул зубы, стараясь дышать через нос.

— Ник, ты меньше многих по росту, еще и худее, — прохаживаясь вдоль стены, громким голосом произнес брат. — Я, конечно, надеюсь, что ты еще вырастешь… но… Резче! Ты должен двигаться резче!

На самом деле за последние пару месяцев я стал чуть выше и крепче, мои навыки боя улучшились, так что и Джессу бывало доставалось.

Хотя кого я обманываю?

Изо дня в день я только и слышал, что свое имя, приправленное командами, ругательствами и периодически подзатыльниками, если у меня что-то не получалось.

— После удара выдох, Ник! Локоть в сторону!

— Колени согни! Не атакующая рука должна закрывать корпус, Ник!

— Это лажа, а не джеб[5], Ник! Корпус — корпус — голова! Еще раз! Руки выше! Держи локти!

— Ник! Ник! Ник!

И так до бесконечности!

Запястья и бока были в синяках, кожа на костяшках содрана, потому как последние пару дней Джесс ставил мне удар.

Натягивая форму и морщась от боли, я мысленно благодарил вселенную, что сегодня пятница, а значит, у брата ночной наряд, и я смогу отдохнуть от бесконечных «издевательских тренировок». Согласитесь, бороться с парнем, который почти на две головы выше тебя и почти вдвое тяжелее, не очень увлекательная задача. Просто вдохнуть и то было испытанием, не говоря уже о том, чтобы кашлянуть или попробовать рассмеяться.

— Что с тобой? — спросил Арт, закидывая на шею полотенце. — Выглядишь как зомби.

Я, в общем, им и был. Ежедневный недосып и изнуряющие тренировки в дополнение к основным, положенным по программе, сказывались только на том, что росли синяки у меня под глазами, а не мышечная масса. Я подумал, что таким образом через пару месяцев стану походить на панду. На исключительно несчастную панду, замученную в нацистских лагерях.

— Слышал, новенький к нам. — Арт натянул брюки и плюхнулся на мою кровать, зашнуровывая ботинки. Он кивнул на свободную койку рядом с моей, на которой утром появился свежий матрас. — Высокий такой. Стоял, лыбился, идиот. Погляжу я на его лицо спустя пару дней в этом «чудном крае кроссов под дождём».

— Откуда он? — спросил я.

— С хрена ли я знаю? Ренд, кажется, фамилия. Проходил смотр вчера вечером. Знаю только, что выбивает двадцать очков из тридцати.

Честно говоря, мне плевать было, кто и сколько выбивает, я потер рукой бок, надеясь, что ребра не сломаны.

— Моя фамилия Рид! — раздался незнакомый голос позади. — Шон Рид. И я выбил двадцать пять.

Мы одновременно повернулись. Широкие плечи, сияющая улыбка, идеальные зубы, а выправке можно было позавидовать. Арт покачал головой и усмехнулся. А потом, задрав подбородок, встал.

— Видишь вот этого парня? — произнес он, указывая рукой на меня. Я закатил глаза. — Завтра он выбьет четко тридцатку, сделав на общем зачёте всех, в том числе и тебя, а я обойду любого по какой угодно спортивной хрени, которая только может взбрести в голову местному инструктору, так что наша солдатская койка, как обычно, займет негласное первое место по комнате. Но ты можешь побороться за звание лучшего в наяривании с песней кругов по плацу. Все самое вкусное разобрали. Не обижайся, Шонни!

Рид завис, пытаясь переварить вдохновленный спич Арта, но, судя по выражению на лице, у него не очень получилось. Кавано же с невозмутимым видом закинул полотенце обратно на свою постель и, расправив плечи, словно прогуливаясь по подиуму, в развалку вышел из комнаты.

— Не обращай внимания, — махнул я и протянул ладонь. — Ник. А это Арт. Он нормальный на самом деле.

— Твой друг?

— Да. Хотя его частенько клинит и рот у него практически не закрывается, — ухмыльнулся я. — Он даже больше, чем друг. Как брат, наверное.

— Круто, — пожал плечами Шон и, поставив сумку с вещами на пол, присел на свою кровать. Окинул взглядом казарму, остановившись на свисающем крае одеяла Арта, и повел бровью.

— И что, вам так позволяют? — кивнул на его как попало заправленную постель.

— Пока да, — пожал плечами я.

— Странно. Я слышал про это место другое.

— Что именно?

— Про высокий уровень армейской подготовки и дисциплины. Что основные принципы учащихся Эдмундса: собранность, настойчивость и непоколебимость духа.

— Это все точно не про Арта, — рассмеялся я и тут же выдохнул от боли, схватившись за бок. — Да и вряд ли хоть про кого-то из нас. А тебя, вижу, прикалывает вся эта военная тема.

Лицо Шона приобрело странную серьезность.

— У нас в семье все военные.

— Понятно. — Я встал, поморщился, словно проглотил лимон, застегнул воротник рубашки и поплелся по проходу, как приговоренный к казни, уж никак не тот, кем описал меня Арт. И без того удивленные глаза Шона превратились в пятаки. — Приятно познакомиться, Рид. Я рад, что впредь мне будет с кем соревноваться.

***

К зиме всех уже мутило от необходимости бегать на холодном ветру, и к вящей радости каждого занятия перенесли в зал. Мои навыки с каждым месяцем значительно улучшались. У меня не было таланта. Зато была напористость, ненависть и неутомимый старший брат.

Пока остальные делали первые робкие шаги, как младенцы, гуляя под стол и постоянно спотыкаясь, я экстерном проходил военную программу, перепрыгивая через несколько классов разом. Джесс натаскивал меня технически, часами тренировал до полного исступления, обучая не просто оценивать цель, видеть ее на уровне инстинкта. С тех пор я больше ни разу не промахивался. Пистолет стал продолжением моей руки, таким же как станет и нож через пару лет.

— От подъёма руки до выстрела не более десяти секунд! — произнес Джесс, пока я с точностью исполнял его команды. — Грубо наводишь на цель, пока поднимаешь руку, потом задерживаешь дыхание на полувдохе. Замри!

Он пересек комнату и поправил мою руку.

— Смотри, Ник, — сказал он, — эту ошибку совершают многие новички. Если мишень не находится ровно в прорези целика, то выравнивать ее нужно смещением головы, а не поворотом кисти.

— Почему?

— Пуля отклонится в сторону за кистью, и ты не выбьешь центр. Запомнил?

Я кивнул и тут же для закрепления повторил движение сначала.

— Джесс, я научил Арта тому, что ты мне показал на прошлой неделе, у него тоже получилось, — поделился я с энтузиазмом.

— Не стоило, — строго ответил брат.

— Почему? Если ты переживаешь, что он выдаст, то можешь быть спокоен. В нем я на сто процентов уверен.

— Дело не в том, Ник. Полковник в курсе, что я помогаю тебе, — ответил он. — Было бы слишком рискованно заниматься здесь без его личного разрешения. Просто мы отличаемся от них.

— От кого от них?

— От всех остальных.

— А как же мои друзья? — спросил я.

— Друзья сегодня есть, завтра нет. Можешь мне поверить. Семья — вот главное. У тебя есть я, больше тебе никто не нужен.

Я посмотрел на брата, так и не опуская руку с зажатым в ней учебным оружием. Я не мог не заметить, что Джесс изменился. Да, он и раньше стремился быть лучше остальных, но Эдмундс развил эту страсть до такой степени, что жажда лидерства в его глазах иногда пугала. Но осуждать его я не мог. Это же Джесс, мой брат. Тот, кто всегда делал то, что должен, а не то, что хочется. Готовый пожертвовать всем за меня. Разве я мог усомниться в нем, если у него и в мыслях не было сомневаться во мне? И я старался его не подвести. Если брат сказал стать лучшим, я безоговорочно решил им стать.

***

— Ричардс четвертое. Доувер третье. Рид второе. Молодец, Рид, быстро учишься, — размеренно зачитывал инструктор наши промежуточные результаты. — Лавант! Выйти из строя! Ну… тут фамилия говорит сама за себя.

Я сделал шаг вперед и тут же оказался под прицелом десятка глаз.

— Вот это облом, Рид! — пробежал за спиной шепот. В Эдмунде не было принято выражать восторг и радоваться чужим победам, зато проехаться по чьему-то поражению всегда пожалуйста.

К счастью, стрельба была последним занятием на сегодня, после чего мы выскочили за дверь, где в казарме нас ждали ведра с мыльным раствором и щетки, словно специально созданные для моих сбитых кулаков.

— Поздравляю с победой, Ник, — произнес Шон, принявшись тереть пол со мной рядом.

— Мне плевать, если честно. Для меня эти цифры ничего не значат. — Я вытер о штаны пену, достал из кармана корку хлеба и принялся медленно жевать. Арт периодически подворовывал с кухни, а после тренировок есть хотелось, хоть вой.

— Я просто хочу сказать, что ты действительно хорошо стреляешь. И брат твой молодец, но не жди, что я поддамся.

— Я и не жду, — лениво проговорил я, протянул ему второй кусок хлеба и добавил шёпотом, но получилось все равно громко: — Почему для тебя это так важно?

Шон ничего не сказал, молча взял ломоть и откусил половину. Пару минут он молчал, натирая пол.

— Просто стрельба — единственное, чему успел обучить меня отец, — наконец произнёс он. — Мне хочется, чтобы он мной гордился. Пусть его даже уже и нет.

— А что с ним случилось? — спросил я.

— Погиб, — пожал он плечами. — Но я как будто подсознательно всегда к этому готовился, понимаешь?

— Не совсем.

Я понял, что он имел ввиду гораздо позже. У Шона оказалась до боли похожая но мою ситуация: отсутствие семьи при вполне живом отце. Только Рид-старший спасался бегством в горячие точки, пока в одной из них не погиб, а мой молчал и пил, замкнув точку на себе, но, в отличие от меня, Шон на своего зла не держал.

— Его друзья сказали, здесь мне будет привычнее, чем в обыкновенном интернате. Так я и оказался тут. Вот все, что у меня от него осталось. — Шон протянул руку с надетыми на ней армейскими часами. Мы покидали щетки в ведра, убрав их на место, но я не успел ему ответить, потому что по казарме разнесся грубый голос брата:

— Стройся!

Я занял привычное место между Штольцем и Муром, ожидая, когда прозвучит команда «Отбой!». Обычно на эту процедуру давалось достаточно времени. Добежать до своей кровати, сложить форму, поставить обувь, забраться наверх и не шевелиться, потому что ведется счет — ровно три скрипа. Если они прозвучат, то взвод поднимается на ноги, заново строится, отжимается или выполняет еще какую-то хрень, и все повторяется заново. Огромный вклад в аттракцион вносили двухэтажные кровати, на которых мы спали. Кровати были старые, и спустя пару месяцев таких вот «запрыгиваний» начинали скрипеть сами по себе. Но в тот день мы поняли, что в игре существовал следующий этап — когда секунды сокращались вдвое. А что вы хотели? Ты становишься старше. Продвинутый уровень!

Для Арта, с его неряшливостью по отношению к одежде, задача успеть за такой короткий срок оказалась практически невыполнимой. А сложить форму еще и аккуратно — сущий ад. И, следовательно, для нас всех тоже. Теоретически эта игра могла продолжаться хоть всю ночь. Или пока командиру не надоест. Самое противное было то, что им был мой старший брат.

— Рота, отбой!

Мы кинулись к своим койкам и с удвоенным старанием поднажали, снимая с себя вещи.

— Три секунды! — крикнул Джесс, и я запрыгнул в постель, натянув одеяло. Арт кинулся наверх, но так и застыл между нашими кроватями, раздраженно выдохнув.

— Кавано снова не успел! — подвел итог Джесс с азартной улыбкой на губах. — Рота, стройся! Начинаем сначала! Будем продолжать, пока Кавано не научится свою форму складывать!

Нужно ли говорить, что это «сначала» на сегодня было уже пятым?

По комнате пополз раздраженный шепоток. «Вот как бывает», — думал я, потому как в одно и то же время любил своего брата и всей душой ненавидел. В глазах моего отряда он выглядел последним ублюдком. У Арта же на лице уже была паника, граничащая с истерикой. Я знал, что он не был слабаком, но еще пара таких построений, и завтра ему бы хорошенько наваляли.

— Ник, — шепнул Шон, склонившись ко мне в проходе между койками. — Я возьму на себя рубашку. Ты — его ботинки.

Я кивнул. Не без удивления, признаться. Я-то всегда знал, что конек Шона — собранность. Дай волю, и он бы всю казарму построил, придираясь к не до конца заправленным кроватям и ставя носы ботинок миллиметр к миллиметру, но то, что он внезапно решил помочь, было неожиданно.

— Отбой! — в очередной раз рявкнул Джесс.

Мы как ошпаренные кинулись к своим постелям. Мне кажется, я не смог бы сорвать с себя одежду быстрее, даже если бы она горела. Шон выхватил из рук Арта рубашку, и спустя мгновение она уже ровным прямоугольником лежала на табуретке. Пока Арт справлялся с носками и собственными штанами, я поставил его ботинки к краю кровати, судорожно считая про себя секунды, ведь ему еще предстояло забраться наверх.

Кровать пошатнулась, и я понял, что миссия удалась. Остался только я.

— Три, два, один! — одновременно с последним выкрикнутым счетом одеяло плавно опустилось на мои плечи. Я замер так, что ноги аж судорогой сводить начало. Никто вокруг даже не дышал, кажется, молясь, кто как умел, лишь бы ничья кровать не скрипнула.

Джесс еще раз прошелся между рядами, довольно покивав головой, что значило: на сегодня садизм окончен.

— Дисциплина в мелочах, — бойко крикнул брат с наигранным педагогическим энтузиазмом. Он скрылся из виду, но его тяжелые шаги еще долго отдавались эхом, отлетая от стен.

— Да чтоб ты споткнулся, — пробубнил Арт.

***

Закончился год, и наступило лето. Мы выстроились на стрельбище в две колонны.

— Готовься, — подойдя ко мне сзади, произнес Джесс. К этому моменту почти все закончили. По результатам за год впереди были только мы с Шоном. И так как имели самые высокие баллы, финальный зачет — стрельбу из пистолета стоя — должны были сдавать последними.

— Бери тот, что справа, — за спиной прошептал брат. — На левом прицел сбит в сторону. Обрати внимание, как у всех, кто из него стреляет, пуля уходит в бок.

Я кивнул.

— Рид! — гаркнул инструктор.

«Только левый не бери! Только не левый», — шептал я про себя. Я не хотел проигрывать, но и побеждать таким образом тоже.

Как специально, Шон взял со стола лежащий слева пистолет, перезарядил его, прицелился и выстрелил.

— Шесть!

Как и следовало ожидать, по зал недовольно загудел. Шон прикрыл глаза, не понимая причины, ведь от него ждали не меньше девяти. Я же тяжело вздохнул, потому что знал ответ.

Он снова перезарядил и сделал второй выстрел.

— Семь!

Рид всплеснул руками, лишь на секунду проявив слабость, но тут же загнал эмоции под контроль. А потом снова прицелился.

Повисла такая тишина, что слышно было бы даже пролетавшую муху.

Прогремел выстрел.

— Десять!

Да!

Меня внезапно наполнила такая гордость. Не за себя, за него! Ведь он догадался. Но по его лицу было ясно, Рид расстроен.

— Лавант! — разнеслась на весь зал моя фамилия, и я, опомнившись, шагнул вперед. Для победы мне требовалось двадцать четыре очка.

Я подошел к лежащему справа пистолету. Глянул на Джесса, который в этот момент болтал с кем-то из старших. Брат был во мне абсолютно уверен, так что расслабленно подпирал плечом стену. Обернулся на Шона. Он стоял в отдалении от всех, засунув руки в карманы. Прицелился. Дважды выбил по девять.

Теперь для победы мне нужна была лишь шестерка. Я поднял руку в третий раз, задержал дыхание. Время вокруг остановилось, отдаваясь пульсом в венах и мерным стуком сердца. Краем глаза я уловил, как по виску Шона скатилась капля пота. А потом сделал то, что Джесс учил никогда не делать.

«Это грубая ошибка», — из раза в раз вдалбливал он в мою голову вместе с подзатыльниками.

Я наклонил кисть влево, наводя прицел, зная, что следом за ней последует и пуля. Словно в замедленной съемке я видел, как изо рта брата вылетает совсем не пара «крепких» слов.

А потом спустил курок.

— Четыре!

Коллективный вздох.

Судя по выражению лица, Джесс готов был разорвать меня на месте. Я уже видел по его глазам, что если бы он мог, давно съездил мне по затылку, пополнив мой словарный запас минимум сотней непроизносимых ругательств.

Я потер ладонями все еще ноющие после вчерашней тренировки ребра и, тихо посочувствовав им, произнес: «Крепитесь, ребята», но улыбки сдержать не смог.

***

— Идешь, Ник?

— Я догоню, — крикнул я парням вслед.

Наступил июль, и в Эдмундсе появилось много новеньких, поэтому до нас сегодня никому не было дела.

Арт развлекал Шона уличными байками, от чего тот непривычно громко хохотал, и его смех отражался эхом от стен. Меня эти рассказы давно перестали забавлять, поскольку за последний год я слушал их уже по пятому кругу, а Риду нравилось.

Я вышел в коридор, бросив взгляд на доску, в первой строчке которой теперь красовалось табличка с именем Шона Рида, и ухмыльнулся. Джесс, конечно, был вне себя от ярости, но в конце концов смирился.

Шон действительно был достоин первого места. И дело даже не в том, что стреляет он не хуже, и по всем дисциплинам хоть зачет не сдавай — все равно будет «отлично». Просто мои загоны с тренировками и стрельбой на его фоне меркнут. Кто еще будет тратить свои единственные два свободных часа в день на то, чтобы приучать Арта к порядку? Шон, конечно, отмахивался, мол, он о всей роте заботится, чтоб нам по сто раз не подскакивать, одеваясь и раздеваясь заново, но я-то знал, он просто сам по себе такой. Пример доблестного солдата.

Ему предстояло и дальше карабкаться по военной лестнице, принимая участие в смотрах и соревнованиях. В его жизни мало что должно было измениться. Эта победа ему важнее.

Что до меня? Я просто мечтал окончить Эдмундс, по дороге стараясь не растерять веру в себя, и потом уже разобраться, чем вообще хочу заниматься по жизни.

Я вышел на улицу, пересек поле и обогнул крутой склон, перегороженный стеной из камней, за которой прятался пруд, контуром похожий на остроконечную пулю. В начале лета вполне пригодный для купания, но ближе к августу его затягивало одеяло из тины, так что, если залезешь, окажешься весь зеленый. Еще и водоросли придется из штанов выгребать.

Скинул вещи и с разбегу плюхнулся в воду, где парни уже устроили заплыв.

— Спорим, я обгоню вас обоих!

Арт бросился вперед, рассекая мутную воду. Мы с Шоном переглянулись и рассмеялись, потому как даже не собирались за ним вдогонку, а он плыл так, словно намеревался пересечь Ламанш.

Выбравшись на берег, мы устроились под длинными свисающими ветками. Я все это время думал, что же нашел здесь Джесс. Спустя год понял: он нашел себя. Место, где почувствовал себя нужным. А я нашел друзей. Даже больше, чем просто друзей. Они стали мне как семья, только круче. Ведь родных не выбирают, а их я выбрал. И они выбрали меня.

— Ну что, как и собирались? — спросил Арт, проводя руками по мокрой голове, пытаясь соорудить из коротких волос подобие ирокеза.

Шон кивнул.

Я достал из ботинка нож и разрезал себе ладонь. Затем передал его парням, чтобы они сделали то же самое. Мы уставились друг на друга. Я взглянул на капли крови, стекающие по моим пальцам, и протянул руку.

— Сегодня и навсегда?

— Сегодня и навсегда!

2008 год, мне тринадцать лет

За год я вырос на два дюйма[6], что было хорошей новостью. Плохая же заключалась в том, что остальные парни выросли тоже.

Чуть наклонившись вперед, я посмотрел в конец строя, мысленно пересчитывая людей. Долго считать не пришлось.

Вот же засада.

Ну почему, когда в нашей семье все мужчины не ниже шести футов[7], я все еще стою пятый с конца? Джесс упрямо уверял, что начал вытягиваться после пятнадцати, так что оставалось уповать только на его слова.

Несмотря на то, что ростом я не отличался, мое имя все равно толкалось в первых строчках рейтингов. Я делал все исключительно так, как учил Джесс, ведь каким-то чудом он всегда оказывался прав. Поэтому я не спорил. Брат обычно говорил: «Устраивает киснуть в середине — слушай чужое мнение. Хочешь стать первым — имей свое (подразумевалось «слушай мое»)». И я слушал.

Именно тогда я понял: никто не любит тех, кто выделяется.

Поначалу мои навыки вызывали восхищение, пока спустя пару месяцев какой-то гад не проболтался, что я тренируюсь по ночам со старшим братом. После этого моя репутация слегка пошатнулась.

Было обычное утро понедельника. Мы спускались по лестнице, когда кто-то толкнул меня в спину, и я, споткнувшись, полетел по ступенькам вниз. Не нужно было напрягаться, чтобы понять, кто именно это сделал. Бен Штольц, завистливый ублюдок.

Опираясь руками в пол, я потряс головой, почувствовав во рту отчетливый металлический вкус крови, которую хотелось выплюнуть. Но я ее проглотил. Эти придурки были бы безмерно счастливы, узнай, что я еще и лицо разбил. За спиной раздался смех.

— За перила надо держаться, Лавант.

Я коснулся языком ранки на губе, слизывая кровь. И когда Бен проходил мимо, схватил его, повалил следом и, вывернув руку, уселся сверху. Он взвыл. Но только я собрался хорошенько его отделать, сбоку раздался высокий голос:

— Оставь его в покое!

Я обернулся и чуть не свалился со Штольца от неожиданности.

Девчонка. Передо мной абсолютно точно стояла девчонка. Вроде я не бился головой.

— Я сказала: слезь с него!

Тряхнув волосами, стянутыми в тугой хвост, пара прядей из которого уже успели вырваться на свободу, она вплотную подошла к нам. Я окинул ее взглядом.

Фигура подростка, худая и неказистая. Речь быстрая, отчетливая. Вся такая чистенькая и вылизанная, типичная преппи из лондонской школы для девочек, не хватало только белых гольф и галстука в клетку.

— Ты нанял для охраны «юбку», Штольц? — рассмеялся я, вставая с ублюдка и, пнув его потертым носком ботинка, собирался уйти, но мне не дали.

— Ты мерзкий трус, раз бьешь только тех, кто слабее, — выкрикнула она.

Все застыли. Даже Штольц так и остался лежать на полу.

— Иди, куда шла. — Оценивающе взглянув на девчонку сверху вниз, я изобразил гримасу сожаления и насмешливо ухмыльнулся. — Посмотри на себя и проваливай, мелкая!

И тут произошло то, чего я уж точно не ожидал. Потому то она ударила меня. Кулаком. В лицо.

Я почувствовал себя так, словно меня окунули с головой в холодную воду, выдернули, а потом окунули снова. Какая-то девчонка! Наглая рыжая девчонка! Тишина к этому моменту разрослась так, что я кожей чувствовал каждый обращенный ко мне взгляд.

Репутация в коллективе, где одни парни, многого стоит, и я не позволю разрушить ее одним глупым поступком. Сердце у меня забилось так, что я слышал, как каждый удар отдавался эхом где-то в горле.

В ее глазах играл гнев, и подспудно я смог разглядеть самодовольство. Вот как? Гордишься собой, значит? В тот момент, когда она собиралась победно покинуть зал, я не смог придумать ничего более умного, чем сделать шаг вперёд и, схватив её лицо двумя ладонями, поцеловать, а затем под поднявшийся хохот, аплодисменты, свист и всеобщее одобрение, изображая полную невозмутимость, с улыбкой развернулся и, засунув руки в карманы, пошел в свой класс.

Да, да, да! Этот раунд явно остался за мной!

Правда, торжество победы оказалось недолгим.

— Думаешь, это смешно? — раздался за спиной незнакомый голос. — Или только с девчонками такой крутой?

Я повернулся. Передо мной стоял новичок, по крайней мере, раньше я его не видел. Так я познакомился с Тайлером Ламмом. Кто б знал, что спустя пять лет именно бок о бок с этим парнем мне предстоит пройти через столько дерьма.

Я задрал подбородок:

— Ну тебя я целовать точно не собираюсь!

— Я не договорил! — крикнул он и кинулся на меня, а я, не успев увернуться, получил прямо в челюсть, да так, что аж зубы заскрипели. Что мне оставалось, кроме как вдарить по его мерзкой физиономии в ответ?

Мы сцепились, как два пса. Улица научила меня не бояться драк, но парень оказался совсем не промах, и я мог здраво оценить, что он как минимум на пару дюймов выше и на порядок сильнее. Только я замешкался, он тут же схватил меня за шею, зажав голову, но я был быстрее, поэтому вывернулся и со всей силы ударил кулаком по его правому боку.

Оскорбления сыпались как дождь. Вокруг уже сомкнулось плотное кольцо из ребят, подливающих масла в огонь, потому что ни один из нас не собирался останавливаться. Я пропустил удар под дых, и Тай повалил меня на каменный пол, следом ударив локтем в горло. Попытался согнуться пополам, спасаясь от боли, но этот говнюк уселся сверху, вытащив нож из моего ботинка. Нож, о котором никто не знал. Который я забыл вытащить со вчерашнего дня, когда мы с парнями дали кровную клятву.

— Слабак! — растянулся он в мерзкой ухмылке. — Думаешь, нож прибавит тебе мужественности?

— Да пошел ты! — прохрипел я.

Ламм поднес лезвие к моему лицу, касаясь горла, так что мне пришлось запрокинуть голову. Я пытался освободиться, чтобы ударить его в ответ, но не мог, ведь он коленями прижал мои руки.

— Дерешься, как твой неудачник-отец! — оскалился он. — Или ты больше похож на свою шлюху-мать?

Если и существовал хоть один способ разозлить меня настолько, чтобы я смог скинуть его с себя, это был он. Произнесенное его мерзким ртом упоминание о моей матери сработало похлеще искры, поднесенной к полному бензобаку. Вспомнив, как Джесс меня учил, я зацепил Тайлера ботинком и скинул с себя, тут же садясь сверху. Уже ничего не чувствуя, кроме собственной ярости, которая струилась отравленным потоком по венам. Мне хотелось стереть его в порошок, поэтому я бил без остановки, пока толпа не вскинулась, и нарастающий шепот не заставил остановиться. «Комендант», — перескакивало слово из уст в уста.

Я отскочил от Ламма, зная, что за драку нам обоим точно несдобровать, и тут же столкнулся со взглядом куратора. Не знаю, как сам выглядел в ту минуту, но, бросив взгляд на Тая, ухмыльнулся, потому что один его глаз уже покраснел, губы были полностью разбиты, но виду он, как впрочем и я, не подавал. Прижал ладони к швам брюк и вытянулся по стойке смирно, как этого требовали правила.

— К полковнику! — Комендант развернулся и широким шагом направился вверх по лестнице, недалеко от которой развернулось побоище. — А все остальные быстро по комнатам!

Арт, подбежав сзади, незаметно подсунул мне в руку нож, и я уложил его как обычно за шнуровку ботинок. Никому в Эдмундсе не было дела до того, носишь ли ты с собой нож. Просто у большинства ничего такого не было. Драки наказывались, но, по правде говоря, если бы кто-то кого-то случайно убил, проблемы из этого не сделали. Беспризорные мальчишки. Кому до них вообще есть дело?

Мы молча поднимались по ступенькам, и через несколько лестничных пролетов мое тело вспомнило о том, что его избили. Адреналин схлынул, и боль стала пульсировать в местах, куда особенно сильно приложился Ламм, а мышцы тянуло так, словно я весь день оттарабанил на плацу.

Комендант завел нас в кабинет и, усадив в деревянные полукресла, оставил ждать своей участи, захлопнув тяжелую дубовую дверь. Я оглядел помещение с высокими потолками, выходящее центральными окнами на площадь. Всю заднюю стену занимали стенды с книгами, что мне показалось странным в таком месте, как это.

— Надо отдать должное, дерешься ты неплохо, — произнес Тай, потирая ушибленное плечо, — но поступил как свинья!

— Ой, да заткнись уже! — Я плюнул в ладонь, стараясь стереть его кровь с костяшек собственных пальцев. — Что я, по-твоему, должен был еще сделать? Отлупить ее в ответ?

— Не подходи к ней больше, — резко бросил он, повернувшись в мою сторону. До этого момента я и не собирался, но теперь мне этого отчаянно захотелось. В его глазах застыла угроза. И что-то ещё. Какое-то чувство, которое я не мог разобрать.

— А то что? — Повисла долгая пауза. — Влюбился что-ли? — растянул я губы в ехидной ухмылке и тут же понял, что пытаться улыбнуться, когда твоя губа разбита, охренительно больно.

— Да пошел ты, — отвернувшись, ответил Тай и принялся оттирать пятно крови с рукава. — Просто так нельзя с девчонками. — Поняв бесполезность своих попыток скрыть улики, он сложил руки на груди. — Тем более она — дочка Максфилда.

— Врешь! — Развернулся я всем корпусом к нему так, что ножки кресла, на котором сидел, на секунду поднялись над полом и с громким стуком опустились вниз. Бах! Именно с таким же звуком упали мои внутренности. Разум уже принялся рисовать жуткие картины, какие непередаваемые ощущения обеспечит мне полковник за то, что я обидел его любимую дочь.

— Она мне сама сказала.

На скуле Тая к этому моменту налился синяк, и я инстинктивно коснулся своего пульсирующего глаза. Надо ж было так вляпаться!

Время как будто замедлилось. А тишину можно было взвесить, настолько густой и вязкой она казалась, растекаясь между нами.

— Лавант, — произнес Тай спустя пару минут, пока мы сидели, пялясь в пол и ожидая своей участи. В его голосе больше не было той дерзости, с которой он разговаривал со мной прежде. — Извини, что сказал так про твоих родителей. Это было низко.

— Проехали, — засунув руки в карманы, ответил я. — Что полковнику скажем?

В тот раз мы коллективно свалились с лестницы. Это, естественно, не спасло нас от наказания, но, по крайней мере, оно было не настолько суровым, как я предполагал. Либо девчонка промолчала, либо полковник не предал произошедшему значения. Обе версии тогда показались мне странными.

***

Я стоял неподвижно у дверей и смотрел во двор. Виола и Тай сидели на каменной ограде, тесно прижимаясь друг к другу. Я как раз поймал их на том, как он пытался привлечь ее внимание, но Виола не смотрела в его сторону. Он положил ей руку на плечо, но она осторожно ее сняла, чтобы наклониться и завязать шнурки. Это выглядело забавно.

— Девчонки — такие дуры, — подпёр стенку рядом со мной Арт, присоединившись к просмотру спектакля. — Эй-эй, ты глянь на Ламма, — захохотал он.

— Прекрати на них пялиться, — шикнул я на друга, и, будто услышав, Виола тотчас же повернулась в нашу сторону. Мы встретились взглядами.

— Вон, видишь, как на тебя смотрит, — качнул головой Арт. — Я же говорил, стоит их раз поцеловать, и все! Сразу теряют голову!

Я подумал, что в этом есть смысл. Потому как после нашей стычки в коридоре, куда бы я не шел, Виола Максфилд оказывалась там же, хотя вела себя так, словно ненавидела меня. Логика в ее действиях явно отсутствовала.

— Эй, Лавант, — окликнул меня Тай. Его синяки к этому времени пожелтели, как и мои, но над бровью все еще красовалась ссадина. — Давайте после занятий на пруд, посоревнуемся.

Арт усмехнулся, а я вопросительно нахмурился и повернулся к нему:

— А мы с ними теперь что, друзья?

Он пожал плечами:

— Почему нет? Мы же их сделаем, сам знаешь.

Я покачал головой и поднял взгляд вверх, где ветер уже начал гнать в нашу сторону дырявые облака. Дождь будет, к гадалке не ходи.

— Я тут подумал, — глянул я на Виолу. В красном спортивном костюме в придачу к огненным волосам она напоминала пылающий факел, так что захотелось даже рассмотреть поближе и дотронуться, не обожжет ли? — Не хочу, чтобы девчонка возле нас крутилась, так что я пас.

— Ой, вечно ты! Думать вредно, Ник! — тихо усмехнулся Арт и направился к шумящей компании. Ламм вдруг куда-то сорвался, о чем-то внезапно вспомнив, и скрылся внутри замка, что только подтверждало мои догадки: у него навоз вместо мозгов. Раздался дружный гогот, и орава, развернувшись, зашагала явно не в сторону пруда. Они направлялись к границе школы. Я мысленно ругнулся, в очередной раз убедившись, как этих баранов легко подбить на любую несусветную чушь, и, догнав Арта, все-таки пошел следом за остальными, хотя процентов на девяносто был уверен, что не стоило.

— На счет три! — выкрикнул Арт, стоя спиной к краю настила. Он сделал сальто назад, глухо приземлившись в огромную кучу сена, и я прыгнул следом. Отплевавшись от мелких травинок, отряхнул голову и уселся на деревянный ящик, подперев плечом деревянную балку.

— Я тебя раздражаю, — вдруг заявила Виола, встав рядом.

Двое парней, я не знал их имен, спрыгнули вниз, подняв столб пыли.

— Кто сказал? — повернулся я.

— Никто, я просто чувствую это. У тебя на лице написано. Скажешь нет? — покосилась на меня Виола.

Я медлил, не зная, что сказать, и это само по себе, наверное, уже являлось положительным ответом.

— На самом деле ты меня тоже раздражаешь, — ответила она вместо меня. — Хорошо, что Тай не попал в ваш отряд. Его ребята гораздо дружнее и лучше, чем ваши.

Я хмыкнул.

— Куда он в таком случае подевался? — злобно-непринужденно спросил я. — Что ж ты его бросила? Или он тебя?

— У него дежурство на кухне, — спокойно ответила Виола.

— Там ему самое место.

Со стога донесся дружный хохот.

— Думаешь, задирать других — круто? — Виола бросила в мою сторону раздражённый взгляд.

— Если ты про себя, то заметь, я слова тебе не сказал.

— Ты первым начал. Не трогай ты других, мне не пришлось бы вступиться.

— Раз уж на то пошло, то первым начал придурок, который столкнул меня с лестницы, за что получил по заслугам. А вмешиваться в мужские разборки просто глупо. Лучше иди и займись тем, чем девчонки обычно занимаются. Повышивай там или еще что.

— С какой стати ты решаешь, чем я должна заниматься? — попыталась возразить она.

— Ты привела всех сюда, а сама трусишь даже наверх подняться, — ухмыльнувшись, покачал я головой. — Это место не для тебя, принцесса.

Виола посмотрела на меня странным взглядом, то ли пытаясь им пристрелить, то ли мысленно посылая к чертям, а потом резко развернулась и зашагала наверх, к остальным. Я еще раз внимательно ее рассмотрел. И чего Тай в ней нашел? Плечи острые, ноги тонкие, и на макушке рыжий хвост, который раскачивался от каждого шага из стороны в сторону. Туда-сюда, туда-сюда. Ни дать ни взять, ну точно морковка. Я прыснул со смеху.

А дальше? Видимо, мне все же придется вытащить из себя эту отвратительную историю, чтобы не забыть.

Пару раз сверкнула молния. Поднялся ветер, и начал собираться дождь. В этом, в общем-то, весь Эдмундс. Дождь, туман и озера. Озера и придурки ученики, которые слишком громко смеются. Так громко, что услышал фермерский сторож.

Сначала со стороны поля донесся неясный шум, на который никто не обратил внимание. И только когда раздались тяжёлые шаги и скрипнула дверь, парни сорвались в поле, а Виола замерла наверху, застыв в нерешительности. Она была похожа на загнанного зверька, и я не мог не помочь ей. В конце концов, я же ее туда отправил.

— Уходи! Беги, как они, чего стоишь? — бросила она, уверенно подняв подбородок. Хотя глаза ее кричали обратное.

Я оглянулся, шаги стали громче. А потом, вместо того, чтобы уйти, протянул руки кверху: — Я обещаю, что смогу тебя поймать!

В тот момент я был готов сказать что угодно, лишь бы заставить ее спрыгнуть с того клятого настила. И она поверила мне.

А потом я подставился.

Убегать было слишком поздно. Так что мы попрятались в высокой траве, и когда сторож почти подобрался к Виоле, я встал, взяв всю вину на себя.

До сих пор не могу понять, зачем сделал это. Может, во всем виновато воспоминание о том, как она рыдала в коридоре после того поцелуя.

Не знаю.

Это было спонтанное решение.

Когда мне было семь, а Джессу тринадцать, родители возили нас в Норвегию на горнолыжную базу. Разбегаясь и делая сальто, Джесс нырял с парапета в огромные сугробы, что навалило за ночь. Когда наступила моя очередь, я застыл у края. Именно тогда брат сказал мне: «Не думай! Забей на все! Вот что помогает решиться на последний шаг. Ты просто отталкиваешься и прыгаешь, не думая о том, что произойдет дальше, не беспокоясь о последствиях».

И находясь там, на поле среди желтеющей травы, я просто «прыгнул».

«Приземлился» же у широкой дубовой двери, где золотыми буквами была вытравлена надпись: «Полковник Фрэнк Максфилд».

Снова. Второй раз за месяц.

Комендант распахнул прямо перед моим носом дверь, чуть не хлестанув полотном по лицу, и толкнул внутрь. Я подавил приступ паники и сглотнул.

Дверь позади закрылась.

— Николас Лавант, — медленно произнес полковник и уставился на меня из-за своего стола. Я вытянулся по стойке смирно. — Дурная слава летит впереди тебя.

Я почувствовал, как от его тона волосы на затылке встают дыбом.

— Позовите Джесса, — по телефону приказал полковник и, не говоря больше ни слова, уставился в бумаги. А я так и стоял, не шевелясь. Через десять минут брат вошел в кабинет.

Джесс казался равнодушным, но я-то знал: внутри он кипел. Его руки, выпрямленные по швам, напряглись так, что при желании можно было пересчитать все выпирающие синие вены.

— Я привык видеть фамилию Лавант исключительно в наградных листах. — Максфилд выдержал паузу, словно давая мне возможность переварить сказанное им заявление. Впившись в бока ногтями, я молчал. — Надеюсь, Ник, ты понимаешь, что уронил не только репутацию этого учебного заведения, но и своей семьи.

Я выдержал его взгляд, уставившись полковнику прямо в глаза, надеясь, что он не истолковывал это как своеволие. Максфилд подался чуть вперед, опираясь локтями о стол, между его бровями прорезалась заметная морщина.

— Учитывая заслуги твоего брата и твои личные успехи, я готов забыть об этом инциденте, если ты назовешь мне имена тех, кто был на поле. Виновные должны понести наказание.

Я не произнёс ни слова. Не разгадав моего молчания, он продолжил:

— Сержант Мур видел, как из казармы выходило не меньше семи человек. Лица он не рассмотрел, но мне-то точно известно, что по одиночке здесь никто никуда не ходит.

— Я был один, сэр, — спокойно произнес я. На этот раз желания дерзить не возникло.

Полковник перевел взгляд на Джесса, а потом смерил меня леденящим взором.

— Николас, — обратился он практически по-отечески, — мне прекрасно известно, что с тобой было еще минимум шестеро ребят. Поэтому давай ты не будешь тратить мое время и назовешь имена.

— Я уже сказал, сэр. Я был один, — уверенно повторил я.

И без того сощуренные глаза Максфилда превратились в узкие щелки.

— Джесс, поговори с ним сам, может, тебя он послушает. Я вернусь через пять минут.

Полковник подхватил со стола кожаную папку с торчащими из нее бумагами и вышел за дверь. Я посмотрел снизу-вверх на брата и тихо спросил:

— Насколько будет плохо?

— Прилично, — ответил он. — Подумай, стоит ли оно того.

Не желая быть еще и им отчитанным, я уперся взглядом в окно. Заморосил мелкий дождь. Джесс не произнес в мой адрес ни слова упрека, понимал, наверное. Хотя поддержки я не услышал тоже. Максфилд же вернулся быстрее, чем я ожидал.

— Ну что решили, Джесс?

Брат молча покачал головой.

— Хорошо, Николас. Как скажешь, — полковник бросил документы на стол. — Хотелось бы мне знать, что творится в твоей голове и почему ты так отчаянно защищаешь тех, кто этого явно не достоин.

Вопрос застал меня врасплох. Признаться честно, я сам не знал на него ответа. Но даже если бы знал, полковник Максфилд был бы последним человеком, перед которым хотелось душу выворачивать.

— Ответь только на один вопрос, — напоследок поинтересовался он. — Зачем ты полез туда?

Ответ всплыл в голове моментально. Казалось, более незатейливой и убедительной лжи и придумать было невозможно.

— Рисовал, — ответил я, чуть улыбнувшись. — Оттуда красивый вид открывается.

Воцарилась тишина. Очень, очень нехорошая тишина. Джесс прикрыл глаза, запрокинул голову и, сжав губы, тяжело вздохнул. Кажется, я лишнего болтанул.

— Джесс, позови капитана Торна, — довольно скомандовал директор. Заметив его гадкую ухмылку, я понял, что мой язык опять довел до беды, из которой на этот раз я вряд ли смогу выбраться.

Так и случилось.

Меня повели по длинном тёмному коридору, а затем по каменной лестнице. Мы с парнями никогда не бывали в этом крыле, но нам всегда хотелось узнать, что там находилось. Казалось, именно в таких башнях на стенах должны висеть прогнившие цепи с превратившимися в скелеты покойниками. Лампы на стенах подрагивали, отчего это место казалось ещё более жутким. Мы остановились напротив одной из них. Свет бил прямо в лицо, слепил глаза, и я опустил взгляд вниз на собственные руки.

— Последний раз даю тебе шанс, Ник, — повторил капитан Торн. — Ты был один и рисовал?

На самом деле он отличный мужик. Но это его работа, я понимал. Была бы его воля, он бы не стал надо мной измываться.

Я сильнее стиснул зубы.

— Так точно, сэр.

Торн посмотрел на меня сверху вниз, засунув руки в карманы.

— Уверен?

Я кивнул. В его голосе мелькнуло сожаление, даже печаль.

— Руки! — приказал он. Я не успел подать, как он сам схватил мои запястья, выставляя ладони вперед тыльной стороной вверх.

— Мне жаль, — коротко произнес он.

Я даже почти поверил, что ему действительно жаль, когда он рассекал тонкими прутьями мои ладони. В горле поднялась желчь, но я сглотнул ее, стараясь смотреть на его длинную тень, отсчитывая сколько раз дрогнет свет в лампе.

— Руки на стену! — скомандовал он, и я послушно прислонил их к холодному камню. Прохлада приносила облегчение.

В следующий миг мое сердце заколотилось так, что я ничего не слышал из-за громко шумящей крови в ушах. В руке капитана был кирпич. Как только он приблизился, я инстинктивно отдернул руки, спрятав их за спину.

— Ладони на стену! — строже повторил он.

Собрав все силы, я напряг свои руки — исцарапанные и кровоточащие — и, закрыв глаза, прислонил к серому камню. Пальцы дрожали.

Я со всех сил зажмурился, чтобы не видеть того, что произойдет. Торн замахнулся. Наступила оглушительная тишина.

Но удара не последовало.

Капитан резко развернул меня к себе, схватив за подбородок, поднял голову, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Это было последнее предупреждение, Ник! В следующий раз, если я или кто-то еще застанет тебя за какой-нибудь ерундой вроде рисования, я этим самым кирпичом, — он потряс им возле моего лица, — разобью каждый твой палец. Так что ты не просто карандаш в руках держать не сможешь, но и курок больше никогда не спустишь. Ты вылетишь отсюда за ненадобностью в самый паршивый интернат, ты меня понял?

Я, боясь даже моргнуть, кивнул. Он резко меня отпустил. Вернее оттолкнул.

— «Солдат не должен рисовать!» Именно эту фразу ты сейчас напишешь столько раз, сколько места хватит!

Я, стиснув зубы, бросил взгляд на то, что капитан засунул мне в руки. Кусок мела.

И целая каменная стена расстилалась прямо передо мной.

***

Казалось, этот день никогда не закончится. Мы стояли с братом перед выходом на улицу, где на центральной площади, которую парни между собой так и именовали «позорной», в два ряда выстроились курсанты. В этом и заключался смысл порки – одним махом напугать как можно больше учеников. Когда в интернате несколько сотен мальчишек, то с каждым не побеседуешь по душам — проще выдрать одного, чтоб другие боялись.

— Только не плачь, — строго сказал Джесс.

Я хотел было возразить, что и не собирался, но не успел раскрыть рот, как брат незаметно пропихнул сквозь мои губы две таблетки адвила.

— Они все записывают. То, как ты себя поведешь, может повлиять на всю твою дальнейшую жизнь.

Долгие месяцы тренировок научили меня брать под контроль боль, не обращать внимание на ее уколы, но если б я знал тогда, чем мне обернутся эти минуты стойкости на плацу, то клянусь, лучше разрыдался бы, как девчонка. Но я не знал.

Ветер дул прямо в лицо, осыпая сверху потоками воды. Я инстинктивно съёжился, стараясь не думать о том, что будет происходить дальше. «Виновен!» — методично зачитывал Торн.

Джесс, хотя уже и не являлся старшим нашего отряда, все равно встал напротив. «Смотри на меня. Я рядом», — произнес он перед тем, как меня вывели на середину площади. По коже поползли мурашки. То ли от холода, то ли от страха, мне уже самому было не ясно.

— В центр, — скомандовал капитан. Я сделал шаг, неожиданно чувствуя, как подгибаются колени, но тут же выпрямился и, расправив плечи, шагнул к деревянной колоде.

***

В моей палате было тихо. Слишком тихо. А может, я просто привык, что под ухом без умолку болтает Арт, скрипят койки, переговариваются парни.

Почему я не удивился, когда Виола тихо зашла и встала возле моей кровати? Есть ли в этой проклятой школе хоть одно место, где она меня не достанет? От одного ее вида меня уже захлестывала паника.

Я пошевелился. Боль ударила в спину, и я, стиснув зубы, зажмурил глаза. Хотелось отключится минимум на неделю, чтоб проснувшись, снова не скрючиваться от каждого движения.

Виола обошла мою койку, тяжело и шумно вздохнула и, присев на край, уставилась в окно. Я решил, что надо просто извиниться за ту самую первую встречу, и, может быть, тогда она оставит меня в покое.

— Думаю, теперь мы в расчёте, — не поворачиваясь, произнёс я. — Прости, но ты не оставила мне выбора. Как я ещё мог отреагировать тогда? Я и не думал, что ты обидишься, что я типа украл твой первый поцелуй. Если тебе станет легче, то это был и мой первый поцелуй тоже. Обещаю, никогда больше к тебе не притронусь даже. Мир?

Я краем глаза посмотрел на Виолу. На ее скуле алел огромный синяк. Она вся сжалась, как от холода, хотя, несмотря на дождь, погода для этих мест стояла до неприличия жаркая. Я почувствовал, что ей больно. Но это была не физическая боль. Иная.

— А с тобой-то что случилось? — спросил я.

Виола не шелохнулась. На мгновение ее глаза расширились, словно она сама не могла поверить в то, что я задал такой очевидно глупый вопрос.

— Я упала. С лестницы. — она опять посмотрела в окно, крепко сжав губы.

Вранье.

Почему-то после того, как я извинился, и всего, что пережил по ее вине, я рассчитывал хоть на каплю искренности, но зря.

Зная, как аккуратно она вышагивает, у нее не было ни малейшего шанса оттуда свалиться. И я ни за что бы не поверил, что в этом интернате найдется хоть один отчаянный, кроме меня, естественно (но я-то тогда не знал), кто в здравом рассудке хоть пальцем посмел бы тронуть дочку полковника.

— Я тоже часто падал. С лестниц, — бросил я, не глядя ей в глаза.

Поморщился и, улегшись на матрас, уткнулся щекой в подушку. Моя спина горела огнем, как если бы кто-то прижег ее раскаленной кочергой. Минимум сотню раз. Пальцы пульсировали, словно их дверью прищемили, и в довершении всего еще и голова разболелась.

Все, чего я хотел, чтобы эта девчонка исчезла, и я больше никогда не видел ее снова.

***

В самом конце лета, прямо перед отъездом Джесса из Эдмундса, нас всех загнали слушать устав, хотя не понятно зачем. Ладно новички, но нам он на кой черт сдался в десятый раз?

Арт зевал. Шон кончиками пальцев поглаживал щеку, словно проверяя все ли волоски на месте. У него уже начала рости борода. У нас с Артом ничего не росло.

Я сидел за партой, подперев кулаком щеку, и глядел на часы. Еще пять минут. Брат должен ждать меня ровно в десять. Куда его распределили, он не сказал. Вернее, бросил, что это военная тайна и открывать ее никому нельзя. Даже мне.

Нудный голос миссис Эрл вгонял в такой сон, что держать глаза открытыми требовало неимоверных усилий.

— Эй, — услышал я чей-то шепот и обернулся.

Виола сидела через проход с отрядом Тая. Наши парни после случая с моей поркой девчонку недолюбливали. С какой целью ее посадили это выслушивать, было вообще не ясно. Я не разговаривал с ней уже две недели. Просто наблюдал с расстояния. На всякий случай.

Виола смотрела прямо, изображая примерную ученицу, не зря же я говорил: «преппи она и есть преппи», но ее рука под столешницей вдруг протянула мне записку.

Я глянул по сторонам, удостоверившись, что никто не смотрит, и выхватил из ее рук сложенный в миллион раз листок. Разгладил бумажку и прочел:

«Мне жаль, Ник. Я не хотела, чтобы вышло так.

Узнала, что ты рисуешь. Прими в качестве извинения.

Я уезжаю сегодня в десять».

Я прочитал записку еще раз. И еще раз, перевернув другой стороной. Но больше ничего в ней не было. Зачем мне знать, во сколько она уезжает? Правда Арт говорил: странные они, девчонки эти.

Раздался сигнал окончания занятия. Миссис Эрл дала команду, что все свободны, и мы тут же повскакивали с мест, создав толкотню. Вдруг на парту опустилась небольшая коробочка. Я поднял глаза. Передо мной стояла Виола Максфилд. Я озадаченно на нее посмотрел.

— Это тебе, — улыбнувшись, произнесла она и откинула деревянную крышку. Внутри ровными рядами лежали восковые мелки.

А дальше произошло нечто, расскажи о таком совпадении кто-то другой, я бы расхохотался. Только вот мне было совсем не смешно. Распахнулась дверь, и в кабинет вошел капитан Торн, кивком поздоровавшись с мисс Эрл. Меня чуть на месте не подбросило! Стоило приблизиться к этой девчонке хоть на дюйм, беда тут же липла следом. Она словно ходила за ней по пятам.

Я соскочил с места как ошпаренный. Схватил со стола коробку, оттолкнув Виолу с дороги, в два шага преодолел расстояние до урны, и выкинул мелки прямо туда, молясь, чтобы Торн не заметил. Кирпичи мои пальцы уже не переживут.

Резко развернувшись, бросил на Виолу раздраженный взгляд. Она вжала голову в плечи и стала мрачнее здешних стен.

— Виола, идем, я провожу тебя! — словно из воздуха, материализовался за ее спиной Тай.

— Ник, ты идешь? — крикнул Шон. Они с Артом уже стояли у выхода. Виола же выглядела так, будто собиралась что-то сказать, но так и не решилась.

И тут я вспомнил, что меня ждет брат. Бросил быстрый взгляд на часы и выбежал на улицу, со злостью пиная попадавшиеся по дороге камни. Мало того, что девчонка снова чуть не подставила, так еще из-за нее я почти опоздал.

Джесс, опираясь бедром на автомобиль, уже ждал у ворот. Под ярким солнцем его волосы казались темнее, черты лица — резче. На нем красовалась новенькая выглаженная форма, и выглядел он до одури потрясающе.

— Почему так долго? — спросил он, глядя на часы.

— Прости, меня задержали, — выпалил я.

— Mieux vaut tard que jamais, — что означает «Лучше поздно, чем никогда» произнес он, на мгновение снова став моим старшим братом. Так обычно говорила мама. Я улыбнулся в ответ. Было что-то родное и до боли знакомое, когда мы разговаривали на французском. Как раньше. Хотя я был почти уверен, что это было кодовым сигналом для внеочередного «Надо поговорить без свидетелей».

Я попросил парней подождать меня, потому что хотел попрощаться с братом наедине перед тем, как он уедет.

— Я всегда буду рядом, — сказал он по-французски. — Если нужна будет помощь, обращайся.

— Относительно рядом, — понуро ответил я. — В соседнем городе.

— Всего пять лет, Ники. И ты, как и я, будешь свободен.

— Пять лет — большой срок. За это время может что угодно произойти.

— Ты прав. — Брат закинул вещи в машину и, отсалютовав рукой, широко улыбнулся и добавил на прощание: — В следующем году хочу увидеть на почетной доске твою фамилию. Понял, мелюзга?

Я отдал ему честь и, развернувшись, зашагал с ребятами обратно к казарме. Теперь, когда мы шли, наши ноги будто сами старались уловить один темп. Мы засмеялись, одновременно подумав об одном и том же. Видимо, привычка маршировать неистребима. Как умение плавать — один раз научился, никогда не забудешь.

Осталось пять лет. Действительно, за это время всякое может случиться. Вдруг Джесс встретит девушку и уедет с ней на другой континент? А может, он выберет карьеру и станет выдающимся командиром. Виола с Таем наверняка сойдутся, не зря же он за ней все лето ухлестывал. Мы с Артом и Шоном так и останемся друзьями. А может, и нет. Вдруг жизнь нас разлучит, как разделила мою семью когда-то. Как знать? Я посмотрел на парней и подумал, что в жизни невозможно ничего загадывать наперед. Да это и не нужно.

И тут Шон застыл, как вкопанный, чуть не впечатавшись в Максфилда, выходящего из здания. Мы с Артом врезались в его спину и, не желая нарваться на неприятности, втроем вытянулись по стойке смирно.

— Виола, может, сфотографируешься на прощание с друзьями? — раздался голос полковника.

— Нет, пап… вернее, сэр, — промямлила она, явно не желая, чтобы мы слышали.

— Да брось. Вы же хорошо подружились. — Он указал рукой на полуразвалившийся фонтан, подразумевая, чтобы мы туда встали. По-видимому, ее отец понятия не имел, что подружилась она не с нами, а с дубинами из отряда Тая.

— Не буду я с ней фотографироваться, — нахмурившись, шепнул я Арту.

— Мы их потом отрежем, — подмигнул он и потащил нас с Шоном туда, где с уже недовольным видом стояла Виола, держа Тая за руку.

Я обнял Арта за шею, вернее, сжал так, что он аж захрипел, и широко улыбнулся. Щелкнула вспышка. Полковник повел Виолу к автомобилю, Тай поплелся позади, словно хвост. А мы с парнями остались у фонтана, глядя им вслед, пока машина не уехала, наконец, увозя девчонку с собой.

Фотографию нам так и не прислали.

2013 год, мне восемнадцать лет

Образовав мундирами несколько идеально ровных красных полос, мы выстроились под палящим солнцем плечом к плечу, выслушивая монотонную речь Максфилда. Из года в год он толкал одно и то же: о светлом будущем, свободном выборе и неоценимом вкладе Эдмундса в становление военного характера. Все мы были прекрасно осведомлены, эти слова — лицемерный бред, а на каждого уже подготовлено подробное досье, которое решит его судьбу в ближайшие несколько дней.

Часть из нас закинут в самую глушь, патрулировать границы. Кого-то в офисные клерки — разбирать пирамиду бумажных дел, хотя я сомневался, что Эдмундс мог готовить таких. Некоторые уже прочат себе головокружительную карьеру в военных структурах, не осознавая, что все теплые места уже заняты выпускниками гораздо более престижных академий, а "золотые" места нужно выгрызать зубами. Мне же на назначение было наплевать. Считая дни до отъезда, я представлял, как в последний раз посмотрю в глаза ублюдку-полковнику, выйду за забор и докажу, что Эдмундсу не удалось меня сломать. Только время шло, а случай так и не представлялся.

За неделю казарма практически опустела, каждый день провожая на свободу по паре человек. В итоге со всей роты осталось лишь двое: я и Тайлер Ламм. Шон, попав в десятку лучших, получил право автоматического зачисления в любую выбранную часть и сразу после церемонии отправился в Кендалл, выбрав артиллерийские войска. Арта закинули стажироваться в Мэрипорт, в отдел криминалистики, ловить себе подобных. Логично, не поспоришь. Мы же с Таем всё ждали своего назначения.

— Десять из десяти! — похлопал он, глядя как один из моих ножей вонзился в самый центр мишени. Взял другой и, покрутив в руках, метнул в стену. Лезвие ударилось рукояткой, отскочило и с противным скрипом черкануло по полу. Ламм выругался. — Эти дурацкие железки — не мое.

«Не твое», — ухмыльнулся я, не желая переубеждать его в очевидном. Несмотря на то, что я прекрасно владел всеми видами огнестрела, нож оставался моим любимым оружием. В пистолете все слишком просто. Ты спускаешь курок, и разрушительная мощь тысячи тонн сама рвется на свободу. Нож же чувствует каждый изгиб твой руки, холодным металлом обжигая кожу. Вот он вырывается на свободу, и остаются лишь секунды тишины и замершего вдоха от момента броска до глухого стука.

Бум! Еще одно лезвие вонзилось в гладкую древесину аккурат рядом с первым.

— Тебе не кажется странным, что про нас словно забыли? — спросил Тай.

— Кажется. Только что я с этим сделаю? — Я подошел к деревянной доске и начал, вытаскивая ножи из мишени, складывать их обратно в манжету. — Больше меня интересует вопрос: почему именно мы?

— И твоих и моих навыков вполне хватит, чтобы поступить в элитную часть, — ответил Тай, недоуменно пожав плечами.

— Сколько у тебя дисциплинарных приводов? Больше десяти? — Тай ответил подтверждающим молчанием. — Вот это меня и пугает.

— Да все будет хорошо, Ник, — махнул он рукой.

— Думаешь? С тех пор, как попал сюда, я уже ни в чем не уверен. Такое чувство, что судьба только и ждет, чтоб в очередной раз дать мне по морде, потому как только этим последние лет шесть она и занималась. Думаю и Таю на это сложно было хоть что-то возразить.

Каково же было мое удивление, когда на следующий день за нами явился не кто иной, как мой старший брат. Я почувствовал одновременно и облегчение, и разочарование, подсознательно настраиваясь на то, что совпадения не случайны. Я надеялся, что Джесс увезет меня так далеко, что я забуду, как выглядит Эдмундс [пометка: напомни в следующий раз сам себе никогда ни на что не надеяться], но мы оказались в Карлайле, городе в тридцати минутах езды от школы.

Ничем не примечательное двухэтажное серое здание стояло прямо в центре города, окруженное высокими кустами самшита, чтобы спрятанный за ним забор с колючей проволокой не выглядел как забор с колючей проволокой. Брат поднес к двери магнитную карту, и мы вошли внутрь, шагая за ним по узкому коридору.

— Джесс, — окликнул его парень в белом халате, — забери документы на Равински. — Джесс кивнул и, развернувшись, крикнул в ответ: — На обратном пути зайду, сначала определю новеньких.

— А кто такой Равински? — поинтересовался Тай.

— Выпустился за два года до вас, — ответил брат, открывая ключом одну из комнат, на двери которой был выбит номер семнадцать. — Погиб при исполнении, пару недель назад.

Мы с Ламмом переглянулись. Образовалась странная тяжелая тишина. Так, наверное, провожают погибших товарищей.

— Да уж, — протянул Тай, опустив глаза в пол.

— Вот тут вы будете жить, — вложил Джесс ключи мне в руку, и сделал шаг назад, позволяя нам войти. Место казалось хоть и жилым, но каким-то пустым и навевающим уныние.

— А это чье? — кивнул я на вещи, стопкой лежащие на аккуратно заправленной кровати.

— Одного из солдат, но они ему больше не понадобятся, — ответил брат.

Я покосился в его сторону:

— И почему это?

— Позавчера погиб. — Джесс произнес это настолько спокойно, будто то, что тут кто-то каждый день умирает — абсолютно обычное дело. — Здесь много парней ушло, — добавил брат, словно вторя моим мыслям.

— А есть те, кто здесь не помер? — спросил я.

— Ну… мы пока не померли, — ответил он, улыбнувшись, словно это классная шутка. Тай поперхнулся воздухом.

— Обнадеживает, — сдвинул я чужие вещи в сторону и присел на кровать.

— Завтра в девять вам нужно быть в 101 кабинете. Из комнаты до этого времени не выходить. Если понадоблюсь — звони, — кивнул Джесс в мою сторону, а затем бросил каждому из нас на кровать скрепленный скобой талмуд. — Изучите за это время. — А потом вышел и закрыл за собой дверь. Мы молча посмотрели ему вслед. Как будто его слова что-то объясняли.

Наклонившись, я взял документы в руки. Около пятидесяти распечатанных страниц мелким шрифтом. Пролистав их одну за одной и толком не вникая, зацепился взглядом за цифру на последнем обороте.

«Контракт заключается сроком на пять лет.

После успешного завершения на ваш банковский счет будет переведена сумма полностью».

И тут мои глаза стали как пуговицы, что пришивают на морду плюшевым медведям, потому что на сумму, указанную внизу страницы, можно было не только оплатить учебу или купить дом, но и безбедно существовать еще пару лет точно.

— Ты видел сколько они готовы платить? — перевел я на Тайлера ошарашенный взгляд. Тот кивнул, мол тоже удивлен, и пожал плечами.

— Значит, судьба не настолько стерва, — подмигнул он и, раздевшись, занял кровать ближе к выходу. — Я утром остальное прочитаю, — плюхнулся на матрас напарник, пару раз ударив кулаком по подушке, чтобы взбить ее. — Все, что нужно было знать, я уже узнал, а эти великолепные цифры буду греть мне душу, пока я сплю.

Я уселся на кровать, опираясь спиной о изголовье, стянул с ног ботинки и вернулся к первой странице.

«Проект Corvus Corax. Министерство обороны Великобритании».

Я пробежал глазами по стройным рядам букв, путаясь в замысловатых названиях препаратов и странных аббревиатурах.

«Геномика, эпигенетика, нейроинтерфейсы, работающие с сигналами головного мозга…» — все это казалось фантастикой, чем-то далеким и недостижимым.

«Вы будете усовершенствованы в четырех базовых направлениях: физическое, когнитивное, психологическое и генетическое…

…Спустя полтора года участия в проекте солдаты достигают значительной оптимизации, подразумевающей под собой: наращивание физической массы, повышение выносливости, устойчивость к кровотечению и увеличение болевого порога».

Я полистал еще, остановившись на подзаголовке «Правила». Целый список длиною в несколько страниц, практически как древний свиток, размотался к моим ногам. Но цифра на последнем обороте казалась настолько заманчивой, что я решил: можно и потерпеть пару лет, выполняя строгие указания. С виду они казались несложными: сдавать анализы каждые две недели, носить отслеживающие биометрические браслеты, но самое главное — никто, ни одна живая душа не должна знать о проекте.

***

Я оглядел помещение. Кроме нас с Таем в комнате находилось еще десять парней, но все они были нам не знакомы.

— Вольно, — вошел в помещение Фрэнк Максфилд. Я, прикрыв глаза, отвернулся в сторону. Судьба, привередливая гадина, опять внесла меня в свой черный список. Чертов полковник руководил проектом. В этот момент все планы, что я построил в голове, разлетелись, словно карточный домик.

— Твою ж..! — пробормотал Тай, набычившись. Зная, что случаев «личного общения» с Максфилдом у него не меньше, чем у меня, я более чем прекрасно понимал его чувства.

— Это не простая лаборатория, — зычным громким голосом начал полковник, медленно прохаживаясь по кабинету. Джесс в это время раздал каждому скрепленную копию контракта. — Коракс готов обеспечить для своих сотрудников не только лучшие условия и более чем достойное вознаграждение, но и любого рода поддержку. Однако взамен мы требуем подчинения правилам. По истечении срока контракта вы вправе его не продлевать на условиях, что вам придется распрощаться с памятью о пяти последних прожитых годах.

По залу пополз озадаченный шепот, но ни Джесс, ни его начальник не обратили на это никакого внимания.

— Те из вас, кто откажется от участия в программе, также подвергнется процедуре зачистки. Вы просто забудете все, что происходило в последние два дня. Это неприятная мера, но правила безопасности требуют полного неразглашения.

Так вот в чем дело! Я начал догадываться об этом еще пару лет назад, когда случайно увидел брата недалеко от школы. Он шел мимо главных ворот к преподавательской стоянке. Я окликнул его через забор, Джесс обернулся, услышав голос, посмотрел на меня, как на пустое место и пошел прочь, будто мы не были знакомы. Я застыл, ошарашенный его поведением, и крикнул вслед:

— Эй, придурок, совсем зазнался?

Но он не отреагировал. Именно тогда внутри зародились первые сомнения. Они подтвердились, когда еще через год он начал упускать какие-то детали нашего прошлого. Вроде понимал, кто я, но общался будто с чужим. Теперь все встало на места.

— Агент Коракс не имеет права разглашать какую-либо информацию, касающуюся проекта, лабораторных исследований и всех вовлеченных в него людей, а также передавать ее третьим лицам, — зачитал Джесс по памяти первый параграф из свода правил. — У вас будет неограниченный доступ к любому виду транспорта, экипировки, холодного и огнестрельного оружия. Тип и калибр вы можете выбирать сами, если другого не требует описание операции.

Я почувствовал, как ребята позади довольно покачали головами.

— Должен вас предупредить, количество мест ограничено. А желающих немало. Вы были выбраны благодаря собранной за годы характеристике. Лучшие из лучших. — Брат остановил взгляд на мне, ожидая реакции. Я отрицательно покачал головой, потому что больше не нуждался в его подсказках.

— После подписания вы не можете добровольно расторгнуть контракт. Вопрос о терминации выносится на обсуждение командования штабом, и только после получения разрешения агент может покинуть проект. Нарушение хоть одного из условий договора влечет за собой штрафные санкции.

Максфилд сидел за столом, буравя меня взглядом. Я посмотрел ему в глаза с ненавистью, точно зная, что не подпишу ни единой бумажки.

— Подумай, Ник, — произнес он, когда в кабинете остался только я один, лежащий на столе передо мной договор и перьевая ручка. — Простое слово «да» перебросит тебя в один момент из шестерки в козырные тузы. Такой головокружительной карьере каждый позавидует! Но, — сделал он паузу и равнодушно пожал плечами, — если не хочешь, возвращайся домой, в Хейвен.

Дом. Мое слабое место. Полковник абсолютно точно знал, куда нужно бить.

— А как же авиабаза Хай-Уиком? — спросил я, чувствуя как потеют ладони. Тут точно был какой-то подвох. — Они полгода назад предлагали мне место.

Полковник покачал головой.

— Только Коракс. Больше нам предложить нечего. Если тебе интересно, Тайлер договор подписал.

«Только потому, что ему тоже не оставили выбора?» — хотел спросить я, но промолчал.

Полковник протянул мне паркер…

***

Солнце. Яркое летнее зарево заливало площадь, так, что казалось, будто на черные камни разлилось чистое золото. Такая погода для туманного и серого Карлайла была поистине редкостью. Я вышел из здания лаборатории Коракса и направился куда глядят глаза, разрываемый противоречиями. Вот и наступил тот день, когда мой разум решил окончательно разорвать дипломатические отношения с совестью.

Пять лет. Всего лишь на шестьдесят месяцев я позволю сделать из меня того, кого они хотят видеть, а потом заберу деньги и, наконец, расправлю крылья.

Однако внутри истории под звучным кодовым именем «Ворон» была вписана еще одна. Между строк. Слова, которых не было ни в договоре, ни в многостраничном справочном пособии: чтобы много иметь, придется от много отказаться, и прежде всего от самого себя.

***

— Личный дневник, — произнес Джесс на одной из первых тренировок. — Вся ваша жизнь должна быть записана там. Представьте, что вы потеряете память. Какие именно воспоминания решите сохранить? Всё, пусть даже если это аромат пирогов из детства, должно остаться на бумаге. — Я абсолютно точно понял, о чем он говорит. Почти физически почувствовал тот запах. Внутри что-то защемило, словно давно не смазанный механизм, и я отогнал мысли прочь. — Что не успеете записать — будет потеряно. Возможно, полностью и навсегда.

На ум приходило множество важных событий. Но о них совсем не хотелось писать. Может, некоторые вещи действительно лучше не помнить? Например, пожар, мамину смерть, пьянство отца, переезд в дыру под названием Рай, которая оказалась для меня совсем не Раем. Но тогда я бы забыл и счастливые моменты, когда мы были нормальной семьей, знакомство с Артом, тот самый запах маминых пирогов с вишней, о котором говорил Джесс.

И я начал записывать. День за днем дополнял дневник, внося новые подробности о прошлом, опуская все то, что происходило с нами ежедневно. А может, кто-то просто стер эту информацию из дневника, ведь их проверяли тоже.

Проект назывался «Эхо». Спустя полгода мы прошли первую загрузку. И впервые потеряли память. Потом вторую, третью. А дальше все смешалось так, что я уже с трудом отделял собственные воспоминания от созданных разумом и прочитанных в дневнике.

Иногда прошлое фрагментами возвращалось в течение пары месяцев, но так как состав сыворотки постоянно менялся, принося каждый раз новые сюрпризы, то в виде токсикоза, то головных болей, то тремора, который не прекращался почти шесть часов, ни в чем нельзя было быть уверенным, поэтому я отмечал в дневнике все, что мог.

Тайлер тоже писал, но записи свои никогда не показывал. Знающий нас с детства вряд ли поверил, что мы будем друзьями, особенно после того, как чуть не убили друг друга в тринадцать. Если с Артом и Шоном мы были кровными братьями, то с Таем стали боевыми. К тому же, когда обиды забыты, в прямом смысле, и делить нечего.

Шел десятый месяц нашей службы, когда мы впервые заметили, что с нами двумя начало происходить что-то странное.

— Не занимай душ, надолго, ладно? — попросил я, кинув ему чистое полотенце, для себя же выудил из шкафа свежую рубашку.

Я бросил ее на стол, рядом к новым погонам, и потянулся к утюгу, когда меня настигло ослепительное, словно свет фар в кромешной темноте, видение. Падающие с мерным стуком капли и затылок рыжеволосой девушки. Она упиралась ладонями в кафельную стенку, а я, обводя руками ее бедра, склонился к выгибающийся спине. «Интересно, какова ее светло-медовая кожа на ощупь?» — подумал я.

Что за?..

Я резко вскинул голову, помотав ею из стороны в сторону, и забарабанил в дверь ванной.

— Тай, твою мать. Что ты творишь?

— Чего тебе? — донесся раздраженный голос. — Отвали, Ник.

— Лейтенант Ник, — поправил я, рассмеявшись, потому как догадался, какое он нашел себе занятие. — Ты там порнушку смотришь, что ли? Ладно те недоумки, но мы-то с тобой уже давно научились не палиться.

Мы с Ламмом действительно очень быстро сообразили, как включать и выключать Эхо, когда необходимо. Странно было, что другие никак не могли этой способностью овладеть, но мы списывали все исключительно на их тупоголовость.

— Ничего я не смотрю, — выкрикнул он.

— В таком случае либо я галлюцинирую, либо в нашем душе голая рыжая девчонка, и ты в таком раздрае, что даже взор свой не в состоянии контролировать.

В ванной перестала литься вода. Тай открыл дверь, по пояс замотанный в полотенце, провел рукой по мокрым волосам и удивлённо на меня посмотрел.

— Только не говори мне, что это та, о ком я думаю? — произнес я с опаской, прислонившись к стене плечом.

— Не буду.

Я скептически взглянул на Тайлера:

— Серьезно?

Он сложил руки на груди и, пожав плечами, произнес:

— Сам знаешь, она мне всегда нравилась…

— Боже!

— Ну да, это глупо… В основном мои фантазии… — Ему, очевидно, было жутко неловко.

— Вы хоть целовались? — поднял я бровь и, спустя пару секунд, добавил: — В реальной жизни.

Таким неуверенным я его последний раз видел, когда нам было по тринадцать, и он делал первые неуклюжие попытки ухаживать за дочкой полковника.

— Да ну? Серьезно, Ламм? Ты за три месяца не смог?.. Даже мне удалось обскакать тебя.

— Не начинай, Ник, если в морду схлопотать не хочешь.

— Все, — поднял я руки, капитулируя. — Молчу. — Однако злонравная часть моего характера не желала успокаиваться. — Ой, да брось, Тай. Ты что, до сих пор сохнешь по той девчонке? Уже сто лет прошло.

— Это не твое дело — по кому мне сохнуть. Может, я, по-твоему, и отмороженный на всю голову, но зато никогда не сдаюсь. Когда-нибудь это принесет свои плоды. Скажи мне лучше, как ты, ну… узнал?

— Может, они сыворотку опять поменяли? Еще какой-то компонент добавили? — предположил я.

— Вряд ли. Мы бы уже давно услышали об этом от кого-то, да и обычно лаборанты же предупреждают.

— Странно, — потер я подбородок. — Но я не хочу сейчас об этом думать. Раз мы теперь при погонах, надо это отметить, что ли? — подмигнул я.

— Иди один, я дома побуду, — ответил Тай.

— Как хочешь, — пожал я плечами. — Тогда приятного вечера в компании Максфилд и собственной руки. Только дай я сначала уйду подальше, или научись управлять этой хренью, — проворчал я и направился в сторону двери, сделав себе шоры руками и представляя будущий вечер.

Словно сжалившись над своими подопечными, Коракс построил лабораторию аккурат напротив художественной школы, в которой учились в основном девушки. Наверное, по пятницам это была единственная отдушина для нас. Мы не привязывались к девчонкам, с которыми проводили время. Мне больше других запомнилась лишь одна — Эшли, и то потому, что над кроватью в ее общежитии вся стена была завешана плакатами с корейским бойз бэндом. Казалось, что я занимаюсь сексом под взглядом минимум сотни азиатских зрителей, и, несмотря на то, что я был не из стеснительных, но даже мне было дико неловко.

— Лавант, стой, — окликнул меня Тай, не успел я даже за порог выйти. Как и должно хорошему «напарнику по приключениям», он поломался пару минут и ответил согласием. — Дай одеться. Три минуты.

Я довольно улыбнулся, достал из кармана телефон и прикинул варианты на вечер.

Мэг по пятницам занята. Линда лезет целоваться каждые две минуты, да еще и с языком.  Сидни трындит без остановки. Эшли — фанатка корейцев. Елена чуть не разодрала мне всю спину в тот раз, но в целом…

Я уже подумал выбрать Елену, но в последний момент все же набрал Эшли.

— Ник? — удивленно спросила она. — А я и не ждала твоего звонка.

Да ты что?

Мои губы сами растянулись в идиотской ухмылке.

— А я вдруг вспомнил о тебе. Вероятно, это судьба.

— На самом деле я очень занята, даже не знаю, смогу ли найти время встретиться с тобой. Но если ты сильно попросишь…

Я усмехнулся. Вот почему я позвонил именно этой девушке.

— Эш, мне позарез нужна твоя помощь. Есть ли у тебя симпатичная подруга? Желательно рыжая, — я бросил издевающийся взгляд на Тая. Он закатил глаза. — Моему другу плохо, надо его спасать.

***

Из соседней комнаты донесся смех, а потом жалобный треск кровати, и я постучал в стену кулаком, негласно прося Тайлера быть тише. Не хватало еще, чтобы эта жуткая тетка комендантша с первого этажа услышала. Драпать из общежития через окно совершенно не прикалывало.

— У тебя очень красивая форма. Так кем ты говорил работаешь? — Ничего я ей не говорил. — Охранником? — спросила Эшли, касаясь вышитого на рукаве белыми нитками логотипа ворона.

— Вроде того, — ответил я.

Ее пальцы все еще человечком гуляли по моей груди, подталкивая к продолжению флирта.

— Почему ты никогда не отвечаешь ничего конкретного?

Эшли послала мне обиженный взгляд из-под ресниц, медленно убрала руку и уселась на кровать, нахмурившись.

— Может, сходим в выходные на ярмарку? Покажешь, как умеешь стрелять, выиграешь для меня плюшевого медведя?

— Я не могу, работаю, — коротко ответил я, вставая. — Зачем тебе вечно надо куда-то идти?

— Какой же ты засранец, Ник! — закатила она глаза. — Попробуй еще хоть раз позвонить мне!

Я усмехнулся, неосознанно скопировав манеру Джесса, потому что каждый раз слышал такую же насмешку над глупыми романтическими бреднями в его голосе. Все эти непонятные охи-вздохи, любовь-морковь — никогда не чувствовал ничего подобного. Я не лукавил. Страдать, как Тай, из-за какой-то девчонки, которую еще к тому же и не видел тучу лет? Да ладно, полный идиотизм. Я был уверен, что со мной такого уж точно никогда не случится.

— О’кей, — ответил я, натягивая штаны. Часы на руке прозвонили, предупреждая, что через двадцать минут нужно быть в казарме. Я зашнуровал ботинки и пошарил по кровати, собирая выпавшие из карманов брюк вещи.

— Тогда закроешь за собой сам. — Надувшись, она продефилировала в ванную в чем мать родила. Видимо, вид ее обнаженной фигуры должен был вызвать у меня приступ острого стыда, но не вызвал.

Я накинул куртку и бросил прощальный взгляд на стенку, с которой на меня пристально пялился девчонкоподобный парень со светлыми крашенными волосами. Как же он меня все время отвлекал. Я достал из ботинка нож, подошел к плакату и вырезал на его лице тонкую полоску, словно наложив повязку на глаза. Смял получившийся клочок бумаги и закинул в урну в углу комнаты.

«Не оставлять свидетелей, — ухмыльнулся я, представляя, какая истерика случится, когда Эш заметит. — Нечего было на мой зад пялиться, корейский брат».

Я засунул нож обратно в ботинок и закрыл за собой дверь.

***

— Нет! — вскрикнул я, проснувшись, и схватился за ворот футболки, оттягивая его, как будто он не давал мне дышать. — Опять огонь, — повторил я сам для себя еле слышно.

После внедрения в программу мой мозг будто решил начать мстить, подбрасывая каждую ночь новые кошмары. А главное, я не был уверен, были ли они реальностью или плодом воображения. Во сне огонь жадно лизал мои руки, перекидываясь на лицо. Я вытянул запястья и, не увидев следов ожогов, с облегчением вздохнул.

В комнате было темно и тихо. Я попытался разглядеть часы на стене. Зрение за последние пару месяцев, стало гораздо острее. Две минуты второго.

— Что случилось? — прохрипел Тай с соседней кровати, разбуженный моей возней.

— Все нормально, нормально. — Я опустил ноги на пол и протянул руку к штанам. — Просто хочу прогуляться.

Я вышел «подышать», оглянулся и заметил в самом конце коридора в кабинете брата свет. Резко повернув направо, решил обойти первый этаж по кругу, чтобы избежать встречи с мистером Уоррингтоном, местным охранником, который сидел перед плоским экраном через пару дверей от нашей комнаты. Обычно по пятницам в свой выходной он накидывался в стельку, а потом еще сутки ходил злой, срываясь на всех, мучаясь с похмелья.

— Дерьмово выглядишь, — с порога бросил я, глянув на брата, закрыл за собой дверь и упал в кресло, забросив ноги на стол. Джесс, оторвавшись от бумажек, поднял на меня усталые глаза.

— Как мимо охраны прошел? — спросил он.

— Через черный вход, мой ключ к этой двери тоже подходит, мимо старины Уорри, который в этот момент игру Манчестера смотрит, — довольно улыбнулся я. — Судя по тому, как он драл глотку, настроение у него сегодня скверное, так что я решил не искушать.

— А у кого-то, я смотрю, оно отличное? — спихнул Джесс мои ботинки со стола.

— Если бы после всякой хрени, которой нас пичкают, мне не снились кошмары, то оно было бы еще лучше, — ухмыльнулся я. — По крайней мере, мы с Таем сегодня неплохо подняли себе настроение. Хотя те две цыпочки, что составили нам компанию, кажется, тоже в накладе не остались.

Он хитро улыбнулся краем рта и изогнул бровь:

— Дай номерок.

Я покачал головой, с осуждением на него глядя.

— И не противно за младшим братом донашивать? — наигранно поморщился я. — Подними свою задницу да выйди уже из кабинета.

— Не могу, Ник. Ты же знаешь, работы много. — Брат встал и налил себе кружку черного кофе. По комнате пополз терпкий аромат. — Ты что-то хотел? — спросил он, откидываясь в кресло и сделав глоток.

— Что? — переспросил я, задумавшись. — А, да, хотел узнать насчет Эхо. Мы тут с Таем кое-что заметили и подумали… Возможно ли видеть чужие мысли?

— Нет, Ник, — покачал он головой, снова уткнувшись в бумажки.

— Ты уверен? Готов поклясться, что видел его… кхм… фантазии, буквально вчера.

Судя по выражению лица брата, он не поверил ни единому слову.

— Это все?

Я не ответил. Джесс покосился на меня:

— Чего?

— Почему я и Тай? — задал я мучающий долгое время вопрос. — Почему ни Шон, ни Арт не попали в проект с нами?

— Это сложно объяснить, Ник. — Брат провел ладонью по коротким волосам туда и обратно. — Лучше сам посмотри, только не распространяйся о том, что видел, ладно?

Я кивнул. Джесс набрал пару команд на клавиатуре и развернул экран ко мне, включив воспроизведение.

Пустая белая комната и стул в самом центре, на котором сидел темноволосый парень. Я застыл, не моргая, глядя на себя самого, пятнадцатилетнего.

Губы мои были разбиты, на скуле наливался красный ушиб. Полковник Максфилд ходил вокруг кругами, о чем-то спрашивая и пялясь на меня, как ястреб на обреченную на гибель загнанную мышь. Я хорошо помнил это хищное выражение на его лице, каждый раз появлявшееся, стоило кому-то совершить ошибку. Но самым ужасающим было то, что я в ответ молча ухмылялся.

Я отвернулся и закрыл глаза. Воспоминания начали прорастать, как трава, сквозь полуразрушенный разум. Я снова почти физически ощущал разбитыми губами холод кафеля, к которому было прижато мое лицо.

Посмотрев на экран, увидел, что картинка изменилась. Память не подвела: моя более молодая копия уже лежала лицом на полу, забрызгав его своей кровью.

Полковник развернулся и зашагал к выходу, а я сел, опираясь локтем на колено, посмотрел ему вслед с нескрываемым презрением и показал средний палец.

Я ухмыльнулся, гордый сам за себя.

— Удивительно, что после этого я до сих пор жив. Если все наказания записывались, почему никто не вернулся и не проломил мне за такую дерзость череп?

— Он не разрешал никому вмешиваться в ход экспериментов, — ответил Джесс. — Но должен сказать, Максфилд был в восторге.

— В каком смысле? — опешил я.

— Неужели у тебя никогда не возникало мыслей по поводу того, почему так часто ты оказывался в этом кабинете?

Признаться, я думал об этом. Но списывал все на свою исключительную невезучесть.

— Максфилд гений в своем роде. И одновременно безумец. Унизить тебя, чтобы укрепить твою доминантную позицию внутри взвода, разве это придет в голову нормальному человеку?

Взгляд брата уперся в мое лицо. Я ошарашенно замер, до боли сжав кулаки, и опустил глаза, изучая его отражение в полированной поверхности деревянного стола, разделявшего нас.

— Ты хочешь сказать, что все ссоры, драки, наказания не случайность, а часть продуманной кем-то стратегии? — наконец произнёс я.

— В целом да, ну кроме того случая с дочкой полковника разве что. Именно тогда, на допросе, когда ты не выдал никого из своих друзей, он обратил на тебя внимание.

Я прикрыл глаза и медленно выдохнул, по спине скатилась капля холодного пота. Показанное братом видео объясняло все предельно ясно. Каждая подстроенная ситуация была уроком, который я должен был усвоить. Очень прочно.

Видео на экране остановилось, и пятнадцатилетний Ник, все еще показывающий спине обидчика средний палец, выглядел полным злости и решимости. Максфилд в итоге получил того, кто был ему нужен.

Я всегда понимал, что полковник перегибал палку. От его нравоучений веяло нездоровым энтузиазмом, а длинные монологи, наполненные мотивационными речами, больше смахивали на больные теории. Иногда мне казалось, что он просто старался подготовить нас к будущему, которое, учитывая наше прошлое, явно не было настроено благосклонно, но теперь все больше убеждался: навязанные в Эдмундсе принципы оказались не просто ложными, а морально неприемлемыми.

Я потер металлический браслет на запястье, стараясь обуздать поднимающийся к горлу гнев. Кто знает, какие еще эксперименты проводились за стенами Эдмундса. А самое главное, почему все молчали?

Теперь мне хотелось сровнять с землей эту школу и увести детей за собой, как Моисей вывел людей из Египта. Черт! Запустил я руки в волосы, массируя виски. Почему я помню, кто такой Моисей, но не помню, как звали нашу собаку?

Все мои силы теперь уходили на то, чтобы сидеть спокойно, а не кинуться на брата, который затащил меня во все это, и не стереть его в порошок. Я глубоко вдохнул.

— Джесс, у нас была собака?

— Что? — недоуменно взглянул на меня он.

— Собака? Был у нас в детстве пес? — раздраженно повторил я.

— Нет, мы же в квартире жили, отец не разрешал. Ты слушаешь вообще?

Я не стал отвечать на его вопрос, а просто встал и пошел к двери.

— Ник, стой, — окликнул меня брат у порога и протянул лист бумаги. — На, раз у тебя много свободного времени, сделай что-то полезное.

— Что это? — спросил я и забрал у него из рук распечатанный документ.

— Смотайся завтра в Эдмундс, отвези документы полковнику. Заодно поможешь ему с одним делом. Торну операцию сделали, что-то с селезенкой, и Максфилд хочет, чтобы кто-то из нас, пока его не будет, тренировал мальчишек. Я решил, тебе пойдет на пользу.

— Разумеется.

Я не стал спорить, вместо этого сделав то, что, судя по всему, с пятнадцати лет у меня получалось лучше всего — бросил на него полный презрения взгляд.

***

Каким-то чудным образом мне удалось поспать несколько часов перед тем, как заявиться с документами к Максфилду. Я распахнул дверь, но получилось как-то слишком драматично, что она аж о деревянную панель ручкой ударилась.

— Лейтенант Лавант по вашему приказанию при… — Но не успел я договорить, как был пригвожден к месту пущенным в меня злобным взглядом. Максфилд разговаривал по телефону, и, по-видимому, собеседник его явно не радовал.

— Какого черта, Лавант, ты врываешься в мой кабинет, словно в свой собственный? — не убирая телефон от уха, крикнул он и тут же указал рукой, что я могу зайти. — Давай сюда!

Я подошел ближе, протянул ему кожаную папку и заметил на столе конверт. Отправитель: Виола Максфилд, Лонд… Остальной текст был закрыт наваленными сверху бумагами.

— У меня мало времени, — резко бросил полковник собеседнику, и когда отвернулся, раздраженно вздохнув, я отодвинул письмо в сторону, запоминая адрес, написанный аккуратным женским почерком.

«Кажется, я знаю, кто будет тренировать вместо меня щенков в Эдмундсе, — довольно ухмыльнулся я. — Тай, ты сойдешь с ума, когда увидишь, чей адрес я раздобыл!»

2015 год, мне двадцать лет

— Земля-1, где вы? — раздался в наушнике голос Джесса. Хотя его участие в проекте не требовалось, он все равно преодолел половину земного шара, чтобы сопровождать нас. Снова.

— Это Земля-1. Уходим, все чисто, — произнес я, повернувшись к Таю, и кивнул, чтобы он двигался следом.

Жара внутри темных комнат висела непробиваемым липким облаком, так что все ощущали себя глиняными горшками на обжиге в печи. Оттягивая воротник куртки, я попытался запустить внутрь хоть каплю воздуха, чтобы мокрая майка противно не липла к коже.

Вот уже две недели мы торчали в самом сердце Африки, куда Коракс отправил наш отряд для поддержки в борьбе с терроризмом и торговлей оружием. На самом деле всем не терпелось узнать, как работает Эхо в условиях реального боя.

— Виола прислала фото, — шепнул напарник, чуть наклонившись. В уголках его глаз забилась пыль, а по виску скатилась капля пота. — С утра из Карлайла почтой доставили.

Вместо того, что пользоваться социальными сетями, эти двое уже почти год писали друг другу письма. Странно, правда?

— Покажешь?

На самом деле это был блеф. Я видел образ Виолы в его снах и не хотел, чтобы он обретал реальность. Иногда Эхо выкидывало по ночам жуткие вещи, когда я не мог проснуться, запертый внутри сознания Тая.

Он всегда пытался её отыскать и самое страшное случалось, когда находил. Потому что его сон-мечта превращался в мой худший кошмар.

Вот она бежит от него по утопающему в высокой траве полю Эдмундса. Максфилд бы не позволил пустырю так зарасти, уже бы давно заставил все выкосить, но во снах Тая происходящее всегда было лучше. Небо светлее, трава выше, а главное, никогда не было дождя.

Виола оборачивается. Рыжие волосы развеваются позади, словно раздуваемое ветром пламя. Широко улыбается, словно дрязнит: «Поймай меня, ну же!» И он ловит, поднимает над землёй за тонкую талию. Никто на самом деле не знал, насколько стройной девушка была, ведь он её ни разу с тех пор не видел, но во сне она была идеальна. А самое главное доступна.

Он целовал её жадно, страстно, словно больше всего на свете хотел, чтобы она принадлежала ему одному. Оставлял красные следы на тонкой шее, помечая. И через Эхо это был я. В его теле. Но для меня Виола олицетворяла собой все, что было связано с Эдмундсом и Максфилдом.

В такие моменты я старался не признаваться даже себе, что ненавидел не только её, но и Тая за то, что вынуждает меня принимать в этом участие. Пусть и не по своей воле. Но ещё больше я презирал себя за то что моё тело, несмотря ни на какие доводы разума, все равно реагировало на эту девушку. Ещё никогда я не думал, что могу с таким неистовством кого-то желать и ненавидеть одновременно.

— Обойдешься! — хитро ухмыльнулся Тай. — Она и раньше была красавицей, а сейчас вообще глаз не оторвать.

Я скептически выгнул бровь. Не помню, чтобы дочка Маскфилда была привлекательной. Может, симпатичной. Слегка. Но, согласитесь, в школе, где учатся только парни, выбор-то не велик. Тай же, казалось, с тринадцати лет не замечал никого, кроме нее. Нет, он так же, как и я, периодически снимал какую-нибудь девчонку в баре, чтобы скрасить вечер пятницы, но про Виолу всегда говорил, что она особенная.

Я сделал шаг и застыл. Внезапно в голове промелькнула картинка. Вторая пара агентов Коракса, занявшая третий этаж, заметила несколько боевиков.

— Кто-то приближается.

— Вижу, восточный сектор, — тут же подхватил Тай. И в эту секунду сбоку раздался взрыв, снося часть бетонного перекрытия так, что Тайлер упал, отброшенный ударной волной на спину. Грохот заглушил все звуки. Из образовавшейся на месте двери дыры раздались выстрелы. Помещение моментально заполнил черный дым, едкий и густой.

Пошатнувшись, я припал спиной к стене и бросил быстрый взгляд на напарника, прижимающего к груди руку.

— Жилет не пробит? — выкрикнул я, отплевываясь от пыли и песка, залепившего все лицо. — Это Земля-1, нас атаковали.

Внутри смежной комнаты раздался еще один взрыв, дождём из битых камней и кирпича осыпав серый пол.

— Выдержал, но ребро, кажется, сломано, — прошипел Тай, ругнувшись, слегка сгорбился и следом за мной привалился к стене.

Перед глазами пронеслись образы, посылаемые сквозь Эхо. Второй взвод покинул помещение и скрылся на улице. В автомате патронов уже не было, так что я отбросил его в сторону, достав из-за пазухи Браунинг.

— Магазин есть? — выкрикнул я, и напарник тут же толкнул мне один по полу.

За стеной послышался звук приближающихся шагов. Все, что у меня осталось, — лишь два полностью заряженных пистолета. Большими пальцами я провел по металлическим рукояткам, снял каждый с предохранителя и бросил беглый взгляд на собственные руки, сжимающие оружие. Два ствола против штурмовой винтовки, которая всаживает пули очередями. Расклад более чем дерьмовый…

Мы с Таем переглянулись. Что-то негласное повисло в воздухе между нами. Он легко кивнул.

Коммуникатор на моей руке прозвонил, сигнализируя, что пора убираться отсюда, пока все не взлетело на воздух.

— Меньше, чем в тридцати ярдах от нас, — тихо произнес я, — от центра через запасной вход и налево.

— Давай, — кивнул он и сделал несколько выстрелов, отвлекая огонь на себя. Я выдохнул и ворвался внутрь, бросаясь к ближайшему опрокинутому столу. За спиной в разные стороны разлеталась сухая штукатурка, а в том месте, где я был секунду назад, в стене появилась дыра. Тай, прикрывая меня, продолжал стрелять.

Все, что требовалось, — обогнуть здание по периметру и, зайдя со спины, снять стрелка, но секунды таяли, словно издеваясь, а Тай не подавал «голоса». Сколько я не посылал ему сигналы, ответные не приходили. И тут щелчком в голове мелькнуло, как вылетает трассирующая пуля. Мы всегда ставили ее в конце, чтоб пустой магазин не стал неожиданностью. А при мне Тай заправил свою последнюю обойму.

Тревога начала нарастать. Если я не придумаю что-нибудь прямо сейчас, Тай не выберется, а как только противник поймёт, что у нас закончились патроны, пойдет прямо на него. Но я не мог снять его отсюда, а значит, существовал лишь один способ — выйти навстречу.

— Давай, Тай! — послал я ему сообщение и выдвинулся из укрытия.

Пронесся вдоль восточной стены между рядов поваленной мебели. Без прикрытия, надеясь лишь на свою скорость. Пули сыпались, как металлический град! Первая пронзила жилет, ломая ребра. По разрываемым металлом нервам прокатилась раскаленная до бела волна боли. Все выше и выше, прыгая с лопатки на плечо, с плеча на шею.

Еще несколько метров…

Адреналин мчался по венам, стуча в ушах…

И я выстрелил, пробив боевику голову. А потом колени подкосились, и я опустился на пол, прижимая окровавленную ладонь к груди. Две пули сквозь жилет пробили легкие, одна вонзилась в плечо. Кровь начала пузыриться, и перед глазами все поплыло. Сколько у меня осталось времени, прежде чем я начну задыхаться, захлебываясь собственной кровью?

Я закрыл глаза, понимая, что теряю сознание. Буду жив, так очнусь в реанимации, если повезет, далеко за пределами Судана. А нет… в любом случае, судьба уже бросила кости, вряд ли я мог уже хоть что-то изменить.

Дальше помню только, как холодный пол приятно остужал раскаленный затылок. В следящую секунду меня резко дернуло вверх, голова закружилась, а в грудь будто нож воткнули.

— Черт, — застонал я, приходя в себя.

— Он самый, — откликнулся Тай, поднимая меня. — А ты ждал кого-то другого?

Грудь жгло так, что невозможно было терпеть, в легких что-то булькало и хрипело, не давая сделать нормального вдоха.

— Сколько в тебе железа? — спросил напарник.

— Три, — показал я пальцами и закашлялся, почувствовав во рту едкий вкус собственной крови. Мне не было холодно, как об этом обычно пишут в книгах. Я горел, а может, просто так казалось.

— Ты законченный идиот! Кинуться под пули, — ругнулся Тай, таща меня вниз по лестнице. Помню, как сквозь пелену боли я попытался улыбнуться. Из уголка рта потекла кровавая дорожка. — Подонок, сволочь, придурок! На меня смотри! — рявкнул он, заметив, как я закрываю глаза. — Ник! Ник! Не отключайся!

А дальше я ничего не помнил.

Под мерный писк приборов я очнулся в идеально белой комнате, с полностью перемотанной грудью, по пояс укрытый тонким одеялом. Хотя мутная пелена не спала, а горло саднило, словно там ежи подрались, чувствовал я себя не в пример живее, чем… вчера?

— Сколько прошло дней? — попытался спросить я, но вышел только сиплый хрип.

— Три. Лежи, — ответил Тай. Я попытался встать на локтях, но с трудом смог пошевелиться, меня тут же окатило волной боли. Я замер, задержав дыхание и ожидая, пока приступ утихнет. Ох, больше никаких, мать вашу, резких вдохов. — Как самочувствие, Земля-1?

Не отрывая головы от подушки, все еще сжавшись и зажмурившись, я поднял кверху большой палец. Тай встал и что-то покрутил у капельницы. По телу начала разливаться приятная прохлада, кажется, он нажал на кнопку анестетика.

— Где Джесс? — одними губами прошептал я.

— Вот так, значит? — Тай обошел больничную койку и плюхнулся в кресло рядом. — Я тащил твою тощую задницу через два квартала, а вместо благодарности слышу: «Где Джесс?»

— Ничего она не тощая, — попытался огрызнуться я, но решил, что доказательство очевидного не стоит еще одной порции вырванных ребер.

— Очнулся? — раздался бодрый голос брата, в комнате зазвенели его шаги.

Я шире открыл глаза, пытаясь привыкнуть к слепящему свету, и когда проморгался, понял, что мы не на военной базе.

— Мы дома, — будто почувствовав не озвученный вопрос, ответил Джесс. — Тебя самолетом отправили обратно. Эксперимент прошел удачно, командование осталось довольно результатами. Я даже выбил для вас двоих небольшой отпуск. Не пойму только, чего ты туда вдруг ломанулся? — спросил он, постучав по голове пальцем.

Тай недовольно отвел взгляд и издал нечто, похожее на смешок. Я знал: он ненавидел быть кому-то обязанным. Но разве может быть долг в таких вещах? Я спас его, он следом вытащил меня, так что счет сравнялся. А главное, мы оба были живы.

На физическую реабилитацию ушло всего три недели. Это было поразительно. За те дни, что я провел в больнице, мое тело не только не пришло в непригодность, оно восстанавливало себя само с такой скоростью, что одного из лаборантов прикрепили брать у меня анализы трижды в день.

Но больше всего поражал собственный мозг. Он, словно лис под толщей снега, начал выкапывать утерянные подробности моей жизни и бережно возвращать, как будто приговаривая: «Держи, дружище. Кажется, ты потерял».

Вскоре меня выписали, и я вернулся домой, долечиваться и восстанавливать форму.

— Давай еще раз. — Я сел за стол, где Тай разложил еду. Жилые комнаты не подразумевали кухни, поэтому мы с другом переделали в нее примыкающую к спальне прачечную. И пусть там ничего не было, кроме микроволновки, кофеварки и чайника, позавтракать нам хватало.

— По одному воспоминанию, — кивнул я.

Мы начали заниматься каждый вечер после того, как обнаружили в системе Эхо лазейку. Никто о ней не знал, кроме нас двоих. Никто не мог делать также. В лаборатории о подобном не слышали, поэтому мы не распространялись.

Если обычное Эхо работало по принципу «что вижу — то транслирую», ограничиваясь только дальностью передачи образов в пару сотен ярдов, то мы вышли далеко за установленные пределы. Теперь мы могли отправлять не реальные, а созданные собственным воображением образы даже с закрытыми глазами, не теряя связи друг с другом. Словно по почте, я упаковывал небольшую историю, зарисовывая ее в собственной голове и, как баскетбольный мяч, перебрасывал Таю. Она, ударяясь о его разум, раскрывалась перед глазами, как фильм в кинотеатре.

Я вытянул ноги, сложив их на стул, Тай хлебнул кофе и кивнул, ожидая. Сосредоточившись, я попытался вложить в его голову воспоминания и не расхохотаться при этом в голос.

Взгляд друга на моих глазах начал изменяться, становясь красноречивее любых слов.

— Вот же говнюк! — крикнул он и, схватив со стола тарелку, запустил в мою голову, но я ее поймал. — Ты знаешь, как нас Джексон отодрал после этого? Думаешь, его волновало, по какой сраной причине я не смог утром форму натянуть?

Я расхохотался и, поднявшись, хлопнул Тая по плечу. Конечно, я знал. Джексон был их командиром, как у нас Джесс. Тай попытался меня ударить по перемотанным ребрам, но я увернулся.

— Эй, — рассмеялся я, закрываясь рукой, — чистосердечное признание смягчает наказание. Я не специально. Мы с Артом поспорили, а пари — дело святое, ты ж понимаешь.

— Ага, зашить мне рукава и штанины парашютными нитками — такая дичь только в голову Кавано могла взбрести. Придурки! — покачав головой, процедил он.

— Означает ли это, что ты тоже вспомнил Эдмундс? — прищурившись, спросил я.

— Пару дней назад, пока ты в больничке отлеживался, — ответил он. — Похоже, новая сыворотка как-то иначе действует. Если раньше в голове был чистый лист, то теперь моя память исчезает лет с тринадцати примерно.

— Как и у меня.

— Думаешь, стоит обсудить с «командиром»? — изобразил я кавычки в воздухе, имея ввиду Джесса.

— Больше вони будет, если в лаборатории узнают. — Тай замолчал и спустя пару минут добавил: — Некоторые вещи лучше было бы не вспоминать, правда?

У меня перед глазами начала разворачиваться отправленная напарником история. Поливало как из ведра, так что одежда висела тяжелыми, насквозь промокшими пластами. Его отряд, тяжело дыша и по колено в грязи, наворачивал очередной круг. С волос и подбородков текли ручьи, а в ботинках хлюпала вода, поэтому они противно скрипели. Каждый раз, когда отряд пробегал мимо старшины, тот спрашивал: «Ну что, еще жалобы есть?» Дальше история обрывалась, да и рассказывать необходимости уже не было.

Попробуй высказать что-то, сразу повесят ярлык «стукач», да потом так из всего отряда выбьют желание «жаловаться», что надолго запомнишь. Поэтому стоишь, вытянувшись в струну, и чеканишь «Никак нет», а про себя думаешь: «Сука, чтоб ты сдох, сам будто не видишь».

— Ненавижу этого ублюдка Максфилда с его фашистскими порядками, — буркнул Тайлер.

Я молча согласился, тут же выбросив в сторону друга ответную сцену, как мы в разгар эпидемии гриппа с температурой под сорок стояли шесть часов под приливным дождем за то, что их отряду в соревнованиях по борьбе проиграли. Тогда не заболевших можно было пересчитать по пальцам. Если кто-то вдруг падал, ко времени добавлялось еще полчаса. Достояло шестеро…

Нас ломали ежедневно, ежечасно. Ломали просто так. Натравливали друг друга, как собак. Если ненавидеть, то до глубины души, если соперничать, то до больного сумасшествия. Если драться, то до последней крови.

Есть вещи, о которых я бы никому и никогда не стал рассказывать, и Эдмундс определенно был из их числа. Но с Таем мог быть предельно откровенным. Это невозможно объяснить. Просто с человеком, который прикрывает твою спину, по-другому и быть не может…

Не могло…

***

Была пятница. День железок. Мы с утра заняли две беговые дорожки у окна.

— В прошлом письме Виола говорила, что какой-то парень хотел позвать ее на день рождения. Но она вроде не собиралась идти, — сказал Тай и, установив уклон «в гору», начал бежать чуть медленнее. — А теперь от нее писем нет уже два месяца.

— Слушай, — я взял бутылку воды и на ходу сделал два глотка, — ты загоняешься по ней уже седьмой год. Пока будешь «храбрости набираться», она уже замуж выйдет. Мне кажется, эта девчонка тебе так нравится просто потому, что ты не можешь к ней подобраться. Это как гонятся за мечтой, но ничего для этого не делать.

— Иди в задницу, Ник.

— По-моему, тебе надо проверить голову. То, чем ты страдаешь — ненормально.

— Я попросил ее приехать, — продолжив бежать не сбавляя темпа, сказал он.

— То есть?

— Я не могу приехать к ней, сам понимаешь…

— Параграф пять, — кивнул я. «Любые перемещения за пределами установленных границ строго запрещены, если не одобрены приказом руководства или личным заданием».

— Она всеми способами переводит тему. Уже три письма подряд.

— Сколько вы в переписке?

— Тринадцать месяцев и двадцать два дня, — отчеканил Тай, словно у него в голову был встроен календарь.

— Тогда остается только версия с парнем, — развел я руками.

— Нет, у нее нет никого. Виола бы не стала врать. Она не такая.

«Ну да, все они не такие», — подумал я, вспомнив Роуз, что срулила от нас с братом при первой же возникшей трудности, закатил глаза, но переубеждать друга не стал. Часы на моей руке запищали, требовательно угрожая, что если в ближайшие пятнадцать минут я не являюсь на ковер к начальству, мне светит выговор, так что я накинул на плечи полотенце, сменил кроссовки на ботинки и поднялся вверх по лестнице. Дернув хорошо знакомую ручку кабинета на себя, остановился, заметив новенькую золотистую табличку. Когда это брат успел сменить лейтенантские погоны?

— Капитан Лавант? — Я вошел внутрь, огляделся, не узнавая прежний кабинет командира, и присвистнул. — Везучая ж ты сволочь! Кому продал душу, чтобы получить повышение?

— Не понимаю, о чем ты, — не поднимая глаза и лишь изредка переворачивая страницы документов, ответил брат. Я состроил гримасу.

— Тебе двадцать семь, Джесс, и сегодня на твоих погонах появилось уже три звезды! Да еще и какой кабинет отгрохали, — провел я рукой по массивному полированному столу. — Это что, красное дерево?

— Делай то, что говорю, через пару лет получишь такой же.

— А если я не хочу? — Я рухнул в кресло напротив, устраиваясь поудобнее на мягких подушках.

— Все хотят.

— А я нет.

Я скрестил руки на груди и вытянул перед собой ноги.

— Ник, поверь, я знаю, как будет лучше для тебя. Разве я хоть раз ошибался, подвел или уверял в чем-то неправильном?

— Когда убедил меня, что с сарая можно спрыгнуть с зонтом, как с парашютом, — начал загибать пальцы я. — Или когда сказал, что окоченевшего на улице голубя можно на батарее разморозить. Я сутки пытался его оживить, пока мама не просекла. Вот же была вонь, никогда бы не поверил, что такой мелкий труп может так смердеть.

Джесс, слегка улыбнувшись, хмыкнул:

— Удивительно, что ты помнишь.

Я промолчал о том, что перестал забывать детство, решив не посвящать брата в наши с Таем неожиданные открытия.

— Когда притащил меня в Эдмундс, — издеваясь, добавил я, ожидая его реакции.

— Тебе пошло на пользу. Если бы мне пришлось вернуться назад, бы сделал точно так же.

Не знаю, как в этот момент мне удалось сохранить на лице маску спокойствия, не сорваться с кресла и не впечатать его лицом в новенький шикарный стол. Я прикрыл глаза и сжав кулаки, тихо произнес:

— Ты провел там всего год, тебе семнадцать было… а я шесть лет, Джесс. Шесть лет бесконечной муштры и унижений!

— Ник, — вздохнул он, уперев локти в стол, и посмотрел на меня, — ты просто никогда не представлял, какой могла стать твоя жизнь, останься ты с отцом. Ты не понимал, ведь был еще ребенком. Но этот дом, этот город… ты бы возненавидел его. Жителей, соседей, даже проклятую рыбу, от запаха которой невозможно избавиться. Останься ты там, вряд ли смог попасть хоть в один мало-мальски приличный колледж, а уж найти нормальную работу тем более.

Я не знал, что ответить, ведь отчасти он был прав. Как же я ненавидел, что Джесс всегда оказывался прав. Наши взгляды схлестнулись в одной точке.

— Ладно, — закрыл он тему, — возвращаясь к работе… Через неделю у вас с Ламмом задание. Подробности скину на коммуникаторы. Подготовьтесь, в этот раз я пойду с вами.

— С чего вдруг такая честь? — сыронизировал я и провел рукой по волосам, откидывая назад порядком отросшие пряди. Джесс ответил не одобряющим взглядом. Его раздражали мои густые, все время пытающиеся виться на концах волосы. В его «коробке идеальности» не было места бунту против системы. И хотя офицеры Коракса имели право не стричься, как раньше, коротко, большинство все равно продолжало делать это по привычке. Почему я перестал? Правила эти в глотке уже были. Хотелось хоть что-то наконец не по уставу иметь.

— Полковник попросил меня лично протестировать Эхо в составе группы. Он доволен результатами проекта и хочет представить их руководству в следующем месяце. Так что я должен убедиться сам, что программа функционирует правильно.

— Как скажешь, капитан.

Это был последний раз, когда мы с Джессом говорили по душам.

***

— Это Земля-1. Объект у меня. Возвращаюсь. Подтвердите расположение.

— Расположение подтверждаю, — раздался в наушнике голос Джесса.

Все шло по плану. Мы достали необходимую информацию из нефункционирующего здания лаборатории, принадлежащей когда-то Кораксу, но год назад переданной в частное управление крупному промышленнику, занимающемуся биодобавками.

— Это Земля-2. Боковые двери заблокированы, — голос Тая прозвучал неуверенно, но следом за сообщением прилетел образ мигающей красной лампочки на сдвигающихся воротах.

Мы перекинулись образами через Эхо и вернулись к центральному блоку.

— Земля-2, проверить западный выход, — приказал Джесс.

— Но это мой участок здания, — попытался поспорить я, готовый в любую секунду сорваться с места.

— Нет, — отрезал Джесс. — Земля-2, это приказ.

Тай кивнул и, вскинув оружие, скрылся за поворотом. Я недовольно покосился на брата и хотел было возразить, ведь почем зря я провел три ночи, изучая карту помещения, но не успел произнести ни звука, потому что в следующую секунду раздался взрыв.

Оглушительной волной меня сбило с ног, все звуки потонули в непонятном сером шуме, словно голову обмотали ватным одеялом. Как и десять лет назад, меня окружила стена из огня, пелена едкого дыма. А потом я потерял сознание.

***

Кто-то усиленно тряс меня за плечи:

— Ник, очнись!

На щеку опустилась смачная пощечина.

Уже не в первый раз в своих воспоминаниях я видел девушку. По плечам у нее рассыпались темно-каштановые, практически черные вьющиеся волосы, но самой запоминающейся чертой были выразительные глаза, очень похожие на мои, только не сине-голубые, а карие. Она била меня ладонями по лицу, захлебываясь слезами и крича: «Вспомни! Ну вспомни же, Ник!»

А потом ее всегда забирали…

Кто-то хватал и оттаскивал назад.

Я не знал ее. Не понимал, почему из раза в раз видел ее образ. Часто, проснувшись, я гадал, можно ли моей памяти теперь вообще доверять? Существовала ли девчонка на самом деле или являлась плодом моего настрадавшегося разума — героиней фильма, что я мог смотреть, или персонажем прочитанной книги?

Маловероятно, что она была связана с Кораксом. Я ни разу не видел ни одной женщины среди агентов. Могла ли она быть моей подружкой? В этом я тоже сильно сомневался, ведь в своих снах всегда видел ее только в стенах лаборатории. Что-то тут было не так, не стыковалось, только я никак не мог ухватить ускользающий ответ за хвост.

Я очнулся на той же самой больничной койке, что и полгода назад, отличие было лишь в том, что тело мое не разламывалось от боли на части. Аккуратно приподнялся, словно проверяя, все ли кости целы, и окинул взглядом уставленную медицинским оборудованием палату. Джесс сидел рядом с кроватью, опираясь локтями на колени и сложив руки вместе. На тумбочке рядом с ним лежал металлический жетон. И в этот момент внутри все оборвалось…

— Скажи, что это не то, о чем я думаю… — настороженно произнес я, выдергивая из руки капельницу. Когти паники уже подбирались все ближе, заставляя сердце колотить в грудную клетку.

Выражение лица брата изменилось с обеспокоенного на выжидающее, а затем на извиняющееся.

— Максфилду пришлось поднять все возможные знакомства, чтобы скрыть связь между взрывом в лаборатории Хелдшира и Кораксом, — произнес Джесс.

— Где он? Где Тай? — перебил я его, поднимаясь с кровати. Голова кружилась, но физических повреждений я не чувствовал, только странный шипящий гул, словно кто-то внутри не мог настроить радио частоту.

— Дверь была заминирована, Ник. Он дернул за ручку и…

Тут его слова сорвали все мои предохранители…

Потребовалось не больше трех секунд, чтобы впечатать его затылком в стену, сомкнув руки на шее. Брат схватил меня за запястье и, хотя мои силы еще не до конца восстановились, я с легкость мог его удержать.

— Ты знал, да? Предвидел, что могла быть засада? — прорычал я, вцепляясь ему в горло. Теперь мы были одного роста и могли разговаривать на равных. — Поэтому ты отправил Тайлера проверить, а не меня?

Джесс дернулся, пытаясь вырваться из хватки, но я не позволил.

— Ник, успокойся, — ответил он, вытянув вперед руку, стараясь меня оттолкнуть. — Я знаю, что о погибших надо говорить или хорошо, или никак, но в том, что случилось, он сам виноват. Это была его ошибка. Тай должен был убедиться, что выход не заминирован.

— Не смей говорить, что это была его ошибка! — закричал я. — Ты прекрасно знаешь, что не он должен был проверять этот участок.

— Это жизнь, такое случается. Я понимаю, ты потерял друга. Мне жаль.

— Жаль? — прохрипел я. Джесс попытался увеличить расстояние между нами, но я ему не позволил. Впечатал его сильнее в стену. — Да плевать тебе, вот что ты чувствуешь на самом деле. У тебя же всё на лице написано. Ты стал таким же дерьмом, как и наш подонок отец. Хотя нет, ты еще хуже…

— Да как ты смеешь? — оттолкнул он меня. — Кто был с тобой, когда мы ее хоронили? Кто устраивал в новую школу? Кто драться учил? Именно я был тебе вместо отца все эти годы! Я единственный человек в этом мире, кому на тебя не плевать!

— Это был мой участок здания, Джесс! Я был обязан его проверить. Не Тай! Ты не имел права…

— Когда-нибудь ты меня поймешь, — перебил брат. — Настанет день, когда тебе придется сделать выбор, вот тогда ты увидишь, что абсолютно правильных решений не бывает.

Джесс обхватил мое лицо ладонями, пытаясь поймать взгляд.

— Я всегда заботился о тебе, Ник. Всегда были только мы вдвоем. У меня нет никого ближе. Как ты не понимаешь?

— Тогда отпусти меня, — опустив руки, я посмотрел я ему в глаза. — Вычеркни из проекта. Я хочу разорвать контракт.

Но брат молча развернулся и вышел из палаты, громко хлопнув дверью.

Соскользнув по стене на пол, я попытался унять дрожь, согнул ноги в коленях и уперся в них локтями, вплетая пальцы в волосы.

— Идиот, — шептал я, сидя на ледяном кафельном полу. — Какой же ты идиот!

Адреналин покинул тело, уступив место накатившей реальности. Я шмыгнул носом, задышал медленнее, сглотнул и стиснул зубы крепче, чтобы не дрожал подбородок. Перед глазами замелькали воспоминания из детства: голоса, образы родителей и эхом возникающие на них эмоции. Они давили все сильнее и сильнее, сковывая легкие в тиски, и я снова почувствовал себя одиннадцатилетним мальчишкой. Потерянным и беспомощным.

Вытер нос рукавом рубашки, и откинул голову назад. Вытянул ноги, распяв ладони по холодному кафелю, и медленно вдохнул, стараясь успокоиться. Именно тогда я решил, что приложу все усилия, чтобы убраться из проекта Корвус Коракс, чего бы это мне не стоило.

Выписавшись из больницы, первым делом я пролистал объявления, присматривая себе квартиру. Все, в чем я нуждался — комната, не напоминающая о лаборатории и Тайлере — свежевыкрашенные стены. Я ввел информацию для регистрации на сайте компании, занимавшейся арендой, но когда дошел до оплаты, экран загорелся предупреждением: «Ошибка. Введите действительный номер документа, удостоверяющего личность».

Я вводил комбинацию цифр снова и снова, не веря собственным глазам.

***

— Какого черта здесь написано?

Швырнул я Джессу на стол ответ министерства, что мой паспорт недействителен. Он вздохнул и, убрав листок в сторону, спокойно заговорил:

— Это подстраховка, способ держать солдат под контролем, Ник. На случай, если кто-то вроде тебя захочет выкинуть что-то вроде того, что ты сейчас пытаешься. Как только проект закончится, твой паспорт будет активирован.

— Держать нас под контролем? Ты понимаешь, что это незаконно? — закричал я.

Джесс продолжал безразлично смотреть в окно, словно все, что я сейчас скажу, не имело вообще никакого смысла. Он выглядел как уставший отец, которого заставили выслушивать капризы собственного ребенка.

— Что ты хочешь, Ник? — наконец повернулся он в мою сторону.

— Убраться отсюда.

— У тебя не выйдет, — спокойно ответил он, глядя мне в глаза и словно спрашивая: «Что-то еще?»

— Переведи меня в другую часть! Без разницы куда!

Джесс наклонился, открыл дверцу своего нового блестящего стола и, достав оттуда бутылку виски, плеснул себе в стакан.

— Хочешь патрулировать границу? Тебе светит разжалование из офицеров, крошечный оклад, непроходимый лес да пара собак в товарищи.

— Прекрасно. Я люблю собак, — решительно протянул я ему ладонь, показывая, что согласен. — Назову одну в твою честь.

Брат юмора не оценил.

— Послушай, Ник, — Джесс тяжело вздохнул и, откинувшись в кресле, закинул ногу на ногу, совсем как отец когда-то. — Глупо портить карьеру из-за досадного недоразумения. Сейчас ты зол, но пройдет пара недель, может, месяцев, и ты будешь жалеть о принятом в спешке решении. Ты понимаешь, какие в тебя вложены деньги? Думаешь, Максфилд отпустит одного из лучших солдат просто так, потому что ты устал? Знаешь, что делают с солью, когда она становится несоленой?

— Просвяти меня! — развел я руками, хотя уже и так догадывался, что ответит брат.

— Ее выбрасывают, — произнес он. — Так что постарайся, если не оставаться «соленым», то хотя бы делать вид. Через неделю полковник вместе с руководителями других лабораторий посетит Коракс, так что можешь начинать готовиться.

— Зачем? Максфилд знает меня как облупленного. Не удивлюсь, если он наизусть процитирует все мое досье, — фыркнул я.

— Мы запустили проект, который тестировался почти пять лет. И запустили удачно, — словно нащупав в моей обороне брешь, воодушевлённо произнес Джесс. В его глазах загорелся нездоровый азарт. — Группа Бета — первый в мире действующий боевой отряд, применяющий Эхо. На тебя уже пришёл приказ.

Он протянул конверт, запечатанный сверху золотистым гербом. Я медленно развернул письмо и застыл.

«Назначить младшего лейтенанта Н. Лаванта командиром экспериментальной группы Бета…»

Это ужасно, но на секунду я испытал удовлетворенный восторг, вслед за которым обрушилось чувство вины, подпитываемое желанием разбить собственные кулаки и лицо брата в кровь.

— Ты в своем уме? — швырнул я в него бумагой. Он глянул на меня не шелохнувшись.

— Более чем. Ты прекрасно знаешь, только два человека могли претендовать на эту должность. Ты и… — Джесс запнулся.

— Ну же, договаривай!

Но он промолчал.

Напряжение, повисшее между нами, было ощутимо почти физически.

Разговор был окончен, поэтому я мысленно послал брата подальше и, стиснув в карманах ладони в кулаки, развернулся и вышел прочь.

— Воротник застегни, командир! — крикнул Джесс напоследок.

Положение оказалось хуже некуда, потому что я отлично знал брата. Понимал его, как никто другой. Мог видеть мир его глазами, а после внедрения в Эхо слышал даже шум крови в его голове и ощущал, как шелестит листва у него под ногами во время пробежек, но только после произошедшего понял, что переубедить его мне не по силам.

С огнем ненависти, родившимся внутри него, не смог бы справиться ни один человек. Даже я. Он жил им, этот огонь был источником его силы. Как истинный безумец, он настолько слепо верил в успех дела Коракса, что каждая клетка его разума была сосредоточена только на поставленных задачах. Ничего не могло бы противостать его принципам, ни один солдат не смог бы даже сымитировать такой преданности делу, какой обладал он. Джесс посвятил себя войне ради одному ему известных благих целей, когда я, наконец, понял, что хочу мира. И ни один привычный метод убеждения здесь не годился.

Мне нужно было что-то более серьезное…

Ночью я опять не мог уснуть. Сны стали моим проклятьем. Я бежал прочь, стараясь скрыться от наваливающегося чувства безнадежности, и каждый раз падал вниз, в черноту созданных разумом кошмаров. Теперь в них фигурировал ещё и Тай. Просыпаясь в холодном поту, мне хотелось или рыдать на его могиле, прося прощения, или крушить все на своем пути.

«Благодарю за удачно выполненное задание!» — сказанные полковником слова шлейфом развивались за спиной, не желая покидать голову. Я старался не обращать на них внимание, продолжая твердить про себя: «Я ничего не чувствую. Не чувствую! Мне плевать». Только мне не было плевать…

Прошлепав босыми ногами в кухню, я налил стакан воды и вернулся обратно, присев на кровать Тая. Комнату заливал холодный лунный свет, просвечивающийся сквозь не задёрнутые занавески. Не включая лампы, я посмотрел на лежащие на кровати вещи. Все было точно также, как в то утро, когда мы последний раз покинули комнату вместе. На тумбочке стоял полупустой стакан, рядом лежал том Джека Лондона в потрепанном переплете.

Я постоянно останавливал себя на том, что стоит мне повернуть голову, я увижу, как он, сидя на кровати, строчит ей очередное письмо.

Как я мечтал подойти и дать ему в морду за то, что оставил меня.

Но он был мёртв.

А я жив. Из-за него. Благодаря ему.

Опустившись на его кровать, я откинул голову на спинку, снова расчесывая привычную рану…

Память вспыхнула ярким светом событий трехмесячной давности. Перед взором мелькнули карие глаза друга, его легкая улыбка, которая всегда казалась немного грустной.

— Дай сюда, придурок, — попытался вырвать Тай у меня из рук собственное письмо, но я был быстрее. Я всегда был быстрее.

Я вскочил на кровать, поднимая лист вверх.

— Перед моими глазами до сих пор твой образ! Я помню каждое мгновенье, что мы провели вместе: как ощущал запах твоего тела, как прислушивался к твоему голосу, смотрел в глаза и не мог насмотреться… — я изобразил удар в самое сердце. — Не удивляюсь, почему она так и не приехала. Да ты чокнутый сталкер. Даже меня пугают твои письма!

— Очень смешно, — вырвал из моих рук помятую бумагу Тай и попытался ее разгладить. — Чем умничать, лучше бы помог.

Он плюхнулся обратно за стол и принялся грызть колпачок на ручке. Я спрыгнул с кровати, оперся локтем на его плечо, прикидывая как «это» переписать так, чтобы слова не выглядели бредом сумасшедшего преследователя невинных дев и, постучав по его макушке пальцем, произнес:

— Короче, пиши…

Я взял в руки стопку его личных вещей и разложил на кровати. Провел пальцами по холодному металлу жетона, расстегнул цепочку и повесил рядом со своим. Поднял с покрывала роман «Мартин Иден», где между страниц книги словно закладка оказалось распакованное письмо от Виолы, выдвинул ящик стола, чтобы забросить его внутрь, но на полпути остановился.

Подошел к окну и начал писать ей ответ, даже не зная, зачем делал это. Иногда люди пишут то, что никогда не смогут сказать вслух. Я просто хотел, чтобы она знала. Знала и пожалела о том, что он ее так и не дождался, что мечтал об этом каждый день, уговаривая сквозь размашистые строчки приехать, но она упрямо не замечала назойливого старого друга. А может, просто считала, что он недостаточно для неё хорош? Я хотел, чтобы она почувствовала, кого лишилась.

Закончив, я запечатал конверт. На улице уже встало солнце. Почти не глядя, дошел до ближайшего почтового отделения, остановился... а потом выкинул письмо в мусорный бак. И вместо выплеснутого на бумагу хаоса слов отправил короткую телеграмму: «Тай погиб. Ник»

2016 год, мне двадцать один

Я вывернул на центральное шоссе и поддал газу. Автомобиль был модифицирован дополнительной турбиной, так что при каждом ускорении откликался низким звериным ревом. Арт с восторгом присвистнул.

— Не могу понять, чем ты недоволен? — развел он руками. — Крутая тачка, собственный черный, словно ночь, мотоцикл. Не удивлюсь, если у тебя еще и истребитель где-нибудь в секретном ангаре припрятан. — Кавано откинулся назад, сложив руки на груди и вздохнул: — Видел бы ты мое месячное жалование. Вот над чем реально поплакать можно.

Я не стал отвечать на его провокацию, а просто продолжил смотреть на дорогу.

— Если б не знал тебя как облупленного, точно бы решил, что ты в конец зазнался. Хоть бы раз поднял зад и сам приехал! — возмутился Арт.

Признаться честно, последнее время я действительно был паршивым другом. Из раза в раз приходилось придумывать очередной предлог, почему я не смогу вырваться. Сложно объяснить, по какой причине тебе запрещено покидать пределы одного города, поэтому закономерно, что Арт с Шоном от меня отдалились.

Я снизил скорость перед перекрестком, Арт наклонился к пассажирскому окну, выдохнул на стекло и нарисовал на белом облаке букву «А».

— Как у Шона дела? Давно его видел?

Светофор переключился на зеленый, и я вернулся взглядом к дороге.

— На прошлой неделе. Да вроде в порядке, — пожал он плечами. — Ты же знаешь Рида. Он никогда не будет ныть, даже если все вконец плохо. — Я кивнул, хотя от этого на душе легче не было. Мы планировали встретиться, но я не мог найти в себе силы развлекаться после случившегося.

Арт продолжил что-то болтать про двух других стажеров, с которыми попал в один отдел, а я молча вел машину, практически не вслушиваясь в его слова.

— Не, ну скажи, какой идиот полезет в богом забытый Лидс, чтобы грабить там ломбард? — Арт пихнул меня локтем и широко улыбнулся, ожидая реакции на свой подкол, и я понял, что выпал из рассказа, пропустив начало. — Ну вот и я говорю, что залетный. Видел бы ты того парня. Весь в наколках, на голове гнездо из дрэдов, как огромный паук, решивший мозг сожрать. Я почему-то сразу подумал, вот бы Максфилд увидел этого типа, его бы хватил удар, — рассмеялся он.

Я тоже вспомнил стерильный порядок на столе и в кабинете полковника, наши идеально белые воротники и выглаженные стрелки парадных брюк. И тут меня осенило!

— Арт, ты прав! Ты чертовски прав! — воскликнул я.

— Знаю. Я всегда прав, это вы вечно не слушаете старого мудрого Арта! — довольно хмыкнул он, повернулся и поднял бровь. — А в чем?

Убедить брата я не смог, значит, нужно действовать в обход. Пусть у него была власть, зато у меня — настойчивость и упрямство. И хотя на моей стороне оставалась лишь сила творческой импровизации, именно она, как говорила мама, лежит в основе всех гениальных поступков. А может, это я уже сам придумал.

— Арт, — повернулся я к нему, — а не сделать ли мне пирсинг?

«Старый мудрый Арт» посмотрел на меня с недоверием и поморщился:

— А что-то менее шокирующее твой извращенный мозг придумать не смог? Почему нельзя дождаться окончания контракта и спокойно уйти, если ты так своим назначением недоволен?

— Потому что еще пара… — с языка едва не сорвалось «загрузок», но друг бы не понял, о чем речь, — …заданий, и у меня мозги из ушей полезут, Арт.

Он непонимающе на меня покосился. Я не мог рассказать всю правду, да и то, что происходило с нами, сложно было понять. Тай бы со мной согласился.

— Странный ты какой-то, Ник, — пожал плечами Арт, но спорить не стал.

Спустя пятнадцать минут мы остановились у двухэтажного здания на окраине Карлайла, которое с трудом втиснулось в крошечный участок на углу Шестой и Кеннингем Авеню. Несмотря на то, что на календаре цвел май, погода была не по-весеннему прохладной. Ветрено и сыро, а солнечные лучи почти не прогревали землю. Я открыл дверь, смазанным взглядом окинув витрину небольшого пирсинг салона и под радостный перелив колокольчика следом за Артом шагнул внутрь.

— Мой друг сошел с ума, — оперся локтем на стойку Арт, лукаво подмигнув девушке. Судя по бейджу на груди, ее звали Эмма. — Он хочет продырявить себе лицо, так что мы будем благодарны, если вы сможете нам помочь.

— Можно начать с брови, — любезно предложила она, слегка смущаясь под пристальным взглядом Кавано. — Я могу показать образцы.

— Честно говоря, я бы лучше киношку с тобой посмотрел, — притопывая мартинсами, произнес Арт.

Девушка рассмеялась. Не желая влезать, я медленно прошелся вдоль стен, рассматривая варианты проколов, один безумнее другого.

— Вы определились?

Из завешанного тяжелой шторой коридора вышел парень, вероятно, мастер, прервав начатый Артом разговор, хотя я особо не вслушивался. Последнее время вся человеческая болтовня казалась мне такой пустой и глупой, что звуки голосов доносились словно из-под толщи воды, в которой я ежедневно тонул.

Он провел рукой по волосам, поправив зачесанный назад пепельный хаос, протянул девушке использованные инструменты, и я увидел, что в нижней губе у него красовались два серебряных гладких кольца.

— А вот так можно будет сделать? — кивнув в его сторону, поинтересовался я. Арт страдальчески поморщился, театрально ударив себя рукой по лицу.

— Два симметричных прокола, почему нет? — пожал плечами парень. — Для начала поставим лабреты, потом сможешь поменять их на кольца, дней через десять, — указал он на стойку с образцами штанг. — Иначе долго кровить будет.

— Сразу кольца, — я ткнул в пару тонких ободков на витрине. — На мне все как на собаке заживает. И побыстрее, у меня мало времени.

Спустя десять минут я стал гордым обладателем «укуса змеи», и хотя губа противно пульсировала, после всех перенесенных травм эта боль практически не ощущалась.

— Чувак, да ты просто секси! — пропел Арт, увидев мой новый облик.

— Хочешь себе такой же? — подмигнул я. — Могу устроить.

— Нет уж, я лучше побуду по эту сторону психушки. Кто-то же должен встретить тебя с оркестром! Надеюсь, марш не будет похоронным, — ухмыльнулся он.

Знал бы он, как и я на это надеялся…

***

— Смирно! — скомандовал я, проходя мимо собственного взвода.

Тряхнул длинной челкой, специально подстриженной таким образом, чтоб театрально падала на глаза, и расстегнул воротник. Сложно было не заметить, как каждый из солдат, затянутый в идеально сидящую черную форму, проводил меня взглядом. Одного хулиганского элемента достаточно, чтобы весь район приобрел дурную славу, так, кажется, о своей работе говорил Арт. Сегодня я вознамерился проверить это утверждение на истинность.

Полковник Максфилд, генерал Монро, полковник Майерс, именно так ваши доблестные офицеры из образцово показательных солдат превращаются в отвязных маргиналов.

В конце коридора раздались шаги, так что все вытянулись, словно струны. Во главе делегации гордо шел Фрэнк Максфилд, слева от него Джесс, а справа — два приглашенных офицера, чьи коротко стриженные волосы с проседью сияли под яркими люминесцентными лампами.

Поравнявшись с первым из моих парней, Джесс не без ощутимой гордости громко произнес:

— Разрешите представить вам первый экспериментальный отряд Бета под командованием младшего лейтенанта… — и тут голос брата дрогнул, — …Лаванта.

Взгляд полковника остановился на моем лице, в ответ на что его собственное перекосилось так, будто бедолаге сообщили, что я собрался лишить невинности его единственную дочь. Определённо, он воспринял это как оскорбление, вроде плевка в лицо. Остальные замерли, не понимая происходящего. Отлично! Кажется, моя физиономия произвела еще больший эффект, чем я рассчитывал!

— Джесс, — подозвал он рукой брата, чтобы тот наклонился ближе. Его голос был полностью очищен от эмоций, а это, насколько я запомнил, никогда не было добрым знаком.

— Операция под прикрытием, — сглотнув, произнес брат и тут же взглядом пригвоздил меня к специально выкрашенной к приезду командования стене. — Пришлось внедряться в группу лондонских неформалов.

Маскфилд, не очень впечатленный его отговоркой, развернулся и, стиснув зубы, произнес:

— Пусть приведет себя в порядок!

— Обязательно, сэр!

Джесс проводил их взглядом и, когда шаги стихли, скомандовал:

— Всем разойтись! Младший лейтенант Лавант, останьтесь!

Подождав, пока парни очистят помещение, он подошел ко мне, испепеляя взглядом. Желваки его челюсти напряглись аж до судороги.

— Капитан Лавант, — натянуто улыбнулся я углом рта.

— Какого черта ты творишь? Что за цирк?

— Раз ты не хочешь отпустить меня по-хорошему, я добьюсь этого по-плохому. А заодно еще и тебе карьеру попорчу, — медленно произнес я, наслаждаясь каждым словом.

— Ты не посмеешь, — зашипел он, наклонившись.

— Ты уверен? — прищурился я. — Поспорим? Уверяю, это только начало!

Я хотел рассмеяться ему в лицо, но только брови приподнял, спокойно глядя на него в ответ. Вены на шее Джесса вздулись так, что казалось он того и гляди сорвется. Между нашими лицами зависло лишь несколько злых дюймов, в которые не втиснулась бы даже ладонь. Нам не нужно было разговаривать. С самого детства я хорошо уяснил этот взгляд.

— Не жди теперь поддержки, — ледяным тоном произнес Джесс. — Я больше не твой помощник, Ник. И не любящий брат. Приведи себя в порядок и через полчаса ко мне в кабинет. Живо! — процедил он, толкнув в грудь.

Я развернулся и медленно пошёл прочь. Брат знал, что я не приду. Мы оба это прекрасно знали.

— Я твой командир, и ты обязан выполнять мои приказы! — крикнул он за спиной, но произнесенная фраза больше смахивала на жест отчаянья.

— Пошел ты, командир!

Я не удостоил его даже поднятым средним пальцем.

И так и не обернулся.

***

Новая внешность сыграла мне на руку, потому как не только жутко бесила брата, но и построила вокруг негласный барьер, за который не каждый решался заступать. Бывшие коллеги либо не приближались, чтобы заодно не огрести, либо обсуждали за глаза. Мне было наплевать.

С Джесом мы больше не разговаривали. После всех его попыток образумить меня, крика, наказаний и выговоров, ни один из которых не подействовал, мы довольствовались только формальными приветствиями. После смерти Тая между нами разверзлась пропасть, которую ни один из нас не имел больше желания преодолевать.

Я знал, что Джесс от своей карьеры не оступится. И мои самые большие опасения подтвердились в то утро, когда я нашел у себя на столе список новоприбывших в мое подразделение солдат, среди которых первыми стояли две фамилии: Рид и Кавано.

— Ты не посмеешь! — ворвался я в кабинет брата, бросая подписанные парнями контракты на стол.

— Если это единственный способ заставить тебя работать нормально, то не сомневайся, — холодно ответил он. — Может, теперь, когда тебе есть о ком беспокоиться, ты наконец задумаешься.

— С каких пор ты стал таким ублюдком?

— С тех самых, когда ты решил намеренно не являться на планерки, игнорировать мои приказы и творить всякую дичь.

— Мне оставалось всего полтора года, и ты прекрасно знал, что я не продлю контракт, поэтому решил привязать меня друзьями еще на пять?

— Ты просто не понимаешь, Ник, — вздохнув, посмотрел он на меня. В его глазах промелькнула забота. Забота? Твою мать. — Ты считаешь, что вправе сам решать, что делать, но не забывай: ты не можешь уйти. Не имеешь права. И как бы не противился, мы связаны. Все твои выкрутасы так или иначе отражаются на мне, а я слишком много сил вложил в собственную карьеру, поэтому не заставляй становиться твоим врагом.

На этот раз я молча забрал бумаги и ушёл в свою комнату. Бросил папки на стол и, не включая свет, упал лицом в подушку.

Вдруг именно сейчас, внезапно, после стольких смертей, бесконечного ожидания подмоги, сотен часов, проведенных в лаборатории, мучаясь от боли в голове, ломки в теле и лихорадки, мне стало по-настоящему страшно. И я боялся лишь одного: что снова сделаю тот самый шаг на дорогу, которую всей душой ненавижу, но каждый раз выбираю, потому что просто не вижу другой.

***

Огонек свечи, скрытый от ветра стеклянным ободком, горел ровно. Глядя со стороны на тающий воск, я понимал, наша жизнь — свеча. Огонь не знает, сколько минут ему отмерено. Он просто догорает, не думая о том, как скоро закончится фитиль. Разница лишь в том, что чьи-то жизни "горят" ровно, а чьи-то угасают преждевременно. Особенно, если им помочь. Цепляясь, пламя дрогнет, рванет вверх из последних сил, а потом иссякнет. И наступит тьма.

В последнее время подобные мысли часто занимали мой разум. Нет, я не боялся смерти. Смерть страшна лишь для тех, кому есть, что терять. Мне было нечего.

Несколько недель подряд, я не мог заставить себя встать и как следует попрощаться с другом. И вот, когда, наконец, собравшись с силами, пришёл на его могилу, не знал, что сказать. Часть моего сердца словно похоронили вместе с ним в холодной сырой земле, а я остался снаружи, пытаясь хоть как-то собрать оставшиеся осколки.

Я присел на корточки, чтобы находиться на одном уровне с надгробием, потому что мне всегда казалось — разговаривать с умершим с высока неправильно, и коснулся выбитого на камне имени. Заморосил мелкий дождь, каплями украшая свежие цветы. Видимо, кто-то был здесь совсем недавно.

— Ну привет, придурок, — наверное самое глупое, что смог из себя выдавить.

Дождь на какое-то время перестал, но крупные капли все еще срывались с раскачивающихся веток под порывами ветра, и я приподнял воротник, чтобы они не залетали за шиворот.

— Ты не представляешь Тай, в какой я... — но договорить не успел.

Позади раздался незнакомый женский голос, и я обернулся.

— Знала, что найду тебя здесь.

Прямо передо мной стояла девушка, и я уже видел ее раньше. Но только где?

Я начал разглядывать ее лицо — слишком уж не похожей на других она казалась. Слишком яркая, слишком заметная.

— Виола?

Она изменилась, семь лет прошло с нашей последней встречи. Её волосы больше не напоминали хвост от морковки, а струились мягкими локонами ниже плеч. А глаза, подведенные черным карандашом, неуверенно меня разглядывали.

— Ник? — удивленно переспросила девушка, словно хотела убедиться, что перед ней действительно тот самый Лавант. — Господи, что с тобой случилось? Всё это…

Она остановила взгляд на проколотой губе и по тому, как скривилось ее лицо, я сразу понял, нам вряд ли стоит продолжать общение.

— Ты изменился, — пытаясь скрыть неловкость, произнесла Виола и отвела глаза.

— И то, что ты видишь, тебе не нравится, — вместо нее подвел я итог. — Можешь в выражениях не стесняться.

Виола пожала плечами.

— Ты прав, мне не нравится.

Надо же, я думал, воспитание не позволяет благородным девицам отвечать на приветствие грубостью. Зато моё — вполне.

— А мне плевать.

Она едва заметно улыбнулась, опустилась на лавку и, отвернувшись, уткнулась взглядом в каменную надгробную плиту. Сжала тонкие острые коленки, чуть выше которых начиналась твидовая юбка, и выпрямила спину.

— Что ж, по крайней мере, кое в чем ты все еще прежний.

— Постоянство — залог успеха, — грубо ответил я, вспомнив любимую фразу Тайлера.

— Где-то я это уже слышала.

— Он так говорил.

Тишина стала слишком громкой. Словно безмолвная канонада, разносящаяся по кладбищу.

Я хотел встать и уйти, ведь оставаться здесь было невозможно, но возвращаться обратно — еще хуже, потому что дома меня ждали два новых личных дела, ожидающие оформления.

— Расскажи мне, каким он вырос, Ник?

Что? Нет уж.

Вряд ли я был в состоянии делать это.

Я прикрыл глаза, зарываясь пальцами в волосы. Присутствие Виолы раздражало, хоть она и сидела не шевелясь, даже, кажется, не дыша, будто мимо проходила и «случайно» упала рядом.

Зачем она осталась? Поговорить? Нам больше не о чем.

Выразить соболезнования? К черту! Полковник уже все сказал: за себя, за подразделение и за всю их семью.

— Как там ребята? — тихо спросила Виола. Видимо, дошло наконец, что ответа на первый вопрос не дождётся.

Я скосил взгляд на осторожно покачивающую ногой девушку, рассматривая аккуратные носы ее дорогущих малахитовых туфель, на моих же ботинках они были сбиты в хлам. Вся ее жизнь, судя по всему, была словно эта обувь — начищенной до блеска. А моя — разбитой и расцарапанной.

Вперед-назад, вперед-назад.

Это нервное качание ногой начало выводить из себя. Я молча оперся ладонями о скамейку и, раздраженно выдохнув, поднял голову к пасмурному небу. С ветки, все еще периодически смахивающей в лицо холодные капли, сорвалась птица. Всего пара взмахов крыльев, и она уже так высоко, что не достать. Проклятая свобода…

— Ответь мне, Ви, почему вы, девушки, такие стервы, а? — спросил я, обращаясь не к ней, а к огромному грозовому облаку, что зависло прямо над нашими головами. — Он ждал тебя два года. Два гребанных года писал тебе письма…

Грустно ухмыльнувшись, я выдохнул через нос и бросил на Виолу полный презрения взгляд. Не поднимая головы, она продолжала теребить край собственного пальто.

— Могла бы уже не приезжать.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук, — нервно отстукивала она ритм ногой, продолжая сидеть, не говоря ни слова, а вот меня уже было не заткнуть.

— Чёртова чокнутая семья. От вас сплошные проблемы. Если б не ты, то меня бы здесь не было, а Тай не лежал бы в могиле, — выплюнул я, к собственному ужасу услышав в голосе хрип. Я прочистил горло и раздражённо выпалил, надеясь, что она встанет и свалит куда глаза глядят: — Невероятно резистентен к допросам. Знаешь, что это?

Виола неуверенно покачала головой.

— Это первая запись, которая появилась в моем личном деле в день того проклятого случая в Эдмундсе. После нее было ещё пять таких же с периодичностью в год. Как и у Тая. «Чистое везение».

Именно тогда полковник обратил на меня внимание. Именно тогда, глядя на мои крепко стиснутые зубы, добавил в список претендентов на проект.

Проект смертников.

Тех, кто не заговорит даже под самыми жестокими допросами.

Тех, кого для этого мира больше не существует.

Что-то в выражении лица Виолы изменилось настолько неуловимо, что невозможно было понять, о чем она подумала. Хотелось ударить словами, посильнее, покрепче, но я произнес последнюю фразу без интонации, не желая больше с ней бороться:

— Выкинь этот мусор из головы, принцесса. Теперь у тебя есть полное право ненавидеть меня в ответ, ведь на месте Тая должен быть я! А написал я, просто чтоб перед фактом поставить! Забудь весь бред, что нес! Никто никому ничего не должен. И ты в том числе!

— Ник, я не хотела… — Она попыталась коснуться моего плеча, но я резко отпрянул. «Не желаешь проваливать — оставайся и сиди тут одна! Только меня не трогай!»

— Убирайся обратно в свой Лондон и забудь! — выкрикнул я.

«Ну же! Проваливай!»

Я отряхнул колени от несуществующей пыли и встал, чтоб уйти, как вдруг Виола вместо того, чтобы накричать, разругаться, и в слезах сбежать, внезапно вписалась в меня, как локомотив на скорости. Без лишних слов. Обнимая, обвивая руками за поясницу.

Я застыл, опешив, словно на стену наткнулся, сел обратно, а потом, неожиданно для самого себя, прижал ее крепче, уткнувшись носом в тонкое пальто.

— Все будет нормально, — тихо произнесла Виола, застыв между моими разведенными коленями. — Все будет хорошо…

Я хотел возразить, но застрявший в горле ком не дал прохрипеть ни слова. Должен был оттолкнуть ее, отстраниться, уйти, но замер, не в состоянии пошевелиться, потому что между нами повисло что-то настолько хрупкое и неуловимое, что страшно было неловким жестом спугнуть.

Понятия не имею, сколько прошло времени. Виола, не двигалась; даже, кажется, не дышала. И я не дышал тоже. Она просто обняла, а показалось, будто пробралась прямо в душу, ведь с тех пор, как умерла мама, никто не обнимал меня, и я искренно считал, что не нуждался в этом. Я хотел почувствовать злость, но ощущал только усталость и тотальное бессилие. А еще покой. Он распространялся по телу, словно анестетик, приглушая страх, гнев и боль.

— Что теперь делать? — Мой собственный голос был настолько надломленным, что показался чужим. Зачем я спрашивал? Виола все равно не могла помочь, даже если бы захотела, ведь она не знала, что в игре, в которую я играл, к моему виску круглосуточно было приставлено дуло Глока: «Надеюсь, ты сделаешь верный выбор, Ник?» Естественно, сделаешь, ведь у тебя нет выбора.

Вчерашний разговор с Джессом всплыл в голове и опять приложил лицом в новую, жестокую действительность, из которой хочешь — не хочешь, а придется как-то выруливать. Снова балансировать на грани, играя в догонялки со смертью, надеясь лишь на то, что там наверху кто-то наконец произнесет: «Этому достаточно!»

— Я не знаю, — честно ответила Виола. — Жить дальше, полагаю… — Несмотря на то, что девушка почти шептала, её голос звучал невероятно успокаивающе. — Иначе его смерть окажется напрасной. — Она чуть отодвинулась, чтобы видеть мое лицо и приподняв его за подбородок, уверенно произнесла, отделяя каждое слово: — Ты. Не. Причем. Ты не виновник и не жертва. У тебя получится все преодолеть.

Впервые кто-то говорил мне слова ободрения. Я безмолвно покачал головой и отстранился. По ноющей грудине вдруг острым пером черканул страх: к этому нельзя привыкать. Запрещено. Опасно для жизни! Рано или поздно Виола пропадёт, исчезнет, как исчезли прочие, и уже сегодня вечером все в моем микро-мире вернется на свои места, а в нем нет места глупым нежностям.

Виола будто поняла и сделала шаг назад.

Я отвернулся. Потому что ее цепкий взор проник на такую глубину, куда я сам давно боялся заглядывать. Многие девушки смотрели в мои глаза, но никто не видел черноту, простирающуюся за ними, ведь я не был собой. Стал собственной тенью.

Парня, которым я был когда-то, уже не существовало. Он был переплавлен, перестроен, выкован заново и вновь разбит.

— Сегодня холодно, — потерла Виола предплечья и осторожно взглянула на меня. Если честно, я не заметил, сколько мы просидели на кладбище.

— Извини, — сухо произнес я. — Со мной сейчас всегда так, я постоянно забываю… о времени. — Знала б она насколько то, что я сказал о своей памяти, было правдой.

— Капучино с тертым шоколадом, — посмотрела Виола на меня.

Я опешил.

— Что?

— В качестве извинения. — Она перекинула через плечо небольшую сумку на металлическом ремешке. — Идем.

— Я не хочу, — ответил я уверенно.

Во-первых, я плохо ее помнил и не был уверен, что мы последний раз виделись в тринадцать. Во-вторых, Тай был в нее влюблен настолько, насколько тянулась лента моей памяти, и приглашать ее куда бы то ни было показалось мне полным предательством. А в-третьих, меня задел командный тон, с которым она просто поставила меня перед фактом, что я вроде как обязан идти.

— Почему не хочешь?

Я попытался придумать, что сказать, но мозг стал, как чистый лист.

— Терпеть не могу кофе. — Я засунул руки в карманы, зашагав по дороге. Что за бред я сморозил?

— Хорошо, проводи меня тогда.

Дружественная обстановка, установившаяся между нами, полностью растворилась в холодном воздухе, и я натянул свой капюшон в надежде, что он согреет. Хотя сам хотел спрятаться.

Всю дорогу Виола молчала. Я тоже не искал подходящих слов.

«Доведу ее до места и больше никогда не увижу», — думал я. Напрасно.

Стеклянные двери медленно разъехались в стороны, впуская нас внутрь. Легкие сразу же окутал аромат свежесваренного кофе и венских вафель. Что-то знакомое промелькнуло в голове, тут же напомнив о себе ноющей болью. «Дом». Да, наверное, так когда-то пахло на нашей кухне.

— Что ж… — собравшись попрощаться, произнес я, но девушка меня перебила.

— Капучино с шоколадной крошкой и черный чай, — сказала она парню за стойкой, опираясь на нее локтем. — Да, и лимонный чизкейк, пожалуйста. — Виола посмотрела прямо на меня и добавила: — Раз ты не хочешь, то считай, я тебя приглашаю.

— Зачем ты это делаешь? — совершенно потерявшись, спросил я.

— Сама не знаю, — ответила она, доставая из сумки зеленый кожаный кошелек. — Долг, вероятно, хочу вернуть.

Виола искренне улыбнулась и вновь повернулась к кассе. Ее волосы от влажности начали завиваться в забавные кудряшки. До того ярко рыжие, что того и гляди посыпятся искры. Не то чтобы я специально обращал внимание. Просто это боксерская привычка, которую с детства привил Джесс — следить за каждым жестом противника. Противника ли?

Я чувствовал себя странно, изучая её. Словно подглядывал в замочную скважину запертой комнаты, от которой мне никогда не достанется ключ. Потому что не заслужил, не имел права. А еще слишком хорошо помнил улыбку, расцветающую на лице Тая, когда он получал от нее очередное письмо.

Мысли тут же споткнулись.

Мне не следовало пить с ней кофе, не следовало вообще находиться рядом, но меня всегда так и подмывало нарушить пару правил. И я не мог объяснить, по какой причине в тот раз был именно такой случай.

— С вас пятнадцать девяносто девять, — скучающе произнес бариста, и до того как Виола успела открыть кошелек, я протянул двадцатку.

— Что ты делаешь? — возмутилась она.

— А на что это по-твоему похоже?

Виола нахмурилась.

— Ты не должен платить, ты меня не приглашал.

— В любом случае, уже слишком поздно, — ответил я, забирая сдачу и бросая пару монет в банку на благотворительность.

— Сам сказал, что не хочешь пить со мной кофе.

Ее глаза гипнотизировали мои, словно заставляя пойти на попятную. «Ага, жди!» — ухмыльнувшись, подумал я, вслух же произнес:

— Передумал. Считай, что приглашаю сейчас.

— Ты невыносим, как и раньше. — Она с силой запихнула кошелек в сумку. — Я не соглашаюсь с тобой идти!

Виола сжала губы в жесткую прямую линию, задрав подбородок, и уперла руки в бока, словно пытаясь поставить меня на место, точь-в-точь как семь лет назад. Только теперь это выглядело комично, учитывая, что я был выше ее на голову. Я и сам не понимал, почему получал такое удовольствие, подначивая ее. Это как играть с огнем, подкидывая в него сухие щепки и каждый раз наблюдая, как он вскидывается к небу.

— Мы не виделись семь лет, Ник, а ты ведешь себя … — Развернувшись на каблуках и скрестив руки на груди, девушка двинулась вглубь кафе, так тщательно выбирая столик, словно от того, где следующие пятнадцать минут мы будем сидеть, зависела чья-то жизнь. Я с подносом в руках зашагал следом. Она пожала плечами и развела руками. — Короче, ты меня разочаровываешь.

— Так это твоя проблема. Не надо было очаровываться.

Я поставил поднос на стол и упал на сидение напротив. Виола осталась стоять, скрестив на груди руки.

— А ты все такой же.

— И какой же? — отбил я вопрос.

— Невыносимо наглый, — ответила она, присела и пододвинула к себе кофе.

— Так ведь и ты всё та же, Морковка.

— Какая же?

— Напыщенно самоуверенная.

— Это я самоуверенная? Ты на себя бы посмотрел, — обиженно бросила она, слишком громко для этого крошечного помещения. Люди начали с любопытством поворачиваться.

— А еще шумная, — не скрывая своего веселья, произнес я. — Очень и очень шумная.

Очевидно, осознав глупость ситуации, Виола, насупившись, притихла и снова закрылась. Я взял чайную ложку, лежащую на ее блюдце и, отломав кусок от чизкейка, засунул его в рот.

— Эй! — Ее брови возмущенно метнулись вверх. — Это мой торт!

— Ну раз я заплатил на него, да еще и в кафе тебя позвал, думаю, я имею право минимум на половину.

Она резко отодвинулась, вытянув ноги и сложив руки на груди, отталкивая от себя чашку кофе.

— Прекрасно, можешь делать все, что хочешь! Мне плевать!

Боже, она такая забавная. Едва сдерживая смех, я откашлялся. Жаль, что Арта здесь нет. Он бы точно оценил эту шутку.

Я коснулся кончиками пальцев ее локтя, прося посмотреть в мою сторону.

— Эй, не дуйся, мне просто нравится тебя подначивать. — Я пододвинул тарелку в ее сторону. — Готов принести другую ложку в качестве извинения.

Виола обрушила на меня смертельный взгляд, но потом внезапно уголки ее губ начали ползти вверх.

— Дай сюда. — Наклонившись, она вырвала прибор из моей руки и пододвинула пирог к себе. — Обойдусь без твоей помощи. Я не брезгливая, — и отправив в рот кусок, добавила: — Извинись!

«Ну точно Максфилд», — подумал я. Этот командный тон не с кем невозможно спутать. Но было в ее голосе что-от такое по-женски забавное, что заставляло улыбнуться.

— Ладно, извини, — ласково произнес я, наблюдая за тем, с каким удовольствием она ест. Было в этом что-то особо притягательное.

— Уже лучше, — протянула девушка не без доли сарказма в голосе.

Я сделал глоток чая. Горячая жидкость приятно согрела горло, наполнив все внутри теплом.

— Ну, — прожевав, сказала она, и я поднял глаза, встретившись с ней взглядом. — Ты теперь в готы подался? В чем причина кардинальной смены имиджа?

— В адепты черной мессы, — безразлично произнес я. Глаза девушки широко раскрылись. Я откинулся назад, наслаждаясь ее реакцией. — Это была шутка, если что.

— И как тебя до сих пор из подразделения не выперли?

— Сам удивляюсь. Что я уже только не пробовал… — Кажется, мои слова были восприняты за шутку.

— Что случилось со всеми, пока меня не было? — поинтересовалась Виола, и я не знал, что ответить, чтобы откровенно не врать. Что-то типа «жопа полная случилась, но я уже привык» или «лучше тебе не знать»...

— Так сразу и не расскажешь, — выбрал я наиболее безопасный вариант.

— Понятно, — хотя было ясно, ее не удовлетворил ответ. Виола недовольно поджала губы. — Ты все еще рисуешь?

— А я рисую? — В этот миг в голове, словно красная лампочка, ярко вспыхнули слова «Солдат не должен рисовать!», а потом боль ударила в висок.

— Очень смешно, Ник! Пока!

Со скрипом отодвинув стул, Виола встала и, резко развернувшись, зашагала прочь, а я изнутри разорвался от противоречий. Мне однозначно стоило последовать её примеру и уйти в другом направлении. Туда, где не надо было ни о ком беспокоиться, кроме самого себя.

Я бросил взгляд на часы. Транспорт еще ходит, моя помощь не потребуется. В конце концов, она всегда сможет вызвать такси.

На столике остывал чай. Стоял так и не доеденный пирог. Хлопнула входная дверь.

Боже…

Было что-то в этой девушке до боли притягательное, что заставляло забыть о собственном эгоизме и гордости, при этом вызывая дикое желание ударить себя пару раз по лицу, крикнув: «Очнись! Твою мать, что же ты творишь!»

И прежде, чем успел подумать, я оказался на улице.

— Подожди, Ви, — догнал я ее, схватив за локоть. Виола резко остановилась, напрягшись всем телом, и повернулась, задрав свой веснушчатый нос вверх. — Я честно ничего не помню… ну практически… про рисование уж точно.

Ее злость сменилась потрясением.

— Прости, что?

Я знал, что переступал черту, которую ни в коем случае не должен был, но не мог остановиться.

— Я участвую в одной экспериментальной программе. — Сделав паузу, я попытался подобрать слова. — Короче, я не могу об этом много говорить. Они работают над улучшением способностей солдат… ну и как побочный эффект, я потерял память.

«Вроде, вышло достоверно».

— Ты вообще ничего не помнишь? — произнесла девушка, прищурившись. — И меня?

— Тебя помню. Частично, — уточнил я.

Наши взгляды пересеклись, но Виола тут же разорвала эту связь, опустив взгляд на мою руку, все ещё сжимающую ее локоть. Я тут же отпустил и сделал шаг назад.

— Все это очень странно... — тихо произнесла она, дважды обернула серый шарф вокруг тонкой шеи и медленно зашагала в сторону юго-восточной части города. Оказалось, нам по пути.

— А какое твое самое яркое воспоминание, связанное со мной? — решил сменить я тему.

— Ни за что, — покачала она головой. — Даже не надейся!

— Что? Я хочу знать! Расскажи мне!

— Нет.

— Да ладно, — попросил я, — ты должна сжалиться над моей пострадавшей памятью.

Она прищурилась, словно размышляя, стоит ли поддаться на уговоры.

— Не самое приятное, я полагаю? — предположил я, хотя прекрасно знал, что случилось, но хотел услышать ее версию событий.

Виола секунду помолчала.

— Я его переписала, — остановившись, произнесла девушка, и я тоже замер.

— В каком смысле?

— Ты будешь смеяться.

— Не буду, обещаю, — приложил я к сердцу кулак.

— Ладно. Но ты обещал! — нахмурилась девушка, указывая мне в грудь пальцем. — Я его не совсем переписала, скорее, сочинила на его основе рассказ.

Я опешил.

— Так вот, — она принялась нервно гнуть пальцы, — эта история оказалась в нашей академии настолько популярной, что даже девчонки курсом старше передавали ее друг другу, пока страницы не истрепались до такой степени, что читать стало невозможно. Когда книжка дошла до директора, она вызвала меня в кабинет, отчитала, но потом, улыбнувшись, добавила, что мне стоит попробовать поступить в Оксфорд на литературный.

— И ты поступила?

— Нет, отец оплатил стипендию на экономическом в Брюнэле, — грустно ухмыльнулась Виола и отвела взгляд куда-то вдаль.

Очевидно, учеба не приносила ей особого удовольствия.

— Напомни, как назывался тот журнал?

— «NewPort Evening», там одно время издавали небольшие рассказы в разделе «Романтика». Вряд ли ты его уже найдешь. Это же было пять лет назад.

Я мысленно сделал в голове пометки. 2011 год, рассказ про Эдмундс, Нью Порт…

— Постой, это, конечно, здорово, но романтика? В Эдмундсе?

— Пришлось немного приукрасить, — пожав плечами, ответила Виола. — Не писать же, как было на самом деле, Ник. Уж ты-то мог промолчать.

Что? Вот такого я точно не ожидал!

— Ты переписала наш поцелуй? — Ее глаза в ужасе округлились, подтвердив мои предположения. — Я угадал?

Самый милый оттенок красного залил девичьи щеки.

— Теперь я вижу, что точно попал в десятку!

— Давай, давай, смейся, — толкнула она меня в бок, и я перехватил ее руку, но тут же отпустил, чтоб еще сильней не смущать.

— Сама серьезность, ты видишь? — я сжал губы так сильно, стараясь сдержать улыбку, что аж металл о зубы скрипнул. — Теперь ты просто обязана дать мне почитать эту историю, — все еще сражаясь с подступающим смехом, подытожил я.

— Не дождешься!

— Я имею полное право, учитывая, что являюсь главным героем.

— От тебя там осталось лишь имя и дрянной характер. Все остальное я придумала.

— Значит, вот почему девушки так обожают эти любовные истории, потому что в них нет ничего настоящего? Сплошные розовые сопли и поцелуи под дождем. Кстати, мы целовались случайно не под дождем?

Виола покраснела еще сильнее, отвернувшись в другую сторону.

— Что, серьезно? Почему вы, девчонки, так это любите?

Пожав плечами, она произнесла:

— Наверное, так больше драмы.

Мы остановились возле здания лаборатории и Виола достала из кармана чип-ключ. На самом деле, я не был удивлён. Отец наверняка поселил ее наверху в одной из комнат для персонала, работающего здесь.

Виола поднялась на ступеньку, терзая пальцами край шарфа, и наши глаза оказались на одном уровне.

— Оставь мне свой номер, — попросил я, и ее рот раскрылся самым очаровательным образом.

Она протянула мне смартфон, я набрал сам себе, чтобы цифры высветились на экране, а затем сохранил свой в ее контактах.

— Держи, — протянул я телефон обратно.

— «Любимый? Тот, что под дождем»? — рассмеялась девушка, глядя на экран, но тут же собралась и с серьезным выражением лица добавила: — На самом деле не смешно. Как только вернусь в комнату, переименую тебя в «Занозу в заднице».

— Брось, Ви. Это забавно.

— Нет.

Ее щеки покраснели, и Виола заправила прядь волос за ухо, и от этого тихого жеста меня внезапно прошибло то ли мурашками, то ли холодным потом. Я знал, что ходил по тонкому льду, но это было так заманчиво. Не осталось никаких сомнений, что я окончательно растерял разум.

Эта девушка словно жила в собственном придуманном мире, в безопасности, и должна была оставаться там. Нельзя было втягивать ее в нашу жизнь. Я сделал шаг назад, поняв, что пора идти.

— Кстати, мы соседи, — указал я на небольшое двухэтажное здание напротив, где располагались казармы. — Так что тебе придется встречать меня периодически, хочешь ты этого или нет.

***

Вернувшись в свою комнату, я тут же кинулся к столу, выдёргивая ящики и выгребая на себя содержимое. «Они должны быть где-то здесь. Ну же…» — откидывал я одну за другой бесполезные бумажки, но письма Виолы словно в воздухе растворились.

— Где они? — выругался я, снял куртку и плюхнулся на кровать. Соскользнув с покрывала, с глухим стуком что-то ударилось об пол. На паркете лежал том Джека Лондона. Наклонившись, я поднял потрепанную книгу, закладкой к которому служил конверт, вытащил исписанный аккуратным почерком листок и прочитал вслух: «Письмо номер восемь».

Взгляд упал на последние строки:

Теперь ты понимаешь, Тай, почему я не хочу возвращаться? После того лета я ни разу не приезжала на каникулы к отцу. А нужно ли? Я до сих пор не уверена, что простила его за тот случай.

Я пыталась. Честно пыталась. Пару месяцев назад я позвонила ему. Сама. Хотела поделиться новостью, что мой рассказ опубликовали. Но отец сказал, что пора заканчивать заниматься ерундой. Когда я уже собиралась бросить трубку, с той стороны раздался звук открываемой двери (я до сих пор помню, как громко она бьется о стену). Забавно, но это оказался Ник. Отец, тут же забыв про меня, принялся отчитывать его. Видимо, это было важнее, и я с облегчением выдохнула, избавившись от необходимости выслушивать очередную нотацию.

Именно тогда я поняла, что как бы мы не ругались, он всегда меня спасает. Даже когда не хочет, даже когда сам не знает об этом...

Все еще 2016 год, мне по-прежнему двадцать один

— Ты же знаешь, Ник, — возмущенно застонал Арт. Его аж распирало от предвкушения и восторга. — Только один концерт. Да тут ехать всего ничего. Каких-то несчастных шесть часов, и мы будем дома!

— Арт…

Я прислонил магнитную карту к центральным воротам лаборатории и пропустил парней, стараясь игнорировать липкое чувство тошноты внутри. Сегодня был их первый день в качестве агентов Коракса. Арт пока не догадывался, что к вечеру на его запястье захлопнется блестящий металлический обруч, персональная клетка, ключ от которой опустится в карман к полковнику.

— Да об этой группе ходят легенды, скажи ему, Рид. Помнишь, как мы в прошлом апреле вместе на фестивале Parklife зажгли? А мистер «я вечно занят» все, как обычно, пропустил.

Подлый, очень подлый ход. Арт знал, что я могу вытерпеть любое его дерьмо, и бессовестно этим пользовался, к тому же всегда мастерски умел выносить мозг, если ему что-то было нужно.

— Я не имею права, — еще раз спокойно повторил я, уверенный, что он будет припоминать мне эту тусовку минимум до следующего Рождества.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — взмолился он. — Ты не можешь так поступить со мной, командир.

— Обсудим вечером!

Я придержал дверь, пропустив друзей внутрь, и вдруг заметил Виолу. Она шла по узкой каменной дорожке, подставив лицо хмурому небу. Девушка меня не видела, хотя она, наверное, вообще никого вокруг не видела, снова погруженная в собственные фантазии, и я поймал себя на том, что мой рот непроизвольно растянулся в улыбке.

— Закончу пару дел и вернусь, — бросил я взгляд на коммуникатор, изобразив, будто в штаб вызывают, и, убедившись, что Арт с Шоном скрылись внутри, зашагал в обратную сторону. Возможно, это был единственный нормальный шанс снова поговорить с девушкой и, хотя в голове не сложилось ни одной связной мысли, я не мог им не воспользоваться.

Из офицерского корпуса, глядя на часы вышел Максфилд и направился Виоле навстречу. Я замер, решив пока побыть в тени, и стал наблюдать за их разговором.

Сначала Виола пристыженно смотрела на свои ботинки, потом, активно жестикулируя, пыталась что-то объяснить. Процентов на девяносто я был уверен, что полковник ее отчитывал.

Я обогнул кирпичное здание и подошел ближе.

— Сама, значит, не хочешь рассказывать? — Его темные глаза смотрели сосредоточенно и упрямо.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — протараторила Виола. — Ты злишься на меня, извини, но я не сделала ничего из того, в чем ты меня обвиняешь.

— Извини? Виола, ты соображаешь, что говоришь? — обычно до безумия спокойный тон командира на этот раз был яростным. — Я запретил тебе даже на дюйм приближаться к этим мальчишкам. Ты вообще понимаешь, что означает словно «запрещено»?

— Но я ничего…

— А это тогда, по-твоему, что? — Он затряс стопкой писем Тая перед ее лицом. Вот же поганый ублюдок! Рылся в моих вещах! — Молчи теперь! Я надеюсь, у тебя хватило ума не приезжать, и этот беспородный выродок не успел затащить тебя в постель!

— Да какая тебе разница, успел или нет? — выкрикнула она. — Тебе до меня дела не было семь лет, с чего вдруг сейчас такая забота?

— А это не забота, Ви. — Полковник грубо ухватил ее за локоть, и я сделал шаг вперед, едва сдержав себя. — Тебя здесь быть не должно, ты меня поняла?

Перед глазами кадрами пронеслись строчки из прочитанного накануне письма: «Если тебя спросят, что произошло, скажи, упала с лестницы». Я сжал кулаки, готовый вклиниться между ними, чтобы закрыть ее собой, выкрикнув в багровое от злости лицо: «Только посмей к ней приблизиться!», и никакие доводы рассудка в тот момент не помешали бы мне свернуть полковнику шею, оставив сожаления о последствиях на потом. Но, включив здравый смысл, одёрнул себя, потому что знал ее отца даже лучше, чем она сама. Если заступлюсь, Максфилд только сильнее рассвирепеет, так что девушке еще и за нашу дружбу влетит.

— Отпусти, мне больно. — На глаза Виолы навернулись слезы.

Быстро сориентировавшись, я выхватил из кармана телефон и набрал брату сообщение:

«Где ты, придурок? Максфилд рвет и мечет, потому что ты забыл встретить его у входа в Лабораторию»

И медленно начал обратный отсчет. Джесс появится здесь максимум через пятнадцать секунд. Потом снова открыл чат и, не удержавшись, добавил:

«Не благодари»

Как я и ожидал, брат примчался тут же. При виде него на лице полковника моментально нарисовалась новая маска — безразличия, а Виола все также стояла не двигаясь, глядя на отца широко раскрытыми глазами, в которых так явно сквозило разочарование, что даже у меня защемило сердце.

— У меня нет на это времени. Поговорим вечером, — прошипел Максфилд сквозь зубы, словно открой он рот шире и закапает яд. Сделал вид, что ничего не произошло, и прикрикнул на брата: — Лавант, твою мать, почему документы до сих пор не на моем столе?

И они скрылись внутри здания.

Виола подняла глаза вверх, поджав губы. Ее подбородок дрожал. А я также стоял неподалеку, пытаясь найти оправдание, что Максфилд как отец просто на эмоциях гадостей наговорил, стараясь до нее достучаться. Разве не все отцы волнуются за своих дочерей? Может, боялся, что Ви влюбится, а Тай причинит ей боль, попользуется и выкинет, ведь нам запрещено заводить серьезные отношения.

Я осторожно вышел из тени, подошел к ней со спины и коснулся кончиками пальцев тонкого запястья. Виола обернулась. Не поздоровалась, даже не кивнула, просто посмотрела на меня грустным взглядом, а через секунду из ее глаз на свободу вырвались слезы.

О, нет! Что в таких случаях полагалось делать?

Впервые в присутствии девушки я ощущал себя таким растерянным.

— Слушай, ну не плачь, — сделал я жалкую попытку утешить. — Скорее всего полковник просто переживает за тебя.

Но вопреки ожиданиям, глаза Виолы снова наполнились слезами.

— Все будет нормально.

И окончательно убедившись, что не подберу нужных слов, я просто притянул ее ближе, неловко обняв одной рукой. Опустив голову, Виола сделала вынужденный шаг и ткнулась лбом в мое плечо, разрыдавшись окончательно.

Она начала всхлипывать сильнее, размазывая тушь по моей парадной белой рубашке, а я в очередной раз понял, до чего же нам попались откровенно паршивые отцы. Чем больше я думал об этом, тем сильнее мне хотелось заставить корчиться от боли. Их обоих. Благо теперь сделать это не составило бы труда.

Виола шмыгнула носом.

— Кажется, чем больше тебя жалеешь, тем сильнее ты начинаешь рыдать, — улыбнулся я, отрывая девушку от себя и приподнял ее лицо, обхватив ладонями. — Хватит! Вон глаза уже все опухли, — вытер я большими пальцами разводы туши. — Идем, я тебя домой отведу.

Виола покачала головой:

— Не стоит, Ник.

С минуту она молча смотрела на окна здания, где исчез ее отец, а потом развернулась и зашагала в противоположную сторону. Я бросил быстрый взгляд на часы, а потом посмотрел на девушку. Наверняка мне опять достанется порция нравоучений за то, что не явился вовремя, но, с другой стороны, отпустить ее одну я не мог.

Догнав Ви в два шага, я пристроился рядом, стараясь, чтобы мое присутствие выглядело максимально ненавязчивым. Виола, кажется, успокоилась, хотя, судя по сжимающимся периодически губам, ее еще трясло от обиды.

— Я думала, ты должен быть со всеми… — Посмотрев на мою парадную форму, она сделала жест рукой, пытаясь подобрать более точное слово. — На каком-то мероприятии.

— Кое-кто слегка нарушил мои планы, — потер я разводы туши на рубашке, еще больше превращая их в серое пятно. — В любом случае теперь мне придется переодеться.

— Извини, — прошептала Ви, наморщив лоб. — Кажется, у меня талант портить людям жизнь. Даже тем, кто просто мимо проходил. Теперь ты меня еще сильнее ненавидишь?

— С чего ты взяла?

Виола повернулась ко мне, скептически подняв бровь, всем видом словно говоря: «Ты сейчас серьезно?»

— Я не ненавижу тебя. Просто тот поцелуй в тринадцать запустил череду бесконечных недоразумений между нами, которую стоит, наконец, остановить.

— Точно. Не лучший поцелуй в моей жизни.

Я закусил пирсинг, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке:

— А я в том возрасте вообще был убежден, что у всех девчонок герпес. Так что, можно сказать, ради репутации собой пожертвовал.

Виола скривилась.

— Боже, Ник, лучше б ты соврал.

Поежившись от прохладного ветра, она обхватила предплечья ладонями, пытаясь согреться. Я накинул свой китель ей на плечи, и она утонула в нем почти по уши.

— Такой, как есть. Думал, ты будешь впечатлена моей смелостью.

Виола выглядела немного смущённой и как будто игрушечной в этой грубой форменной одежде с размазанной по лицу косметикой. Она повернула голову, взглянув на погоны, и, улыбнувшись, сказала:

— Я впечатлена, лейтенант. Теперь ты доволен?

— Более чем, — улыбнулся я в ответ.

— Почему ты остался в Карлайле? — вдруг спросила она, облизнув губы кончиком языка, и мне чудом удалось отвести глаза. — Если тебе не нравится то, чем ты занимаешься, а судя по твоему лицу явно не нравится, то почему не уехать?

— Это долгая история, давай как-нибудь в другой раз, ладно? — попытался я уйти от разговора, но что-то уже тогда подсказывало мне, что она не оставит эту тему в покое.

— Я не спешу.

— А я не хочу грузить тебя собственными драмами. Уверяю, эта тебе не понравится.

— А ты рискни, — возразила девушка.

Выдохнув, я закинул голову назад, глядя на небо.

— Деньги, принцесса. Мои мотивы донельзя банальны.

Виола снова недовольно поморщилась. Ну да, разве среди таких отбросов, что породил Эдмундс, кто-то что-то делал, руководствуясь иными мотивами?

Конечно, это была не единственная причина, но ей не нужно было знать, что в погоне за благополучием у меня отобрали не только жизнь, но и свободу. А противнее всего было признаваться, что я сам, согласившись, ее у себя отобрал. Виола посмотрела на меня с сочувствием, и я сердито покачал головой, дав понять, вот только жалеть не нужно. Все, что угодно, только не жалость.

На запястье пропищал коммуникатор. Пора было возвращаться.

— Долг зовет? — сама все поняла Виола, и я кивнул.

Она уперлась ладонями в бедра, сосредоточив все свое внимание на моем лице.

— Ну тогда… прощай, Николас Лавант. И спасибо за… куртку. — Скинув китель, она протянула его обратно.

— Если что, обращайся, — коснулся я ее руки, сделав вид, что просто хочу забрать свою вещь обратно. Должен был отпустить, но мне отчаянно не хотелось. Я упрямо заигрывал со своей совестью, а та делала вид, что нема и глуха, будто не понимая, что мы с ней творим неправильные вещи. Наконец, я разжал пальцы и ответил: — Прощай, Виола Максфилд.

— Может, как-нибудь зайдешь? — осторожно спросила она. То ли это был просто жест вежливости, то ли действительно Ви хотела снова меня увидеть.

Сердце подпрыгнуло, как на аттракционе, зато, наконец оклемавшись, отрицательно покачал головой разум. Я не мог бы приударить за этой девушкой, даже будь она доступна. Но для меня она была запрещена!

— Боюсь, мне придется тебе отказать.

— Это будет на твоей совести, — пошутила Виола.

— Поверь, моя совесть и так не блещет чистотой.

В тот вечер я не смог сказать да.

И не сказал.

***

Следующие три дня, что я не видел Виолу, мой мозг сводил счеты с благоразумием. И если раньше я никогда не думал о девчонках, то теперь мысли о ней все время вязались следом, словно хвост. Куда не пойди — тут как тут.

Мне уже надоело вести с собой бесконечные дебаты. От категоричного отрицания («Эта девушка для тебя навсегда заказана, так что завяжи глаза и даже смотреть не смей») до возмущенного гнева («Какого хрена, Тай, ты оставил меня разбираться с этим дерьмом в одиночку!»), от торга («Она так мило пыталась пристрелить меня взглядом») до депрессии («Всё плохо, выхода нет. Твой век словно мгновенье, Ник. Ты — пуля. А пуля стреляет лишь один раз, не вмешивай в это еще и девчонку») и, наконец, до принятия («О нет, кажется у меня новый фетиш, и самое страшное — это веснушки!»).

Захлопнув ноутбук, на экране которого все еще была открыта онлайн страница журнала NewPort Evening, я принялся расхаживать по комнате. Я прочитал ее рассказ трижды, с каждым разом понимая, что все глубже проваливался в кроличью нору.

Осознав, что она мне нравится, я пытался бороться с этим чувством, но тщетно. Дюжину раз заносил палец над мигающей зеленой кнопкой на экране смартфона и столько же одергивал его.

Надо ее отпустить. Ни во что хорошее эти отношения не выльются, и та граница, на которой балансирует эта странная… привязанность… больше напоминает черту между садомазохизмом и одержимостью.

— Он теперь всегда такой? — повернувшись к Арту, спросил Шон, поглядывая поочередно то на меня, мечущегося по комнате, то на Кавано.

— Кажется, она пробуждает худшее в нем, — ухмыльнулся Арт, рукой отодвинул свои вещи с покрывала и плюхнулся сверху. Если кровать Рида была идеально заправлена, то чтобы разгрести завал на койке Арта, понадобилась бы лопата.

— По крайней мере, он больше не выглядит как труп.

— Ничего, что я здесь? — откликнулся я, сжав до треска пластиковый подоконник. — Знаете, если до этого я считал, что нравлюсь ей, то теперь мне кажется, она меня ненавидит, — многозначительно добавил вслух, указывая на компьютер, под крышкой которого горели слова из рассказа Виолы: «Никогда в жизни не встречала кого-то более раздражающего. Настолько, что при виде его так и хотелось либо послать, либо вмазать!»

Арт проследил за моим взглядом и, повернувшись к Шону, с видом практикующего психотерапевта произнес:

— Кажется, ему и правда мозги прополоскали, да так, что все извилины разгладились.

Шон по-доброму улыбнулся, подошел и похлопал меня по плечу.

— Ты ей нравишься, это же видно. Просто пойди, поцелуй ее и наконец успокойся, — основательно произнес он.

— Уже, — развел руками я, — и помнишь, чем это в прошлый раз закончилось? К тому же я пообещал, что не приближусь к ней. Да и Тай... — я бросил стыдливый взгляд на его постель, на которой теперь громоздилась пирамида из шмоток Арта, — вряд ли бы понял.

— Ты идиот, Ник, — вклинился Арт. — Тая больше нет, а ты жив, и ты — здесь.

— Думаешь, ему приятно знать, что лучший друг увел девушку, которую он всю жизнь боготворил?

— Эй, а вот это обидно, — отозвался Артур. — Я считал твоим лучшим другом себя.

— Не суть, так что не передергивай.

— Может, он наоборот рад, что ты сможешь позаботиться о ней, так как он не смог, — вмешался Шон.

— Так что пойди и поцелуй ее не потому, что чувствуешь себя обязанным, а потому что сам этого хочешь, — закончил Арт.

— Все, что я чувствую, так это то, что история повторится, и она снова вмажет мне по лицу, — ухмыльнулся я.

Арт выудил из-под задницы журнал и, откинувшись на кровать, пожал плечами.

— Значит, пойди и убедись, что в этот раз она ударит с другой стороны, для симметрии!

Я схватил телефон и, пока не передумал, быстро бегая пальцами по экрану, набрал:

«Я прочитал твой рассказ. Надо признать, он лучше, чем я ожидал. Как главный герой согласен дать интервью». И нажал кнопку отправить.

Перечитав снова, упал спиной на кровать и, закрыв лицо руками, застонал. Ну что за бред. Впервые за два года я понял, почему Таю было так тяжело писать ей письма. Кажется, эта самая любовь отвратительно беспощадна.

Через две минуты пришёл ответ. Виола разозлилась, ее эмоции буквально сквозили в каждом слове.

«Если ты решил до смерти забросать меня своим остроумием, то я уж как-нибудь обойдусь»

Нужно было поменять тон.

«Каюсь, перегнул!» — написал я, бездумно приглаживая руками волосы. — «Можем ли мы увидеться снова?»

«А если я скажу нет?» — тут же ответила Виола.

«А ты не говори…»

«…пожалуйста» — добавил я спустя пару секунд.

На том конце невидимого телефонного провода, Виола явно решала стоит ли меня приглашать.

«31B» — наконец, прислала она номер квартиры вместо ответа, а где находится ее дом, я и так знал.

***

Я вышел из душа и бросил взгляд на выглаженную рубашку и начищенные до блеска туфли. Одевшись, зачесал мокрые черные пряди назад и наклонился к зеркалу, чтобы избавиться от пирсинга, потому что прекрасно запомнил взгляд, которым Виола наградила меня, остановившись на проколотой губе.

Эта девушка принадлежала к другому социальному слою. К обществу, где не нужно рисковать собственной жизнью, чтобы получить возможность вырваться из порочного круга. Она вращалась среди ей подобных — детей влиятельных промышленников и благополучных папочкиных сынков, чьи ботинки наверняка стоили больше, чем весь мой гардероб. Я же представлял полную противоположность таким, как они. Но я и никогда не хотел быть, как они.

Несмотря на то, что Коракс платил нам более, чем достойно, большую часть денег по договору мы получали лишь по окончании проекта. Зарплаты, которая шла на карточку ежемесячно, хватало чтобы обеспечить себе нормальный уровень жизни, но я не стремился выставлять на показ достаток, потому что знал, как быстро могут исчезнуть деньги, особенно если они заработаны столь грязным способом.

Я ещё раз глянул в зеркало. Только на меня смотрел не я сам, а хорошо одетый манекен из бутика Brooks Brothers, и это показалось мне катастрофически неправильным. Поэтому снял рубашку, вместо нее выудив из шкафа футболку с треугольным вырезом, брюки заменил потертыми джинсами, а туфли — привычными военными ботинками на шнурках. Нацепил обратно пирсинг и взлохматил волосы. Так-то лучше! Если она захочет меня, то только настоящего, по крайней мере, такое оправдание я себе состряпал.

— Скажи ей сейчас или молчи вечно! — напоследок бросил Арт и, довольный своим остроумием, закрыл перед моим носом дверь.

Где-то на уровне подсознания мне хотелось ошибиться адресом, чтобы охрана задержала на проходной или внезапно окликнул Джесс, но, словно сговорившись, никто в этот день меня не потревожил.

Поднявшись на третий этаж, я занес кулак над ее дверью и остановился. Что я творю?

Медленно опустив руку, я развернулся, тяжело выдохнул и запустил обе ладони в волосы, перекидывая их назад. Зачем пришёл сюда?

Знал ведь, что не стоило...

Из детства вспомнился совет Джесса: «Не думай! Просто прыгай!», и я осторожно постучал.

Никто не ответил. Я постучал снова, и дверь резко распахнулась, словно Виола с той стороны тоже замерла в сомнениях, стоит ли меня впускать.

На ней был вязаный свитер с широким вырезом, спускающийся на одно плечо и обтягивающие лосины. Весьма соблазнительные. Волосы были собраны в высокий хвост, а на лице отсутствовал хоть какой-либо макияж, что показалось столь неожиданным, ведь я помнил, как обычно девчонки встречали меня «при полном параде».

Повисла странная неловкость.

Обычно я бы ухмыльнулся и произнёс что-то вроде «Ну привет, красавица», но все моё остроумие внезапно впало в прострацию.

— Не знаю, хочешь ли ты чаю, но на всякий случай поставлю, — заправив прядь за ухо, предложила девушка и принялась суетиться на крохотной кухне-студии, совмещённой с гостиной.

— Здесь уютно, — чтобы разрядить обстановку, заметил я, стянул кожаную куртку и повесил ее на спинку стула. Прошел в комнату и мельком осмотрел светлые стены, пока совершенно пустые. Виола в это время изучала меня, и я заметил, что ее взгляд остановился на металлическом браслете, мигающем зеленым.

— Это система слежения за всеми нами, — ответил я на не озвученный вопрос. — Вроде как свободны, но в то же время под контролем.

— И отец видит, что ты сейчас в моей квартире? — испуганно спросила девушка.

— Нет, не переживай, — поднял я руки, пытаясь успокоить, и подошел ближе. Теперь нас разделяла лишь барная стойка. — Датчик не обладает абсолютной точностью. Плюс-минус пара километров. Так что я выбираю девушек исключительно по месторасположению, чтобы не палиться.

Виола выдержала мой взгляд, а потом опустила глаза, улыбнувшись собственным мыслям. Как же я хотел знать, о чем она подумала!

Чайник закипел, обдав выкрашенную серой краской стену паром. Я открыл рот, чтобы сказать что-то абсолютно нейтральное вроде: «без молока и без сахара, пожалуйста», но Виола подняла взгляд, и слова застряли в горле.

Под косыми лучами садящегося солнца я застыл, разглядывая веснушки, покрывающие все ее лицо. Они как карта звёздного неба, галактика, состоящая из одних лишь красных планет. Мне нравились эти маленькие солнца, но Виола была самой неподходящей для меня девушкой, которая только могла существовать, поэтому я отвернулся, стараясь выгнать из головы мысль, о том, какие они милые.

— Как насчет того, чтобы посмотреть кино? — спохватилась она и, обогнув кухонный остров, принялась щелкать по клавишам пульта. — Сегодня в планах у меня были «Отверженные». Фильм снят по мотивам романа Виктора Гюго. Как тебе?

— Хитросплетение судеб, смерть и страдание, человечность и жестокость, — прочитал я описание на экране через ее плечо. — Может, лучше посмотрим что-то вроде «Черного Ястреба»?

— Тебе что, в реальной жизни войны не хватает? — развернувшись, строго спросила она.

— Мне и драмы хватает вполне, — пожал я плечами.

— Комедию? — подняв брови, предложила девушка.

— Ой, нет. Ко мне позавчера переехал Арт, так что избавь меня от любого вида шуток хотя бы на ближайшие пару часов. — Виола попыталась сдержать улыбку, но та словно бутон расцвела в уголках ее рта. — Ладно, — сдался я, — посмотрим твой фильм, только договоримся так: если не дай Бог, они вдруг петь или танцевать начнут, мы выключим, и на этот раз выбирать буду я.

— Даже не думай, что я попадусь на это, Ник, — рассмеялась девушка. — Это же мюзикл, естественно, актеры будут петь.

Капитулировав, я упал на диван. Виола включила видео и придвинулась ко мне ближе. Совсем близко. Ближе, чем я ожидал.

— Просто наслаждайся искусством, лейтенант, — ласково произнесла она, и я понял, что бесполезно бороться. Нелепая затея. Стоило ей выдохнуть это бархатное «лейтенант», собственный мозг — подлый предатель, тут же принимался выплескивать в кровь дофамин килограммами. И все, конец. Бой окончен, так и не начавшись.

Виола заерзала, устраиваясь поудобнее на слишком узком диване, с трудом рассчитанном даже на двоих.

— Подвинься, — попросила она, с ногами забираясь на мягкое сиденье. А потом оперлась на мою грудь спиной, и внутри застучало сильнее. Я осторожно обернул вокруг нее руки, предполагая, что все равно их никуда больше не деть, попутно сражаясь с желанием прижаться губами к ее обнаженному плечу. И только когда бородатый мужик на экране начал петь, понял, что оказался в полном дерьме.

***

На экране происходило что-то до безобразия печальное, но я уже минут двадцать как потерял нить сюжета, потому что понял, что если не решусь сегодня, то точно сойду с ума. Я авансом получил крохотную частичку тепла, и мне так хотелось больше.

Виола же распахнутыми глазами глядела в экран, что-то периодически для меня комментируя. Всем корпусом развернувшись к телевизору, она была поглощена фильмом. А я ей.

Медленно подняв руку, я провел кончиками пальцев по усыпанной веснушками щеке, огладил линию подбородка, а потом скользнул ниже - к шее. Девушка замерла.

— Ви, — тихо позвал я, получилось как-то глухо, почти не слышно.

Все вокруг застыло, как будто время остановилось, а я нечаянно забыл сделать вдох.

— Помнишь, после того случая в Эдмундсе я пообещал, что больше никогда к тебе не прикоснусь?

Сердце дало перебой. Виола не оборачиваясь, осторожно кивнула.

— Я знаю, что клятвы нарушать нельзя… — В голове застучало набатом: «Скажи ей! Скажи наконец». И я выдохнул: — …но сейчас мне отчаянно этого хочется.

Она должна была встать и ответить: «Прости, Ник, но ты не в моем вкусе». В глубине души я надеялся, что так и случится, и тогда она бы спасла нас обоих, не дав этому сумасшествию даже начаться. Но Виола обернулась, заглянула мне в глаза и шепотом, не громче собственного вдоха, произнесла:

— Рискни.

— Эти двое отлично отработали, — подытожил Шон. Порядком потрепавшие друг друга парни разошлись по углам, накинув на плечи полотенца.

— У блондина что-то с правым локтем, — сделал я пометку напротив имени в карточке. В кармане противно зажужжал мобильный. Я проигнорировал. — Он когда кулак выбрасывает, как будто до конца разогнуть руку не может. Там либо давняя травма, либо техника хромает.

Телефон зазвонил снова, и я, нажав на кнопку отбоя, запихнул его обратно в карман. Шон посмотрел на меня, уткнувшись локтями в разведенные колени.

— Все нормально? — спросил он.

Это вопрос, который не требовал ответа. Из тех, которые означают «если что, я рядом». В отличие от Арта, Шон никогда не пытался расколоть меня надвое, чтобы узнать, о чем я в данный момент думаю. «Если человек захочет — расскажет сам», — обычно говорил он.

— Следующий!

Я поглубже вдохнул привычный запах кожаных матов и железа, сложил руки на груди и окинул взглядом собственный отряд. Двадцать два солдата, большинству из которых едва исполнилось восемнадцать, двадцать две пары кулаков, которым так не терпится в реальный бой. Они еще сами не осознают сколько Эхо породит в них дурной силы, а главное, как ее применить.

«Ответственность». Вот то самое слово, которым так часто пугал меня Джесс. Теперь оно смотрело на меня двадцатью двумя парами глаз с ожиданием и трепетом, уже представляя себя в новой стильной форме с белой нашивкой и тяжелым оружием наперевес. В их взглядах горел огонь, когда в моих глазах давно осыпался пепел. Они не узнают, им никогда никто не расскажет, о чем мечтают те, кто прошел через ворота Коракса.

Они мечтают спать.

Спать и не видеть тех, кто приходит к ним по ночам, стоя у постели, словно их смерть — твоя вина. Заглядывая в глаза, пытаясь ухватить в них раскаяние. И ты бежишь, бежишь без оглядки к следующей «загрузке» в надежде избавиться от кошмаров, но оказываешься там же, где и начинал.

И вот тебе снова десять, и ты в своем доме, пытаешься понять, какого оттенка были шторы в гостиной, но не помнишь. Просто шторы, просто висели. Ты медленно шагаешь вверх по лестнице, точно зная, что слева был кабинет отца, прямо напротив — завешанная плакатами комната брата, оборачиваешься — а там ничего. Пустота. Словно кто-то стер часть рисунка резинкой. И ты судорожно листаешь собственный дневник, надеясь, что в прошлый раз тебе хватило ума записать, какого же цвета были те проклятые шторы. Но нет. Напрасно.

Детали ускользают, оставляя пустой каркас того, из чего была вылеплена твоя прошлая жизнь. И ты уже не помнишь, как глядели глаза матери. Всматриваясь в собственное отражение, пытаешься представить ее взгляд, понимая, что внутри осталось только легкое касание руки и где-то на задворках — размытая, уже смазанная улыбка. Но зато перед тобой всегда будут лица тех, кто погиб по твоей вине. Их словно вырезали под кожей, так что не содрать.

Это главный парадокс «Эхо». Западня сознания.

Так происходит один, другой, третий год... И в конце концов ты успокаиваешься, принимая новую жизнь как данность. А дни продолжают идти. Твои кости становятся крепче, замах точнее, удары разрушительнее, но с каждым новым улучшением Коракс отламывает взамен кусок твоей собственной жизни. И наступает момент, когда ты понимаешь — тебя больше нет.

— Эй, Ник? Кто следующий?

Я поднял глаза на Шона, вернувшись из болота собственных мыслей в действительность.

— Кто следующий? — повторил он.

В углу зала открылась дверь. Посетитель вошел тихо. Никто из парней его не заметил. На этот раз мне не нужно было заглядывать в список.

— Артур Кавано и Джейсон Скотт, — произнес я.

Арт, пружиня, вскочил на ступеньки, поднялся на ринг, отсалютовав остальным парням, проводившим его взглядом. Как обычно во всю ширину лица — фирменная улыбка, будто он не на службу поступил, а на отдых на личной яхте причалил. На Багамы.

— А второй кто? — пробежал по отряду шепот.

Все завертели головами.

Через ряд белых маек к рингу прошел высокий худощавый парень, пожал мою руку и, нагнувшись, перешагнул через канаты.

Выпускник Ирландского Стэйлза, куда отбирали пацанов из колоний для несовершеннолетних. Светлые волосы выбриты на висках, на затылке зачесаны назад. Острые глаза с характерным прищуром уже анализировали движения соперника, выявляя слабые места.

Шон перевел взгляд с Арта на меня и обратно. Выражение его лица разобрать было сложно, но захотелось отвернуться от его взгляда.

— Тебе, конечно, виднее, командир, но почему Арт? — недоуменно спросил он. — Я думал, ты хотел оценить, кто чего стоит из новеньких.

— Ему пойдет на пользу, — коротко ответил я, а потом мысленно повторил: «Однозначно, пойдет. Да и спесь сбить не помешает».

Шон не понимал, что мы с Артом не просто дрались. Для нас с детства драка означала выживание. Мы убегали от себя, уничтожали прошлое, убивая прячущихся в темных углах души монстров. У Шона же их не было, поэтому он всегда бил по правилам. Четко, грамотно, пусть и слишком предсказуемо. Кавано же кидался в бой безрассудно, словно внутри срабатывал невидимый детонатор, наглухо отключая систему собственной безопасности. Ему всегда доставалось больше, чем остальным. И мне это сильно не нравилось. И меня это сильно беспокоило.

— Ну давай, красавчик.

Арт выпрямился и размял плечи, хитро улыбнувшись. Он не догадывался, что перед ним не новичок, а специальный агент, прибывший вчера из Чикаго. На его фоне Кавано казался развевающимся воздушным змеем, скользящим из стороны в сторону. Несмотря на равный рост и габариты, Скотт же выглядел, как сталь.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Джейсон сжал челюсти и спокойно произнес:

— Бей.

Те, кто помладше, стали подначивать, выкрикивая бесполезные советы.

Арт нанес пару резких ударов, которые Скотт легко блокировал. Снова замахнулся, но его противник пригнулся, ударив по почкам. Реакция Джейсона, усиленная способностями Эхо, была намного быстрее движений противника, так что все попытки Арта напасть рассыпались в прах.

Удар, еще удар. Скотт поставил блок. Арт замахнулся из позиции в пол-оборота. Глупо. Надо было чуть подождать. Скотт перехватил его кулак и вывернул руку, заведя за спину. Толпа взорвалась. Телефон в моем кармане не затыкался.

— Он же его уложит! — подскочил Шон, опираясь на растяжки.

— Эй, Арти, я на тебя ставил, — проорал парень за моей спиной, и я обернулся посмотреть, кто такой ушлый попался, а потом мельком бросил взгляд на часы. Оставалось минут двадцать-тридцать, чтобы разобраться с Джессом, по-быстрому помыться и добраться до города.

— Торопишься куда? — спросил Шон, заметив, как я дергаюсь. Сколько раз я жалел, что не обладаю его притягивающим спокойствием.

— Договорились с Виолой встретиться.

— И?

Я стиснул зубы:

— Что и?

— Вы вместе?

Я отрицательно покачал головой. Ответ его явно удивил, так что он буркнул неопределенное «гм» и принялся дальше наблюдать за боем.

Скотт поменял позицию, встав ко мне лицом. Теперь я видел напряженную спину Арта и капли пота, катящиеся между его лопатками. Джейсон атаковал, практически не давая ему шансов, и Арт отступал все дальше к канатам.

— Зачем вы тогда видитесь каждый вечер? — не выдержал Шон.

Его вопрос неприятно задел. Прикрыв глаза, я потер лицо руками.

— Мы просто друзья.

— В каком смысле? С привилегиями?

— Не пори ерунду, — рявкнул я. — Ты же знаешь, я бы не стал с ней спать. Особенно с ней.

Виола заслуживала кого-то, кто смог бы посвятить себя отношениям целиком. А я никогда таким не стану, как бы мне не хотелось.

Я скрестил руки на груди, будто пытаясь закрыть сердце, и посмотрел на друга. Невозможно было не заметить на его лице замешательство. В его голове с четко разложенными по полочкам принципами не было места подобным отношениям. А вот в моем хаосе они прижились вполне.

— Через неделю она уезжает обратно в Лондон, а я не могу покидать Карлайл. Глупо не брать это в расчет, — пояснил я, стараясь скрыть факт, что реальность ударила по мне больнее, чем я ожидал. Какой смысл затевать этот мазохизм на расстоянии, поэтому мы договорились оставить все, как есть.

— Странные у вас отношения, Ник, — произнёс Шон.

— Да ну тебя, — отмахнулся я, хотя прекрасно знал, что он прав.

Несмотря на то, что после того вечера, мы с Виолой встречались регулярно, эти встречи — не встречи даже, а что-то такое необъяснимое, непонятное, так что я и сам с трудом понимал, что между нами происходит.

Днем мы предпочитали держать дистанцию. И нас это устраивало.

Ночь же отпирала дверь, которую никто не решался окончательно захлопнуть. Распахнутая створка окна превратилась в негласный сигнал «Ты мне нужен». Я знал, что каждый раз, когда пересеку ее подоконник, ведь её окно располагалось возле пожарной лестницы, она по привычке спросит: «Зачем ты пришел?» А я, как обычно, отвечу: «Ты позвала», чтобы услышать хрупкое: «Наверное, не стоило». И я кивну, но все равно пристроюсь рядом, положив голову на ее колени.

Ночью ее голос тихий, вкрадчивый. «Темнота — это время, когда слова сами вырываются гулять на свободу», говорит Ви, хотя знает, как бы далеко она не «гуляла», все равно наткнется на невидимую стену, дальше которой вход воспрещен. Путь загорожен, оцеплен желтыми лентами, предупреждающими: «Не приближаться!».

Но она будет пытаться, раз за разом крошечными шажками ступая на хрупкую, словно лед, территорию и, пропуская мои волосы сквозь пальцы, опять спросит:

— Расскажи о своей семье, Ник.

— Помнишь ли ты друзей детства, Ник?

— Поднимался ли ты над кронами деревьев в Кью Гарденс[9], Ник?

И снова одно и тоже. Вопросы, на которые у меня не будет для нее ответа.

Виола посоветует завести огромный дневник и записывать в него всё, что я вдруг вспомню. Я промолчу, что у меня уже есть один, но пообещаю над этим подумать. А потом она мечтательно добавит, что когда-нибудь все это закончится, и мы будем сидеть в Гайд парке, пить черный кофе и болтать о чем-то глупом и несущественном.

Я отвечу, что у нас так никогда не получится.

Романтика не для нас, скажет она.

Определенно не для нас.

Ближе к двум часам Ви начнет засыпать, и тогда я аккуратно встану, стараясь ее не потревожить, и она еле слышно спросит: «Ты же придешь завтра?» А я, как обычно, отвечу: «Наверное, не стоит», прекрасно осознавая: пока она просит, не смогу отказать. Виола кивнет, соглашаясь, и тихо добавит: «Что ты напишешь в дневнике сегодня, Ник?»

Бросив взгляд на левый угол, в который Скотт загнал Арта, я проглотил горькую слюну и понял: сегодня я напишу о том, что никогда не видел большего лжеца, чем я сам.

Происходящее на ринге уже больше смахивало на драку, чем на тренировочный бой. По залу пронеслось шумное гудение. Скотт поймал мой взгляд, словно еще раз спрашивая разрешения, и я кивнул. В следующий момент он резко подался в сторону, блокируя кулак Арта, вывернул ему руку и с силой рубанул в грудную клетку. Что-то хрустнуло.

Толпа внезапно умолкла. Арт упал спиной на канаты, принявшись рвано задыхаться.

— Твою мать, он что, сдурел? — заорал Шон. Он не знал, что Скотт ударил только в половину своих возможностей. Приложись он чуть сильнее, Арт бы не поднялся с матов. Сейчас у него сломана лишь пара ребер.

— Отведите его в медчасть, — закричал кто-то.

До боли выпрямив спину, я посмотрел на то место, откуда только что вынесли моего лучшего друга, и перевел взгляд на Скотта. Он перешагнул через канаты, по привычке откинув светлые волосы назад. Арт рассек ему бровь, а на скуле начал вспухать ушиб. На модифицированном агенте Коракса такая мелочь заживет за шесть часов. А вот Кавано придется в госпитале поваляться.

— Спасибо, — поблагодарил я одними глазами. Его взгляд ответил: «Я знаю, и ты знаешь, что это не спасение». И он был прав.

Скотт накинул полотенце на плечи и молча покинул зал. Я вышел следом, достал из кармана телефон и написал Джессу короткое сообщение: «Ищи взломщика среди парней из других лабораторий. Кавано не едет. Травма на тренировке».

***

— Хорошо, сэр. Да, сэр, — ответил я полковнику в трубку.

Виола усмехнулась, скорчив серьезное лицо. Я же еще раз скользнул взглядом по площади. Опрометчивый поступок — заявиться в центр города в воскресенье вечером, но я не смог ей отказать, впервые нарушив данное самому себе обещание защищать ее любой ценой. Даже от самого себя.

И да, мы все еще оставались просто друзьями.

С тех пор, как в моей жизни появилась Виола, даже царящий на улице вечерний шум казался мне слишком подозрительным. Эта осторожность так и норовила перетечь в паранойю, потому что, находясь с ней рядом, я едва ли не каждую секунду ожидал неминуемой расплаты.

— В понедельник утром буду! Да, сэр!

— Когда ты так говоришь, то до невозможности становишься похож на собственного брата, — подразнила она.

Зажав телефон плечом, я прислонил палец к губам, и Ви, улыбнувшись, изобразила будто застегивает рот на молнию. Пару раз прошлась кругом, забрала из моих рук картонный стакан с кофе и сделала глоток — оказалось, мы любим одинаковый, без грамма сахара, — и, запястьем почесав кончик носа, одними губами произнесла: «Спасибо».

Не считая того, что большую часть времени Ви выводила меня из себя, словно специально действуя на нервы, мне нравилось быть с ней. А обычно мне мало кто нравился. Она не старалась произвести впечатление. Не закидывала, как бы случайно, ногу на ногу, не поправляла волосы, не пряталась за толстым слоем макияжа и шаблонными фразами, в общем, не занималась тем, чем обычно злоупотребляют другие девушки. Виола была просто Виолой. И пусть я ничего не знал о нормальных отношениях, потому что сам отказался от этой идеи как таковой, я подсознательно чувствовал, мне нужна именно такая девушка, как она.

Нет, мне нужна была именно она. Только в то время я этого не понимал.

Пока я висел на линии, Виола поежилась от принесшего запах дождя ветра, стянула кофту с моих плеч и закинула на свои. Карлайл никогда не славился жарой, даже летом, поэтому уже повелось, что она таскала не только мой кофе, но и мою толстовку.

Было странно и мучительно одновременно, возвращаясь домой, чувствовать легкий цветочный аромат на своей одежде. Ведь запах — это память. Стоило слегка вдохнуть, разум тут же принимался рисовать садящееся солнце комнаты, летающую в воздухе пыль и то, как я застыл, вглядываясь в ее глаза. До сих пор образ ее приоткрытых губ вызывал холодную испарину между лопаток и тотчас ускоряющийся пульс. Я помнил, какими мягкими были ее губы, как меня одержимо ломало, пока я целовал их. Глубоко. Жадно. Настойчиво.

А потом случился билет на поезд.

Виола мягко отстранилась и произнесла, что через неделю уезжает обратно, в Лондон.

В тот же вечер, вернувшись обратно в комнату, я тщательно спрятал это воспоминание и задвинул на самую дальнюю полку с пометкой «Не доставать!». Для собственной же безопасности. Только Виола в своей непосредственности каждый раз опять поднимала этот том из пыльного шкафа, с наслаждением распахивая на нужной странице перед моим лицом.

Все происходило как бы случайно: пропуская вперед, моя ладонь опускалась между ее острых лопаток; присаживаясь рядом, она касалась моей ноги бедром. Перестрелка взглядов и точка отступления. Граница вновь стоит твердо. Пока еще стоит.

— Ты живешь здесь три года, и толком не знаешь центр, — покачала головой Виола, пытаясь понять по туристическим указателям в каком направлении идти. На самом деле я знал Карлайл как собственные пять пальцев, но наблюдать за ее попытками ориентирования на местности было до одури забавно.

Мы свернули за угол, прошли до площади Грин Маркет-сквер, где раньше ютились переулки средневекового города, попав в мир крошечных домов из кирпичей и деревянных балок. Весь этот район до сих пор жил где-то в прошлом столетии.

Ви с наслаждением разглядывала все вокруг. А я глядел лишь на нее.

— Ник? Вот так сюрприз! — раздался за спиной до боли знакомый голос, и я ссутулился, мечтая, чтобы на этот раз мне померещилось.

Резко развернувшись, я увидел Эшли, притормозившую в паре шагов от нас и с любопытством разглядывающую незнакомую ей девушку. В моей толстовке. Со стаканом кофе, на котором было написано мое имя.

— Рада тебя видеть, — широко улыбнулась она.

Я кивнул.

Произнесенная фраза должна была смахивать на искренность, но в ней сквозило столько фальшивых нот, что впечатление она произвела прямо противоположное. Виола широко улыбнулась, словно приветствуя старого верного знакомого и, потуже натянув кофту на плечи, глянула в мою сторону.

Повисла неудобная пауза.

— Познакомишь нас, Ники? — спросила Эшли.

— Да, Ники, — словно порезавшись о мое имя, вклинилась Виола, — познакомь нас.

Как мне в этот момент хотелось оказаться где угодно, только не здесь! Я откашлялся.

— Виола, это Эшли, мой друг. Эшли, это…

— Виола. Его друг, — протянула руку Виола, но тут же одернула ее. Губы ее сжались в тонкую линию. — А вы, я понимаю, давно знакомы? — обратилась она к девушке.

— Мы с Ником встречались, — словно это совершенно очевидная вещь, ответила Эшли и прищурилась.

— Удивительно, что он ничего об этом не знает, — пробормотал я себе под нос. Виола скользнула по мне острым взглядом, задержавшись на глазах и внезапно выдала:

— Она же не в твоем вкусе.

— Что? — одновременно переспросили мы с Эшли, полностью ошарашенные.

— То, что слышал, — пронзила меня Ви взглядом.

— Не знал, что мой вкус подлежит твоей оценке.

Виола фыркнула.

— Простите, но вы сейчас обо мне говорите? — попыталась вклиниться Эшли.

— Помада, — заявила Виола. Она стояла подбоченясь, будто собираясь обороняться.

— Что помада?

— Что помада? — следом за мной повторила Эшли, прикоснувшись кончиками пальцев к губам.

— Ты терпеть не можешь, когда у девушек накрашены губы.

Я недоуменно уставился в ответ.

— Это не так, — воскликнула Эшли и искоса посмотрела на меня, нахмурив лоб, но я ее проигнорировал.

— Да ты мастер дедукции прям.

Виола пожала плечами и развела руками:

— Просто я запоминаю детали.

— Ники, я, наверное, пойду…

«Наверное, иди», — хотел сказать я, уже возненавидев себя за то, что обратил внимание на нее в прошлом, но Виола меня опередила:

— А еще длинные яркие ногти.

— Про маникюр, признаюсь, говорил, а про помаду — нет.

— Ники, я… — Эшли сделала шаг назад, раздраженно поправив на себе одежду, словно попытавшись привлечь внимание, а потом отвернулась, высматривая в конце улицы кого-то из подруг. Виола же упрямо продолжала смотреть на меня, игнорируя другую девушку. — Ладно, если что, ты знаешь, где меня искать, — добавила она, развернулась и зашагала в противоположную сторону.

Виола закатила глаза.

Я рассмеялся.

— Ты ревнуешь, что ли, а, веснушка? — спросил я, прекрасно понимая, что мои слова ее только сильней разозлят. — Или ты всегда была такой неприветливой?

— Нет, Ники, — ответила она, — просто споткнулась о ковровую дорожку, что эта девица перед тобой раскатала.

— Да ты практически выгнала ее, — воскликнул я, глядя в спину удаляющейся Эшли. — Раньше я считал, что титул «королевы драмы» заслуженно принадлежит Арту, но, кажется, я ошибся.

Виола допила мой кофе и впихнула мне в руки стакан. Я перевернул его и потряс, убедившись, что эта жадина не оставила мне ни капли, и запустил в ближайшую урну.

— Сколько? — вдруг задала она вопрос.

— Чего сколько? Я не экстрасенс, морковка, и не умею читать твои мысли.

Мы многозначительно переглянулись. Неизвестно почему, но каждый раз, стоило приблизиться хоть на шаг, воздух между нами начинал раскаляться. Трещать от электричества, рассыпая искры в стороны.

— Сколько у тебя было девушек?

— Ни одной.

— Ты сейчас пытаешься сойти за девственника, что ли? — выгнула она одну бровь, и я рассмеялся.

— Я не завожу серьёзных отношений. Никогда. Считай, это своего рода негласное правило, — развел я руками. — Те девушки ничего для меня не значили. Так, случайные связи.

— Те девушки? — переспросила Виола. — Значит, их было немало.

— Не много, — поправил я. — Совсем чуть-чуть, — скрестил пальцы в кармане. Врать не хотелось, но откровенно говорить об этом с ней почему-то было противно.

— Прекрасно, — обхватила она себя руками, завязывая на поясе рукава от моей кофты. — Я рада, что теперь у меня есть друг, с которым можно обсудить любые темы. Даже своих чокнутых бывших.

— В каком смысле? — внутри все неприятно сжалось. Виола отвела взгляд, принявшись ковырять шнурок толстовки.

— Зря я это. Не стоило, — ответила она и похлопала себя по губам, словно наказывая их за сорвавшиеся случайно слова.

— Нет уж, теперь договаривай.

Виола развела руки в стороны. Вот, мол, мне скрывать нечего, и ответила:

— Двое. Последний был законченным подонком, — вздохнула она. — Он мне изменил, но знаешь, что самое противное?

Я осторожно покачал головой, мысленно пиная себя, что спросил. Кажется, я не хотел знать.

— Он увлекался всякими штучками… ну вроде кожаных ремней. — С каждым новым словом внутри меня сворачивался клубок из шипящих змей, пытающихся переварить ее слова. Я сфокусировался на своих ногах, шагающих по каменной плитке. Впервые мне хотелось смотреть куда угодно, только не на нее. Чтобы она не смогла прочесть по лицу, насколько меня это вдруг задело. — Его звали Коннор Уол…

— Ви, — остановил я ее, подняв руку, — слишком много информации. Не стоит называть имена.

Я сжал кулаки в карманах, сжал зубы, шумно выдохнув носом, понимая, что если не взять себя в руки, то понесет.

— Для их же безопасности, — тихо добавил я.

— Ну это вроде как мэйнстрим, в Лондоне популярны всякие такие штучки, — изобразила она кавычки в воздухе.

Я попытался рассмеяться, но получилась скорее нервная усмешка. Этот странный разговор больше напоминал испытание на прочность для моих нервов, которые и так были ни к черту.

— Видимо, я старомоден.

Виола остановилась и прикусила губу, словно пытаясь скрыть ухмылку. Непонятно, что она там в своей дурной голове прокручивала в эту минуту, но мне показалось, она просто надо мной издевается.

— Поэтому ты бесишься? — спросила она.

— Я не бешусь! Какая мне вообще разница?

Я не мог отрицать, что разница все же была. С трудом выдохнув сырой воздух, я перевел взгляд на темное низкое небо.

— Да? А выглядишь так, словно собрался заказать моих бывших?

Я издал безрадостный смешок.

— Глупости. И пришло же такое в голову, — хмыкнул я, тихо добавив: — Я слишком хорошо стреляю, чтобы доверять такие вещи посторонним.

В горах громыхнул гром, эхом прокатившийся вниз к городу, и принялся накрапывать дождь.

— О. Чудненько, — с улыбкой запрокинула Виола голову наверх. С неба начали срываться первые капли, и девушка шагнула под козырек притаившейся на краю переулка булочной. Я протолкнулся через группу туристов, заспешивших на свой автобус, и встал рядом. Первым делом до меня донесся запах свежей выпечки из приоткрытого окна, сладкой ванили и кофе, и потом вдруг тонкой ноткой проскользнул аромат пионов, вновь будоража воспоминания.

— Читал новый роман Честерфилда «Если бы Амур с рождения не был таким метким»? — спросила Ви, посмотрела на меня, и ее синие глаза загорелись.

— А я похож на человека, который читал?

Виола посмотрела на меня с сочувствием.

— И правда не похож, — покрутила она кольцо на пальце, похожее на кленовый лист, и подняла подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза. Кофта съехала вниз, обнажая нежную кожу. Девушка перекинула волосы на другую сторону, и я тут же представил, как дотрагиваюсь губами до места, где шея переходит в плечо. Прихватываю так аккуратно, чтобы не оставить следов. Ох, нет! Сколько всего я хотел с ней сделать!

— Ну так что, рассказать? — произнесла она, и на секунду я понял, что выпал из реальности, замечтавшись.

Я оторвал взгляд от ее оголенного плеча и произнес:

— На твоем месте я бы сменил специализацию. Никогда не думала о том, чтобы самой писать? — Я облокотился на стенку. — По крайней мере, тот рассказ, что обо мне, совсем не плох.

Виола, скривившись, покачала головой:

— Ник, сколько книг ты прочитал?

— Ну… — замялся я. — Может, штук десять.

— Вот поэтому он тебе и понравился. В любом случае, это не профессия. Писать я могу, когда угодно. Переносить эмоции на бумагу меня успокаивает. А экономика — это…

— Тоска смертная, — вместо нее договорил я.

— Так и есть, — грустно улыбнулась Виола и, тут же добавила: — Зато перспектив море. И отец возлагает на меня больше надежды.

— Отец… — хмыкнул я. — По-моему, это единственная правдивая причина. Не думал, что ты из тех, кто легких путей ищет. У тебя же талант, а ты хоронишь его в погоне за титулом «прилежной дочери».

— Разве не ты мне говорил, что с удовольствием слинял бы отсюда? — выпрямившись, она посмотрела мне прямо в глаза. — Что-то я не вижу, чтобы ты чемодан собирал.

Уши начали противно гореть.

— Слушай, я же по-дружески желаю тебе добра, а ты заводишься, — огрызнулся я.

— Когда уговариваешь бросить престижный университет?

— Я не уговариваю, просто хочу, чтобы ты была счастлива, занимаясь тем, что тебе действительно нравится.

— Потому что ты типа мой друг.

— Вроде того.

— Кажется, нам было бы проще дружить, если бы некоторые вещи между нами складывались по-другому.

— В каком смысле?

— Лучше б я не приезжала. Теперь мало того, что отец, еще и ты со своими непрошенными советами лезешь. Считаешь себя знатоком жизни? Что-то я не вижу, чтобы ты сам был счастлив, Ник?

Она возвела глаза к небу, словно прося у него сил, и шумно выдохнула. Воцарилось напряженное молчание, разбиваемое только звоном воды, стекающей с крыш.

Обычно я бы ответил что-то резкое, грубое, что перечеркнет ее слова, но впервые мне не захотелось. Дождь за спиной уже лил стеной. Прохожие попрятались под навесы либо, раскрыв зонты, суетились, стараясь поскорее вернуться домой.

— Хочешь, чтобы я ушел? — устало спросил я, не в настроении спорить с той, кто считает, что всегда права.

— Да, — раздражённо ответила Виола, отошла на шаг к стенке, чтобы капли, разбивавшиеся о землю, не отскакивали на ноги и, сняв толстовку, затолкала ее мне в руки. — Скатертью дорога!

— Но там дождь! — кивнул я в сторону площади.

— Не думала, что ты из тех, кто ищет легких путей, — ответила Виола с нескрываемым удовольствием, бумерангом запустив в меня моей же фразой. Прислонившись спиной к стене, она сложила на груди руки и добавила: — Не промокни!

«Очень смешно», — подумал я, развел руки сторону и шагнул из-под козырька. Черт бы побрал мое тупое упрямство, но сейчас терять уже было нечего. Дождь моментально облепил футболкой спину. С волос капало, а по джинсам тут же потекли ручьи.

— Напишешь ли ты еще одну книгу про меня, Виола Максфилд, когда вернешься обратно? — выкрикнул я, стараясь перекричать шум бьющихся о крыши капель.

— Не дождешься!

— Чтоб ты знала, я не буду по тебе скучать! И писем тебе писать не буду тоже!

Виола подалась вперед, сделав пару медленных шагов под навесом и протянула руку, призывая меня вернуться.

— Ник, не дури!

Я сделал шаг вперед, но вместо того, чтобы принять ее приглашение, схватил за ладонь и выдернул к себе под ливень. Она вписалась прямо в меня, упираясь руками в грудь.

— Что ты делаешь? — взвизгнула Виола и, от неожиданности раскрыв рот, впилась пальцами в мою футболку, словно пытаясь ее отодрать.

Ее тонкий сарафан на бретельках тут же прилип к телу. Мои руки скользнули по ее пояснице, придерживая за талию, и на этот раз я позволил себе не убирать их.

— Какой же ты дурень, о Господи! — закричала она, залившись краской то ли от ярости, то ли от смущения. Я рассмеялся. Она сморгнула воду, глядя на меня снизу вверх упрямым взглядом. Но на этот раз в нем появилась абсолютно непостижимая мне нежность.

Виола сделала рваный вдох, ее губы раскрылись, и вдруг все стало таким правильным, что захотелось остановить этот момент. И плевать на все! На Коракс с его глупыми правилами, на ее ублюдка отца, на наш идиотский договор. Найти губами ее губы и позволить наконец иголкой сшить наши души. Только бы не забыть, только бы не потерять этот момент в памяти.

— Сколько парней, Ви? — с надеждой посмотрел я в ее глаза и осторожно завел рыжую прядь за ухо. Под бой своего сердца, стук тяжелых капель замер, ожидая.

Ее щеки покраснели, а взгляд опустился к кольцу в моей губе.

Подушечка ее большого пальца коснулась моего подбородка там, где осколок арматуры оставил на коже белый шрам. И у меня еще оставался шанс отодвинуться, отшатнуться и бежать, бежать без оглядки, потому что если не сделать этого сейчас, я понимал, что никогда и никуда не уйду от нее. Ведь разве можно уйти, когда на тебя смотрят так, что в груди все сжимается. И я застыл, не в силах шевельнуться, ведь как известно, я мастер просирать собственные шансы.

— Ни одного, — ответила она, убрав пальцами со лба мои уже полностью мокрые волосы.

Я обхватил ее улыбающееся лицо и, зацепив пальцами подбородок, окончательно убил расстояние между нами. Рывок вперед, и наше дыхание смешалось. Так что теперь мы, мокрые, как выдры, счастливо улыбались, завернувшись в путаницу рук, губ и языков. И если это не сраная романтика, то я тогда не знаю, что.

— Я сейчас сама не до конца верю в то, что говорю это, — ухмыльнулась Виола, и я поймал ее смешок губами, — но я верила, что так и должно было быть.

Я почувствовал, как колотится сердце в ее груди, совсем не от холода. Скорее от страха. Знала бы она, как страшно было мне. Я прижал ее крепче, прислонившись к щеке щекой и прошептал:

— Я столько всего обязан тебе рассказать…

— Умоляю, молчи, — она нежно коснулась пальцами моих губ, — пока снова все не испортил.

Прижалась щекой к мокрой футболке и тихо спросила: — А обязательно было тащить меня под дождь?

Я улыбнулся и поцеловав в макушку, ответил:

— Одна девушка сказала мне, что так больше драмы.

***

В понедельник я проснулся в таком разбитом состоянии, словно не гулял вчера по городу с Ви, а всю ночь пил с парнями. Голова раскалывалась, а в висках стучало так, словно кто-то засунул туда наковальню и со всей дури долбил по ней молотом.

Я протянул руку к телефону на тумбочке, чтобы проверить время, и застыл. По спине пробежал холодный пот.

Несколько пропущенных звонков.

Столько же сообщений.

И все от Виолы.

Я шумно выдохнул, сел в постели, мгновенно почувствовав, как ладони стали влажными. С ней что-то произошло? Резко прокрутил ленту сообщений вниз, выхватывая:

«Ник, что-то случилось?»

Ничего...

«Где ты?»

Там же, где и был…

«Что за идиотские шутки?»

И, наконец, финальное, словно последний гвоздь в крышку гроба: «Я подсознательно ждала подобной выходки. Жаль, что тебе не хватило смелости даже в глаза мне посмотреть».

Я поднял взгляд в верхний правый угол экрана.

«Нет-нет-нет. Наверняка это просто дурной сон. Очередной кошмар», пронеслось в голове.

Дыхание перехватило, а руки задрожали.

Потому что сегодня был не понедельник. Сегодня была пятница.

Реальность обрушилась на голову. Случалось ли такое прежде? Возможно. Когда каждый день похож на другие, тебя никто не ждет и не ищет, пропавшей пары можно и не заметить.

Вот только теперь все изменилось.

Я медленно выдохнул, огляделся по сторонам. Кровать Арта пустовала, а внезапный порядок и заправленное покрывало кричало о том, что он не ночевал дома. Набрав номер друга, я поднес телефон к уху.

В трубке раздалась пара щелчков, пара гудков и, наконец, привычное «Да» грубым голосом. Только ответил Рид.

Я откашлялся.

— Шон, где вы сейчас? — На линии зазвенело молчание. — Рид? — переспросил я.

— В Белфасте, — донесся из трубки удивленный голос.

— И какого черта вы там делаете?

Снова тишина.

— Ник, — осторожно произнес Шон, — ты в порядке?

«Нет, не в порядке. И, наверное, уже никогда не буду».

Окажись я на месте Рида, сам бы не поверил в то, что собирался сделать, но другого выхода не было.

— Шон, послушай. Это прозвучит странно, знаю, но прошу… прошу тебя как единственного человека, которому могу доверять… из-за нашей дружбы подыграй мне сейчас, ладно? Поговори со мной, даже если то, что я буду спрашивать, покажется тебе бредом сумасшедшего. Даже если ты абсолютно уверен, что я знаю ответ на свой вопрос…

— Ты же знаешь, я бы никогда не подумал так, — перебил он.

Я выдохнул.

— Прекрасно. Как давно вы уехали в Белфаст и зачем?

— Ты сейчас серьезно? — усмехнулся Шон, и я четко мог представить, как он недоуменно жмет плечами.

Стиснул зубы:

— Пожалуйста, Шон.

— Ладно, ладно, — хмыкнул Рид. — Уехали в понедельник утром, сразу после того, как ты вернулся из штаба. На сборы. Ты нас сам туда отправил.

Я закрыл глаза и потер висок кончиками пальцев. «Сборы… Сборы», — покрутил это слово в голове, но ничего не смог вспомнить.

Ладно, плевать.

— Зачем я ходил в штаб?

— Ник, ты меня убиваешь!

Несмотря на то, что спокойствия в Шоне как в бронированном внедорожнике, даже он, кажется, начал раздражаться.

— Откуда мне знать, ты же ни перед кем не отчитываешься. Скорее всего, к полковнику. В последнее время тебя со сто процентной гарантией можно найти только у одного из членов семьи Максфилд.

Откинув эту шпильку, ибо было не до сарказма, я продолжил:

— Что случилось потом?

— Вроде ничего особенного.

Червячок сомнения начал подтачивать с утроенной силой, все больше и больше наталкивая на мысли: если здесь замешан полковник, меня точно втянули во что-то темное. Вот только во что?

— Ник, ты еще на линии?

Ощутив новую вспышку головной боли, я закрыл глаза, опустил голову вниз, опираясь локтями на разведенные колени и, старательно успокоив голос, ответил:

— Арт с тобой? Как он?

Шон хмыкнул.

— Учитывая, что ему перемотали ребра, а не язык, вполне в состоянии заигрывать со всеми девчонками в радиусе мили. Хочешь с ним поговорить?

— Не в этот…

— Господи, конечно, он хочет, — донесся издалека голос Кавано.

— Передай, я позвоню позже, ладно? Надо идти. И… спасибо, Шон.

Телефон отключился.

Во второй раз за сегодняшнее утро я застыл, таращась на погасший экран. Я и раньше считал свое положение гадко шатким, но то, что произошло сегодня, перекрыло все рейтинги гадливости даже по шкале Лаванта-старшего.

Что же случилось?

Всего четыре дня. Слишком мало, чтобы стереть что-то, связанное с Виолой, слишком много для побочного эффекта от любого из препаратов. Но достаточно, чтобы… Внутри ворочалась неприятная догадка, но я постарался о ней не думать. Хотя бы пока.

Все еще слегка пошатываясь, влез в первые попавшиеся ботинки, мысленно поблагодарил, что их не нужно завязывать, и направился туда, где мечтал оказаться любой новичок Коракса, с одной лишь только надеждой, что ошибся.

Стеклянные двери бесшумно разъехались, обдав прохладным воздухом. Я прошел по длинному коридору и поднес чип-карту к замку. Лампочка сверху загорелась разрешающим зеленым, а на экране сканера высветилось: «Добро пожаловать, Кор-1». Интересно, когда исчез «Николас Лавант» и появился «Кор-1»? Я не помнил.

Толкнув тяжелую металлическую дверь, сделал шаг. Внутри привычно пахло соляркой, железом и дешевым одеколоном, которым неизменно пользовался Брент, наш «оружейник», последние пару лет. Для меня запах этой комнаты закрепился где-то на ментальном уровне, как запах адреналина и лютой ненависти. А еще безысходности, когда возвращаешься обратно сдать оружие.

— Ник! — воскликнул он, развернувшись на хлопок двери, и, вытерев промасленные ладони о тряпку, отбросил ее в сторону. — Вечно ты крадешься как долбаный кот. Я тебя не услышал.

— Не хотел напугать,. — Я подошел к столу и, одной рукой выдвинув ступ, сел.

— Что сегодня? — Брент медленно опустился на свое место перед старым компьютером. — Полковник не предупреждал, что ты зайдешь.

— У него просто много работы.

Он перевел взгляд на экран, выделил что-то и несколько раз нажал на кнопку «Удалить». Я сделал вид, что не заметил.

— Вчера получил для тебя новенький Five-Seven, — довольно кивнул он на один из стеллажей позади собственной спины. — В руке просто сказка, отдачи почти нет. При стрельбе подброс меньше, чем у парабеллума, тебе понравится.

Я кивнул, хотя его слова сейчас не имели значения. Важны были лишь пара строчек, которые я надеялся не увидеть в его неофициальном журнале. Память у него была так себе, так что все знали, парень ведет учет выданного добра. А после возврата – стирает. «Не оставлять следов».

Брент опустил взгляд обратно на клавиатуру, все еще довольный новой игрушкой, и принялся по одной букве вбивать слова.

— Надо внести в реестр.

— Тот, что ты готовил в прошлый раз, допустил осечку.

Он закатил глаза:

— Не бреши, Ник. Не может такого случиться. Я лично проверяю оружие, а кроме тебя пятьдесят седьмой калибр у нас никто не использует.

— Дай я новый сам посмотрю, — протянул я требовательно руку, всем видом показав, что не приму возражения. Порой репутация въедливого ублюдка с мерзким характером играла очень даже на руку.

Бренд открыл рот, вероятно, решив поспорить, но порезавшись о колкий взгляд, передумал и, бросив: «Обожди, сейчас», оставил меня одного. Как только его спина скрылась за стеллажами, я развернул экран к себе и открыл вкладку «Журнал выдачи табельного оружия», но ни одной записи за последнюю неделю не было. Я несколько раз щелкнул по стрелке, возвращающей последние действия, пока в строке с датой понедельника не появилась надпись:

Лавант «AW50».

Внутри образовался ледяной ком, который тут же растаял, пролившись наружу холодным потом.

Снайперская винтовка.

«Вот дерьмо!»

Сославшись на внезапные дела, я выскочил из лаборатории с такой скоростью, словно она была в огне. Теперь даже прохладный воздух не мог привести меня в чувства.

Я зашагал быстрей, а потом и вовсе перешел на бег и, хотя был не из тех, кто умеет молиться, пока бежал, всеми возможными способами посылал просьбы к небу: «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это будет ошибкой».

Не заметив, как добрался до центра, остановился у газетного киоска и протянул несколько сложенных купюр:

— Все центральные издания за неделю.

Торговец лениво и хмуро поднял на меня глаза и медленно развернулся, принявшись вытаскивать еще пахнущие типографской краской номера, а я замер как вкопанный, несколько мгновений боясь даже моргнуть, потому что с первых страниц Times и Guardian крупные буквы кричали: «В Лондоне застрелен финансовый директор нефтяной компании. Скотланд-Ярд подчеркнул: убийство носило заказной характер».

***

Солнце медленно закатывалось за линию домов на западе, заливало бетонный пол крыши, выкрашивая его желтым, но не грело. Как обычно, в общем-то. У меня все еще гудела голова, словно после пьянки, так что пришлось потереть глаза и несколько раз моргнуть, чтобы восстановить четкость зрения.

Если раньше я считал, что ниже падать некуда, оказалось, это еще не дно. Моя жизнь —бездонный колодец. Тёмный и пустой.

В Лондоне установлено более шестисот тысяч камер, рекордное количество по всей Европе. А значит, любой человек, появившийся в городе, попадет в объектив минимум триста раз. Я крутил в голове произошедшие события, и все сходилось. Если власти вдруг выйдут на мой след, они даже гипнозом не смогут правду вытянуть, не говоря уже о том, что Эдмундс и так научил молчать под любыми допросами.

Составило бы проблему сосчитать, сколько раз я глядел на ее окно, брал в руки мобильный, занося палец над именем, и тут же выключал, так и не набравшись смелости. Я готов был сорваться и исходить всю крышу вдоль и поперек, но боялся пошевелиться даже, продолжая гипнотизировать створку ее спальни, которая так и оставалась наглухо закрытой.

Может, и к лучшему.

За спиной раздался скрип двери, и если бы я не знал эту легкую поступь, то однозначно бы обернулся. Джейсон Скотт, или Ирландец, как мы между собой его называли раньше, сел рядом на короб воздуховода, вытянул перед собой длинные ноги и скрестил их. Странно было сидеть с ним так, ведь мы никогда не были близки, хотя и попали в Коракс в один день. Хотя что странного, у меня был Тай.

Щёлкнула зажигалка. Джейсон бросил между нами куртку из грубой кожи, сверху пачку сигарет и выпустил в перегоревший закат облако серого дыма.

— Советую тебе прекратить это.

Я прищурился, посмотрел на Скотта, который снова затянулся, стряхнул пепел и продолжил втыкать в пустоту.

— Что прекратить?

— Лазить в чужие окна, — спокойно ответил он.

В лаборатории включились кондиционеры, спину обдало теплым воздухом, и от перемены температуры окатило мурашками. Джейсон хмыкнул в ответ на мое удивленное молчание и добавил:

— В этом проклятом здании только два человека не спят по ночам. — Он слегка повернул голову в мою сторону и улыбнулся. Жутко. Его оскал всегда был словно знак «Не приближаться», но хуже всего, что я понимал эту усмешку и мог в точности ее скопировать, зная, что за ней — десятки жизней, сотни выкуренных пачек сигарет и тысячи бессонниц, медленно отравляющих изнутри мыслями, похлеще любого ботулотоксина. — Кстати, я забил это место первым. Еще года три назад, — добавил он.

Сигарета догорела до фильтра. Скотт затушил ее о парапет и бросил вниз, где окурок тут же исчез, подхваченный ветром. Больше он ни о чем не спрашивал.

Окно на третьем этаже с занавеской цвета выстиранной пыли по-прежнему было наглухо закрыто.

Я откинулся назад, упираясь руками в прохладный бетон, и запрокинул голову, глядя в небо, впервые в жизни задаваясь вопросом: смотрит ли на меня сейчас мать?

Надеюсь, нет.

Не хотел бы я, чтоб она узнала, в кого я превратился и за какие выдающиеся «лидерские качества» меня так стремительно повысили.

Нет, она не стала бы кричать, не дала бы, как отец, затрещину. Она бы, заперевшись в мастерской, тихо плакала, закрыв лицо тонкими ладонями. У нее были длинные пальцы. Как у меня.

— Сочувствую, что твои друзья теперь тоже в этом дерьме.

Джейсон достал еще одну сигарету, стиснул фильтр зубами и, не поворачиваясь в мою сторону, протянул пачку.

— Посадишь дыхалку к чертовой матери, — ответил я. Он снова щелкнул зажигалкой:

— Что за козел сказал?

— Минздав вроде.

— Он много чуши болтает.

Фильтр его сигареты был зажат между пальцами, и сизый дым медленно вился вверх.

— Вот скажи, Лавант, какова вероятность обычного человека внезапно сдохнуть? Попасть под машину, с крыши вниз сигануть?

Я пожал плечами.

— Плевать какая, Ник. Важно лишь то, что в нашем случае она в сраную сотню раз выше. Кто знает, что я завтра не подставлюсь под пулю, а? Надо жить сейчас. Да и нахрена нам тогда эта сраная регенерация? — рассмеялся он, и хохот его был похож на лай раненой псины.

Из меня невольно вырвался смешок. В его улично-философском монологе было что-то Шекспировское. Бредовое, но по сути верное.

— А знаешь, что самое страшное в нашей жизни, Ник?

Наконец мы встретились взглядами. Сигарета в его руке тлела. Он уставился на меня своими цепкими ледяными глазами и произнес сквозь стиснутые зубы:

— Ее нет.

Два слова повисли в воздухе, медленно опускаясь между двумя людьми, единственными в этом здании способными понять их настоящий смысл. Что в этот момент творилось в голове у Джейсона, я понять не мог. Как и то, зачем он говорил мне это. Сквозь эхо сыпались обрывки информации, показывая: «Вот она жизнь, утекает сквозь пальцы. Если можешь ее спасти — спасай!»

А потом он открыл Эхо.

— Тай — гребаный мудила, ты меня достал! Еще раз пнешь за забор, сам полезешь.

Сознание мелькало картинками, которые оно подбрасывало перед моим лицом, и от них было больно так, что хотелось закрыть разум, опустив тяжелый железный заслон, и не видеть больше.

Наше первое лето. Первые модификации. Нас было пятеро.

Чтобы как-то убить время между тестами, мы устраивали собственные матчи во внутреннем дворе одной из лабораторий. Я сглотнул горечь.

Рыжий или Кор-4, перемахнув через высокую металлическую ограду, нырнул в кусты за улетевшим туда мячом. Его кудрявые волосы, постриженные машинкой, намокли, но все равно умудрялись виться мелким бесом.

— Задницу не обдери! — крикнул ему Тай, и до боли в груди знакомый громкий смех друга разнесся по влажному полю.

Подул ветер. В лицо ударила прохлада, скатываясь каплями по лицу. Дождь усилился.

— Я пас, — подал голос Марк.

Кор-3. Он погиб первым. Мы так и не узнали обстоятельств.

— Под таким ливнем играют только дебилы, — услышал я свой голос.

— А мне пофиг, Ники, — пропел Джейсон, и я увидел его глазами себя. Короткие черные волосы, сбритые на висках, и хитрая ухмылка. Закинув руку за спину и сжав мокрую ткань в кулак, я стянул белую майку и комком бросил ее на скамейку.

— Дай сюда, — вырвал я из его рук бутылку с водой и перебросил Таю.

— Два на два, Рыжий на воротах, — крикнул он. — Мы вас раскатаем!

— Мечтай.

Тайлер поймал мяч и, перебросив его над головой Джейсона, отдал пас.

— Ник, лови!

Я резко обернулся. Но вместо зеленого прямоугольника поля, позади снова была бетонная крыша, крутящиеся лопасти промышленных кондиционеров. И тишина.

«Ты помнишь, когда нас было пятеро?»

Помню.

Я не произнес это вслух.

Мне хотелось сказать что-то еще, но, кажется, Джейсон и так все услышал.

Расправив плечи, я поднялся и молча зашагал к выходу.

— Лестница из прачечной тоже ведет на третий этаж общежития, — догнала меня фраза у самой двери.

***

Захлопнув крышку ноутбука, я заставил себя принять факт, что ее поезд завтра днем, так что не было смысла тянуть с разговором и, возможно, расставанием. Потому что еще один человек в сердце — еще один патрон в обойме направленного тебе в лоб ствола. Еще одна слабость, которой могут воспользоваться, заставляя делать то, на что ты сам никогда бы не согласился. И еще один повод вспомнить, что худшее из того, что может произойти — привыкать к тому, что человека больше не будет рядом.

Перед глазами все еще стояли строчки из литературного онлайн-дневника Виолы. После нескольких лет затишья в профиле с ее рассказами появилась новая запись:

«Жила-была маленькая девочка. И однажды она потерлась в собственной жизни, которая в один миг вдруг стала настолько огромной, что, казалось, она в ней утонет. В своем одиночестве. И девочка придумала себе принца. Она собрала его сама из крошечных деталей: как он радостно задирает голову; прикрыв глаза, щурится на солнце; ерошит волосы, пропуская их сквозь пальцы и улыбается, не раскрывая губ, одним их уголком, как будто ворует у жизни счастливые мгновения. Ей хватило одного смелого поступка, чтобы написать собственную историю. Только повзрослев, она поняла, что принц оказался совсем не таким, каким она его рисовала словами…»

Я прикрыл глаза.

Виола потеряла всех, кто был ей дорог. И по моей вине последнего человека, больше жизни мечтавшего сделать ее счастливой. Не просто обожая ее, боготворя. А я забрал тепло, предназначавшееся ему, хотя знал, что не заслуживал.

Я, скорее, был драконом, что по совсем не книжной случайности выжил вместо принца.

Но ведь драконы тоже мечтают о счастье…

Обувшись не глядя, я сжал зубы и выскочил на улицу. Мечтая послать все, и вместо представления, что собирался устроить, повторять сотню раз "прости". Прижать ее к себе и забыть все, как страшный сон. Но часть меня понимала: только уехав, Виола будет в безопасности. В том числе и от меня самого.

Прачечная, как оказалось, и правда имела ход к общежитиям — коридор, опоясывающий весь левый бок здания, словно пришитый аппендицит. И пока я взбирался по узкой лестнице, впервые чувствовал себя преступником, видимо, понимая, на этот раз меня никто не ждет.

Третий этаж.

Вдохнуть полной грудью и не сбежать.

Я приоткрыл дверь и, убедившись, что вокруг никого, прошмыгнул в коридор. Пошарпанная деревянная дверь под номером «31В» под стать окрашенным в цвет парижской грязи стенам располагалась на восточной стороне, первая по счету.

Я постучал, и грустный смешок сам по себе сорвался с губ, потому что под ладонью была не древесина, как показалось вначале, а прессованные опилки. Обыкновенная труха, притворяющаяся цельным деревом. Прямо, как и я сам. Жалкий трюк, который обманет только идиота. Проблема была в том, что Ви далеко не идиотка.

Половица по ту сторону двери едва слышно скрипнула, и Виола, закутавшаяся в объёмный вязаный кардиган, открыла дверь. Я расправил плечи и застыл, осмелившись наконец поднять на нее глаза.

— О, прекрасно, — сказала она.

Попытался натянуть улыбку на лицо, но, судя по реакции девушки, ничего не вышло. Решив, что разуваться не следует, окинул взглядом комнату. Те же светлые стены, полосатый коврик под босыми ногами. Рядом с кроватью пара пустых чашек и коробка носовых платков. Чёрный чемодан уже стоял возле шкафа, подпирая его квадратным плечом.

— Мне жаль, Ви, — попытался начать я, но закончить не успел. Виола размахнулась и ударила по моей щеке так звонко, что звук разнесся по полупустой комнате, столкнулся с закрытым окном и утонул в лежащем на полу ковре. Хоть пощечина и была неожиданной, я бы смог увернуться, но не захотел. Я поднял руки, защищаясь, и, словно приручая дикого зверя, ответил: — Ладно. Ты имеешь полное право злиться. Я поступил, как подонок, признаю.

— Ты теперь фразами из бульварных романов бросаешься? — Виола сложила руки на груди, еще сильнее закрывшись от меня. — Долистай тогда до главы, где герой, получив по заслугам, сваливает в закат! Хотя ты и так свалил.

Слова прозвучали насмешкой, оставив горький привкус, щека горела.

— Прости.

— За что? — развела она руками. — За то, что исчез? За что, что мне было не все равно?

Виола замолчала. А я ждал. Предложений катиться на все четыре стороны или остаться друзьями, хотя по большому счету мы никогда ими не были. Обвинений, что воспользовался ее доверием и не оправдал его. Крика или обычной женской истерики... Но вместо этого она устало сказала:

— Мог бы просто два слова написать, чтобы мне не пришлось гадать, поймал ли ты очередной лавантовский заскок или лежишь где-нибудь в канаве под Кувейтом с перерезанным горлом.

Мне вдруг поплохело, потому что ее слова буквально выбили пол из-под ног. И тут я понял, Виола злилась не потому, что я ее бросил. Она переживала за меня.

И ошеломлённо застыл.

Откуда внутри взялось чувство, что, отпустив эту девушку, образовавшуюся пустоту я уже ничем не смогу заполнить? Словно кто-то со всей силы ударил под дых, выбив весь воздух. И вдруг стало до одури страшно.

Странно, но когда три пули застряли в груди, не было страшно. Когда горячая жидкость сквозь тонкие трубки бежала по венам, словно подожженный абсент, не было страшно. Когда крыша саманной африканской хибарки разлеталась над головой в щепки, не было страшно. А сейчас вдруг стало.

— Ты не должна беспокоиться обо мне, — сдержанно сказал я, опустив взгляд на свои кеды с посеревшими носами. Только сердце всё никак не могло успокоиться и поймать привычный ритм.

Виола не двигалась, а я молчал, больше всего опасаясь, что она нечаянно увидит, разгадает ту мою сторону, которую я сам мечтал позабыть. Причину, по которой пропадал. Казалось, у меня на лбу правду выжгли, поднимешь глаза — пропадешь.

— Я уже поняла, — бросила Виола, скривила губы и, развернувшись, отошла к окну. — Как и ты мне ничего не должен. Даже человеческого отношения.

— Ви, ты знала мою позицию… — начал было я, но застрял в попытке найти слова, которые могут внятно объяснить произошедшее. Вот только непосвященному человеку такое невозможно объяснить в принципе. — Не допускай людей близко, если не хочешь потом обжечься. Я всегда так жил. Серьезные отношения не мой случай.

Это был чистый блеф, но я умел держать лицо и идти на попятный не собирался, поэтому стиснул зубы и произнес:

— Мне никто не нужен, понимаешь?

Мне не понравилось, как прозвучал собственный голос. Слишком тихо и не с той интонацией, но самое главное я сказал.

Едва улыбнувшись, она заправила волосы назад и кивнула. Словно соглашаясь сама с собой, что да, так и должно было случиться. Вот только ее глаза — потухшие и серые, словно лондонское небо — воплощение разрушений, что я за собой оставил.

Ее скулы заострились. Под глаза упали тени, а волосы стали как сырые осенние листья. И тогда я осознал, что был прав. Я разрушаю тех, кто рядом.

— Зачем ты тогда пришел? — спросила Ви.

— Попрощаться.

Уже через секунду по ее взгляду я понял, что все кончено. Но так будет лучше. Для нее в первую очередь.

— Прощай, — она присела на письменный стол, сложив ладони на столешницу. — Давай, Ник, беги. Беги, как ты всегда делаешь! И дверь за собой захлопни!

Тишина.

За окном завыла медицинская сирена. Надо было уходить, но я застыл, словно цементом облитый у порога.

Виола поднялась, медленно подошла ближе. Ее глаза блестели так, словно она вот-вот заплачет, и мне хотелось уничтожить чувства, что рождались внутри в этот момент. И без них было тошно. Она открыла дверь, провожая меня, и тихо спросила:

— Если ты так упорно пытаешь доказать, что тебе никто не нужен, что ж тогда такой одинокий?

Вместо ответа я развернулся и вышел прочь. Просто сбежал.

Что я мог ей сказать? Что никогда не стану тем, о ком она мечтает? Что не смогу жить жизнью простых людей? Что не умею даже любить по-человечески?

Я выскочил на улицу, чувствуя, что еще чуть-чуть и со всего размаху вмажу кулаком по идеально белой стеклянной вывеске с липовым названием фирмы, которым прикрывался Коракс. Так и видел, как старик Уоррингтон метнулся бы навстречу, рассыпаясь проклятьями, а пострадавшая табличка — крошеными стеклами. Как идущие мимо прохожие, на секунду остановившись, развернулись бы вполоборота, но тут же, отводя безразличные взгляды, зашагали дальше. Это не их беда.

И может, стало бы легче. Хотя бы на мгновение боль в руке перекрыла жжение в груди.

Я с детства знал, что боль можно продышать. Вдох носом — резкий выдох ртом. Любая боль — кратковременна, нужно только перетерпеть пик.

Только в тот раз не сработало. Эта травма была иной, словно от нее не существовало никаких анальгетиков, кроме хрупких рук, покрытых веснушками губ и глубины синих глаз, к которым меня тянуло с непреодолимой силой.

И это означало лишь одно — я конкретно влип!

Занавес!

***

Пихнув плечом дверь и не включая свет, я бросил ключи на тумбочку и рухнул на диван, приложившись головой о подлокотник. Рука с зажатым в ней телефоном соскользнула вниз, касаясь пальцами пола. И наступила тишина.

На стене тикали часы, и, казалось, я в состоянии расслышать даже хруст вращающихся шестеренок. А может, это мысли, застревая, скрипели друг о друга.

В коридоре послышались голоса, входная дверь распахнулась, впуская полоску желтого света. Не включая лампы, Арт хлопнул дверью и протопал на кухню. Я молча следил за перемещающейся по комнате фигурой.

— С возвращением!

Он обернулся на голос, но ничего не ответил. Обычно так Кавано выражает свой протест. Только на этот раз против чего? Или кого? Я не знал.

Будь у меня побольше сил, я бы попытался ухватить причину, но все, чего я хотел, чтобы меня оставили в покое. Я чувствовал себя как разбитая чашка, в которую сколько не лей, все равно до конца не заполнится. А значит, можно еще добавить. Удивительно, как я продержался целый день, умудрившись никого не прибить при этом.

— Сколько мы дружим, а, Ник? — вместо приветствия вдруг спросил он.

Если ему захотелось пофилософствовать, то мне было не до этого. Я медленно выдохнул:

— Слушай, Арт. Давай позже? У меня был просто отвратительный день.

Свет зажегся, и я, присев, прикрыл рукой глаза. В комнату вошел Шон, бросил в угол спортивную сумку и принялся стягивать ботинки. Арт, поморщившись, кое-как затолкал свой рюкзак в забитый хламом шкаф и привалился к нему плечом, старательно делая вид, что спокоен. Хотя, судя по тому, как дергалась его нога, в его голове происходили настоящие баталии.

— За все это время я хоть раз тебя подставил? — спросил он. Сдержать раздраженный тон все же не удалось.

— Арт, успокойся, сейчас он объяснит, — перебил Шон. В отличие от Кавано, повреждения которого выдавал только выглядывающий из-под кофты хвостик бинта, Рид выглядел весьма потрепанным. Кулаки разбиты, на скуле уже желтеющий синяк. На какие сборы они ездили?

Я поймал его взгляд, вопросительно подняв брови, но друг покачал головой, мол, разбирайся сам.

— Хорошо. — Я прищурился от бьющего в лицо света и, опираясь локтями на колени, спросил: — Какое еще дерьмо случилось?

Арт резко развернул голову и, яростно блеснув глазами, произнес:

— Это дерьмо называется дружба. С тобой.

— С чего вдруг такие наезды?

— Ты мне скажи, — развел он руками. — А заодно поясни, какой я недоумок, что до сих пор не догнал, что ты меня «спас», оказывается? И почему слышу об этом от твоего американского дружка?

Шон застыл у порога, наблюдая за нашим зрительным поединком.

— Что бы я не сделал, это было для твоего блага, — спокойно произнес я, пытаясь сдержать злобу. Не на Арта, скорее, на себя. За то, что довел одного из нескольких людей, по доброй воле терпящих меня рядом.

— Мне-то не ври! — выплюнул он. — Или ты считаешь, я в восторге, когда меня прилюдно отделывают? Перестань лезть в мою сраную жизнь и решать там что-то!

— Арт, остынь! — Шон выставил перед ним руку.

— Ты встаёшь на его сторону? — закричал он, готовый сорваться с катушек и накинуться на меня, несмотря на сломанные ребра.

— Я ни на чью сторону не встаю, — медленно ответил Шон, отчего Арт подавился возмущенным вдохом.

— Арт, послушай… — В этот раз получилось ровнее, но наигранное спокойствие не могло скрыть давящую на горло злость.

— Да не хочу я тебя слушать! — прошипел он в ответ. — Ты эгоистичный кусок дерьма!

— Какого черта я вообще перед тобой тогда оправдываюсь? — проснулась внутри ершистая тварь, отвечающая за большинство моих идиотских поступков.

— Действительно! Человек, который никогда ни перед кем не оправдывается! — выплюнул Арт с ядовитой насмешкой, развернулся и, схватив свой телефон, крикнул: — Я ухожу.

Прошло несколько секунд. С языка уже готова была сорваться очередная колкость, но спас Шон, коротким:

— Дров только не наломай.

— Не дурак, — бросил Арт через плечо и хлопнул дверью.

В конкурсе на самый паршивый день я бы взял золото. Однозначно.

Шон опустился рядом на диван.

— Хреново выглядишь, — сказал я первое, что пришло на ум.

— А ты, по-моему, еще хуже.

— Смеешься? Ты рожу свою давно видел? Вас там что, до полусмерти избивали?

Он, криво ухмыльнувшись, пожал плечами и сложил кулаки на колени, чтоб лишний раз не беспокоить забинтованные костяшки. Я знал, каково это, когда болит целиком все запястье, пульсируя где-то в костях, а уж какой спектр ощущений открывает удар, прилетевший в печень, солнечное сплетение или селезенку. Особенно на следующие сутки. Но только не я, а он спросил меня:

— Ты в порядке?

Это был вопрос, на который я не хотел отвечать. Вопрос, на который у меня ответа не было.

После секундного колебания выдохнул честное:

— Нет.

— Ты думаешь, я не понимал, что твой брат дает мне подписывать? — произнес Шон, внимательно посмотрел на меня, и как только я открыл рот, чтобы тут же его закрыть в полнейшем ступоре, на плечо опустилась тяжелая рука. — Может быть, я не знал деталей, но сразу сообразил, что тебе нужна помощь. Иначе ты не выплывешь.

— Шон… — Я хотел сказать что-то еще, но не смог собрать и пары слов, уставившись на протянутую перемотанную ладонь с выглядывающим из-под бинтов белым диагональным шрамом. Таким же, как у меня.

— Память у тебя ни к черту стала, — улыбнулся он, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос. И мой рот сам начал растягиваться в ухмылке, потому что была в этой гадской жизни одна вещь, которую не смог вытравить ни Коракс, ни Джесс, ни даже я сам своим непроходимым упрямством. Наша дружба.

В карих глазах Шона светило не осуждение и не жалость. А просто безмолвное понимание. И этого было более чем достаточно. Просто знать, что ты не один.

— Надо бы его, наверное, вернуть? — кивнул он в сторону двери, где скрылся Арт.

— Пусть остынет, а потом я перед ним извинюсь. За пару часов ничего не случится. — Я постучал пальцем по браслету, приветливо мигавшему зеленым и добавил: — Не забывай, у нас есть эти чудесные штуки, которые всегда напомнят тебе о другой забавной штуке, которой у нас как раз-таки нет. «Свобода» называется.

— Он ведь кодируется на определённое расстояние? — прищурившись, спросил Шон.

— Да, так что если Арт решит сбежать из страны, браслет начнет мигать красным, а потом вырубит его. Мне на телефон и на центральный пульт придет сигнал.

— И предполагается, что снять их нельзя? — в его глазах зажегся азарт.

— На что ты намекаешь?

— Браслет экранирует от чугунной ванны. Я случайно заметил три дня назад. Он как будто гаснет или перезагружается, не ясно. — Шон не моргая с восторгом рассказывал мне это так, словно нашел отличную головоломку. — Что, если в этот момент попробовать раскрыть его?

— Ты пробовал? Получилось?

— Нет. До собственного я не дотянусь, к тому же нужны обе руки, а Арт не согласился. Особенно после моей неосторожной фразы, что его током ударит, если вдруг ничего не выйдет.

Я насмешливо фыркнул, хотя мне было ни капли не смешно, и подошел к окну, с силой сжав подоконник. В темноте даже с этого расстояния я мог разглядеть тонкий женский силуэт в здании напротив.

— Ты хоть сам понимаешь, в какую передрягу добровольно вписываешься? — спросил я друга.

— Пока смутно, но уверен, ты мне расскажешь, — ответил он. — А заодно и то, что собираешься делать дальше.

— Ничего, — пожал я плечами. — Страдать.

— Звучит как отличный план. — Шон вытащил из тумбочки полотенце и, накинув на шею, произнес: — Только я в это не верю.

Может, он был прав. Когда я умудрился растерять веру в собственные силы?

— Думаешь, у меня есть шанс все исправить? — спросил я, на самом деле говоря не о своем шатком положении, а о той, чье окно гипнотизоровал все это время.

— А ты хочешь? — задал самый очевидный вопрос Шон.

— Да. — Слово сорвалось с языка само. Потому что никаких сомнений, это было единственным, чего я действительно отчаянно желал. — Но я не знаю, как.

— Я думаю, ты знаешь, — ответил он, а потом скрылся в ванной.

Несколько секунд я гипнотизировал окно ее комнаты, вертя в руках телефон и прикидывая, несколько хуже все может стать в сравнении с тем количеством дров, что я уже наломал, открыл вкладку сообщений и, стараясь ни о чем не думать, написал:

«Я знаю, что все испортил.

Мне плохо… — и по одной букве набрал: … без тебя».

Виола не ответила ни сразу, ни через час.

«Прошу, дай мне последний шанс. Впусти меня обратно…»

***

Окно самой важной в мире комнаты находилось рядом с пожарной лестницей. Закрыв створку, я тихо подошел к кровати, стараясь не напугать, но Виола молча отвернулась к стенке. Мне казалось, если я не почувствую ее в своих объятиях, то умру.

Я опустился на кровать, проскользнул одной рукой под подушку и притянул ее к себе. Раздался тихий всхлип.

Я знал, что после всего, что наговорил, не имел права касаться, не заслуживал прощения, поэтому и не просил его. Но Виола позволяла быть рядом.

Зарывшись носом в шею, я взял ее ладонь, переплетая наши пальцы, ощущая ее дыхание в моих объятьях. Она даже не представляла, насколько важна была для меня. Жизненно необходима.

— Я так зла на тебя, Ник, — наконец произнесла она.

Я крепче прижал ее к себе и тихо прошептал, так, что слова можно почувствовать больше, чем услышать:

— Знаю.

А потом зажмурил глаза, потому что мой мир трясло. Много лет назад он впервые пошатнулся, когда она, будучи еще девчонкой, со всей силы ударила меня, а затем появилась снова и просто перевернула его вверх дном.

Я долгое время считал, что мне никто не нужен, находя в своей свободе покой. Но это было ложью. Облизнув пересохшие губы, я выдохнул и голосом куда более тихим и хриплым, чем обычно, добавил:

— Я соврал.

Осторожно приподнялся и потянул ее за плечо, разворачивая в свою сторону, пока Виола не оказалась подо мной, глядя прямо в глаза. Убрав волосы с ее лица, я погладил большим пальцем щеку, любуясь рассыпанными на ней веснушками. Виола глядела на меня широко распахнутыми глазами. Полными доверия. Такая маленькая, хрупкая, такая одновременно желанная и недосягаемая для меня. Я так скучал. Как мог подумать, что оставить ее будет правильным решением?

— О чем? — спросила она.

Слова вырвались сами:

— Я защищал не тебя, а себя. Все это время...

В её глазах блестело что-то такое испуганное и сомневающееся, но такое искреннее, надеющееся не обмануться, что хотелось броситься вперед и поцелуями вытравить этот страх, доказать, что на этот раз я не подведу, больше никогда не брошу.

— Я знаю, Ви, ты боишься, что я снова исчезну...

Она продолжала смотреть мне прямо в глаза, и показалось, что в ее взгляде, затмевая наивность и теплоту, вдруг мелькнула угроза: «Только попробуй не оправдать мое доверие», и захотелось улыбнуться. Но собравшись с силами, я произнёс то, что должен был сказать в самом начале. Чистую правду.

— Но я тоже боюсь. Боюсь, что ты уедешь и забудешь обо мне… — Виола, закрыв глаза, покачала головой. — Пусть не сразу, — добавил я. — Но пройдет время — месяц, два, год, и ты поймешь, что я был прав.

Виола приложила палец к моим губам.

— Ты же понимаешь, что я должна была уехать через три дня, а осталась на две недели. — шепотом сказала она. — Из-за тебя.

Это правда, подумал я. Из-за меня. А жила бы нормальной жизнью в Лондоне. Не исключено, что она уедет и больше не вернется.

— Ник, скажи честно, ты бы хотел, чтобы я осталась?

«Больше всего на свете!»

— Я не хочу, чтобы ты бросала учебу. У тебя есть мечта, и ты должна использовать любой шанс, чтобы она сбылась. Поэтому поезжай. А я никуда не денусь.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил я следом, обнимая.

Виола положила голову в ямку между моим плечом и грудью и закрыла глаза.

Она заснула почти моментально, а я лежал и долго смотрел на нее, впитывая запах и ощущения тела, прижавшегося к моему.

Из окна крохотной комнаты не было видно ни звезд, ни огней города. Только угол крыши, на котором я сидел этим вечером. И небо.

И наконец-то не было туч.

***

Мы с Виолой попрощались на рассвете, и еще до восхода солнца я покинул ее комнату. Арт явился под утро и, судя по данным передатчика, ночевал либо у кого-то из парней, либо в отеле неподалеку.

Он продолжал делать вид, что не желает разговаривать со мной, а я морально готовился к долгим извинениям. Но только не сейчас.

Последняя неделя полностью лишила сил. Из-за хронического недосыпа в голове стоял легкий туман, а случившееся казалось сном, странным и нереальным.

Я бросил взгляд на часы. Поезд Ви отправлялся через тридцать минут. Начало церемонии — через сорок пять.

— Она уезжает сегодня? — спросил Шон, застегнув на кителе последнюю пуговицу, и провел рукой по ежику на голове. Несмотря на то, что после окончания Эдмундса прошло уже несколько лет, Рид ни разу не изменял привычному стилю. Как только кончики волос начинали касаться ушей, он возмущался, что еще немного и станет похож на хипстера, и скорее бежал стричься. Его и еще двадцать с лишним человек в тот день принимали в агенты. Торжественная церемония была запланирована на полдень.

Я зачесал волосы назад, уложив их гелем, бросил пирсинг на стол и посмотрел в зеркало. Внутри натянутой струной звенело напряжение.

Коракс. Проклятый Коракс. Место, где я прожил, казалось бы, не одну сотню жизней. Каждый раз после загрузки воскресая как феникс и начиная заново. Вместе с парнями. Здесь не нужно быть одной крови, чтобы быть братьями. Как же я хотел, чтобы Шон с Артом этого никогда не узнали.

Странное место. Жуткое место. Где я потерял всё. Где внезапно, встретив Ви, нашел… себя? Возможно, это наша с Виолой последняя возможность увидеться. Повторить ее мы еще долго не сможем. Минимум до Рождества.

Я еще раз взглянул на часы.

— Как думаешь, Джесс сильно взбесится, если заметит, что я не на церемонии?

Шон, так несвойственно ему, хитро улыбнулся, посмотрел на мою руку и ответил:

— А если не узнает?

Я провел пальцами по металлическому браслету. За столько лет я настолько свыкся с ним, что практически перестал замечать, сейчас же он жег словно раскалённая лента, которую не терпелось сорвать.

— Думаю, настал момент проверить твои теории, — заговорщически улыбнувшись, ответил я.

***

Втиснув мотоцикл между припаркованными перед главным входом автомобилями, я рванул внутрь вокзала. Рука, впервые за несколько лет не скованная металлическим обручем, ощущалась непривычно свободной. Ровно до момента, пока в кармане куртки не загудел телефон.

Я знал, кто это. Не сложно было догадаться. Джесс.

«У тебя пятнадцать минут, чтобы вернуться и объяснить, что случилось с твоим браслетом».

Вот же…

«Буду!» — написал я в ответ и, сверившись с расписанием, перешел на бег.

Поезд уже стоял на путях. Вокруг суетились люди.

Протиснувшись сквозь безликий поток с равнодушными лицами, я остановился, чтоб оглядеться. По выходным на вокзале всегда народу столько, что не вдохнуть. А может, кислорода не осталось по другой причине. Я старался о ней не думать.

Еще раз обернулся кругом. Так Виолу не найти. Все слишком бесцветное, слишком серое. И людей, спешащих по своим делам, слишком много, а времени мало. Оно неслось так, словно боялось опоздать, и я следом. Только как отыскать одну-единственную среди этого волнующегося моря людей?

Мысль пришла моментально. Я ухватился за металлическую опору и, опираясь ботинком на скамейку, приподнялся, глядя поверх голов, скользя взглядом в поисках рыжей макушки.

И, наконец, вот она. Крошечная яркая точка в блеклом людском океане.

Виола держалась поодаль, ожидая, пока самые нетерпеливые первыми протолкнутся внутрь вагона. Она не спешила, будто сердцем чувствовала, что нужно еще минуту подождать. Толпа перед девушкой стала редеть. Поправив сумку на плече, Ви сделала шаг в сторону перрона.

— Виола Максфилд! — крикнул я.

Она обернулась, окинула взглядом вокзал и застыла, наверняка не веря собственным глазам.

Я спустился вниз и, протиснувшись сквозь поток пассажиров, остановился напротив, раскрыв объятия. Виола довольно улыбнулась и сделала три медленных шага навстречу.

— Ты же говорил, что должен сегодня сопровождать парней, — сказала она.

— Просто подумал, если уж мы решили собрать все книжные клише, то, после поцелуев под дождем, вокзал просто обязан быть в этом списке, — тихо ответил я, нагнувшись к ее уху, и обеими руками притянул к своей груди так, что наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Виола рассмеялась:

— Обещаю, если напишу про тебя еще одну книгу, там не будет ни одного глупого стереотипа.

— Про меня не надо, — ответил я, промолчав о том, что настоящая история выйдет чересчур мрачной, а потом наклонился, прижавшись к ее лбу своим, закрыл глаза и на несколько секунд замер, потому что отпускать ее одну стало вдруг страшно.

«Лондон. Отправление в 11:00», — с низким шипением дважды повторил механический голос. Я посмотрел на часы, понимая, что уже 10:55.

— Напиши, как доедешь. — Взяв ее лицо в свои ладони, я прихватил мягкие губы. — Только сразу как доберешься, ладно? И потом из дома позвони, я не буду выключать на телефоне звук.

Виола, усмехнувшись, щелкнула пальцами по одному из погонов:

— Обязательно, лейтенант!

— Опять умничаешь? — Я поднял ее за талию и поставил на ступеньку поезда, так что теперь наши лица оказалась на одном уровне. В последний раз, желая еще хоть пару секунд погреться в ее нежности, обнял, прижал губы к виску и тихо произнес, спрашивая скорее сам себя: — И что же мне с тобой делать, веснушка?

Ее ответ прозвучал как дыхание, даже тише, чем шепот:

— Любить. Больше ничего не нужно.

Я застыл.

Пауза длилась всего пару секунд, но ощущалась бесконечной. Виола ждала ответа. Но я промолчал.

***

Эксперимент Шона с треском провалился, а вместе с ним и я.

— Только не надо лекций, — распахивая дверь в кабинет брата, сказал я и, словно в невидимую стену ударившись, застыл на пороге. Вместо Джесса за столом сидел капитан Торн, вернее, теперь уже майор Торн. Он удобно расположился в кожаном кресле, разложив перед собой пасьянс из досье. Мое лежало сверху.

— Значит, считай, тебе повезло, потому что у меня нет времени их читать.

«Теперь уже майор» устало приподнял брови и покачал головой, скользнув по мне быстрым взглядом. Как бы говоря: «Почему опять ты, Ник?»

— А Джесс где? — не считая нужным соблюдать субординацию, спросил я.

— Притворимся, что Джесс взял отпуск, а твой браслет случайно сломался, — спокойно ответил он. — Я не буду спрашивать, зачем ты это сделал. Надеюсь лишь, что причина была весомой.

— Разумеется.

Я опешил.

Это был самый нелепый диалог, который только можно было представить между начальником и провинившимся подчиненным.

— Вытяни руки. Обе, — велел он, и голос вспыхнул в памяти, где-то на полке с ярлыком «наказание». Такой тон обычно не означал ничего хорошего в детстве, но сейчас звучал даже забавно.

— Поразительно, как история повторяется, — улыбнувшись, сказал я. — Ведь именно после этой фразы произошло наше «знакомство» в подвалах Эдмундской школы.

— Не язви, Ник.

Интересно, почему Торн продолжал это терпеть? Я не раз слышал, как он говорил: «Можно забрать мальчишку с улицы, но невозможно вытравить улицу из мальчишки, так что будьте с ними проще». Может, поэтому к соблюдению дистанции с подопечными он всегда относился иначе, чем остальные командиры. Но кто бы мог предположить, что наступит момент, когда мы будем вот так запросто беседовать?

Я протянул руки, и сначала на левом, а потом и на правом запястье сомкнулся стальной браслет.

— Новенькие, — погладил я полированную поверхность. — Старый совсем зацарапался.

— Если попытаешь открыть один, тебя тут же ударит током второй, — произнес Торн, и крошечная дверца свободы, которую мы с Шоном успели приоткрыть, с грохотом захлопнулась обратно. — К тому же устройство реагирует на тепло, так что снять браслет не получится. Уяснил?

— Более чем, — кивнул я, почувствовав, как внутри нарастает бессилие. Казалось, что сейчас я просто начну истерически смеяться и не смогу остановиться. А Торн продолжил:

— И я хочу, чтоб ты знал: я тебе не враг.

«Разумеется. Все мы тут друг другу добрые товарищи».

Я отдал честь настолько демонстративно, насколько позволял мой актерский талант, и покинул кабинет. Больше Торн ничего не сказал, но этим же днем, когда Максфилд спросил, почему сработала тревога, он заверил полковника, что произошла ошибка.

И я это запомнил.

Лето почти закончилось, томное и на удивление жаркое. Два месяца прошло с тех пор, как Виола вернулась в Лондон.

Она звонила мне каждый день… Ладно, это я звонил ей каждый день, потому что оказалось, когда сердце тоскует — время тянется омерзительно медленно.

Мои опасения, что, сблизившись, мы потонем в слащавой романтике, не подтвердились. Виола не изменилась, как и стиль общения между нами.

Когда у меня плохое настроение, я, как обычно, острю, и она отвечает мне тем же. Или растягивает ласковое «Ну, Ник», и я могу почувствовать, как на том конце провода медленно расцветает ее улыбка. Иногда я убиваюсь на тренировках так, что не остается сил даже говорить. В такие вечера Виола не спрашивает, почему я опять молчу, а просто рассказывает, как прошел ее день, или читает вслух, а я слушаю ее голос, боясь очнуться и понять, что мне просто приснилось.

— Нет, Ви, это так себе идея, — исчерпав весь запас напускного хладнокровия, сквозь зубы произнес я. В жизни не встречал такой упрямой, своенравной и невообразимо чудно́й девчонки. Теперь эта ненормальная собралась с друзьями на вечеринку в Брикстон.

«Не самый благоприятный район».

— Ник, всё. Я кладу трубку, — устав препираться, ответила она.

«На целые выходные».

— Я просто забочусь о тебе!

«Интересно, как много на факультете экономики парней?»

— С каких пор ты стал таким заботливым?

Казалось бы, у тебя появилась девушка, радуйся. Но нет. Теперь меня постоянно беспокоило, вдруг она попадет в беду, а я буду слишком далеко, чтобы помочь.

— Может, я всегда был, просто одна бестолковая морковка никак не желала этого замечать?

Придерживая телефон плечом, я порылся в карманах в поисках ключей и открыл дверь.

Арт, усевшись на моей кровати, поднял голову и прошепелявил:

— Наконец-то.

В его зубах был зажат бинт, а между средним и указательным пальцами — пластырь. Вчера, играя в баскетбол, он выбил палец и теперь демонстративно страдал.

— Помоги мне! — Арт выплюнул изо рта клок марли и протянул руку.

Придерживая телефон плечом, я взял с комода новый, не слюнявый бинт, флакон антисептика и ватные диски.

— Открой пока.

Я бросил бинт другу на колени, а сам уселся на стул и принялся искать язычок на крышке. Арт ловко выхватил трубку из моих рук и, улыбнувшись от уха до уха, пропел:

— Привет, Ви! Как твой отчет по практике?

— Верни обратно, — попытался забрать я телефон, но он увернулся и протянул руку. Мол, бинтуй давай.

Я перевел на него тяжелый взгляд. Только весь прикол в том, что с Кавано эта штука никогда не работала. Он, как ни в чем не бывало, принялся рассказывать Виоле о своей «ужасной» травме, спрашивать ее о учебе, а потом впечатленно поднял брови и, рассмеявшись в трубку, покачал головой:

— Молодец! Вот это моя девочка!

— Она не твоя девочка, — сощурился я, слишком сильно фиксируя ортез.

Арт бросил на меня взгляд, который явно планировался как раздраженный, но его детская улыбка с ямочками все испортила.

— Расслабься, — сказал он, опустив пострадавшую руку на мое плечо. — И хватит злобно шипеть. Ты отпугиваешь людей.

— Я не люблю людей. Так что это полезный навык, — сбросив его руку, я вернул себе телефон. Только Ви уже положила трубку. — Не могу понять, вы не видели друг друга много лет, а общаетесь словно друзья закадычные?

Арт широко зевнул и здоровой рукой поскреб светловолосую голову.

— Пока ты был в душе в прошлую пятницу, телефон разрывался, пришлось ответить.

Я на мгновение завис, потому что только Кавано мог выкинуть такую дичь и говорить об этом с ангельски невинным видом. Я возвёл глаза к небу, умоляя дать мне терпения. Безграничный запас, пожалуйста.

— Нет, ну это нормально вообще? И не стыдно?

— Благо, я плохо понимаю, что такое стыд, — пожал плечами Арт и абсолютно серьезно добавил: — А то наверняка было бы.

Уже не в первый раз он так нагло и бесцеремонно вваливался в мою жизнь, даже не разуваясь. И, хотя у степени дозволенности есть предел, я снова ничего не сделал, чтобы исправить это. Потому что, как бы он не раздражал, а иногда Арт раздражал всех вокруг, я все равно любил его. По-братски, по-дружески. И не мог не признать — хорошо, что он рядом.

Внутренне улыбнувшись, я закатил глаза с притворной обреченностью и спросил:

— Как там Клара?

То, что я каждый раз испытывал, глядя как Арт по четвергам звонил на другой конец острова, было, наверное, завистью. Ведь сидя в засаленном кресле и сверяя время по часам, его звонка кто-то ждал. А может, потому что мне самому, кроме Ви, звонить было некому. Или так было проще думать. Ведь понимать, что твой звонок просто не нужен — больно, не так ли?

Еще как больно.

Арт подошел к холодильнику, достал оттуда бутылку воды и снова плюхнулся на мою кровать.

— Она видела твоего отца, — вдруг сказал он, задумчиво разглядывая катящуюся по запотевшему пластику каплю. — Пару дней назад. На рынке. Говорит, выглядел он паршиво. Я просто подумал….

— Это было явно зря, — перебил я его. — Даже знать не хочу, к чему ты клонишь.

Отец жив. Это все, что мне необходимо было про него знать. Лишь по боли в пальцах я сообразил, что до сих пор сжимаю в руке мобильный.

— Ты уже понял, о чем я, да?

Я закрыл глаза.

Мы слишком долго и слишком хорошо знали друг друга, чтобы не понять. Для Арта понятие «семья» приравнивалось к святыням. «Крепость на враждебной территории», — часто повторял он. И не смотря на то, что сам он никогда не был итальянцем, — фамилию Кавано дала ему Клара, — вместе с ней внутри Арта проросло осознание важности быть частью чего-то большего. Чего-то общего.

Не то, чтобы я был против. Просто это был не мой случай.

— Скажешь еще хоть слово, переедешь к парням, — отрезал я, заранее предчувствуя поток убеждений со стороны друга. — Прямо по коридору. Одна ванная на две комнаты.

— Но Ник, он же твой…

Я вскинул руку, призвав его к молчанию, и добавил:

— И вряд ли кто-то, кроме меня, позволит тебе заваливать комнату всяческим хламом или петь Адель в душе.

Арт открыл рот, чтобы что-то возразить, но тут же захлопнул его и, откинувшись на постель, вставил в уши капли-наушники. Больше мы эту тему не поднимали.

Ночью я долго не мог сомкнуть глаз. Одна мысль тянула за собой следующую, пока они не сплетались в клубок, в котором за какую нить не тронь — запутаешь еще больше.

«Как отец принял решение вычеркнуть себя из нашей с Джессом жизни? В какой момент перестал нас любить? И любил ли когда-то вообще?» Вопросы, как древесные термиты, прожрали в коре моей жизни дыру и теперь съедали изнутри.

Я настолько погрузился в эти мысли, что утром пронесся мимо собственного кабинета. Ноги сами привели в тренировочный зал. А вернее, голос. Единственного человека, который мог ответить на мои вопросы.

— Найди мне партнера для спарринга, — крикнул Джесс новенькому парнишке, только прибывшему в Коракс. И хотя он был неплохо сложен, брат бы уложил его на лопатки за минуту. Судя по тому, как Джесс двигался, боксируя с собственной тенью, было ясно, он все еще не растерял форму.

— Я готов, — крикнул я, на ходу скидывая куртку и стягивая через голову белую футболку.

Прекратив отрабатывать удары, брат потянулся за бутылкой воды в углу ринга, сделал пару больших глотков и перехватил мой взгляд. Со дня гибели Тайлера мы ни разу не разговаривали.

— Зачем пришел? — спросил он.

— Кулаки чешутся.

Джесс поднял на меня глаза, нахмурил лоб. Он не нервничал, но был напряжен.

— Поднимайся сюда.

И не успел я даже в центр ринга встать, как Джесс сделал в мою сторону пробный выпад. Пристреливался.

Он всегда бил первым и не давал даже секунды подготовиться, с детства научив тому, что настоящий враг не будет ждать, когда ты с колен поднимешься, драматично сплевывая кровь на землю.

«Прими пропущенные удары как ошибку и в следующий раз будешь к ним готов».

Я увернулся. Сдвинулся чуть в сторону, сохраняя безопасную дистанцию.

— Ты хоть раз ездил домой? — не отпуская его корпус взглядом, спросил я. В мою сторону снова полетел кулак.

Я хорошо изучил стиль боя брата, так что с легкостью мог блокировать большинство его атак. Джессу не хватало скорости, но чего у него было не отнять, так это безумной силы удара слева. После пропущенных свингов возникало чувство, будто тебя грузовик сбил.

— Ну так что, ездил? — переспросил я.

Джесс, воспользовавшись моей заминкой, внезапно нырнул за спину и обездвижил меня, схватив за шею. Он всегда умел драться грязно, не так, как учат в офицерских корпусах. Знал, что значит рвать кулаки с теми, кто готов в горло зубы тебе вонзить. И умело этим пользовался.

— А зачем? — ехидно ухмыльнувшись, ответил брат, упиваясь собственной позицией. По голосу я слышал, улыбался. — Пару раз в год я созваниваюсь с ним по телефону. Этого более, чем достаточно.

Я на мгновение замер.

Идиот! Какой же я идиот! Осознание вспыхнуло в голове, как зажженная спичка. Джесса отец ни в чем не винил. Логично, что они поддерживали связь, потому что похожи и всегда были близки.

А я?

А что я? Я с детства был маминым ребенком.

— Почему никогда не говорил? — прошипел я сквозь зубы. Локоть сильнее сжимался на горле, так что пора было выходить из захвата.

— Ты не спрашивал.

Возникло чувство, что меня в очередной раз намеренно выбросили за борт. Вполне в духе брата. Я ощутил, как вены наполняет злость, которую теперь не нужно было сдерживать.

Преимущество было в том, что Джесс не знал, насколько мои навыки и стратегии боя изменились за последний год. Если он видел меня в спаррингах, то только со стороны, а чаще — лишь в виде имени на бумагах. И если хотел драться грязно, я был готов. Теперь посмотрим, кто будет смеяться последним.

Высвободившись, я толкнулся правой ногой, перенося вес на левую, развернул корпус и нанес удар, вложив в бьющую руку всю силу. А потом атаковал снова. Джесс пошатнулся, постепенно отступая к канатам, но сдаваться был явно не готов.

Минуты шли. Спарринг перерос в настоящий поединок, а поединок — в драку. Стоило ему сказать одно слово, и я бы остановился, но брат не умел проигрывать.

Дождавшись промаха, я нырнул за спину и, перехватив кулак, выкрутил локоть так, что Джесс вскрикнул от боли. Больше он не улыбался.

— Я хочу поехать к нему, — сквозь зубы прорычал я, заставляя брата опускаться на ковер, сильнее надавливая на спину.

— Зачем? — ему пришлось потрудится, чтобы выдавить этот вопрос из горла и не застонать.

Обучая меня, Джесс никогда не был снисходительным.

«На улице тебя никто не пощадит».

Я хорошо усвоил этот принцип. И надавил сильнее.

— Потому что он наш отец, — ответил я и толкнул его на ковер.

— Давно ли он об этом вспоминал? — Джесс медленно поднялся на ноги, сплюнул за растяжку и посмотрел мне в глаза. — Где он был, когда ты… — брат вскинул руки, словно то, что собирался сказать, вдруг стало для него самого неожиданностью: — …вырос.

Черт!

На этот раз я был с ним полностью согласен.

Джеймса Лаванта с очень большой натяжкой можно было назвать заботливым отцом. Все эти годы его роль исполнял мой брат, но, как бы он не старался, не мог заменить его полностью.

— Зачем?

Джесс посмотрел на меня в упор. Я не отвел взгляд, постаравшись вложить в свои слова решительность:

— Я помню все, что ты для меня сделал, но… это другое, понимаешь?

— Нет, Ник. Не понимаю. — Он недовольно отвёл взгляд, перелез через канаты и начал заталкивать в сумку вещи.

Джесс всегда был хорошим боксером, он знал, что никто не должен видеть, где ему больно. Потому что открыть свои слабости — все равно, что собственноручно нарисовать мишень на сердце. Опасно для жизни. И не только внутри ринга.

Он все решил для себя еще тогда, во временном изоляторе, откуда Максфилд его забрал. Выбрал уйти и никогда не возвращаться. Вот только мне никто не давал выбирать.

Я спустился вниз и встал возле брата, опираясь рукой на стол. Оставался только один способ склонить чашу весов в свою сторону.

— Поехали вместе, — попросил я.

Он покачал головой и невесело хмыкнул:

— Ты же со мной не разговариваешь, с чего вдруг?

— Туда добираться почти восемь часов, будет кому за рулем сменить, — попытался я отделаться шуткой.

На секунду показалось, что Джесс развернется и в отместку пропишет мне в лицо. Но он достал коммуникатор из кармана, проверил что-то и отстранённо ответил:

— Я не поеду, Ник.

Я раскрыл рот, чтобы разразиться потоком дерьма в его сторону, как брат внезапно добавил по-французски:

— Можешь взять мою машину. Но ты обязан вернуться в понедельник.

И вышел из зала.

Я посмотрел на себя в отражении стеклянной двери. В эту секунду в голове созрел новый план. То, что я собирался сделать, казалось безумием, но разве оно не стало моим закадычным спутником?

Пошарив в кармане, достал телефон и набрал Ви сообщение: «А если вместо вечеринки в Брикстоне я предложу тебе провести выходные вместе?», прикусил губу и нажал отправить.

***

Сверившись с навигатором, я припарковался недалеко от факультета экономики и встал в тень у длинной каменной лестницы. Университет, в котором училась Виола, располагался в одном из исторических зданий. Высоком и помпезном.

Глядя на спешащих студентов, я представлял, каково это — шагать по широким каменным коридорам, зная, что через пару лет тебя ждет будущее. Судя по невидимым ценникам на их одежде, вполне светлое будущее. У меня же даже школьного аттестата не было, как и номера страхования или паспорта. Ни одного документа, подтверждающего, что я вообще существую.

Ви я заметил, как только она вышла из кампуса. Такая прекрасная, что дух захватывало. Рыжеволосая, в коротком платье в мелкий цветочек с воротником стойкой, застегнутым до самого верха. Оставляющим огромный простор для фантазии. И мне отчаянно захотелось остаться с ней наедине, чтобы расстегнуть все до одной эти мелкие пуговицы.

— Скучал? — улыбаясь, спросила она, подходя ближе.

Такой простой вопрос. Легкий, словно перышко, а прошибает изнутри, словно землетрясение. До сих пор я даже не осознавал, как сильно.

— Ты и так знаешь ответ, — проговорил я, впитывая глазами ее образ. Взгляд сам упал на гладкие голые ноги и острые коленки.

— Знаю. Но хочу услышать от тебя.

Я сделал шаг, пока между нами не осталось лишь пара дюймов. Виола попятилась. Я шагнул снова.

— Ты загоняешь меня в угол. — Она попыталась отойти, но больше не смогла, упираясь в стену лопатками. — При том в буквальном смысле.

— В этом вся суть, Веснушка. Я же теперь официально могу называть тебя Веснушкой?

— Как будто, если я скажу нет, тебя это остановит.

— Ты права, не остановит, — ответил я, запирая девушку в клетке из расставленных по обе стороны от нее рук. Наклонился к губам и прошептал: — С ума сходил.

Виола раскрыла свой изумительный рот, наверняка придумав что-то остроумное в ответ, потому что изгиб ее губ превратился в хитрющую улыбку, но я опередил ее. Наклонился ниже и шепотом, будто это огромный секрет, произнес:

— Я ехал шесть часов. Думаю, я заслуживаю достойного приветствия.

— Ладно, привет, — улыбнулась она, стараясь сохранять невозмутимый вид, и прикусила нижнюю губу. О, Господи! Какое же это было мучение. Я сам мечтал сделать с ее губами также.

— Я имел ввиду кое-что иное.

Виола звонко рассмеялась и потянулась к моему лицу, чтобы оставить целомудренный поцелуй на щеке, но не успела. Я подхватил ее одной рукой за талию и прижал к себе, второй все еще опираясь на стену.

— Ви? — прошептал я и провел большим пальцем по ее подбородку. Девичьи губы взволнованно раскрылись. А руки сжали кожаную куртку, словно разожми она пальцы — улетит.

— Ник? — повторила Виола следом и коснулась моей щеки. Первое ласковое прикосновение за восемь недель. Как же я ждал этого! Наклонился к ее губам, и мир под ногами посыпался.

Этот поцелуй — оглушительная, голодная страсть в концентрированном виде. Когда сдерживать ее внутри уже просто невозможно. И не важно, что другие смотрят. В такие моменты тебе просто наплевать.

Виола выгнула поясницу и потянула меня за футболку, чтобы прижаться ближе, лаская мой язык своим, зацепляя зубами тонкие кольца. Запустила ладони в мои волосы, и я блаженно прикрыл глаза.

Захотелось взять ее в охапку, увезти подальше ото всех и закрыться в номере отеля минимум на двое суток. Уложить на постель, удерживая под тяжестью моего тела, задрать руки над головой и любить так долго, пока небо не посыплется нам на голову звездами.

— Ты в Лондон по делам? — смущенно спросила она, прикасаясь пальцами ко рту и покрываясь самым очаровательным румянцем.

— А разве обнять — не повод приехать? — не удержался я, и отвел ее руку от лица, переплетая пальцы со своими.

— Только не в нашем случае. — Виола осторожно коснулась моего браслета, разрешающе мигающего зеленым, и посмотрела в глаза: — Рассказывай.

***

Чем дальше на юг мы ехали, тем длиннее становились паузы между разговорами. В конце концов наступила тишина. Забравшись с ногами на пассажирское сидение, Виола уснула. До побережья оставалось не более получаса езды, и чем ближе я приближался к дому, тем более глупой казалась затея. Я и сам не знал, чего ожидать от встречи с отцом. А со мной была еще и девушка.

Чем я только думал?

Память подкинула картину, как Тайлер однажды приволок бутылку джина. Несмотря на то, что нас предупреждали не пить, всем жуть как хотелось попробовать. Хотя бы разок, ведь все, что мы видели в жизни до Коракса — лишь казармы, а там алкоголь категорически запрещен. Да и с одной бутылки башню не снесет. Тем более, если разделить на пятерых.

Подвох оказался в том, что в замесе с невообразимым количеством химии, которой нас пичкали, сработал побочный эффект — на двое суток вырубило. Да так, что пришлось откачивать.

Хуже всего было то, что положили нас в одной палате.

Когда пять разных Эхо сливаются в одно, ты словно попадаешь в обратное течение. Мир за границей реальности, место между мирами, собранное из осколков чувств и воспоминаний. Оттуда не выбраться. И в отличие от океана, рядом нет спасателей.

Сначала ты дрейфуешь по волнам, медленно покачиваясь вверх и вниз, раскинув руки в стороны. Они обволакивают теплыми мягкими потоками, пока вдруг резко не выбрасывают на берег. Прямо на ломающие хребет скалы.

Так приходят в сознание после продолжительного забвения.

Именно так я себя ощущал, когда пересек границу города. Эйфория спала, вернув в реальность, в которой что?.. В которой меня никто не ждал.

Я остановил машину, припарковавшись у обочины. Виола спала. Потер ладонями лицо и вышел на улицу. На меня тут же обрушился доносившийся со стороны порта запах рыбы, морской соли и вместе с ними воспоминания. Образы были расплывчатыми, но ощущения, которые они вызывали — яркими. Подобное чувствуешь, когда слышишь давно забытую песню и мысленно возвращаешься на много лет назад, заново переживая моменты, с которыми она связана.

Не знаю, сколько времени я простоял, глядя на волны. Виола подошла тихо и обняла сзади.

— Переживаешь из-за встречи с отцом? — неуверенно спросила она.

Раньше Ви никогда не интересовалась моими близкими, а если задавала вопросы о прошлом, они касались лишь интерната и моих приобретенных в Кораксе навыков. Я не мог рассказать ей всей правды и вместо того, чтобы врать, просто недоговаривал, скрывая свои самые темные стороны от ее любопытства.

— Ты никогда не рассказывал о своей семье.

Я пожал плечами.

— А смысл?

— Мне интересно знать о тебе.

— Но это же не обо мне.

Кажется, Ви ожидала другого ответа. Она убрала руки, словно обожглась, и стало стыдно, потому что такого отношения эта девушка не заслуживала. У меня всегда был дурацкий характер, а доставалось тем, кто рядом.

Перед глазами снова пронеслись обрывки посещающих меня с завидной регулярностью кошмаров.

Дым. Тошнота. Страх.

— Мам, — звал я, закашлявшись. Ответом по-прежнему служила тишина.

А потом комната вспыхнула.

Сердце забилось быстрее. Я помотал головой, прогоняя воспоминания, сделал глубокий вдох и потер лицо ладонями.

— Мама погибла, когда мне было одиннадцать. Джесса ты видела, — тихо сказал я.

— А отец?

Обогнув меня, Виола встала напротив. Я присел на капот.

— У всех с отцами своя «большая история».

— И о чем же твоя? — спросила девушка. — Вы поддерживали связь все эти годы?

— Нет, — покачал я головой. — С тех пор, как я уехал в Эдмундс, больше его ни разу не видел. Он даже на выпускной Джесса не приезжал. Ну, а на мой тем более.

Виола оперлась бедром на машину, внимательно вглядываясь в мое лицо. Соленый ветер разбрасывал ее волосы, на щеке остался след от свернутой под голову кофты. Разумнее всего было развернуть машину и провести вдвоем действительно отличные выходные. Оставить прошлое в прошлом и начать писать будущее. Вместе с ней. Вернуться же к началу, к моменту, когда наша семья раскололась на отдельные материки, между которыми разверзлись океаны, было сложней. Минимум в сотню раз. И я сам не понимал, зачем делал это.

— Ты злишься на него?

— Первое время злился. Теперь уже не знаю.

Я пожал плечами, не зная, стоит ли продолжать.

— Странное чувство, когда тебе все равно, жив он или нет.

Почему-то рядом с Виолой было легко об этом говорить. Рядом с ней даже дышалось легче.

— Может, ему тоже было тяжело, как и тебе? — спросила девушка. — Ведь наверняка он интересовался твоей жизнью?

Я поднял на нее полный скепсиса взгляд.

— Не интересовался? Но почему?

— А вот это вопрос на миллион долларов, Веснушка! — Я усмехнулся. Ветер бросил прядь волос Ви ей же в лицо и я, протянув руку, заправив их за ухо. — Наверное, винил в том, что произошло. Во время пожара ему на ногу упала балка, и он не смог вернуться за мамой. Выходит, я испортил его карьеру, убил любимую женщину, разрушил жизнь, одним словом. Да и находиться рядом с тем, кто как две капли воды похож на того, кого ты потерял, не праздник.

— Но ты же не виноват в пожаре! — вскинулась Виола.

— Если верить газетам, виноват.

— Но это не так.

— Отец никогда не спрашивал. Своим молчанием обвиняя меня в случившемся. Мне кажется, в день, когда я уехал, он вздохнул с облегчением.

Виола осторожно дотронулась до моей руки.

— Мне так жаль.

— Наверное, это была плохая идея. Я даже боюсь представить место, где он сейчас живет… — Я запустил ладонь в волосы, взъерошивая их. — Пока не поздно, нам стоит подыскать комнату в отеле, потому что тебе не стоит видеть…

— Все нормально, Ник.

— Думаю, ты плохо представляешь дом, в котором я вырос.

— Я не жду светского приема. И все понимаю, — она подошла ближе, и я обнял ее, прижимая к себе, вдыхая запах пионов и ванили. — Твой отец явно не подарок. Но он часть твоей жизни и, если тебе важно поставить на этой странице точку, то я буду рядом.

Мы посмотрели друг другу в глаза, я поднес к ее лицу руку и погладил нежную щеку. Неужели мне в кои-то веки повезло?

Я не озвучил своих мыслей, но Виола смущенно улыбнулась, как будто услышала.

Кто бы мог подумать, что девушка, которая, как я думал, чуть не разрушила мою жизнь, вдруг станет ее благословением? Она ворвалась в мою жизнь в тот момент, когда я меньше всего ожидал, но именно тогда, когда больше всего в этом нуждался. Если бы не Ви, я бы и вовсе не узнал, что счастье — не просто слово, не легенда и не книжная сказка. Что можно, обернув вокруг него руки, вдохнуть родной запах, закрыть глаза и наконец почувствовать себя…

… любимым?

***

Мы вышли из машины, остановив ее у обочины дома. При взгляде на запущенный двор меня аж зло взяло, а кроссовки приросли к пыльной дороге. Намертво приклеились.

Здесь ничего не изменилось с того момента, как Джесс меня забрал.

Я сразу заметил мужчину, наблюдающего из-за забора. Он с любопытством рассматривал Виолу, припаркованный внедорожник, а потом перевел взгляд на меня и замер. Мы молча глядели друг другу в глаза. Он узнал меня. А я узнал его.

Хотя я смутно помнил, как выглядел отец, разум сопоставил его портрет с запрятанным внутри закоулков памяти снимком. Широкое лицо, нахмуренные брови и пронзительно серые глаза, как у брата. Морщины в углах глаз, но явно не от смеха. А на подбородке шрам. Это не трудовое увечье, кошка поцарапала, откуда-то я это знал.

Виола, почувствовав замешательство, взяла меня за руку, крепче сжав ладонь.

— Дышать не забывай, — шепнула она.

Отец прищурился, желая убедиться, что ему не показалось, и медленно подошел.

— Здравствуйте, мистер Лавант, — произнесла Ви. — Я Виола Максфилд.

Широко улыбнулась и протянула руку.

— Добрый день, — осторожно ответил отец, отодвинул засов на воротах и сделал шаг назад, пропуская нас.

Закрыв за собой калитку, — облупившаяся краска осталась на ладони, — я оглядел двор, остановившись на перекошенном заборе, который также, как и десять лет назад, кренился вбок, сколько мы с Джессом не пытались его выровнять. Несмотря на то, что я никогда не был дотошным, сейчас этот забор ненавидел. Сам факт его убогости приводил в бешенство.

Оторвав взгляд от несчастной изгороди, я наконец повернулся к отцу и спросил:

— Что, всё настолько хреново?

Наверное, странно начинать разговор с этого вопроса после десяти лет молчания. И хотя память моя — та еще стерва, оказалось легче верить ей, чем своим глазам.

— Как видишь.

И я действительно видел. Не только это место медленно разваливалось на части, но и мой отец.

В голове все еще прочно сидел образ нашей квартиры на третьем этаже в Хендон Централ и добрый взгляд матери. Я помнил, как отец обнимал ее со спины широкими руками, а мама выгоняла нас спать, потому что «начинается взрослое время», на которое мы никак не реагировали, а лишь подтрунивали над родителями, норовя получить вдогонку кухонным полотенцем.

— Вы надолго? — вытащил из мыслей отцовский хриплый голос.

Я и сам не знал.

— У тебя забор перекошен, — ответил я, недовольно кивнув за спину.

— Знаю, — ответил он. — А еще крыша начала протекать той весной, и окно гостиной повело, стекло того и гляди лопнет. Еще претензии?

«Более чем достаточно», — хотел ответить я, но сдержался.

Несколько секунд он рассматривал Виолу, а потом повернулся ко мне:

— Проходите, раз приехали, — и зашаркал к дому.

Я закрыл глаза и мысленно помолился, чтобы то, что Ви увидит внутри, не повергло ее в шок, заставив развернуться и убегать со всех ног. Обругал себя, что не оставил девушку в Лондоне, и прошел в дом.

Воспоминания, словно трава по весне, начали прорываться, накладываясь на картинку перед глазами: стены, сто лет не крашенные, серые от пыли; старый коврик под ногами, местами вытоптанный; на обувной полке резиновые сапоги и помятые тапочки. Пустых бутылок не было, и я облегченно вздохнул, больше всего опасаясь, что найду отца в невменяемом состоянии. Наверняка Виола подумала, как можно вообще жить в такой дыре?

— Мы, конечно, не шикуем, — сказал отец больше Виоле, чем мне и, опираясь на трость, присел на стул. — Зато здесь тихо и спокойно. Мне нравится.

Как он мог говорить такое, зная, что этот город уничтожил нас? Сломал изнутри. И даже спустя десять лет я стоял на том же месте, все также рассыпаясь душой прямо на вытершийся коврик.

— А я всегда ненавидел это место, — резко ответил я.

Виола приподняла бровь, посмотрев на меня взглядом, призванным поставить на место. Я проигнорировал.

— Нас с Джессом никто не спрашивал, увозя из Лондона.

Судя по выражению лица отца, у меня получилось его задеть. Вот только остановиться я уже был не в силах.

— Чтобы привезти сюда семью надо быть полным кретином. Потому что вырасти здесь — приговор собственному будущему. Пожизненный. А место это — дыра, каких еще поискать.

— Не все любят город, Ник, — снова вмешалась Виола.

— Скатертью дорога, в таком случае. В краю обвалившейся штукатурки и пьяниц, подпирающих разрисованные стены, всегда есть свободное место.

Отец хмыкнул, но лезть не стал.

— А если твоя девушка не захочет жить в городе? — Ви отвела глаза, делая вид, что с интересом рассматривает пустые стены. — Многим нравятся пригородные районы с аккуратными домиками и низкими заборчиками.

Отец улыбнулся, бросив на нее заинтересованный взгляд. Судя по всему, его забавляло наблюдать за нашим спором. Решив вернуть контроль над ситуацией в свои руки, я подошел к ней и медленно произнес:

— Уж мы-то с тобой сможем договориться. — Щеки Виолы покраснели. — Пойду заберу из машины сумку.

Развернувшись, я хлопнул дверью — не специально, так вышло — и оперся на нее спиной.

Требовалось полминуты, чтобы успокоиться. Выдохнуть.

— Не обращай внимания, у всех мужчин в семье Лавант дурной характер… — сказал отец.

Я хотел распахнуть дверь и спросить: а знает ли он вообще какой у его сыновей характер? Какое имеет право об этом говорить? Но ошарашенно замер, потому что Виола ответила:

— Я уже поняла это, мистер Лавант. У нас с Ником странные отношения, не понятные даже нам самим, но по какой-то причине я выбрала именно его.

И мир застыл на этом моменте.

***

Поднявшись по лестнице, я пропустил Виолу вперед, сделал шаг в свою комнату и понял: всё осталось так, как было в день отъезда. Даже предметы разбросаны, словно кто-то покидал это место в спешке.

Меня снесло потоком всплывающих образов. Все равно, что в реку ступить.

Арт, громко хохоча, сидит за моим столом, утопая в своей безразмерной выгоревшей джинсовке. Я лью пузырящуюся жидкость на разбитую коленку. Джесс снимает со своей головы кепку с логотипом Арсенала и нацепляет на мою, шутливо бьет кулаком в плечо. Отец с недовольным видом бросает на кровать стопку рисунков, и они, соскользнув с покрывала, шлепаются на пол.

Черт бы тебя побрал, память! Почему, когда не надо, ты вываливаешь информацию тоннами, совершенно не фильтруя, но забываешь о том, что на самом деле важно?

— Сегодня! — захлопнув за собой дверь, произнес я. — Мы побудем еще пару часов и уедем сегодня!

— Нет, — вдруг ответила Виола. — Мы никуда не поедем.

Я оторопел.

— Это еще что за указания? — но только открыл рот, чтобы доходчиво объяснить этой девчонке, что я думаю о ее командирских замашках, она сделала шаг навстречу, коснувшись моей груди ладонью:

— Чего ты хочешь от него, Ник? Бесконечных извинений? Поверь, их все равно будет мало. Прощение — это не эмоция. Это выбор. Принятое решение. Ты уже сделал его, приехав сюда, так не сбегай снова.

Я тяжело опустился на свою кровать. Побег — не выход, я понимал это прекрасно, но обиды сжирали заживо. Каждый раз, стоило мне увидеть отца, внутри все закипало, расплескивая яд наружу. Так, что я не мог справиться. Это словно сдирать корку с зажившей ссадины — разумом понимаешь, себе во вред, но остановиться не можешь.

Ви встала передо мной, и я чуть шире расставил колени, давая ей между ними устроиться.

— Ты действительно считаешь, есть шанс все исправить?

Я поднял голову, прищурившись на солнце — оно сияло у девушки из-за головы, от чего рыжая шевелюра горела еще ярче.

— Да, если ты хочешь.

Я не ответил.

Сам не знал, чего хочу.

— Если мы останемся, тебе понадобится другая одежда, — сказал я, оглядев ее с головы до ног и, не удержавшись от искушения, провел ладонью вверх и вниз по бедру. — Не уверен, что найду здесь что-то подходящее, ведь уехал из дома в двенадцать, но, если у тебя кроме этого невероятно соблазнительно платья ничего нет, это станет проблемой.

— Значит, ты готов попытаться? — спросила Ви, проигнорировав мои попытки ее соблазнить.

Я пожал плечами.

— Посмотрим.

И на ее лице расцвела улыбка.

***

Остаток дня прошел почти так же, как год нашей с отцом самостоятельной жизни. Мы находились в одном доме, но бесконечно далеко, стараясь не сталкиваться вовсе.

Каждый раз я стискивал кулаки, презирая себя за то, что меня раздражало, как медленно он теперь двигался. Как хрипло дышал. Как стучала его трость по деревянному полу. Также как он был бессилен перед болезнью, я был неспособен избавиться от этих мыслей, скрытым смыслом в которых скользило отчаянье.

Половину дня я угрохал на забор и, несмотря на то, что плотник из меня так себе, все же заставил его стоять ровно. Закончив работу, влез в чистую толстовку и побрел на кухню. Холодильник оказался практически пуст. Пара бутылок пива, плесневелый хлеб, а в морозилке — коробки с готовой едой — доказательства того, что отец не сильно о себе заботился.

— Я думал, ты заблудился, — съязвил он. Притаился так тихо, что я не заметил.

— Очень смешно.

Я налил себе полный стакан воды и выпил залпом.

— Ты вообще, что ли, не ешь?

Я не ждал ответа. Вопрос был скорее риторическим.

Пошарив по карманам, я вытащил ключи от машины и крикнул Виолу, решив, пока не стемнело, выбраться в город. Иначе мы за сутки тут с голоду помрем. К тому же нужно было прикупить кое-что в строительной лавке.

— Красивая машина, — повернулся отец к окну, рассматривая припаркованный внедорожник.

— Это не моя, — ровно и безэмоционально ответил я, не желая ни смотреть на него, ни разговаривать, потому что каждый раз, глядя в его глаза, заново возвращался в ночь пожара. Судя по всему, не я один.

Повисла пауза.

— Как там Джесс? Вы общаетесь? — спросил отец, подошвой ботинка отстукивая по полу неровный ритм так, что от каждого хлопка вверх поднималась пыль.

— Мы работаем вместе. Машина, на которую ты смотришь, его. Он вроде как большой начальник теперь.

— Я всегда знал, что Джесс далеко пойдет.

— Да, я тоже, — бросил я и вышел за дверь.

***

Домой мы вернулись за полночь, поужинав в городе. Расслабленные непривычным теплом, обласканные садящимся солнцем, касаниями рук, жадными взглядами и объятиями, которые прилюдно не смогли бы никогда позволить в Карлайле.

Ключ от комнаты смог попасть в скважину только с пятой попытки. Виоле показалось забавным, уходя, закрыть её на самодельный замок, который я соорудил в одиннадцать, так что, теперь пытаясь попасть в комнату и пряча смех в поцелуях, мы всеми силами старались не разбудить отца.

Когда замок наконец поддался, я закрыл дверь, прижал Ви к филенке, перекинул рыжие волосы на другую сторону и стал целовать шею, спускаясь все ниже и ниже. Веселье потонуло в полыхающем под кожей желании.

День, начавшийся с горького столкновения с прошлым, оканчивался словно благословение от вселенной. Наполненный предчувствием столь желанной близости, он пьянил похлеще самого крепкого алкоголя. Ви блаженно закрывала глаза и тихо постанывала, когда я чуть прихватывал зубами нежную кожу так аккуратно, чтобы не оставить следов. А мне оставалось лишь благодарить провидение, бросившее нас друг навстречу другу на том кладбище.

Разве знал я пару месяцев назад, что буду с таким неистовым желанием вжимать хрупкое тело этой девушки в стену собственного дома, ощущая ее руки в своих волосах, на шее, плечах, впервые чувствуя себя настолько счастливым?

Мы переместились на кровать. Пусть она была рассчитана на подростка, короткая и узкая, терпеть хоть сколько-нибудь дольше казалось просто невозможно. Оказавшись сверху, я осторожно провел рукой по ее груди, задыхаясь в губы, ожидая разрешения. И получил его. Ласковым выдохом. Всего тремя буквами собственного имени, произнесенными настолько упоительно, что показалось, мир взорвался и осыпался дождем из шампанского на голову.

— Ник.

Из-под ворота выскользнул медальон, Виола зацепила его пальцем и потянула за тонкую цепочку. А потом прильнула к губам.

Ее поцелуи поджигали во мне безумное, стихийное желание. Ширинка встала дыбом, и это стало катастрофически сложно игнорировать, особенно когда она, запустив руку под футболку, прикоснулась к животу, заставляя пресс напрячься.

Я перенес вес на локоть. Кровать ответила пронзительным скрипом. Настолько громким, что будь рядом припаркована машина, точно бы сигнализация сработала. Виола рассмеялась.

Я прижал ее ближе, пытаясь найти положение, в котором кровать не грозилась под нами развалиться. На несколько секунд замер, а потом подался вперед, снова проиграв соблазну исследовать губами каждый дюйм нежной кожи. Но стоило шевельнуться, каркас кровати снова протяжно заскрипел. Жутко громко.

— Чувствую себя сапером, который должен разминировать склад с боеприпасами, — прошептал я Виоле в губы.

Она смущенно улыбнулась.

— Думаешь, твой отец услышит?

— Поверь мне, здесь такие тонкие стены, что слышно даже дыхание. Иди ко мне. — Я встал и потянул девушку в свои объятья. В конце концов в этой комнате кроме кровати был еще стол, пол и мои руки.

Теперь мы стояли лицом к лицу, и ее игривый взгляд заводил не на шутку. Я опустил ладони на обтянутые джинсами бедра. Едва ощутимым движением губ притронулся к ее нижней губе. Ви слегка приоткрыла рот и встретила мою ласку.

Я снова потянулся к ней, нырнул ладонью под футболку и прикоснулся к животу, вздрогнувшему в такт движению моих губ. Ви взволнованно выдохнула, покрываясь румянцем. Ее смущение, теплое, наивное и ласковое, безжалостно рушило внутри все так долго воздвигаемые стены, которыми я закрывался ото всех вокруг. Одна лишь мысль о слове «навсегда», о том, чтобы принадлежать кому-то раньше вызывала внутри лишь ехидную усмешку. Что же случилось сейчас?

Я не понимал.

Но точно знал, чего хотел в эту минуту. И казалось, Виола хотела того же...

Я сильнее прижался к любимой девушке, одной рукой обнимая за талию. Она подняла на меня испуганный взгляд, в котором я потонул. Были ли у нее парни раньше? Ви говорила, нет.

Я не мог отрицать, что этот факт приводил меня в глупый, собственнический восторг, заставляя тянуться к ней с еще большим неистовством, если бы не одно «но»…

Эта комната, с выцветшими обоями, со старой подростковой кроватью, с отцом, спящим через стенку, была самым отвратительно неподходящим местом для того, чтобы впервые заняться любовью. Не этого Ви заслуживала.

Я чуть отстранился, чтобы не давить сильно, и наклонился к ее губам. Касаясь невинно, мягко, с хрупкой робостью, которую никогда не проявлял по отношению ни к одной девушке. И сердце вдруг встрепенулось. Задохнулось от количества эмоций, внезапно затопивших его. А потом Виола скользнула в мои объятья, притягивая за талию, как будто благодаря за понимание.

Половица под нами скрипнула. Я перенес вес на другую ногу, и соседняя доска тоже застонала. На этот раз мы уже вместе не смогли сдержать хохота.

— Все в этом доме против нас, — прошептал я Виоле на ухо. — Видимо, чтобы целовать эти губы так, как я хочу, и не разбудить при этом все побережье, мне придётся вынести тебя на крышу.

— Учитывая степень твоей везучести, она обязательно под нами рухнет, — поддразнивая меня, ответила она, чуть отстраняясь.

— Эй, — потянул я её за локоть, возвращая в свои руки. Поцеловал и добавил: — Значит, первое, чем я займусь с утра, будет крыша.

***

Поспать удалось не более часа. Меня разбудил приглушенный грохот. Я сел, упираясь руками в кровать Джесса, и потер глаза. Прошло пару секунд. Звук повторился. Стараясь издавать как можно меньше шума, я спустился вниз, прокрался в гостиную и замер.

Света луны оказалась достаточно, чтобы разглядеть знакомый силуэт. Затягивая шнурок на штанах, я застыл.

Прислонившись спиной к дивану, отец сидел на полу. Его стеклянный взгляд был направлен в одну точку. В воздухе пахло алкоголем.

 «Только не снова!»

Пришлось сжать руки в кулаки, стиснуть челюсть, и заставить себя не двигаться с места. Каждый мускул буквально кричал: «Отсюда надо убираться! Уйти и не останавливаться, пока невысказанные обвинения не перестанут отбивать в голове набатом», потому что мне отчаянно хотелось его ударить. И на этот раз не словом, а делом.

Но я никогда бы себе не позволил.

— Везет тебе, — ехидно произнес я, чувствуя, как наружу рвется смешок. — Я бы тоже напился. — И сам для себя тихо добавил: — Только Эхо с алкоголем плохо сочетается.

— Чего? — переспросил отец.

Я спустился по ступенькам вниз, вставая рядом. Глядя на него сверху вниз.

— Ничего, вставай! Хватит на полу валяться. Почки тут оставишь.

— Проваливай, Ник, — гаркнул отец. Даже с этого расстояния я смог почувствовать, как от него разило перегаром.

— Да свалил я уже. Давным-давно. Лет десять как, — устало выдохнул я и присел на пол рядом. Удивительно, как спокойно и отстранённо ровно прозвучал собственный голос. — А ты все никак не успокоишься.

Отец в руках сжимал листок, и я выдернул его легким движением пальцев. Он попытался забрать, но это было нереально, учитывая его состояние. Медленно развернув, я уставился на черно-белый рисунок чернилами. Порядком потрёпанный. Мамин автопортрет.

— Она тут красивая, — тихо сказал я, разгладив излом на бумаге.

— Она всегда была красивая. Ты похож на нее.

— Поэтому ты наказываешь меня за это?

Отец притих. А я сидел на холодном полу и ждал, пока он выплеснет накопившиеся обиды, но ответом служило молчание.

Ситуация — абсурд.

Покрутив в руках рисунок, я тихо хмыкнул, хотя мне было не смешно, и уже подумал, что отец заснул, но услышал тихое всхлипывание.

Отец прикрыл лицо ладонью и захлебнулся звуком на полуслове, не в состоянии закончить. Голос перешел в стон. Стон превратился в хрип, а потом в рваный шепот…

— Прости, что меня не было рядом…

Я оцепенел, ожидая чего угодно, только не слез. В его позе сквозило столько беспомощности и жалкой уязвимости, что пришлось с силой сглотнуть.

— Да ладно, чё уже. Все нормально, иди спать.

— Нет, не нормально, — пробормотал он, снова заливаясь слезами. — Это я все испортил.

И если с собственным разломом я сумел смириться, научился существовать, выстроив вокруг высокие стены, то видеть, как ломается отец, было выше моих сил. Я поднялся и протянул ему руку, чтобы помочь встать, но он ее проигнорировал.

— Ты можешь подняться?

Судя по всему, нет.

Он уже меня не слышал, бормоча что-то невнятное, уткнувшись взглядом в трещину в досках. Я мог бы закинуть отца на плечо, но побоялся, что сломаю ему что-нибудь ненароком. На слова он не реагировал.

Не обращая внимания на протесты, я подхватил его под лопатки и колени, а затем осторожно встал, развернулся боком и сделал шаг к лестнице.

Шагая по ступенькам, я не мог поверить в происходящее, потому что именно здесь, в этом доме все еще ощущал себя мальчишкой. Но реальность твердила иное. Или я стал настолько сильнее, или отец легче. Все перевернулось с ног на голову.

Толкнув плечом дверь в темную спальню, я опустил его на кровать. «Возможно, видимся в последний раз» — мелькнула мысль, потому что один Бог знает, сколько ему осталось. Потому что здоровые люди так не выглядят. У них не трясутся руки. Они не пьют столько таблеток. И не весят так ничтожно мало.

Я взглянул на стоящие на тумбочке пузырьки и блистеры. «Ибупрофен». Кто его сейчас назначает вообще? Ведь есть современные более эффективные средства.

Из-под подушки торчал бумажный уголок. «Какой-нибудь дешевый детектив, наверное», — подумал я. Подцепив за закладку, вытянул на себя, и по спине пробежал холод. Потому что в руках оказалась книга с десятками вложенных внутрь рисунков. Моих. Они были смешаны в хаотичном порядке, но внизу кто-то мелким почерком проставил даты.

— Ты на нее похож не только внешне, — сбивчиво произнес отец голосом не громче шепота, но я услышал.

— Больше нет, — тихо ответил я. — Я теперь не рисую.

— Худшая новость из всех, что я слышал за последние десять лет. — Отец запнулся на последнем слове, вздохнул и повернулся на бок ко мне спиной.

Я застыл. Словно кто-то подсек под колени так, что остаётся только обессиленно грохнуться на пол и заорать. Потому что невозможно чувствовать себя настолько потерянно.

Не в силах больше находится в этом доме ни минуты, я пронесся вниз по лестнице, натянул толстовку и выскочил в прохладу прибрежной ночи. До восхода солнца оставалось несколько часов, но мне не нужен был свет, а ноги помнили дорогу. Главное — продолжать бежать. Чтобы дом с каждой секундой становился дальше. Чтобы мыслей в голове становилось меньше.

Вернувшись под утро, я свернулся на диване, придавленный весом нахлынувших эмоций, и в миг уснул. И наконец не видел снов.

***

Весь следующий день я был рад заняться чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с отцом. Я навестил Клару, как и обещал Арту, свозил Ви в магазин, после чего она закрылась в кухне, решительно заявив: наладить отношения нам поможет совместный ужин. Я решил не спорить, в любом случае, есть хочется всегда.

Пока я приводил в порядок крышу, отец с Виолой беседовали на кухне. Я не слышал, о чем шла речь, до меня доносились лишь обрывки разговора. Не понимал, какие точки пересечения они умудрились найти, но Ви смеялась. И это поражало.

Когда я жил с отцом, мы мало разговаривали. Проблема была в том, что мне не хватало не столько общения с ним, сколько просто его присутствия в жизни. Может, после рождения Джесса он хотел дочь? Это единственное оправдание их внезапному сближению, что я сумел найти.

После восьми часов работы, мешка сломанной черепицы, двух ушибленных пальцев и минимум шести заноз, — все же я не кровельщик, в конце концов, — я был рад спустился на землю. Буквально.

Сбросив пыльные ботинки и отряхнув друг о друга руки, вошел в дом. Виола чем-то гремела на кухне. Запах жареного мяса уже просочился в гостиную. Желудок тут же заныл.

После улицы, где светило яркое солнце, дом казался темным, так что я не сразу заметил отца, и мы едва не столкнулись у самого порога.

— Да что за… — выругался я, упираясь в его грудь руками, чтобы с ног не сбить.

На секунду мы оба застыли. От моих ладоней на его рубашке осталось два пыльных пятна.

Когда-то он казался мне настолько высоким, что я искренне считал: мне ни за что до него не дотянуться. Теперь, чтобы заглянуть в его глаза, требовалось опустить подбородок.

— Ник, я… — попытался что-то сказать отец, глядя воспаленными глазами в мои. — Насчет вчерашнего…

Я глубоко вдохнул, поджав губы.

Столько лет ждал момента, чтобы услышать извинения, но сейчас мне отчаянно хотелось, чтобы он молчал.

— Не надо, пап. — Глаза защипало, когда я впервые за много лет назвал его так.

И вдруг почувствовал себя таким растерянным. Одиноким мальчишкой, которого оставили среди толпы ждать, но никто за ним так и не вернулся.

Дерьмо!

Я напрягся, пытаясь не сморгнуть проклятые слезы.

Виола выглянула из кухни и остановилась, сжимая пальцами дверной косяк. Она глядела мне прямо в глаза, и в них читалось: «Ну же, Ник. Уступи». По дому растеклась тишина. Слышно было лишь секундную стрелку, бьющую ровный ритм.

— Виола приготовила ужин… — Я шумно выдохнул сдерживаемый внутри воздух и произнес: — Мы могли бы вместе…

Отец шагнул, опираясь на трость, и вдруг неожиданно резко прижал меня к себе. Это объятие выглядело рваным, нелепым, словно не являлось чем-то, что принадлежит членам семьи Лавант. Но таким необходимым...

И ради единственной женщины, которую любили мы оба, я обнял его в ответ, физически ощутив, будто внутри что-то сломалось. Гордость, наверное, разлетелась к черту.

Виола еле заметно выдохнула и улыбнулась.

***

Закатное солнце лилось в крошечное окно, подсвечивая кухню золотыми бликами, а Виола в этом золоте скользила от плиты к столу, накрывая долгожданный ужин.

На столе с трудом втиснулись видавшие жизнь тарелки, но, несмотря на недостаток нарядной посуды, выглядела сервировка замечательно. Виола постаралась, это было видно. И хотя пахло приготовленное блюдо странно, я так проголодался, что готов был проглотить собственный язык.

Когда все расселись, я блаженно выдохнул, положил в рот кусочек жареного мяса и замер.

Что это?!

Еда оказалась совершенно не съедобной.

Выражение лица отца только подтверждало этот факт. Виола подозрительно притихла.

С трудом сдерживая смешок, я глотнул воды и подумал о том, что, да, Ви все-таки смогла меня удивить. Снова.

— Вкус потрясающий, — поковыряв горох на тарелке, сказал отец.

Я бросил на него короткий взгляд, молча пытаясь пережевать. Сложно было не заметить мелькнувшую на его лице улыбку.

«Очень смешно. Нашел момент повеселиться».

Виола сдержанно кивнула, отправив в рот крошечный кусочек.

«Правильно. Будь этот стейк на палец толще, застрял бы, как кирпич в горле».

— Восхитительно, — добавил я, распиливая кусок мяса, который балансировал где-то между «подошва» и «чтоб испортить, надо постараться сильно». Хотя нет, последнее определение больше подходило к картофельному пюре. Самым съедобным блюдом на тарелке оказался зеленый горох, тот, что из банки. Его я прикончил первым.

Я поднял на Ви глаза. Она покраснела, закрыв лицо руками, рассмеялась, и пузырь неловкости вдруг лопнул:

— Кажется, рецепт из интернета подвел.

Все одновременно прыснули.

— Боже, какой стыд, — застонала Виола сквозь пальцы. — Теперь вы решите, что я ни на что не гожусь.

— Эй! — Я осторожно отвел ее руки от порозовевших щек, наклонился ближе, и заговорщически прошептал: — Несмотря на то, что ты самый ужасный повар из всех известных, это был лучший ужин в моей жизни. Правда.

— Очень даже сносно, — вдруг вклинился отец, пытаясь Виолу подбодрить.

— О, прошу вас, мистер Лавант.

Отец хрипло усмехнулся.

— Когда жена впервые привезла меня к родителям во Францию, ее отец дал мне два сорта вина, — вдруг начал рассказывать он, — и когда я признался, что не чувствую между ними разницу, он развернулся, демонстративно хлопнув дверью, и посоветовал найти другого парня, «потому что язык этого сделан из бетона».

Виола улыбнулась.

— Спасибо за поддержку, но… это не то же самое, — ответила она.

— Я пытался помочь.

Высыпав остатки еды в ведро, отец приобнял ее за плечи, убеждая, что моя мама не могла даже пасту сварить, не испортив, когда они только познакомились. Я сомневался, что рассказ этот был правдой, но, наткнувшись на их широкие улыбки и смех сквозь слезы, застыл, не в силах оторвать взгляд.

Пока я молча ковырял ложкой магазинный десерт, они взахлеб болтали друг с другом. О том, как быстро почистить рыбу, почему пожарным нельзя делать пирсинг, — тут я поймал пару шпилек в свою сторону, — и что значит «пожелать сухих рукавов»[10].

Впервые я разглядел в этом малознакомом мужчине с перегоревшим взглядом и волосами, прошитыми сединой, человека, которого помнил. В глазах его потеплело, словно с плеч кто-то убрал пару тонн боли. И это случилось благодаря Ви. Я буквально чувствовал, как с каждой проведенной вместе секундой она врастала в стены моей жизни.

Уронив голову в ладони, я улыбнулся и внезапно понял, почему все вокруг без ума от этой девушки.

***

Выставленный в одних трусах в дверной проем, я таращился на паутину в углу комнаты, пока Виола, спрятавшись за дверцей шкафа, пыталась справиться с молнией на штанах. Она тихо ругалась и пыхтела, проклиная заклинивший замок.

— Еще не поздно принять мою помощь, — едва сдерживая смех, предложил я, старательно рассматривая мелкий узор на обоях, чтобы отвлечь свой разум от картинок, которые он успешно подбрасывал, подстегиваемый фактом, что полуобнаженная девушка находилась всего в паре футов от меня.

— Ну уж нет, Ник!

— Тебе же хуже!

Спустя кажется годы, Ви наконец выкрикнула:

— Можешь смотреть!

Переодевшись в мою футболку, она вышла из укрытия и забралась в мою старую кровать.

— Выглядишь превосходно, — подмигнул я.

— А вот ты неважно, Ник, — нахмурилась девушка. — Тебе не мешало бы хорошо выспаться перед дорогой.

Я зевнул. Глаза закрывались, ведь за двое суток я спал от силы часов пять.

— Пустишь меня в свою постель?

Вопрос прозвучал двусмысленно, но мне это даже понравилось. Наверняка Ви понимала, что при всей страстности поцелуев и объятий мне хотелось большего. Она хитро улыбнулась, слегка морща нос:

— Только если будешь хорошо себя вести.

Я хмыкнул.

Кто б объяснил, что именно понимают девушки под этим «хорошо»? Потому что я мог вести себя очень плохо, и, готов биться об заклад, ей было бы очень хорошо.

Быстро почистив зубы, я переоделся, вышел в коридор и заглянул в комнату отца. Укрывшись одеялом и подложив под спину подушку, он читал. Отец поднял на меня глаза и сказал:

— Вали уже к ней, а… Со мной все нормально.

Я молча улыбнулся, вернулся к Виоле и бесшумно прикрыл за собой дверь.

— Всё хорошо? — ласково спросила она.

И я понял: теперь всё действительно будет хорошо.

— Пятерых будет достаточно! — произнес Максфилд, крепко переплетая пальцы на лакированном столе и вальяжно откинулся в кресло.

— Полностью с вами согласен, — Торн услужливо кивнул, всем своим видом демонстрируя гордость за то, что полковник, один из самых влиятельных людей в Министерстве обороны, поручил ему столь важное дело. — Я подготовил досье. Документы с утра на вашем столе. Из двадцати двух ребят группы Лаванта мы подберем подходящие кандидатуры, — отчеканил он и уважительно добавил: — Сэр.

Джесс закатил глаза. Он тоже терпеть не мог таких, как Альфред Торн. Верный пёс, что по команде мчится к ноге, он вился возле Максфилда ещё со времен Эдмундса. А теперь и сюда перебрался следом за «хозяином».

Пока никто не смотрел, я оттянул воротник, запуская внутрь хоть немного воздуха. По спине скатилась капля пота и впиталась в рубашку. В толстом кителе было настолько жарко, словно вместо костей внутри горели ядерные батареи. Гадский улучшенный теплообмен почему-то не работал в обратную сторону!

Несмотря на то, что в Кораксе была военная иерархия, официально мы могли не носить форму. Это было скорее предпочтение руководства — не отличаться от других структур.

Доктор Хейз кинул на меня быстрый взгляд, как рентгеном просканировал. А потом кивнул — понял в чем дело. Думаю, наблюдать за собственными подопытными «зверюшками» в естественной среде доставляло ему не меньшее удовольствие, чем Максфилду на нас орать.

Я оглянулся и посмотрел на настенные часы. Да где генерала носит в конце концов?

— Мне сообщили, что Гилмор уже здесь, — словно прочитав мои мысли, доложил майор.

Максфилд недовольно выплюнул:

— Опоздал на час.

— Полковник не в настроении, — одними губами прошептал Джесс.

Я фыркнул. Тоже мне новость. Полковник всегда не в настроении.

— Вы совершенно правы, сэр! — отозвался Торн. Он так преданно смотрел на полковника, словно ожидая, когда тот кинет косточку, но прежде чем тот успел раскрыть рот, в коридоре раздался четкий и размеренный стук шагов Доминика Гилмора.

За десять лет, что я наблюдал за ним со стороны, он практически не изменился. А благодаря твёрдой походке и идеальной выправке ему можно было дать значительно меньше шестидесяти. Солидный возраст выдавала лишь седина и старомодные ботинки, до сих пор застрявшие где-то в середине восьмидесятых.

— Генерал, добро пожаловать, — поприветствовал Максфилд. — Может, кофе?

— В другой раз.

Полковник помрачнел лицом, а генерал уже пожимал руку следующему.

— Майор Альфред Торн, руководитель школы Эдмундс, из рядов выпускников которой мы отбираем участников для проекта.

— Наслышан о вас, майор.

— Капитан Джесс Лавант, начальник отдела тестовых изменений. Доктор Чарльз Вальтер Хейз, руководитель лаборатории и автор методики. И младший лейтенант Николас Лавант, командир группы Бета проекта Корвус Коракс.

— Насколько мне известно, оно означает «ворон»?

— Совершенно верно, сэр.

Все заняли свои места. Полковник, сложив руки на столе, слегка подался вперед, кажется, радуясь возможности начать разговор издалека.

— Пару десятилетий назад в Сиэтле был произведен эксперимент. Ученые поймали пять воронов, окольцевали, а после отпустили. Идея состояла в том, чтобы проверить, способны ли птицы запомнить, а потом различить лица напавших на них людей. Вороны с заданием справились. Как только они видели врага, возмущались и нападали. Но самое интересное произошло потом: через некоторое время на «злодеев» пикировала уже целая стая. То есть птицы не просто запомнили лица, но еще и сумели как-то рассказать сородичам, — Максфилд откинулся на кресле и продолжил:. — Спустя много лет еще несколько экспериментов подтвердили эту гипотезу. Вороны могут общаться, хотя никто из людей этого не видит. Как и наши парни… — он кивнул майору, который возился с ноутбуком. Проектор загорелся, и на экране за его спиной возникло импровизированное поле сражения, над которым двигалась камера, освещая происходящее с разных сторон.

— Перед нами сотни рассредоточенных в разных точках солдат. Командир находится в безопасной зоне, откуда ему видно происходящее и таким образом он может управлять своими подчиненными, отдавая приказы в доли секунды. Более того, сами рядовые, обмениваясь сведениями о местонахождении вражеских отрядов, достигают такой согласованности действий, которую невозможно обеспечить ни одним из доступных ныне средств связи.

— Я успел изучить проект, пока добирался сюда, — ответил генерал. — Мне известны цели и задачи. Каков сейчас радиус передачи данных?

— В среднем, около километра, но наша финальная, улучшенная пятерка…

«Из которой осталось двое», — вероятно, хотел добавить доктор Хейз, потому что вывел в своем блокноте жирную двойку, обводя ее в кружок.

— …научилась покрывать сигналами Эхо радиус в несколько километров, — довольно закончил полковник.

Генерал сдержанно кивнул.

— Министерство достаточно благосклонно отнеслось к этому проекту, — произнес он, а потом сделал короткую, но выразительную паузу, выделяя последние слова: — Однако у меня вызывает искреннее беспокойство результативный успех кампании. Программа не будет готова к массовому запуску в вооружённых силах, пока не будет снят вопрос с памятью. Я успел изучить документы, что вы выслали. Там сказано, что проблема до сих пор не решена.

— Вы правы, генерал! — ответил Максфилд. Он приподнял брови, выражение лица могло бы показаться беззаботным, но отбивающий по полу носок ботинка выдавал его напряжение лучше любых слов. — Но мы работаем над этим. По сравнению с первой группой, Бета показала вдвое лучший результат.

— Сорок восемь минут?

Это был не вопрос. Скорее, упрек.

— Да, столько длится фаза сохранения памяти после загрузки. Но мы достигли значительных улучшений. Первая группа теряла память, даже не успев прийти в сознание.

— Альфа ведь не теряет воспоминания, — постукивая ручкой по столу, произнёс генерал.

О группе Альфа было известно не многое. С самого начала мы знали лишь то, что пока Бета писала дневники и от загрузки к загрузке теряла память, Альфа функционировала без единой накладки. Проблема состояла в том, что перенести технологию на нашу группу за семь лет так и не вышло.

Гилмор бросил короткий взгляд на сидящих за столом и продолжил:

— Если вы не добьетесь положительной динамики, финансирование будет свернуто.

Максфилд кивнул и принялся разглядывать лист бумаги, лежащий перед ним на столе.

— Министерство обороны требует результаты. Программа и так чересчур затянулась. Руководство начинает задавать вопросы.

Повисла оглушающая тишина. Казалось, ответа не последует вовсе, но полковник, выпрямившись на стуле, уверенно произнёс:

— Я готов гарантировать, что система будет готова к внедрению ровно через полгода. Следующая загрузка назначена на декабрь. Уверяю вас, мы отобрали лучших.

«Лучших кандидатов для того, чтобы умереть, — про себя добавил я. — Там, где смерть, всегда есть вакантное место. Сэр».

— Рад, что мы пришли к пониманию, — ответил Гилмор, снова по-дружески улыбнувшись. — Жду отчет.

— Полковник, — генерал встал и скупо попрощался. Как только он вышел за дверь, Хейз в ужасе повернул к Максфилду голову.

Он никак не прокомментировал его заявление, только спросил:

— И каким образом мы это осуществим? Вы же знаете, что нынешняя сыворотка не стабильна.

— На этот раз запустим в Эхо всю группу в полном составе.

— Сэр, при всем моем уважении, — вскинулся доктор, — мы никогда не загружали одновременно двадцать человек.

— Поэтому загрузим двадцать два, — рявкнул он.

— Этот вопрос не согласован, — попытался отбиться Хейз.

— Если вы не в состоянии делать свою работу, то освободите место для того, кто сможет.

Несмотря на то, что Хейз был напрямую связан с проектом, он не был военным, не имел звания, поэтому полковник всегда относился к нему с некоторым пренебрежением. Надо сказать, не обоснованно.

— Мы итак долго тянули. Семь лет, — вбил последний гвоздь в крышку гроба Торн. Он внимательно посмотрел доктору в глаза. Как будто эти двое знали что-то, о чем никто другой не подозревал и произнес: — Вы же знаете.

К сожалению, Максфилд это тоже отлично понимал. Он перевёл взгляд с одного на другого и сказал:

— Полагаю, мы пришли к согласию. Доктор, готовьте оборудование для загрузки всей группы. Лавант, проконтролируйте, чтобы к середине декабря ваши солдаты находились в надлежащей форме.

Пусть неохотно, но я кивнул.

— Да, и Хейз, организуйте ему доступ в Лабораторию-3.

***

Третья лаборатория, или «корпус Восстановления», раскинула свои блоки словно паучьи лапы вдали от города, в окружении лесного массива. Она больше походила на санаторий или дорогую реабилитационную клинику, где палата стоит не менее пару сотен евро в сутки, чем на военный объект.

Для пострадавших солдат лаборатория была местом реабилитации после физических и психологических травм. И только для избранных, чьи жизни судьба намеренно отметила черной меткой, становилась «станцией Разрушения». Тебя как личности, твоей памяти как военного объекта.

Я шел по коридорам один, хотя по правилам посетителей должны сопровождать. Впрочем, правила давно не были для меня преградой. Скорее, никогда. Внутри пахло стерильной чистотой, белый свет равномерно мерцал, отчего расставленные в углах фикусы выглядели неестественно яркими. Ничто не наталкивало на мысль, что позади толстых стен этих комнат звук раздираемых глоток тонет, так и не вырвавшись наружу. Все, что происходит внутри лаборатории, остается там же. И, разумеется, никто из идущих навстречу приветливых сотрудников в белых халатах не расскажет, что для десятка парней, которым даже двадцати не исполнилось, эти коридоры стали конечным пунктом назначения.

Я поднялся на нужный этаж, плотно сжимая в руках папку с делами на моих ребят, свернул в конце коридора направо и прошел до конца, пока не добрался до нужного кабинета. На мгновение опустил голову, сомневаясь, стучать или нет, как в голове проскользнул образ. Невесомый, словно газовый платок, небрежно выроненный из рук и подхваченный ветром. Мелькнул и исчез.

Дверь внезапно распахнулась.

— О, Боже, Лавант!

Доктор Хейз едва не сбил меня с ног. Не то негодование, не то ужас промелькнул в его глазах.

— Полковник не сказал, что вы приедете.

Я изо всех сил попытался скрыть шок, намеренно удерживая взгляд на лице доктора. Хотя сам всеми силами пытался зацепиться за только что увиденное. Это точно было Эхо.

— Что-то не так? — Хейз озадаченно заглянул мне в глаза.

— Н-ничего, — пробормотал я и тряхнул головой, приказав себе думать, что у меня просто разыгралась фантазия.

— Тогда идемте! — И я послушно зашагал следом.

Мы спустились по лестнице. В нос ударил запах фенола и лимона. Во рту моментально стало горько.

Дежавю?

Нет, я давно в них не верил.

Я уже был здесь, помнил низкие потолки и серый кафель под подошвами. В прошлый раз я на нем поскользнулся. Кажется.

Рабочие вокруг нас толкали тележки с оборудованием по начищенному, почти зеркальному полу. Ведь вместо пяти мест, теперь требовалось больше двадцати.

Двадцать два! Помоги нам небо!

— Все-таки решили это сделать? — спросил я.

— Вынужден, — ответил доктор, и я понял, что не одинок в своей тихой панике. — Приказы не обсуждаются, сам знаешь.

Мне ли не знать.

Стоило отдать Хейзу должное — он никогда не начинал задвигать, какая это невероятная честь для офицера — потерять жизнь ради превосходства нашей армии и всей нации в целом.

— Надеюсь, вы помните, какими бывают последствия?

— С тобой позабудешь, — проворчал Хейз.

Я усмехнулся. Потому что когда очнулся после первой загрузки, уложил всех лаборантов, находящихся в операционной, а потом чуть не убил своего психиатра. Несмотря на то, что мои действия квалифицировали как «самозащиту», после этого случая солдат стали к креслам привязывать.

— А вот я начинаю забывать, — сам для себя добавил я.

За дверью всё оказалось так, как я запомнил. Стерильно белое помещение, пять узких кушеток в ряд. И свет. Много белого холодного света. Я почувствовал, как холод от стен проникает в кости.

— Загружать будем пятью отсеками по пять. Вам необходимо сформировать наиболее эффективные группы, потому что самая сильная привязанность возникает между агентами одного Эхо…

Тихий голос доктора звучал непривычно громко в замкнутом помещении. Я посмотрел на свое отражение в металлическом лотке, лежащем на стойке и кивнул. Раздался знакомый гул. Вентиляция заработала. Мозг почему-то ухватился за этот звук, пытаясь что-то вытащить со дна колодца моей памяти, как вдруг почувствовал, что я здесь такой не один. Еще одно Эхо находилось на территории центра, и на этот раз я не мог ошибаться.

— Идемте, Лавант, — щелчком захлопнув папку, произнес Хейз. Чувство присутствия чужака усилилось. Он сдвинулся, шагая мне навстречу.

Грудь сковало ледяной цепью, потому что то, что происходило, не имело логики. Из пятерых в живых остались только я и Джейсон, но он улетел обратно в Штаты.

Нет! Не может этого быть.

Я почувствовал чужие мысли, кружащие вокруг. Незнакомец тоже пытался понять, кто здесь.

Безумие, но я не мог сдержаться.

— Тай? — осторожно позвал я, закидывая сеть, сплетенную из его имени, так далеко, насколько позволял разум. Я не знал, чего боялся больше: собственного помешательства и того, что друг на самом деле жив.

И он ответил.

Я остановился как вкопанный, едва не сбитый с ног таким мощным потоком Эхо, словно на голову обрушилась лавина. Картинки мелькали перед глазами, и там был я. Лежал на кровати, с привязанными ремнями запястьями. Сидел, по-турецки сложив ноги, что-то рассказывая. Я не видел, с кем разговаривал, но, судя по пирсингу, это случилось недавно. Я был здесь перед тем, как мне в очередной раз стерли память.

— Кто ты? — спросил я.

Но незнакомец не назвал имени. А потом появились ступеньки. Он бежал наверх, перескакивая по две за раз. Распахнулась железная дверь. Ветер и солнце ударили в лицо, бликами отражаясь от мокрого бетонного покрытия.

Он вышел на крышу здания.

Доктор Хейз направился к выходу. Только я знал: теперь мне нужно совсем в другую сторону, потому что Эхо отдалялось все дальше и дальше, но картинка была настолько чёткой, что я мог почувствовать даже ветер на своём лице. Невероятно! Такого уровня владения сознанием достигал далеко не каждый оперативный агент.

Чужак медленно наклонился над зеркальной поверхностью лужи, в которой отражалось небо оттенка брома, и чёрные, как смоль, пряди, упали на лицо.

— Это девушка, — ошарашенно прошептал я.

***

Прямо передо мной вырисовывалась восточная стена хозяйственного корпуса Третьей лаборатории. На этом участке совершенно не предусмотрительно отсутствовали камеры.

Я подпрыгнул и, подтянувшись на руках, перемахнул через каменную ограду, что оказалось несложно. Именно по этой причине, когда многие парни бросали все силы на то, чтобы набрать побольше массы, я уделял внимание физической подготовке. Они наивно забывали, что с большим весом теряется скорость, пропадает гибкость и изворотливость. С комплекцией тяжелоатлета особо не попрыгаешь, да и скрываться в узких проходах затруднительно.

Я остановился в тени, где хорошо просматривался вход в здание, подождал, пока охранник выпустит последних сотрудников и закроет двери. К счастью, эта девчонка прекрасно ориентировалась в здешних путанных коридорах, поэтому успешно провела меня внутрь.

— Через тридцать минут наверху, — ответила она и продолжила сканировать взглядом карту здания. Откуда у нее доступ к такой информации, я ещё собирался выяснить.

Спустя полчаса я оказался на крыше, и только моя нога ступила на бетонный пол, словно из ниоткуда появилась черная тень, сгребла за локоть и затащила за выходящий наружу вентиляционный короб.

Она была именно такой, какой я видел её во сне. Одета во всё темное, отчего казалась ещё более крошечной. Кожаные штаны, заправленные в ботинки, рубашка словно с мужского плеча. Чёрный делал светлую кожу ещё бледнее, а миндалевидные зеленые глаза — похожей на дикого зверька, запертого в клетке.

— Соскучился, милый? — хитро улыбнулась незнакомка и сделала шаг навстречу.

Я и так не отличался румянцем, но готов об заклад биться, стал как стена, потому что в миг кровь отхлынула от моего лица.

Я выставил руки вперёд, защищаясь. От крошечной девушки метр шестьдесят ростом.

— Боже, Ник, я шучу, — рассмеялась она и склонила голову, с бесстыдным любопытством меня разглядывая. — Совсем чувство юмора растерял?

— Нет, — отрезал я, хотя облегчение вырвалось из легких, словно воздух из лопнувшего шарика. — Просто у тебя оно жуткое.

— По крайней мере, я до сих пор в состоянии веселиться, — пожала плечами девушка. — А значит, ещё есть надежда.

Она подошла почти впритык, взяла за запястья, и принялась разглядывать браслеты. Почему я разрешал ей прикасаться к себе? Никому другому я бы такого не позволил.

— Зараза, теперь их два, — с раздражением произнесла девушка.

На ее бледной руке был надет точно такой же. «Собственность Коракса». И хотя выглядел он безобидно, мог дать разряд достаточный, чтобы вырубить человека на несколько часов.

— Ты так легко сюда попал. Им определено стоит поднять вопрос об усиленной охране комплекса.

Кажется, ее забавляла эта маленькая победа над системой безопасности.

— Рейвен, — протянула девушка руку. Я замер, глядя ей в глаза. Такие знакомые. Настойчивые. — Можешь звать меня Рей, — добавила она, наблюдая за моей реакцией.

— Мы знакомимся не в первый раз? — осторожно спросил я.

— Бинго!

— Мы были… друзьями? Как долго?

— В прошлый раз около тридцати минут, — пожала она плечами, вышагивая вокруг меня по крыше. — Но разве дружба исчисляется временем? — Я удивленно смотрел на нее, не понимая, шутит она или говорит серьезно. — К тому же, ты единственный из вашей пятерки, кто продолжал появляться здесь.

«Потому что другие погибли».

— Так что, считай, у тебя не было выбора в вопросе друзей.

— Ты за этим меня сюда привела? — опешил я, глядя в безумные глаза этой ненормальной. — Потому что тебе стало скучно? Знаешь что, у меня нет на это дерьмо, что ты называешь дружбой, времени.

Я хотел развернуться и уйти, но она пригвоздила меня ладонью обратно в стенке. Хватка у нее была удивительно крепкая, хотя по хрупкой комплекции и не скажешь.

— Семь лет, — прошипела Рейвен, крепче сжимая в руке мою футболку, — в течение которых мне приходилось впахивать в три раза сильнее, чем всем вам вместе взятым. Что ты, чёрт тебя дери, вообще о себе возомнил? Не знаю, как там приятно в ваших военных академиях, но меня отец учил не бросать друзей в беде. А твоя голова — та еще беда. — Рейвен разжала кулак и со всей силы толкнула меня в стену. — А теперь, Кор-1, слушай и запоминай: я помогаю тебе, ты вытаскиваешь меня отсюда. На этом мы в прошлый раз и закончили.

— С какой стати я должен тебе верить? — я оттолкнул от себя ее руку, стараясь не навредить, но мышцы этой девушки были как сталь. — Как ты докажешь, что мы знакомы?

Рейвен отвечать не спешила. Она медленно обошла вокруг меня, не сводя взгляда. А потом я и опомниться не успел, как провалился в черноту.

Передо мной возвышалась металлическая дверь. Очередной психологический эксперимент, которыми так славился Коракс. Та же камера, что и пару недель назад, когда мы играли в занимательную игру, в которой побеждает тот, кто останется в сознании внутри дольше других. С виду обыкновенный бой. Только каждую минуту добавлялось по одному противнику. Меня хватило на двенадцать.

Я сжался от напряжения.

Технически наша пятерка была готова ко всему, вплоть до апокалипсиса, поэтому я понятия не имел, что или кто могло находиться по ту сторону сегодня.

— На выполнение задания не более трех минут, — голос Максфилда прозвучал холодно и чётко. Я обернулся. Полковник стоял прямо у меня за спиной. Парни выстроились рядом. — Не справишься за это время, Лавант… — он сделал паузу, подбирая правильные слова. — Я буду крайне разочарован.

Дверь медленно открылась, впуская, и я вошёл. Темнота тут же опутала своими щупальцами, затекая внутрь и не давая дышать. Таймер на стене громко тикал, отбивая ритм, но ничего не происходило.

Коракс умел давить на нервы. Хуже всего — стоять и ждать своего приговора, словно подсудимый.

Металлические ворота закрылись, и темноту порезал пучок направленного света. На треногом стуле прямо передо мной лежал пистолет, и я протянул к нему руку. Вес у оружия был привычный. Полная обойма патронов. Значит, будет проще, чем я рассчитывал.

Пистолет давно стал продолжением моей руки, так что поразить пару мишеней не составляло большого труда. Главная задача в этом помещении — тщательно угол рассчитать, потому что комната слишком узкая — рикошетов не избежать.

Вдруг свет загорелся. Я прищурился, моментально собравшись, и застыл.

У дальней стены на полу сидел тощий мальчишка. Подросток. Его заношенная куртка свисала с острых плеч, которыми он подпирал стену. Примерно так выглядели мы с Артом, когда нас привезли в Эдмундс.

Парень поднял на меня взгляд, и чёрная чёлка упала на изогнутые брови. Я мог поклясться, он выглядел в точности как я сам.

Бред. Зачем Масксфилду запирать меня в комнате с ребёнком?

Я сделал к нему шаг, затем ещё один. Пацан ничего не предпринимал, продолжая разглядывать свои ботинки с заляпаной грязью шнуровкой. Такие носили ученики Эдмундса. Значит, парень сирота или просто оказался не нужен собственным родственникам. «Его никто не станет искать», — подумал я. Кажется, он тоже прекрасно это понимал.

— Кто ты и за что здесь? — спросил я, но он не ответил.

Сколько он тут уже просидел?

Сколько его заставили просидеть здесь?

— Запретили говорить?

Юноша незаметно кивнул.

Таймер уже мигал красным, отбивая последние десять секунд. А пацан продолжал молча смотреть в пол.

Табло погасло, и наступила тишина.

Я обернулся спросить, что всё это значит, дернул ручку, но двери оказались закрыты. И тогда я всё понял. Мы не выйдем из этой комнаты до тех пор, пока в живых не останется лишь один.

Пистолет в руке потяжелел раз в триста, потому что теперь не этот мальчишка оказался в ловушке, а я сам.

Парень медленно вытянул из ботинок длинные шнурки и, сложив пополам, принялся плести штоковый узел. Словно ничего не происходило. Только зрачки у него в полную радужку. И дыхание вдох через два. Рваное.

Его страх выдавал себя неосознанно, и я приоткрыл рот, чтобы судорожно вдохнуть. Присел напротив на корточки, не зная, что делать, и только тогда заметил: в отличие от меня, мальчишка прекрасно знал, чем все закончится. Он смирился, даже не пытаясь бороться со смертью, которая приняла его собственное лицо. Только повзрослевшее лет на десять.

— Покончи уже с этим, а, — тихо сказал он, крепче затягивая верёвку, и я готов был набросился на него за то, сколько уязвимости, боли и слабости прозвучало в голосе. Не было даже намека на злость или ненависть, когда враг высился напротив с оружием в руках.

И в этот момент я ясно осознал, почему оказался здесь. Максфилд хотел показать, каким я сам был когда-то.

В голове отчаянно слышался его голос:

«Того слабака-мальчишки больше нет! Он умер, Ник, слышишь?

Вставай и дерись! Как бы плохо тебе не было!

Ник... Ник...» словно эхо в тоннеле, все дальше отдалялся голос, пока не исчез.

Он зашифровал в этой комнате послание, потому что знал, все это время я притворялся. Не отпустил прошлое, а просто спрятал ото всех за колючими заборами, по которым еще и ток пустил. Злыми ухмылками умело маскируя многочисленные ножевые раны на душе. И теперь, чтобы остаться в Кораксе, я вынужден его уничтожить. Убить в себе того забитого мальчишку и перешагнуть через его безжизненное тело.

Я сделал глубокий вдох и снял пистолет с предохранителя.

— Закрой глаза, — скомандовал я парню. Твердости хватило лишь на голос, для взгляда ее не осталось, поэтому я сам опустил глаза и добавил: — Не нужно тебе это видеть.

Я мог поклясться, что сквозь стены чувствовал, как довольно улыбаясь, полковник кивнул лаборантам, записывающим каждый чудовищный эксперимент в свои большие тетради. Наверное, мне не хватит целой жизни, чтобы до конца понять, что движет этими людьми. И я осознал, что ненавижу Коракс. Ненавижу каждую секунду, которую провел здесь, ненавижу тот факт, что сказал «хорошо», когда Джесс предложил уехать с ним — и ненавижу себя за это. Максфилд хотел, чтобы я не боролся со своим гневом, а принял его как свою силу? Да будет так!

Я сделал глубокий вдох и поднёс пистолет к собственному виску, ухмыльнувшись иронии. Шесть лет учился стрельбе, а теперь даже целиться нет необходимости.

И наступила такая тишина, что воздух, казалось, звенел, но я продолжал сидеть неподвижно, глядя на парня, который открыл глаза и в свою очередь молча смотрел на меня.

Разумеется, это был фарс. Максфилд не настолько глуп, чтобы собственными руками уничтожать бойцов, в которых столько вложено, а я не собирался играть по его правилам.

Дверь открылась, и комнату наполнил шепот. Я провалил задание, но мне было наплевать. Облегчённо выдохнув, я откинул пистолет в сторону и, опираясь на одно колено, начал медленно вставать, как вдруг прогремел выстрел.

Мальчишка, широко раскрыв глаза, все также сидел, прислонившись спиной к стене, побелевшими пальцами сжимая веревку. Из-под его тела к моим ногам потекла красная лента, словно ядовитая змея, все ближе и ближе, пока не остановилась, столкнувшись с носом моего ботинка. Образовав вокруг ног кровавое озеро.

— Молодец, Тайлер, — голос полковника вплелся в тишину неожиданно плавно, но прогремел в моей голове, как канонада.

Я обернулся и увидел Тая, сжимающего в руках пистолет.

А потом все вокруг превратилось в черную ярость. Я кинулся к нему, не замечая ни протестов лаборантов, ни оттаскивающих меня парней. Эхо вспыхнуло в голове кровью на кулаках, разбитым лицом друга, криками, раздававшимися будто из-под бетонных стен и растворилось в воздухе, словно дым в сумерках. Последнее, что я запомнил, были слова полковника:

— И вот эти двое снова там, откуда начали... На зачистку, обоих!

Пытаясь отдышаться, я дико озирался по сторонам, словно ожидая атаки. Не понял, как застыл, заняв оборонительную позицию. Сердце, понемногу входя в привычный ритм, все еще оглушительно колотилось.

Я опустил руки.

Словно нарезка из видеороликов, перед глазами все еще стоял Тай: его взгляд, голос, смех, который всегда казался слишком стеснительным для такого, как он. Но светлые воспоминания практически сразу исчезли, застилая все вокруг красным. Я снова чувствовал ужас и кричащее отчаяние, глядя на друга с пистолетом в руке и на то, с какой холодностью он забрал человеческую жизнь.

Мое доверие к собственной памяти сменило полюс. Теперь я даже сам себе не мог доверять. Рейвен смотрела на меня пристальным взглядом. Эта девушка пугала больше, чем все, что я только что видел.

— Это неправда! Этого не было в моих воспоминаниях, — зарычал я, угрожающе приближаясь.

— Тебе виднее. — На ее лице застыло сострадание. — Я лишь возвращаю то, что ты оставил мне на хранение.

— С какой стати тебе это делать?

Я все еще пытался игнорировать кадры, как в старом немом кино мелькавшие под веками, обрывая лавины эмоций, срывающиеся в ответ на них.

— Потому что, в отличие от тебя, я не теряю воспоминания.

Долгую минуту мы смотрели друг на друга.

— Потому что я и есть Альфа.

Теплый сентябрь закончился, и наступила промозглая осень. Я положил трубку, не дозвонившись до Виолы, — опять на занятиях, наверное, — и устало потёр глаза, не веря тому, сколько всего произошло за последнее время.

День был расписан с утра до ночи. Подготовка парней, тренировки, лабораторные тесты, куда мне приходилось их сопровождать. А еще Рейвен.

Я смотрел на эту девушку и удивлялся: как она смогла не сойти с ума в одиночестве? Как прожила столько лет, не выходя за пределы лабораторных стен?

Группа Альфа, байками о которой нас так долго кормили, оказалась одним единственным человеком, якорем Коракса и моим персональным парашютом, чтобы не разбиться о собственную жизнь.

Рейвен понадобилось меньше двух недель, чтобы сложить в моей голове то, что до этого Коракс так старательно разрушал. Это как собирать книгу, из которой вырвали все страницы и рассыпали к твоим ногам, приказывая рассказать, что в ней написано. И то, что скрывалось под обложкой, оказалось страшнее самого изощренного кошмара. Но, узнавая правду, внутри зародилась крошечная надежда, что этому можно положить конец. И если мои руки были по локоть в крови, то у Арта и Шона ещё оставался шанс исчезнуть, не запятнав себя. И я решил приложить для этого все усилия.

В то время, как Рейвен рассказывала все больше, Ви звонила все реже. Дважды на неделе она сбрасывала вызов, хотя разговоры по дороге в университет были нашей традицией, после чего не перезванивала, а писала сообщения, непривычно сухие и короткие. Разговоры заменили сообщения. Голос превратился в безликие черные символы.

Пару дней назад, когда я смог до неё дозвониться, услышал фоном смех и чужие голоса. Она пробубнила что-то про поход с подругами в паб, и я ввернул острое: «Желаю отлично повеселиться», после чего бросил трубку, вдруг ощутив нечто, чего не испытывал никогда прежде.

Крохотный черный монстр по имени Ревность в поисках нового хозяина сделал в мою сторону осторожный шаг. Ластясь, обернул вокруг ног свой длинный острый хвост и, тычась холодной мордой в ладонь, заглянул в глаза, нашептывая: «А ты не хотел верить…»

На этот раз я собирался разобраться наверняка.

Во время поездки к отцу я закинул в кошелек Виолы маячок. Голос совести такое решение не одобрял, но мне было спокойнее знать, что каждый вечер Ви возвращается в общежитие целой и невредимой.

Первую неделю я не мог прожить и пары часов не убедившись, все ли в порядке. Но мерцающая красная точка закономерно перемещалась между флажками «дом» — «университет» — «библиотека». И вскоре я успокоился. А потом появилась Рей, перевернув все вверх дном до такой степени, что мои мысли заняли откровения, которыми делилась со мной она, а также собственная память.

Я достал из ящика ноутбук и включил программу слежения.

Каково было мое удивление, когда маленький огонек под именем Виола, зажегся не в Лондоне, а там, где увидеть его я рассчитывал меньше всего на свете. В центре Карлайла.

Чёрный мотоцикл петлял по улицам следом за мерцающей точкой на карте. Я редко выбирался на нем в город, так что каждый раз, ощущая рев двигателя, наслаждался стальной мощью. Но не в этот раз.

Я давно опасался, что рано или поздно все хорошее закончится. И что-то произойдёт. Максфилд узнает о наших отношениях, или кто-то из ребят донесет, или Ви просто надоест эта странная недолюбовь на расстоянии, или ещё тысяча ситуаций, которые могут разорвать мое хрупкое счастье на куски, из которых уже больше никогда ничего не склеишь.

Я поднялся на третий этаж. Коммуникатор подтвердил, что за одной из двух дверей находилась девушка, которую я искал. Выбрав квартиру справа, я постучал.

Дверь распахнулась, и Виола Максфилд, в пижамных штанах и с пучком на голове замерла на пороге.

— Вот это встреча, — улыбнулся я.

Ви кинулась в сторону, кажется, сама не понимая, что собирается делать дальше. Не то закрыть дверь, не то смыться вниз по лестнице, поэтому я перехватил её руку и крутанул девушку, обхватив вокруг талии. А потом рывком притянул спиной к себе, словно пристегнул к собственному поясу.

— А вот теперь тебе придется все объяснить, — наклонившись как можно ближе к ее уху, прошептал я. — И на этот раз постарайся, чтобы я поверил.

***

Виола смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, а я молчал. В груди будто поселилась целая свора кошек, точащих свои заостренные когти о мою и так потрепанную душу. А я никогда не любил кошек.

— Ты простил меня? — прямо, в лоб, не ожидая оценки её действиям, спросила Виола.

Я поднял на неё тяжёлый взгляд. Уже месяц она жила в пяти кварталах от моего дома, но так и не нашла смелости признаться, что перевелась в университет Карлайла.

Я вспомнил нашу переписку: жалобы мимоходом на каблуки, застревающие в мощеных тротуарах, хотя территория её прошлого кампуса была выложена литыми плитами, внезапно свалившийся двойной объем домашнего задания и шумных соседей, хотя в Лондоне она жила в комнате одна. Просто не смог сложить все части воедино.

Я шумно выдохнул и присел на край стола, стараясь держать себя в руках.

— Целый месяц, Ви! — Сдерживать гнев оказалось сложнее, чем казалось. — У меня в голове не укладывается. О чем ты думала?

— Потому что ты бы решил, что я сделала это ради тебя, — выкрикнула она.

— Что за глупости!

Виола принялась вышагивать по комнате, резко выдыхая и хлопая не накрашенными ресницами. Будто пытаясь создать ими ураган.

— Зная твое раздутое самомнение, так бы и вышло! Еще и заявил бы, что я за тобой бегаю! — Ви посмотрела на меня самым уверенным взглядом, какой только имелся у неё в запасе. — А это не так! Потому что впервые в жизни я пошла против воли отца и выбрала то, чем хочу заниматься в жизни. Сама!

— Ну надо же какая самостоятельная! — не удержался я и поддел. — Надеюсь, я не нарушил твою свободу своим присутствием? А то могу уйти.

— Если хочешь, иди. Только что-то ты все еще здесь, в моей комнате…

— А через полчаса могу оказаться в чужой.

— Не видно, чтобы ты торопился...

— Уйду, когда сам захочу.

— Только если я тебя отпущу.

Я покачал головой. Девочка сознательно нарывалась на хорошую порку.

— Если я разрешу себя отпустить…

Виола подошла ближе, вытянула руки и обвила ими мою шею, насильно заставив наклониться, а потом прошептала, касаясь губами виска:

— Я не врала тебе. Я недоговаривала. Чувствуешь разницу? — явно намекая, что я сам неоднократно прикрывался тем, что не рассказывал всей правды. А затем и вовсе прикусила мочку уха.

— Ты таким образом загладить вину пытаешься? — глухо спросил я, крепче сжимая пальцы на ее талии. — В таком случае у тебя ничего не выйдет.

— Мне незачем заглаживать вину, потому что я ничего не сделала.

Я выдохнул, недовольно покачав головой, и встал, вынуждая ее попятиться.

— А то, что не брала трубку, заставляя сходить с ума, не в счет?

— Ты сам принял решение сходить с ума.

Эта девчонка мастерски умела подбирать аргументы, подбрасывая свежие дрова в полыхающий внутри меня пожар. Ее взгляд с каждой секундой искрился ярче, как будто наше общее упрямство разжигало азарт сильнее.

— Значит, так?

— Значит… — но договорить она не успела, потому что я подхватил ее на руки и повалил на диван.

Виола вскрикнула, а потом рассмеялась.

— Кажется, кто-то капитулировал?

— Не дождешься.

В ее глазах появился тот дерзкий блеск, который я так любил.

— Хватит уже строить из себя альфа-самца. Просто признайся, что скучал.

Хмыкнув, я покачал головой.

— Разве что по твоему жуткому упрямству, — ответил я, сажая ее к себе на колени.

— А еще по чему? — Ее пальцы уже играли с кончиками моих волос, закручивая их вверх.

— По этим маленьким веснушкам здесь, — я коснулся рыжих точек на ее плече губами, — и здесь, — потянул широкий ворот футболки ниже, полностью оголяя плечо.

— Ник, у меня соседка! — попыталась отбиться Виола, но поздно. Нужно было выгонять на пять поцелуев раньше, потому что она уже распалила меня до состояния лесного пожара.

Я скользнул руками по ребрам, вынуждая ее прогнуться. Виола запрокинула голову назад, открывая доступ к шее. Я коснулся её лица и провел указательным пальцем от виска к скулам и подбородку, а потом еще ниже. В ответ Ви издала полувздох-полустон.

А потом вдруг замерла, серьёзно посмотрев мне в глаза. С ее лица пропала улыбка.

Я потянулся ей навстречу, но она остановила меня, упираясь ладонью в грудь, и серьезно спросила:

— Постой, а как ты узнал, что я в Карлайле?

Я тяжело сглотнул.

Кажется, настала моя очередь оправдываться…

Минуло шесть дней, как мы с Виолой последний раз видели друг друга. Полковник Максфилд слишком бурно отреагировал на ее переезд в Карлайл, так что мы старались не светиться.

Клянусь, никогда в жизни время не тянулось настолько медленно. Даже подумать не мог, как это сложно — скучать по человеку. Поэтому, когда на мой стол приземлилось распоряжение о направлении в лабораторию Хелдшира, я, недолго думая, налил в термос кофе, постучал в дверь ее общежития и еще до восхода солнца увез Ви с собой.

— Семейный пансионат, — прочитала вывеску Виола.

Я останавливался в Хелдшире ранее и знал, что только две гостиницы расположены в радиусе полумили от нужной мне лаборатории. А значит, никто в Кораксе не догадается, что ночую я совершенно в ином месте. Сейчас же, глядя на обветшалый фасад, засомневался, что даже из двух вариантов сумел выбрать правильный. Но Виола, кажется, была довольна.

— Уж ты, как атмосферно! — шепотом произнесла она.

— Тебе правда нравится?

Мне самому было плевать, где жить. Всю дорогу я думал только о том, как останусь наконец с ней наедине. И меня волновал лишь один вопрос: неужели она думала также?

— Да я просто в восторге, — широко улыбнулась Ви, и мои губы сами сложились в ответную улыбку. — Я так боялась, что ты снимешь безвкусный номер в каком-нибудь сетевом отеле с видом на деловой центр, а это место просто волшебное. — Она обхватила свой подбородок большим и указательным пальцами и тихо добавила: — Созданное, чтобы влюбиться. — А потом достала из сумки блокнот и записала последнюю фразу.

После переезда в Карлайл Виола повсюду таскала с собой листочки, на которых записывала наброски своего романа, «который изменит все», как она обычно говорила. Что именно «все», Ви не уточняла. Но, разглядывая эмоции на ее лице в те моменты, когда она пишет, я мог с легкостью представить, как девичьи мечты превращаются в слова, обретают образы и улетают в мир, чтобы сделать его лучше.

— Идем! — Я приобнял ее, а она уткнулась носом в мой рукав. И все это ощущалось настолько правильно и естественно, словно наконец совпали две части одного целого.

Мы зашли внутрь.

Холл с низкими потолками являлся не то баром, не то стойкой регистрации. Внутри пахло имбирным элем и печеными яблоками. Улыбнувшись, Ви посмотрела на меня, и восторг от происходящего отразился на ее лице.

Надо признать, впечатление это место действительно производило неоднозначное. Взгляд Виолы бегал по комнате, то и дело останавливаясь на деталях интерьера, застрявшего в середине прошлого столетия. Столики из старого, потрескавшегося дерева, что ни один специально состаренный лофт не смог бы составить ему конкуренцию, пустовали. В этот час постояльцы, скорее всего, разбрелись по городу, изучая достопримечательности и заглядывая в сувенирные лавки.

Из-за стойки выглянул хозяин, столь же старый, как и это место.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он.

— Нам нужен номер на сутки.

Кончиками пальцев Виола едва коснулась моей руки, и от одного этого жеста захотелось тут же зацеловать ее до смерти. Я нетерпеливо постучал костяшками пальцев по стойке регистрации.

— Сожалею, но все номера заняты, — ответил хозяин, принявшись переставлять стаканы с места на место, протирая под ними засаленной тряпкой несуществующую пыль. — В городе проходит ежегодный пивной фестиваль. Свободных мест вы сейчас нигде не найдете.

Виола поджала губы и сдавленно выдохнула:

— Ну как же?

Я притянул ее рукой и поцеловал в макушку:

— Мы что-нибудь придумаем.

И вдруг внезапно поймал себя на мысли, что впервые сказал не «я», а «мы».

От осознания этого простого факта лицо вспыхнуло всеми оттенками алого. Кажется, улучшенную Кораксом терморегуляцию окончательно закоротило. Я торопливо опустил взгляд, не позволяя Виоле увидеть себя, поскорее развернулся, чтобы уйти, как вдруг старик окликнул:

— Есть у меня одна комната. Обычно мы ее не сдаем, но раз такое дело. — Он хитро улыбнулся и, сделав жест «подождите минуту», достал из-под прилавка ключ. — Пентхаус.

«Пентхаус» оказался крошечным чердаком с двускатной крышей, в которой были прорублены три окна на запад, а над устроенной из матраса без основания постелью в косых лучах витала золотистая пыль. При должной сноровке можно было даже умудриться не задевать головой потолок. Но большего нам было не нужно. Лишь место, где мы могли оставаться вдвоем, не боясь быть застуканным соседкой по комнате или прерванными очередным вызовом коммуникатора.

— Идем, — забросив вещи в комнату, я потащил Виолу к выходу. — До закрытия осталось пара часов, так что мы успеем.

— Куда? — спросила она и подала руку, чтобы я помог ей спуститься с лестницы.

В ответ я только покачал головой.

Для большинства туристов городская библиотека была всего лишь «старым зданием», теряющимся среди пестрящих сувенирами магазинчиков, но я был уверен: Ви оценит. И не ошибся. Её восторга хватило бы на пару сотен человек, так никогда сюда и не заглянувших.

— Книги, они ведь живые, — говорила она, гладя пальцами корешки. А я неспешно шагал рядом, позволяя ей купаться в своей стихии. — Они могут рассказать гораздо больше, чем любой из твоих друзей, постоянно прячутся, особенно когда тебе надо найти их срочно, а бывает, прыгают с полки прямо в руки.

Я рассмеялся:

— Не слишком ли у тебя богатая фантазия?

— Честное слово, на той неделе меня чуть не прибило «Айвенго» Вальтера Скотта.

Мягко подтолкнув Виолу локтем, я забрал из ее рук книгу, чтобы поставить обратно на полку.

— Уверен, старина Вальтер здесь ни при чем. Просто придерживай остальные, когда ставишь. Смотри, как я делаю. — Но не успел я закончить предложение, как довольно увесистый том какой-то дряни шлепнулся мне прямо на голову.

— Ай, — покосился я наверх. — Мерзкие книжки и мне объявили войну.

Виола звонко рассмеялась, но тут же закрыла рот рукой и добавила уже тише:

— Они просто защищают тех, кто в них верит, — а потом подобрала книгу с пола и принялась разглядывать то, что попало в её руки.

— Зачем он летит к солнцу? — спросила она, глядя на изображенного на обложке Икара, пытающего достать рукой огненный диск.

— Потому что гордый.

Я присел на широкий подоконник, из которого работники библиотеки устроили подобие скамьи, и прислонился спиной к оконной раме.

— Он хотел летать выше всех, но поднялся слишком близко к солнцу и, опалив свои крылья, упал в море.

— А мне кажется, что людям просто так проще думать. На самом деле он поступает так, потому что любит.

— Кого?

— Девушку-Солнце, — улыбнулась Ви, аккуратно положив книгу на полку. — Он готов отдать жизнь, но быть с любимой. Так эта история звучит гораздо интереснее. Так в ней больше правды, больше жизни.

— И как она выглядит? — спросил я, притягивая Виолу за запястье к себе на колени. — Девушка-Солнце.

Она провела рукой по моим волосам, откинув челку назад и, прижавшись щекой к голове, начала рассказывать:

— У нее яркая светящаяся кожа, словно отлитая из самого чистого золота, но в то же время живая и нежная, как лепестки только что распустившихся фиалок. Огненно-рыжие волосы, до самого пола, которые, словно расплавленная лава, волнами окутывают все вокруг. А улыбка — как огонек свечи в тысячу раскаленных солнц, что освещает даже самую беспроглядную ночь. Она держит на окне кактусы в больших глиняных горшках, и на каждом из них написаны имена его внутренних демонов: ирония, замкнутость, высокомерие[11].

— Звучит очень знакомо.

— Жаль, что ты больше не рисуешь. Я бы хотела, чтобы кто-то однажды перерисовал эту историю именно так.

Улыбнувшись, я попытался возразить, но Виола продолжала говорить, сосредоточенно глядя в окно, словно меня не замечая, а я наслаждался звуком ее голоса — такого теплого и вкрадчивого, словно сама Девушка-Солнце спустилась в мои ладони. Вдруг она замолчала и, слегка отстранившись, посмотрела на меня.

— Что? — растерянно спросил я. — Продолжай, я слушаю.

Я и не заметил, как моя рука, поглаживая подушечками пальцев ее кожу, вырисовывала на ней небольшие круги.

Виола коснулась моего подбородка, а потом осторожно поцеловала нижнюю губу. Почти не раскрывая рта. На секунду показалось, что мир завис, время остановилось. И я встретил ее губы, глубоко, по-настоящему. Успокоившиеся инстинкты снова встрепенулись, выплёскивая капли адреналина в кровь, и, услышав тихий стон, я окончательно потерял голову. Поднял Виолу на руки, вставая. Она обвила коленями мой торс и, перемежая поцелуи еле слышными вздохами, мы врезались в стоящий рядом стеллаж, на котором висела грифельная доска с обзором книжных новинок. Фанера треснула, и в том месте, куда я впечатал Виолу спиной, осталась небольшая вмятина.

— Вот черт, — прошептал я ей на ухо, замерев на месте. — Кажется, лучше поскорей убраться отсюда.

Виола закусила губу, сдерживая улыбку, повернула голову назад и, увидев масштаб разрушений, кивнула. Спустя минуту мы растворились в шумной толпе, топя смех в поцелуях.

Солнце, лениво опускавшееся, отдавало последние пьянящие мгновения осеннего вечера, кидая сонные блики на разогретый за день камень. Закрыв за собой дверь в номер, я повернул ключ и замер на мгновение, чтоб полюбоваться игрой света на изгибах женского тела и волосах, которые отливали красным золотом. Медленно сделал шаг вперед, ощущая, как сердце в груди сорвалось в пропасть от одного только вида стягивающей широкий свитер девушки.

Виола подошла к окну, собирая волосы в хвост резинкой, и оперлась руками на подоконник, всматриваясь в вечерние огни деревушки, складывающиеся в замысловатые узоры из ночных мотыльков и поблекших карнизов. Молчание окутало комнату, и Ви прервала задумчивую тишину шепотом:

— Все-таки эта история очень грустная.

— Какая история? — я обнял ее сзади за талию, положив голову на плечо.

— Про Икара и Девушку-Солнце, — накрывая мои руки своими тонкими ладонями, прошептала Ви. — Она напоминает мне нас.

— Потому что она такая же огненная, как ты?

— Потому что он такой же безрассудный, как ты, — ответила Виола.

— Думаю, он ни о чем в итоге не пожалеет.

Я развернул ее лицом к себе, так и не успев понять, что было в ее глазах. Призыв? Свет, оглушающий и разрывающий темную завесу, к которому стремиться все живое?

— И пострадает из-за этого, — чуть нахмурившись, произнесла Ви.

— А разве светить для кого-то не значит сгорать самому? — выдохнул я, когда мои губы приблизились к ее.

— Ник… — прошептала Ви, но имя затерялось в моих губах, а может, эхом вернулось обратно, не найдя выхода на свободу.

Тогда я понял, что значит лететь к Солнцу без надежды на спасение. Я уже был обречен, вопрос был лишь в том, сколько мне отмерено времени. Потому что не существовало такой силы, что смогла бы удержать меня от желания быть с этой девушкой. Мои губы признавали только ее, мои руки нуждались только в ее прикосновениях, скользя по коже и отыскивая самые нежные точки на усыпанном веснушками теле.

Я медленно опустился на колени, расшнуровал ее ботинки и провел рукой по гладкой коже, спуская гольфы вниз. Оставил поцелуй над коленом и еще один выше, пока подол шерстяного платья не задрался до самого пояса. Подхватив его, я поднялся на ноги, стягивая с Виолы платье через голову, и оно отправилось на пол, вслед за обувью. Я замер, потеряв способность здраво мыслить. Сознание затмило смесью из возбуждения, дрожи и абсолютного, всепоглощающего счастья.

Я стащил через голову футболку, опустился на постель и, потянув Виолу следом, усадил на себя. Ее колени сжимали мои бедра, мои губы нежно ласкали ее шею. Она была прекрасна. Самое невероятное создание, которое я только видел.

Невинное кружево белья подчеркивало рассыпавшиеся по груди и ключицам веснушки, словно тростниковый сахар на столе. Наверняка, на вкус такие же сладкие.

Я разомкнул ее губы поцелуем, не оглушительно страстным, как до этого, а хрупким и осторожным, который вместо огня был наполнен нежностью, и заглянул в глаза, чтобы провалиться в самую восхитительную бездну. Я и не заметил, как мы поменялись местами, но в следующий миг, придавив ее руки к матрасу, целовал губы, глаза, волосы на висках, шептал что-то бессмысленное, может, даже на французском. Чувствовал, как под моими пальцами расслабляются мышцы, как дыхание становится глубже. Виола коснулась моей руки, переплетая наши пальцы, и прикрыла глаза.

— Не надо, не закрывай, — попросил я.

Мне не терпелось, но я заставлял себя притормозить, до самого дна души ощущая груз ответственности. Теперь я ясно понимал: сам по себе секс ничего не значит. Он обретает смысл, лишь когда человек, готовый разделить его с тобой, значит для тебя все. И плевать, насколько мы несочетаемы, плевать, что не могло быть никакого «мы». Где-то в другой галактике сигналили машины, смеялись бродящие по улицам подростки, небо крошилось на крышу закатными осколками. Но наш личный мир захлопнулся внутри крошечной комнаты.

Вплетаясь пальцами в волосы. Закусывая губы. Заглушая вздохи. Закрывая глаза на этот раз от удовольствия.

— Не бойся, — прошептал я. — Я никому тебя не отдам, Девушка-Солнце.

***

Виола уснула, а я лежал, глядя в ночное небо, без надежды сомкнуть глаза. Мой желудок заурчал, напоминая, что не ел с обеда. Я осторожно вылез из кровати, подобрал с пола штаны и, не включая свет, закрыл дверь, чтобы спуститься вниз в поисках какой-нибудь еды для нас, когда Ви проснётся.

В коридоре было темно, поэтому зажжённый свет напротив привлек мой взгляд. Хозяин пансионата копался в небольшой кладовке, до верху заваленной всяким хламом. Бессонница, наверное. Он тянулся к верхней полке и скрюченными пальцами безуспешно пытался что-то оттуда достать, ворча под нос ругательства. Я подошёл сзади, приподнялся на носочки и выхватил нужный ему ящик.

Старик вздрогнул:

— Ох, ты напугал меня, паршивец.

— Простите. Хотел помочь, — пробормотал я и, протягивая ему коробку, неосознанно заглянул внутрь. Десятки тюбиков с краской, кисточки, чернильные перья были свалены в одну огромную кучу в полном беспорядке.

— Вы рисуете? — спросил, не в силах сдержать рвущееся на свободу любопытство.

— Нет, — покачал головой старик. — Это моей жены. Каждую осень она готовила новый плакат к сезону, это было нашей традицией со времен основания. Но её не стало, а сын говорит, пора очистить кладовку. Хочет поставить туда сушильные машины или черт знает какую ещё дрянь, — выругался он. — Вот, решил забрать отсюда её вещи, пока хоть что-то уцелело.

— Позвольте мне, — неосознанно протянул я руку, схватившись за ящик, сам не понимая, зачем.

— Что именно, парень?

— Нарисовать этот плакат.

Наверное, мы бы так и продолжали стоять, если бы не звук костяшек пальцев, которые я ненароком начал заламывать. Глупая на самом деле идея. С чего она вдруг мне пришла? Но старик широко улыбнулся и протянул свернутый в трубку ватман.

— Почту за честь, — ответил он.

***

Превратив свободные пару метров деревянного пола в студию, я разложил предметы по кругу. В металлической банке с подтеками краски стояли кисти. Горкой справа были свалены карандаши. Я поставил на пол ночник и, глядя на пустой лист, вздохнул, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Открыл банку с белилами, отставил в сторону. Покрутил кисточку между пальцев, поудобнее вкладывая в руку. Ощущение было не привычным, ведь я не рисовал с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.

— Ну хорошо, мам, — тихо прошептал я, — сейчас мы выясним, сколько себя ты в меня вложила.

Задрав голову, я распахнутыми глазами посмотрел сквозь окна на небо, пытаясь отыскать в голове самое яркое зимнее воспоминание. А потом закрыл глаза.

Мне снова десять. Холодные снежинки падают на лицо, и я пытаюсь поймать хоть пару из них ртом. Кто-то пронзительно визжит, а потом смеется. Наверняка, Джесс опять повалил Рози в сугроб.

Отец прикрикивает на них строго, хотя я знаю, сейчас он улыбнется, пошутит привычно, что брат таскается за ней, как глупый щенок, и мы пойдем играть в обещанный хоккей.

Я не заметил, как стал переносить свои ощущения на лист. Воспоминания растворилось в тишине комнаты и дыхании Ви, которая все еще крепко спала, положив под подушку локоть. Минуты, скользя сквозь пальцы, уплывали все быстрее, в то время как на бумаге появлялось все большее количество деталей, и впервые мне не хотелось останавливаться. Лишь когда последние штрихи были добавлены на картину, я бросил взгляд на часы и подумал, что они, наверное, сломались. Но посмотрев на то, что нарисовал, довольно улыбнулся. А потом потянулся к сваленным в кучу вещам, открыл блокнот Виолы и вывел внизу придуманную ей с утра фразу:

«Семейный пансионат «Хелдшир Рокс» приглашает вас влюбиться в это Рождество!»

Мой смешок разлетелся по комнате. Виола зашевелилась и приподнялась с кровати, разглядывая созданный на полу беспорядок.

— Краски? —спросила удивленно. — Откуда?

Она натянула мою футболку и осторожно соскользнула на пол.

— Решил помочь этому чахлому заведению с рекламой, — отмахнувшись, ответил я, хотя внутри бурлило такое количество эмоций, что я готов был разорваться от их избытка. — Знаю, это странно, но как-то само сложилось. Хозяин попросил, а я не смог отказаться. Хотя, может, это я предложил. Ох! Ностальгия, что ли… — затараторил я.

Ви притихла, по-видимому, не желая прерывать поток моего бессвязного бреда. Опустилась на колени, обняла со спины и осторожно поцеловала в плечо.

— Просто в нашей семье краски были чем-то настолько обыденным, что все детство я искренне удивлялся, когда, навещая друзей, не замечал расставленных по всему дому банок с кисточками. А тут увидел, и вдруг так захотелось. Не знаю, почему.

Пару секунд девушка молча изучала рисунок, а потом произнесла:

— Ник, это конечно красиво. Но… тебе не кажется, что ты несколько приукрасил?

Я убрал волосы с глаз и посмотрел на готовую картину. Пансионат действительно выглядел привлекательнее, чем в жизни. С рассохшихся окон не облезала краска, а несуществующие огни фонариков на фасаде только добавляли ему книжного очарования. Лес, что рос вокруг ограды, выглядел совсем не так, а ели, упирающиеся макушками в самые облака, были обсыпаны таким количеством снега, который не выпадал в Хелдшире, наверное… никогда.

Да что лукавить, на здешние места он был мало похож, но я бы никогда в этом не признался, поэтому хмыкнул:

— Это маркетинг, Морковь. Нарисуй я как есть, никто в здравом рассудке сюда бы даже не подумал приехать на праздники.

— А по-моему, это называется «обман».

— Эх, не зря тебя с факультета экономики попёрли, — пробормотал я и, засунув в зубы кисточку, закрутил банку с белилами, почти половину которой перевел, старательно накидывая на кончики деревьев шапки снега.

Виола толкнула в спину.

— Эй! Я сама ушла, наглый ты мошенник!

Обошла меня и забралась на колени, обхватив голыми ногами талию.

— Ви, — попытался запротестовать я, и с зажатой между зубов кисточки сорвалась капля и упала на ее голое бедро. — У меня ижжа тэбя вшя крашка рашмашетшя.

Виола смахнула каплю, испачкав два пальца, и нарисовала на моих щеках полоски, словно боевой раскрас перед наступлением.

— Эй, — выплюнул я изо рта кисточку. — Что ты творишь?

Ви довольно улыбалась. Спутанные локоны обрамляли ее лицо, и я заправил прядь ей за ухо. Подушечками пальцев пробежал по бедрам, поднялся выше, приподнимая футболку, и погладил живот большими пальцами.

— Поцелуй меня! — потребовала она. От недавней нерешительности не осталось и следа. Её пальцы обрисовали мои ключицы, грудь и спустились по животу к пряжке ремня, но я перехватил руку.

— Боюсь, тебе придется притормозить, потому что одними поцелуями я теперь не смогу ограничиться. — ответил я. — На первый раз хватит.

— А моего мнения ты, как обычно, не спрашиваешь?

— Не-а, — покачал я головой. Виола нахмурилась и взяла меня за подбородок:

— Тогда считай, что это приказ, лейтенант!

Я хмыкнул:

— Если забыла, я здесь командую.

В ее глазах загорелся огонек решимости, она наклонилась к моему лицу и, выдохнув в губы, произнесла:

— Уже нет…

И прошмыгнула в мое сердце, словно сквозняк в открытое окно.

***

Мы сидели в баре. Старик отвел плакат от глаз, пытаясь рассмотреть как следует, и когда он повернулся к свету, я заметил, что один из его зрачков полностью съеден катарактой. Несмотря на то, что болезнь мешала ему разглядеть детали, на морщинистом лице медленно расцветала улыбка. Она становилась все шире, а потом по щеке скатилась слеза, которую он тут же стер тыльной стороной ладони.

Я отвел взгляд, сделав вид, будто занят созерцанием утреннего света, пытающегося пробиться через витражное окно. Холл в столь ранний час пустовал, по-видимому, все постояльцы еще спали.

— Я покажу этот плакат сыну, теперешнему владельцу, — прервал молчание хозяин, сделав акцент на последнем слове, поясняя, что окончательное решение здесь давно принимает не он. — Было бы чудом в память о Мадлене снова возродить традицию и напечатать рекламу, как в старые времена. Спасибо, малыш.

— Не благодарите, сэр, — отмахнулся я.

— Святые угодники, перестань тыкать в меня этим жутким «сэр». Зови меня Айк.

Я улыбнулся и тихо добавил:

— Хорошо, Айк. Я рад, что смог снова взять в руки краски. Они напомнили мне дом, который я давным-давно потерял.

— А куда пропала твоя возлюбленная? — спросил хозяин гостиницы.

— Возлюбленная? — Я улыбнулся, потому что ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то из нынешнего века пользовался этим словом. — Почему вы вдруг спросили?

— Потому что ты сказал, что потерял свой дом, — удивленно пожал он плечами, — хотя я вижу, ты давно его нашел.

— Я вас не понимаю.

Айк наклонился и постучал узловатым пальцем по моей макушке. Один уголок его губ приподнялся в подобии улыбки, обнажая просвет в зубах. Я не смог не улыбнуться в ответ.

— Ник, — сказал он. — Дом — это не стены. Дом — это человек, рядом с которым ты чувствуешь себя собой, понимаешь? Это тепло объятий, тревоги и проблемы, вот что он за собой несет. Люди считают, что невозможно выжить без крыши над головой, еды или воды, но только имея все это, понимают: невозможно без человека, как растениям не выжить без…

— Солнца, — осторожно договорил я, и внутри вдруг стало так тепло, словно мой личный источник света вдруг засиял посреди морозной зимы.

— Верно, — тихо добавил он и поставил передо мной стакан с выпивкой. — А говорил, не понимаешь.

Оторвав от упаковки липкую ленту, старик принялся доставать бутылки с виски и аккуратно расставлять их на полках. Удивительно, но несмотря на плохое зрение, движения его были выверены в точности до миллиметра. Видно, всю жизнь здесь провел.

— Я, наверное, пойду, — сказал я и поднял оставшиеся пару коробок, чтобы ему не пришлось наклоняться, но Айк снова меня окликнул:

— Постой, у меня есть кое-что. Мадлена бы одобрила.

Он хлопнул себя по бедрам и, прошаркав в подсобку, принялся там усердно копаться.

Спустя пару минут раздался глухой хлопок о стойку. Я повернул голову и застыл, потому что передо мной стояла небольшая коробочка, в которой блестели два кольца.

Что за…

Вглядываясь в морщинистое лицо, я пытался отыскать там намек на то, что это шутка, но не находил.

— Зачем они мне? — осторожно спросил я.

— Оплата! Сегодня ты исполнил мою мечту, парень, вернул на много лет назад. Но ты это не только для меня сделал. Для Мадлены тоже, — добавил он. — Поэтому я хочу отдать их тебе.

— Вы что? Я не могу их взять, — подвинул я коробку обратно.

— Почему? Может, я не вижу какого цвета твои глаза, а через неделю позабуду даже этот разговор, но пытаюсь быть благодарным — так меня воспитывали.

— Шутите? — вскинулся я, но на его лице не было и следа веселья. — Ведь это все, что у вас от любимой женщины осталось? А как же память?

— Ник, — улыбнулся он, глядя куда-то в точку, поверх моей головы. — Память она ведь здесь, в сердце. Пожив не один десяток лет, понимаешь, что вещи — прах. Повседневность — вот из чего состоит наша жизнь. Вот что становится по-настоящему важным и дает тебе силы продолжать жить там, в мире за пределами твоего дома. Когда я собираю нашу старую пыльную елку, вешая на нее игрушки, что выбирала моя жена, или делаю наливку из смородины, то вспоминаю, как мы ее сажали, и понимаю: вот что делало каждый день бесценным. И все это здесь, — он коснулся дрожащей рукой груди. — У меня начальная стадия Альцгеймера, Ник. Я могу забыть по утру, где оставил свои ботинки, а через полгода, возможно, уже не вспомню, в каком году мы поженились, но память сердца, она не стирается. И я уверен, Мадлена бы порадовалась, что любовь, что мы пронесли с этими кольцами, будет жить дальше.

— Почему вы тогда не отдадите их своим детям?

Старик пожал плечами:

— Они им не нужны.

— Это, конечно, все великолепно: и елка, и смородина, — облокотившись на стойку, резко ответил я, принявшись гонять стакан из руки в руку. Исповедоваться перед незнакомцем — последнее, в чем я нуждался. — Но у нас все гораздо сложнее. Вы просто не знаете мою… возлюбленную. Она мечтает, чтоб все, как в книгах. Чтобы все правильно. Нормальные отношения, свидания в кафе и прогулки парках, знакомство с родителями, и белое платье, и цветы, и первый танец со своим мужем, и восторг в его глазах, когда он впервые увидит, как она будет медленно идти к алтарю. — Я опустил взгляд и тяжело вздохнул. — А я не могу ей этого дать. И вряд ли вообще когда-либо буду в состоянии.

— Но между тем ты принял решение быть с ней, раз вы сняли пентхаус. — Выражение лица Айка изменилось. Из добродушного превратившись в возмущенное. Казалось, ещё слово и он стукнет меня по голове своей клюкой. Его голос задребезжал. — Связать свою жизнь с кем-то — это не сиюминутная придурь, это решение. Решение научиться любить именно эту женщину. И что бы ни случилось, знать: ты справишься.

Я провел рукой по волосам, зачёсывая их назад, и тяжело вздохнул:

— Вы не понимаете. У меня работа, которая не позволяет вести нормальную жизнь, к тому же есть еще миллион причин против. Может, через пару лет, когда я наконец разберусь со всем дерьмом, что творится, я смогу задуматься над этим вопросом, но не сейчас. Вы были отличным мужем, но не я.

Старик покачав головой, хрипло рассмеялся.

— Может, так, а может, нет, — хитро улыбнулся он. — Проживешь столько же, сколько и я, поймешь, что не бывает однозначного ответа на этот вопрос. Всю нашу жизнь мы лавируем между любовью и желанием друг друга прибить.

— Но главное — сделать правильный выбор… — добавил я.

— Делать его каждый день, — поправил он, тяжело встал и, усмехнувшись, добавил: — Как закончишь, уберешь на место, если не нужны. Хотя кольца эти уже лет тридцать как на наши распухшие суставы не налезают.

Махнул рукой и вышел из комнаты.

— Сумасшедший дом, — подумал я, а потом все же взял одно из колец в руки и поднял вверх, к свету.

Винтажное, не от мира сего, как и сама Виола. Аккуратное и изящное, словно созданное для ее тонких пальцев. Присмотревшись, я заметил, что внутри выгравированы крылья и какие-то слова. «Все мы падаем…»

Перед глазами, словно нарезка из кинофильма, пролетели кадры: меня толкают с лестницы, и, поднявшись, я впервые вижу Виолу.

Я сижу на больничной койке с перемотанной спиной, а на ее скуле алеет огромный синяк. «Я упала. С лестницы», — тихо говорит она.

Я протянул руку ко второму кольцу, посмотреть, что там, и улыбнулся. Одно слово, которое меняет смысл всего предложения, превращая его во «Все мы влюбляемся».

Что это такое? Знак? Девушка, предназначенная мне Вселенной?

Я никогда в эту чушь не верил, даже не задумывался о том, как жил до появления Ви. А сейчас осознал, то все, что мог вспомнить — только одиночество, холод и пустоту. А еще ненависть. Внутри, в самом сердце. А сейчас она исчезла.

И я представил, как буду не жить, нет, всего лишь существовать без собственного солнца, без его тепла, рыжих веснушек по всему телу, стянутых в пучок волос и кружек чая, оставленных на каждой горизонтальной поверхности.

И кажется, я действительно падал.

— Все мы падаем… — тихо повторил я.

— Все мы влюбляемся… — поправил внутренний голос шепотом…

…Когда я вернулся в номер, уже полностью рассвело. Виола, по-турецки сложив ноги, сидела на постели, и что-то записывала.

— А я уже собиралась поисковый отряд собирать, — не поднимая глаз, сказала она. — Да, и я принесла кофе. Ты знал, что внизу есть автомат?

Я покачал головой. Ви в ответ улыбнулась: «Не благодари». Каждый раз, проявляя мимолетную заботу, она занимала в моей жизни чуть больше пространства. Чуть больше, чем закинутая в карман пара перчаток, хотя они мне никогда не требовались. Чуть больше, чем стакан горячего кофе после ночного дежурства или привычный телефонный звонок по вечерам.

Опустившись на постель, я сложил руки за голову, глядя сквозь окна в крыше на проплывающие облака, и подумал о том, что старик оказался прав. Как же глупо было искать свой дом среди холодных серых зданий города. Он всегда был ближе, чем казалось, — руку протяни.

Виола легла рядом. Закрыв глаза, я притянул ее к груди, а в кармане, издав тихий «дзынь», ударились друг о дружку два кольца…

…Вечером этого дня, стоя под потоками теплой воды, я думал о проведенных в Хелдшире выходных. Ощущения от прикосновений Виолы все еще горели под кожей. Выходные изменили меня. Теперь я хотел каждый день просыпаться с ней рядом. Хотел споров, мелких ссор и примирительного секса. Хотел, чтоб она в одной рубашке готовила завтрак, пусть даже получается это у нее отвратительно.

— Дом — это не место, — тихо повторил я, закрывая воду. — Мой дом — это Ви.

Достал телефон и написал Джейсону сообщение на личный, неизвестный Кораксу номер: «Мне нужны четыре американских паспорта, причем такие, чтоб не подкопаться» и — нажал отправить.

«Жилой комплекс Кросс Вилладж», — написал Шон. Чертыхнувшись про себя, я убрал телефон обратно в карман.

— Одна спальня, эркер в гостиной, а солнце встает…

Тяжело вздохнув, я запустил ладонь в волосы, откинул их назад и ответил:

— Не подходит. Давайте следующую, — а потом потащил Виолу вниз по лестнице, игнорируя ошеломленный взгляд риелтора, который, словно статуя, застыл с ключами в руках у все еще закрытой двери.

— Может, мы для приличия хоть внутрь заходить будем? — прошипела Ви, чересчур крепко сжав мою руку. — Все-таки это восьмая уже.

Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: у нас нет времени соблюдать приличия. Мы не влюбленная пара, с дотошной прагматичностью выбирающая себе любовное гнездышко. В нашем случае решение принимал не я, а браслеты на моих запястьях. Я не мог регулярно появляться по одному и тому же адресу, не вызывая в Кораксе подозрений. И как бы не любил Ви, не смог сдержаться и не бросить в ответ:

— Ты же знаешь, мы ищем не дом.

После возвращения из Хелдшира я готов был сорваться к ней в любое время дня и ночи, пусть даже ради одного единственного поцелуя под лестницей общежития. Я знал — мы рискуем. Виола тоже это понимала. Несколько раз мы пытались установить какие-то ограничения и правила, но тут же с превеликим удовольствием их нарушали.

Проехав в гробовом молчании еще два квартала, — кажется, агент по недвижимости уже начал меня побаиваться, — мы остановились у старого трёхэтажного дома и, пока поднимались по лестнице, я набрал Шона. С помощью установленной на ноутбуке программы он отслеживал мои перемещения по городу.

— Я уже даже не знаю, есть ли необходимость говорить, что из окна открывается вид на центральную площадь, — произнес риелтор, настороженно глядя на Виолу, словно опасаясь, что каждое новое сказанное слово сработает тем самым детонатором, вызывающим у клиентов отказ.

— Показывает спортбар «У Старого Джо», — сказал Шон.

Виола подняла на меня умоляющий взгляд. Широко улыбнувшись, я ей подмигнул и ответил в трубку:

— Паб на первом этаже. Прямо под нашими ногами, — потом, обернувшись к риэлтору, добавил: — Открывайте. — И коллективный вздох облегчения разнесся по лестничной клетке.

Квартира встретила нас полуденным солнечным светом. И хотя начали поиски мы ранним утром, закончили на удивление быстро. Всего четыре часа, благо не тратили время на заранее провальные варианты.

С довольной улыбкой Виола обвила мой торс руками.

— Кроме платы за первый месяц необходимо внести депозит, равный сумме аренды, — кашлянув в кулак, чтобы привлечь наше внимание, произнес агент.

— Я внесу, — одновременно ответили мы с Ви.

— Ты надо мной издеваешься, что ли? — отодвинулся я и посмотрел на нее взглядом «этот вопрос больше не обсуждается», потому что мы еще даже не нашли подходящую квартиру, а уже успели поругаться, кто будет за нее платить. Виола утверждала, что раз жить там будет она, то обязана платить хотя бы часть.

— Ви, ты не феминистка. Ты — принцесса, а принцессы сами за себя не платят, — сказал я. — Все еще хочешь делить аренду поровну — валяй. Только потом не дуйся, что я не буду носить тебя на руках. Борцы за равноправие ходят пешком. Так что я предупредил.

Ответом мне послужил полный негодования взгляд. На что я наклонился и, сжав ее щеки пальцами, чмокнул в губы, а потом на ухо прошептал:

— На этом разговор окончен.

Да, мы все еще ссоримся. Но есть в этих моментах то, что мне невероятно нравится: после того, как наорались друг на друга, выдохнуть, сгрести эту наглую засранку в охапку, завалить на кровать и пересчитать губами каждую веснушку на груди, ребрах и ключицах, пока она не прекратит отбиваться. А потом, целуясь до одури, оставлять на ее бедрах свои отпечатки, выстраивая мерный ритм. Вот таков наш шаткий мир.

Я знаю, что внутренние шрамы во мне не затянутся никогда, но они становятся светлее. Пустота вытесняется из моей души с каждой новой разбросанной вещью в коридоре, ароматом ее духов, впитавшихся в воротник моей рубашки или тремя жалкими кактусами, стоящими на кухонном окне, которым Ви все-таки имена придумала. Я сотню раз грозился от них избавиться. Но продолжал старательно поливать.

Оставалась лишь одна проблема: кто мог сказать, что ждет меня завтра? О пяти годах и речи быть не могло.

Я не мог обещать, что меня не пристрелят, что я не поеду рассудком через пару безумных экспериментов. Все, что у меня оставалось для Виолы, — сегодня. Но эта девушка не заслуживала так мало.

Держаться от нее как можно дальше — лучшее, что я мог сделать ради ее блага, и единственное, чего сделать не смог. И ни к какой логике мою тягу к этому рыжему чуду было не свести.

Поэтому в моей голове созрел план. И в его осуществлении неожиданно помогла Рейвен. Единственный человек, ненавидящий Коракс настолько же сильно, как я сам.

Она оказалась за стенами третьей лаборатории в четырнадцать и больше их не покидала. Ее браслет был настроен только на территорию комплекса. И хотя он и раскинулся на многие мили, девушка давно мечтала покинуть его ворота.

Почему ее держали взаперти, почему не разрешали, как нам, выходить в город, я не знал. Рей не рассказывала, а я никогда не спрашивал. В моем шкафу за сотней чугунных замков хватало своих скелетов.

Наша сделка была проста: я вытаскиваю ее — она обеспечивает меня и парней железобетонным прикрытием. Данными, которые станут гарантом нашей свободы.

Личные дела. Задания. Адреса. Лабораторные тесты. Счета в банках, на которые переводились деньги за миссии, о существовании которых министерство обороны даже не подозревало. Заказные убийства, кража информации и многое другое, чем агенты занимались под прикрытием. Чем занимался я.

Не то, чтобы я специально просил Рей помочь, в нашу последнюю встречу она сама предложила мне эту информацию в обмен на собственную свободу. И я согласился.

А между тем время мчалось. Оно неслось галопом, и ему было совершенно до лампочки, что каждый день, глядя на календарь, рука на моем горле сжималась все сильней, потому что я понимал: назад дороги не будет.

Моя жизнь превратилась в счет.

Шестьдесят четыре дня до побега.

Двенадцать дверей с электро-магнитным кодовым замком.

Три лаборанта и восемь вооруженных охранников.

Два километра коридоров лаборатории.

Все эти цифры я выучил слишком хорошо.

Скачивая личные дела каждого агента, когда-либо проходившего через ворота Коракса, я не стал заглядывать внутрь. Подумал только, что напрасно. Почти все парни уже мертвы. Откинув сожаления в сторону, я заботился о тех, кому в скором времени предстоит пополнить ряды имен среди сотен файлов. Они важнее.

Когда на экране начала копироваться папка с именем Тайлер Ламм, я несколько секунд сверлил взглядом заголовок его личного дела, а затем все-таки закрыл ноутбук. Каждый раз, когда я был рядом с Ви, то думал, что на моем месте должен был быть Тай. Это убивало.

Я знал, что мне надо найти способ отпустить его, избавиться хотя бы частично от чувства вины за его смерть, но не делал этого. Не желал, чтобы та часть меня, что он успел занять, заросла чем-то незначительным и мелким, не хотел забывать, что благодаря ему был все еще жив. Именно в тот момент я вспомнил про дерево, которое являлось символом Хелдшира. Города, в котором он погиб. Города, в котором я ожил. Этот бук как будто был мной. Половина уничтожена, но вторая все ещё тянется к небу. В тот же вечер я зарисовал его по фотографии, и на следующее утро татуировщик перенес рисунок на мою кожу. С тех пор прошла неделя, но я так и не смог рассказать Ви.

Прозвучал сигнал домофона, оповещая о ее приходе, и я устало потер глаза. До побега оставалось сорок пять дней.

Скинув ботинки и куртку, она подошла сзади и, обняв меня, уперлась подбородком в плечо. На экране последняя папка заняла свое место в общем хранилище. Повисла тишина. Мысли вернулись к грядущей миссии, и я понял, что так до сих пор не решился задать ей главный вопрос.

Тонкая ладонь невесомо коснулась моей щеки, и я закрыл глаза, чтобы раствориться в этом ласковом чувстве. Прикосновения Виолы всегда были такими тёплыми, мягкими, искренними.

Глядя мне в глаза, она спросила тихо:

— О чем ты опять задумался?

Это был самый подходящий момент, чтобы наконец признаться, но Виола, не дожидаясь ответа, села ко мне на колени и, двумя руками убрав с моего лица волосы, поцеловала. Я не понимал, почему она так действует на меня, но стоило моим губам раздвинуть ее губы, как все планы летели в тартарары.

А может, разговоры могут подождать? Подумаешь, еще одна неудачная попытка в армии проваленных шансов. Их за последнюю неделю уже было столько, что пополнения в рядах никто не заметит.

Одной рукой комкая мою кофту, второй Ви мягко притягивала меня ближе, зарываясь рукой в отросшие на затылке волосы. Ее руки потянулись, чтобы снять с меня свитер, и тут я вспомнил про татуировку, перехватил запястье, но вышло слишком резко.

Виола замерла на вдохе, пристально глядя мне в глаза.

— Что-то не так? — недоверчиво спросила она. Я покачал головой, медленно отстраняясь, но Виола не поверила. — Тебя что, опять на тренировке избили до полусмерти? Все бока в синяках?

— Я сейчас объясню, — выставив перед собой руки, ответил я, но Ви уже подскочила с дивана и одним резким движением задрала мой свитер.

Виола застыла, а я смотрел, как ее корежит.

Несколько раз вдохнув и выдохнув, она прикрыла глаза и принялась мерить гостиную шагами. Судя по выражению лица, держа себя в руках из последних сил.

— Я могу объяснить. — Я подошел к ней, протянул руку, но тут же опустил ее, так и не прикоснувшись.

— Прекрасно, — сухо выдала Ви, нервно поправив на себе одежду, и отвернулась, уставившись в окно.

— Брось, я что, по лицу твоему не вижу? — засунув руки в карманы, ответил я. — Говори уже все, что думаешь.

Этот разговор назревал давно, просто я отгородился, скрывая правду. И теперь она возводила между нами стену непонимания, нарочно не глядя мне в глаза. Но я успел заметить, насколько сильная в них мелькнула обида. Внутри все парализовало от плохого предчувствия.

— У меня только один вопрос, Ник, — сказала девушка. — Почему?

— Что именно? — неожиданно для себя произнес я слишком громко. Внутри завертелась сотня вопросов. Почему я татуировку сделал? Почему не рассказал ей? Разрешения не спросил? Почему я, а не Тай, в конце концов? Но озвучил я лишь один единственный: — Почему что?

Сложив на груди руки, словно отгораживаясь этим жестом, Виола горько усмехнулась:

— Знаешь, я всегда говорила, что не из тех, кто судит книгу по обложке. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? — Она нарочно не смотрела в мою сторону, зациклившись на одной точке. А я продолжал стоять, не в силах сделать даже шаг. — Скажи, неужели я такая наивная? Или вселенная мне мстит, потому что я сама не могу ответить на вопрос: почему из всех парней выбрала единственного, кто меньше всего мне подходит? Самого несносного, упрямого идиота, который вечно сам себе на уме. Может, ты мне ответишь, а, Ник?

Резко приблизившись к ней, я развернул ее к себе и обхватив ладонями лицо, выдохнул в самые губы:

— Потому что я люблю тебя! — А потом добавил тихо: — А ты любишь меня.

Наступила тяжелая тишина, пока мы упрямо глядели друг на друга.

— Что ты сказал?

— Потому что я люблю тебя, — повторил я и взял ее ладонь в свою. — Я хочу уехать, Ви. Сбежать из Коракса, начать все с начала в другой стране, и прошу тебя поехать со мной.

Я достал из кармана то самое кольцо, что так долго ждало своего часа. Глаза Виолы широко распахнулись.

— Это не предложение выйти за меня. Пока что.

Наконец настал час, чтобы собрать всю волю и произнести запланированную речь, но вдруг я понял, что все заготовленные слова не сработают. Несмотря на ее фанатическую любовь к красивым выражениям, они ей никогда не были нужны. Значение имели лишь поступки. Поэтому мне оставалось только озвучить правду:

— Я знаю, как тяжело меня любить. И характер у меня не подарок. Но я хочу, чтобы ты знала, если согласишься, я готов всю свою жизнь доказывать, что ты не ошиблась.

Я никогда не представлял рядом с собой другого человека. Да, мне нравились девушки, я нравился им, чем неоднократно пользовался, но ни одну из них я не видел в своем будущем. До этого момента.

— Я хочу тебя, — сказал я на этот раз предельно серьезно. Виола попыталась открыть рот, но я не дал ей сказать ни слова, прикладывая палец к губам. — Не в том смысле. Хотя и в том тоже, но сейчас не об этом. Я хочу дом, — бережно накрыв ее руки своими ладонями, тихо пояснил я. — И елку на Рождество, и… Что там ещё полагается? Хочу продолжать бесконечно спорить с тобой из-за всяких глупостей и, рассердившись, целовать, чтобы доказать свою правоту, ведь только так можно заставить тебя замолчать. Я хочу быть с тобой, Морковка.

Ее нижняя губа задрожала. Одна слезинка скатилась по щеке, и я поймал ее большим пальцем.

— Эй, ну ты что?

Глядя на ее улыбку, пробивающуюся сквозь слезы, я понял, насколько зависим. О том, что Виола — моя главная слабость, я знал с самого первого дня, когда поцеловал ее. И полностью смирился. Но только сейчас, держа в руках ее ладонь, а в столе коробку с паспортами, в полной мере осознал, что она моя сила. И надежда на будущее.

— У нас получится, Ви! — пообещал я.

Она коснулась моего лица кончиками пальцев и кивнула.

— Это означает «да»? Ты согласна?

— Да, — подтвердила она, начав смеяться. Виола обняла меня за шею и прижалась губами к моим. — Но как же я все равно злюсь на тебя, идиот, — прошептала она, оставляя на губах несколько коротких, спешных поцелуев. Зарываясь руками в волосы, сжимая и не позволяя отстраниться ни на секунду. Углубляя поцелуй, я кивнул, оторвавшись, успел ответить только «Я знаю», и мы снова одновременно подались навстречу друг другу, встречаясь губами, запечатывая этот момент в памяти так, чтобы никогда не забыть.

В тот вечер я надел Ви кольцо на палец, а свое повесил на цепочку к двум медальонам. Моему собственному и Тайлера. И хотя мне не суждено было надеть его до тех пор, пока оковы с моих рук не падут, я знал, что оно со мной, близко к сердцу.

***

Побег был назначен на середину декабря.

Оставалась лишь одна проблема — мои браслеты, и избавиться от них я мог только одним способом — пройти загрузку вместе с парнями. Последние несколько дней я искал любой способ избежать этого, но не нашел. Процедура Эхо была единственной, во время которой требовались абсолютно чистые запястья.

Парни пока не до конца понимали, что их ждет. Арт отшучивался, что чем меньше помнишь, тем чище совесть. Шон сохранял мрачное спокойствие. А я, неоднократно смотревший в опустевшие пыльные чердаки собственной памяти, чувствовал только одно — безысходность. Потому что теперь у меня были воспоминания, которые я боялся потерять.

Мы готовились долго и тщательно. За всю свою жизнь я не проделывал такого количества работы, пытаясь предусмотреть все возможные варианты развития событий.

Основная надежда, как и прежде, возлагалась на Виолу. Чуть меньше часа мы будем оставаться в полной памяти. Этого хватит, чтобы сбежать из лаборатории и затаиться на время. За несколько дней с помощью дневников, хранящихся у моей девушки, мы восстановим воспоминания и вытащим Рей. Дальше нас ждут спрятанные в Хэлдшире паспорта и диск с информацией, которую предоставила Рейвен — гарант нашей безопасности в обмен на свободу.

Но беспокойство все равно жужжало в голове назойливой мухой. Страх не за себя, всегда только об одном, что из-за моих просчетов пострадают парни или Ви.

Поэтому на случай, если что-то пойдет не так, я оставил себе подсказки. Кольца, татуировку и жетон Тайлера. Вещи, которые всегда будут со мной. Детали, на которые не обратит внимание Коракс, если я провалюсь, но которые рано или поздно приведут меня к спрятанной информации.

Последние недели перед побегом оказались моим персональным испытанием на психологическую стойкость. Я не ждал, что будет просто. Но одно дело — предполагать, другое — шагнуть с верой в черноту, ведя за собой остальных, не зная, есть ли под подошвой ног основание.

Но Виола верила.

Помогала, поддерживала, сжимая зубы и стискивая ладони, терпела в те дни, когда я не мог уснуть.

Когда швырял в стены стопки газет, пытаясь уничтожить летопись моих преступлений.

Когда готов был выть от бессилия, я ей спасался.

— Чего ты боишься забыть больше всего? — в одну из таких ночей спросила Ви.

Она лежала на животе, зарывшись лицом в подушку и одним глазом глядя на мое лицо.

— Тебя.

Виола повернулась на бок, обняв меня за шею, пододвинулась ближе, уткнулась носом в мое плечо и тихо произнесла:

— Помнишь, ты говорил, что любовь можно вытравить из памяти, но невозможно из сердца?

Я кивнул, надеясь на то, что эти слова и против Эхо смогут выстоять. Виола подняла голову и посмотрела мне в глаза своими. Синими, словно океан. И вдруг я вернулся в свои тринадцать…

Я сердито шагал как можно дальше от школы, сжав в карманах кулаки и трясясь от несправедливости.

«Как Торн мог обвинить во всем меня? Хотя кого ж еще, раз сам не досмотрел? Но ведь не я, а этот придурок Ламм ударил первым».

Я со всего размаху пнул камень, он пролетев дугой, ударился о каменную ограду.

«Наплевать! Зато его разбитый нос эту несправедливость с лихвой компенсировал», — я хитро улыбнулся и, на ходу сорвав сорняк, хлестнул им по стволу дерева.

Я шагал все дальше, пока не вышел к озеру. Глядя на разбитые кулаки, решил смыть кровь водой, как вдруг тишина прервалась чужим присутствием. Я замер, прислушиваясь.

— Тай, ну зачем ты полез в драку? — осуждающе произнес девичий голос.

Ну конечно же. К кому еще Ламм мог побежать, зализывать раны? Разумеется, к дочке полковника.

Я осторожно подкрался ближе и отодвинул ветку, чтобы получше их рассмотреть. Эти двое сидели на старом пирсе, не глядя друг на друга. Виола сжимала в руках белый платок, а Тайлер растирал ушибленные костяшки пальцев.

— Я всегда буду тебя защищать! — повернувшись к девушке, решительно заявил он.

Вот позер!

«От кого, придурок? — подумал я. — Ты реально считаешь, что в этом заведении найдется хоть один самоубийца, который посмеет директорскую дочку хоть пальцем тронуть?»

Я покачал головой и театрально закатил глаза.

Виола коснулась платком его лица, чтобы стереть кровь, и я заметил, что носу и губе Ламма досталось особо сильно. Мои собственные кулаки тут же жалобно заныли.

— В этом больше нет необходимости, — понуро ответила Виола и, убрав руку от его лица, опустила глаза, а потом добавила: — Потому что завтра меня здесь уже не будет. Я уезжаю.

Вот так новость!

Неловкость повисла между ними, а я стоял, словно столб, и ждал. Чего? Сам не знаю. Стоило уйти, но я не мог пошевелиться. А потом Тай решился. Наклонился, облизал кровоточащую губу и пальцами заправил прядь волос Виоле за ухо. Словно в замедленной съемке я видел сокращающееся между ними расстояние и боялся даже вдохнуть. Виола подняла глаза, и когда их рты почти соприкоснулись, резко повернула голову. Наши взгляды пересеклись. Мне показалось, я падаю…

Губы Тайлера мазнули по ее щеке. Виола ахнула, приоткрыв рот, от чего внутри все сжалось, и застыла не шевелясь. Как и я.

Только когда испачканная в крови рука коснулась ее щеки, Виола моргнула, а я наконец пришел в себя. И, резко сорвавшись с места, сбежал…

Чтобы спустя девять лет, глядя в эти же самые глаза, остаться. Осознавая, что слово «совпадение» в этой вселенной вообще не имеет право на существование. Потому что сам стал тем глупцом, посмевшим посоревноваться с судьбой за право стать счастливым.

С тех пор моя жизнь превратилась в счет.

Семь дней до побега.

Четыре паспорта в моих руках.

Триста восемь миль до аэропорта Хитроу.

И сорок восемь минут, чтобы все забыть.

Это последняя запись.

И да поможет нам небо.