Терпеть не могу утры. Я - патологическая сова. А ещё хроническая обжора и, по мнению моего бывшего мужа, профессиональная неудачница. Встаю на весы с чувством глубокого фатализма. Ритуал нарушать никак нельзя, ни один грамм не должен пройти незаметно. Надежда теплится внутри, но цифры неумолимы. Плюс двести грамм. Снова… Просто замечательно! И на мышцы не свалить. Мышцы у меня есть только лице, для жевания, и они всегда в отличной форме.

Ухожу в ванную, по дороге ища виноватых. Конечно же вчерашний эклеры. Зачем только я их испекла? Потому что стресс можно запечатать в тесто, но только в теории. На практике он запечатывается в мои бока и саркастически улыбается по утрам в зеркале.

- Мам, что горит? - доносится из комнаты сына.

- Ой, черт! - С щеткой во рту, мчусь на кухню.

Ну не горит конечно, а уже сгорело, и это был завтрак сына. А все потому, что утро и я несовместимы.

На пороге возникает Костя, мой сын-подросток, весь такой заспанный и забавный в своем халате с принтом из «Наруто».

- Опять без завтрака? - вздыхает он с интонацией, будто я его голодом морю. От отца научился.

- Прости, родной, я сейчас… - суетливо бросаю, и хватаюсь за другую сковороду.

- Забей, - машет он рукой. - Бутер съем.

- Костя, что за слово «забей»?

Он закатывает глаза и плюхается за стол. Наливаю ему чай и готовлю новую яичницу. Запах жареной колбасы щекочет ноздри, и мой желудок подает жалостливый сигнал SOS.

Нет уж, Я кремень, ещё одного плюса на весах просто не выдержу. Села на диету? Сиди!

Хотя какая это диета… Это больше похоже на затяжное самоистязание с перерывом на эклеры.

Ставлю перед сыном тарелку и отхожу к окну с чашкой кофе. За окном во всю расцветает золотая осень, такая фотогеничная, что хоть открывай нельзяграм. А я думаю о Костиной яичнице, он так аппетитно жует, что я едва не захлебываюсь слюной.

Может, ну ее, эту диету? Я же не на конкурс «Мисс Вселенная» готовлюсь. Я всего лишь бухгалтер. Мое тело должно внушать доверие клиентам, а не вызывать приступ восторга.

Надо быть честной с собой. Ни о каком восторге речи быть не может и вряд ли когда-то это случится. Сбежавший муж назвал меня «неподъемными активами».

Сила воли тает на глазах, и я уже мысленно протягиваю руку к сковороде, как вдруг вижу грузовик, подъехавший к подъезду.

- Это ещё что за новости? - одергиваю тюль. - Кто-то переезжает, что ли?

- А, да, - с набитым ртом говорит Костик. - Девка новая будет в моем классе учиться. И ещё жить в соседней квартире.

- Не «девка», а девочка. Что за жаргон?

- Пофиг, - отмахивается он. - Мне пора.

- Давай, только чтобы меня опять в школу не вызывали. Ладно?

- Мам, ну ты же знаешь, я ангел, - он делает невинные глаза и целует меня в щеку.

- Знаю, - вздыхаю я. - Лети, ангел, и не забывай, что у ангелов тоже есть электронные дневники, а у родителей мобильные телефоны.

Пока сын одевается, подхожу к шкафу в своей комнате. Распахиваю створки и смотрю на череду вешалок с одеждой. Выкидываю несколько вариантов на кровать и разглядываю их с невыносимой грустью, ведь больше утр я ненавижу голодовку, а ещё офисный дресс-код. Хотя бы потому, что подходит такая форма одежды ни для любой комплекции, но шефу нашей корпорации плевать, ему все нравится.

Провожаю Костика, с тоской смотрю на часы и возвращаюсь в комнату. Подбираю униформу: брюки, в которых я чувствую себя сосиской, и блузку, пятая пуговица которой смотрит на меня с немым укором, грозясь отлететь кому-нибудь в лоб.

Надо было вчера есть сельдерей. Или пить воду. Или просто лежать и не дышать.

Натягиваю сверху мешковатый кардиган, чтобы прикрыть слишком уж аппетитные формы. Природа щедро наградила меня одним и совсем обделила другим.

Бывший такого дара не оценил и сбежал к секретарше, которая питается солнечным светом, а я осталась с сыном, квартирой в ипотеке и с неистребимой любовью к углеводам. И знаете что? Углеводы меня ещё ни разу не предавали!

Самое время плюнуть на то, что осталась одна и… ну уж нет, никаких кошек у меня не будет! И никакой принц мне не нужен, одной вполне комфортно. Главное сына на ноги поставить.

Убеждаю себя и возвращаюсь на кухню. До работы ещё есть время, и мой внутренний бухгалтер требует снижения издержек. А именно не тратиться на столовую, а взять еду из дома.

Нарезаю овощи для салата, на сухой сковороде обжариваю куриную грудку, а чтобы не было так грустно, отрезаю себе маленький, совсем крошечный кусок пирога с клубникой.

Ну, для настроения. Без настроения на диете далеко не уедешь.

Почти заканчиваю, раскладывая еду по контейнерам, как мой персональный дзен прерывает звонок. На экране фото начальника, а под ней надпись: «Сморчков Эдуард Петрович». Ледяная волна мурашек прокатывается по спине. Я смахиваю сахарную пудру с пальцев и беру трубку.

- Людмила Борисовна, вы не забыли, что сегодня рабочий день?

- Конечно нет, - обиженно фыркаю и перевожу взгляд на часы. - О, черт!

Как так случилось, что я совсем забыла про время?

- У вас все в порядке? - в динамике слышится смешок. - Может, вам помощь вызвать? Скорая, пожарные?

- Я скоро буду, почти на месте, - вру и не краснею, но очень рассчитываю на снисхождение за былые заслуги.

- У вас пятнадцать минут, Людмила Борисовна! - предупреждает начальник. - Иначе можете искать себе новое место работы.

Да, конечно. Как они будут без бухгалтера? Смешно…

- Поняла, - сбрасываю звонок и несусь в прихожую.

Ботинки, пальто. Рука тянется к двери… И тут начинается самое интересное.

Дверь открывается на пару сантиметров и с глухим стуком упирается во что-то.

Что за ерунда?

Толкаю сильнее, но бесполезно. Наваливаюсь всем весом и все равно ничего не получается.

Что за…? Просовываю руку в щель. Картон. Коробки. Целая гора.

- Переезд! -доходит до меня. - Новые соседи. Те самые, что «в соседней квартире»! И они, видимо, решили начать новую жизнь, похоронив меня заживо.

Паника накатывает огромным катком и раскатывает меня по полу. Не то чтобы я боялась умереть в одиночестве, для бухгалтера это почти профессиональная мечта. Но умереть, опоздав на работу и лишившись зарплаты? Это уже слишком.

Бегу к окну, но грузовик уже уехал. Что за бред? Так не бывает!

Возвращаюсь к двери в надежде, что все как-то само разрулилось, но ничего не изменилось. Опускаюсь на пуфик и тяжело вздыхаю. Остается только достойно принять свою участь. Сегодня не мое утро, не мой день…

Рука сама тянется к сумке. Достаю из нее тот самый пирог и со скорбным видом откусываю кусочек.

Что поделать, стресс…

Жую и представляю, как ищу новую работу. А вместе с ней новый душный коллектив, тираничного начальника. Перспектива так себе.

Внезапно за дверью слышится какой-то шум, точнее чьи-то тяжелые шаги.

- Эй! Там кто-то есть? - лечу к двери.

- Твою мать, идиоты! - раздается бархатистый баритон с примесью праведного гнева.

- Это ваши коробки? - спрашиваю, стараясь говорить спокойно.

- Мои… Грузчики, балбесы, наворотили тут…

- Выпустите меня немедленно! Я из-за вас опаздываю… - не успеваю закончить гневную тираду, как меня накрывает приступ икоты.

Идеально. Просто шедевр.

- Легко сказать, - бормочет мужчина по ту сторону баррикад. - Сейчас попробую расчистить проход, и вы протиснетесь.

Я бегу на кухню, пью воду залпом, чуть не давлюсь, но икота не проходит. Так бывает всегда в кризисных ситуациях.

- Пробуйте! - командует мужской голос.

Снова открываю дверь, проход стал чуть шире, но явно не рассчитывался на мои аппетитные формы. Даже если я втяну живот. Зато я впервые вижу виновника торжества. Точнее его широкую спину, в темной футболке.

Ничего себе сосед…

Он оборачивается. Взгляд скользит по мне с ног до головы и задерживается на самой широкой части моей конструкции.

- Мда-а-а… - тянет он задумчиво. - Немного не рассчитал.… кхм… комплекцию. Простите.

Удар ниже пояса. Обидно становится до слез.

- Что вы имеете в виду? - фыркаю я, запахивая кардиган, будто он может сделать меня невидимкой.

Наши взгляды сталкиваются. Его серые, насмешливые глаза против моих, наверное, круглых от ужаса и влажных от подступивших слез.

Время замирает.

Нет. Не может быть. - молниеносно проносится в мое голове и плакать больше не хочется. - Это сон. Кошмар наяву. Сейчас я проснусь и все развеется как дым.

- Чибис… - выдыхаю, покрываясь колючими мурашками.

- Кроша… - говорит он, тоже узнавая меня.

- Только не это! - вскрикиваем в унисон.

Наконец-то смена подходит к концу. Все устали и уже на низком старте. Кто-то почти спит, устроив голову на подголовник старенького дивана, кто-то пьет кофе. Молодняк ржет, залипая в телефон, но шепотом, чтобы не мешать старшим отдыхать. Это самые спокойные несколько десятком минут в нашей работе.

Мобильные стоят на режиме вибрации. Мой жужжит в кармане штанов, запуская неприятную волну по бедру. Вынимаю его и устало всматриваюсь в экран. Приложение определило номер как «Переезд-экспресс». Первые две секунды пытаюсь вспомнить кто это, а потом доходит и тело приходит в тонус от хренового предчувствия.

- Слушаю, - отвечаю, отойдя к окну. Присаживаюсь на подоконник и смотрю, как в гараже моют нашу машину после ночного выезда.

- Евгений Юрьевич? - Уточняет жизнерадостный паренек.

- Так точно, - хмыкаю я.

- Вас беспокоят из службы доставки «Переезд-Экспресс». Ваши вещи будут у вас через десять минут. Если вам не трудно, оставьте отзыв о нашей работе, это можно сделать… - тараторит он, а я перевариваю услышанное.

- Стоп, - торможу парня. - Какие к чертям десять минут? - сверяюсь с наручными часами. - Я заказывал доставку на десять утра, а сейчас сколько?

- Э-э-э-э, секунду, - зависает парень, громко клацая кнопками клавиатуры.

- Она закончилась, - зло сообщаю ему.

- У меня в заявке стоит «8:00», - уже не так бодро рапортует он.

Скрипнув зубами, медленно веду головой, слыша хруст позвонков в шее. Сжимаю-разжимаю руку в кулак. Ничего не могут сделать по-человечески.

- Я не просто так заказывал доставку к десяти. Сейчас меня нет дома. Я на смене, и ехать домой буду ещё час.

- А я тут причем? - тихо бурчит парнишка, наверное, думая, что я не слышу. - Не я вас оформлял. Я вообще только недавно пришел на работу. У меня в программе указано время, я отправил машину, -нервно и обиженно оправдывается, а я ещё раз убеждаюсь в том, что со мной говорит совсем молодой и ещё неопытный человек.

- Ладно, я услышал, - обреченно вздыхаю, понимая, что проблему придется решать самому. - Номер водителя дай. Или кто там у них за старшего? Сам разберусь.

- Я вышлю вам смс….

- Нет уж, друг. Диктуй. А то сейчас положишь трубку и тоже что-нибудь перепутаешь. Я свои вещи так никогда не увижу. Рысь, - зову друга и коллегу, - ручку дай какую-нибудь.

Тёмыч выуживает одну из десятка шариков ручке из подстаканника и кидает мне.

- Проблемы? - тихо спрашивает.

- Решу, - киваю ему, и сообщаю парню из службы доставки, что готов записывать.

Он диктует мне номер, я вывожу цифры на внутренней стороне предплечья, и сбрасываю звонок. Обойдутся без оценок, и надо бы запомнить, что с этими ребятами лучше не связываться.

Прежде, чем позвонить грузчикам, набираю номер дочери. Мой ребёнок трубку берет практически мгновенно.

- Лиз, ты где?

Вариантов немного: либо уже в школе, либо ещё у моей старшей сестры, своей тети дома, где мы живем последние пару месяцев, пока я решал вопрос с квартирой.

- Почти в школе, пап. Еду. - Да я уже и сам слышу, как шуршат по асфальту колеса ее любимого самоката. - А что?

- С вещами засада вышла, Лизок. Я поеду разруливать, а ты возвращайся домой сразу после занятий. Окей? Будем разбирать коробки.

- Окей, - легко соглашается она.

- Тетя Нина тебя накормила?

- Пап! - недовольно восклицает ребёнок. - Я сама в состоянии себя покормить, и ещё тебя, и тетю Нину. Хватит уже за меня волноваться, мне не три годика.

Угу, не три. Двенадцать. И именно поэтому я волнуюсь ещё сильнее, но она правда самостоятельная, с этим не поспоришь.

- Ладно, - сдаюсь я. - Удачи тебе на уроках. - И спохватываюсь: -Лиз, подожди. Ты адрес помнишь?

- Па-а-а-ап! - это уже стон.

- Все-все, не шипи. Увидимся. - с улыбкой сбрасываю звонок, чтобы тут же сделать новый.

У меня уже язык опух от разговоров, и башка раскалывается после бессонной ночи на службе.

В этот раз дозвониться выходит только с третьего раза, и десять минут уже точно прошло. Даже интересно становится, чем заняты в эту секунду товарищи грузчики.

- Алло! - Мужик орет в трубку так громко, что у меня в голове случается взрыв. Морщусь и давлю на висок пальцами свободной руки.

- Евгений Чибис. Вы мне вещи везете. Где вы сейчас?

- Дык у подъезда стоим, курим, вас ожидаем, - сообщает громогласный тип.

- М-м-м-м, супер. Я не приеду.

- В смысле? - ошарашенно спрашивает мой собеседник.

- В прямом. На работе ещё. Ваши диспетчеры все перепутали, но теперь это не имеет значения. Код от домофона пришлю сейчас на этот номер, чтобы вы ничего не перепутали. Этаж и номер квартиры у вас указан в заявке. Заходите в подъезд, поднимайтесь, и аккуратно. Слышите? Аккуратно, - парни ржут, слушая мой разговор. Недовольно кошусь на них, но это не работает. Засранцы из моего отряда угорают в голос. Проснулись. - Ставьте все коробки у моей двери. Компактно как-нибудь. Я приеду, разберусь.

- Да понятно все, че ты со мной, как с дебилом разговариваешь? - недоволен мужик.

Мне хочется жестко съязвить, но я сдерживаюсь, потому что косяк не его, мужик свою работу сделал.

Нас вызывают на пересменку. А после я быстро прощаюсь с мужиками и еду домой, надеясь на то, что больше никто ничего не перепутает сегодня, но надрессированная за годы службы интуиция говорит, что я размечтался слишком сильно и мои приключения с переездом ещё не закончились.

Подъезжаю к дому, захожу в подъезд. Минуя занятый с утра лифт, бегом поднимаюсь по лестнице на свой этаж и понимаю, что мне хочется кого-нибудь грохнуть. Хотя бы немного. Легонечко так, чтобы полегчало. Потому что мои коробки горой свалены в коридоре, забаррикадировав проход и соседнюю квартиру.

- Вашу… бабушку … - провожу пятерней по волосам.

Дверь соседней квартиры пытается открыться. С той стороны слышен женский голос:

- Эй! Там кто-то есть?

- Твою мать, идиоты! - уже громче и злее вырывается у меня.

- Это ваши коробки? - спрашивает все тот же голос.

- Мои... Грузчики, балбесы, наворотили тут...

Как же паршиво вышло!

- Выпустите меня немедленно! Я из-за вас опаздываю, - ругается женщина, и в друг икает. Это вызывает у меня нервный смешок.

- Легко сказать, - критически осматриваю масштабы катастрофы. - Сейчас попробую расчистить проход, и вы протиснетесь.

Перекладываю часть коробок, прикидывая примерный размер прохода для среднестатистического человека. Должно хватить.

- Пробуйте! - командую я.

Дверь приоткрывается чуть шире, снова упираясь в коробки. И тут я понимаю, как облажался. Пышная женщина с большими… «глазами» не влезает в этот чертов дверной проем!

- Мда-а-а... - задумчиво тяну я, разглядывая ее. - Немного не рассчитал... кхм... комплекцию. Простите.

- Что вы имеете в виду? - ее глаза распахиваются, а кардиган, наоборот. Она как-будто пытается прикрыться им от меня. Не помогает, но я, конечно, не скажу ей этого. И так чувствую себя болваном.

Мы пару мгновений смотрим друг другу в глаза, без слов высказывая все, что думаем о ситуации, и тут она выдыхает:

- Чибис...

- Кроша... - Доходит до меня, и волна тока проносится по позвоночнику, поднимая короткие волосы на затылке дыбом.

- Только не это! - вскрикиваем в унисон.

- Это утро меня доконает, - недовольно высказывает... черт, как его зовут-то? Люда?

Да, кажется, Люда, Людоедочка.

Ой, млин, я встрял!

- Сейчас все решим, - собираюсь и приступаю к разбору ещё части коробок. - Давай, я тебя на работу подкину, я на машине.

- Обойдусь, - фыркает она.

- Глупо.

- Согласна, подкинь. Только молча, - просит она.

- Без проблем.

Через десять минут мы-таки оказываемся в моей машине. Она диктует адрес офиса, я исполняю роль личного водителя, но тишина в салоне настолько напряженная, что ее хочется хотя бы немного разрядить.

- А помнишь... - начинаю я и замолкаю.

- Как ты надо мной издевался в шестом классе? - язвит она. - Вряд ли такое можно забыть.

- А ты меня рюкзаком тогда по башке, - улыбаюсь я.

- Мало было. Надо было ещё, - Кроша отворачивается к окну. - Ты серьёзно будешь жить рядом со мной? - тихо спрашивает она.

Ответить не успеваю, у нее звонит телефон. Люда принимает вызов и даже меня глушит неприятным тоном мужского голоса. Слишком громко, по-хамски, с угрозами. Мне не нравится, когда так разговаривают с женщинами. Я и сам не подарок, конечно, но это перебор.

Как только останавливаемся у места назначения, она выскакивает из машины, словно что-то горит у меня в салоне. А у меня не горит, а подгорает. Идиотское утро! И голова не проходит, и Кроше из-за меня досталось. Нехорошо.

Торопливо иду за ней. Охрана пропускает по удостоверению, особо в него не вглядываясь. Успеваю заскочить вслед за Людмилой в лифт.

- Что тебе здесь нужно, Чибис? - недовольно бросает она.

Но мы снова не успеваем поговорить. Двери лифта разъезжаются. На встречает светлый коридор с чередой открытых или приоткрытых дверей, за которым уже работают люди. Из одного из кабинетов выходит забавный дяденька, я иначе его и не назову. Волосы слишком зализаны, пиджак не по размеру и поверх ремня торчит небольшое, но заметное пузо. Он поправляет нелепым жестом ещё более нелепые очки и важно смотрит на меня.

- А вы, простите, кто?

Подхожу ближе, закрывая его собой. Мужские разговоры не для женских ушей.

- Людмила опоздала на работу по моей вине.

- А-а-а-а, адвокат. Я все равно доложу выше, - противно блеет он, потому что только с женщиной может быть смелым, а сейчас сильнее я, и он теряется.

- Не стоит, - спокойно отвечаю. - И придется извиниться за грубость.

- Что?

- Послушай….

- «Те», - поправляет он меня.

- Те, - хмыкаю я. - Давайте решим этот вопрос спокойно и по-мужски. Нехорошо так с женщиной. Тем более она ни в чем не виновата. Ну, или… - показываю ему корочку, чтобы больше никто не видел. - Пожарная инспекция, - шепчу я.

Глазки у противного мужика бегают, а пузо напрягается. Не хотел я так, но с гадкими тараканами иначе не работает. Они другого языка просто не понимают.

- Людмила, - зовет он Крошу. Так подходит к нам. - Был не прав, - выдавливает из себя. - Но опаздывать нельзя, у нас штрафы, вы знаете.

- Бухгалтеру ли не знать, Эдуард Петрович, - смеётся Кроша.

- Тогда идите работать, - командует он и смотрит на меня: - Инцидент исчерпан?

- Вполне, - киваю ему. - Хорошего дня.

- И вам не хворать, - доносится мне уже в спину.

Спускаюсь к своей машине и устало еду домой. Спать хочется, а там эти чертовы коробки.

Поднимаюсь, заношу их в квартиру. Смотрю, дочка возвращается со школы.

- Ты рано, - замечаю я.

- Уроков не было почти. Расписание ещё не установили нормальное. Я помогу, - бросает рюкзак в прихожей и хватается за коробку.

- Не-не, - забираю ее у нее. - Давай-ка внутри рули. Там уже есть, что разбирать.

Пожав плечами, она скрывается в квартире, но тут появляется ещё один подросток. Парника в больших наушниках на голове, чуть сутулый, на вид ровесник моей Лизки. Он осторожно проходит к квартире Люды.

- Эй, парень, - окрикиваю его.

- А? - оглядывается, оттянув одно «ухо» наушника.

- Не поможешь? - Мне действительно не помешают ещё одни мужские руки. - По-соседски.

- Ладно, - он равнодушно бросает свой рюкзак у двери и берет первую попавшуюся коробку. Вдвоем мы справляемся гораздо быстрее, хотя я вижу, что парнишка совсем не дружит со спортом. Надо отблагодарить и поощрить.

- Пиццу сейчас закажем, - предлагаю детям.

- Ещё чего! - Лизе это совсем не нравится. - Мойте руки, я пока салат нарежу. С семенами Чиа, как ты любишь, пап.

- М-м-м, да, детка, люблю, - без особого энтузиазма отвечаю ребёнку.

А вот Костик оказывается не таким деликатным. Возраст.

- Это даже звучит не съедобно, - заявляет он. - Я лучше домой пойду. Мама котлеты вчера пожарила и пюре с луком сделала. Вот это еда.

Черт, как же я с ним сейчас согласен! И мой желудок громко урчит, подтверждая это.

Эдуард Петрович пыхтит как паровоз, бормочет что-то невнятное и шмыгает в свой кабинет, хлопнув дверью с такой силой, что с соседней стены чуть не падает постер с мотивирующей чашкой кофе. Зато извинился, первый раз за пять лет. Пять лет, Карл! Бывает же…

- Хорошего дня, - устало улыбается мне Чибис и идет к лифту.

Эти слова, сказанные низким баритоном, ещё долго вибрируют в ушах. А я, как идиотка, стою посреди офиса, чувствуя себя Золушкой после того, как фея-крестная внезапно испарилась, оставив меня в хрустальных туфельках и с разбитой тыквой в руках. Только тыква - это моя жизнь, а туфельки жмут в подъеме.

Мне срочно нужно укрытие. Мой кабинет - моя крепость, построенная из папок с отчетами и документами. Я иду к нему, стараясь смотреть прямо перед собой, но боковым зрением ловлю десятки любопытных взглядов. Офисный планктон уже запустил свой конвейер по производству сплетен на промышленную мощность.

Забаррикадировавшись в своем кресле, пытаюсь вникнуть в акт сверки, но цифры пляшут перед глазами, складываясь не в дебет с кредитом, а в насмешливую физиономию Евгения Чибиса.

«Немного не рассчитал комплекцию».

Ага, а я, выходит, комплекция нестандартная. Как шкаф-купе, или бегемот Бабариха из мультика. Хотя нет, Бабариха хоть стройная была.

Дверь приоткрывается, и внутрь проскальзывает Илона с ресепшн, худая, как щепка, и тоже излучающая ядовитое любопытство.

- Людк, а Людк, - она передразнивает всем известный фильм и сладко щурится, будто кот, учуявший сметану. - Говорят, ты мужика завела? Кто тот шикарный мужчина?

«Завела». Слово-то какое дурацкое. Как собаку? «Людмила Крошина завела себе мужчину. Порода - пожарный. Очень преданный».

- Ой, Илоночка, - вздыхаю я, с наигранной усталостью откладывая ручку. - Говорят и кур доят, а ты веришь всяким сплетням. Работой займись.

- Так у меня обед, - не сдается она, делая вид, что не слышит. - Имею право.

- А у меня нет, - указываю я на кипу документов, которая вот-вот рухнет и похоронит меня заживо, на этот раз без помощи коробок.

- У тебя, кстати, пирожков нет? - ее взгляд предательски скользит по моим ящикам, будто у нее встроенный пирожко-детектор.

- Ты же на диете, - напоминаю я, чувствуя себя гипнотизером, который пытается внушить собаке, что она кошка.

- Да, но у меня ПМС… - Илона кладет руку на живот и изображает страдальческую гримасу. - Хочется очень. Просто до слез.

Вот ведь актриса недооцененная.

- Никакой запрещёнки, - развожу руками, мысленно добавляя: «И сама бы рада, да эти двести грамм с утра на боках уже поселились на ПМЖ».

- Жаль, - Илона испускает драматический вздох и исчезает, оставив за собой шлейф разочарования и дорогого парфюма.

Я достаю свой обед. Контейнер с куриной грудкой, огурцом и листьями салата. Жую, глядя в монитор, и чувствую себя коровой на лугу, которая жует траву и мечтает о тортике.

Мне кажется я одна такая в офисе модельного агентства. Остальные тут как на подбор, тощие воблы. Питаются маной небесной и водой, а мне для поддержания духа нужен как минимум кекс, в идеале три. Но надо же соответствовать. За пять лет работы ситуация не сдвинулась ни на грамм, я все ещё топчусь где-то в начале диеты.

И снова мысли уплывают к Чибису. Откуда он только взялся на мою голову, прямиком из прошлого? До сих пор помню, как он дразнил меня «Людоедочкой». А я, дура, в шестом классе тайком выводила в тетрадке «Люда + Женя = Любовь». Какая ирония. Теперь «Люда + Женя = Соседи. Опять».

Интересно, а у него жена есть? Наверняка есть. Тонкая, звонкая, в леггинсах и с ковриком для йоги. Будет приходить за солью, смотреть на меня свысока, думать: «О, так это ты и есть та самая Людоедочка? А Женя рассказывал…»

Настроение стремительно катится под откос. Даже мой верный спутник аппетит сдается и ретируется. Этого ещё не хватало. Но контейнер отодвигают.

Не хочешь есть, тогда за работу. Никто за тебя ее не сделает.

Шесть часов, наконец-то спасительный конец рабочего дня. Чувствую себя так, будто меня пропустили через стиральную машину вместе с отчетами, а потом не погладили.

- Людмила Борисовна, а вы куда это собрались? - в дверях снова возникает Эдуард Петрович. Его взгляд, как всегда, липнет к моей груди, словно его тоже интересует выдержит сегодня пуговица или нет.

- Как куда? Домой, конечно, - запахиваю кардиган намертво. - Рабочий день закончился. По Трудовому кодексу. Тот толстый документ, что у вас в шкафу пылится.

- А кто будет отрабатывать опоздание? Ваш пожарный инспектор? - он скалится в улыбочке, от которой мне хочется помыть руки с мылом.

- Он не мой! - фыркаю я, хватая сумку. - И ничего я отрабатывать не собираюсь. У меня переработок на три жизни вперед.

- Тогда придется вычесть прогул из вашей зарплаты, - говорит он с фальшивым сожалением, будто предлагает мне конфетку.

- А может, посчитаем, сколько у меня неоплаченных сверхурочных за последний квартал и доначислим? - прохожу мимо него, высоко держа голову. - Всего доброго, Эдуард Петрович. Не болейте.

Он издает звук, похожий на спущенную автомобильную покрышку. Иногда мне кажется, что Сморчков не просто меня донимает, а пытается таким убогим способом обратить на себя внимание. Но потом я смотрю на свое отражение в зеркале в лифте и мысленно соглашаюсь с бывшим. Да, кому я такая сдалась? Разве что… нет, даже мысль не заканчиваю.

По дороге домой думаю о том, что приготовить на ужин. Сыну, конечно, у меня-то однозначно брокколи и сельдерей.

Поднимаюсь к своей квартире и замираю. Коридор пуст. Ни одной коробки. Баррикада, возведенная утром, бесследно исчезла. А из-за двери соседа доносится смех. Настоящий, семейный. Мужской бас, серебристый женский смех и детский голос. Они о чем-то спорят, шутят. Живут же люди и все у них хорошо.

Поджимаю губы, открываю свою дверь.

- Костик, я дома!

Тишина. Скидываю обувь, кардиган отправляется в полет на вешалку. Иду в комнату к сыну. Он, конечно, в наушниках, уставился в монитор, пальцы мелькают по клавиатуре.

- Привет, говорю! - снимаю с него наушники и целую в щеку.

- Привет, мам, - уворачивается, не отрывая взгляда от экрана. - Щас, только сохраню.

- Как день прошел?

- Норм.

- Ты хоть обедал?

- Угу.

Вздыхаю, взъерошиваю его волосы и бреду на кухню. Опускаюсь на табуретку и смотрю на посуду в раковине.

- Брокколи и сельдерей, - бормочу себе под нос, пытаясь настроиться на ещё одно испытание сегодняшнего дня.

А за стеной снова смеются, и руки опускаются окончательно. Кого я обманываю? Всегда хотела большую дружную семью, а получилось…

Ни черта у меня не получилось!

Стискиваю зубы, на голом упрямстве поднимаюсь и иду к раковине.

Раннее утро субботы в старом многоквартирном доме телепортирует меня в собственное детство, когда я ещё сам был двенадцатилетним пацаном, а Нинка немного постарше, и она казалась мне тогда ужасно занудной, потому что корчила из себя взрослую.

Мы жили, как и многие дети, на два дома. Родители работали, и тогда за нами присматривали бабушка с дедом. Деда, правда, рано не стало, а вот ба ни раз успела приложиться мокрым полотенцем к моей заднице, обожающей приключения.

- Доброе утро, - в очередной раз здороваюсь со знакомой пожилой женщиной.

Не думал, что тут остались люди из моего прошлого, но нет, все ещё живут большими семьями, внуков растят или домашних питомцев, у кого кто.

- Женька, ты что ли? - у подъезда скрюченная бабулька в цветастом платке и коричневом пальто, а в груди вновь что-то екает. Ностальгия. Время в таких дворах будто останавливается.

- Я, - улыбаюсь ей, набрасывая на голову капюшон серой спортивной кофты.

От утренней октябрьской прохлады зябко. Ежусь, веду плечами. Сейчас разогрею мышцы, пробегусь, пока Лизка спит, и будет мне счастье. Хорошую форму поддерживать необходимо не только ради своего здоровья, но и профессия обязывает. И телу не важно, выходной у тебя или нет.

- Тц-тц-тц, - щелкает языком соседка, как делают, наверное, все старушки. - Какой стал. Не дожила бабушка. А Нина что, Жень? Давно не видно ее.

- Всё хорошо у Нины. Я побегу.

- Беги, беги, - она машет на меня рукой и, кряхтя, удобнее устраивается на скамейке.

Вставляю наушники, включаю любимые треки и беру удобный для себя ритм. Пробегаю мимо домов, встречаясь по дороге с такими ж сумасшедшими, как я, кому не спится в семь утра в субботу. Сворачиваю к школе, где теперь учится моя Лизка. Я в ней тоже учился несколько лет. Ни черта не изменилось, ну, разве что покрасили лестницы и фасад, правда и цвета все те же.

Не думал, что вернусь сюда когда-то. В свое детство…

Возвращаюсь домой, сразу закрываюсь в ванной и стягиваю потные шмотки. Принимаю душ, хмурясь от того, что запах моего геля для душа разбавляет что-то странное.

Едой пахнет?

Из кухни достается грохот посуды.

Понятно, Лиза проснулась, будет кормить меня завтраком.

Вытираюсь, надеваю домашние штаны с футболкой, а на шею вешаю небольшое полотенце.

- Ты давно проснулась? - спрашиваю у дочери, войдя на кухню.

- Полчаса назад, - она ставит передо мной тарелку с омлетом, сверху посыпает свежей зеленью. - Кофе в кофеварке, - важно ставит в известность ребёнок.

- Ты поешь со мной?

- Да, сейчас.

Лизка убегает в свою комнату, а возвращается уже в другой футболке. Поясняет, что испачкалась, пока готовила. Украдкой улыбаюсь, она замечает и фыркает что-то невнятное.

В ее пиале мюсли с молоком, а в кружке зеленый чай. На тарелке, стоящей в центре стола, бутерброды с творожным сыром и свежим огурцом на цельнозерновом хлебе. Веяние матери, я не спорю.

- Расскажешь, что интересного было в школе? - беру один бутерброд, и думаю, что толстый кусок ветчины был бы на нем очень кстати.

- Обычная школа, - пожимает плечами Лиза. - И программа легкая, не то, что в лицее. Тебе не о чем переживать, я с ней справлюсь.

- Я не переживаю. И ты извини меня, малыш, что с лицеем так вышло. Мы устроимся, я решу этот вопрос, - обещаю ей.

Ездить туда далеко из нашего нового-старого района, и возвращалась бы она тогда поздно, потому что там другая система обучения.

- Пап, всё хорошо, - спокойно отвечает дочка, - я ни капли не расстроилась. В конце концов, могу заниматься самостоятельно. Языковые курсы мы здесь найдем. И у меня будет больше свободного времени… - как-то растерянно произносит она.

С личным временем у ребёнка тоже было сложно. Жена считала, что детство - это для бедных, потому что они не могут позволить себе оплачивать образование и развитие своих детей.

- Ты уже придумала, что будешь делать в свободное время?

- Ещё нет, но я обязательно придумаю, - тут же подбирается она.

- Не торопись. Если пару часов в день ты будешь валяться на диване с книжкой или залипая в телефон, или пялясь в телек, я не буду против.

- Это так не рационально, - замечает она, но я по глазам вижу, что идея ей на самом деле очень нравится.

- Может быть я тогда найду площадку для скейтеров и покатаюсь? - заглядывает мне в глаза.

- Отличная идея, - поддерживаю Лизу.

- Ты пойдешь со мной?

А потом мы вместе косимся на неразобранные вещи и вздыхаем. Я обещаю, что схожу с ней в следующий раз, а сегодня мне нужно закончить обустраиваться, чтобы мы не жили, как на вокзале.

До вечера вожусь, разбирая наше с Лизкой барахло. Раскладываю, развешиваю, делаю небольшую перестановку и забываю поесть, и часам к семи чувствую себя диким зверем, готовым накинуться на кусок мяса.

Черт. Сейчас бы стейк, жареной картошки и ледяного пива, такого, чтобы пальцы к бутылке прилипали, и плевать, что за окном осень. Хочу!

- Лиз, а что у нас на ужин? - спрашиваю, заглянув на кухню.

- Стейк из тофу с киноа и салат из шпината с авокадо. Заправлю соусом тахини. - она, не оборачиваясь, помешивает что-то в сковороде без единого намека на масло.

Молча киваю, чувствуя, как мои гастрономические мечты о стейке из мяса и жареной картошке тают как дым. Тофу. Киноа.… Снова вспоминаю бывшую жену.

В этот момент раздается звонок в дверь. Иду открывать.

Встречаю сестру с переноской в руках. Оттуда раздается недовольное мяуканье Муры.

- Привет, родной, - чмокает в щеку Нина. - Привезла вашу проказницу. Соскучилась, наверное. Изнылась вся за последние дни.

Она открывает дверцу. Оттуда высовывается чуть приплюснутая дымчатая морда. Настороженно стреляет взглядом по сторонам, принюхивается и выставляет правую переднюю лапу вперед, проверяя пол на безопасность.

- Вылезай уже, - смеюсь я, - помогая кошке выйти. - Наш новый дом. Как дела? - спрашиваю у сестры.

- Да нормально все вроде. Пусть без вас только. Обживаетесь?

- Угу, - киваю ей. - Проходи. Там Лизка химичит на кухне.

- Пап, - доносится до меня голос ребёнка. - Ты можешь сходить в магазин? Пожалуйста. Мне для соуса нужен тахини. У нас его оказывается нет. Я просмотрела.

- Тахини? - хмурю брови.

- Ну да, пап. Кунжутная паста по-другому. Спроси у продавцов, они скажут, где найти.

- Окей, сейчас схожу, но не уверен, что в местных магазинах найду твой тахини, - честно говорю ей.

Ответом мне становится расстроенный вздох, и я понимаю, что эту или этот чертов тахини придется найти. В крайнем случае закажем доставку.

И стейк из мяса заодно.

Недалеко от дома нахожу хороший супермаркет. Лизке и бывшей он бы точно понравился. Тут есть и тахини, и холодное пиво. Как раз то, что мне нужно.

Закупаюсь и возвращаюсь к дому. Захожу в плотно набитый лифт. Вечер, соседи возвращаются домой. Здороваюсь со всеми, стараюсь встать покомпактнее, и когда двери начинают съезжаться, слышу крик из подъезда:

- Подождите!

Ловлю створки ладонями, развожу в стороны, и сталкиваюсь взглядом с упрямой Людоедочкой.

- Привет, - здороваюсь первым, стараясь отодвинуться, чтобы она могла войти. За моей спиной раздается недовольное шипение.

Понимаю, извиняюсь.

- Добрый вечер, - Люда отстраненно кивает сначала мне, а потом соседям.

Втискивается в кабинку и двери вновь закрываются, только лифт никуда не едет. Мы с ней переглядываемся, и оба понимаем причину коллапса. Перегруз.

Вот же…

Даже в тусклом свете вижу, как щеки женщины из моего далекого прошлого заливаются румянцем.

Решение приходит на автомате.

- Я пойду пешком, - озвучиваю его вслух, с кнопки открывая двери лифта.

- Как благородно, - ворчит Людмила.

А как иначе? Что, есть варианты?

Молча выхожу в подъезд и поднимаюсь на свой этаж по лестнице. Дома вручаю Лизе покупки. Она хмурится, увидев пиво.

- Папа, это же вредно.

- Папе очень надо, малыш. Не ругайся, - целую ее в макушку.

- Как маленький, честное слово, - бубнит она себе по нос, вызывая у меня теплую улыбку.

Мура мяукает под ногами, трется о штаны.

- А тебе чего? - спрашиваю у кошки. Она отвечает мне коротким «Мяу» и поворачивает голову в сторону коридора. - Куда-то надо тебе что ли? - догадываюсь я.

Мура уверенно идет вперед и останавливается прямиком у двери в ванную. Понятнее от этого не становится.

Логически складываю: «ванная + вода». Пить хочет?

А кошка тем временем царапает когтями дверь и смотрит на меня, вновь требовательно мявкнув. Вздохнув, открываю живности дверь. В нос бьет запах жареной курицы.

Что? У меня крыша что ли поехала от голода?

В недоумении смотрю по сторонам с целью убедиться в том, что крыша всё-таки на месте, и нахожу под потолком старую вытяжку.

- А-а-а-а, вон оно что, - доходит до меня. - Ну слава Богу, а то думал уже все, пора увольняться со службы. Не годен.

А все на самом деле просто. Эта вытяжка всегда так работала, ещё в моем детстве. Она затягивала часть запахов из соседней квартиры в нашу ванную, и тут частенько пахло едой.

- Мяу, - Обращается ко мне Мура.

- Я с тобой солидарен, - шепотом отвечаю кошке, - но у нас стейки из тофу. Пойдем, - аккуратно подпинываю ее в сторону выхода.

Все утро, как и положено добропорядочной женщине в выходной, я драю квартиру до блеска. Чистота, конечно, хорошо, но мечтаю я о диване, телеке и полной анабиоза субботе. Мечты нарушает телефонный звонок. Смотрю на экран - Светка… моя лучшая, да в общем и единственная подруга ещё со школьных времен.

- Людка, у меня такие новости, что ты упадешь! - сипит она в трубку с таким накалом страстей, будто только что подписала контракт с Голливудом.

- Может, не надо? - осторожно пытаюсь усмирить этот ураган. Падать мне совсем не улыбается.

- Ты права, - Светка, как всегда, мгновенно перестраивается. - Лучше я приеду к тебе на рюмку чая и расскажу все лично.

«Рюмка чая» у Светки обычно пахнет коньяком, значит мой тихий вечер накрывается медным тазом.

- Приезжай, - сдаюсь я. - Приготовлю что-нибудь вкусненькое.

- Богиня! «Чай» захвачу с собой.

Подруга сбрасывает, а я понимаю, что все, спокойный выходной накрывается медным тазом, будет шумно, пьяно и, конечно, вкусно.

Заканчиваю уборку с чувством обреченности и проверяю холодильник. Пусто, как в пустыне Сахара. Приходится идти в магазин. Светка обожает жареную курицу с хрустящей корочкой и чесночком, такую, чтобы пальчики оближешь, и пюре, воздушное, как облако. Ну и салатики, соленья... для антуража. В итоге я выхожу из магазина с двумя пакетами, которые оттягивают руки до самой земли.

- Подождите! - кричу, войдя в подъезд, чтобы лифт не уехал без меня, иначе ждать его замучаешься.

Лучше бы я подождала.

Створки разъезжаются в стороны и из кабинки на меня смотрят несколько пар глаз, вместе с кошмаром моего детства Чибисом. Он что, теперь преследовать меня будет?

- Привет, - здоровается он и освобождает мне место. За его спиной недовольно шипят другие жильцы.

- Добрый вечер, - киваю всем соседям.

Втискиваюсь в лифт, чувствуя себя бегемотом в телефонной будке. Двери закрываются, но кабина стоит на месте. Вокруг меня люди, а напротив Чибис и его взгляд, в котором бегущей строкой проносится все, что он думает обо мне и моих лишних килограммах.

Жутко стыдно и хочется провалиться сквозь землю.

- Я пойду пешком, - заявляет Евгений и нажимает кнопку.

Двери снова открываются, и он выходит.

- Как благородно, - бурчу себе под нос, но внутри что-то екает от неожиданной галантности.

Ну надо же, какие манеры.

Лифт радостно ползет вверх, а соседи тут же начинают наперебой обсуждать, какой замечательный сосед теперь у них появился. «Вежливый» и «хороший».

Я закатываю глаза так, что чуть не вижу собственный затылок.

Ах, какой хороший! А вы знаете, что он однажды заклеил мне замок жвачкой, чтобы я не пошла на свидание? А потом ещё долго отнекивался, гад!

Но молчу. Зачем разрушать их идеал?

Когда-то я была в него по уши влюблена. До сих пор стыдно вспоминать, как тайком писала в тетрадке «Люда + Женя», обведя сердечком.

И что я в нем нашла? Кроме способности доводить меня до слез и бешеного желания его придушить?

Наконец-то мой этаж. Вываливаюсь из лифта и, пыхтя, тащу свои сокровища к квартире.

- Еле дотащила, - жалуюсь, входя в прихожую и скидывая кроссовки.

В прихожей появляется Костик.

- Мам, доставку для кого придумали? - качает он головой, забирает пакеты и уносит их на кухню.

Разуваюсь и несколько секунд просто сижу на пуфике, как выброшенная на берег рыба.

Господи, мне бы его метаболизм. Он ест как не в себя, а остается щепкой. И где справедливость?

- Ма, а где чипсы? Я же просил! - доносится с кухни обиженный возглас.

- «Доставку для кого придумали?» - передразниваю его сладким голоском. - Забыла я про них. Сам сходи, прогуляйся, погода вон какая....

- Не хочу, - фыркает сын и уходит в комнату.

Вздыхаю и бреду на кухню. Теперь предстоит главный акт - готовка. Достаю курицу. Она такая румяная в моих фантазиях... Но нет. Диета. Я буду героически жевать листья салата и смотреть, как Светка уплетает мою курочку.

Аромат жареной курицы и чеснока висит в воздухе таким густым соблазном, что у меня желудок сворачивается в тугой узел. Приходится открыть форточку, чтобы хоть как-то разбавить этот греховный запах свежим осенним воздухом. Не помогает. От картофельного пюре, такого воздушного, что оно похоже на облако, у меня слюнки текут.

- Мам, скоро ужин? - Костик, привлеченный запахом, появляется на пороге кухни с голодными глазами.

- Через полчаса, - отмахиваюсь я, нарезая огурцы для салата.

Светка появляется как ураган с грохотом, смехом и объятиями.

- Людка, твоей божественной курицей пахнет даже на улице, - расплывается в улыбке, вручает мне звякающий пакет и обнимает так, что хрустит позвоночник. - Как же я соскучилась!

- По мне или по курице? - хмыкаю я, заглядывая в пакет.

Ага, «чай» с ароматом коньяка, как и предполагалось.

- По вам обеим! - заключает она и уверенным шагом направляется в ванную мыть руки.

Раскладываю по тарелкам: Костику - гору пюре с курицей, Светке - с упором на курицу, а себе... себе накладываю тот самый овощной салат. Выглядит он так печально, что хочется плакать. Сын появляется, хмуро буркает «Здрасте», забирает тарелку и удаляется в свою берлогу.

- И что это за новости? - хмурится Света, с недоумением разглядывая мою тарелку и усаживаясь за стол. - Ты что, корова? Жуешь одну траву?

- Корова, Свет. Опять плюс на весах, - вздыхаю я, с тоской глядя на ее тарелку с румяной куриной ножкой. - Приходится сидеть на диете.

- Тебе? На диете? - ее глаза округляются до размера блюдец. - Люд, зачем? Ты и так красотка.

- Угу, красотка, - фыркаю я, ковыряясь вилкой в зеленой мешанине. - Мужу моему бывшему расскажи.

- Да он просто идиот, что не оценил тебя, - отмахивается Светка, с наслаждением откусывая хрустящую кожицу.

Вздыхаю и сажусь напротив. Ее слова сейчас имеют очень большое значение, буквально кажутся истиной, потому что на ее стороне курица, а на моей трава. Но я кремень!

- Ладно, давай рассказывай, что там у тебя такого сногсшибательного, - вздыхаю я. Есть хочется ужасно, но от листьев салата и огурца просто тошнит.

- Нет уж, давай сначала для аппетита, - коварно улыбается подруга и с торжествующим видом разливает коньяк по стопкам. - Надо же настроиться на серьёзную беседу.

В этот момент из-за стены раздается отчетливый грохот, будто кто-то посуду разбил.

- Что это? - хмурится Светка, настороженно глядя в сторону стены.

- Новые соседи, - снова вздыхаю я. - Заехали недавно.

- А что ты такая загадочная? - она мгновенно считывает мое напряжение. - Я чего-то не знаю?

- Мой новый сосед... Женя Чибис. С семьей.

Воцаряется пауза. Светка замирает с поднесенной ко рту куриной косточкой, ее мозг лихорадочно работает, а потом глаза округляются, а на лице расцветает удивленная ухмылка.

- Да ла-а-а-адно! Тот самый Чибис, в которого ты была влюблена по...

- Перестань, - обрываю ее. - Это было давно и неправда.

- Да уж прям, неправда, - коварно усмехается она, ставя стопку на стол. - Помню я, как мы стены в подъезде расписывали...

- Свет, хватит! - мои щеки пылают как раскаленные угли. - Что было, то прошло. Забудь.

- И какой он сейчас? - не унимается она, с интересом прищурившись. - Лысый? С брюшком?

- Если бы... - начинаю я, и тут же кусаю себя за язык.

- О-о-ой, - протягивает Светка, и ее глаза загораются азартом. - Заинтриговала! Ну, подруга, так дело не пойдет. - Она опрокидывает стопку и решительно встает. - Я должна его увидеть.

- Ты с ума сошла? - вскрикиваю я и кидаюсь за ней, перегораживая дорогу к входной двери. - Даже не думай! Никаких визитов!

- Ой, да перестань, - посмеивается Светка, пытаясь мягко отодвинуть меня. - Я просто поздороваюсь, как старая знакомая. Что в этом такого?

- Нет, нет и ещё раз нет, - упираюсь я, вставая перед дверью в позу защитника крепости. - Это плохая, ужасная, катастрофическая идея!

- Люд, ну ты чего? Повод нужен? Так мы сейчас придумаем. Соль попросим, или спички.

- Какие спички? У нас плита электрическая.

- Ну давай попросим электричества, - улыбается она, пытаясь меня оттащить. - Что ты как дите малое.

- Не смешно!

Пока мы препираемся у двери, с кухни доносится новый звук - отчетливый грохот и противный скрип по стеклу.

- А это что? - мы со Светкой замираем и переглядываемся.

- Понятия не имею, - шепчу я.

Крадемся обратно на кухню и застываем на пороге. Картина,

открывшаяся нашим глазам, повергает в ступор. На столе восседает наглая серая морда с зелеными глазами и с невозмутимым видом уплетает Светкину курицу, вернее, то, что от нее осталось. Да с такой жадностью, будто никогда в жизни не ела.

- Ах ты ж зараза! - вырывается у меня крик.

Зверюга, испуганная моим воплем, хватает в пасть полуобглоданный кусок и стремительно прыгает со стола, оставляя на свежевымытом полу целую дорожку жирных следов.

- Когда ты успела кошку завести? - заливается хохотом Светка, опираясь о косяк двери.

- Это не моя, - огрызаюсь я, в ужасе глядя на разгром.

- А чья?

Я замираю. Мы с подругой смотрим друг на друга в полном недоумении. И в этот самый момент в дверь раздается настойчивый звонок.

Чёрт, так устал, что забыл, зачем вышел на балкон. Стою вот уже пять минут, смотрю на темнеющий двор и слушаю, как из открытой форточки Людиной кухни доносится хруст и смех. Берусь за ручку двери, чтобы вернуться к своим. Замираю, услышав неожиданный грохот и женские возмущения.

Случилось что-то?

Но вроде тише становится, никто не зовет на помощь, ничего не горит, значит все нормально, выдыхаем и идем ужинать.

Возвращаюсь в квартиру. Нина с Лизой накрыли на стол, и выглядит стряпня дочери очень симпатично. Я ее даже как-то спрашивал, не хочет ли она после школы пойти учиться на повара, но у ребёнка есть мечта, она хочет стать ветеринаром.

- Садитесь, я сейчас, - насыпав сухой корм в миску, Лиза идет в комнату и до нас с Ниной доносится ее обеспокоенное:

- Мура. Мур-мур-мур! Иди кушать, киска, - выходит довольно жалобно. Затем наступает тишина, и Лиза вновь зовет свою любимую кошку: - Мурочка? - ее голос теперь дрожит. - Пап, - она возвращается на кухню, - а где Мура? Ты не видел?

Мы с сестрой переглядываемся. Она качает головой, показывая, что не видела животное. А мы в последний раз встречались с Мурой в ванной, где с чувством солидарности и глубокого понимания принюхивались к запаху жареной курицы.

- Лиз, глянь в ванной, может я закрыл ее там случайно, - виновато пожимаю плечами.

- Она бы отозвалась. - Лизка шагает в указанном направлении

- Могла уснуть, - предполагаю я.

- Нет ее тут. Нигде нет! - нервничает дочка.

Довести ее до такого состояния не так просто. Но тут не просто кошка - член семьи. Я из пожара ее спас совсем крохотным котенком. Она чудом выжила тогда, а потом ещё раз, когда Лиза ее выхаживала и выкармливала. А тогда у нее ещё день рождения как раз был, десять лет исполнилось, и такой вот подарок получился на руинах нашей семьи.

- Не паникуй, - подхожу к Лизе и притягиваю к себе. - Найдем. У нас закрыто все, этаж не первый, куда она могла…

И тут я вспоминаю про балкон, резкий шум на кухне у соседей.

- Подожди-ка, малыш. Пойду проверю кое-что, - передаю временное право Нине успокаивать племяшку, а я сам всовываю ступни в простые резиновые шлепанцы и выхожу в подъезд.

Уверенно шагаю к соседской двери, давлю на кнопку звонка, глотая густую слюну, наполнившую рот против моей воли. Здесь этот проклятый, восхитительный запах курицы ещё сильнее. Желудок сводит судорогой. Я голоден как волк, а мир играет со мной в злые игры.

Слышу за дверью Людмилы возню, приглушенные голоса. Дверь распахивается, и на пороге возникает совсем не моя соседка, а женщина с остатками яркой помады на губах и таким любопытным взглядом, будто я экспонат в музее.

- Эээ, здрасти, - говорит она, медленно и с явным удовольствием оглядывая меня с ног до головы.

- Чибис, - за ее спиной появляется Людмила, вся красная и явно взбешенная. Лицо у нее такое, словно она только что тушила пожар на собственной кухне. - Если это твоя кошка.... - цедит сквозь зубы соседка.

- Чибис? - перебивает ее подруга, и напомаженные губы растягиваются в широкой, многозначительной ухмылке. - Да ладно? Все настолько... - она ещё раз оглядывает меня с ног до головы и обратно, - интересно? Привет, Женя.

Я хмурюсь, вглядываюсь в ее лицо, и наконец приходит узнавание. Ну, конечно! Кто ещё мог тут появиться, если не безбашенная Орлова, с которой Людоедочка частенько ходила в паре в средней школе? Да никто! Мне кажется, я всегда подсознательно понимал, что эти двое будут дружить всю жизнь. Судя по всему, так и вышло.

- Охренеть, - выдает ещё одна моя давняя знакомая. Зовут ее Светлана, насколько я помню. В кухне снова что-то с грохотом падает, но она даже не дергается. - Ты совсем меня не помнишь, Женька? - Это ее явно волнует больше.

- Теперь помню, - ухмыляюсь в ответ.

- Чибис, я сейчас выкину эту заразу в окно! - доносится из кухни голос Люды. - Она мне все тут заляпала! Иди вот, убирай теперь за ней сам.

- Она через балкон что ли забралась? - оттесняю Свету, прохожу в квартиру, чувствуя себя идиотом.

- Понятия не имею! - ругается взведенная Люда.

- Ты заходи, заходи, Жень, - мурлычет Светка, шагая за мной. - У нас уютненько. Людка такую курицу забабахала. Расскажешь хоть, как дела. Говорят, у тебя семья, - тараторит она на одном дыхании.

- Да, семья, - коротко бросаю ей, замирая в коридоре.

Картина перед моими глазами открывается эпическая. Мура сидит под столом, прижав уши. В ее зубах зажато то, что было куриной ножкой. Шерсть нашей кошки встала дыбом. Она злобно урчит на всех, кто пытается приблизиться. Напугали незнакомые люди? Ага как же! Скорее уж добычу отнимают, и я ее прекрасно понимаю.

А на столе… ммм… На столе мечта моего сегодняшнего дня: картофельное пюре, соленья, салаты, начатая бутылка коньяка и она - курица, чтоб ее!

Люда, с лицом богини мести вручает мне ведро, тряпку и бутылку с «Мистером Пропером».

- Сначала животное, - говорит она сквозь зубы. - Потом - пол.

Отлавливаем Муру, которая отчаянно шипит, не желая расставаться с трофеем. Костик, наблюдавший за этим цирком из дверного проема своей комнаты, с явным недовольством соглашается отнести беглеца Лизе. Прошу его передать, чтобы они с тетей Ниной ужинали без меня, я внезапно занят.

Замечаю на себе колкий, испепеляющий взгляд Люды и принимаюсь за уборку. Работаю быстро, по-пожарному: оцениваю обстановку, принимаю решение, ликвидирую последствия, так как «очаг возгорания» уже вынесли из квартиры.

Закончив, киваю и направляюсь к выходу, но Светка, как настоящий стоп-кран, хватает меня за футболку и тянет обратно.

- Куда это ты собрался? - загадочно мурлычет она. - У нас тут праздник. Да и встречу старых друзей надо отметить. Столько лет не виделись, Чибис. Люд, мы же накормим голодного мужика?

- Я не голодный, - Но взгляд все равно прилипает к столу.

- Да брось, я отсюда слышу, как у тебя в животе урчит. Не кормит тебя твоя, да? - снова тараторит она и провокационно усмехается. - Садись, садись, - вытаскивает табуретку из-под стола и ставит передо мной тарелку. На нее плюхает горку пюре, рядом кладет приличный кусок курицы, маринованные корнишоны и квашеную капусту. - Приятного аппетита.

- Спасибо, - присаживаюсь за стол, понимая, что отказываться себе дороже.

Люда присаживается подальше от меня, а Света берется за коньяк и уже наклоняет горлышко к внезапно образовавшейся рядом со мной рюмке.

- Не-не, - останавливаю неугомонную Орлову. - Я не пью ничего крепче пива, и то редко.

- Болеешь? - хихикает Светка. - Понимаю

- Служба, - сообщаю ей.

Она с театральным разочарованием хлопает себя по лбу, а затем хитро прищуривается, наливает в мою стопку черный чай и потирает ладони явно гордясь собой.

- Не пустую же рюмку тебе за встречу поднимать, Чибис, - комментирует свои действия Орлова.

- Ладно, так пойдет, - соглашаюсь я и поднимаю рюмку.

Чокаемся, выпиваем. Люда смотрит на меня исподлобья и рвет на маленькие кусочки лист зеленого салата. Кажется, в этот момент на его месте она представляет меня.

- Надо же, сколько лет прошло, - наши убийственные переглядки вновь прерывает Светка. - Где ты сейчас? В бизнесе небось?

- Пожарный.

- О-о-о, это многое объясняет, - она многозначительно смотрит на Люду. - Круто. А как вас угораздило так поселиться, друзья мои?

- Сама до сих пор в шоке, - мрачно вставляет Людоедочка, отодвигая свою тарелку. - Хоть снова переезжай.

- Да брось, ты ещё ипотеку не выплатила, - взмахивает рукой ее подруга. - Так даже интереснее. Ребят, а помните, - начинает она, и у меня екает сердце, - как один раз на линейке нашей директрисе подарили настоящий веник, со всех сторон украшенный мелкими ромашками и крапивой.

- Это мы были, - улыбаюсь я, вспоминая лицо директора школы в тот момент.

Мы ей тогда отомстили за то, что она все наши букеты ненужными вениками называла, а родители старались, выбирали каждый раз, кровно заработанные тратили, чтобы ее порадовать.

- Как был придурком, так и остался. Ничего не изменилось, - ворчит Люда.

- А ещё, ещё, - у Светки горят глаза от воспоминаний из детства, - Людк, Чибис тогда дневник у тебя спер и в лужу бросил.

- Помню, - фыркает Люда. - Говорю же, придурок.

- Он тебя тогда спас от взбучки, между прочим. В том дневнике была жирная двойка, старательно выведенная русичкой за диктант. Только паста была гелиевая, и от воды она поплыла настолько, что от двойки осталось только невнятное пятно и перепачканные страницы дневника.

- Тогда вспомни, из-за кого я получила эту двойку! - злится Люда.

Мы со Светкой смеемся. В детстве с тормозами у нас было не очень хорошо, но зато всегда было весело.

Я ем божественную курицу Людмилы, а она сверлит меня ревнивым взглядом, продолжая мучить лист салата.

- Это очень вкусно, - признаюсь ей.

- Рада за тебя, - вздыхает соседка.

И тут, как гром среди ясного неба, в кухню врывается Лиза с моим телефоном в руках. Ее взгляд скользит по столу, по тарелке с курицей передо мной, по Светке, по Люде. Глаза постепенно увеличиваются в размерах, а потом наполняются такой обидой и разочарованием, что мне становится физически больно.

- Лизок... - я поднимаюсь из-за стола.

- Ты телефон забыл. Тебе Петрович звонит. Срочный вызов, усиление, - дочка выдает это отработанной скороговоркой, разворачивается и почти бежит к выходу.

- Лизок, стой! - кричу я ей в спину, но дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Вот проклятье! Обидел ребёнка, и во всем виноваты только двое - я и Людкина курица.

- Что случилось? - сестра смотрит на меня, как на инопланетянина, а я лишь отмахиваюсь.

Лиза закрывается в ванной, включает воду и не открывает мне довольно долго. Время поджимает, я должен ехать на службу, но бросить ребёнка в таком состоянии тоже не могу.

- Лиз, я сейчас вынесу дверь, и потом тебе придется мыться без нее! - ударяю кулаком по деревянной поверхности.

Слышу, как выключается вода, а затем дочь топает к двери. Открывает. Насупившись, смотрит на меня. Сгребаю ее в объятия, поднимаю над полом и несу в гостиную.

- Пусти! - фыркает ребёнок.

- Давай мириться, Лиз. Мне на пожар ехать, не хочу с тяжелым сердцем… Лиз, - щелкаю ее по носу. Телефон в кармане уже раскалился от звонков. - Я обещаю, вернусь и съем то, что ты приготовила. В гостях отказываться неудобно было.

- Я о тебе забочусь, а ты ешь всякое у чужих людей…

- Малыш, - убираю ее волосы за уши.

- Никакой я тебе не малыш, - дуется она.

- Конечно-конечно, - тут же исправляюсь. - Моя взрослая и заботливая дочь, мы потом обсудим с тобой вопросы моего питания.

- Хорошо.

- Улыбнись, - растягиваю ее губы в улыбке.

- Ну па-а-а-ап, - уворачивается, и пытается не рассмеяться.

- Мир? - протягиваю ей руку.

- Мир, - пожимает мои пальцы. - Будь осторожен, - просит она, крепко обняв меня за шею. - Я правда стараюсь о тебе заботиться, - шепчет на ухо. - Больше ведь некому. Мы с тобой никому не нужны. Даже маме.

- Мы нужны друг другу, - глажу ее по спине. - И Муре нужны. И Нине.

- Я тебя люблю, - почти неслышно произносит ребёнок.

- И я тебя. Мне пора, Лиз.

Она кивает и отпускает.

- Нин, у меня форс-мажор…

- Да поняла я уже, беги, я разберусь.

Целую сестру в щеку, собираюсь буквально за несколько секунд и выскакиваю на улицу. Радуюсь тому, что мою машину никто не заблокировал. Отписываюсь своим, что уже в пути, и через полчаса присоединяюсь к бригаде на крупном возгорании трехэтажного склада на окраине города. Все осложняется тем, что в здании все ещё находятся люди, а пламя охватило добрую половину здания. Тут собрались бригады скорой, МЧС и наши коллеги из соседней части.

Едкий запах дыма подсказывает, что внутри много пластика и какая-то ядреная химия, но точных данных у Петровича нет. Эти проклятые нелегальные бизнесмены вечно мудрят и экономят на безопасности, а потом…

Мы постараемся спасти людей!

Игорь Сергеевич Петров, в быту Петрович, на службе подполковник и начальник караула, раздает команды и звездюлей. Мне в первую очередь.

- Чибис! - Зовет Рысь.

Подбегаю к сослуживцу и давнему другу. Вижу, как в окне появляется подкопченная морда Макса, нашего Следопыта. Все в защите, в масках. Парень объясняет, что нашел ход, по которому можно успеть вывести людей, надо только убрать обвалившиеся балки, сделать коридор и действовать быстро, внутри бочки с каким-то дерьмом, которое рискует рвануть под воздействием высокой температуры.

Держим связь с МЧСниками, передаем информацию в Скорую, чтобы были готовы. Дядя Витя подгоняет машину ближе. Молодой разматывает рукав, а мы с Рысью выдвигаемся вслед за Следопытом по разведанному маршруту, чтобы подготовить путь для эвакуации.

Пламя рычит и воет, нещадно пожирая дешевый строительный материал. Пекло, духота. Высокое задымление из-за пластика мешает видимости, но мы двигаемся вперед, разбирая почерневшие балки, тушим очаги пламени и упираемся в дверь. Следопыт указывает, что люди за ней.

Мы не сомневаемся друг в друге. Это опасно. Вскрываем проход как консервную банку. Слышим хрипы. Входим. МЧСники принимаются за свою часть работы - эвакуацию пострадавших, а мы обеспечиваем им выход из здания. Я точно видел тех, кто был в отключке. Живые или нет, скажут медики. А мы беремся за борьбу с огнем, и двумя бригадами к рассвету наконец справляемся со стихией.

На базе нас осматривает Док. Отчитывается Петровичу о состоянии состава смены. И только после этого нас отпускают заниматься другими делами.

В душевой, заполненной паром от пола до потолка из звуков только вода, бьющая по плитке. Все устали, и, как всегда, думают о том, что можно было сделать лучше, быстрее, хотя отряд у нас профессиональный, но в душе мы все перфекционисты. Разбор происшествия был в машине, поэтому сейчас все ждут пересменки, чтобы отправиться по домам. Раньше теперь никак.

В раздевалке крепкие мужики стаскивают полотенца с бедер, вытираются, вынимают чистую одежду из шкафчиков. Звенят пряжки ремней, шелестит ткань выглаженной формы. Молодняк оживает первым. Стебут друг друга, хвастаются. Мы с Рысью переглядываемся и тихо посмеиваемся над ними.

- Чибис, слышал, Петровичу опять намекнули, что пора бы на пенсию? - Артем, он же Рысь, командир отделения, застегивая рубашку, подходит ближе ко мне.

- Паршиво, - откликаюсь я, вытирая спину. - Здесь его дом. Часть без него все равно что сирота. Детский сад вон, - киваю на наших молодых Макса и Дэна, - воспитывать надо. Кто лучше него справится?

- Эй! Мы все слышим, - подает недовольный голос Дэн.

- Вот и отлично, - ухмыляется Рысь, скосив на парня хитрый взгляд.

- А что, он правда уйдет? - закрывая свой шкафчик, к нам подходит Макс, худощавый, но выносливый диггер. Иногда бывает незаменим на пожаре, с его-то знаниями и навыками. Как, например, было сегодня.

- Да куда он уйдет? - на его плечо ложится тяжелая рука дяди Вити. - Этот старый волк ещё повоюет. И вообще, хорош трепаться как девки на завалинке. Помылись, оделись, марш отсюда! - строго командует парням. - Книжки умные читать.

- Это какие? - интересуется Дэн.

- По технике безопасности, - широко улыбаюсь я.

- Да мы… - он пытается спорить, но наткнувшись сразу на три строгих взгляда старших по званию и должности, сдувается и сваливает, прихватив с собой напарника.

- Ишь какие, - смеётся дядя Витя, - борзые. Зубы показывают.

- Так это ж хорошо, - отвечаю ему. - Характер есть. Что тут без него делать?

- Сдохнуть, - вздыхает Рысь. - И нам со скуки, - посмеивается он. - Ладно, погнали. Нам тут тоже делать нечего.

Собираемся в комнате отдыха. Дядя Витя включает чайник, я все время зеваю. У меня все последние дни проходят в режиме «ни минуты без приключений», и до обеда лечь спать точно не получится, так что, как только закипает вода, делаю себе кофе покрепче. Смотрю на засыпающего Макса и, коварно ухмыльнувшись, иду к полке с книгами. Достаю потрепанный учебник по технике безопасности, подхожу к дивану, на котором удобно устроился Следопыт, и с высоты шлепаю книгой об стол. Он подскакивает со своего места, смотрит на меня бешеными глазами, а мужики ржут в голос.

- Ещё час до пересменки, - напоминаю ему. - Не спать.

- Ладно, но можно хоть эту хрень не читать сейчас, а? Мозг уже в кашу, - просит Макс.

- Домой тогда возьми, - с серьёзным лицом предлагает Рысь. - Под подушку положишь. Говорят, так информация даже лучше усваивается.

- Да как она усвоится то, если ее не читать? - устало хмурится Следопыт.

- Вот ты нам и расскажешь, - отхлебнув чай из кружки, отвечает ему дядя Витя.

Мы снова смеемся. Утром все немного тупят, особенно после ночного пожара, и это всегда весело. Помогает отлично разрядить обстановку.

После пересменки разъезжаемся по домам. Я уставший, но настроение приподнятое. Включаю музыку громче, покачиваю головой в такт трека и даже подпеваю под некоторые строчки, чтобы не зевать слишком часто.

Паркуюсь возле подъезда. Здороваюсь с соседом, чья машина стоит рядом с моей. Перебрасываемся парой ничего незначащих слов, и я поднимаюсь к себе на этаж. Застываю от удивления, увидев Людоедочку около своей квартиры. В домашних тапочках и шелковом халате, который приходится придерживать на пышной груди.

Вау… это зрелище не для слабонервных. Прохожусь взглядом по статной фигуре соседки и нервно сглатываю, застыв, как придурок. Усталость снимает, как рукой, а в теле появляется напряжение, заряженное энергией совсем другого толка. Следом каверзные мысли заползают в голову и воображение дорисовывает пошлые картинки с участием… В смысле? Нет уж, это явно не мой вариант.

Люда не видит меня, бормочет какие-то нечленораздельные ругательства, отчаянно пинает дверь своей квартиры и охает от боли в пальцах.

- Тихо ты, - рефлекторно оказываюсь рядом, приобнимаю, чтобы не упала. - Сломаешь. Пальцы, не дверь, - уточняю зачем-то, и тут же чувствую себя идиотом.

Она в ужасе распахивает глаза, словно к ней прикоснулся не я, а ядовитое насекомое. Меня словно водой холодной окатывает. Едва сдерживаюсь, чтобы не отвесить себе подзатыльник и прийти в чувство, но слишком поздно. Тело, даже вымотанное на службе, чутко знает свои потребности и награждает болезненной тяжестью в паху за минутную слабость. Этого ещё не хватало!

- Отпусти немедленно! Что ты себе позволяешь? - ругается Людмила.

Убираю руки и даже делаю шаг назад, старясь скрыть конфуз.

- Случилось чего? - киваю на дверь, выставив перед собой ладони в жесте «Я не тебя не трогаю, успокойся».

- Замок заклинило, и дверь захлопнулась, - сопит она, вновь поправляя халат на груди.

- Сейчас поправим, - пожимаю плечами и разворачиваюсь к двери своей квартиры.

- Ничего мне от тебя не надо, Чибис. Сама справлюсь.

- Ладно, - усмехаюсь в ответ.

Уже шагаю через свой порог, как слышу Людкино обреченное:

- Подожди.

Утро было идеально прекрасным ровно до того момента, когда мне стрельнуло выйти в одном халате за дверь. Гениальная идея, достойная Нобелевской премии по идиотизму. Пять минут, думала я. Только мусор отнести в мусоропровод, а теперь стою перед захлопнутой дверью в тапочках с зайчиками и шелковом халате, который норовит распахнуться в самый неподходящий момент. Ключи внутри. Телефон внутри. Сын, сладко спящий после ночи за компьютером, тем более внутри.

И, как кульминация моего унижения, из лифта выходит Евгений Чибис. Весь такой уставший, помятый и… чертовски привлекательный. На нем следы вчерашнего пожара, а на мне следы паники и заячьи тапочки.

Он настороженно замирает, и его взгляд медленно скользит по моей фигуре. Я чувствую, как под этим взглядом шелк халата сильнее растягивается в стороны.

Ну, конечно. Идеальный момент для встречи с прошлым. Я похожа на бегемота в саркофаге из дешевого шелка. И он это видит.

Хочется провалиться сквозь землю, но до земли придется пролететь несколько этажей, а летать я боюсь…

- Тихо ты, - Женя неожиданно оказываясь рядом и бесцеремонно приобнимает. - Сломаешь. Пальцы, не дверь.

От его прикосновения по спине пробегает разряд тока. Не громовой, конечно, но достаточно ощутимый, чтобы я вздрогнула.

- Отпусти немедленно! Что ты себе позволяешь? - вырываюсь я, отскакивая так, будто он брызнул на меня кислотой.

Чибис убирает руки, и в его глазах читается усталая насмешка. И… мне кажется, или он на секунду опустил взгляд на мой халат, снова предательски сползший?

О Боже, он пялится на мою грудь. Ну конечно, куда же ещё смотреть.

- Случилось чего? - кивает он на дверь с видом человека, который видит нечто забавное.

- Замок заклинило, и дверь захлопнулась, - бормочу я, пытаясь прикрыться руками, как будто они могут скрыть все восемьдесят килограммов моего смущения.

- Сейчас поправим, - пожимает он плечами и поворачивается к своей двери.

- Ничего мне от тебя не надо, Чибис. Сама справлюсь! - вырывается само собой и становится жутко неудобно за этот детский сад.

- Ладно, - Женя усмехается и открывает свою квартиру

Нет! Только не это! Он уйдет, а я останусь здесь в этом дурацком халате, и мне придется звать слесаря, и этот слесарь будет смотреть на меня точно так же… а то и хуже!

- Подожди, - выдыхаю я, и моя гордость с криком падает в бездну.

Чибис оборачивается. На его лице появляется та самая, знакомая с детства, ехидная ухмылка.

- Ну? - тянет требовательно он. - Решайся, Людоедочка. Замок или чувство собственного достоинства? Выбор непростой.

Ах ты гад! Он наслаждается этим!

- Помоги, - выдавливаю я сквозь зубы.

- Что-что? Не расслышал.

Убью. Придушу своими руками. Но сначала пусть откроет дверь.

- Помоги мне, пожалуйста! - почти кричу я, чувствуя, как пылают не только щеки, но, кажется, уже и заячьи тапочки.

Он, удовлетворенно хмыкнув, исчезает в своей квартире и возвращается с каким-то арсеналом. Присаживается на корточки перед моим замком.

Я стою над ним, стараясь не дышать и одновременно пытаясь незаметно подтянуть халат. От Чибиса пахнет дымом и мужчиной. Сильным, уверенным в себе женатым мужчиной, который сейчас вскрывает мою дверь.

Господи, он же видит мои лодыжки. И икры. И все остальное. Может, просто сбежать? Спуститься по пожарной лестнице? Нет, я же в тапочках.

Наконец раздается спасительный щелчок.

- Вуаля, - он встает, отряхивает руки. - Пожалуйста.

- Спасибо, - бормочу я, пытаясь проскользнуть в щель, как таракан, и забыть этот унизительный эпизод.

Но тут меня осеняет, очередная гениальная идея. Единственный способ восстановить хоть каплю достоинства - заплатить. Денег, он, конечно, не возьмет, но на кухне как раз стоит пирог, свежеиспеченный. Большой, румяный, пахнущий так, что слюнки текут.

Конечно, я пекла его для Костика и совсем не думала о новом соседе…

- Стой! - снова кричу ему в спину.

Евгений оборачивается, и на его лице написано: «Ну что ещё?»

Ни слова не говоря, несусь на кухню и чувствую себя идиоткой. Зачем? Зачем я это делаю? Но ноги сами несут меня к столешнице.

- Вот держи, - возвращаясь и протягивая пирог на тарелке. - Спасибо за помощь. С... с семьей позавтракаете.

Он смотрит на пирог, и я вижу, как в его глазах идет борьба. Вежливый отказ против животного инстинкта любого мужчины. От моих пирогов ещё никто не отказывался.

- Да не за что... - чешет он затылок и шумно втягивает носом воздух. - С чем пирог-то?

- С мясом, - пожимаю плечами, изо всех сил стараясь не рассмеяться, заметив, как вытягивается его лицо. - Только не говори, что не ешь мясо.

- Ем! - выпаливает он так быстро, словно боится, что пирог исчезнет. - Очень даже ем.

Бинго! Я не выдерживаю и смеюсь, наконец-то я хоть в чем-то его победила.

- Тогда приятного аппетита.

Чибис берет пирог, и его пальцы на секунду касаются моих и пробегает крошечная искра. Дурацкая и ничтожная.

- Спасибо, Крош.

Я замираю у двери, будто меня оглушили. «Кроша». Мурашки бегут по всему телу, к рукам, к ногам, к кончикам ушей. Давно. Очень давно меня никто так не называл. Точнее, никто, кроме него. В школе это звучало как дразнилка. Сейчас... сейчас прозвучало почти... по-дружески? Нет, черт, точно по-дружески!

Не оборачиваюсь. Не могу. Прохожу в квартиру, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится, выбивая ритм «ду-ра-ду-ра-ду-ра». Что это было? Я, Людмила Борисовна, главный бухгалтер, мать подростка, только что краснела и запиналась, как девочка! Рядом с этим... этим Чибисом я всегда превращаюсь в ту самую нескладную девочку с косичками, которая вела дурацкие дневники.

Дневники!

Поддавшись необъяснимому порыву, я иду в спальню и на коленях залезаю под кровать. Там, в пыльной картонной коробке, лежит мое прошлое. Я открываю первую попавшуюся тетрадь. Детский почерк, кривые сердечки. «Люда + Женя = Любовь». На следующей странице его фотография, украденная из школы. Он - дерзкий, с насмешливыми глазами, а на другой я. Полненькая, со смешными косичками, с сияющим от обожания лицом.

«Больше двадцати лет назад, - думаю я с горькой усмешкой. - А я как была коровой, так и осталась. Только тогда это называлось «пышкой», а сейчас - «ожирением».

Резко захлопываю тетрадь и с силой засовываю коробку обратно под кровать.

Да, он стал только лучше. А я... я стала только больше. И старше. И глупее, судя по сегодняшнему утру.

Прошлое должно оставаться в прошлом.

Закрываю дверь своей квартиры и прислоняюсь к ней спиной. На мгновение закрываю глаза, позволяя дурацкой улыбке расползтись по лицу. В руках тарелка с ещё теплым пирогом. Его аромат быстро заполняет прихожую, оседает на языке, буквально пропитывая окружающее пространство уютом и снова окуная меня в детство. Именно там еда была не только источником энергии, она несла в себе эмоции, а домашняя выпечка ассоциировалась с добрыми руками той, что замешивала тесто и ставила его в духовку.

У нас дома так тихо, что я слышу, как мой мотор в груди стучит чуть громче обычного. Лизка спит ещё, у нее законное воскресенье. Нина часов в шесть утра написала, что убежала к своим, тоже надо кормить, да и дел у нее полно. Я почти бесшумно прохожу на кухню и ставлю пирог на стол. О ноги трется Мура. Кошусь на ее миски и понимаю, что аромат свежего мясного пирога не сравнится с сухим кошачьим кормом, даже если он супер-пупер-премиум класса.

Почесав кошку за ухом, набираю воды в чайник, нажимаю на кнопку и так же тихо иду в комнату Лизы, несколько раз зевнув по дороге. У меня были планы на это утро, но усталость дает о себе знать, и я решаю всё-таки отложить их на попозже.

Дочка спит, сжавшись калачиком, прядь волос упала на щеку, а одеяло валяется на полу. Вздохнув, укрываю ее и вижу, как уже через полминуты она расслабляется, что-то бормочет под нос, не открывая глаз, и поворачивается на другой бок.

Прекрасный возраст, у нее впереди ещё так много всего интересного.

Возвращаюсь на кухню. Чайник как раз вскипел, и я завариваю себе черный чай в большую кружку. Пирог на месте, Мура после украденной у Люды курицы решила больше не рисковать, тем более на своей территории, и послушно гипнотизирует его, сидя на тумбе напротив.

Сгоняю ее оттуда, беру нож и с удовольствием вонзаю его в мягкую плоть пирога. На тарелку вытекает сок, и я чуть не захлебываюсь слюной.

Людоедочка волшебница!

А может в этом состоит ее коварный план? А что, если я однажды и правда захлебнусь слюной от ароматов ее еды? Тогда она раз и навсегда отомстит мне за все детские обиды, ей за это ничего не будет.

Выкладываю кусок пирога на отдельную тарелку. Отламываю немного вилкой и отправляю в рот румяное тесто, в меру рассыпчатое мясо и золотистый лук, приправленные черным перцем. Черт! Это безумно вкусно. Это в тысячу раз лучше любой ресторанной стряпни. Мне кажется, за такое можно продать что-нибудь важное, душу, например. Только вряд ли Кроше нужна моя душа, она будет рада, если эта субстанция попадет в Ад и будет там поджариваться вечность.

Мысли за поеданием пирога так и вертятся вокруг этой женщины. Вспоминаю, как она стояла в подъезде в своем халате. Как пыталась им прикрыться, вся алая от ярости и смущения. А я под тонким шелком почувствовал мягкое, пышное, невероятно теплое и чертовски сексуальное тело. Вот меня и повело от нее в моменте. Да и сейчас, когда думаю об этом, ниже пояса наливается тяжелое, приятное возбуждение.

Может давно женщины не было? То развод, то служба, то ребёнок. Но дело не только в физике. Мне нравятся эмоции, которые я испытываю, думая о Кроше, и это…

Да, пожалуй, это странно. Особенно спустя столько лет.

Ворочать этими мыслями нет сил. Голова гудит как улей, тело ломит после смены. Делюсь с Мурой вторым куском пирога и поднимаюсь из-за стола, слушая, как довольно урчит кошка.

Плетусь в спальню с полузакрытыми глазами. Падаю на кровать. Голова касается подушки, и меня выключает, будто рубильником.

Не знаю, сколько прошло: час, два? Сознание пробивается сквозь сон, как сквозь вату. Я слышу голоса. Лизку распознаю сразу, а затем меня как ледяной водой окатывает, и я резко сажусь на кровати.

Твою мать! Яна!

Шагаю к двери, но невольно замираю, услышав жалобу дочери:

- ... и эту жареную курицу у нее ел, а сегодня пирог притащил. Я для него готовлю, как ты учила, все полезное и правильное. Ему же нравилось. А теперь папа ест только еду этой… соседки.

Тишина. Яна, наверное, пьет свой утренний смузи с видом римской патрицианки.

- И кто же эта щедрая соседка? - наконец раздается ее гладкий, холодный голос. Он напоминал мне полированный лед с тех пор, как она возомнила себя звездой фитнес-индустрии.

- Ну.... - тянет Лиза. - Полная такая. Как-будто специально вокруг папы крутится. Ее сын в моем классе, нормальный вроде, только спит все время на уроках.

- Вот как, - Яна издает короткий, язвительный смешок. - Классика. Одинокие дамы с повышенным уровнем холестерина всегда пытаются поймать мужика на еду.

Меня будто стукнули по затылку. От слов бывшей жены становится гадко, и хочется срочно принять душ, но сначала я шагаю на кухню, чтобы всё-таки поздороваться.

Увидев меня, Яна напрягается, расправляет плечи и задирает нос выше.

- Лизок, иди к себе, - прошу дочку. - Дай взрослым поговорить.

Ребёнок беспокойно и даже немного виновато косится на меня, затем на мать, хмурится и уходит к себе. Даже дверь закрывает, чтобы не слушать.

Меня неожиданно раздражает, что запах дорогих, слишком сладких духов бывшей перебивает аромат домашнего пирога Людмилы. Мы стали очень далекими. Мы давно стали чужими, плохо переваривающими друг друга людьми.

- Зачем приехала, Ян? - спрашиваю у нее и провожу ладонью по лицу, сбрасывая остатки сна, но усталость никуда не делась, спал я действительно мало после такой сложной ночи.

- Навестила. Смотрю, ты совсем расслабился. Всякую гадость в рот тянешь, - она бросает брезгливый взгляд на тарелку с пирогом.

- Следи за словами, - обрываю я. Голос звучит тихо, но я чувствую, как напрягаются мышцы на спине. - А что мне есть, я сам решу.

- Ну да, - усмехается она. - Отрастишь брюхо на этих пирогах, второй подбородок, и будешь похож на этого, как его... Карлсона, что ли? Мужчину в самом расцвете сил.

- Ты за меня не волнуйся, - говорю сквозь зубы. - У тебя есть, кого своим авокадо кормить. Давай не будем при Лизе. Я пытаюсь сохранить для нее хоть какой-то моральный облик матери.

- А я что, по-твоему, аморальна? - шипит бывшая.

- До свидания, Яна, - указываю на дверь.

Голова начинает раскалываться от ее присутствия и этого удушливого парфюма.

- Знаешь что, Чибис? - не унимается она, но с табуретки поднимается и шагает в прихожую.

- Знать не хочу, - жду, когда втиснет ступни в туфли на шпильке. - Пока.

- Я заберу Лизу на следующие выходные, - бросает она уже в дверном проеме.

- Посмотрим.

- На что смотреть, Чибис? - оборачивается, и в ее глазах вспыхивает знакомый огонек. - Тебя все равно вечно нет дома с твоей работой.

- Я сказал, посмотрим. До свидания, - повторяю, чувствуя, как закипаю. Она всегда знает, куда ткнуть, но дочь выбрала жизнь со мной. Это говорит о многом.

Мы оба выходим в подъезд, Яна нажимает кнопку лифта. Створки разъезжаются в стороны и надежно скрывают от меня бывшую супругу. Но мое внимание привлекает шорох у соседской двери. Какой-то тип, незнакомый, в кожаной куртке, вставляет ключ в замочную скважину Людкиной квартиры. Уверенно поворачивает его. Что-то внутри меня сжимается в холодный ком. Резкое, животное чувство тревоги и инстинкта защитить свое... свою… Что? Территорию? Соседку?

- Эй, ты кто? - окликаю я мужика.

Он оборачивается и смотрит на меня с борзым вызовом:

- Муж, - отвечает, дернув бровью. - Проблемы?

Муж?

Боже, какая благодать! Стою в ванной, закутанная в полотенце, и расчесываю пальцами свои роскошные, густые волосы. Предмет отдельной гордости. Длинные, блестящие, хоть на шампунь снимай. Напеваю что-то бессмысленное и радуюсь тихому воскресному дню. В голове так и крутятся утренняя встреча с соседом и пирог, испеченный с душой.

Интересно, он съел? Наверняка съел. Мужчины чуют домашнюю еду за версту. Надо было, наверное, меньше перца сыпать… но, с другой стороны, так вкуснее.

С этим приятным чувством выхожу в прихожую, и тут мой благостный настрой разбивается вдребезги. В замке снаружи скребется ключ. У меня сердце проваливается в тапочки.

Кто? Костик спит мертвым сном, его разбудит только апокалипсис или запах жареной картошки. Мама предупреждала бы...

Дверь открывается, и на пороге возникает призрак моей неудачной личной жизни в кожаной куртке, которая смотрится на нем, как на корове седло. Анатолий. Бывший муж, ходячее напоминание о том, что вкус у меня в двадцать лет был, мягко говоря, специфический.

- Толя? - выдавливаю я, инстинктивно затягивая полотенце так, что аж швы трещат.

- Так удивляешься, как будто есть ещё варианты, - фыркает он, окидывая меня оценивающим взглядом, от которого хочется немедленно надеть мешок для картошки. - Все «хорошеешь» на домашних булках, я смотрю.

- Мои булки тебя не касаются, - вкладываю в голос ледяное спокойствие, а не дрожь унижения. - Откуда у тебя ключи? Ты что, дубликат сделал?

- Вообще-то здесь живет мой сын, - заявляет он, проходя в прихожую с таким видом, будто купил эту квартиру.

- Это не дает тебе права вламываться, когда тебе вздумается, - шиплю я, перекрывая ему дорогу. - Я, между прочим, могу быть не одна!

Ложь, конечно, у меня свидания только с подушкой и сериалами.

- Ты? Не одна? - муж снисходительно закатывает глаза. - Не смеши мои ботинки, они у меня из натуральной кожи. И вообще, оденься, пока у меня не случился культурный шок.

От его обидных слов меня передергивает и мгновенно вскипает ярость. Знакомая, унизительная, как его взгляд на весах в ванной.

- Я тебя не звала. Уходи из моего дома, - вздергиваю подбородок.

- И не подумаю. Нам надо поговорить, - Толик с наглым видом проходит на кухню, будто он здесь хозяин.

Мне ничего не остается, кроме как с позором ретироваться в спальню и натянуть первый попавшийся спортивный костюм. Пусть и растянутый, но удобный.

«Оденься, культурный шок»... Да чтоб тебя!

Возвращаюсь на кухню и вижу картину, от которой у меня кровь стучит в висках. Этот тип с наглой мордой уплетает мои пирожки, которые я напекла специально для сына.

- Не смей! - вырываю у него из рук тарелку с такой силой, что крошки летят во все стороны.

- Тебе жалко, что ли? - он удивленно поднимает брови.

- Ушел к своей вобле, пусть она тебе и готовит свои салатные листья! -прижимая тарелку к груди, как драгоценность. Мои пирожки не для предателей!

- Ой, Людка, - бывший качает головой с фальшивым сожалением. - Как была ты дурой, так и осталась. Ничего не меняется.

- Вот именно! Ничего! - соглашаюсь я с притворной радостью. - Так что проваливай с миром обратно в свою новую, такую правильную жизнь.

Муж встает, но идет ко мне. В его глазах появляется знакомый, липкий блеск, а на губах сальная ухмылка, от которой меня мутит.

- Что ты задумал? Не подходи ко мне, - отступаю к столешнице.

- Да брось, - Анатолий зажимает меня между собой и кухонным столом, шумно втягивает воздух. - Ну кто, кроме меня, тебя такую приласкает, а?

Я смотрю на него, и меня перестает трясти от злости. Меня охватывает холодная, спокойная ярость. Как у бухгалтера, обнаружившего крупную недостачу.

- Толь, ты умом тронулся? - спрашиваю почти снисходительно. - Иди ласкай свою воблу.

- Я тебя хочу, - бормочет он, пытаясь приблизиться. - Помнишь, как нам было хорошо?

- Хорошо? Нам? - фыркаю я, отталкивая его с силой, которой сама от себя не ожидала. - Нет, не помню. У меня, видимо, защитный механизм сработал и стер все воспоминания, связанные с тобой. Чего тебе на самом деле надо?

- Соскучился я... - в голосе мужа слышны фальшивые нотки.

- Че-го? - мои глаза округляются.

Он что, там на диете из сельдерея и мозги усохли?

- Давай попробуем начать все с начала?

- Нет, спасибо, - качаю головой, складывая руки на груди. - Одно начало с тобой у меня уже было. Как-то не впечатлило. Я пас.

- Кому ты врешь? Я же знаю тебя как облупленную!

Дорогой, я сама себя уже как облупленную не знаю. Особенно после утренней встречи.

- Уходи.

- Подумай! У нас семья! Зачем все рушить?

От этой наглости у меня перехватывает дыхание.

- У тебя совесть есть? - почти кричу, но тихо, чтобы не разбудить Костю. - Ты сам все разрушил! Ты бросил меня и ушел к другой!

- Потому что ты перестала за собой следить и сильно поправилась! - выпаливает он.

И тут меня окончательно прорывает. Это как ткнуть палкой в рану, которую я сама себе бережно перематываю ежедневно.

- Я всегда такой была. Всегда, - рычу я, забыв о спящем сыне. - С самого первого дня! Ты женился на полной женщине, а потом вдруг решил, что тебе срочно понадобилась худая! Это твои проблемы, а не мои! Уходи, Толя! Иначе…

Меня снова начинает трясти, но теперь от праведного гнева.

- А если нет, то что? - он снова приближается, и в его глазах читается опасная решимость. - Я не уйду. Я хочу вернуть тебя и нашу семью.

И в этот самый момент раздается спасительный, божественный звонок в дверь. Толя замирает, лицо вытягивается. Я, не скрывая облегчения, иду открывать, чувствуя себя Золушкой, которой явилась фея-крестная. Только фея, судя по всему, сменила пол.

На пороге стоит Чибис. Его только не хватало для полного счастья.

- Чего тебе? - хмуро бросаю я, пытаясь закрыть собой проход и вид моего позора.

Сосед улыбается своей раздражающе обаятельной улыбкой и протягивает чистую, блестящую тарелку из-под пирога.

- Спасибо, было очень вкусно.

- Пожалуйста, - забираю тарелку и натянуто улыбаюсь. - Все?

- Подожди, - Женя ловко упирается рукой в косяк и заглядывает мне за спину, где в дверном проеме кухни маячит фигура Анатолия. - Помощь нужна?

- Нет, спасибо, - автоматически отвечаю я. Гордость, ты мой враг.

- Я все слышал, - тихо говорит Евгений, и мне хочется провалиться сквозь все этажи разом, прямо под землю. - Крош, давай я вмешаюсь.

Я смотрю на него, на его спокойное, уверенное лицо. На широкие плечи, которые вдруг кажутся таким надежным укрытием от всего этого бардака. А потом оглядываюсь на своего бывшего.

А, черт. Что может быть хуже?

Сомневаюсь пару секунд и сдаюсь. Черт с ним, с гордостью.

- Хорошо, - выдыхаю я. - Просто... подыграй мне.

- Как скажешь, - лицо Чибиса расплывается в широкой, почти хищной ухмылке, и он уверенным шагом входит в квартиру, будто так и надо. Будто он здесь не случайный спаситель, а законный владелец территории. И что-то мне подсказывает, что шоу только начинается.

Итак, шоу начинается! Давно я в таких ситуациях не был. Если сказать ещё точнее - никогда. Будем импровизировать, потому что остаться в стороне я не мог. Всего разговора не слышал, конечно, но тех обрывков фраз, который вылетали в ее приоткрытое окно на кухне и влетали в мое, пока я там справлялся с чертовски вкусным пирогом, хватило, чтобы все мужское внутри меня взбунтовалось и инстинкт «защитить женщину» врубился на максимум. Тем более женщина своя, с детства…

Уверенно шагаю вперед, аккуратно положив раскрытую ладонь между лопаток Людмилы. Она вздрагивает от неожиданности, но почти сразу же ее спина распрямляется под моей рукой. Слегка поглаживаю ее пальцами, успокаивая. Всё хорошо, я не идиот, все мои действия в пределах разумного.

Остановившись рядом с ней в дверном проеме между кухней и коридором, вскинув бровь смотрю на эпичную картину, от которой у меня начинает дергаться глаз и уголки губ. Приходится приложить усилие, чтобы не заржать в голос от увиденного:

Тот самый мужик, с которым мы встретились в подъезде, склонившись над столом, пальцами заталкивает в рот пирожок. А он туда, конечно, не лезет! Щеки у мужика раздулись, глаза выпучены, будто его застали на месте преступления. Изо рта торчит заостренная «попка» румяной выпечки, крошки и начинка падают на стол, а по подбородку мужика часть слюны. Вся остальная, видимо, уходит на то, чтобы смочит и прожевать уже в конце концов все то, что он в себя затолкал.

Люда прикрывает рот ладошкой, чтобы не хохотать, я закатываю глаза, а мужик разворачивается и хватает графин с водой, всё же затолкав весь пирожок в рот. Теперь точно только глотать, и он, пролив немного воды на одежду, всё же справляется с этой трудной задачей.

- Вот до чего доводит жадность, Толя, - замечает Людмила.

- Ну, здарова, «Муж», - хмыкаю я с самой пренебрежительной ухмылкой, на какую способен, и даже не думаю протягивать ему руку в знак приветствия. Уважением здесь и не пахнет.

Толя замирает, его глаза бегают от меня к Люде и обратно. Он с трудом глотает, его лицо приобретает цвет спелого томата, что добавляет нелепости всей ситуации.

- Толик, это мой Женя, - представляет меня Людма, и я не могу не оценить, как она выделила слово «мой». Это оказывается чертовски приятно.

Когда «мой» говорила Яна, особенно в кругу своих подружек, это в последнее время звучало так: «Мой котик», «мой львенок.», ну и далее по списку животных. Хорошо, не добрались до «Заюши» и «Пусика». Я бы развелся раньше. Меня в какой-то момент стало тошнить от этого дерьма, а Люда сказала вроде тоже слово: «Мой Женя», но так кайфово внутри стало, что горы свернуть захотелось.

- Твой? - Толя тоже оценил ход. Он хлопает глазами, а во взгляде читается неподдельное изумление.

Дурак. Ой, какой же ты дурак, Толик. Ни хрена в женщинах не понимаешь.

Подхожу ближе. Смотрю на него свысока, пользуясь преимуществом в росте и комплекции.

- Да, мы вместе, - подтверждаю я, намеренно опуская имя мужика. - А ты, я смотрю, не только по чужим женщинам бегаешь, но и чужую еду уплетать мастак. - Мой взгляд скользит по тарелке с пирожками. - Милая, - кошусь на Люду, - ты снова превзошла саму себя. На умопомрачительный аромат твоей выпечки сбегаются не только все кошки нашего района, но и мужики. Я начинаю ревновать, - разворачиваюсь в пол-оборота и нежно касаюсь костяшками пальцев бархатной кожи ее щеки. Такая приятная, нежная… Стоп! Не туда. - У тебя талант. Не каждый может так совмещать в себе красоту и кулинарнию. - Ее щеки розовеют, а в глазах вспыхивает что-то теплое, удивленное, словно никто и никогда не говорил ей простых комплиментов.

Черт возьми, мне нравится, что даже в этой совершенно нелепой обстановке у меня получилось сделать ей приятно. Все, что я сейчас говорю для нее, я говорю искренне.

- Кажется, пора поменять замок в дверях, чтобы не ходили всякие, - продолжаю я, уже глядя на растерявшегося Толика. - И на охрану поставить. Пока я на службе, буду знать, что вы с Костиком в безопасности.

- Вы че, это? - У Толика прорезается голос, но он речь несвязная и похожая на язык гопников, но, видимо, сейчас его мозг не способен генерировать сложные слова и словосочетания.

- Что «это», Толь? - хихикает Люда. Она полностью расслабилась рядом со мной. Иногда я ловлю на себе ее взгляд, будто она ищет меня в пространстве маленькой кухни. Забавное чувство зреет внутри. Становится интересно быть рядом с ней.

Толя показывает неприличный жест, сделав кольцо из большого и указательного пальца одной руки и просунув в него палец другой. При этом он хлопает глазами и нервно стреляет взглядом в меня и в Люду. Она припечатывает ладонь ко лбу, а щеки стыдливо вспыхивают.

- Боже, где были мои мозги? - спрашивает в воздух.

А я ловлю пальцы Толика и заламываю их так, что он начинает скулить от боли:

- Пусти, пусти, с-с-с…

- Я тебе сейчас эти пальцы, - рычу ему прямо в ухо, чтобы не выражаться при Люде,- засуну в ж…

- Доброе утро, мам, пап, дядь Жень. А что случилось? - нас прерывает сонный голос Кости.

Надо бы паренька из-за компа вытаскивать.

- Привет, - тут же отпускаю Толика и разворачиваюсь к сыну Люды. - Всё хорошо. Разговариваем.

- Костик, это ты папе ключи для дубликата дал? - уточняет Люда.

- Да, а нельзя было? Он сказал, хочет сюрприз сделать, - выкладывает парень.

- Ему удалось, - поджимает губы Кроша. - Иди умывайся, сейчас мы закончим со взрослыми разговорами, и я тебя покормлю, - обещает она сыну.

- А можно я в комнате поем? - с надеждой просит он.

- А давай вместе чай попьем? - в разговор включаюсь я, заодно отыгрывая свою роль рядом с Людой. - Лизу позовем и кое-что обсудим.

- Что? - чешет глаз Костик.

- Хочу позвать вас в поход в горы в следующие выходные. Ты как на это смотришь?

- Поход? - парень морщит нос, но в его глазах проскальзывает искорка интереса.

- Вы серьёзно? - фыркает Толик, находя, наконец, свой голос. - Да он заблудится там через три секунды, в своих телефонах только и умеет тыкать, а в горах связи нет.

Костик съеживается, его плечи опускаются. На его лице не равнодушие, а обида за то, что отец не верит в него и при всех унижает. Для парня быть униженным в кругу более взрослых мужчин - это вообще ужасно, удар по неокрепшей самооценке. Толику всё же хочется засунуть все пять пальцев, а лучше его кулак туда, куда я ему пообещал ещё пять минут назад.

- Пойдем, дядь Жень, - вдруг четко и твердо говорит Костя, глядя прямо на меня. - Я хочу попробовать.

Люда смотрит на сына, как на пришельца, ее лицо выражает полный шок. Я подавляю улыбку.

- Отлично, - треплю мальчишку по волосам. - Тогда вы с Лизой придумайте, чем хотите там заняться, а я организую остальное.

- А мама с нами пойдет? - спрашивает Костя.

Люда открывает рот, косится на Толика, и я вижу, как ее взгляд становится решительным.

- Ну конечно, мама пойдет, - улыбается она. - Кто вас кормить будет, пока вы там по горам лазаете?

- Супер, - пожимает плечами Костик. - Если будут мамины пирожки и котлеты, точно пойдем.

И курица, - почему-то думаю я.

Паренек удаляется в свою комнату, оставив нас троих в напряженном молчании. Толик выглядит совершенно растерянным в нашем маленьком спектакле. Он проиграл этот раунд по всем фронтам.

- Ну что, Анатолий? - Поворачиваюсь я к нему, вся моя показная легкость исчезает. - Думаю, наша беседа окончена. Проводить до двери? - И никакого вопроса, это на самом деле указание к действию. Он что-то бурчит под нос, но послушно идет в прихожую. Люда делает шаг вперед, но я останавливаю ее легким касанием руки: «Я сам».

В прихожей Толик останавливается и оглядывается на меня. Его лицо искажено злобой и непониманием.

- Ты ж вроде нормальный мужик, - шипит он, чтобы не слышала Люда. - Зачем она тебе такая?

Я чувствую, как по мне проходит волна холодной ярости. Сжимаю кулаки, но голос сохраняю ровным и тихим.

- Какая? - переспрашиваю я, и мое слово повисает в воздухе, тяжелое и острое, как лезвие. - Красивая? Умная? Добрая? Может веселая, яркая, искренняя? Она просто нужна мне, ясно? Без всяких «Зачем». У тебя был шанс, ты его просрал. Чтобы больше я тебя здесь не видел. Встречи с сыном только по предварительной договоренности с его матерью.

Толя смотрит на меня с ненавистью. Мелкий, жалкий пакостник, и проблемы от него ещё обязательно будут, знаю я такую породу.

- Мы ещё посмотрим, - бросает он уже из подъезда. - Поговорим ещё. Ясно?

- Ясно-ясно, - отрезаю я, забираю у него ключи и захлопываю дверь с громким, окончательным щелчком.

Возвращаюсь на кухню. Люда стоит у стола, машинально жуя пирожок и глядя в одну точку. Она кажется такой хрупкой в своем растянутом спортивном костюме, но я-то теперь знаю, какая стальная воля скрывается под этой мягкостью. Кроша красива. Не по меркам глянца, а по-настоящему. Щеки, порозовевшие от переживаний, полные губы, волнистые каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам... И эти глаза, в которых сейчас плещется целая буря эмоций.

Подхожу к ней вплотную, почти касаясь. Она вздрагивает и поднимает на меня растерянный взгляд, а затем ее губ касается легкая улыбка, и она спрашивает:

- Ты серьёзно хочешь пойти в поход?

Представление заканчивается. Чибис решительным жестом направляет Толю к выходу, а я, словно во сне наблюдаю за ними. Внутри теплится какое-то странное ощущение. По инерции подхожу к столу, беру пирожок и начинаю его монотонно жевать, чтобы погасить нервную дрожь. Срабатывает рефлекс, который я так и не научилась гасить другим способом. Жую, но не чувствую вкуса, только оглушительную пустоту внутри.

Слышу, как захлопывается дверь, и шаги Жени возвращаются на кухню. Он подходит почти вплотную, и я поднимаю на него растерянный взгляд. На моих губах сама собой появляется робкая, неуверенная улыбка.

- Ты серьёзно хочешь пойти в поход? - спрашиваю я, а голос звучит как-то жалко.

- Почему нет? - Женя пожимает плечами, но его глаза серьёзны. - Пока погода позволяет, можно снять домик в горах и отлично провести время на природе. Думаю, детям будет полезно, да и мы с тобой...

Он не договаривает, но его взгляд становится многозначительным.

- Зачем тебе это? - я смотрю прямо ему в глаза, пытаясь найти там ложь или насмешку. - У тебя жена, дочь, а ты здесь... вот это все, - развожу руками, пытаясь подобрать слова, но не получается.

«Вот это все» - это я. Растрепанная, заплаканная, в растянутом спортивном костюмее и мой бывший муж.

- Я давно развелся, - отмахивается он, как будто это пустяк. - А дочери должна понравиться эта идея.

- Как развелся? Когда? - не верю я. - А Костик сказал...

- Крош, он, наверное, что-то перепутал, - Женя усмехается и нежно убирает прядь волос с моего лица. Его пальцы обжигают кожу, а мое дыхание застревает в груди. - Я официально не женат. Да и мы ничего такого и не планируем. Просто проведем время на природе.

- Просто. Без всяких выкрутасов? - подозрительно прищуриваюсь я, все ещё ожидая подвоха.

- Честное пионерское, - он с наигранной торжественностью прикладывает ладонь к груди.

- Знаю я твое честное, - фыркаю я и, чтобы скрыть смущение, отхожу к окну. За стеклом обычный двор, обычная жизнь, а здесь, на кухне, все перевернулось с ног на голову.

- Ну что ты нагнетаешь? - Чибис подходит ближе и останавливается на безопасном расстоянии.

Потому что я боюсь. Потому что не верю. Потому что...

- Да просто я все ещё помню, каким ты был, - поворачиваюсь к нему, и старая обида подкатывает к горлу. - Помню, как ты дразнил меня, как издевался и обижал. Ты представляешь, что значит для девочки-подростка такое унижение?

- Люд... - он пытается перебить, но меня уже не остановить.

- Я годами носила это в себе и ненавидела свое тело, свою внешность! Я думала, что со мной что-то не так, искала причины и вообще…

Голос срывается, в глазах снова стоят слёзы. Я ненавижу себя за эту слабость, но не могу остановиться.

- А ты никогда не думала, почему? - спрашивает он, и его лицо искажается, щеки покрываются густым румянцем. - Хочешь знать, почему я тебя все время дразнил?

Согласно киваю, хотя не уверена, что хочу это слышать.

- Потому что я влюбился в тебя, черт возьми! Влюбился с первого дня, как ты появилась в нашем дворе! А в пубертате я был долговязым идиотом, который не знал, как ещё обратить на себя внимание девочки, которая очень нравится.

Воздух застревает в легких. Комната плывет перед глазами. Я смотрю на него, и кусочки пазла в моей голове с грохотом складываются в совершенно новую, невероятную картину. Все эти дразнилки, все взгляды, все «случайные» встречи во дворе...

«Людоедка». Его голос, кричащий это через весь школьный двор. Я тогда сгорала от стыда, пряталась в туалете и плакала. А сейчас... сейчас я понимаю. Это был его неуклюжий, дурацкий способ просто остаться в моем поле зрения.

Как Чибис постоянно оказывался рядом. У подъезда, когда я возвращалась из школы. Во дворе, когда я гуляла с подругами. Он всегда где-то маячил, что-то ломал, над чем-то смеялся. Привлекал внимание.

- Что? - это все, что я могу выдохнуть. Мозг отказывается обрабатывать эту информацию.

- Ну вот, - Чибис только вздыхает. - Сказал.

И в этой тишине, в этом его смущенном вздохе, вся моя многолетняя обида тает. Не исчезает бесследно, нет. Она превращается во что-то другое. В понимание. В горькую и одновременно смешную жалость к нам обоим - к нему, который не умел говорить, и ко мне, которая не умела разглядеть.

- Это... это же неправда.

- Правда, - он говорит тихо, но твердо. - Самая настоящая. Я дразнил тебя, потому что боялся подойти и просто сказать, что ты мне нравишься. Боялся, что ты меня пошлешь. А потом это вошло в привычку, и с каждым разом становилось все сложнее признаться.

Я смотрю на него - взрослого, сильного мужчину, который стоит передо мной с глазами виноватого мальчишки, и вся моя боль, вся обида, которую я лелеяла годами вдруг начинает таять, уступая место чему-то хрупкому и невероятно нежному.

- Дурак, - говорю я тихо, и в моем голосе нет ни капли злости. - Такой же дурак, как и тогда.

- Да, - хрипло соглашается Женя. - Самый настоящий.

И мы стоим посреди кухни как два дурака, наконец-то нашедших общий язык спустя пятнадцать лет. И прошлое, которое я так долго носила в себе, вдруг становится не больным грузом, а просто историей. Смешной, грустной, настоящей.

- Но, надо признаться, ты тоже была не подарком. Помнишь? - внезапно парирует он, и в его глазах вспыхивает озорной огонек.

Я замираю с открытым ртом.

- Ты мне все свидания портила! - продолжает он с ухмылкой. - Подходила к нам с девчонкой во дворе и с самым невинным видом рассказывала, чем я переболел. Девчонка смотрела на меня, как на прокаженного, и сбегала.

Я не могу сдержать улыбку. Припоминаю. Да, было дело.

- А ещё, - он уже смеётся, - ты как-то раз моей маме нажаловалась, что я тебе на спортивной площадке платок не отдаю. А сама его у меня из кармана стащила! Мама потом неделю со мной не разговаривала.

- Ну... - я пытаюсь сохранить серьёзность, но губы предательски дрожат. - Ты сам виноват. Нечего было мой платок воровать.

- Я его нашел, - возмущается он, но в его глазах нет злости. Одна лишь теплая, ностальгическая усмешка. - Мы оба, Крош, были ещё те чертенята. Я дразнил, ты мстила. Паритет.

Он замолкает и смотрит на меня, и его взгляд становится серьёзным.

- Давай заключим мир, - предлагает он просто. - Давай просто забудем ту дурацкую войну. Не будем вспоминать, кто что сделал. Останемся в настоящем. Вот мы, два взрослых человека. Соседи. С детьми. Можем попробовать... просто дружить.

Я смотрю на него и понимаю, что сопротивление бесполезно. Да и не хочу я больше сопротивляться.

- Ладно, - выдыхаю я, и на душе становится на удивление легко. - Мир.

- И поход? - подлавливает он мгновенно, с хитрой ухмылкой.

- И поход, - сдаюсь я, качая головой.

- Отлично, -смеётся, и его смех заполняет всю кухню, смывая последние следы напряжения. - Тогда ещё увидимся.

Дверь за Женей закрывается, и в квартире воцаряется тишина, такая оглушительная после недавнего хаоса. Я все ещё стою у стола, и на моих губах сама собой играет какая-то дурацкая, недоумевающая ухмылка. А в груди трепещет. Незнакомое, щемящее чувство, от которого перехватывает дыхание.

Срываюсь в комнату и снова лезу под кровать. Та самая картонная коробка, пахнущая пылью и прошлым, будто манит меня. Я достаю ее, сажусь на пол посреди комнаты и открываю потрепанную тетрадку в розовой обложке. Мой дневник. Двенадцатилетней Людмилы Крошиной.

«Сегодня Женька Чибис снова обозвал меня «обжорой». Я ему мороженое на брюки кинула. Пусть знает!»

«Видела, как он с Катькой из параллельного класса за ручку держался. Какая гадость. И зачем он мне вообще нужен, этот придурок?»

«Мама испекла эклеры. Я один припрятала... Может, завтра в школе незаметно ему в рюкзак подсуну?.. Пусть подавится!»

Я перелистываю страницы, и по моему лицу расползается улыбка. Какая же я была слепая, глупая и... милая. Все эти злобные записи, а между строк - одно сплошное, невысказанное обожание. Я ведь и правда ничего не замечала. А он... он, выходит, тоже.

Закрываю дневник и прижимаю его к груди. Решение приходит мгновенно и четко. Я возьму его с собой в поход и сожгу в костре вместе со всеми дурацкими обидами и невысказанностями. Раз и навсегда.

Неделя пролетает в сумасшедшем ритме. Работа, отчеты, квартальные балансы - голова идет кругом. Я так увлекаюсь, что совершенно забываю о времени. Мысли о походе прячутся где-то на задворках сознания, заваленные кипами бумаг.

Но в раннее субботнее утро, когда в квартире царит блаженная тишина, а я ещё валяюсь в постели, пытаясь досмотреть сон, раздается звонок в дверь. Настойчивый и требовательный.

Я вскакиваю, сердце бешено колотится. Схватив первый попавшийся халат, я на цыпочках подбегаю к двери и заглядываю в глазок.

За дверью стоит Евгений и широко улыбается. Мозг с трудом соображает. Суббота. Поход. Черт! Я же совсем забыла!

Он снова нажимает на кнопку звонка, и этот звук пронзает тишину, как сигнал тревоги.

Я медленно, почти ритуально, открываю дверь.

- Привет, Крош, - Чибис улыбается во весь рот, оценивающе оглядывает мой мятый халат и взъерошенные волосы. - Долго спишь. А то горы ждать не любят. И кофе остывает.

Впихиваю последнюю сумку в багажник и с удовлетворением хлопаю дверцей. Рассвет только-только разливается розоватым золотом по небу, а мы уже отправляемся в путь. В салоне приятно пахнет кофе, свежей выпечкой от Люды и предвкушением приключения. Она сидит рядом со мной и обеими ладонями обнимает термокружку с кофе. Сонная, ещё хмурая, но все равно какая-то теплая что ли, уютная, домашняя. Поглядывая на нее, делаю глоток кофе из своей кружки.

На заднем сиденье копошатся дети, шипят, толкаются, будто им мало места в просторной машине. Наконец, каждый забивается в свой угол, а между ними теперь лежит спортивная сумка Лизы.

- Можно было бы ещё поспать часок, а лучше три, - бормочет Костик, уткнувшись лбом в стекло, и раз в пятый вставляя в ухо наушник, который все время выпадает. - В это время только зомби по улицам ходят.

- У тебя в голове одни зомби, - язвит Лиза, демонстративно закатив глаза. - Вернись уже в реальную жизнь. А если не знаешь, что это такое, загугли, или просто посмотри в окно.

- И чё я там не видел, в этом окне? - огрызается парень. - Та же матрица, те же пиксели, только в масштабах планеты и не такие интересные.

- Сам ты «пиксель»! - Лиза кидает в него чем-то, кажется скомканной бумажкой от конфеты.

- Заучка и зануда. И вообще, отстань, я спать хочу, - Костик кидает бумажку обратно.

- Да сдался ты мне…

- Хватит, - спокойно вмешиваюсь в спор двух подростков, замечая, как Люда прячет улыбку в стаканчике с кофе. - А то развернусь и поедем ко мне в часть, полосу препятствий проходить в полном обмундировании.

Угроза срабатывает моментально. На заднем сиденье воцаряется хрупкое перемирие. Я включаю музыку, и мы выезжаем из города. Люда молча допивает остывший кофе, а я украдкой наблюдаю, как лучи солнца касаются ее щеки и высвечивают рыжие искорки в каштановых волосах. Спокойная. Красивая. А в глазах, как и в юности, все те же озорные искорки.

Городской пейзаж сменяется холмами, а потом и вовсе уступает место великанам в сизых шапках. Дорога вьется серой лентой между склонов, поросших могучими пихтами и соснами. Воздух за бортом становится настолько прозрачным, что кажется, им можно резать стекло. Я открываю окно, и в салон врывается пьянящий коктейль из запахов хвои, влажной земли и свободы.

Костя к этому времени уже благополучно отрубился, но Лиза тычет его в бок.

- Эй, соня, проснись. Посмотри, в какой игре ты сейчас оказался. Графика неплохая.

Парень нехотя открывает один глаз.

- Деревья, трава, небо... - бормочет он. - Примитивный рендеринг. Текстуры низкополигональные. Воды вообще нет.

- А по-русски можно? - недовольно просит Лиза.

- Загугли, - возвращает ей Костик ее же слова.

- Вода впереди, - смеюсь я. - И она очень даже реальная. Будет красиво, смотрите.

Люда ловит мой взгляд, и мы одновременно улыбаемся. Словно в зеркало глядим и видим двух вечно спорящих, вечно соревнующихся подростков. Только теперь мы по эту сторону баррикады, а наши дети приняли эстафету.

Под приятные воспоминания и сопение детей, подъезжаем к пункту назначения.

База встречает нас уютными деревянными домиками, вписанными в склон. Воздух звенит от тишины, нарушаемая лишь щебетом птиц и отдаленным шумом реки. Разгружаемся, заселяемся в просторный сруб с огромными окнами в пол, из которых открывается вид на покрытые лесом горные хребты, уходящие в утреннюю дымку.

Завтракаем на веранде походной кашей, которую Люда, конечно же, превратила в кулинарный шедевр с помощью какой-то своей магии и припасенных специй. Пьем душистый чай из горных трав и идем гулять.

На поляне у реки устраиваем импровизированный матч в волейбол мячом, который я прихватил с собой из дома. Костик сначала отнекивается, но после пары точных подач Лизы, которые он прозевал, в нем просыпается азарт. Втягивается. Бегает, пыхтит, и в конце концов ему удается отбить мяч. На его лице застывает такое глупое и счастливое удивление, что у меня сжимается сердце.

Потом я решаю забрать паренька с собой, отправив девочек обратно в домик.

Арендуем удочки на базе и идем к реке. Вода ледяная, прозрачная, стремительная. Костик, конечно, к этому не приспособлен. Держит удочку, как швабру, путается в леске.

- Расслабь кисть, - поправляю я его. - Чувствуй удилище, оно как продолжение твоей руки. Заброс - не сила, а точность.

Он хмурится, но повторяет. Получается криво, но с каждой попыткой все лучше, и он постепенно втягивается. Я начинаю догадываться, что для Кости важно видеть результат своих действий, тогда ему становится интересно что-то делать.

- Слушай, а не хочешь побегать со мной по утрам? Бег хорошо прокачивает скил выносливости и укрепляет мышцы, - пытаюсь говорить на его языке.

- Не хочу я всем этим заниматься, - отвечает Костик, глядя на воду. - Спорт, бег... Это скучно.

- А маму как защищать, если понадобится? - задаю ему прямой вопрос.

- Я ей на телохранителя заработаю, - важничает он, чуть задрав подбородок.

- Интересно, - украдкой улыбаюсь. - Если не секрет, как? У тебя есть уже есть идеи?

- В кибер-соревнованиях выиграю, - Костик говорит об этом с легкостью и искренним интересом, а ещё с видом эксперта перед профаном в компьютерных играх вроде меня. - Там призы по сто, двести тысяч. Ещё можно аккаунты продавать, прокачанных персонажей или редкое оружие. Это тоже дорого стоит.

- План неплохой, - киваю я, насаживая червяка на крючок. - А если будете с мамой вдвоем на улице, а у телохранителя выходной, и кто-то пристанет? Она же красивая у тебя.

Он зависает переваривая.

- Да? - Переспрашивает, как будто впервые об этом задумался. - Правда, красивая, - наконец соглашается. - Но мне все равно лень ходить в зал. Там потно и пахнет странно. А бегать кажется глупо, - пожимает плечами.

- Я и не говорю про зал, - напоминаю ему. - А бегать совсем не глупо, а очень даже полезно. Я часов в шесть обычно выхожу, пока все спят.

- Рано.... - снова ноет он.

- Окей, вечером, когда я не на смене, - решаю, что могу подстроиться, если парень согласится. - Пойдешь?

Костик смотрит на меня с немым вопросом.

- Зачем вам это? - озвучивает вслух.

- Компания нужна, - закидываю удочку в воду. - У Лизы свои увлечения. А я буду рад заниматься вместе с тобой.

Он молчит, сосредоточенно разглядывая склон горы на другом берегу.

- Подумаю, - наконец решает Костя.

- Окей, подумай.

И в этот самый момент его поплавок резко ныряет. У парня перехватывает дыхание. Тот самый результат, про который я думал, разжигает в нем интерес. Он дергает удочку так, как его учили, и на крючке начинает биться небольшая, но самая настоящая рыбина.

- Держи, не ослабляй леску! - командую я.

Но Костю уже не остановить. С криком: «А-а-а-а! Не уплывай, рыбка!» он забегает в реку, не рассчитав глубину, и с размаху погружается в ледяную воду. Течение тут же подхватывает его и несет вниз.

Твою…мать!

Адреналин бьет в голову. Я скидываю ботинки и куртку, и прыгаю следом. Вода обжигает как огонь. Я успеваю схватить его за куртку, подтягиваю к себе и вытаскиваю нас обоих на берег.

Легкие горят, зубы стучат. Писец, порыбачили! Зато впечатлений будет масса.

Костя сидит на камнях, мокрый, дрожащий, с выпученными от ужаса глазами.

- Я... я подумал, - выдавливает он, клацая зубами. - Буду бегать. Если мама нас раньше не убьет. А-а-а т-то тонуть больше не х-хочет-ся.

- Согласен, - хриплю я, отжимая воду из футболки. - Если что, вали все на меня, - смеюсь, взъерошивая его мокрые волосы.

- Не, - он трясет головой, и в его глазах появляется что-то новое, твердое и решительное. - Я же мужчина. Я сам отвечаю.

Удивленно вскинув бровь, смотрю на Костю, а затем с уважением хлопаю его по плечу. Неожиданно, молодец.

- Это правильно, - поддерживаю парня.

Засиживаться на берегу опасно для здоровья. Я быстро собираю снасти, и мы с Костей возвращаемся в домик. Грязные, промокшие, замерзшие и, конечно, без рыбы.

На пороге нас встречает Люда. Точнее не так. Эта прекрасная женщина нас поджидает, будто чувствовала, что ее мужики накосячили. Руки в боки, брови домиком, на лице та самая красноречивая мимика, которая яснее любых слов.

- Сейчас будут убивать, - шепчет мне Костя, всё ещё постукивая зубами.

- Угу, - киваю я, готовясь принять удар на себя. - Люд, мы…

Дверь закрывается за Женей и Костиком, и в доме наступает тишина. Я остаюсь одна с Лизой и ее явно плохим настроением. Девочка сидит на диване, уткнувшись в телефон, и делает вид, что меня не существует.

- Может быть, чаю? - предлагаю я, пытаясь разрядить обстановку. Надо всё-таки попытаться найти общий язык с дочерью Чибиса.

Она бросает на меня короткий взгляд.

- Я не пью чай. В нем кофеин.

- Тогда сок или какао?

- Да вы что? - фыркает Лиза. - Это же сплошные углеводы. Я потом ни в одни джинсы не влезу.

Какая колючка… Вздыхаю про себя и ухожу на кухню. Надо чем-то занять себя, обвожу взглядом территорию и не придумываю ничего лучше, чем начать готовить. Этот процесс всегда успокаивает меня, но я же не одна. Надо и Лизу чем-то увлечь.

- Хочешь вместе испечем что-нибудь для твоего папы и Костика? - снова пытаюсь я найти хоть какую-то точку соприкосновения.

Она поднимает голову, и в ее глазах вспыхивает что-то холодное.

- Не надо булок. Папа следит за питанием. У него э-э-э-э… гастрит.

- Да? - удивленно округляю глаза. - Он ничего не говорил.

- А должен был?

Меня будто слегка обжигает. Я отворачиваюсь к столу, чувствуя, как по щекам разливается жар. Она права, с чего вдруг Чибис должен мне что-то рассказывать. В конце концов мы просто старые знакомые, а не близкие… друзья?

Планы меняются. Вместо кулинарных шедевров придется готовить паровые котлеты с гарниром из… ну, например, гречки. И овощной салат. Получится вполне вкусно и полезно.

Принимаюсь искать нужные продукты и складывать из в одно место, чтобы начать готовить. Мою овощи, ставлю на огонь кастрюлю с водой и мелко режу курицу на котлеты. Мультиварка в углу ждет своего часа, кажется ей не пользовались никогда, она здесь вообще больше предмет интерьера.

В тишине слышно, как Лиза снимает видео на телефон и комментирует ровным, безразличным голосом.

- Смотри, мам, какой уютный домик. Правда, на кухне пахнет чем-то жареным... наверное, соседка готовит. Папа говорит, она бухгалтер, но, кажется, ее настоящее призвание накормить всю округу.

Я замираю с ножом в руке и нервно сглатываю. Каждое слово Лизы бьет по мне, как удар хлыстом. «Накормить всю округу». Как жутко это звучит, я чувствую, как сжимается желудок.

- А ещё она все время предлагает мне что-то съесть, - продолжает Лиза с легкой усмешкой. - Наверное, думает, если я потолстею, то мы станем подружками.

Девочка смеётся, коротко и звонко, и поднимается наверх.

- Пойду в комнату, тут все пропахло едой.

Она уходит, голос стихает, а я остаюсь стоять у стола. Пальцы сами разжимаются, нож с глухим стуком падает на разделочную доску. Во рту появляется горький привкус. Делаю глубокий вдох, потом выдох и сжимаю кулаки до хруста. Нет, я не покажу ей, что это больно. Ни за что.

Стискиваю зубы и упрямо продолжаю готовить. Скоро вернутся мужчины, из нужно покормить.

Мультиварка пищит, извещая о готовности котлет. Гречка тоже сварилась, осталось дорезать овощи и заправить салат. Механически заканчиваю готовить, мою посуду, вытираю стол. А теперь мне нужно на воздух. Сейчас же.

Выхожу на крыльцо, жадно вдыхая холодный горный воздух. Отпускает, дышать становится легче, правда ненадолго. В сторону нашего домика приближаются двое «отважных рыбаков». Картина открывается эпическая: два промокших до нитки, дрожащих от холода мужчины - один большой, другой поменьше. Лица у обоих такие виноватые, что хоть святых выноси. Женя пытается сохранить подобие суровости, но постукивающие зубы выдают его с потрохами. Костик же смотрит на меня, как провинившийся щенок, готовый в любой момент поджать хвост.

- Сейчас будут убивать, - доносится до меня испуганный шепот сына.

- Угу, - буркает в ответ его новый наставник по экстремальной рыбалке. - Люд, мы... - начинает оправдываться Женя, но я поднимаю руку, останавливая его.

Гнев, конечно, есть, не без этого. Первый порыв - накричать, отчитать обоих за беспечность, но, глядя на их перекошенные от холода физиономии, я неожиданно для себя чувствую, как гнев тает, уступая место странной нежности и... смеху. Да, именно смеху, который подкатывает к горлу.

- Ничего, - говорю я, и голос дрожит от сдерживаемого смеха. - Ничего не говори, все и так понятно. Рыбы, как я понимаю, не поймали?

- Мы старались, - стучит зубами сын.

Отступаю от двери, давая им пройти.

- Быстро в душ. Оба. Пока не схватили пневмонию.

Сын проскальзывает мимо меня в дом, оставляя на полу мокрые следы. Смотрю ему вслед и не могу сдержать улыбку. Ну и команда раздолбаев. Зато теперь у них есть общее пережитое приключение.

Чибис чуть задерживается и ловит мой взгляд.

- Прости, - говорит он тихо. - Не досмотрел.

- Ничего, - отвечаю я так же тихо. - Но, кажется, для Кости это пошло на пользу.

- Да? - Женя смотрит на Костю, и на его лице появляется мягкая улыбка. - Он молодец. Сразу сказал, что сам во всем виноват.

- Упрямство у него от меня.

- Не только упрямство, - Чибис смотрит на меня, и в его глазах теплится незнакомый огонек. - Характер сильный, как у мамы.

Он подмигивает и уходит, а я несколько секунд смотрю ему в след и чувствую, как мои щеки смущенно розовеют. Сама как подросток, честное слово!

Возвращаюсь на кухню, доливаю в чайник воды и включаю кипятиться. Беспокойство гложет, надо же проверить, все ли в порядке с сыном. Подхожу к ванной и осторожно дергаю дверь, она поддается. Открываю и застываю в немом изумлении.

Женя стоит спиной ко мне, вода стекает по его спине. Мускулы играют под кожей. Он поворачивается... и я вижу все. Широкие плечи, рельефный пресс, узкие бедра и ягодицы. Боже… Нервно сглатываю и мой взгляд медленно поднимается вверх, пока не встречаюсь с его глазами. Чибис смотрит на меня с озорным блеском в глазах и лукаво ухмыляется.

- Ну как? - вибрирует его низкий голос.

Отскакиваю от двери, как ошпаренная.

- Ой, прости! Я думала здесь Костик.

- Это я забыл закрыть, - невозмутимо отвечает он из-за двери.

Отступаю на кухню, прислоняюсь к столешнице. Сердце колотится где-то в горле, а перед глазами все ещё стоит его тело - сильное, мужественное и такое сексуальное. Щеки предательски пылают, а ноги становятся ватными. Хочется стечь лужей, хочется... нет, нельзя даже думать об этом. Надо вести себя как ни в чем не бывало.

Со второго этажа спускается Костик, уже в сухой одежде.

- Мам, я голодный, - бормочет он, избегая моего взгляда.

- Садись за стол, - говорю я. - Я уже наложила.

Сын проходит на кухню и нехотя садится за стол, а я остаюсь стоять в коридоре, все ещё чувствуя жар на щеках и представляя ту картину, что увидела несколько минут назад в ванной.

- Лиз, иди обедать, - зову я девочку и расставляю тарелки на столе

Она спускается, бросает взгляд на стол и морщит нос, будто почуяла что-то неприятное.

- Мам, почему гречка-то? - фыркает недовольно Костик, ковыряя вилкой в тарелке. - И котлеты какие-то.... не такие.

- Котлеты паровые, - улыбаюсь я и треплю его по волосам, - а гречка потому, что у Жени гастрит.

- Что-что у Жени? - слышу я его голос прямо за спиной и оборачиваюсь, едва не уронив тарелку.

Чибис стоит в дверном проеме, в простой футболке, облегающей мощный торс, и легких спортивных брюках. Волосы ещё влажные, а в глазах все те же черти, что и пару минут назад в ванной. Кажется, он прекрасно знает, что я все ещё вспоминаю ту картину, и получает от этого удовольствие.

- Гастрит, - договаривает Люда, и я вижу, как ее щеки заливает предательский румянец. Она отводит взгляд. - Лиза сказала…

Вот как. Значит Лиза…

- М-м-м-м, понятно, - тяну я, чувствуя, как внутри все сжимается от досады. Бросаю строгий взгляд на дочку. Та стоит с невозмутимым видом, только глазки бегают туда-сюда в попытке скрыться от подставы. - Я уверен, - обращаюсь к Людмиле, - что паровые котлеты и гречка в твоем исполнении будут не менее шедевральны, чем запеченная курица.

Сажусь напротив нее, жду, когда дочь наконец усядется за стол, но Лиза лишь обиженно смотрит на меня, поджимает губы и заявляет:

- Я не голодна.

А затем разворачивается, чтобы уйти. Вставать мне лень, да и не педагогично это - гоняться за ней по дому.

- Стоять, - одергиваю вредного ребёнка ровным, но не терпящим возражений тоном.

Костик на противоположном конце стола замирает, вжимается в стул. Слышно только, как его вилка тихо стучит по тарелке. Люда заметно ерзает, чувствуя неловкость, но мудро не вмешивается. Умная женщина.

- Что? - Лиза хмуро оборачивается. - Заставишь меня есть? Это насилие.

Устало вздыхаю, слыша в ее словах тон матери. И ситуация дурацкая. Мы развелись, но Яна стала посторонним человеком только для меня, и давить на ребёнка тут я не имею права, и как-то принижать маму в ее глазах. А с другой стороны, мне нужно выкорчевать из ее юной головки некоторые неверные установки, которые однажды сделают ее несчастной.

- Иди, - решаю пока отпустить ребёнка. - Мы позже поговорим.

Лиза фыркает и удаляется в спальню, в которой она устроилась. Костик, воспользовавшись паузой, быстренько доедает все, что было на тарелке, бросает «спасибо» и тоже ретируется. Мы остаемся с Людмилой одни.

- Извини, - говорю я, глядя прямо на нее. Я расстроен от того, что ей пришлось это выслушать.

- Всё хорошо, - она отмахивается, но в глазах тоже читается некоторая растерянность и неловкость. - Я понимаю, почему она такая колючая.

Кроша машинально протягивает руку через стол и накрывает мою. Ее прикосновение теплое и успокаивающее, но почти сразу же она пытается убрать руку, будто испугавшись своей смелости. Я успеваю перехватить ее ладонь и сжимаю сам, нежно, но так, чтобы она не вырвалась.

- Лизкины эмоции швыряет из стороны в сторону, как на американских горках, - объясняю я. - Взрослеет, меняется, гормоны. И ещё наш развод с Яной дался дочери непросто. Я ее не оправдываю. Поговорю обязательно.

- Ты же помнишь, что у меня сын - ее ровесник, - усмехается Люда. - Поверь, я все знаю о гормонах в этом возрасте, и я всё же тоже девочка, хоть и в прошлом.

- Не говори ерунды, - улыбаюсь, все ещё не отпуская ее руку. - Ты всегда девочка. Красивая. Озорная.

- Прекрати, Чибис! - она заливается смехом, и этот звук наполняет кухню таким светом, что вся неловкость моментально испаряется.

- Я правду говорю, между прочим.

- Ну конечно, - Люда закатывает глаза, а ее щеки пылают румянцем.

Мы заканчиваем обед на этой позитивной ноте. Я помогаю ей убрать со стола, наши руки постоянно ненароком соприкасаются, и каждый раз по позвоночнику пробегает легкая искра.

Домыв посуду, иду в комнату дочери. Стучу в дверь, а в ответ тишина. Стучу ещё раз.

- Заходи, - недовольно отзывается ребёнок.

Вхожу. Она сидит на кровати, уткнувшись в телефон.

- Поговорим? - спрашиваю, присаживаясь на покрывало рядом с ней. Провожу ладонью по волосам, уворачивается и косится на меня исподлобья.

- Что тебе от меня нужно? - снова упирается взглядом в телефон.

- Мне нужна моя умная, добрая дочь. Ты не видела ее случайно?

Лиза фыркает как маленький котенок, но телефон всё же опускает.

- Пап, она тебе не пара, - теперь дочь смотрит прямо мне в глаза, ревниво и расстроенно.

- Это почему же? - сохраняю серьёзность, чтобы показать ей, что воспринимаю ее как взрослую.

- Она… - Лиза подбирает слова, опуская имя Люды в разговоре. - Другая. И она готовит какую-то вредную еду. И ты меняешься.

- Люди меняются, Лизок. Это называется жизнь. Но я ведь все равно остаюсь твоим отцом, и я очень тебя люблю, - щелкаю ее по носу, глядя, как в глазках появляется немного тепла. - А что касается еды. Мне нравится, как Люда готовит. Ее еда дарит мне очень приятные эмоции, напоминает о моем детстве, о доме, об уюте. О чем-то простом и нормальном, а не выверенном по граммам, словно в лаборатории.

- Мама говорила, что это правильно, - в голосе дочери прорывается обида.

- Я не оспариваю мнение твоей мамы, но то, что было правильно для нее, необязательно должно быть правильно для меня. И для тебя. Я не заставляю тебя есть то, что ты не хочешь, но я требую уважения к человеку, который проявил к нам доброту. И я прошу твоего понимания. Твой папа много и тяжело работает, занимается спортом. Малыш, мне нужно мясо и что-то существеннее салатов и тофу.

- Она тебе нравится? - тихо спрашивает Лиза, и в ее глазах теперь читается настоящий, детский страх.

- Да, - отвечаю честно. - Люда мне нравится. Но это не значит, что ты стала для меня менее важной. Ты моя дочь, и это навсегда. Я люблю тебя больше всего на свете, - напоминаю ей ещё раз. - В моем вот таком, - развожу руки в стороны и улыбаюсь, - большом сердце хватит места и для тебя, и для новых чувств.

Она молча смотрит в окно, на темнеющие горы.

- Мне просто… я скучаю по маме, - шмыгает носом. - Иногда. И когда появляется кто-то другой, кажется, что ты про нее забываешь.

Я подсаживаюсь ближе и обнимаю дочку.

- Я никогда не забуду те годы, что мы были семьей. Жизнь - такая сложная штука, Лизок. И теперь все иначе, все изменилось. Так случается. Нам с тобой нужно идти вперед, как и твоей маме. Она обязательно будет счастлива. А мне будет в миллион раз легче, если ты будешь идти рядом, а не тащить меня назад. Мы ведь с тобой всегда были командой. Мне кажется, ничего не изменилось. Или я ошибаюсь?

Лиза молчит, уткнувшись носом в мое плечо.

- Я подумаю, - бормочет она, спустя несколько минут.

- Хорошо. Подумай, - отступаю, чтобы не давить. - Приходи в общую комнату, повеселимся.

Оставляю ее и возвращаюсь в уютную гостиную. У меня в рюкзаке лежит колода карт «Уно». Достаю, переставлю обеденный стол почти в самый центр комнаты и зову всех.

Костик скептически смотрит на разноцветные карты. Лиза вздыхает.

- Все знают, как играть? - спрашиваю у них.

Люда и Костик отрицательно крутят головами.

- Лиз, ты спец. Объяснишь правила? - предлагаю ей, все больше включая в процесс общения.

- Ла-а-а-адно, - снисходительно тянет она. Ловит мой взгляд и натягивает улыбку.

А когда начинает рассказывать всем о правилах игры, все больше оживает, становясь самой собой, ощущая себя важной и нужной. Атмосфера снова становится теплой, уютной. Я бы даже сказал семейной.

Игра набирает обороты. Люда с ходу устраивает мне «+4», Костик радостно кричит «Уно!», а Лиза, окончательно забыв об обиде, яростно оспаривает каждое его действие. Мы смеемся по-настоящему. И в этом смехе и азарте наша странная сборная команда понемногу сплачивается в нечто целое.

На небольшой горный поселок внезапно обрушивается ливень. Вода заливает стекла, снижая видимость практически до нуля, барабанит по крыше так, что кажется, вот-вот смоет нас всех.

- Да-а-а-а, - тяну я, глядя в темноту. - Не повезло же кому-то оказаться сейчас в дороге. Там все размыло, наверное.

- Хорошо, что мы здесь, - тихо говорит Люда, и ее плечо касается моего. Тепло, уютно. - Хотите чай? - предлагает она, и все хором соглашаются.

В этот момент телефон Лизы издает вибрацию. Она смотрит на экран и протягивает его мне.

- Пап, мама звонит.

Хмурюсь. Беру трубку.

- Слушаю тебя.

А в ответ слышу не ее привычный холодный голос, а истеричный, прерывающийся рыданиями и плохой связью крик:

- Помоги мне, Женя! Я где-то в ваших горах застряла! Машину в лужу по самые двери занесло! Меня сейчас смоет!

- Какого… - стреляю взглядом в Люду и детей, - хорошего человека, - глотаю мат, - ты тут вообще забыла?

- Я еду спасать нашу дочь! - визжит в трубку бывшая.

Сижу за столом и чувствую, как пол уходит из-под ног. Сердце бешено колотится, в ушах звенит. Не может быть, это какой-то дурной сон.

Бывшая жена Чибиса. Здесь. В этих горах. Прямо сейчас.

Меня бросает то в жар, то в холод. Всего полчаса назад мы смеялись за игрой, а теперь... Ну конечно, не могло же все быть так идеально. Судьба обязательно должна подкинуть какую-нибудь жабью лапку в наш только что испеченный пирог счастья.

Женя закрывает глаза. Всего на секунду, но я вижу, как по его лицу пробегает тень раздражения, усталости, чего-то ещё... А потом он преображается на глазах. Расслабленная поза сменяется собранностью, взгляд становится острым, цепким. Боже, он сейчас так похож на того самого спасателя с плакатов. Это одновременно сводит с ума и пугает. Интересно, он и во сне командует?

- Сиди в машине. Не выходи. Пристегнись, - его голос низкий, ровный, но я улавливаю в нем стальные нотки. Хотя, может, это просто скрипят его нервы? Как у меня сейчас.

Когда он кладет трубку, в доме повисает гробовая тишина. Ее разрывает только бешеный стук дождя по крыше. Словно сама природа издевается над нами, выбивая барабанную дробь для нашего провального финала.

- Пап, прости, - Лиза выглядит по-настоящему испуганной, ее голос дрожит. - Я же не думала...

- В этом все и дело, - Женя смотрит на нее строго, но без злости. Скорее с усталым пониманием. - Ты не ду-ма-ла!

Потом его взгляд переходит на меня.

- Люд, я... Мне надо, - он смотрит на меня прямо, и в его глазах я читаю извинение и решимость одновременно.

Это я должна решить, может ли мой... друг? Сосед? Потенциальный возлюбленный? ... Ехать спасать свою бывшую жену. Бред какой-то…

- Поезжай, конечно, - киваю я, чувствуя, как в груди что-то сжимается в холодный комок. Страх сдавливает горло. Страх за него, за эту женщину, которую я никогда не видела, но всё же...

Спохватываюсь и вскакиваю на ноги.

- Что от меня требуется, я тоже могу...

- Успокойся, - Чибис устало улыбается. - Ты, главное, за Лизой присмотри.

- Нет, папа, я поеду с тобой, - она смотрит на него с вызовом, но в ее глазах читается настоящий страх.

- Исключено, - качает он головой. - Девочкам там не место.

- А можно я помогу? - неожиданно вступает Костик. - Я же не девочка.

Мы с Женей переглядываемся. Господи, теперь ещё и мой сын хочет в эту авантюру. Прекрасно. Семейный выезд на спасение бывшей жены моего... кого он мне вообще?

- Прости, брат. Не в этот раз, - говорит Женя, и я облегченно выдыхаю.

- Я так и знал, - Костик обиженно надувается, и мне хочется его обнять, но я понимаю, что сейчас не время.

- Дело не в тебе, - Чибис становится серьёзным, по-взрослому. - А в том, что я не могу оставить двоих женщин в незнакомом месте одних без присмотра.

Сын расправляет плечи, явно польщенный своей новой ролью защитника. Лиза закатывает глаза так, что, кажется, они останутся на потолке. О да, прекрасная команда у нас получается.

- Ты уж не подведи, - Женя сжимает плечо Кости и подмигивает мне. - Я погнал, надо ещё сориентироваться.

- Подожди, - вспоминаю я, и мой внутренний перфекционист просыпается. - Я быстро кофе тебе налью в термос.

- Отличная идея, я пока позвоню другу.

Несусь на кухню и начинаю совать в рюкзак все подряд: кофе, бутерброды, полотенце, плед... А вдруг им придется ночевать в машине? Или он промокнет? Добавляю пару шерстяных носков и крекер. Может, ещё котлет? Нет, это уже перебор.

- Крош, я вообще-то ненадолго, - Женя смотрит на мои сборы с легкой усмешкой, и мне становится жутко стыдно за свою суетливость.

- Мало ли чего у вас случится, - пожимаю я плечами, стараясь сохранить остатки достоинства.

- Ладно, давай, хуже не будет, - он закидывает рюкзак на плечи с таким видом, будто это его стандартная экипировка. - Присмотри за Лизкой, ладно?

- Конечно, можешь даже не переживать за это, - говорю я, хотя внутри все сжимается от тревоги.

- И извини, что вот так с отдыхом... я не знал…

- Всё хорошо, - улыбаюсь я, и эта улыбка дается мне огромным усилием.

Мы стоим близко-близко. Слишком близко. Я чувствую тепло его дыхания, запах его одежды, смешанный с ароматом парфюма. Наши взгляды встречаются, и в его глазах появляется что-то теплое, нежное...

- Ты такая... - начинает Чибис хрипло, и мое сердце замирает в ожидании.

Но внезапно звонит телефон. Ну, конечно, на самом интересном месте. Прямо как в плохом сериале.

- Да, Рысь. Ты где?

Женя выходит на улицу и дверь захлопывается. Обхватываю плечи руками и подхожу к окну, наблюдая за тем, как его машина исчезает в серой пелене ливня. В груди пустота и какая-то щемящая тревога. Он там один, в такую погоду, ради нее…

- Вы ему не пара, - слышу за спиной ядовитый голосок Лизы. - Он маму до сих пор любит. Сами видите.

Вижу…

- Лиза, все не... - начинаю я, но меня перебивает Костик.

- Пусть любит кого угодно, - фыркает он. - Нам и вдвоем хорошо, правда, мам?

О Боже, теперь мой собственный сын вступает в дискуссию о моей личной жизни. Идеальное завершение идеального дня.

- Я и смотрю, как хорошо, только и делаете, что вешаетесь на моего отца, - не унимается Лиза, и в ее голосе сплошное злорадство.

- Это кто на кого вешается? - Костик встает в позу. - Он сам из нашей кухни не выходит. Даже отцу сказал, что живет с нами.

- Че-го? - глаза девочки округляются от возмущения. - Ты за компом пересидел?

- Того! Мам, скажи?

Мои щеки пылают, чувствую, как по ним разливается предательский румянец. Великолепно. Теперь я участник подростковых разборок. Взрослая женщина, а краснею как первоклассница, пойманная за списыванием.

- Хватит! - взвизгиваю я от беспомощности, и мой голос звучит чужим и пронзительным. - Между мной и Евгением ничего нет и точка!

- Я тебе говорила, - довольно усмехается Лиза.

- Ещё посмотрим, - фыркает Костик.

- Давай поспорим! - оживляется Лиза.

- А давай!

Я хватаюсь за голову, потому что вокруг начинается сумасшедший дом. Боже правый, пока мужчина рискует жизнью в разбушевавшейся стихии, дети заключают пари на мою личную жизнь. Это какой-то новый уровень семейного отдыха. Может, мне просто уйти в лес и завывать на луну вместе с волками?

Дождь хлещет по лобовому так, что дворники едва справляются. Дорогу действительно размыло - местами асфальт превратился в бурлящий поток, несущий ветки и грязь. Я еду медленно, вслепую, ориентируясь больше на память и интуицию, чем на глаза. В ухе, через громкую связь, орет Яна.

- ...и это все ты виноват! Если бы не твои идиотские вылазки на природу!

- Ну, конечно, кто ж ещё, - закатываю я глаза, хотя она этого не видит. - Это же я сюда рванул, да? Специально, чтобы тебя в лужу посадить.

- Вообще-то да! - ее визгливый голос режет слух. - Ещё и Лизу увез в это опасное место! Я тебя по судам затаскаю! Я тебя лишу родительских прав!

Жму на тормоз, машина немного скользит и встает посреди пустой размытой дороги. Тишина в салоне на секунду оглушает.

- Ты поняла, о чем я тебе говорю, Ян? - мой голос низкий, почти рык. - Прямо сейчас. Сидишь там, одна, мокрая, напуганная, и вместо того, чтобы сказать «спасибо», что за тобой едут, ты грозишься отобрать у меня дочь.

- Поняла, что ты бабу себе новую завел, - выдает она в ответ, и в ее голосе слышны и слёзы, и злорадство. - Которая тебя пирожками кормит. И теперь у тебя вместо мозгов тоже пирожки!

Я смотрю в темноту за стеклом. На ее лицо, подсвеченное светом фар. На искаженную злобой и страхом маску той женщины, в которую когда-то был влюблен. И меня вдруг отпускает. Вся злость, все раздражение уходят, оставляя после себя лишь усталое, кислое послевкусие.

- Я, пожалуй, поеду, - говорю я спокойно, а сам уже держу руку наготове, чтобы открыть дверь своей машины. Дождь как раз закончился, и будет легче провести операцию по спасению этой перепуганной язвы. Но проучить за дерзкий язык надо.

- Что?! - в наушнике раздается очередной вскрик, который сменяется всхлипом, а затем наступает тишина, и новый всхлип, громче. - Стой, Чибис. Не смей меня тут бросать, - рыдая, требует бывшая.

Тихо смеюсь, покачивая головой. Какая же глупая. Столько вместе прожили, а она делает из меня мудака. Когда я ее бросал?

- Совсем меня не знаешь, да, Ян? - бросаю в микрофон, выбираясь на улицу.

Воздух пропитался сыростью и запахом прелой листвы, размытой почвы. Вода под ногами образовала течение и по трещинам стремится куда-то вниз, продолжая уносить с собой землю, песок, мелкие камушки.

- Эй! - окрикивает меня мужской голос. Оглядываюсь. Рысь в дождевике поднимает вверх сжатый кулак.

- Здарова. Пешком?

- Да, тачку на асфальте оставил. Решил не рисковать и не лезть на грунтовку. Твоя повыше, а я бы застрял где-нибудь.

Друг пробирается ко мне. Под его высокими ботинками хлюпает и чавкает грязь. Пожимает мне руку, смотрит на покосившийся автомобиль моей бывшей. Сама она бы никогда не выбралась из этой западни.

- Хорошо, что дождь закончился. А то там размыло бы ещё пласт земли и ее бы утащило в обрыв весом тачки и силой притяжения, - хмыкает друг.

- Вижу. Ей только не говори. Она меня и так оглушила уже.

Смеемся и вместе идем к машине Яны. Рысь хлопает по крыше ладонью и заглядывает в окно.

- Привет, красотка, - беспечно, но без грамма теплоты приветствует ее. - Опять влипла? Без нас никуда. А твой мистер-фитнес где?

Яна молчит, глядя почему-то на меня. А я что? Мне теперь насрать, как говорится, кто там у нее. Бесполезный он только, раз я снова ее спасаю, но это ее выбор, меня он давно не касается. Свой выбор я тоже, оказывается, сделал, и перед «ним» сейчас чертовски неудобно. План на эти выходные был совсем другим.

- Крепись, братан, -Рысь подходит ко мне и хлопает по плечу.

- А ты не изменился, Артем, - язвит Яна, высунув нос в окно. - Все такой же... деревенщина.

- Я тоже тебя о-бо-жаю, - парирует Рысь, не моргнув глазом. - Давай, Жень, работаем, а то есть подозрение, что скоро снова польет.

Киваю, и мы приступаем к спасательной операции. Весь процесс занимает минут сорок. Используем домкрат, подкладываем под колеса камни и ветки, которые Рысь натаскал с обочины, которую не размыло так сильно. Работаем молча, слаженно, как привыкли. Яна сидит в машине и продолжает поток жалоб и упреков, но мы ее уже не слышим. Наконец, ее автомобиль с громким чмоканьем выезжает из ловушки.

- Садись ко мне, - говорю я ей, когда она вылезает. - Твою оставим здесь, завтра эвакуатор вызовешь. Рискованно тянуть по такой дороге.

Она бледная, дрожит, но вид все ещё надменный. Садится в мою машину и пока мы сворачиваемся, бесцеремонно потрошит рюкзак, собранный Людой. Я даже сказать ничего не успеваю, она уже в пледе и скручивает крышку термоса. Мне не жалко, я понимаю, что замерзла, но как будто и жалко одновременно, потому что … Что? Правильно. Моя женщина для меня собирала, а в руки все попало к моей бывшей женщине. Некрасиво, неправильно.

Да ещё и всю дорогу до базы приходится слушать монолог Яны:

- ...и вообще, я не понимаю, что ты здесь забыл. Что за любовь такая безумная к подобным местам? Это же глухомань. Ни нормальной связи, ни дорог. И эта твоя... Ты с ума сошел? Женя, ну подумай головой, если у твоего, - стреляет взглядом в район моей ширинки, - такой отвратительный вкус. У тебя же фигура испортится. Ты же на всех фотографиях будешь как колобок. А мне за тебя стыдно будет.

Я молчу. Просто молчу. Ее голос превращается в фоновый звук. Спокойно сворачиваю к домику, глянув в зеркало, где паркуется Рысь.

На пороге стоит Лиза, вся в слезах, и бросается на шею матери, как только та выходит из машины. Люда стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. Вид у нее такой, будто она проглотила ёжика. Костик важно вышагивает рядом, расправив плечи - маленький защитник.

- Мама, ты останешься с нами? - всхлипывает Лиза, уткнувшись в плечо Яны.

Я ловлю взгляд Люды. Она напряжена, как струна. Ее глаза спрашивают: «И что теперь?»

- Маме сейчас организуем место, - говорю я твердо, глядя на Яну. - Отдельное.

Нахожу свободный домик по соседству, отвожу ее туда. Возвращаюсь к своим. Рысь уже о чем-то болтает с Костиком, и парню явно интересен этот разговор.

- Что, мужики? - говорю я, хлопая Костика по плечу. - Мясо будем жарить. Поехали, закупимся.

Через час возвращаемся с полными пакетами. Дождь полностью прекратился и небо радует нас своей чистотой, высотой и яркими звездами. Разжигаем мангал. Я мариную стейки, Рысь руководит углями. Люда, не спрашивая ни о чем, молча режет овощи для салата и делает какую-то закуску из того, что нашла. Автоматизм хозяйки, который меня сейчас безумно успокаивает.

Накрываем на стол в беседке. Я разливаю по стопкам коньяк, который Рысь прихватил с собой. И тут появляется Яна, переодетая, со свежим макияжем.

Она останавливается неподалеку и смотрит на развернувшуюся картину: дымящийся мангал, накрытый стол, ее дочь, которая уже не хнычет, а что-то живо рассказывает Костику, я держу стопку с коньяком, Рысь улыбается... Уют. Тот самый, которого, кажется, у нас с ней никогда не было.

Люда, увидев ее, тихо откладывает нож и уходит в дом. Я смотрю ей вслед, и что-то сжимается внутри. Рысь поднимает свою стопку, дожевывая какую-то наивкуснейшую закуску, которую приготовила Кроша, облизывает пальцы.

- Ну, что у тебя с ней? - тихо спрашивает он, кивая в сторону домика, и делая вид, что Яны тут вообще нет. - Если не нужна, может, я приударю?

- Охренел? - возмущенно смотрю на друга и подсовываю кулак ему под нос, а он ржет. Сволочь и провокатор!

Я чувствую себя так, будто надела тапочки не на ту ногу. Неловко и неуместно, да попросту лишней на празднике жизни, который сама же и организовала. Атмосфера за столом настолько густая, что ее можно резать ножом и мазать на хлеб вместо паштета. Даже комары, обычно такие наглые, притихли в благоговейном ужасе.

В довершении ко всему, появляется Яна. Выходит из своего домика не иначе как Екатерина II на прогулку по Царскому Селу. Ветерок развивает ее идеально уложенные волосы, будто у него отдельный контракт с ее стилистом. Взгляд, холодный и оценивающий, скользит по нашему скромному пиршеству: по дымящемуся мангалу, по тарелкам с моим салатом, по мне... и намертво прилипает к Жене.

«Ну, началось, - стонет у меня внутри бухгалтер-пессимист. - Сейчас будет шоу «Бывшая вышла на охоту». Господи, почему нельзя было просто посмотреть сериал?»

- Женечка, я замерзла, - говорит она голосом, от которого у меня зубная эмаль сворачивается в трубочку. Она подходит к нему и кладет свою ухоженную лапку ему на плечо. - Не найдешь мне ещё одно одеяло?

Во мне что-то с грохотом закипает. Причем не романтично, как шампанское, а как каша, которую забыли на плите.

«Сама что ли не может? Или у нее в номере выключилась функция «взять одеяло»? Или это такой тонкий перформанс для меня, типа «я могу его трогать, а ты нет»?»

Потом ее взгляд, словно лазерный прицел, переводится на Рысь.

- Артем, ты же всегда был таким внимательным, - начинает она, и я мысленно стреляю ей в лоб. - Помнишь, как мы с тобой в прошлый раз на рыбалке...

- На какой, Ян? - он вопросительно дергает бровью. - Ты ни разу с нами никуда не ездила.

Он встает с места с важным видом и с преувеличенной галантностью, достойной героя романа, подходит ко мне, закрывая меня от Яны, как щитом.

- Людмила, а этот волшебный соус... это ваш фирменный рецепт? - его глаза весело подмигивают, и я понимаю, что Артем дурачится. - Мужчинам такого не готовят просто так. Это же оружие массового поражения. Я готов им носки заедать.

Прыскаю со смеху и заливаюсь смущенным румянцем. Даже немного теряюсь. Яна с отвращением отодвигает от себя тарелку с салатом.

- Жень, ну ты же знаешь, что я такое не ем, - заявляет она, и ее голос звучит как скрежет пенопласта по стеклу. - Это же сплошной холестерин и яд для организма.

Чибис медленно, очень медленно откладывает вилку. Я вижу, как у него напрягается челюсть, и по этому напряжению можно было бы добывать электричество для всего поселка.

- Ян, а что ты вообще ешь? - спрашивает он с подчеркнутой, ледяной вежливостью. Я бы на ее месте уже начала копать укрытие.

- Здесь нет ничего подходящего, - она разводит руками с театральным вздохом, изображая хрупкий цветок, занесенный в суровые горные условия.

- Тогда я могу лишь посочувствовать, - Женя тоже разводит руками, и все его внимание, теплый, насмешливый взгляд обращается ко мне. И на его лице появляется та самая улыбка, от которой у меня подкашиваются ноги. - Люд, это божественно. Я, кажется, никогда в жизни не ел ничего вкуснее.

Это капля становится последней, и она переполняет чашу моего терпения, стыда, злости и смущения, смешанных в один гремучий коктейль под названием «Доведи Людмилу до точки кипения».

- Мне... кажется, закуску надо обновить, - выдавливаю я и пулей вылетаю из-за стола, чувствуя на спине прожигающий насквозь взгляд.

В доме я прислоняюсь лбом к прохладной деревянной стене. Сердце колотится, как сумасшедшее, выбивая болезненный ритм. Стыд, злость, обида - все это смешалось в один большой, неприятный ком, застрявший где-то между горлом и грудной клеткой.

«Ну вот, Крошина, добилась своего. Идеальный уик-энд с мужчиной мечты. В главных ролях: ты, он, его дочь-диверсантка, его бывшая жена-фурия и его друг-провокатор. Просто готовый сценарий для ромкома. Только комедия получается какая-то очень уж горькая».

Через минуту, будто по расписанию, в узком коридоре, пахнущем деревом и моей паникой, возникает широкая фигура Чибиса.

- Люд, подожди…

- Как ты себе представляешь наш отдых дальше? - выпаливаю я, не давая ему договорить. Голос предательски дрожит, выдавая всю мою неуверенность. - Яна, наверное, хочет ночевать в комнате у Лизы... Это же логично, мать и дочь... И, наверное, это правильно...

Я уже почти убедила себя в этом, приготовилась к благородной жертве и одинокой ночи с пакетом печенья в качестве утешительного приза.

- Нет.

Одно слово меняет все. Простое, твердое, без всяких «но» и «может быть». Женя мягко, но неотвратимо берет меня за плечи, и его ладони кажутся такими большими, такими надежными и горячими.

- Это неправильно. И этого не будет, - его голос тихий, но в нем слышится сталь. - Я приехал сюда с тобой. Потому что я этого хочу. И никакой Яны в моем поле больше нет и не будет. Ты поняла?

Я поднимаю на него глаза и тону в темном обжигающем взгляде. Серьёзном, честном, без капли сомнения. В нем нет и той насмешки, что была в школе, нет жалости. Есть только решимость и... нежность? Мое сердце делает сальто назад, и я чувствую, как тот противный ком в горле начинает таять, как мороженое на солнце.

- Но.... - все ещё пытаюсь я что-то возразить, по старой, дурацкой привычке искать подвох.

- Кроша...

Он произносит это мое старое прозвище так по-домашнему, так нежно, что у меня перехватывает дыхание.

- Верь мне. Пожалуйста.

И я верю, как последняя идиотка верю каждому слову и едва заметно киваю. Больше не могу и не хочу сопротивляться. Мои веки сами закрываются, а его лицо приближается, дыхание смешивается с моим, и я уже почти чувствую вкус губ Чибиса...

- Ой, извините…

Дверь с оглушительным скрипом распахивается, и на пороге, как черт из табакерки, возникает Рысь с пустой тарелкой в руках, с лицом непрошибаемого идиота.

- Там мясо готово, - объявляет он, словно сообщает о прибытии инопланетян. - Мне бы блюдо, если не затруднит. А то есть хочется, а класть некуда.

Я отскакиваю от Жени, как ошпаренная кошка, врезаюсь в косяк и, не помня себя, бросаюсь на кухню. Кажется, у меня горят не только щеки, но и волосы, и, возможно, даже кончики ушей.

- Я сейчас! - сиплю я, хватая первое попавшееся блюдо - а это оказалась огромная разделочная доска.

Из коридора доносится возмущенный, шипящий шепот Жени:

- Рысь, ну ты че, млять... я тебя сейчас сам в мангал отправлю, на шашлык!

- Прости, командир! - без тени раскаяния хохочет в ответ Артем. - Не удержался. Помеха справа, так сказать. Рефлексы!

Я стою на кухне, прижимаю раскаленное лицо к прохладной поверхности доски и не могу сдержать дурацкую, счастливую, сумасшедшую улыбку. Я ничего не понимаю и, кажется, не хочу понимать…

Все вместе вновь выходим на улицу. Воздух пропитан концентрированными запахами влажной земли, хвои и мокрого дерева. С наслаждением делаю вдох, наполняя легкие природным головокружительным коктейлем. Дети подуспокоились: Костик снова залипает в телефоне, правда не знаю, что он там делает, интернета тут практически нет, а Лиза держится ровно, хотя я вижу, в глазах ещё плавает остаточное напряжение.

А вот Яна…

Так хочется закатить глаза от ее театральности и собственного раздражения.

Она стоит рядом с беседкой, закутанная в свой модный, но абсолютно бесполезный в горах плащик, и изображает трагедию мирового уровня. Вздыхает так демонстративно, что даже костер сочувственно потрескивает. Наверное, только он и может ей поверить, а больше никто на это не ведется. Потом мы слышим ещё один вздох. И ещё, для верности.

- Ну конечно, - протягивает моя бывшая жена, глядя куда‑то мимо всех нас, - никому до меня нет дела. Я чуть не погибла, а вы… сидите тут, бухаете, - с презрением смотрит на начатую бутылку коньяка, но даже не ополовиненную, так что я не знаю, где мы бухаем с Рысью. Так, по паре стопок в себя опрокинули. - Ржете как придурки. Я не узнаю тебя, Женя, - а ледяной, царапающий взгляд при этом направлен на Людмилу.

Я вижу, как ей неприятно, она едва заметно передергивает плечами, но взгляд не опускает, показывая характер. Кладу ладонь Кроше на поясницу, показывая, что я с ней и мой выбор сделан. Собственно, я его в домике хотел более наглядно продемонстрировать. Если бы Рысь все не испортил!

Яна, конечно, это замечает, и кривит губы так, словно слизняк заполз на ее туфли.

- Ты устала, Ян, - подает голос Рысь, абсолютно невозмутимый, как и всегда. - Вот и кусаешь всех. Дорога тяжелая была, нервы, стресс. Иди отдыхать. А мы тут за Лизкой присмотрим. Я им расскажу кое-что интересное, - обещает он детям.

Костик, зевнув, убирает телефон в сторону, расправляет плечи и делает вид, что он бодр и свеж, как новенькая батарейка, и ни во что там совсем не играл, а был все это время с нами.

Я принимаю эстафету у Рыси:

- Правда, Ян, иди к себе в домик. Завтра спокойно поговорим. Не порти людям настроение и редкий выходной.

В отличие от друга, я говорю с бывшей женой тоном, не терпящим возражений. Не давлю, не ругаюсь, но и не даю шанс на неподчинение.

- Ясно…, - она бросает в нас ещё порцию яда и добавляет выражению лица такого насыщением драматизма, что даже сова на ближайшей сосне, кажется, закатила глаза.

Короткий взгляд на Люду полон ревности и недовольства. Яна, поежившись и не получив ответной реакции, теперь вопросительно смотрит на Лизу, но наша дочь не торопится уходить. К ней подтянулся Костик, и Рысь уже что-то увлеченно им рассказывает. Ей больше ничего не остается, только развернуться и выполнить то, что я сказал - уйти в свой домик и перестать портить нам вечер.

Все, что мы слышим, это шаги, а затем очень громкий хлопок двери, от которого, наверное, вздрогнули и другие временные соседи, приехавшие сюда на отдых.

Рысь растягивает губы в своей фирменной, слегка издевательской ухмылке:

- Ну что, партию УНО перед сном? Гарантирую, со мной играть не так скучно, как с вашим папкой. - Он говорит это так, что я чувствую себя ещё немного счастливее.

- Я принесу карты, - кивает Лиза и убегает в дом, а следом за ней уходит Костик и Рысь, решивший проконтролировать детей.

Через несколько минут возвращаются: Лиза с картами, Костик с пледом, который тащит за собой как маленький парус, а Рысь с выражением лица человека, который собирается не просто сыграть в карты, а провести мастер‑класс по выживанию. Кажется, у них намечается что-то веселое…

Лиза раскладывает УНО на крыльце у дома, но быстро становится понятно, что свежий воздух и вкусная еда, а также множество разнообразных впечатлений посадили детские батарейки. Костик начинает чаще зевать, а мой ребёнок то и дело прикладываться виском к плечу нового друга.

- Так, банда, - хмыкает Рысь, - вижу, игра умирает смертью храбрых. Предлагаю перейти к плану «Заполним вам головы ерундой». Устраивайтесь поудобнее.

Я улыбаюсь, наблюдая за ними. Улыбаюсь ещё шире, скосив взгляд на Люду.

Рысь удобнее устраивается на ступеньки крыльца, дети - рядом, и тут же включается его талант природного рассказчика и умелого навешивателя лапши на уши молодняку.

- Был у нас случай… - начинает друг, и дети синхронно распахивают глаза. - Как‑-то одна бабушка решила пожарить оладьи на свечке. Потому что газ перекрыли, а электричество «слишком дорого». А свечка была - внимание - он важно поднимает палец вверх, - ароматическая, со вкусом лесных ягод.

На слове «вкусом» Костик прыскает, а Лиза фыркает так громко, что их мог услышать даже енот, который по слухам живет где-то в окрестностях.

- Ты же обманываешь!

- Так не бывает! - вопят они наперебой.

- Я? Да никогда, - с самым честным видом Артем крутит головой. - У отца спросите.

- Па-а-а-ап? - вдруг хором вырывается у них, и Костик, спохватившись, тушуется, а я снова, как дурак, улыбаюсь.

Фитнес для рта, мать его! Но мне нравится.

- Никогда не обманывает, - скрестив пальцы за спиной, поддерживаю друга.

Люда смеётся, наблюдая за нами из беседки. Оглядываюсь на нее, подмигиваю, она понимающе кивает и не раскрывает нашу маленькую шутку.

- И что же было дальше? - скептически требует продолжения Лиза.

- Дымило сильно. Нас соседи вызвали. Приезжаем и не поймем, что за странный запах, будто целая кладовая с ягодным вареньем взорвалась. Врываемся в квартиру, а там бабушка нас встречает в ночнушке, со свечкой в руках и загробным голосом говорит: «Сынки, - пародирует он старушку, от чего мы уже все смеемся в голос, - Вы за оладьями? Так ещё не готовы. Зайдите попозже»

- А вы? - давясь собственной слюной от смеха, спрашивает Костик.

- А потом он проснулся, - отвечаю за Рысь, - а в руке зажат оладушек.

- Серьёзно? - Лиза удивленно смотрит на меня.

- Честное слово. Их тогда наша диспетчер принесла из дома, и банку варенья. А Мы так устали после тяжелой смены, что Рысь вырубился на диване прямо во время перекуса.

И по нашему двору снова разносится дружный, громкий смех.

- Так, ну все, - Рысь поднимается со ступенек, - время веселых историй закончилось. Нам пора спать.

Дети отнекиваются, но он всё же уводит их в дом, оставляя нас с Людой наедине.

Когда дверь домика закрывается за Рысью и детьми, двор словно выдыхает. Становится по‑настоящему тихо, только костер потрескивает, выбрасывая в воздух тонкие, рыжие искры, которые тут же растворяются в ночи.

Я тянусь к столу, беру бутылку домашнего вина, что прихватил, когда мы ездили за мясом.

- Будешь? - предлагаю Людмиле.

- Если только совсем чуть‑чуть, - она пожимает плечами.

Разливаю по кружкам. Мы ведь в походе, какие бокалы? Передаю ей порцию легкого, сладкого алкоголя, и в этот момент замечаю, что она зябко поежилась. Ночь стала холоднее, и плед, брошенный Костиком на ступеньки, оказывается очень кстати. Иду за ним. Поднимаю, встряхиваю и мягко накидываю Люде на плечи.

- Так лучше, Крош? - тихо спрашиваю.

Она поднимает на меня чуть растерянный, неловкий взгляд и кивает, кутаясь плотнее. Ее близость и чистый горный воздух пьянят лучше любого вина, и я больше не притрагиваюсь к своей кружке, а Люда высовывает руку из пледа и делает маленький глоток. Ее щеки становятся розовее, а в глазах появляется блеск.

Она очень милая сейчас, мне безумно хочется ее обнимать, но ещё рано, и мы поднимаемся со скамейки в беседке, идем к огню. Пламя отражается в ее красивых глазах, отбрасывает причудливые тени на лицо. Не удержавшись, кончиками пальцев касаюсь ее щеки. Медленно. Осторожно. Будто могу ранить ее этим прикосновением, но я никогда… Я постараюсь никогда не ранить ее.

Кроша замирает, но не отстраняется, только дыхание становится глубже. Мы словно неловкие школьники, не знаем, как подступиться друг к другу, но в этой игре есть что-то очень забавное, и я ее поддерживаю всеми силами.

- Ты очаровательно краснеешь, - улыбаюсь я, опуская руку, хотя чертовски не хочется.

- Это не я виновата, - бурчит Люда. - Это вино… и огонь… и вообще…

- Конечно‑-конечно, - поддразниваю ее.

Она фыркает и отходит от мангала к беседке. Делает ещё глоток вина. Решительно ставит кружку на стол и шагает к домику.

- Ты куда? - спрашиваю в спину.

- Сейчас вернусь, - отвечает она и скрывается в доме.

А возвращается через несколько минут, и не с пустыми руками. В ее руках тетрадка, свернутая в трубочку.

Заинтересованно слежу за Крошей. Она садится на скамейку и кладет перед собой тетрадь. Открывает, быстро перелистывает страницы, пока не замирает взглядом на одной из них и с выражением зачитывает вслух:

«Про котлету и ежа»

Сегодня Чибис сказал, что я - еж. Потому что волосы торчат после физкультуры. А у него самого башка как одуванчик, только вредная. Я разозлилась и в столовой бросила в него котлетой. Но попала в Славку Федотова, потому что Женька увернулся. Славка орал на всю столовую, а потом съел котлету. Дурак! Но, надо признать, что тетя Валя - наш повар, готовит очень вкусные котлеты, я бы у нее поучилась.

Я начинаю ржать так громко, что Люда толкает меня плечом и зачитывает следующий шедевр:

«Качели и яблоко»

Сегодня во дворе был конкурс стихов. Чибис выпендривался, как будто он Пушкин. Читал вслух, делал умное лицо. Я ела яблоко и чавкала. Специально. Пусть знает, как мне нервы трепать! Он разозлился. И потом гонялся за мной по всей школе. Это было весело.

- Ты была очаровательной хулиганкой. - От смеха уже болит живот.

- А ты был настоящей задницей, Чибис, - она показывает мне язык и переворачивает страницу дневника.

Зачитывает ещё одну запись:

«Проклятый пенал»

Если Чибис ещё раз тронет мой пенал, я его прокляну до седьмого колена. И до восьмого тоже. Чтобы у него все ручки текли. И чтобы тетради сами рвались. И дневники у него терялись!

- Серьёзно? - вытираю слёзы, выступившие от смеха. - Ты готова была так поступить со мной за какой-то пенал? - Делаю огромные глаза от наигранного ужаса.

- Да, - уверенно заявляет Кроша, пряча смешок в уголках губ. - Слушай, пока я добрая.

- Молчу, молчу, - улыбаюсь ей.

«Добрые глаза»

Если бы Женя не был таким грубияном, и не обзывался, и не цеплял меня постоянно, он был бы хорошим. Наверное. У него глаза добрые.

Я перестаю дышать на секунду.

- Люда… - произношу я уже совсем другим голосом. - Ты правда так думала?

Она сжимает губы, плечи поднимаются, а щеки снова предательски розовеют.

- Я была маленькая и глупая.

- Не говори так про себя, - качаю головой.

Она не выдерживает моего взгляда и опускает свой на дневник. Этот теплый, наполненный разными эмоциями вечер тронул нас обоих. До глубины очерствевшей души. И моя будто снова оживает рядом с ней.

Люда закрывает тетрадь, вздыхает. Улыбка постепенно исчезает с ее лица, но остается легкость. И с этой легкостью она поднимается со скамейки, делает большой глоток вина и шагает к мангалу, в котором все ещё горят дрова.

Секунда. Я не успеваю ничего сказать. Дневник уже летит в огонь и пламя жадно его пожирает.

- Зачем ты это сделала? - вырывается у меня. Голос звучит гораздо ниже, чем я планировал.

Люда не оборачивается сразу. Смотрит, как страницы чернеют и скручиваются, превращаясь в хрупкие лепестки угля. Потом шепчет:

- Пора попрощаться с прошлым…

И все, больше ей ничего не надо объяснять. Она это делает спокойно, уверенно, словно готовилась к этому всю свою жизнь. Я подхожу ближе. Очень близко. Обнимаю ее сзади, не спрашивая разрешения, только давая возможность отстраниться, если она передумает.

Кроша не отстраняется…

Ее спина мягко прижимается к моей груди. От нее пахнет дымом, чуть сладким вином и чем‑то ещё, особенным - теплым, домашним, таким, чего мне давно не хватало.

Мы стоим так, пока огонь полностью не уничтожает тетрадь. От порыва ветра искры стреляют вверх, растворяются в темном небе. Я чувствую, как Люда дышит, ровно, глубоко. Аккуратно разворачиваю ее к себе. Мои пальцы находят ее подбородок. Легкое касание больше похоже на немой вопрос. А ответ читается в ее глазах.

Да….

Я наклоняюсь чуть ниже. Чувствую ее дыхание, вижу, как подрагиваю желанные губы. Она выдыхает, ее лицо становится ближе, и я…

Черт!

И снова черт!

Потому что взрывом в голове в кармане штанов звонит мобильный. Звук у него включен, и я сразу понимаю, от кого звонок. Не ответить на него не могу.

Ловлю болезненное разочарование во взгляде Люды. Чувствую себя сволочью и идиотом, но это моя реальность и я отвечаю на вызов:

- Капитан Чибис, слушаю.

Губы Чибиса в сантиметре от моих. Весь мир сузился до этого промежутка, наполненного теплом его дыхания, горьковатым запахом дыма и сладким ароматом вечера. Я закрываю глаза, готовая наконец-то расписаться в собственном безумии и поцеловать этого невыносимого, чертовски привлекательного пожарного. Сердце колотится, выбивая барабанную дробь: «ну-на-ко-нец-то, ну-на-ко-нец-то!»

В этот самый момент вселенская несправедливость в лице его служебного телефона разрывает тишину таким оглушительным ревом, будто это не звонок, а сирена воздушной тревоги. Кажется, даже комары в ужасе разлетаются.

Вздрагиваю от неожиданности, открываю глаза и наблюдаю мгновенную метаморфозу. Мягкие морщинки у глаз Евгения, готовые сложиться в улыбку, мгновенно разглаживаются. Взгляд, который только что был теплым и немного затуманенным, становится острым, сфокусированным, как лазерный прицел. Из человека, который вот-вот должен был меня поцеловать, он за секунду превращается в...

- Капитан Чибис, слушаю.

Отходит на пару шагов, и его голос становится низким, деловым и абсолютно чужим. Я стою, закутанная в плед, как дурацкий пряничный человечек, которого только что вынули из духовки и тут же облили ледяной водой. Плед, который минуту назад был символом уюта, теперь висит на мне мокрым саваном похороненных надежд.

- Я понял. Рысь со мной. Часа два не меньше. Едем.

Евгений сбрасывает звонок и поворачивается ко мне. В его глазах я вижу молниеносную вспышку сожаления, но она тонет в стальной волне ответственности. Он уже не здесь, а там, где пахнет дымом и опасностью.

- Что случилось? - выдыхаю я, хотя прекрасно знаю ответ. Мой внутренний бухгалтер уже подсчитывает убытки: один несложившийся поцелуй, тридцать семь тысяч испорченных нервных клеток и один идеально загубленный вечер.

- Мне нужно на службу. Срочно.

- Сейчас? - мои глаза округляются. - Но, Жень... - в моем голосе слышится жалобная нотка, от которой мне самой становится стыдно.

- Я все понимаю, но, - он шумно, почти с рычанием, втягивает воздух, и его грудная клетка расширяется. Кажется, сейчас выдохнет пламя, как дракон. - Прости, Крош. Такая у меня работа.

Фраза, которая, я чувствую, станет саундтреком к моей личной драме.

- А я.... мы... - бестолково развожу руками, чувствуя себя полной дурой.

«Что «мы», Крошина? Какое «мы»? Ваше «мы» только-только вылупилось из яйца, а его уже затоптали сапогом по тревоге!»

- Собираемся и едем домой. Я вас здесь не оставлю.

Это не предложение. Это приказ, подчеркнутый сталью в его голосе. И та часть меня, что двадцать лет подчинялась офисным регламентам, автоматически кивает. Но другая часть - та, что только что распустилась, как первый за долгую зиму подснежник, - хочет закатить истерику и пнуть мангал. Но я же не истеричка? Вроде…

- Может, езжай, а завтра вернешься?

- Нет, - Чибис качает головой, и во взгляде читается не только спешка, но и тревога. За нас. Он не оставит меня здесь одну разбираться с его бывшей и двумя подростками. В этом есть что-то рыцарское, хоть и чертовски разочаровывающее. - Мы уезжаем сейчас. Собирайся.

- Хорошо... - сдаюсь я, и это «хорошо» звучит так, будто я соглашаюсь на ампутацию ноги без анестезии.

- Рысь! - оглушительный рык врезается в тишину домика. - Срочный вызов!

Изнутри доносится сдавленное «млять» и топот ног. Я снимаю с себя плед с таким чувством, будто срываю с кого-то последнюю одежду, и бреду собирать вещи.

Сборы проходят в сюрреалистичном хаосе. Дети, сонные и помятые, как после ночного квеста, плетутся к машине и заваливаются на заднее сиденье, не в силах даже спорить. Рысь, уже одетый, несет сумку в свою машину.

- Ладно, хоть вещи не разобрал, - бросает он, усмехаясь.

- Готовы? - Женя хмуро смотрит на часы. Он весь, как сжатая пружина, его мысли уже не с нами, а там, где сейчас бушует огонь.

Я забираюсь на переднее сиденье, в руках зажимаю термос с кофе, который успела наскоро налить для Чибиса. Сделала его крепким.

- Да, - говорю вслух, пристегиваясь. - Можем ехать.

Двигатель заводится с низким урчанием. И тут, словно злой режиссер этой комедии положений, решивший, что кульминации мало, на сцене появляется главная злодейка.

- Чибис, ты обалдел?!

Из соседнего домика, как фурия из ада в шелковом одеянии, вылетает Яна. На ней нелепая пижама, но макияж, я вижу, безупречен. Ну конечно, хоть мир рухнет, а стрелки должны быть идеальными.

- Ты не можешь меня здесь бросить одну! - подбегает к машине и хватается за ручку двери.

Женя с тем же каменным выражением лица опускает стекло.

- Ошибаешься, могу, - его голос ровный, как асфальт после катка. - Да ты и не одна. Люди кругом.

- Я не хочу здесь оставаться! - в ее голосе чистейшей воды истерика.

- Приехать-то хотела, - парирует он, и в углу его рта дергается мускул.

- Забери меня с собой.

- Прости, не могу. Места в машине нет, - он указывает взглядом на меня, и я невольно выпрямляюсь, пытаясь выглядеть солидно, а не как раздосадованная дура, которую везут с испорченного свидания. - Попросись к Артему.

Яна бросает взгляд на машину Рыси с таким выражением лица, будто он предложил ей доехать в кузове с бочками для полива.

- Ни за что!

- Ну, как знаешь... - Чибис пожимает плечами и начинает поднимать стекло.

- Женя, я не хочу ночевать одна в этой дыре! А как же моя машина?

Стекло замирает, Чибис достает из кармана телефон, записывает что-то на бумажке и протягивает Яне через щель в окне.

- Держи. Телефон эвакуатора. Они работают в этом районе. Утром вызовешь, тебя и твою машину вытащат отсюда.

Яна замирает с открытым ртом, держа в руках клочок бумаги, как билет в никуда. Выражение ее лица это смесь ярости и полнейшего бессилия.

А Женя тем временем поднимает стекло окончательно. Оно шипит, наглухо отсекая нас от ее возмущенного крика. Он смотрит прямо перед собой, переключает передачу, и машина плавно трогается с места.

В зеркале заднего вида я вижу, что дети уже спят. Смотрю в боковое окно на уплывающие во тьму огоньки турбазы. Мы едем домой. Наш романтический уик-энд закончился, даже толком не начавшись. Но в руках у меня все ещё теплится термос с кофе. И где-то глубоко внутри, под слоем разочарования, усталости и легкой обиды, теплится крошечная, упрямая мысль, что Чибис не оставил нас. Он, черт возьми, даже о своей сумасшедшей бывшей позаботился, обеспечив ей эвакуатор. Он все контролирует и в этом есть какая-то дикая, пожарная романтика.

В машине повисла тяжелая, тягучая тишина, только мотор урчит под капотом, разрывая ночь за окнами. В зеркале заднего вида видно, как дети, сбившись в кучу на сиденье, спят безмятежным сном, надышавшись непривычным свежим воздухом и пережив хаос, которого не было в планах. Лиза прислонилась к окну, Костик устроил голову на ее плече.

Рядом со мной, кутаясь в плед и глядя в окно, молча сидит Люда. Все у нас через одно место. Это ж надо было так умудриться! Кому рассказать, не поверят, а мужики точно будут стебать до конца жизни. Чибис облажался с женщиной. И даже не в постели, мать его! В поцелуе!

Я кожей чувствую ее разочарование, и иногда лучше бы женщина кричала и топала ногами, чем вот так. В тишине в прекрасной голове ведьмы устраивают шабаш и это может обернуться проблемами, в том числе для самой хозяйки расстроенных мыслей.

У Кроши на лбу красными буквами написано: «И что теперь?»

Да, Чибис, что теперь?

То бывшую спасал, то теперь вот, снова служба. Иначе ты не можешь, понятно, но женщине твоей, очевидно, больно. Может, одному было бы, нет, не лучше - правильнее. Только этот вариант мне совсем не нравится. Полноватая девчонка с озорными глазами и румянцем на щеках свела тебя с ума ещё в школе.

Не сможешь ты без нее Чибис. Жизнь вон какой бонус подкинула, снова вас столкнула, уж явно не для того, чтобы все просрать.

Сейчас я не могу ответить на немой вопрос, повисший между нами. Чем ближе мы к городу, тем больше информации о происшествии я получаю, тем больше во мне включается ледяной профессионал, у которого есть обязанности, и личное тут только мешает.

Сжимаю руль так, что костяшки белеют.

- Люд, - зову

- Все в порядке, - прохладно отвечает. - Следи за дорогой. Скользко.

Правда, дорога покрыта тонкой пленкой воды. Лобовое в мелких каплях моросящего дождя, но чем ближе мы подбираемся к городу, тем становится суше, и я прибавляю газу, чтобы успеть туда, где мы с командой сможем помочь спасти как можно больше человеческих жизней.

Подъезжаю к нашему дому, глушу мотор. Тишина давит на уши ещё сильнее, даже дети просыпаются. Как раз вовремя.

- Давайте, ребят, выбираемся из машины. Костик - ты снова за старшего, - треплю сонного, взъерошенного мальца по голове. К нам спешит нервный Рысь. Лезет в багажник за вещами.

Я забираю ключи от квартиры Люды, и мы с другом оперативно заносим все на этаж. Потом будем разбираться, где мое, где ее, но хотелось бы, чтобы наше…

На первом этаже у лифта сталкиваюсь с детьми. Люда ещё на улице, а Рысь уже тарабанит пальцами по рулю своей тачки.

- Я вернусь, и мы продолжим наш разговор, - обещаю ей.

- Будь осторожен, - тихо просит Кроша.

- Командир! - Опустив стекло, зовет Рысь. - Там без нас никак. Три звена воюют. Надо ехать.

- Иду, - отзываюсь, все прекрасно понимая.

Ещё раз смотрю на Люду, стараясь прочитать что-то по ее взгляду, но она закрылась от меня, не пробиться. Прикасаюсь тыльной стороной ладони к ее щеке, пытаясь вложить в это касание как можно больше нежности. Ее кожа горячая, обжигает мои холодные пальцы.

- В такие моменты, - шепчу ей, - мужчине особенно важно, чтобы его женщина в него верила. - И это совсем не про веру, это про чувства, которые я не умею выражать иначе, нон как-то надо дать ей понять, что ничего не закончилось на оборвавшемся поцелуе. Она все так же важна для меня. Моя женщина.

Разворачиваюсь и бегу к машине Рыси. Он тут же срывает ее с места, и мы мчим в часть, радуясь пустым дорогам.

За окном в черно-синем калейдоскопе ночных улиц пролетает город. Рысь молчит, давая мне прийти в себя. Я закрываю глаза, вдыхаю, выдыхаю. Внутри пустота. Хорошо. Пустота - это то, что можно наполнить качественным топливом. Оно нам сегодня пригодится.

Въезжаем на территорию пожарной части. Здесь уже другой мир. Рев работающих дизелей, крики, бегущие к гаражам бойцы уже в собранном виде. Воздух трещит от напряжения.

Мы влетаем в гараж нашей смены. Петрович на месте, его седая голова прикрыта каской, лицо - гранитная глыба, а взгляд строгий, как у отца, который отвечает за жизни своих «детей».

- Чибис, Калинин, на сборку живо! Горит жилой сектор, «спальник», девять этажей. Огонь с третьего пошел наверх по вентканалам. Три бригады не справляются. Много запертых. Задача - сектор «Б» с четвертого по шестой. Выводите людей, прикрываете выходы для МЧС. Понятно?

- Понял! - мой голос звучит уже не как мое собственное эхо, а как четкий механизм.

Дальше на автомате: запрыгиваем в сапоги, в них - брюки, куртка с отогнутыми рукавами, в рукавах перчатки, сверху каска. Застежки от первой до последней. Дядя Витя уже за рулем, заводит «Урал». Заняли места. Двадцать две секунды. Ворота гаража взлетают, и мы вырываемся в ночь, под вой сирены, которая теперь единственная музыка, имеющая смысл.

Мысли о Люде, о ее теплой щеке под моей ладонью, о несбывшемся поцелуе - все это сжимается в крошечную точку где-то за грудиной. Ноет, напоминая о том, что я все ещё живой и профессия не убила во мне способность чувствовать. Ее «будь осторожен» в висках стучит простым словом «вернись», и я должен постараться сделать это. Как и всегда.

На подъезде к кварталу воздух становится едким. Запах горящего пластика, дерева, жизни, обращающейся в пепел. Небо пылает, пламя разбавило его темные краски смертельным оранжевым светом. Я докладываю по рации: «Шестая смена на месте». В ушах какофония эфира: чужие голоса, команды, крики.

Мы вываливаемся из машины. Непривычному глазу покажется, что вокруг хаос, но каждое звено работает скоординировано, у каждого своя задача и у всех общая цель - спасти людей.

Рев пламени, лопающиеся стекла, женский визг, детский плач, переходящий в истерику, стоны и причитания стариков - то, с чем приходится сталкиваться регулярно. МЧСники у «куба жизни» принимают людей, спускаемых с верхних этажей по веревкам: в пижамах, босиком, с пустыми глазами. Они напуганы, растеряны, им требуется помощь и в работу тут же вступают медики сортируя местных жителей на тех, кто может подождать, а кто нет.

Мы двигаемся ц установленной цели. Пока я держу связь со всеми звеньями и начальством, Рысь включается в работу, координируя нас на месте:

- Звено ГДЗС, за мной! - командует друг, и никому в голову не придет спорить. Шагаем в темноту, наполненную дымом и гарью.

Видимость практически нулевая. Тепловизор рисует призрачные контуры. Сверху слышен зловещий треск. Горит перекрытие.

- Макс, вперед! Ищи путь! - кричу я.

Следопыт, прижавшись к стене, двигается, как тень. Он находит лестницу, ведет нас сквозь завалы. Конвейер начинается.

Четвертый этаж. Семья в дыму. «Вниз! Не останавливаться!»

Пятый. Старуха не может ходить. Денис взваливает ее на плечи, выносит, передает МЧСникам, пока парни тушат пламя, чтобы можно было двигаться дальше.

Шестой. В квартире мужчина с ребёнком, который не дышит. Снова работаем с МЧС, реанимация, кислород уже без нас.

Часы сливаются в нечто единое. Сапоги в воде и пепле. Дыхание в маске хриплое, тяжелое. Информация о первых погибших пролетает мимо сознания как пуля мимо виска. Нельзя. Не сейчас. Мы потом вспомним о них обязательно. Так всегда бывает, мы тоже люди…

И вот, тут же, на шестом, когда кажется, что ритм стал твоей второй кожей, мир рушится. Мы в последней квартире сектора. Рысь впереди. В комнате женщина с двумя детьми, забилась в угол. Окно выбито, кислород питает агрессивное пламя, там уже не выйти, только через дверь, но тут тоже все непросто.

Пытаемся пробиться в квартиру. Над головой слышен опасный треск, и все понимают, что это значит. Надо отходить. Только никто не сдается. Борьба с пламенем идет за жизни тех, кто станет нашим будущим однажды. Мы не можем дать им погибнуть. Не имеем права.

И вот, что-то начинает получаться, а треск над нашими головами становится будто ближе. Огонь пожирает все на своем пути, разрушает. Надо ускоряться.

Мне помогают отодвинуть обуглившийся тяжелый шкаф.

- Все, выходим! Сейчас! - ору я женщине, протягивая ей руку. Она толкает ко мне детей. Передаю их по очереди своему звену.

Теперь можно вытаскивать и ее. Она жмется к стене, в глазах паника, а над головой раздается теперь не треск, а оглушающий грохот, который перекрывает остальные звуки.

- НАЗАД! - кричу своим. Хватаю женщину за руку, предполагая, что могу вывихнуть ее, но ведь она будет жить, это важно.

Буквально вышвыриваю ее из квартиры в руки Рыси.

- Командир… -слышу по связи голос друга. Его глушит ударом, и я понимаю, что не слышал этого. Почувствовал.

Мир вдруг стал видеться мне с другого ракурса и совершенно расплывчато.

Страшная тяжесть вдавила меня в пол. Белая, ослепляющая вспышка боли в ноге, в спине. Туман на миг отступает, и я понимаю, что произошло. Меня зажало краем бетонной плиты перекрытия между этажами. Дергаюсь. Боль, пронзающая насквозь, выжигает разум.

- ЧИБИС! - голос Рыся где-то там, за стеной обломков и нового рева огня.

Я пытаюсь крикнуть, но только хриплю. Дым пробивается сквозь маску. Жар нарастает. Это ловушка. И мысли в безумной агонии мечутся в моей черепной коробке:

Лиза. Малыш. Прости. Не бойся. Ты самая сильная. Помни это. И…. позволь себе быть счастливой. Даже без меня.

Люда. И ты прости. Так и не поцеловались. Я идиот. Не успел… Костику передай, что он - настоящий мужчина. Поддержи в нем это начало, он справится.

Людка, я…

Боль внезапно отступает, уступая место накатывающей, густой тьме. Звуки - Рысь, огонь, грохот - уплывают куда-то далеко, становятся неслышными.

Последняя вспышка в сознании вовсе не о героизме.

Как же там, у костра, тихо было… и ее губы… в сантиметре…

А потом тишина. Полная, абсолютная.

Тишина в квартире звенит, давит на барабанные перепонки. Я не нахожу себе места, а от мысли, что надо лечь спать, начинает тошнить. Ноги сами несут меня по маршруту: коридор – кухня – гостиная – коридор. Вечный круговорот тревоги на пятидесяти квадратных метрах ипотечной площади.

Заглядываю к Лизе. Девчонка уже в пижаме, уткнулась в телефон, светящийся в темноте.

- Лиза, не звонил... не писал папа?

Она зевает так, что едва челюсть хрустнула.

- Не-а. Теперь до утра не объявится. Это нормально. Он всегда так пропадает на выездах.

Головой я все прекрасно понимаю, служба есть служба. Но под ложечкой ледяной, необъяснимый комок. Он не дает нормально дышать.

- Если что... если будет страшно, приходи ко мне, - говорю я, чувствуя себя нелепо. Но вдруг? Дети есть дети.

Лиза фыркает, не отрываясь от экрана.

- Спасибо. Двенадцать лет как-то без вас справлялась.

Ее слова бьют жестко и попадают точно в цель. Я киваю, будто соглашаясь, и ретируюсь к себе домой. Собственное чадо уже десятый сон видит.

На кухне я снова начинаю наворачивать круги ада. Окно – холодильник – окно. Уже, кажется, протоптала борозду в линолеуме. Чтобы не сойти с ума от переживаний, мысленно возвращаюсь туда, в наш мини отпуск, который закончился, едва успев начаться.

Наш костер. Его губы так близко. Дыхание сбившееся, теплое. Глаза, в которых отражались и искры пламени, и искры прошлого. Я вспоминала каждую деталь, но теперь, через призму опыта и прожитых лет все те чувства казались приглушенными, словно присыпанными пеплом. А те самые «бабочки» в животе теперь больше походили на трепыхание мотыльков в банке – суетливое и безысходное.

Я гнала от себя мысли о будущем. Какое там будущее, если настоящее – это вот эти нервные круги по кухне и гулкая тишина в три часа ночи? Но предательская, глупая надежда теплилась где-то в самом потаенном уголке души. Вдруг я ему действительно нравлюсь?

С Женей я не чувствую себя гадким утенком. Неловко – бывает, стыдно порой – безусловно. Но гадким – нет. Его взгляд какой-то... другой. Заинтересованный, мужской. От его взгляда щеки пылают так, что, кажется, могут осветить всю кухню.

Так и не справившись с нервами, начинаю готовить. На автомате достаю продукты. Руки сами знают, что делать. Тесто, фарш, яблоки. Для него – с мясом, острым перцем, посытнее. Для детей – сладкие, с яблоками и корицей. Механика движений успокаивает. Пока замешиваю тесто, выбиваю в нем все свои страхи. Раскатываю и будто разглаживаю морщины на своем смятом будущем.

За окном светает. Грязно-серый рассвет заглядывает в кухню. А от Чибиса до сих пор ни звонка, ни смс. Он точно не возвращался, я бы услышала скрип его двери, щелчок замка. Я слушала всю ночь. Обостренным, как у параноика, слухом.

Силы окончательно покинули меня. Сажусь за стол, уронив голову на сложенные руки. Запах свежей выпечки, обычно такой уютный, теперь кажется тягучим и тошнотворным. Глаза слипаются...

И сквозь тонкую пелену начинающегося сна я слышу шаги в подъезде. Тяжелые, мужские. Сердце взрывается в груди, веки распахиваются за секунду до того, как в дверь раздается сдержанный, но настойчивый стук.

- Женька! - вырывается у меня радостный, сдавленный возглас. Адреналин бьет в виски. Я вскакиваю, спотыкаюсь о ножку стула, едва не растянувшись в кухне, и бросаюсь к двери. Распахиваю ее, даже не глядя в глазок.

На пороге стоит Рысь. Один. Лицо серое от усталости и копоти, в складках у глаз что-то тяжелое, несказанное.

Весь мой радостный порыв замирает, сдувается, как воздушный шарик.

- Артем? - удивленно дергаю бровью. Голос звучит странно. - А... а Женя?

Смотрит на меня, и в его взгляде я читаю все, чего так боялась. Он чешет затылок, неловко переминается с ноги на ногу.

- Люд, тут такое дело... - начинает осторожно, голос хриплый. - Можно я... зайду? Устал, как сто собак.

- Конечно, проходи, - автоматически пропускаю его внутрь. Руки становятся ледяными.

- Можно водички попить? - просит он, проходя в прихожую.

Рысь словно растворяется на пуфике, тяжело опускаясь на него. Я мечусь на кухне, наливаю в стакан воды, дрожащими руками кладу на блюдце два ещё теплых пирога с мясом. Возвращаюсь. Он берет стакан, жадно пьет. Его глаза задерживаются на пирогах, и в них на миг вспыхивает благодарность, но тут же гаснет.

- Артем, - говорю я тихо, садясь напротив него на краешек стула. Мое сердце сейчас выпрыгнет через горло. - Не томи. Что случилось?

Я кожей, каждой клеткой чувствую, что ответ мне не понравится. Но эта неопределенность, это ожидание хуже всего.

- Да там... В общем, Чибиса завалило, - выдает он, отводя глаза и снова берясь за стакан.

Мир на миг теряет звук, цвет и пошатывается.

- Как завалило? - мой собственный голос доносится до меня словно из-под воды. Я медленно, очень медленно моргаю. - В смысле?

- Ну, на пожаре... перекрытие на него рухнуло. Не успел...

Я едва не падаю со стула. Успеваю схватиться за спинку стула, и за сердце, которое бешено колотится, пытаясь вырваться. В глазах темнеет.

- Живой? - это единственное слово, которое я могу выдавить из себя. Оно звучит хрипло, чужим голосом.

- Да живой.... вроде, - выдавливает Рысь, глядя в пол.

Вроде.

Это слово повисает в воздухе, тяжелое, ядовитое. Оно бьет сильнее, чем «завалило».

- Что значит «вроде»? - в моем голосе проскальзывает истеричная нотка. Я встаю, нависаю над ним. - Артем, ты в своем уме? Где Чибис?

- Так в краевой больнице... в реанимации, наверное...

- Отвези меня туда. Сейчас же. Немедленно, - командует уже что-то во мне, какая-то другая Людмила. Срываюсь с места, хватаю сумку, сметаю в нее документы – паспорт, СНИЛС, все, что может пригодиться.

- Не положено, - разводит руками Рысь, вставая. Его лицо выражает искреннее сожаление и беспомощность. - Родственникам только...

Я замираю и медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю взглядом главного бухгалтера, который десять лет выбивает долги с неплательщиков и ставит на место зарвавшихся контрагентов. Холодный, острый, не терпящий возражений.

- То есть как «не положено»? - спрашиваю тихо, четко выговаривая каждое слово.

Артем теряется под и отводит глаза, снова чешет затылок.

- Решим, - отрезаю я, разворачиваюсь и ухожу в спальню переодеваться.

Через несколько минут возвращаюсь. Строгий темно-синий костюм, юбка-карандаш, пиджак, лаконичная блузка. Волосы убраны в тугой пучок. Макияж, скрывающий бледность и следы бессонной ночи. Я выгляжу как сотрудник прокуратуры, пришедший с внеплановой проверкой. Хоть где-то пригодился офисный дрес-код

- Ничего себе, - присвистывает Рысь, оглядывая меня.

- Поехали, - говорю я, не слушая, открываю дверь и буквально выталкиваю его в подъезд. Сама уже набираю номер на телефоне.

- Алло, - сонно бормочет подруга. - Людк, а Людк, ты время видела?

- Свет, просыпайся. Мне нужна помощь. Срочно, - строго говорю я и кратко обрисовываю ситуацию. - Краевая… Медицина катастроф. Пошевели своих поклонников.

- Чокнутая, - выдыхает Светка, но я точно знаю, что сделает все возможное, чтобы мне помочь.

Лифт едет вниз. Я смотрю прямо перед собой, в металлические двери, и вижу в их отражении испуганную женщину перед битвой. Внутри все замерло, превратилось в лед. Страх теперь не комком, а целой глыбой затаился внутри, но он заморожен и обездвижен. Сейчас нельзя бояться. Сейчас нужно действовать.

«Держись, Чибис, – мысленно посылаю ему в темноту, куда бы он ни провалился. – Ты же обещал вернуться и продолжить разговор. А я, как выяснилось, терпеть не могу, когда со мной не договаривают».

Сознание возвращается как сквозь густой, липкий бульон. Сначала звуки. Монотонный, навязчивый писк какого-то прибора. Шуршание. Приглушенные голоса где-то за стеной. Потом запахи. Резкий, стерильный, аптечный холодок, и под ним сладковатый, тошнотворный шлейф болезни и лекарств.

Пытаюсь открыть глаза. Веки кажутся свинцовыми. Когда получается, вижу только размытый белый потолок и тусклую лампу где-то сбоку. Голова раскалывается, в висках стучит тупая, тяжелая дробь. Мысли вялые, путаные, словно кто-то взболтал мозги миксером.

Пытаюсь вспомнить, как я увяз в том гадком болоте, от которого меня начинает тошнить в комплекте ко всему остальному.

Ночь. Огонь. Рев. Пламя, пожирающее все. Сектор «Б». Женщина с детьми... Рысь кричит... И потом удар. Не звук. Ощущение. Мир, переворачивающийся с ног на голову. Давящая тяжесть. Белая, всепоглощающая боль, а потом... темнота.

Люда.

Мысль проскакивает острой, чистой искрой сквозь туман. Ее лицо, почему-то со смесью из грусти и злости. В ее духе. Глаза, полные ожидания. Губы... Те самые, манящие и желанные, что я так и не успел поцеловать.

Похоже, я подвел ее. Снова.

Пытаюсь пошевелиться, и тут понимаю, что что-то не так. Не то чтобы больно. Просто... тело не слушается. Команда мозгу подана: шевельнуть правой ногой, пальцами. А в ответ ничего. Пустота. Словно там, ниже пояса, просто ничего нет, только странное, одеревеневшее онемение.

Паника, холодная и скользкая, начинает подползать к горлу. Я заставляю себя дышать глубже, смотрю по сторонам. Палата. Одна кровать. Окно. Капельница у моей руки. Дверь открывается. Входит женщина в белом халате - медсестра. Увидев мои открытые глаза, она кивает, что-то быстро говорит по телефону и исчезает. Через минуту появляется доктор, мужчина лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами за очками.

- Ну вот и проснулись, Евгений Юрьевич, - говорит он спокойно, подходя и беря в руки планшет. - Давайте-ка посмотрим на вас.

Он светит мне в глаза фонариком, щупает пульс, слушает легкие. Я покорно выполняю его тихие просьбы: «Сожмите мою руку. Сильнее. Теперь другую. Поднимите левую ногу». Левую получается, через силу, будто она налита бетоном. Правую - нет.

- Доктор, - голос мой звучит хрипло, будто и не мой вовсе. - Я ног... не чувствую.

Врач не проявляет удивления. Он просто кивает, с профессиональным, отстраненным спокойствием.

- Анна Сергеевна, можете выйти на минутку? - обращается он к медсестре. Та понимающе кивает и удаляется.

Когда дверь закрывается, доктор присаживается на край стула рядом с кроватью.

- Сначала хорошие новости, - начинает он. - Вы живы. Черепно-мозговая травма легкой степени, сотрясение, пара ребер, но это ерунда. Вы крепкий мужчина, справитесь. Главная проблема - таз. У вас сложный, но, что важно, стабильный перелом тазового кольца. Кости треснули, но не сместились относительно друг друга. Это хорошо.

Я смотрю на него, стараясь понять. Слова вроде знакомые, но смысл будто пролетает мимо, не задерживаясь.

- В смысле? - выдавливаю я. - А почему я ног не чувствую?

- Скорее всего, не чувствуете из-за мощнейшего болевого шока, отека и временного ущемления нервных окончаний в области травмы. Главное сейчас обеспечить правильное сращение. Поэтому слушайте внимательно, - он переходит на тон четкого инструктажа. - На ближайшие шесть, а возможно, и восемь недель для вас существует два главных врага: осевая нагрузка и сидение. Вставать на ноги категорически нельзя. Вес тела - ваш злейший враг, он может вызвать смещёние. Сидеть тоже под строжайшим запретом или с огромными ограничениями. Позвоночник и таз в сидячем положении под углом, это нагрузка.

Я слушаю, и картина медленно проясняется. Жуткая, унизительная.

- То есть... коляска? - сипло спрашиваю я.

- Да. Перемещаться только на костылях, но полностью исключив нагрузку на ноги, или в коляске. Это не навсегда, Евгений Юрьевич. Это жесткий режим на два месяца, чтобы дать костям шанс срастись так, как надо. Если проигнорировать, будет хроническая боль, хромота, проблемы на всю жизнь. Если выдержать, у вас есть все шансы вернуться к нормальной жизни.

- Вернуться.... в строй? - уточняю я, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Доктор пожимает плечами, но в его глазах не отрицание, а профессиональная осторожность.

- Медицина гарантий не дает, но при идеальном сращении и, я повторюсь, невероятном упорстве в реабилитации, да. Сначала кости должны срастись. Потом заново учиться ходить. Потом бегать. Это минимум четыре-шесть месяцев тяжелой, ежедневной работы. И это не только физически. Психологически придется бороться со страхом. Со страхом упасть, получить повторную травму, не выдержать боли. Боль, кстати, будет вашим постоянным спутником при любом неловком движении, при попытке перевернуться. Будет тяжело. Очень.

Он говорит об абсолютной беспомощности в быту. О том, что даже добраться до туалета станет сложнейшей задачей. О зависимости от других в самых простых вещах. Говорит без прикрас. Это не приговор. Это жестокий, унизительный, но конечный марафон с четкими правилами и, главное, с финишной чертой.

Я теряю связь с врачом и понимаю, что не слышал последние несколько фраз, которые он говорил, пока меня не дернуло от его фразы:

- Кстати, о жене, - Он пытается улыбнуться, но получается криво. - Она у вас боевая, надо отметить. Это очень хорошо. Все отделение на уши поставила, рвется к вам. Угрожала даже, представляете? - смеётся доктор.

- Если честно, нет, - признаюсь ему.

- Вот, теперь будете знать, какая она у вас. Как разъяренная львица, - будто даже с тихой завистью замечает врач, а я не представляю Яну в той роли, и то, жена она бывшая, так что… - В реанимацию, сами понимаете, нельзя. - Объясняет мне врач. Но ей, кажется, отказать смерти подобно. Шутить, конечно, не время, но вы ее предупредите, а? А то у меня медсестры уже трясутся. - Он улыбается шире.

Кроше эта роль подходит идеально. Вот она бы разнесла тут все по кирпичику, если бы ей было нужно. И я вдруг тоже улыбаюсь. В другой реальности, в моменте «до» мы могли бы быть счастливы, а теперь я не думаю, что будет справедливо снова портить ей жизнь. В детстве я был глупым мальчишкой, теперь отдаю себе отчет в том, что делаю.

- Доктор, - зову его. - Не надо. Не зовите ее. И не говорите ей... все. Пока. Ладно?

Врач смотрит на меня, и в его взгляде появляется понимание. Он вздыхает, кивает.

- Простите, я уже пообещал этой женщине, что дам пять минут на то, чтобы она вас увидела, иначе всех пациентов мне на уши поставит, а они мне дороги, - он снова улыбается и подмигивает мне.

Уходит. Я остаюсь один в этой белой, тихой, пахнущей отчаяньем коробке, и тогда тишину внутри взрывает. Злость. Глухая, бессильная ярость на себя. На эту долбаную плиту. На нелепую, дурацкую случайность. На свое тело, которое предало. Страх. Леденящий, всепоглощающий. Что теперь? Лиза. Служба. Квартира. Жизнь. Все рассыпается в пыль.

«И что дальше?» - знакомый вопрос бьется в висках, и снова остается без ответа, будто меня прокляли. Отчаяние накрывает с головой, густое, черное, и хочется заорать. Но я не ору. Я просто лежу и смотрю в потолок, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Дверь открывается тихо. Зажмуриваюсь, делая вид, что сплю. Слышу легкие шаги. И тяжелый больничный запах разбавляет другой: ее духи, едва уловимые, и прохладный, чуть сладковатый утренний воздух. Стучит отодвигаемый стула. Она садится.

Тихо. Минуту. Две.

- Как же так? - голос Кроши звучит негромко, почти шепотом, но в нем - целая буря невысказанных эмоций. - Ты же мне обещал себя беречь. Как тебе теперь верить, Чибис?

Я открываю глаза. Люда сидит рядом, бледная, с темными кругами под глазами, но собранная, прямая и даже старается улыбаться. Такая непривычная, деловая, в строгом костюме. Выглядит так, будто пришла не в больницу, а на важные переговоры, где нужно отстоять самое дорогое.

- Не знаю, - отвечаю ей честно, глядя куда-то мимо, посмотреть в глаза никак не решусь.

- Жень, - ее пальцы осторожно, будто боясь обжечься, касаются моей щеки, - с Лизой всё хорошо. Я ей пока не говорила.

- Спасибо.

- Все нормально будет, слышишь? - Кроша говорит это с такой железной уверенностью, будто может силой воли починить сломанный позвоночник.

- Слышу, - бормочу я.

И вдруг понимаю, ей страшно. Ей отчаянно нужны не мои стоны, а уверенность. Сила, даже если ее сейчас нет, потому что я разбит и разочарован в самом себе.

Я заставляю себя встретиться с ней взглядом:

- Все обязательно будет хорошо, Крош. Ты здесь, я... - голос предательски срывается.

- А где мне ещё быть? - перебивает она. И в этом простом вопросе целая вселенная.

В этот момент из коридора доносится шум. Повышенные голоса. Женский, визгливый, знакомый до тошноты. И грубый мужской. У меня дико начинает болеть голова, я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара.

- Женщина, я сейчас вызову охрану! Это реанимационное отделение! Как вы вообще сюда попали?!

- Впустите меня к мужу!

- К какому ещё мужу?!

- К Чибису!

- Стоп. Так с ним жена уже. Вы тоже что ли жена? Вас две?

- А так можно было? - следом раздается смешок молодого парня, наверное, медбрата.

Люда медленно поднимается со стула. Ее лицо становится каменным.

- Сейчас разберусь, - говорит она ровным, низким тоном, в котором нет ни капли сомнения.

- Звучит как угроза, - выдавливаю я, пытаясь улыбнуться. Получается жалкая гримаса.

- Так и есть, - без тени улыбки отвечает она и выходит из палаты, мягко закрыв за собой дверь.

Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, отсекая тихое пространство палаты от гвалта коридора. И тут же на меня накатывает волна этого голоса - визгливого, выверенного на максимальное попадание в нерв. Откуда только узнала…

Яна стоит, упираясь руками в бедра, вся как воплощение оскорбленной добродетели в дорогом спортивном костюме. Увидев меня ее глаза, мгновение назад метавшие молнии в бедную медсестру, сужаются до щелочек. В них вспыхивает не просто злость, а холодное презрение.

- А-а-а-а, - растягивает она, и это «а» звучит как скрип несмазанной двери в самом дорогом спа-салоне. - Бухгалтерша. Уже тут дежуришь?

Медсестра смотрит на нас, переведя дух. Молодой санитар замер с каталкой, заинтересовавшись спектаклем больше, чем содержимым своих биологических емкостей.

Внутри у меня все сжимается в один тугой узел, чувствую, как по щекам разливается предательский жар, но потом я вспоминаю лицо Яны на турбазе, когда Женя протянул ей бумажку с номером эвакуатора. Он свой выбор сделал, сейчас его сделаю я. Бухгалтерский отдел спасения запускает процедуру взыскания задолженности по спокойствию.

Я подхожу на пару шагов, нарушая личное пространство Яны, как делают очень наглые коты.

- Яна, - говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно, будто я обсуждаю график поставки канцтоваров. - Евгений спит. Его состояние стабильное, но тяжелое. Врачи запретили любые волнения. Ты сейчас не к месту, как внеплановый аудит в праздничный день.

- Я его жена! - выпаливает она, но в ее голосе уже нет прежней уверенности.

- Бывшая жена, - поправляю я так же тихо, делая ударение на первом слове. - Юридически ты не имеешь никаких прав принимать за него решения. А морально... - Я делаю маленькую, театральную паузу, глядя ей прямо в глаза. - Морально ты потеряла эти права, когда бросила его и Лизу, ради какого-то фитнес-гуру, у которого, я уверена, IQ как у гантели. Или я что-то путаю?

Яна бледнеет так, что ее идеальный автозагар приобретает оттенок несвежей пармезановой корочки. Удар пришелся точно в цель. Санитар тихо фыркает, а потом делает вид, что подавился.

- Ты!.. Ты не смеешь!..

- Я-то? - хмыкаю. - Смею ещё как! - поднимаю указательный палец, будто собираюсь прочесть лекцию. - Потому что согласно внутреннему регламенту сложившейся ситуации, единственное, что нужно Жене, - это покой, грамотный уход и люди, которые смогут о нем позаботиться. Ты к ним не относишься. Уходи, Яна.

Я разворачиваюсь к медсестре, полностью игнорируя Яну, будто та превратилась в прозрачный, хотя и очень громкий, интерьерный объект.

- Анна Сергеевна, спасибо за бдительность.

Медсестра, проникшись серьёзностью момента, важно кивает. Яна что-то кричит, но я уже не слушаю.

- Гражданка, вы мешаете работе персонала, - говорит ей санитар. -Пройдемте, я вас провожу до выхода.

Не оборачиваясь, вхожу обратно в палату, опять попадая в царство тишины, писка аппаратов и дыхания Чибиса. Он лежит с закрытыми глазами, но я вижу, что веки его подрагивают. Все слышал…

Подхожу, сажусь на стул. Руки у меня больше не дрожат. Странное чувство будто я только что прошла важный, болезненный ритуал инициации. Пока защищала покой своего мужчины, сбросила старую кожу страха и надела костюм из брони и сарказма.

- Извини за спектакль в коридоре, - говорю я, наконец, выдыхая. - Вроде, сработало. Надеюсь, у нее нет личного адвоката.

Женя медленно открывает глаза, в них нет ни злости, ни обиды. Только усталость и… что-то вроде уважения. Или облегчения.

- Спасибо, - хрипит он. Одно слово, но в нем целая вселенная.

- Не за что, - отмахиваюсь я. - Это, оказывается, даже приятно. Ты представляешь, я, наверное, всю жизнь подсознательно мечтала вот так кому-нибудь сказать «бывшая жена» с нужной интонацией и посмотреть, как у человека отваливается челюсть. Наконец-то пригодилось мое увлечение сериалами.

Он улыбается.

- Страшная ты, Крош.

- Ага, особенно в гневе, - вздыхаю я, снимая пиджак, который вдруг стал очень тесным в плечах, будто от расправившихся крыльев. - Теперь ты это знаешь и обратной дороги нет. Придется тебе меня терпеть. Я, как та самая навязчивая реклама, которую нельзя отключить.

Осторожно накрываю его руку своей. Не сжимаю, а просто кладу сверху, давая понять, что я здесь и никуда не уйду.

Чибис переворачивает ладонь кверху и слабо смыкает пальцы вокруг моих. Это не объятие, а договор. Самый важный в нашей жизни. А за дверью больничный коридор стих, будто и не было никакой бури.

Тишина в палате густая и теплая, как тот плед у костра, в котором я выглядела пряничным человечком в глазури. Пальцы Чибиса все так же лежат на моих. Кажется, это единственная точка опоры во всей вселенной, если не считать капельницу, которая, конечно, тоже держит его весьма надежно.

- Люд... - его голос срывается на шепот, хриплый, как старое радио. - Лизу... не оставляй ее одну. Особенно сейчас. Она напугана, а видя меня таким... Она может замкнуться.

Я слегка сжимаю его руку.

- Не беспокойся. Я поговорю с ней и все объясню. Она побудет у меня, с Костиком. Они в одной школе, помнишь? Будут вместе делать уроки. Ты думай о себе, а я все остальное решу.

Он смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, будто видит впервые, а потом уголки его губ дергаются, складываясь в ту самую, слабую, но настоящую улыбку, от которой у меня екает сердце.

- Знаешь, Крош... я даже не сомневаюсь.

В его словах такая абсолютная, безоговорочная вера, что у меня перехватывает дыхание. Не «спасибо», не «ты уверена?», а «не сомневаюсь». Как в аксиоме.

- Ну, я, пожалуй, пойду, - нарушаю хрупкое равновесие, поднимаясь. - Врач пустил меня всего на пять минут. Завтра приду, как только смогу отбиться от налоговой и злого начальника.

Я уже берусь за ручку сумки, когда его голос, тихий и вдруг невероятно серьёзный, останавливает меня:

- Крош…

Поднимаю глаза.

Женя смотрит прямо на меня, и в его глазах нет ни шутки, ни бравады. Только голая, неприкрытая правда, которую, кажется, он боится высказать вслух.

- Я... я ведь могу так и остаться. Не встать. Или встать, но... не таким. Не тем, кем был. Ты понимаешь?

По спине пробегают ледяные мурашки. Внутри все содрогается, но снаружи я лишь усмехаюсь, поднимая одну бровь с самым безразличным видом, на какой способна.

- И что это меняет? - спрашиваю я. - Чибис, только не говори, что собрался меня бросить? После того, как столько всего мне задолжал?

Женя замирает на секунду, а потом... смеётся. Это тихий, хриплый, прерывистый смех, от которого он сразу же охает и хватается за ребра, лицо искажает гримаса боли. Но смех не останавливается, снова смеётся, сквозь стиснутые зубы, слёзы выступают у него на глазах.

- Ай... черт... Ой... твою дивизию... - кряхтит Чибис, но плечи все так же вздрагивают. - Кроша... ты сумасшедшая. Совершенно сумасшедшая женщина. Я, кажется, только сейчас это по-настоящему понял.

Я стою и смотрю на него, и на моих губах тоже расплывается улыбка, широкая, глупая и бесконечно счастливая. Потому что удалось поднять ему настроение. Потому что он смотрит на меня так, как никто и никогда не смотрел и я готова за него бороться до конца.

- Да, наверное, - соглашаюсь я легко. - Но это уже твои проблемы.

Я делаю шаг назад к двери, но Женя снова окликает меня, уже другим тоном - смущенным, почти мальчишеским.

- Эй, Крош... Последнее желание исполнишь?

Я наклоняю голову, изображая деловую заинтересованность.

- Говори, я подумаю.

Он смотрит на меня, и в его серых глазах вспыхивает та самая искра - озорная, наглая, чибисовская.

- Поцелуй меня, Крош.

Воздух перестает поступать в легкие. Все внутри замирает, будто система дает сбой и зависает на самом важном моменте. Женя лежит разбитый, прикованный к кровати, пахнущий лекарствами, болью и антисептиком, и просит о том же, о чем я сама мечтала у того костра. Только теперь между нами пропасть страха, боли и неопределенности. И эта пропасть внезапно кажется мне ничтожной.

Я не подхожу к изголовью, а медленно обхожу кровать, сажусь на ее край, осторожно, чтобы не потревожить его, не задеть трубки и не устроить медленный апокалипсис, и наклоняюсь. Моя тень падает на него. Я вижу, как его зрачки расширяются, отражая мое лицо, в котором, наверное, читается та же смесь ужаса и решимости, что и у него.

- Жень... - шепчу я, касаясь его щеки. - Ты уверен?

- Уверен, - он шепчет в ответ, и его дыхание, теплое и живое, касается моих губ. - Больше, чем когда-либо. Целуй, пока опять не прервали.

Я улыбаюсь и целую его. Медленно, бережно, боясь причинить боль, как будто прикасаюсь к чему-то очень важному и хрупкому. Его губы сухие, потрескавшиеся. Они не отвечают нажимом, только слегка шевелятся под моими, отзываясь легким, едва уловимым движением. Это не страстный поцелуй у костра. Это что-то другое. Обещание чего-то большего. Совместной жизни, которая теперь навсегда будет нашей общей, какой бы кривой, смешной и непредсказуемой она ни стала.

Когда я отрываюсь, глаза Чибиса закрыты.

- Только не говори, что уснул, - строго предупреждаю я.

- Не дождешься, - хмыкает он. - Я только разогрелся…

- Тормози, - выдыхаю я с улыбкой и поднимаюсь на ноги. - Теперь ты официально мой проблемный актив. С плохой ликвидностью, но... многообещающими перспективами.

Жена снова тихо фыркает.

- Иди уже, главный бухгалтер. И передавай привет детям.

Я выхожу в коридор, прикрываю дверь и прислоняюсь к холодной стене. Сердце бьется так, будто я только что пробежала марафон, подношу пальцы к губам, все ещё чувствуя прикосновение сухих губ Чибиса. Они пахнут больницей, болью, глупостью и... дикой, невероятной надеждой.

В кармане жужжит телефон, нарушая торжественность момента, как назойливая муха на важном совещании. Светка.

- Алло, Свет, слушаю.

- Ну чего там у тебя? - спрашивает она, зевая. - Пропустили?

- Да, расскажу при встрече.

- Понял, собираюсь к тебе.

Не успеваю ничего ответить, как связь обрывается. Упс.… кажется, я накосячила…

Меня везут на каталке по коридору под белыми потолками. Равномерный стук колес, одинаковые коридоры и гулкие голоса из разных концов немного нервируют. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы я шел сам, но то, что реанимация остается позади, само по себе неоспоримый плюс.

Переводят в отделение травматологии. В палате светло, большое окно едва ли не во всю стену, две функциональные кровати, тумбочки. Меня перекладывают аккуратно, почти нежно, что вызывает короткий смешок и неодобрительный взгляд дежурного врача - крепкого, молодого и усталого, видимо он тут с ночи.

- Евгений Юрьевич, - говорит он, глянув в планшет с моими данными. - Не забываем про строгий постельный режим. Сидеть тоже нельзя, - очень строго напоминает он. - Обезболивающее к остальным препаратам я вам назначил, но боль все равно будет. Придется потерпеть.

- Оптимистично, - шепчу больше себе, чем в ответ ему.

Врач снова устало хмыкает и кивает.

- Это действительно оптимистично, Евгений Юрьевич. Вы, что называется, родились в рубашке. После такого обычно не встают больше никогда, а вам нужно просто набраться терпения, чтобы у вас был шанс на восстановление и возвращение к нормальной жизни. Если нужно, могу попросить медбрата привязать вас ремнями к кровати.

- Воу-воу, - торможу его. - Давайте без БДСМ-замашек, ладно? Я лежу, не дурак.

- Лежите, Евгений Юрьевич. Лежите, - он хлопает меня по бедру и уходит.

Кошусь на сонного соседа по палате. Перебинтованный в районе ребер, рука загипсована, на лице ещё свежие кровоподтеки. Тоже нормально досталось.

- Ночь у них была тяжелая, - хрипло поясняет он мне. Авария на трассе, народу навезли, по всем отделениям растолкали.

- Хреново. - вздыхаю я. - Ты оттуда?

- Не, - он медленно качает головой. - Я тут четвертый день уже. На производстве ЧП произошло. Шурик, кстати.

- Александр, стало быть. Женя, - представляюсь в ответ.

- Лучше Шурик. Привык. С тобой чего?

- Можно считать, тоже производственная травма, - усмехаюсь. - Пожарный я.

- Ясно. Хорошее дело. Благородное…

Телефонный звонок прерывает наш монотонный диалог. Кто-то обо мне позаботился и положил трубку под край подушки, так, что я легко могу ее вытащить. На экране написано: «Петрович». Вздыхаю и жму на зеленую. Этому нельзя не ответить, Батя же.

- Герой, ты живой там? - интересуется он. - Не вздумай нам там развалиться. Это приказ. Мы ждем тебя в строю. Понял?

И так хорошо сразу становится, ноздри улавливают фантомы знакомых запахов части, в ушах слышится смех молодняка и ворчание этого классного мужика, посвятившего свою жизнь службе. Дом, точнее очень немаленькая его часть, а какое-то время, пока жил с Яной, была единственной.

- Живой, Петрович. Живой, - улыбаюсь я. - Куда я от вас денусь?

- Вот и я так думаю. А ежели чего, я тебя и оттуда, - делает многозначительную паузу, - достану. На мое место кто пойдет, когда меня выпрут?

- Рысь?

- Нет уж. Рысь ты на свое ставь. Давай, Жень, приходи в себя и держись там. Я заеду к тебе на днях. Если что нужно привезти, пиши, чтоб я не забыл.

- Спасибо, Петрович.

Опускаю руку с телефоном, смотрю в потолок и реально как полный дебил улыбаюсь во весь рот. Надежда наполняет мою грудь и настроение поднимается. Диагноз я уже почти переварил. Фиксируюсь на том, что я смогу встать и даже вернуться в строй. Не помню, чтобы хоть раз сдался в этой жизни. Не в моем характере. Даже если в глубине сознания ещё плещется страх и это проклятое: «А что, если…?»

И я сам себе отвечаю: «Вот тогда и будем разбираться. Невозможно решить проблему, которой ещё нет, и может никогда не случиться.»

Переключаюсь на более приятные мысли. Людка. Моя Кроша. Женщина, каких на планете единицы.

Мне запомнилось ее бледное, но решительное лицо в палате реанимации. Теплые руки, губы. М-м-м-м… Эти губы прекрасные, вкусные, сочные. Я хочу их ещё, много, долго, а лучше навсегда. И как меня злит, что в начале наших отношений ей приходится разгребать это все со мной. Но это тоже мощный стимул для движения вперед, к простой и одновременно сложной цели - подняться на ноги и сделать эту женщину счастливой.

Дверь в палату открывается без стука. Мы с Шуриком поворачиваем головы на хлопок о стену, и я раздраженно закатываю глаза, увидев Яну. Идеальная, словно кукла на витрине - волосы собраны в прическу, облегающие брюки сидят на подкачанных ногах как вторая кожа, короткий свитер оголяет пупок, а сверху полушубок с длинным мехом как у персидской кошки. Бывшая жена всегда была красивой, но брак на этом не сохранить.

- Женя… - Яна выдыхает это имя так, будто репетировала по дороге. На лице отражается вселенская скорбь. - Господи, до чего ты себя довел… - стонет она.

Подходит так близко, что слизистые раздражает запахом ее новых духов. Вероятно, это потому, что женщина теперь не моя. От моей даже борщом пахнет сексуально.

Она склоняется ниже, демонстрируя ложбинку груди в вырезе свитера, поправляет подушку, хотя та и так лежит нормально. Проводит ладонью по одеялу, будто проверяя, достаточно ли оно меня укрывает. Потом - по моей руке. Слишком долго. Слишком показательно.

- Я же предупреждала тебя, Жень. Сколько раз я тебе говорила, - продолжает она, качая головой с выражением абсолютной правоты и удовлетворения. - Эта работа тебя угробит. Всех не спасти! Ты готов умереть за людей, которых даже никогда не видел!

Шурик что-то бормочет себе под нос. Я смотрю на Яну с неожиданным приступом жалости. Хочется погладить ее по голове и сказать: «Девочка, иди домой, съешь конфетку и пусть твой качок хорошо тебя от… Не поймешь ты меня. Ни-ког-да»

Но я молчу. Даже не злюсь. Меня снова накрывает холодной пустотой и усталостью. Обезболивающее плавно покидает организм и мой мозг пытается справиться с сигналами от покалеченного тела.

- Ты хоть понимаешь, как ты нас напугал? - Яна всхлипывает, но глаз при этом не опускает, и ни единой слезинки там, конечно, нет. - Лиза… я…

Особенно Лиза, которая сейчас под присмотром Люды.

Бывшая жена снова тянется ко мне, касается тыльной стороны ладони. Я одергиваю руку, словно обжегся, и в этот момент что‑то внутри щелкает. Терпение заканчивается.

- Да, - говорю с ледяным спокойствием. - Ты была права.

- В смысле? - Яна растерянно моргает.

- В прямом. Доигрался. Все. Инвалид я теперь, - продолжаю все так же ровно, глядя ей прямо в глаза. - Ходить не буду. Коляска навсегда.

Между нами повисает пауза.

- Что? - она хрипло переспрашивает. - Ты… ты шутишь? Жень, скажи, что ты пошутил. У тебя всегда было плохо с юмором.

Да? Ну ладно.

- Нет. - отрезаю ее от иллюзий. - Будешь за мной ухаживать?

Краска медленно сходит с ее лица, губы бледнеют, приоткрываются. Она делает глоток воздуха, стараясь вернуть себе самообладание.

- Подожди… как инвалид? - голос у нее становится выше. - Это врачи сказали? Уже точно?

Яна говорит быстро, сбивчиво, но я слышу не тревогу за меня. Я слышу, как трещит ее тщательно собранная картина будущего. Не герой‑пожарный. Не надежный бывший. Не удобный отец ребёнка. Что‑то совсем другое. Сломанное. Непредсказуемое.

- Мне надо… - она отступает на шаг. - Прийти в себя. Я приду к тебе позже. Ладно? - разворачивается и пулей вылетает из палаты, не дождавшись ответ.

Сосед по койке смеётся, и я подхватываю. Выходит, слегка с надрывом, но зато все ещё больше очевидно. Мое решение было правильным.

- И что, - спрашивает Шурик, - придет?

- Ты сам-то как думаешь?

И мы снова смеемся. Не плакать же, в самом деле. Все честно. Все прозрачно.

После обеда движений по коридору становится больше. Гулкие голоса, вопросы, смех или волнение близких. Официальное время посещёний, как-никак. Со мной провели ряд манипуляций, стало легче, я даже смог немного поесть больничного супа. Уже забыл, как это… безвкусно. Люда, похоже успела меня избаловать.

Дверь нашей палаты снова открывается. В этот раз гораздо аккуратнее. И внутрь вихрем влетает мой ребёнок.

- Папа, - кидается к кровати. Взгляд бегает по мне, словно теперь она не только мой личный диетолог, но и маленький доктор.

Обнимает осторожно, сбоку, утыкаясь лбом мне в плечо.

- Папочка, прости меня, - выдыхает Лизка. Голос дрожит, а я так не хочу, чтобы она плакала. - Я так глупо себя вела на отдыхе. Если бы я знала, я бы….

Я осторожно глажу ее по спине.

- Эй, - бормочу, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, - Со мной всё будет хорошо, а ты у меня умница. Упертая, да. Но умница. Я тебя очень люблю, Лизк. Не вешай нос.

Она всхлипывает, вытирает нос и смотрит прямо мне в глаза.

- Я очень испугалась, когда тетя Люда сказала - признается тихо.

- Я могу только представить, как тебе было страшно. Извини за то, что напугал, - большим пальцем стираю слёзы с ее щеки.

- У тебя очень опасная работа, - в ее словах я слышу Яну, только без упрека, с искренним детским волнением.

- Это правда, но кто-то должен ее делать, Лиз. Там тоже люди, дети, старики. Кто им поможет, если не мы, м?

- А если ты погибнешь? - шепчет Лиза.

- А ты в меня верь, и я всегда буду это чувствовать и к тебе возвращаться. Знаешь, как вера близких предает сил на службе? - стараюсь улыбнуться дочери.

- Я буду. Обещаю, - она ещё раз крепко обнимает меня за шею, стреляет взглядом в сторону Люды и отходит, подпуская ее к кровати.

Моя Кроша выглядит уставшей: под глазами тени, плечи напряжены, но собранная, как всегда. Подходит ближе, поправляет Лизе капюшон толстовки и ласково проводит по ее волосам, а затем касается моих. Ставит на тумбочку пакет. Что-то ударяется о гладкую деревянную поверхность.

- Я принесла тебе домашний суп, - сообщает она деловым тоном. - Будешь? - И выкладывает из пакета банку, завернутую в полотенце, маленький термос. - Чай с шиповником, - тут же поясняет. - В нем много витаминов для восстановления. И вот, фрукты, - кладет рядом пару зеленых яблок, мандарины и гранат. - Главный бухгалтер по питанию вступает в должность, - чуть нервно смеётся.

- Я все буду, Люд, - Чувствую себя самым счастливым мужиком на свете. Ловлю завистливый взгляд Шурика.

- Хотите фрукты и чай? - Предлагает ему Лиза.

Моя умница! Горжусь!

- Мы и супом сейчас поделимся. У вас есть тарелка, - спохватывается Люда.

Через десять минут мы с соседом по палате с удовольствием уплетаем ароматный бульон с белым мясом и запиваем чуть кислым, но не менее вкусным чаем. И я решаю не портить момент, и ничего не говорю Людке про визит Яны. Не хочу все испортить, им и так досталось из-за меня.

В моей маленькой кухне пахнет корицей и тушеным мясом. Лиза сидит на табуретке, поджав ноги, и смотрит, как я помешиваю соус в сковородке.

- А зачем ты сначала обжариваешь лук отдельно? - спрашивает она, подпирая щеку ладонью. У нее сегодня любопытный, а не колючий взгляд, и это огромная победа.

- Чтобы он отдал весь свой сахар и аромат маслу, - объясняю я, сбавляя огонь. - Потом сюда пойдет морковь, потом мясо. Каждый этап важен. Нельзя просто все скинуть в кастрюлю и ждать чуда.

- Мама так и делала, - тихо говорит Лиза. - У нее всегда все быстро. Готовые смеси, полуфабрикаты.

Я не комментирую. Просто снимаю пробу деревянной ложкой, протягиваю ей. Она осторожно облизывает.

- М-м-м…. Вкусно, - признает она, и в ее глазах настоящее удивление. - Но почему? Тут же вроде… обычные ингредиенты. Нет ничего вредного.

- В этом и секрет, - улыбаюсь я, выключая плиту. - Никакой магии. Просто время, правильная температура и… ну, желание сделать вкусно. Вот возьми гранат, например. - Я показываю на фрукт в вазочке. - Чтобы добраться до зерен, его надо разобрать, а не отбить об угол стола, как пытался сделать Костик в прошлый раз.

Лиза фыркает. Это почти смех.

- Он говорил, что это экспресс-метод. Потом полчаса оттирал потолок.

- Да, его гранатовый бунт мы ещё долго будем вспоминать, - хохочу я. - Но, если делать правильно, ты получаешь настоящий вкусный фрукт. И чувствуешь себя чуть-чуть волшебником, а не участником кухонной битвы.

Задумчиво смотрит на гранат, потом на меня.

- Я бы хотела научиться, - негромко говорит она.

Сердце у меня екает. Не «ты меня откармливаешь», а «научи меня». Это целая революция.

- Научим, - легко обещаю я. - Начнем с простого. Сейчас у нас суп и котлеты на пару для папы. Можешь отнести ему? Я упакую. Мне на работу, отпроситься не могу. Только вечером заеду.

Лиза соскакивает с табуретки, лицо озаряется.

- Конечно! Я все отнесу. И можно скажу, что… суп мы готовили вместе?

- Так и есть, - подтверждаю я, наливая ароматный бульон в термос. - Ты была моим главным дегустатором и консультантом по соли. Главное, не перепутай контейнеры - в зеленом суп, а в синем компот. А то будет сюрприз в стиле «суп-компот», как у того кота из мема.

Лиза хихикает и сбегает одеваться в школу, а заодно и поторопить Костика.

Мой рабочий день похож на старый, заезженный диск, который внезапно заиграл новую мелодию. Отчеты те же, цифры те же, а я будто другая. Телефон лежит рядом с клавиатурой. Иногда он тихо вибрирует.

Женя: «Шурик завидует моему термосу. Говорит, у него родственники только шоколадки приносят, а от них, цитирую, «только запоры и угрызения совести». Спасибо за суп. И за дочь.»

Я улыбаюсь, как дура, и набираю ответ: «Шурику передай, что завтра будет куриная грудка с овощами. И компот из сухофруктов для перистальтики. А Лиза сама вызвалась, видимо, хочет быть полезной».

Почти сразу приходит смайлик с огоньком и сообщение: «Скучаю, Крош».

Кровь приливает к щекам. Я оглядываюсь по сторонам, будто меня поймали на чем-то запретном. Илона с ресепшн тут же ловит мой взгляд и закатывает глаза.

В дверях возникает Сморчков. Лицо его выражает привычное недовольство жизнью и конкретно мной.

- Людмила Борисовна, отчет по квартальным затратам должен был быть у меня вчера.

- Он у вас, Эдуард Петрович, - парирую я, не отрываясь от экрана. - Я отправила его вчера в 17:05. В письме № 457-КВ. Можете проверить входящие. Или в спаме. Иногда ваша почта мои письма туда определяет. Видимо, считает их слишком… бессмысленными.

Он фыркает, но отступает. Через час возвращается с новой атакой: срочно нужно сделать сверку с контрагентом, работа до позднего вечера.

Раньше я бы вздохнула и покорно осталась. Сегодня я поднимаю на него грозный взгляд главного бухгалтера, который не намерен портить себе вечер.

- Эдуард Петрович, рабочий день по Трудовому кодексу заканчивается в 18:00. Сверка - это плановая работа. Она не является авральной, если, конечно, вы не забыли предупредить меня о ней заранее, как положено по регламенту. Я выполню ее завтра в первой половине дня. Сегодня у меня другие планы.

- Какие ещё планы? - он язвительно щурится, будто я оскорбила его отказом.

- Личные, - говорю я, вставая и начиная собирать вещи ровно в шесть. - И очень срочные.

Сморчков издает звук, похожий на лопнувший воздушный шарик. Я выхожу из кабинета, чувствуя легкость и какую-то дерзкую радость. У меня теперь действительно есть другие хлопоты. Очень приятные.

В больнице меня уже встречают как родную. Достаю пакет булочек с корицей и вручаю медсестре, как взятку. Она сует нос в пакет и хватается за сердце.

- Боже, какой аромат, - втягивает носом и улыбается. - Людмила Борисовна, заходите. Ваш там скучает. И сосед его тоже, после ваших обедов, он теперь нашу диетическую кашу есть отказывается, требует «как у Людмилы».

Я киваю и иду по коридору, неся в руках небольшой контейнер. В палате светло. Женя лежит, что-то рассказывает Шурику, и они оба улыбаются. Увидев меня, расплывается в улыбке

- Крош! Твоими булочками даже здесь, в святилище здорового питания, теперь пахнет. Анна Сергеевна нашим соседям по этажу раздавала как благословение. Шурик тут уже чуть не подрался за последнюю с тем физиотерапевтом.

- Тебе нельзя, - строго говорю я, но глаза смеются. - А вот вам, Шурик, как раз осталось парочку. - Я протягиваю ему небольшой пакетик.

- Где справедливость? - с комичным трагизмом восклицает Женя. - Я тут героически держусь, а он пирует! Это нарушение конвенции о правах пациента!

- Ой, - вдруг вспоминает Шурик, с трудом поднимаясь с кровати. - Я ж забыл, мне надо… кое-куда. На процедуры, срочные. - Он хватает костыли и ковыляет к двери, многозначительно подмигивая Жене. - Минут через пятнадцать вернусь, - зачем-то предупреждает.

Дверь закрывается. В палате становится тихо.

- Странный он какой-то…

- Иди сюда, - тихо говорит Женя, А в его глазах пляшут озорные чертики.

- Жень - фальшиво возмущаюсь я, делая шаг к кровати. - Ты что, сговорился со своим новым другом?

- Быстро, я сказал, - он смешно хмурит брови.

Я сдаюсь и подхожу, сажусь на край кровати. Чибис мгновенно обхватывает меня рукой, притягивает к себе, и его губы находят мои. Этот поцелуй уже не такой робкий, как в реанимации. В нем меньше боли и больше… жажды. Жажды жизни, близости, уверенности.

- Лучший десерт, - шепчет он, отрываясь на секунду, чтобы снова поймать мои губы.

Я смеюсь прямо в поцелуе, обнимаю его за шею, стараясь не давить, и тону в этом чувстве. В этой смеси больничного запаха, его кожи и полного, безоговорочного счастья.

- Жаль у нас всего пятнадцать минут, - вздыхает Чибис многозначительно.

- Даже не думай, - смеюсь и ловко уворачиваюсь от его наглых рук, норовящих пробраться под юбку.

- Жадина-говядина, - обиженно выдает он и мы снова смеемся.

А потом я целую его ещё раз, просто потому что хочу и могу. Потому что мы вместе и это - самое главное, что есть в моей жизни. Даже несмотря на больничные халаты и Шурика за дверью.

Тело ноет привычно, тупо. Жить можно, но осторожно. В палате тихо. Шурик ещё спит, отвернувшись к стене и сопя так, будто у него в легких застрял небольшой трактор. За окном серое утро, а в душе все равно светит солнце. Хотя бы на личном фронте все стало налаживаться, правда бесит страшно, что Люде досталось разгребать мои проблемы со здоровьем. Сейчас у нас должен быть период романтических свиданий и первых поцелуев, сколько бы их ни было на самом деле, а не все вот это.

В палату заходит медсестра.

- Ну что, Евгений Юрьевич, - говорит она, - готовы домой?

- Готов - это вообще не то слово, - улыбаюсь ей. - Мог бы, побежал!

Она улыбается мне в ответ, проводит ряд заключительных манипуляций и стремительно исчезает, уступая место лечащему врачу.

- Значит так, Евгений, - док кладет на тумбочку планшет с моими данными. - Назначения, направления, - показывает один документ, затем другой, - все прописал подробно. Контроль через месяц. Никакой самодеятельности. Переворачиваться аккуратно, без резких движений. Боль терпимая - терпите. Если совсем никак, обезболивающие уколы по схеме. Есть кому сделать?

- Найдем, - утвердительно киваю.

- Отлично, - продолжает врач. - Нагрузку на таз исключить максимально. Реабилитация строго по плану. И, - он смотрит поверх очков, - никаких подвигов. Вы их уже достаточно совершили.

- Жалко, - бурчу я. - Я только вошел во вкус.

- Вот и выходите из него так же стремительно, как входили, - сдержанно посмеивается он, понимая, что черный юмор у нас обоих профессиональный.

Закончив инструктаж и контрольный осмотр, врач уходит, оставляя после себя длинный список слов «нельзя» и «пока рано». Я пролистываю их и чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение. У меня такое ощущение, будто жизнь внезапно перешла в режим демо‑версии.

Ладно, справимся!

Телефон лежит рядом. Люде я ничего не писал и не звонил. Специально. Хочу сюрприз ей сделать. Надеюсь, он выйдет приятным.

Дверь в палату распахивается без всякого предупреждения, и тишина разлетается к чертям.

- Здорова, брат, - ко мне подходит лучший друг и хлопает по подставленной ладони.

И вот уж я никак не ожидаю того, что происходит дальше. Следом за Рысью в палату вваливаются Максим и Денис. Шумные, дерзкие, важные. Я скучал по ним, по этой энергии и безбашенности. Ощущается некая гордость за то, что этот молодняк наш, осознано выбрал такую непростую профессию, хоть и выеживается иногда знатно. Но если бы они были послушными, было бы адски скучно.

- Тише вы, - сонно бубнит Шурик, не открывая глаз. - Тут вообще‑то люди лечатся.

- Вот именно, - тут же отзывается Рысь, тоже шикая за парней.

- Здравствуй, командир, - мою ладонь пожимает Макс. - Мы думали, ты нас уже с того света строить будешь.

- Отметили? - серьёзно спрашиваю у него.

- Да. Нет. Да черт! - и парень широко улыбается. - Рады видеть тебя в хорошем настроении.

- Расслабься, - подмигиваю ему, - но не до конца.

Денис кусает губы, чтобы не ржать в голос, но его плечи трясутся, а по глазам видно, что хочется съязвить, дополнив мою шутку какой-нибудь гадостью.

- Кто вас за косяки дрючить будет? М? - интересуюсь у парней.

- Я, конечно, - довольно скалится Рысь, всем своим видом показывая предвкушение данного процесса.

- Да ты и так… - выпаливает Макс.

- Что я? - перебивает его Рысь, моментально сделав строгое лицо и нахмурив брови.

- Ничего.

И мы снова ржем. Шурику приходится проснуться. Мне немного стыдно, он ворчит, но беззлобно, тоже улыбается. Пацаны у нас правда забавные.

- Как там дела? - спрашиваю между делом.

- Да, как всегда, - пожимает плечами Денис. - Без тебя все не так. Выехали вроде нормально, а потом поняли, что некому сказать «вы совсем охренели?» Даже как-то не по себе стало.

- Пришлось самим догадываться, - добавляет Макс.

Я ловлю этот момент, впитываю. Взгляды их, особенные такие, проникают куда-то глубоко. Они смотрят на меня не как на лежачего. Как на старшего. С уважением. И с тем самым немым вопросом, который они вслух не зададут.

Вернешься?

Да куда я от вас денусь? - хочется спросить в ответ.

Рысь тоже это замечает. Перехватывает мой взгляд и едва заметно кивает.

- Ладно, - хлопает он в ладони. - Хватит нюни разводить. Сейчас будем тебя отсюда вытаскивать, пока врачи не передумали.

Максим с Денисом переглядываются и вдруг становятся серьёзнее.

- Мы рады, что ты… - начинает Максим и осекается.

- Жив, - заканчиваю за него. - Я тоже рад, парни. Незабываемое чувство. Желаю вам как можно дольше его не испытывать.

- Спасибо, командир, - наперебой отвечают они.

Рысь бросает быстрый взгляд на часы и хмыкает:

- Все, бойцы, на выход, герою ещё собираться, а вам отсыпаться после ночной. Идите, пока я добрый.

Макс с Денисом делают вид, что испугались, строя забавные рожи и кривляясь. Рысь закатывает глаза, пряча очередную улыбку за этим действием.

- Давай, Жень, - Макс пожимает мне руку крепко, но аккуратно. - Ждем.

- Давайте, парни, счастливо. - Следом сжимаю руку Дениса.

Дверь за ними закрывается, и в палате снова становится тише. Шурик тянется, морщится и кряхтит:

- Ну что, сосед, здоровья тебе, - желает он. - Может увидимся ещё.

- Обязательно, - обещаю ему. - И коньяка выпьем, как хотели.

- Меня позвать не забудьте. На коньячок.

С этими словами Рысь уходит из палаты, а через минуту возвращается, толкая перед собой коляску. Не абы какую: черную, легкую, с хорошими колесами и удобной спинкой.

- Это что? - спрашиваю, хотя ответ очевиден.

- Подарок от части, - пожимает плечами друг. - Скинулись. Сказали, чтоб без самодеятельности и понтов. Удобная. Надежная. Я лично проверял.

У меня брови ползут вверх, а Шурик ржет над нами, не скрывая этого. Проверял он! Я вот даже не сомневаюсь. В груди одновременно что‑то теплеет и поднимается очередная волна злости. К ней добавляются благодарность и мерзкое чувство беспомощности. Надеюсь, это скоро пройдет.

- Ненормальные, - тихо говорю я. - Так всем и передай.

- Сам скажешь, - отрезает Рысь. - Придешь в часть и скажешь.

Он помогает мне пересесть с кровати в коляску. Я автоматически рычу:

- Сам!

- Ага, - спокойно отвечает друг и ставит мне на колени пакет с моими вещами. - Держи вот лучше, чтобы ничего не выпало.

Я крепко впиваюсь пальцами в пакет, стараясь совладать с бушующим в груди коктейлем из разных эмоций. Коляска сдвигается с места, выезжает из палаты. Я зажмуриваюсь, чтобы пережить этот позорный момент и, наверное, смириться с ним на какое-то время.

Рысь вывозит меня на улицу, сворачивает к парковке и останавливается у своей машины. И вот, ещё несколько минут позора, чтобы пересесть в салон, хорошенько пристегнуться и замереть, глядя в окно до самого дома.

Друг помогает мне подняться к квартире. Это тоже превращается в тот ещё квест, ведь старые дома особенно не приспособлены к таким вот… форс-мажорам. Но мы сообща справляемся, и я перекатываюсь, как бы ужасно это не звучало, через порог в свою прихожую.

Квартира встречает тишиной. Все на местах: куртка на крючке, кроссовки у стены, порядок почти идеальный. Знакомые вещи, родные, запахи тоже, а ощущение будто зашел в чужую жизнь, а надо вернуться в свою, где вот это, - ударяю ладонями по подлокотникам коляски, - мне будет не нужно.

Лизка в школе ещё, Люда на работе. Я это знаю, но пустота все равно цепляет. Рысь помогает заехать на кухню, оглядывается, будто что-то проверяя вместе со мной.

- Я поеду, - говорит он, наконец. - Тебе лучше немного одному побыть. - Друг все понимает. Я благодарно ему киваю. - Если что, звони.

- Окей, - не оглядываюсь на него.

Рысь хлопает меня по плечу и уходит. Дверь закрывается, я остаюсь один. Сижу так пару минут, потом ловлю себя на том, что начинаю тонуть в припаршивейшем состоянии.

- Не-е-е-ет, так дело не пойдет, - тяну вслух. Достаю телефон, открываю приложение доставки и ищу хороший ресторан.

Я хочу устроить праздник для своей семьи. Для этого мне не обязательно ходить.

Мой рабочий день сегодня какое-то мучение. Он больше похож на один сплошной забег от Сморчкова. Причем не от его придирок, а от внезапно внимания. Стоило мне только сказать про личную жизнь, как Эдуарда Петровича словно подменили. То букет каким-то мистическим образом появился на столе. Но я, сославшись на аллергию, отнесла цветы на ресепшн. Потом внезапно поступило приглашение «обсудить перспективы» за ужином. Я тактично, но твердо отбрила нерадивого начальника, но он, кажется, воспринимает это как игру. Словно я не женщина, чей мужчина в больнице, а первокурсница на практике.

В пятый раз за день увидев его фигуру, крадущуюся к моему кабинету, я хватаю сумку и делаю ноги под предлогом «неотложных семейных обстоятельств». Пусть думает, что хочет, а мне надо к Жене. Я, между прочим, очень соскучилась и это, как оказалось, самая уважительная причина!

Но только я выезжаю с парковки, телефон вибрирует. Сообщение от Лизы.

Лиза: Людмила, вы скоро будете дома?

Невольно напрягаюсь, предчувствуя неладное.

Я: Только вышла с работы. К папе собираюсь…

Лиза: А можете сразу домой? Это очень срочно.

Я: Что случилось?

Интуиция уже накидывает всевозможные варианты и ни один из них мне не нравится.

Лиза: Нет, просто сюрприз для вас. Очень хочется показать.

Слишком подозрительно это все, но лучше лично убедиться, что всё хорошо, чем потом разгребать какой-нибудь треш.

Я: Хорошо, скоро приеду.

Чтобы не тратить время на общественный транспорт вызываю такси. Может позвонить Жене и предупредить, что задержусь? Он спросит почему, а я пока сама не знаю. Нет, лучше уж сначала все выясню, а потом и ему расскажу, что устроила его дочь.

Дороги на удивление свободные и через полчаса я уже вхожу в наш подъезд, а потом и в лифт, который скрипя и кряхтя поднимается на нужный этаж.

На площадке тихо, лишь из квартиры Чибиса слышатся приглушенные голоса. Нервная дрожь прокатывает по телу, но я всё же иду к двери. Та оказывается не заперта, и я беспрепятственно вхожу внутрь.

- Лиза, ты дома? - сбрасываю туфли на пороге и прохожу дальше. - Почему дверь не заперта?

Вхожу в комнату и застываю в немом изумлении, увидев Женю, сидящего в коляске. Шок и радость перемешиваются между собой, а сердце с размаху впечатывается в ребра.

- Женька, - выдыхаю я и счастливая улыбка сама по себе растягивает губы.

- Ура! - кричат в один голос Лиза и Костик. - Сюрприз получился!

Это точно.…

- Крош, ну ты чего, как не родная? - Чибис улыбается той самой, хитрой и нежной улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги.

Радость бьет в грудь горячей волной. Он дома, его выписали!

- Почему не сказал? - вырывается у меня голос, хриплый от нахлынувших чувств. - Я же могла помочь… Я… бы приготовила….

- Вот поэтому, - он мягко прерывает меня и разводит руками, указывая на стол за спиной. - Хотел сюрприз сделать, чтобы ты пришла, и мы отметили, а не стоять у плиты. Дети мне помогли, встречали курьеров, накрывали на стол.

Только сейчас замечаю, что стол накрыт празднично. Салаты, нарезка, в центре что-то, пахнущее невероятно вкусно, в фольге.

Я стою, не в силах пошевелиться, глотая ком в городе. Лиза смотрит на меня с легким смущением и явной гордостью. Киваю, не в силах вымолвить ни слова, и просто иду к Жене. Сажусь рядом на стул и просто смотрю на него. Соскучилась. До боли. Он притягивает меня к себе и целует в висок.

- Я ещё Светку и Рысь позвал для массовки, - шепчет Чибис мне на ухо, а я не могу сдержать улыбки. Друзья - это хорошо, пусть будет настоящий праздник.

Через час квартира гудит, как улей. Рысь принес гитару, Светка огромный торт «Прага». Мы все собрались за одним большим столом, чтобы отметить возвращение Жени домой. Так просто и по-семейному. Смех, шутки, перебивающие друг друга рассказы. Наконец можно расслабиться и ни о чем не думать.

Я наблюдаю, как Лиза оживленно что-то объясняет Светке про какую-то тик-ток-звезду. Светка слушает с искренним интересом, не делая снисходительного лица. Рысь и Женя что-то вспоминают, смеются. Это и есть счастье. Я с улыбкой наблюдаю за всеми, мне хорошо и спокойно, очень хочется, чтобы так было всегда.

И тут происходит то, что никто не ожидал. Пока Рысь, размахивая руками, увлеченно рассказывает про очередной курьез на службе, из-под стола вдруг выныривает пушистая лапа. Молниеносным движением стаскивает со стола кусок мяса прямо с тарелки Рыси.

Наступает пауза, Артем замолкает, глядя на пустую тарелку. Мы все смотрим под стол, а Мура, уже жующая добычу, смотрит на нас с вызовом и недовольно рычит.

Осознание ситуации доходит до всех одновременно, и пространство взрывается таким оглушительным хохотом, что, кажется, дрожат стены.

- Ну что, - говорит Женя, первый придя в себя и вытирая слёзы. - Похоже, главный хищник в доме определился.

Все одобрительно кивают.

Уже далеко за полночь, провожаем гостей. Лиза и Костик, расходятся по своим комнатам, я начинаю собирать со стола.

- Брось, - тихо говорит Женя. - Завтра с Лизкой вместе разберем. У нее там целый график дежурств по кухне составлен, я видел.

- Мне пора, - делаю я шаг к двери, но голос звучит неубедительно даже для меня.

Он ловит мою руку. Тянет к себе. Его глаза в полумраке кухни серьёзны и бесконечно усталый.

- Крош, я так соскучился… Останься со мной, - Чибис делает паузу, и в тишине слышно, как бьется мое сердце. - Насовсем.

Мои намерения притормаживают детские голоса из комнаты дочери, доносящиеся до кухни. В Лизкином тоне улавливаю до боли знакомые командные нотки:

- Кость, пойдем, - требует она без «пожалуйста» или других вежливых слов.

Машинально улыбаюсь. Папина дочка!

- Костя! - повторяет Лиза, чуть повысив голос.

Пауза, а затем до нас долетает растерянное:

- А?

Парень, видимо, в наушниках и не осознает, что отвечает слишком громко.

- Пойдем, я сказала. Хватит тут рассиживаться. - Слышим глухой стук и какие-то шорохи. Люда вскидывает брови и тихо смеётся. Я тоже вовсю улыбаюсь.

- Куда? - искренне не понимает мальчишка. - Я сериал смотрю.

- К тебе домой, - отрезает Лиза. - Какой же ты.… - Мы с Людой замираем в ожидании продолжения. - Тюлень! - громко и немного раздраженно заканчивает дочка.

- Сама ты, - огрызается Костик. - Ладно, идем. Прилипла же.

И через пару минут дети друг за другом появляются в коридоре. Костик идет обуваться, а Лиза поворачивается к нам:

- Теть Люд, мы у вас в комп поиграем, - ставит нас перед фактом. Открывает дверь, выталкивает Костика в подъезд, а затем уходит и сама.

- Поиграйте, - со смешком в пустоту отвечает Кроша, и нас пробирает на смех. А это им сейчас по двенадцать. Что будет ещё через пару лет?

Смех постепенно стихает, погружая квартиру в тишину. Мир резко сужается до кухни, запахов недавнего ужина и нас, смотрящих друг другу в глаза. Я ловлю эту паузу и неожиданно понимаю, насколько громко стучит сердце от близости той, кто давным-давно стал частью чего-то важного в моей жизни: частью детских воспоминаний, глупых ошибок, первых чувств, души.

Я чувствую эту женщину, даже не касаясь. Ее теплая энергетика заполняет все пространство, весь воздух, который я вдыхаю. В ее взгляде можно утонуть. И, наверное, все, чего я сейчас боюсь, это подвести ее.

Сглатываю и вновь протягиваю ей руку.

- Иди ко мне, - тихо зову, и она оказывается рядом.

Подаюсь вперед и аккуратно, без рывков, притягиваю ее ближе. Осторожно, словно мы оба ещё проверяем границы. Люда не сопротивляется, ее ладони ложатся мне на плечи, дыхание совсем близко, чувствую, как оно касается щеки. И это важнее любых слов.

Она чуть наклоняется ко мне первой, я встречаю ее движение, и наши губы соприкасаются. Поцелуй получается долгим и спокойным. Без жадности. Без напора. Мы будто пробуем его на вкус, медленно, осторожно, прислушиваясь друг к другу. Я держу ее одной рукой за талию, второй медленно глажу на спине, чувствуя, как она дышит, как расслабляется.

Люда почти сразу все понимает. Я даже не успеваю сформулировать страх, она уже замедляет движение, будто говорит без слов: «Я рядом. Я чувствую». И от этого становится легче. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть здесь. С ней.

Мы застываем так на какое-то время, наслаждаясь живым теплом и близостью друг друга. Мне чертовски хорошо чувствовать ее, но кухня - точно не место для продолжения этого вечера, и мы оба все пониманием. Снова без слов.

Люда чуть отстраняется, заглядывает мне в глаза и шепчет: «Пойдем?». Кивнув, аккуратно, чтобы ничего не снести и не сломать, разворачиваю коляску. Она идет чуть позади, не помогая, за что я ей отдельно благодарен. Лишь держится за мое плечо, и можно представить, что я веду ее за собой. Глупо, но отчего-то успокаивает.

Гостиная погружена в темноту. Я прикрываю дверь, щелкаю кнопкой, включая бра, а Кроша находит пульт от телевизора и через приложение запускает первый попавшийся фильм. Перебираюсь на диван, ногой отталкиваю коляску в сторону. Люда устраивается рядом, и получается вполне нормально. Я бы даже сказал, обычно.

А мы ведь в повседневной суете даже не задумываемся о том, как круто просто сидеть на диване и пялиться в телек рядом с любимым человеком, и о том, что такая возможность может быть далеко не у всех. В критических ситуациях всегда происходит переоценка ценностей. Начинаешь смотреть на мир иначе.

На самом же деле мы даже не пытаемся вслушаться в сюжет. Экран живет своей жизнью, а мы своей. Снова тянемся друг к другу. Я целую свою Крошу так же медленно, как и раньше, но теперь в этом больше уверенности. Мои руки находят край ее одежды, и я останавливаюсь на секунду, ловя ее взгляд в поисках ответа на свой неозвученный вопрос.

Она благодарно улыбается, сама накрывает мою руку своей, направляя, позволяя абсолютно все. Доверяя. Отвечаю ей тем же. Не тороплюсь, у нас впереди целая ночь, и никуда не нужно бежать. Ее дыхание становится глубже, ровнее, и я ловлю этот ритм, подстраиваюсь под него. Мир сужается до расстояния между нашими лицами, до тепла кожи и тихих выдохов.

Люда берет инициативу на себя так естественно, что это не выглядит ни пошлостью, ни дерзостью, это скорее все то же молчаливое понимание и не желание отступать.

Она двигается медленно, деликатно прощупывая мои возможности и состояние, чтобы не навредить, чтобы приступ боли все нам не испортил.

Напряжение отступает: мне не нужно быть сильнее, быстрее, лучше. Ей не нужно ничего доказывать. Каждым своим поцелуем, горячим выдохом она тихо шепчет: «Будь рядом». И я мысленно даю себе слово - обязательно буду, спасибо, что ты у меня есть.

Помогаю ей снять с себя все лишнее, осторожно, не спеша, словно разворачиваю подарок, который давно ждал. Она отвечает тем же, и в этих простых действиях больше близости, чем в любых словах. Мы улыбаемся друг другу, иногда смеемся тихо, почти шепотом, и это вдруг оказывается самым интимным из возможного.

Когда она устраивается удобнее, я позволяю себе закрыть глаза. Это снова про абсолютное доверие. Про то, что рядом человек, который видит тебя целиком и не требует ничего, кроме, пожалуй, того, чтобы его женщина была счастлива.

Ее ладони на моих плечах. Она наклоняется, и следующий поцелуй уже другой. Глубже. Увереннее. Кроша движется медленно, чутко, как будто считывает малейшее напряжение в моих мышцах. Я помогаю ей, насколько могу, направляю, но ведущая она, и в этом нет ничего унизительного. Наоборот. Это какое-то новое, головокружительное чувство - отдаться любимой женщине и видеть, насколько ей это нравится.

Острая вспышка где-то глубоко в тазу заставляет меня на секунду задержать дыхание. Люда тут же замирает, ее вопросительный взгляд жжет сильнее любой боли.

- Ничего, - выдыхаю я, касаясь ее губ своими. - Всё хорошо. Просто… тише. Не торопись, - улыбаюсь.

Она кивает, целует меня в уголок рта, в скулу, и снова начинает двигаться, найдя такой ритм и такой угол, где боль отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то теплому, густому, захлестывающему с головой. Я держу ее за бедра, чувствуя под пальцами горячую кожу, и стараюсь не думать ни о чем, кроме нее. Только о ней. О том, как она выглядит сейчас, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Как дышит. Как шепчет мое имя.

Это не ярость страсти, не спортивное достижение. Это медленное, почти медитативное погружение друг в друга, где главное не финиш, а сам путь, касание, взгляд, совместное дыхание. И когда наконец наступает разрядка, она похожа на волну, которая не сбивает с ног, а накрывает словно плавная волна, смывая последние осколки страха и неуверенности. Мы просто лежим, и я, кажется, никогда ещё так сильно не чувствовал собственное тело, каждый нерв, каждую мышцу, и одновременно ее тело, доверчиво прижавшееся ко мне.

Фильм на экране давно кончился, светит заставка. Тишина густая, сладкая, нарушаемая только нашим ровным дыханием.

- Так хорошо, - хрипло произношу я первым, проводя ладонью по ее мокрой от пота спине. - Всегда бы так.

Люда фыркает, уткнувшись носом мне в шею.

- А можно не надо? Хватило мне твоей больницы с головой, знаешь ли.

- Согласен - смеюсь я, и смех отдается глухой тяжестью в ребрах, но это приятная боль, своя, родная. - Больницу следует исключить из моего плана на нашу совместную вечность. Ты волшебница, Крош.

- Хватит меня смущать! - она осторожно ударяет кулаком мне в грудь.

- А может мне нравится, когда ты краснеешь, - убираю волосы с ее лица и провожу пальцами по щеке.

- Давай сходим в баню, - язвит она.

- Зачем? - не сразу понимаю. Мой мозг ещё не вернулся ко мне после случившегося.

- Жарко там, потому что, Чибис! Красная буду, как спелый помидор. Тебе точно понравится. Хотя знаешь, это довольно странные сексуальные предпочтения.

И мы тихо смеемся, тиская и целуя друг друга, а потом я вспоминаю:

- Люд, дети…

- Спят, наверное, - она спокойно пожимает плечами.

- Да, наверное, - снова медленно вожу ладонью по ее спине. - Если парни из моей части ещё не выламывают двери, значит точно все в порядке.

- Вот-вот, - она барабанит ногтями по моему напряженному животу.

Закрываю глаза, стараясь прижать ее к себе как можно теснее. Думаю о том, что сейчас вот так полежим ещё несколько минут и всё же надо будет сходить в соседнюю квартиру, посмотреть, как там дела у Лизы и Костика.

Я порхаю по кухне. Нет, правда, порхаю. Ноги сами несут, руки все делают сами, и внутри дурацкое, пузырящееся как шампанское, чувство. Даже пятки будто отрываются от линолеума. Готовлю завтрак: детям - яичницу с сосисками, Жене отдельно, овсянку и паровые сырники, как положено по его больничному рациону. Раскладываю по тарелкам, а в голове играет какая-то бессловесная, радостная мелодия.

Дети сползаются на кухню, зевая во весь рот. Лиза причесывается на ходу, Костик, похожий на сонного птенца, тычется носом в стакан с чаем.

- Доброе утро, - пою я, разливая сок.

- Утро как утро, - бурчит Костик.

- Как спалось? - спрашивает Лиза, и в ее голосе сквозит невинная, но совершенно прозрачная ухмылочка.

Я чувствую, как жар поднимается от шеи к щекам. Ах ты, мелкая хитрюга! Отворачиваюсь к плите, делая вид, что проверяю, не пригорело ли. В голове сам собой всплывает вчерашний вечер, как я зашла за ней «после», наверняка растрепанная. Как она, хихикая, укуталась в халат, и я проводила ее домой. Ничего предосудительного не было, но эта детская осведомленность, это «знание» во взгляде смущает до дрожи в коленках.

- Доедайте быстрее, а то опоздаете, - говорю я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получается, мягко говоря, не очень.

- Угу, - бормочет Костик, уже дожевывая вторую сосиску.

- А я сейчас Жене завтрак отнесу, - зачем-то сообщаю я, словно отчитываюсь.

- Угу, - снова бормочет Костик, и они с Лизой переглядываются и обмениваются многозначительными улыбками.

Я хватаю поднос и выхожу из кухни. За спиной слышу сдавленное хихиканье. Краснею ещё сильнее и почти вбегаю в соседнюю квартиру.

Женя уже не спит, сидит на краю дивана, упершись руками в матрас, и с сосредоточенным, нахмуренным лицом пытается совершить маневр: перебраться в коляску, стоящую в полуметре. Вид у него сосредоточенный и решительный.

- Подожди, я помогу! - ставлю поднос на стол и делаю шаг вперед.

- Нет, - рычит Чибис, не глядя на меня. - Я сам.

Я понимаю. Это важно. Отступаю к стене, скрестив руки на груди, и терпеливо наблюдаю. Он кряхтит, осторожно переносит вес, его лицо искажает гримаса усилия, но не боли. Наконец, с почти балетной, если не считать сопения, плавностью, оказывается в коляске. Выдыхает, откидывается на спинку и только теперь смотрит на меня. Победа.

- Доброе утро, герой, - подхожу и целую в щеку.

- Я бы поспорил на счет «доброго», - ворчит он, но его рука уже тянется обнять меня за талию.

- Что случилось? - присаживаюсь на край дивана, чтобы быть с ним на одном уровне.

- Вот если бы я проснулся рядом с тобой… - в его глазах появляется та самая, знакомая озорная искра.

- То дети умерли бы с голоду и проспали школу, - безжалостно прерываю я, гладя его по взъерошенным волосам.

Чибис лишь глубоко вздыхает.

- И ты, кстати, тоже, - добавляю я, целуя его уже в другую щеку. - Умывайся, я накрою на стол.

Послушно катится к двери ванной, но на пороге разворачивается, и лицо его становится озабоченным.

- А дети-то где?

- У меня на кухне. Доедают завтрак.

- Не по-человечески как-то.… - хмурится он. - Мы тут одни, они там одни. Раздельный завтрак. Непорядок.

И, бросив на меня полный несправедливости взгляд, скрывается в ванной. Я только качаю головой. Ну что за человек! Только вчера выписался, ещё сам не оклемался, а уже готов достать шашку из ножен.

Накрываю на стол. Женя возвращается свежий и бодрый. Подъезжает к столу и с аппетитом втягивает носом аромат сырников.

- Про кашу не забудь, - придвигаю другую тарелку.

В коридоре появляется Лиза с рюкзаком и заходит к нам.

- Все, мы пошли! Пап, доброе утро!

- Доброе, - бурчит он.

- Ты чего такой хмурый? - Лиза улыбается во весь рот.

- Нормальный я.

- Ладно, мы с Костей ушли, - отмахивается девочка.

Хорошего дня! - кричу я им вдогонку и поворачиваюсь к Жене. - Мне тоже пора. Посуду можешь оставить в раковине, я вечером, когда вернусь…

- Вот ещё! - фыркает он, уплетая сырники. - Сам справлюсь. Я не инвалид, я… временно ограниченный и мобильный.

Я не могу сдержать улыбку.

- Ладно, ладно, герой. Я побежала, а то Сморчков меня сожрет с утра пораньше.

- Тогда я вызову такси.

- Не стоит, я на автобусе…

- Это не обсуждается! - перебивает он и откладывает вилку, его лицо становится серьёзным.

- А может, уволишься?

Вопрос застает врасплох.

- И что я делать-то буду?

- Ну не знаю.… - он пожимает плечами, делая вид, что размышляет. - Что все домохозяйки делают? Готовят, встречают мужа с работы…

- Толстеют, - парирую я, собирая тарелки. - И от них потом мужья уходят к молодым и стройным секретаршам.

Он хватает мою руку, не давая уйти.

- Это не про тебя. Ты прекрасна. В своем весе. И не вздумай худеть. Мне нравится, как есть.

- Ты не чибис, ты кот, - говорю я, чувствуя, как снова краснею. Целую его в макушку, в эти непослушные вихры. - Ласковый и мурлыкающий. А мне правда пора. До вечера.

- До вечера, Крош.

Я выхожу на лестничную площадку, прикрываю дверь. Стою секунду, прислонившись лбом к прохладному дереву. Внутри все ещё бурлит то утреннее «шампанское». И даже мысль о Сморчкове не может его перебить. Потому что там, за дверью, остался мой «временно ограниченный и мобильный» герой. Которому я нравлюсь такая, какая есть. И в это хочется верить.

Быстро собираюсь и выхожу из подъезда, все ещё чувствуя на губах улыбку. Внутри играет дурацкая, счастливая мелодия, утро кажется самым прекрасным на свете. Поднимаю лицо к серому небу, и оно становится светлее.

Делаю шаг вперед и едва не врезаюсь в высокую, тонкую фигуру Яны. Принесла же нелегкая.

Мы замираем в сантиметрах друг от друга. Она выглядит так, будто сошла с глянцевого разворота: бежевый кашемировый плащ, идеальные каблуки, в руках маленький лакированный пакет с логотипом кондитерской, где пирожные стоят как крыло от боинга. Она отскакивает назад.

- Осторожнее, - говорит ледяным тоном, поправляя идеальную прядь волос.

- Смотри куда идешь.

Яна смотрит изучающе, а в ее глазах плохо скрываемое торжество.

- Я к дочери, - демонстративно поднимает пакет. - Просто мимо шла. Зашла.

- Только она в школе, - замечаю между делом. Мне в сущность все равно, но всё же.

- Уже ушла? - Яна притворно удивляется. - Жаль… Ты не подумай, что я из-за него, - делает легкое движение подбородком в сторону подъезда. Голос звучит сладко и ядовито. - Он меня больше не интересует. Честно. Сломанный товар не для моей коллекции. У меня вкус тоньше.

Ядовитые слова должны обжечь, но я ловлю себя на странном ощущении, что не чувствую ничего, кроме легкой брезгливости, будто наступила в дерьмо. Смотрю на прекрасное, безжизненное лицо Яны и не могу сдержать легкую, почти жалостливую улыбку.

- Нашим легче, - равнодушно пожимаю плечами.

Яна морщит идеальный нос. Взгляд скользит по мне снова, и теперь в нем появляется то, что она, наверное, считает состраданием, только фальшивым и липким.

- А тебе, Людочка, я, честно, сочувствую, - растягивает слова. - Надо же… До какой степени отчаяния надо дойти, чтобы вот так… согласиться жить с инвалидом. Зачем эти мучения? От безысходности? В любом случае крепись. Тяжелая у тебя доля.

Я на нее смотрю как на умалишенную, не чувствую ни злости, ни обиды. Из глубины поднимается что-то теплое и огромное, что вызывает смех. Совершенно искренний.

- Боже, Яна, - говорю я, вытирая уголок глаза. - Какая же ты смешная. «Тяжелая доля»… У нас все прекрасно. Просто замечательно.

В ее глазах гаснет презрение и зажигается недоумение, а затем злость. Она ждала слез, оправданий, да мало ли чего. Мне совершенно все равно.

Не даю ей опомниться, разворачиваюсь и иду к тротуару. Туда, где уже ждет, припарковавшись, желтое такси. Водитель, заметив меня, выходит и открывает дверь. Я сажусь на теплое сиденье, бросаю последний взгляд в окно. Яна все ещё стоит там, у подъезда, застывшая, с глупым пакетом в руке, похожая на дорогую, но совершенно бессмысленную статуэтку.

Машина плавно трогается. Я смотрю на мелькающие за окном дома, и внутри нет ни ревности, ни злости, только легкость и тихая ясность. Как же все просто, оказывается. Когда любишь. И когда тебя любят.

Кошка окончательно запуталась, где ее дом. И, кажется, мы вместе с ней.

Утром просыпаюсь от того, что что-то тяжелое и пушистое устраивается у меня на груди, топчется, мурлыча, как маленький трактор. Открываю один глаз. Мура. Значит, сегодня она ночевала тут. Вчера ее миска стояла на кухне у Люды, позавчера опять здесь. Моя зубная щетка постепенно перекочевала к ней в ванную, ее фен застрял у меня в прихожей. Ключи от обеих квартир лежат в одной корзине на тумбе, и уже не важно, чьи и на чьей.

Мы как-то сами собой, без обсуждений и дурацких разговоров, стали жить на две квартиры. И странное дело, в этом нет никакого хаоса. Это какой-то новый, причудливый порядок. Только наш.

Люда заходит без стука и видит картину: я, прикованный к кровати кошкой.

- Частная собственность обобществилась, - констатирую я, осторожно почесывая Муру за ухом.

- Вижу, - моя Кроша улыбается, ставит на тумбочку кружку с чаем. - А мне она в пять утра сообщила, что хочет на балкон. Пришлось вставать. Так что сегодня она твоя до вечера.

- Справедливо, - соглашаюсь я. - У нас тут, понимаешь, коллективное хозяйство. Общая кошка, общие ключи… скоро, глядишь, и дети общие будут.

- Одно «общее» дитя уже есть, и то с характером, - парирует Люда, чуть завистливо глядя на Муру, но глаза ее смеются. - Поднимайся, герой, через час прием у Сергея Викторовича.

Собираемся без суеты. Люда подает мне одежду, но не пытается помочь одеться, просто стоит рядом, готовая, если вдруг мне всё же понадобится помощь. Первое время меня это страшно бесило, а сейчас нет. Потому что в ее действиях нет ни капли опеки. Есть только забота любимой женщины, без унижения и демонстрации того, что я временно слаб.

«Раньше мчался на вызовы, теперь плавно выезжаю на консультации», - ловлю себя на мысли и внутренне хмыкаю. Без обиды, просто факт. Я принял эту скорость. Пока так, но все поправимо. Это ли не главное?

Врач, Сергей Викторович, встречает нас тем же устало-деловым видом. Меня уже почти не раздражает запах лекарств и антисептика в его кабинете.

- Ну-ка, посмотрим на вас, Евгений Юрьевич, - говорит он, просматривая свежие снимки на экране.

Я ловлю себя на том, что затаил дыхание. Каждый раз жду хороших новостей.

- Кости срастаются так, как мы и надеялись, - врач наконец отводит взгляд от монитора. - Отек сошел, нервная проводимость восстанавливается. Можете начинать потихоньку вставать. С костылями, но без фанатизма. Я серьёзно! - Он смотрит на меня поверх очков. - Ваша задача сейчас - не ускориться, а не сорваться. Малейшая боль и сразу стоп. Понимаете?

Можете вставать …

Два слова. Такие простые и такие важные одновременно. Это лучшее, что я слышал в этом кабинете. Мне даже кажется, я счастлив.

- Понял, - киваю, и голос звучит спокойнее, чем я чувствую.

Внутри что-то щелкнуло, словно случился перелом, а затем отпустило, и дышать сразу стало легче. Теперь у меня появилась новая цель. Вставать, ходить, возвращать себе большую самостоятельность.

Врач что-то ещё говорит про упражнения, про нагрузку, а я ловлю краем глаза движения Люды. Она сидит на стуле рядом, прямая, собранная, но пальцы теребят край сумки.

- Сергей Викторович, - начинает она, и голос у нее слишком ровный, слишком вежливый. Волнуется.

Моя женщина за меня волнуется! Стыдно, приятно. Черт! Я даже не уверен, что человек способен испытывать сразу так много эмоций, которым накрывает меня этим утром. Не знал, что они у меня есть.

- А что насчет ограничений в будущем? Что нас ждет? - задает она свой вопрос, глянув на меня. Мы ещё в больнице с доктором это обсуждали, но все ведь могло поменяться.

Я напрягаюсь и тоже жду ответа.

- Все будет зависеть от дисциплины вашего мужа, - строго разъясняет врач. - Если он и дальше будет соблюдать предписания, слушать коллегу-реабилитолога и не геройствовать раньше времени, то вас ждет перспектива полного выздоровления и возвращение к обычной жизни. Так что, Евгений Юрьевич, предлагаю двигаться именно в этом направлении. Вы ведь мечтали вернуться на службу, я правильно помню?

Люда бросает на меня тревожный взгляд, но затем улыбается и поворачивает голову к врачу.

- Это его призвание, - отвечает за меня.

- Понимаю. Терпение и кропотливая работа со своим телом - ваши друзья в ближайшем будущем, и тогда всё будет хорошо.

- Спасибо, доктор!

Мне очень важно было это услышать, но важнее было увидеть искреннее понимание Люды.

-Спасибо, - шепчу ей, взяв за руку.

Закончив беседу, прощаемся с врачом до следующего визита. Выходим из поликлиники. Люда идет рядом, держа меня за руку, будто мы прогуливаемся в парке, а я не еду в этой треклятой коляске.

По дороге домой болтаем ни о чем. О том, что Муру надо бы к ветеринару свозить. О том, что у Лизы скоро родительское собрание, и кому идти, большой вопрос. О том, что Костик съел всю колбасу, которую Люда припрятала на солянку.

- Надо будет купить ещё, - говорю я. - И сыра. И хлеба. И.… вообще, у нас, кажется, холодильник требует стратегических запасов.

- У нас? - переспрашивает Люда, и в ее голосе играет тот самый, знакомый, теплый поддразнивающий оттенок.

- Ну да, - пожимаю я плечами, как будто это очевидно. - На двоих. И на кошку. И на вечно голодных подростков. А что?

- Ничего, - качает головой Люда. - Просто «у нас» звучит… так нормально.

Разговор сам собой перетекает из «надо купить» в «а вот когда все это закончится…». Не «если», а «когда». Мы не строим планов. Не говорим про свадьбы, детей или переезды. Мы просто позволяем этим «когда» висеть в воздухе между нами. И в этом «когда» нет конкретики. Только ощущение, что это будущее, оно на двоих. Общее. Куда бы оно ни привело.

Вечером сидим в ее гостиной, вернее, в нашей, потому что уже и не разберешь. Я на диване, она в кресле, носки наших ног соприкасаются. Мура, поколебавшись минут пять, совершает свой ежевечерний ритуал выбора. С недовольным видом обходит мои колени, принюхивается к Людиному пледу, снова возвращается ко мне. И наконец, с видом величайшего благодетеля, устраивается ровно посередине, на стыке дивана и кресла, положив голову мне на бедро, а хвост Люде на колени.

Смотрю на эту пушистую предательницу, потом на Крошу. Она ловит мой взгляд и усмехается.

- Ну что, - говорю я тихо, - похоже, она сделала свой выбор.

Люда просто кивает, и в ее глазах отражается свет торшера и это странное, новое, тихое счастье. Если вот так будет и дальше, примерно всю оставшуюся жизнь и ещё немножко дольше, я согласен.

Иногда я ловлю себя на мысли, которая кажется мне крамольной. За весь наш брак с Анатолием, за все те годы размеренной, правильной жизни, я не слышала столько комплиментов в свой адрес, сколько за месяц рядом с Женей.

Все было логично и как-то «уместно». На восьмое марта «ты хорошо выглядишь», на день рождения «тебе идет это платье». Слова были правильными, пустыми и холодными, словно сказанные для галочки. А Чибис сыплет комплиментами, как ребёнок весенними одуванчиками. Ему не нужен ни повод, ни особая дата. Да ещё вымудряется так, что невольно приходится краснеть.

Я даже представить себе не могла, что этот вечно куда-то мчащийся, немного грубоватый, с юмором как у сапера мужчина может быть таким чутким и романтичным.

Всю свою прошлую жизнь я была «жена», «мать», «бухгалтер». Функция и роль, одним словом, а ним я вдруг стала.… женщиной. Со всеми этими дурацкими прядками, усталыми глазами, смехом сквозь раздражение, а Чибис находит во мне не изъяны, а повод для восхищения.

Это головокружительно и пугающе. Как будто я тридцать лет ходила в тусклом, сером свете, а теперь кто-то внезапно включил солнце, а я не знаю, как на это реагировать, я просто не умею. Хочется и смеяться, и плакать, и спрятаться, и подставить лицо этому теплу ещё и ещё.

А потом я смотрю на этого внезапно такого нежного великана, который сейчас учится заново ходит и понимаю, что эта чуткость и внимание оттуда же, откуда и его боль. Из глубины, из осознания хрупкости всего. Он не «стал» вдруг романтиком, он всегда им был и просто перестал бояться это показывать. Потому что, когда любишь, стирается все наносное. Остается только самое важное и для него самое важное говорить мне комплименты каждый день. Чтобы я знала и не забывала.

От этого знания внутри растет что-то теплое и непобедимое. Что-то сильнее любой прошлой пустоты и сильнее любой будущей бури. Я расцветаю изнутри и снаружи. По утрам теперь встаю не с тяжестью в груди, а с легкой, почти девичьей улыбкой. Я ловлю себя на том, что напеваю за приготовлением завтрака. Что покупаю не практичный серый, а ярко-синий шарф. Что смотрю в зеркало и вижу не усталые глаза, а их сияние. От этого становится даже неловко.

Теперь каждое утро я просыпаюсь рядом любимым мужчиной. От его руки на моей талии, от его спокойного дыхания у меня в волосах. Поворачиваюсь и вижу его лицо родное, знакомое до каждой морщинки, и новое одновременно. Защищенное, расслабленное во сне. Моя крепость, которая пока сама нуждается в защите. И я, кажется, готова на все, чтобы этот покой не нарушался.

Неожиданно, но все проблемы решаются быстро и будто сами собой. Бытовые, рабочие. Словно вселенная, насмотревшись на мои страдания, дала передышку. Новых сложностей не подкидывает. Это похоже на хрупкий, прозрачный шар счастья, внутри которого мы живем. Я боюсь дышать, чтобы он вдруг не треснул.

Но ничто не вечно под луной, прилетает откуда не ждали. Беспардонно втыкается в мой шар и запускает уродливую тещину. Бывший муж, Анатолий. Не жилось же ему спокойно, решает перейти в наступление. Но не с угрозами, а что намного хуже - с раскаянием и покаянием.

Сначала были звонки Косте: «Как ты, сынок? Скучаю. Мама… она счастлива?». Потом - смс мне: «Прости за все. Хочу увидеться. Только поговорить». Я игнорировала, отчаянно рассчитывала, что отстанет. Но шанс изначально был невелик.

А сегодня и вовсе свелся к нулю, когда увидела Толика около своей работы. Вышла на улицу такая окрыленная и тут он, стоит, как истукан и смотрит на меня взглядом побитой собаки. В том самом пальто, которое я когда-то выбирала. Выглядит потерянным и раздавленным. Увидев меня, делает шаг навстречу, и в его глазах не привычная холодная уверенность, а мольба.

- Людочка, миленькая. Дай пять минут. Пожалуйста.

- У меня нет времени, Толь, - пытаюсь пройти, но он мягко преграждает путь.

- Я все осознал. Без тебя, без Костика мне ничего не нужно. Я был идиотом, слепцом и готов на все, чтобы вернуть семью. Я изменился, стал лучше для тебя. Ходил к психологу, работал над собой… Давай начнем все с чистого листа. Для Кости. Он же должен расти в полной семье, с отцом.

Его слова падают на мои плечи, как тяжелые, липкие капли. Они не злые, но гораздо страшнее. Они из той прошлой жизни, где была жалость, долг, привычка, но не было этого безумного, исцеляющего счастья.

- У Костика есть отец, - говорю я твердо. - И есть я. И все у нас хорошо. Лучше, чем было.

- С инвалидом? - вырывается у него, и он тут же ловит себя. - Прости. Не это имел в виду. Просто… это же несерьёзно, Люд. Это твоя жалость, вернись в реальность. Ко мне. Я исправлюсь, я буду таким, как ты хочешь. Я все для тебя.

Он готов на все, будет ползать, каяться, дарить цветы, играть в идеального отца для Кости. Он будет тихим, настойчивым, «правильным» пытаться заманить меня в безопасную, унылую клетку. Только я уже другая, я не хочу в клетку. Мне дороги мои крылья и мое счастье.

И самое ужасное, что я не могу рассказать об этом Жене. Ему сейчас сложно. Каждый его шаг на костылях победа над болью и отчаянием. Он учится заново быть сильным, а с этим я справлюсь сама.

- Поздно, Толь. Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит. У нас с тобой ничего нет и не будет. Прошу, оставь меня в покое.

- Я не сдамся, - тихо говорит он, и в его тишине теперь куда больше угрозы, чем в крике. - Я буду бороться за свою семью. Ты увидишь на что я способен.

- Оставь ты нас в покое! Осточертел.

Прохожу мимо и сажусь в такси, заботливо вызванное для меня Чибисом. А внутри все сжимается в ледяной ком и в ушах звучит эхо чужих слов: «вернуть семью», «готов на все».

Я поднимаюсь в квартиру. Женя сидит на ковре, упрямо отрабатывает упражнения из ЛФК. Лицо искажено в гримасе усилия, но он смотрит на меня, и оно преображается в сияющую, открытую улыбку.

- Кроша! Я сегодня целых три шага без поддержки сделал! Почти как пьяный моряк на берегу, но сделал!

Я подхожу, опускаюсь рядом на колени и целую его в потный лоб. Вдыхаю запах борьбы и жизни и улыбаюсь.

- Ты мой герой, - шепчу я, и голос не дрожит. - Самый настоящий.

Обнимаю его и прикрываю глаза, принимая для себя окончательное решение. Я буду хранить наш хрупкий шар, стану его самой крепкой стеной. Пусть Толик делает что хочет, у него нет ни единого шанса. Потому что я теперь знаю разницу между долгом и любовью. Между прошлой тюрьмой и нынешней свободой. И свой выбор я уже сделала. Раз и навсегда.

Жизнь, если вдуматься, удалась на редкость. Вот честно. Сидишь, бывало, на дежурстве, жуешь лапшу быстрого приготовления и думаешь: эх, вот бы домой, да чтобы тебя там ждали.… Ну, так вот, теперь ждут. И не просто ждут, а встречают вкусным запахом с кухни, теплым взглядом и кошкой, которая предательски мурлычет на твоих коленях, хотя полчаса назад клялась в вечной любви самой прекрасной женщине на свете.

Дома всегда есть еда, от которой душа поет, а по венам растекается теплый уют. Люда рядом. Каждую ночь. И каждое утро. Секс регулярный, качественный и без дурацких намеков, что «пора бы уже» или «может, не стоит». Никто не выносит мозг. Ни Яна с ее визгом, ни начальство с авралами.

Тело, пусть со скрипом и проклятиями, но слушается. Понимаю, звучит как запись в дневнике счастливого деда-дачника, но мне плевать. У меня сейчас как в санатории высшей категории, только без дурацких процедур и с гораздо лучшим персоналом. Реабилитация с пожизненными бонусами. И будущее… будущее я впервые за долгие месяцы вижу не как темный тоннель, а как довольно симпатичную дорогу. Все под контролем.

Контроль, правда, дается с боем. В буквальном смысле. Сегодняшнее упражнение - переход из коляски в кресло и обратно без помощи рук, только за счет мышц ног и пресса. Врач бы пришел в ужас, но я же не идиот, я подстраховался: кресло в полуметре, рядом диван.

- Жень, - голос Люды звучит из кухни ровно, но я слышу в нем ту самую, уже знакомую нотку «я все вижу». - Ты опять геройствуешь.

- Я проверяю границы дозволенного, - кряхтя, отвечаю ей, чувствуя, как дрожат бедра от непривычной нагрузки. - Научный эксперимент.

- Эксперимент может закончиться звонком в «скорую» и моим рассказом Сергею Викторовичу о твоих научных методах, - появляется она в дверях, вытирая руки полотенцем. Глаза сузились, но в уголках губ прячется улыбка.

- Шантажистка, - выдыхаю и, сделав последнее усилие, плюхаюсь в кресло. Победа! Маленькая, но моя. - Видишь? Жив. Цел. И даже не кричал.

- Молодец, - подходит, поправляет воротник моей футболки. Ее пальцы теплые, пахнут чем-то сладким, печеным. - Только в следующий раз пожалуйста, когда я рядом. Для моего спокойствия. А то у меня сердце не железное.

- Договорились, - хватаю любимую Крошу за руку и целую в ладонь. Она фыркает, но позволяет. И в этом «позволяет» вся ее поддержка. Она не запрещает, только страхует. И я, такой дурак, принимаю это как должное, даже не задумываясь, какой ценой ей дается это спокойствие.

Потом мы вместе на кухне. Она месит тесто для пирогов. Костик как-то обмолвился, что обожает мамину слойку с яблоками. Я сижу на своем законном месте у стола и чищу те самые яблоки. Не ахти какая помощь, но хоть при деле.

Мы с Людой болтаем. Вернее, она рассказывает про какого-то идиота-контрагента, а я поддакиваю и смотрю на нее. На то, как двигаются ее плечи, как блестят глаза, когда она попадает в раж, как весь этот дом наполнился ее присутствием. И уже не важно, чья тут квартира по бумагам. Дом там, где она. Я настолько в этом расслабился, что даже перестал рефлекторно прислушиваться к шагам в подъезде. Поэтому, когда дверь распахивается без предупреждения и в прихожей возникает Рысь, я только вздрагиваю.

- Теплый прием, брат, - хрипит друг, скидывая куртку и вешая ее на крючок в прихожей. - Чем пахнет? Умираю с голоду.

- Ты тут как дома, - ворчу я беззлобно. - И зачастил что-то.

- Соскучился по твоей роже, - отмахивается Рысь и, как шестнадцатилетний пацан, сразу лезет в холодильник. - О! Пироги! Люд, ты святая женщина.

- Не тронь, это детям, - Кроша бросает в него кухонным полотенцем, но смеётся. - На, лучше бутерброд с колбасой. И садись за стол, варвар.

Рысь покорно делает огромный бутерброд и плюхается на стул напротив меня. Жует, смотрит на нас обоих оценивающим взглядом охотника. Люда спокойно продолжает раскатывать тесто, но я замечаю, как ее плечи стали чуть более собранными. Не напряглись, нет. Просто… включила фоновый режим наблюдения.

- Ну что, - говорит Рысь с набитым ртом. - Как поживаете? Не скучаете?

- С тобой соскучишься, - посмеиваюсь я. - Холодильник, вон, - киваю в сторону белого гиганта у стены, - пустеет с космической скоростью.

- А это чтобы ты форму не терял, - лучший друг широко улыбается. - А то вы тут вдвоем как сыр в масле. Прямо завидно. - Его взгляд скользит по Люде, потом возвращается ко мне. Шутливый, коварный и знакомо-провокационный. - Главное, Чибис, не расслабляйся. Пока не окольцевал, все возможно. Особенно с такими-то… - играет бровями Рысь, - пирогами в холодильнике. А то, не ровен час, передумает. Инвалиды, между прочим, сейчас не в тренде. Если что, я шучу, брат, - тут же добавляет он.

Люда замирает на секунду, потом резко стучит скалкой по столу.

- Рысь, прекрати, - говорит она ровно, но в голосе сталь. - Дурацкие у тебя сегодня шутки.

Я сначала тоже смеюсь, но потом смех застревает в горле. Слова повисают в воздухе, тяжелые и нелепые. «Шутка». Конечно, шутка. Рысь всегда такой, и я знаю, что он не со зла, и даже догадываюсь, зачем. И надо сказать, это срабатывает. Щелчок внутри, затем что-то укололо под ребрами, холодное и неприятное.

- Ага, - говорю я, и голос звучит странно плоско. - Очень смешно. Прямо до слез.

Рысь чувствует смену атмосферы. Отставляет бутерброд.

- Эй, ты чего? Я ж по-дружески… Ты же знаешь, Жек, я всегда за тебя.

- Знаю, Рысь. Все нормально, - перебиваю его. Встаю. Вернее, опираюсь на стол и поднимаюсь. Ноги держат. Хорошо держат. - Все в порядке. Просто захотелось проверить одну вещь.

- Какую? - настороженно спрашивает друг.

- Силу рук, - говорю, глядя ему прямо в глаза. - Давай армрестлинг.

В кухне наступает тишина. Люда перестает даже дышать. Рысь смотрит на меня, будто я предложил полетать.

- Ты серьёзно? - на его лице смесь неловкости и неподдельного удивления.

- Абсолютно. Или боишься, что инвалид тебя сделает?

Это уже не шутка. Это вызов. Глупый, мужской, примитивный. Но для меня сейчас единственно возможный. Мне нужно почувствовать, что я все ещё могу. Что я не «сломанный товар». Что я сильнее.

Рысь медленно встает. Качает головой, но в его глазах загорается азарт.

- Ну, если настаиваешь… Только потом не ной, что я тебя покалечил.

Мы упираемся локтями в стол. Ладони смыкаются. Его рука твердая, жилистая, привыкшая к работе. Моя…. моя все ещё помнит месяцы бездействия.

- На счет три, - говорит Люда, и в ее голосе нет ни укора, ни страха. Есть только тихая, безоговорочная поддержка. - Раз. Два. Три!

Я вкладываюсь в движение всем, чем могу. Не только рукой. Всем телом, всей злостью на эти дурацкие слова, всем страхом, что они могут оказаться правдой. Мускулы горят, суставы хрустят. Рысь сначала давит легко, почти играючи. Потом его бровь ползет вверх. Он добавляет силу.

Мы замираем в середине стола. Дрожим от напряжения. Пот льется по виску. Я вижу, как напряглась его шея, как играют мышцы на его плече. И понимаю, он не поддается. Лучший друг, братишка борется по-настоящему. И это знание придает мне дикой, животной силы и уверенности в себе. Я рычу, вжимаю локоть в стол и с нечеловеческим усилием валю его руку на поверхность. Раздается глухой стук.

Тишина. Тяжелое дыхание. Рысь смотрит на свою пригвожденную руку, потом на меня. В его глазах уважение без капли удивления, чистое, неподдельное. Он не сомневался во мне. Лишь разозлил, в очередной раз напомнив, что это долбанное кресло ничего не значит. Я все ещё силен, и я все ещё способен защитить и отвоевать свою женщину, если придется.

- Ты крут, Чибис, - выдыхает он и улыбается, теперь самодовольно. Засранец!

Я откидываюсь на спинку стула, в висках все ещё пульсирует.

- Видишь, - обращаюсь к нему, и голос снова мой, уверенный, с привычной хрипотцой. - Не все ещё потеряно, - усмехаюсь, чуть прищурив глаза.

Люда подходит, ставит между нами две кружки с чаем.

- Держите вот, герои, попейте. Силами померялись, можно и чаю, - достает из духовки пирог и отрезает нам по горячему, сочному куску.

Разговор постепенно возвращается в нормальное русло. Рысь рассказывает про часть, про курьезный случай с новым молодым бойцом. Я смеюсь. Люда улыбается, прибираясь на кухне. Все как обычно. Даже лучше.

Провожая Рыся, он на пороге оборачивается.

- Извини, брат, если обидел, - с серьёзным лицом протягивает руку.

- Всё хорошо. Мне это было нужно, - признаюсь другу.

- Знаю, но…

- Все нормально, Рысь. Спасибо, что рядом, - крепко сжимаю его ладонь.

Он кивает и уходит без лишних сантиментов. Закрываю дверь и возвращаюсь в кухню. Кроша домывает посуду.

- Все в порядке? - тихо спрашиваю у нее.

- Все, - она поворачивается, гладит меня по щеке. В ее глазах та самая, теплая, успокаивающая уверенность. - Все прекрасно. Ты молодец.

И я верю. Верю ее взгляду, ее теплу, этой тихой кухне, запаху пирогов. Рано вы меня, ребята, списали. Я ещё в строю, и все у меня под контролем. А то, что ее пальцы на моей щеке дрогнули на секунду… Ну, показалось. Наверное.

Я готовлю завтрак, но все валится из рук. Запах жарящейся яичницы, обычно такой аппетитный, сегодня заставляет желудок неприятно сжиматься. С утра накатила странная слабость и легкая, но упрямая тошнота. Я списываю на усталость, на стресс от предстоящей сдачи отчетов, на что угодно, лишь бы не думать про возможную задержку.

Хлопает входная дверь, это Женя вернулся с утренней пробежки. Он уже неделю как не пользуется костылями, и я слышу не скрип резины по полу, а четкие, твердые шаги по прихожей. Быстрые, легкие, но с остаточной осторожностью, которая выдает пережитый перелом. Чибис появляется на кухне, разгоряченный, с сияющими глазами, пахнущий морозным воздухом и хвоей из парка. Лицо румяное, дыхание ровное, глубокое.

- Крош, представляешь, сегодня почти весь маршрут прошел! - начинает он, снимая куртку, но сразу обрывает, присмотревшись ко мне. - Ты чего такая… бледная? Небось, опять за компом полночи сидела?

- Полночи я провела в… изучении новой э-э-э-э постельной техники, - отмахиваюсь я, насильно улыбаясь. - Поэтому и не выспалась.

Женя смешно закатывает глаза и заговорщически хихикает, вспоминая нашу жаркую ночь. А главное верит мне и, слегка коснувшись губами щеки, скрывается в ванной. А я обхватываю себя руками и отхожу к окну, стараясь не думать о том, что червячок сомнения уже закрался. Нежданно вспоминается дата. И ещё одна. Сердце екает где-то глубоко и глухо. Не может быть. Возраст. Стресс. Совпадение.

На работе я как на иголках. Цифры в отчете пляшут перед глазами, а мысли кружатся хороводом вокруг одной-единственной, пугающей и безумной возможности.

- Нет, - твержу себе. - Слишком сложно. Слишком…

К обеду понимаю, что не вынесу этой неопределенности. Мне нужна четкая уверенность. Просто факт. Я отпрашиваюсь с работы на пару часов и иду в ближайший частный медцентр.

Ожидание в пустом, стерильном кабинете тянется вечно. Врач, молодая женщина с усталыми глазами, просматривает мою карту на экране.

- Людмила Борисовна, чем могу помочь?

- Я…. я хочу сдать анализ на ХГЧ, - говорю, чувствуя, как жарко становится под воротником блузки.

- Планируете? Или есть сомнения? - ее взгляд скользит по мне с любопытством.

- Просто… сомнения, - отвечаю, отводя глаза.

Она кивает, без эмоций, и направляет в процедурный кабинет. Сижу, глядя, как темно-красная лента моей крови медленно поднимается по тонкой трубочке. А внутри гадкое чувство будто сдаешь не анализ, а часть своей судьбы на чужой, безразличный суд.

Остаток дня сплошное ожидание на раскаленной сковороде. Я не могу ни работать, ни думать. Только смотрю на часы и прислушиваюсь к тишине в животе, где, кажется, уже поселился целый улей тревожных пчел.

Ровно в семь я снова у дверей медцентра. Ту же усталую женщину-врача я застаю за чашкой кофе. Она протягивает мне бланк с печатью, даже не глядя.

- Результат готов. Поздравляю. Или нет?

Я хватаю бумагу. Глаза сами находят нужную строчку. «Результат: положительный. Референсные значения для небеременных: < 5. Ваш результат: 2478».

В ушах шумит. Мир на секунду теряет четкость. Я медленно опускаюсь на стул в коридоре. 2478. Это не ошибка и не сбой цикла. Это совершенно точно свершившийся факт.

Врач выходит из кабинета, поправляя халат.

- Ну что, получили ответ на свой вопрос? - ее голос звучит ровно, профессионально-отстраненно. - Учитывая ваш возраст и анамнез. У вас уже есть ребёнок. Подросток. И вы не в браке. Мы можем обсудить варианты. У нас отличные специалисты по прерыванию, можно записаться на ближайшее время. Чем раньше, тем безопаснее для вашего здоровья. Физического и морального.

Слова «прерывание», «анамнез», «не в браке» бьют по мне оставляя болезненные вмятины. Они звучат так цинично, так чужеродно по отношению к той тихой буре, что бушует у меня внутри. Я не просто «не в браке». Я любима так, как и не мечтала. И этот крошечный, невидимый ещё комочек, отмеченный цифрой 2478 - часть этой огромной любви. Плод наших ночей, общих страхов и побед.

Я молча забираю бланк, суну его в сумку, встаю.

- Спасибо. Мне не нужно записываться, - говорю я четко, глядя ей прямо в глаза. Моя растерянность куда-то уходит. - Я не собираюсь ничего прерывать.

Она лишь пожимает плечами, как бы говоря: «ваше дело». Я выхожу на улицу, где уже вечереет, и прижимаю сумку с этим листком к груди, будто он может испариться

Домой иду пешком. Мне нужно подумать, принять и ка-то настроиться. Мысли крутятся, как осенние листья. Я уже люблю этого малыша. Эта любовь пришла мгновенно, вместе с цифрой на бланке. Это не рациональное решение, а данность, как биение сердца. Я думаю о крошечных пальчиках, о первом крике, о том, как он.… или она… будет смеяться. Как Костя, мой сын, станет старшим братом. Как он, наверное, сначала будет ворчать, а потом тайком носить малышу свои старые игрушки. А Лиза будет помогать нянчить малыша.

И тут же, как ледяная струйка, проскальзывает страх. А Женя? Он ведь только-только встал на ноги, в прямом смысле. Он заново отстраивает свою жизнь, карьеру. Хочет ли он сейчас ребёнка? Не станет ли это для него непосильной ношей, шагом назад? Он такой сильный, но что, если мысль о новой ответственности, о долгих бессонных ночах, испугает его? Что, если он не хочет больше детей?

Но тут же я мысленно качаю головой. Глупости. Это же мой Чибис. Тот самый, что по ночам шепчет мне всякие пошлости и генерирует совместные планы. Он не Анатолий, для которого Костя был скорее «социальным обязательством». Женя умеет любить. По-настоящему, всем сердцем.

- Всё будет хорошо, - уверенно говорю я себе, переходя дорогу. - Он может растеряться, он может испугаться, но он не отвернется. Женя не такой. У нас всё будет хорошо.

Я уже почти успокоилась, когда у подъезда, как тень, возникает Анатолий. В руках у него предсказуемые розы.

- Люда, подожди. Давай поговорим. Я все обдумал. Я ушел от нее. Окончательно. Давай начнем все с начала. Для Кости, для… для нас.

Он протягивает цветы. Я останавливаюсь и смотрю на него. На этого чужого человека, который думает, что жизнь - это шахматная доска, где можно переставить фигуры назад. Моя рука инстинктивно ложится на живот, где тихо и тайно бьется новое сердце.

- Толь, - мой голос звучит устало, но с новой, стальной твердостью. - Эти цветы подари своей нынешней. Или следующей. Мне они не нужны. Я счастлива. Я счастлива без тебя. Понимаешь? Ты мне не нужен. Никак. Совсем. Оставь меня в покое.

Я вижу, как его лицо искажается от злости и непонимания. Он что-то говорит вслед, но я уже вхожу в подъезд. Его слова разбиваются о захлопнувшуюся дверь. У меня есть гораздо более важный разговор, который ждет меня дома.

Поднимаюсь. Открываю дверь. В прихожей пахнет чем-то вкусным, но атмосфера напряженная. Женя сидит в гостиной, лицо хмурое.

- Где ты была? - спрашивает без предисловий. Голос жесткий, ранящий. - Ты опоздала на два часа. Телефон не берешь. Я тут, как дурак, звонил на работу - сказали, ты давно ушла. Что происходит, Люда? И почему ты мне не рассказала, что этот… твой бывший, к тебе пристает? Я от Кости все выпытал! Я что, последний мудак, чтобы от меня это скрывать?

Он говорит, а я просто стою и смотрю на него. На его разгневанное, любящее, испуганное лицо. На его сильные руки, сжатые в кулаки. Вся усталость дня, весь шок, вся эта буря чувств находит выход в одной странной, тихой точке. Я подхожу и опускаюсь на пуфик у его ног. Сажусь, обхватив колени, и просто смотрю на него. Каким-то далеким, пронзительным, полным неизвестной ему тайны взглядом.

- Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? - почти кричит Чибис, распаляясь все больше. - Ты с ним была, да?

Не могу сдержаться и начинаю смеяться. Он так открыто и яростно ревнует, что мне невольно становится не по себе. Он. Меня. К Анатолию. К чему скрывать, мне безумно приятно, но в то же время и забавно.

- Дурак ты Чибис…

Толик, черт его дери! Стоит у подъезда, как тень в дурацком пальто, которое я узнаю даже со своего этажа. Руки в карманах, поза ожидающая. Он не смотрит на окна. Его взгляд направлен точно туда, откуда Люда обычно появляется, возвращаясь с работы.

Какого хрена этот упырь тут делает?

Мысль впивается в мозг острой гадкой, назойливой, раздражающей занозой. Бывший муж Кроши упрямо ждет ее. Он ждет мою, мать его, женщину!

А может она его позвала? Трясу головой. Чушь! Нет, она не стала бы. Или она сделала это, чтобы отшить окончательно? Но куда уж окончательнее-то, если они давно развелись? И почему мне не сказала? Почему я, как последний придурок, должен видеть это из окна и гадать?

Тело, ещё недавно такое послушное и сильное после прекрасной ночи и утренних упражнений, вдруг предательски напоминает о себе. Не болью, а той самой, знакомой до тошноты, слабостью. Ощущением, что земля уходит из-под ног, даже когда стоишь на твердом полу. Я отшатываюсь от окна, будто меня уличили в подглядывании.

Контроль. Где мой долбаный контроль?! Руки в кулаки сжимаются так, что по предплечьям расползается грубый рисунок вен. Этот ушастый мудак внизу, а я понятия не имею, что это значит.

Из комнаты доносится смех и грохот. Лиза с Костиком что-то там делят, кажется, последнюю пачку чипсов. Звук разбитой тарелки.

- Вы там вообще обалдели?! - рычу, появляясь в дверях спальни Костика. Голос звучит хлестко и зло. Гораздо злее, чем нужно. - Ничего нельзя нормально сделать? Убирайте все сейчас же!

Дети замирают, смотрят на меня круглыми глазами. Лиза хмурится, не понимая, чего я вызверился. Она к такому не привыкла. А Костик отводит взгляд, тоже не ожидая от меня подобного. Паршиво. Не хочется рушить доверие с парнем. Хренов Толик!

Я быстро жалею, что сорвался, но извиняться прямо сейчас не могу. Во рту вкус горечи и едкой, беспомощной злости. Она жжет изнутри все внутренности, как самая едкая кислота в мире.

- Пап, мы .… - растерянно начинает Лиза.

- Я сказал, уберите! - перебиваю ее и ухожу в гостиную, оставляя их в тишине.

Хожу из угла в угол. От окна к дивану, от дивана к окну. Дышу глубже, стараясь взять под контроль эмоции. Вероятно, моя реакция обоснована, если вспомнить, что бывшая жена спала с фитнес тренером у меня за спиной, и я даже успел побывать в первом ряду отменного порнофильма. Но Люда не такая, я знаю. Надо просто успокоиться. Как-то…

Телефон молчит, но я снова проверяю его на наличие пропущенных звонков и сообщений от женщины, которую люблю с самого детства. Часы показывают, что Люда сильно задерживается. Если быть точным, на два часа.

Да я хренов параноик! Давно?

Видимо, стал им только что. Или, когда получил травму и в башке ещё сидят мысли о неполноценности. Страх возвращения беспомощности. Меня предупреждали, что так будет. Не ожидал, что проявится через жгучую ревность.

Зову Костика. Он похож на щенка, прижавшего уши от страха.

Да ты просто огромный молодец, Чибис! Напугал ребёнка!

- Извини, что накричал, - всё же нахожу в себе силы сказать важные слова мальчишке. Крепко, но осторожно сжимаю его плечо ладонью. - Не бойся меня. Я никогда вас с мамой не обижу. Лучше себе голову об стену разобью.

- Лиза сказала, - Костя поднимает на меня взгляд.

- Верь ей. Она хорошо меня знает. День тяжелый, я не хотел срываться. Это неправильно. Простишь меня? - протягиваю ему руку.

- Да, - он уже гораздо увереннее ее пожимает.

- Кость, а папа давно к маме приходит? - задаю ему прямой вопрос.

Парень подходит к окну и смотрит вниз, на родного отца. Раздраженно вздыхает и поворачивается ко мне.

- Если честно…

- Только честно, - прошу его.

- Достал он уже! То в школу ко мне приезжает, то домой приходит, то, кажется, на работу к ней ездил.

- Даже так? И чего он хочет?

- Вроде вернуть ее, - пожимает плечами Костя. - Обещал мне мопед купить на четырнадцатилетние, если я ему помогу.

- А ты?

- Я ему сказал, что мне не нужен его мопед. У меня, - и замолкает, а я напрягаюсь. - Теперь отец есть, - шепчет Костя. - Это важнее дурацкого мопеда. И у него все равно денег на него нет. Он просто хочет обратно, а мама его не пускает.

- А раньше чего не сказал? Я бы с ним поговорил.

- Я сам должен. Я же мужчина. Ты меня так учил.

- Хорошо, - похлопываю его по спине и отпускаю.

И вроде легче становится, и Костика я даже понимаю, а вот то, что Люда ничего не сказала, все ещё злит. И вот, ключ проворачивается в замке. Мое сердце делает один тяжелый, гулкий удар. Кроша входит, занося с собой в квартиру запах холодной улицы.

Она выглядит уставшей. Не виноватой, не испуганной. Спокойной, как будто моя буря происходит в параллельной вселенной, до которой ей нет дела. Контроль лопается с тихим хлопком, раздавшимся в затылке.

- Где ты была? - хрипло, будто я глотаю битое стекло, вырывается у меня. - Ты опоздала на два часа. Телефон не берешь. Я тут, как дурак, звонил на работу, сказали, ты давно ушла. Что происходит, Люда? - уже почти кричу я, и боль от резкого движения стреляет в таз, но я ее не замечаю. - И почему ты мне не рассказала, что этот… твой бывший, к тебе пристает? Я от Кости все выпытал! Я что, последний мудак, чтобы от меня это скрывать?

Она поворачивается ко мне и просто смотрит. Не огрызается, не бросается что-то объяснять. Ее глаза такие глубокие, умные, спокойные и усталые. Но я вижу в них что-то ещё. Что-то, чего я не понимаю. Какая-то тайна, до которой меня не допускают. И тогда она делает самое невероятное. Подходит и садится на пуфик у моих ног. Опускается, обхватывает колени руками и задирает голову, чтобы смотреть на меня. Так, словно мы сейчас не ссоримся, а она показывает мне созвездие.

Во мне все переворачивается. Почему она так смотрит? Почему не орет в ответ? Почему улыбается? Да, в уголках ее губ дрожит эта чертова, сбивающая с толку улыбка!

- Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? - мой голос срывается на крик, потому что иначе я взорвусь. Злость, не найдя отпора, бьет внутрь, ослепляет. - Ты с ним была, да?!

И она… начинает смеяться. Тихо, срывающимся, нервным смехом. Глаза блестят.

- Дурак ты, Чибис…

Этого уже слишком! Но она вытаскивает из сумки какой-то сложенный листок. Отдает его мне.

- Я была не с ним, - говорит она тихо. - Я была у врача. Вот.

Смотрю на листок, потом на нее. Мозг, настроенный на сценарий предательства, зависает.

У врача? У какого врача? Она больна? Сердце сжимается невидимой ледяной рукой.

- Что с тобой? - спрашиваю, и уже без злости. И внимательно вчитываюсь в бумажку, которую она мне вручила. Глаза бегают по строчкам, ни за что цепляясь.

«ХГЧ: 2478. Референсные значения для небеременных: < 5».

Тишина.

В ушах появляется высокий, звенящий шум. Я читаю ещё раз. И ещё. Буквы пляшут. Цифра 2478 вбивается в сознание как гвоздь. Медленно поднимаю взгляд на нее. Не могу вымолвить ни слова, просто смотрю. Она смотрит в ответ, и теперь в ее взгляде нет тайны. Есть тихое ожидание. И бесконечная нежность.

- Чего? - выдавливаю я один-единственный хриплый звук.

- Вот чего, - Кроша касается пальцем той самой строки. - Наш. Точнее, пока ещё просто моя кровь, которая это подтверждает. - Кажется, она тоже немного растеряна, а я все ещё туплю.

Мир сужается до этого листка, до ее лица, до оглушительного гула в голове.

- Что сказал врач? Ты плохо себя чувствуешь? - тут же засыпаю ее вопросами.

- Это обычный гинеколог, Жень. Все в порядке. Надо было подтвердить мои подозрения. У тебя же дочь, ты проходил через это.

- Да, - растерянно киваю. - Дочь. Проходил. - Люда смеётся надо мной, и я тоже смеюсь. Черт! Какой я сегодня придурок! - Что тебе сказал врач?

И тут моя Кроша меняется в лице, делает паузу, а затем отвечает:

- Она начала сразу говорить про прерывание. Мол, возраст, стресс, не в браке…. - и с каждым ее словом во мне снова закипает злость, только теперь не на нее и не на идиота Толика, а на то, что моя женщина сейчас взволнована и возможно напугана, а ещё расстроена столь бесцеремонными словами врача, посмевшего за нас решать судьбу нашего ребёнка.

- Какое ещё нахрен прерывание? Как она смеет? - Притягиваю к себе Люду и крепко, но очень бережно прижимаю к себе. - Никакого прерывания не будет, слышишь? Все, - говорю ей решительно и абсолютно серьёзно, -с завтрашнего дня ты увольняешься. Никаких Сморчковых. Никаких стрессов. Ты отдыхаешь, ешь, спишь. Все, Крош, я сам. Я все сделаю. Поняла? У нас всё будет хорошо.

Заглядываю ей в глаза прежде, чем зацеловать самое любимое лицо в мире, а она плачет. Безмолвно, с улыбкой на губах, снова вгоняя меня в растерянность от такого контраста эмоций.

- Дурак, - ласково повторяет Люда. - Я не буду увольняться, Жень. Пока точно нет, но спасибо тебе за заботу. Ты лучший, - прижимается щекой к моему плечу. - самый лучший, слышишь? Чего бы ты там себе не придумал.

Мы обнимаемся, медленно поглаживая друг друга по спине. Ко мне возвращается способность мыслить. Отдельными, яркими вспышками вспоминаю роддом, крошечный комочек в конверте, страх дышать, когда мне впервые дали на руки Лизу. Ее кулачок, вцепившийся в мой палец. Такой сильный. Я думал, этого больше не повторится.

Опускаюсь перед Крошей на колени. Бережно, чтобы не задеть, кладу руки ей на бедра. Смотрю в ее глаза.

- Людк…. - голос срывается. - Правда?

Она кивает, не говоря ни слова, и проводит рукой по моей щеке. И я понимаю, что все: Толик, ревность, глупая злость на детей, страх потерять контроль, это пыль. Мыльная пена. Ее сдуло одним дыханием этой новости. Осталось только это. Дрожь в руках. Ком в горле. И дикое, неподдельное, всесокрушающее счастье.

- Вот черт, - хрипло смеюсь, и смех переходит в какой-то сдавленный рык. Я прижимаюсь лбом к ее животу, осторожно, будто там уже можно что-то почувствовать. - Вот же черт… Наш…

Мы не двигаемся, может, минуту, может, десять. Потом я поднимаю голову.

- Завтра, - говорю ей твердо. - Идем к нормальному врачу. Вместе. Сдаем все, что надо. И на УЗИ записываемся. Я хочу… я должен увидеть.

- Хорошо, - без споров и вопросов соглашается Кроша. - Вместе.

Я беру ее за руку и веду на кухню, усаживаю на стул.

- Сиди, - приказываю, чувствуя, как дрожит голос. - Буду чай делать. И поесть что-нибудь. Тебе надо есть.

Люда смотрит, как я копошусь у плиты, и улыбается, а я ловлю себя на мысли, которая вытесняет все остальное. Нас теперь будет больше на одного, а все остальное не имеет значения.

Детям мы пока ничего не сказали. Сначала решили сходить на УЗИ и узнать, что все в порядке. Увидеть наше чудо вживую, а не через цифры на бланке.

Кабинет УЗИ напоминает крошечную, стерильную капсулу будущего. Я ложусь на кушетку, и Женя устраивается рядом на стуле. Он сидит, выпрямив спину, как солдат на посту, его рука находит мою и сжимает так крепко, что кости хрустят. Его ладонь влажная от волнения, а я не могу сдержать улыбку.

- Дыши, - шепчу я ему. - Ты же не на экзамене.

- Я дышу, - хрипит он в ответ, не отрывая взгляда от экрана.

Врач, молодая, улыбчивая женщина, наносит на мой живот холодный гель. Я вздрагиваю. Женя мгновенно наклоняется:

- Холодно?

- Все нормально, - успокаиваю я его и врача одновременно.

На экране появляется серое, зернистое пятно. Врач водит датчиком, и вдруг в центре этого хаоса возникает четкий, пульсирующий огонек. Тихий, быстрый, настойчивый стук заполняет всю комнату.

- Вот сердцебиение, - мягко говорит врач. - Слушайте. Полноценное, ритмичное. Очень хорошее.

Женя замирает и, кажется, перестает дышать. Его глаза прикованы к этому мерцающему огоньку, а его рука в моей начинает дрожать. Я вижу, как у него наворачиваются слёзы, и он яростно моргает, чтобы их согнать.

Врач измеряет что-то, тихо щелкает мышкой.

- Срок - семь недель и три дня. Все показатели соответствует норме, - продолжает она. - Эмбрион хорошо закрепился, развивается правильно. Можно спокойно наслаждаться беременностью. Поздравляю вас.

Она вытирает мне живот салфеткой и протягивает несколько распечатанных снимков. На них наше крошечное пятнышко с яркой точкой в центре. Наш ребёнок.

Мы выходим из кабинета, счастливые, оглушенные, держась за руки, как подростки. Женя разглядывает снимки, будто пытаясь расшифровать карту сокровищ.

Смеемся и, поворачивая за угол коридора, едва не сталкиваемся с Яной. Она отскакивает, словно обжегшись, и замирает, уставившись на нас большими, не верящими глазами. Ее взгляд скользит по нашим соединенным рукам, по сияющим лицам, по снимкам в руках у Жени.

- Нет, - вырывается у нее хриплый шепот. - Не может быть…

- И тебе здравствуй, - сухо бросает Чибис, пытаясь протащить меня мимо.

- Ты… ходишь? - она смотрит на его ноги, на то, как он уверенно стоит.

- Представь себе, - хмыкает Чибис, а в голосе дерзкая усмешка победителя.

Яна игнорирует его, ее взгляд прилипает ко мне. Она набирает в легкие воздуха, готовясь выпалить что-то ядовитое.

- А ты…. - начинает она.

Но ее перебивает голос из кабинета. Та самая медсестра выглядывает, считывая паузу как сигнал.

- Яна Сергеевна, вы на прерывание? Проходите, вас уже ждут.

Воцаряется гробовая тишина. Яна вспыхивает густым, некрасивым румянцем, бросает на нас последний, полный какой-то животной обиды и зависти взгляд и пулей вбегает в кабинет, хлопнув дверью.

Мы с Женей переглядываемся.

- Жалко ее, - тихо вздыхаю я. Всё-таки она мать Лизы.

- Каждому по заслугам, - фыркает Женя и решительно тянет меня за собой к выходу. - Пойдем, у нас ещё куча дел.

- Откуда она взялась? - удивляюсь я. Никаких планов же не было, а тут вдруг дела.

- Скоро родится ребёнок, надо спешить, - загадочно отвечает он, помогая мне сесть в машину.

- Ты с ума сошел? У нас ещё восемь месяцев впереди!

- Пролетят, и не заметишь, - уверенно заявляет он, усаживаясь на место водителя.

Едем по загруженному пробками городу и паркуемся около ЗАГСа. Я смотрю на Чибиса, не понимая, что происходит.

- Ты серьёзно? - хлопаю ресницами.

- Абсолютно. У тебя же паспорт с собой?

- Жень, - пытаюсь образумить его. - Это совсем не обязательно сейчас… Мы и так…

- Крош, - он перебивает меня, поворачиваясь на сиденье так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. Его взгляд серьёзный, без тени шутки. - Посмотри на меня.

Я вздыхаю и послушно смотрю.

- Я тебя люблю. Всегда любил. Даже когда сам в это не верил. Ребёнок… он просто ускорил процесс. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Законно и официально. Чтобы все, включая того идиота у подъезда, знали, чья ты женщина и никто не смел претендовать. Выходи за меня, а?

Женя раскрывает ладонь, на ней лежит простое, изящное колечко с небольшим камушком, которое ловит и дробит солнечный зайчик от окна.

- Когда ты успел? - у меня перехватывает дыхание.

- Давно купил, - признается он честно. - После того как впервые проснулся рядом. Все никак не решался… Боялся спугнуть. Так что?

Я смотрю то на его глаза, полные любви и немого вопроса, то на кольцо. И все внутри переворачивается. Никаких сомнений. Никаких «не обязательно». Только да!

- Женька, я так тебя люблю, - шепчу я и кидаюсь ему на шею, целуя прямо в машине. - Конечно, я выйду за тебя. Конечно!

- Фух, слава богу, - он облегченно выдыхает и прижимает меня к себе так крепко, будто хочет вжать в свое сердце. - Я самый счастливый человек на свете. Не смей передумывать.

- Пойдем уже, счастливец, - смеюсь я, вытирая слёзы. - А то я всё-таки передумаю.

Он надевает кольцо мне на палец, оно садится идеально. Как будто всегда там было. Мы выходим из машины и, держась за руки, идем к двери с табличкой ЗАГСа. Впереди небольшая очередь, бумаги, формальности, но сейчас это не имеет значения. Потому что в кармане у Жени лежат снимки с нашим малышом, а на моей руке блестит обещание. На всю жизнь.

*****

Следующим вечером наша квартира гудит, как растревоженный улей. Она наполнена смехом, звоном посуды и запахом праздничного ужина. За большим столом, сдвинутым из двух, собралось наше маленькое, но самое важное племя. Дети Лиза и Костя, уже не стесняясь, перебрасываются едой. Приехала Светка, принесла огромный торт в виде пожарной каски. Пришел Рысь, сразу занявший пост главного по шашлыку на балконе, несмотря на декабрь за окном. Неожиданно, но очень кстати, подъехала сестра Жени, Нина, с мужем.

Стол ломится от еды. Я смотрю на это буйство жизни и чувствую, как сердце распирает от тепла. Женя сидит рядом, его рука лежит у меня на колене, большой палец медленно водит по ткани платья. Он ловит мой взгляд и подмигивает. Пора.

Стучит ножом по фужеру. Постепенно шум стихает. Мы поднимаемся и все смотрят на нас.

- Так, народ, - начинает Чибис, голос звучит чуть хрипловато от волнения. - У нас тут две новости. Хорошие. Но разной степени внезапности.

Все замирают. Лиза хватает Костю за руку. Рысь перестает жевать.

- Первая, - Женя берет мою руку и поднимает ее, чтобы все увидели блеск кольца. - Мы решили стать семьей ещё и официально. Через три недели в ЗАГСе. Все приглашены, откосить не вариант.

Случается взрыв. Светка визжит от восторга, Рысь свистит, дети хлопают в ладоши. Нина вскакивает, чтобы обнять брата. Стол сотрясается от общего гула поздравлений. Лиза смотрит на кольцо с таким благоговением, будто это магический артефакт.

- Вторая новость, - продолжает Женя, когда шум немного стихает. Он снова берет мою руку, но теперь кладет свою ладонь мне на живот. Его взгляд становится нежным и немножко хитрющим. - В нашей шумной компании скоро пополнение.

На секунду воцаряется полная, оглушительная тишина. Потом ее разрывает вопль Светки, переходящий в счастливые слёзы. Рысь открывает рот, закрывает, снова открывает и выдавливает: «Блин, Чибис, ты даешь!». Нина ахает и хватается за сердце.

Лиза вскакивает, ее глаза становятся размером с блюдца.

- Ребёнок? У меня будет сестра! - кричит она, и в ее голосе чистая, ничем не омраченная радость.

- Брата! - тут же парирует Костя, тоже вставая. - Мне сестру не надо, у меня уже есть. Нам нужен мальчик!

- Да вот ещё, - фыркает Лиза. - Девочка и точка.

- Мальчик, - не сдается Костик.

Они почти ссорятся, упираясь лбами, но их спор такой смешной и трогательный, что все только улыбаются. Сестра Жени покачивает головой, глядя на нас.

- Ну, раз так исторически сложилось, - говорит она, пригубив вино, - то вам, ребята, надо не две квартиры, а одну большую. Надо бы в этой стене дверь прорубить. Или расширить проем. Как в старых коммуналках, только наоборот для объединения семейства.

Рысь, уже основательно разогретый праздником и коньяком, ржет:

- Дверь? Да мы тебе целый портал организуем! Я договорюсь с нашими, они за выходные все сделают, по дружбе. Служебное положение обязывает помогать семьям героев!

Светка, всегда более практичная, качает головой:

- Да ну, возня с перепланировкой. Проще съехаться в одну квартиру. А ваши обе продать. Или вообще в дом, за город.

Мы с Женей переглядываемся. Решения пока нет. Но сама эта дискуссия, эти горящие глаза друзей, предлагающих свои варианты, - дороже любого подарка. Это значит мы не одни. Нас поддержат и помогут, в любой ситуации.

Остаток вечера пролетает в шуме, тостах, смехе. Дети спорят о поле малыша, Рысь и муж Нины спорят о лучшем способе пробить стену, Светка с Ниной разглядывают сайт с детскими вещами. Мы сидим с Женей в центре этого маленького шторма, просто держась за руки. Счастливые.

Проводив последних гостей и уложив перевозбужденных детей, мы, наконец, остаемся одни в тишине, пахнущей нашим счастьем. Усталость приятно ложится на плечи.

Женя подходит сзади, обнимает меня, и его губы касаются виска.

- Ну что, невеста? Не передумала? - шепчет он.

- Ни за что, жених, - отвечаю я, поворачиваясь к нему.

Мы целуемся медленно, без спешки, но с нарастающим удовольствием. Этот поцелуй не страсть, а тихое торжество. Чибис ведет меня в спальню, и его прикосновения сегодня особенно бережны, почти благоговейны. Каждое движение говорит без слов: «Я тебя люблю», «Ты моя», «Я берегу вас обоих». В этой нежности нет страха или неуверенности, только полное, абсолютное доверие и радость открытия друг друга заново, уже в новом качестве, как родителей нашего будущего.

Это не бурная страсть, а глубокое, медленное плавание в теплом море взаимопонимания. Мы улыбаемся в поцелуях, смеемся шепотом, когда он, стараясь быть осторожным, чуть не падает с кровати. Все смешно и прекрасно.

Потом мы лежим, сплетясь в темноте, рука Жени лежит на моем животе, а моя голова на его груди. Слушаю, как бьется его сердце ровно, мощно, надежно.

- Вот бы так всегда, - выдыхаю я в тишину, глядя в потолок, где пляшут отблески уличного фонаря.

- Так и будет, - отвечает он твердо, целуя меня в макушку. - Только лучше. Я обещаю.

И я верю. Потому что в этой темноте, под его рукой, будущее кажется не пугающим, а бесконечно светлым. Как тот самый огонек на экране УЗИ маленький, но такой сильный, указывающий путь. Наш путь…

Людмила

Сегодня день нашей свадьбы. Я стою перед зеркалом в белом платье и не могу отделаться от привычной мысли.

- Жень, - ворчу я, глядя на свое отражение. - Я похожа на гусеницу в коконе. Белую, пухлую и неповоротливую.

Он подходит сзади, его руки ложатся мне на талию. В зеркале я вижу его сияющее, счастливое лицо, с той самой хитрой искоркой в глазах.

- Ты с ума сошла? - говорит тихо, проводя ладонями по моим бокам, как бы очерчивая силуэт. - Во-первых, у тебя красивая талия, - его пальцы легко сжимаются в самом узком месте. - Она чертовски соблазнительная. Во-вторых, - его руки поднимаются чуть выше к груди, и я чувствую, как щеки горят, - здесь все просто шикарно. И в-третьих, - ладони скользят ниже, - вот это… это вообще мечта, а не попа. Ты не гусеница, Крош и не «вобла». Ты - женщина. Моя женщина. В самом лучшем, самом вкусном, самом желанном смысле этого слова.

Я смотрю в зеркало его глазами. Вижу не расплывшиеся бока, а мягкие, округлые линии. Не «лишний» вес, а тело, в котором живет наш ребёнок. Тело, которое он обожает. И правда, почему я должна считать себя неполноценной, если мой мужчина смотрит на меня, как на самое большое чудо в своей жизни?

Я улыбаюсь. И в этой улыбке растворяется последняя капля неуверенности.

К ЗАГСу мы подъезжаем не на лимузине. Нас везет, гудя сиреной, огромная, блестящая пожарная машина. Рысь, конечно, устроил это. Мы стоим на подножке, я, придерживая полы платья, а Женя, крепко обняв меня за талию, чтобы я не упала от восторга. У входа нас встречает громовое «Ура!» и хлопушки, которые пускают наши друзья, коллеги, родные. Лиза и Костя, такие нарядные, машут нам, сияя.

Церемония бракосочетания - это легкий, счастливый туман. Я слышу голос работницы ЗАГСа, вижу, как дрожит рука Жени, когда он надевает мне обручальное кольцо. Слышу свой голос, произносящий «да», - твердый и радостный. И вот уже раздаются крики «Горько!», и Чибис, уже мой муж, целует меня так, будто мы одни на всем белом свете. Долго, нежно и с такой гордостью, что у меня снова наворачиваются слёзы.

Потом объятия, цветы, смех. Едем в ресторан, который организовала сестра Жени, сделав нам сюрприз. Рысь важно берет слово, выходит вперед, стучит вилкой по бокалу и достает большой белый конверт.

- Так, любви-моркови вам и так хватит на сто лет вперед, - хрипит он, ухмыляясь. - Поэтому мы, ваши друзья, родственники, коллеги, а также некоторые неравнодушные граждане, - он кивает в сторону Лизы и Кости, которые таинственно подмигивают, - решили подарить вам не чайник. Тем более вы, как выяснилось, чайников и так уже два приобрели, - все смеются. - Это, - он протягивает конверт Жене, - на расширение жилплощади. Семья-то теперь большая, чтобы уже решили вопрос и жильем и место было всем.

Женя берет конверт, он тяжелый, не только от денег, а от значения. Муж смотрит на лучшего друга, на всех собравшихся, и его голос, обычно такой уверенный, слегка дрогнет.

- Ребята.… Вы что, с ума…

- Принимай, герой, и не выпендривайся, - отрезает Рысь, но по его глазам видно, как он рад. - Не каждый день командира женим.

Я заглядываю в конверт, который Чибис раскрывает, и у меня перехватывает дыхание. Там не просто символическая сумма. Там наша возможность. Мы присмотрели домик в городе, с садом для детей и мастерской для Жени. Но не хватало на первый взнос. Даже с моими «нехилыми декретными», как он говорит. А теперь… Теперь нам хватит. Безусловно.

Я обнимаю Женю за руку, прижимаюсь к его плечу и смотрю на всех этих людей, наших близких людей.

- Спасибо, - говорю я, и голос звучит четко, без дрожи. - Вы… вы исполнили ещё одну нашу мечту. Неожиданно и очень приятно.

Праздник длится до самого вечера. Мы танцуем, смеемся, Женя осторожно, но с упоением кружит меня в медленном танце, ладонь бережно лежит на моей спине. Я вижу, как Лиза учит Костью каким-то дурацким танцевальным па, как Светка что-то горячо доказывает Нине, жестикулируя, как Рысь пытается устроить конкурс на поедание торта на скорость и его одергивают.

Поздним вечером, когда гости разъехались, а дети остались ночевать у Нины, мы стоим на балконе нашего пока ещё общего с кошкой жилья. Тишина. Прохлада. Рука мужа на моем плече, моя на его руке, поверх которой лежит его ладонь на моем животе, где растет наш малыш.

- Ну что, жена, - говорит Чибис, целуя меня в висок. - Как ощущения?

- Ощущения, муж, - улыбаюсь я, прижимаясь к нему, - что все только начинается. И это «все» будет самым лучшим приключением в нашей жизни.

Мы стоим так, смотря на огни города, которые теперь горят для нашей новой, большой семьи. У нас есть любовь, проверенная временем и болью. У нас есть верные друзья. У нас есть будущее, которое мы построим вместе. В нашем доме. С нашими детьми.

И это самая настоящая, не сказочная и от того бесконечно ценная, история со счастливым концом. Который, на самом деле, является очень красивым началом.

_____

Евгений

Люда ворочается во сне, пытаясь устроиться поудобнее. Приоткрываю глаза, смотрю, как дрожат ее ресницы и кладу ладонь на округлый живот. Плавно поглаживаю, она жмурится и улыбается, все ещё делая вид, что спит. И тут я чувствую легкий, отчетливый толчок изнутри. Точно в центр ладони. Наш сын тоже проснулся и желает нам доброго утра.

Спускаюсь ниже, расстегиваю пуговицы на пижаме жены и прижимаюсь губами туда, откуда меня толкнули.

- И тебе доброе утро, боец, - шепчу, продолжая касаться губами кожи. В ответ получаю ещё несколько приятных толчков.

- Ай, ну все, поговорили и хватит, - вздыхает Кроша. - Полночи футболиста изображал. Или боксера. Уж не знаю, - зевает она.

- Почему не разбудила?

- И что бы ты сделал? - она поднимает вверх бровь. - Сыграл бы с ним матч? Тебе на службу, Жень, - мягко напоминает жена.

- Я помню, - в груди становится ещё немного теплее.

Мура запрыгивает на кровать, когда я с нее поднимаюсь. Трется о Людин живот, мурлычет. Тоже ждет прибавления. Если раньше она все больше вокруг меня крутилась и иногда на Крошу ревниво шипела, то теперь все наоборот. У моей женщины появилась пушистая охранница.

Пока я умываюсь и бреюсь, с кухни доносятся все более громкие звуки, а затем шуршание пакета.

Выхожу с полотенцем на шее, потираю пальцами подбородок.

- Смотри, - жена важно указывает на термос. - Тут настой шиповника. Того самого, что твоя сестра привозила. В пакете с зеленой салфеткой пирожки с мясом, а в этом, - указывает на пакет с персиковой салфеткой, - с яблоком.

- Крош, я даже не на сутки ухожу сегодня. Ну куда столько?

- Не надо? - она поджимает губы и отворачивается. - Ладно, - пожимает плечами и начинает разбирать пакет. - Соседке отнесу, она, в отличии от тебя, от пирожков не отказывается.

Гормоны сделали ее очень чувствительной, и теперь она не ворчит на меня, а расстраивается.

- Ещё чего, - забираю у нее пакет пирожков и упаковываю обратно. - Это только мои пирожки, - обнимаю ее сзади и целую в шею. - И ты моя. Не грусти.

- То-то же, - Кроша делает вид, что обижена, а сама нежится в моих объятиях.

- Ты как себя чувствуешь? Ничего не болит? Не тошнит?

- Всё хорошо, - она разворачивается и прижимает ладонь к моей чисто выбритой щеке. - Береги себя, - просит, заглядывая в глаза.

- Обещаю, - быстро целую ее и ухожу одеваться. Времени до выезда почти не осталось.

В прихожей сейчас немного неудобно. К стене плотно прижата башня из коробок, в которую мы складываем свою жизнь, чтобы перевезти ее в наш общий дом. Люда неловко задевает ее бедром.

- Ой, чёрт…. - стонет она, потирая ушибленное место.

- Осторожнее, - прошу ее. - Скоро все это закончится. Только сама ничего не таскай, поняла? - строго говорю ей. - Твоя задача в данном процессе только руководить.

Она хихикает как влюбленная девочка и согласно кивает:

- Я запомню, - заверяет меня.

- Вот и славно. Все, погнал, - подхватываю сумку и шагаю за порог.

Дорога в часть знакома до каждой трещинки в асфальте. Пальцы сами собой постукивают по рулю от предвкушения. Я соскучился по части, по специфическому запаху, по тренировкам, по нашему сплоченному составу.

Первые, кого вижу, въезжая на территорию, наш молодняк, только что вышедший с КПП. Пока я паркуюсь, в поле зрения появляется Рысь. Растягивает губы в довольной улыбке и идет ко мне. Бьет кулаком по плечу, а затем крепко его сжимает.

- Ну что, герой, обратно в строй?

- Ты тут поэтом стал без меня, я смотрю, - посмеиваюсь, шагая вместе с лучшим другом к зданию.

- Рад твоему возвращению, - уже серьёзно произносит он.

- А я-то как рад, ты себе не представляешь.

- Если честно, даже пробовать не хочу. Чур меня, чур, - он шутливо рисует крест в воздухе и плюет через плечо.

- Придурок, - смеюсь я.

Бросив сумку у нашего потертого дивана, отношу документы медику и переживаю контрольный осмотр.

- Добро пожаловать в строй, Евгений Юрьевич, - он убирает мои документы в сейф. - Но постарайтесь первое время не геройствовать. Хотя, о чем это я, да? - улыбается.

- Понятия не имею, Олег Борисыч. Все, я могу идти?

- Да иди уже, Жень, - машет он на меня рукой.

Выхожу из кабинета и почти натыкаюсь на дежурного.

- Чибис, тебя Петрович просил зайти.

Чуйка подсказывает, что не просто так он меня вызвал и не ради того, чтобы поздравить с возвращением. Поблагодарив дежурного, иду к знакомому, родному практически, кабинету. Стучу ради приличия, хотя могу этого не делать.

- Заходи, чего барабанишь? - раздается из-за неё. Шагаю внутрь. - Привет, Жень. Садись, - Петрович указывает на стул у своего стола.

Он поднимается, разливает кофе из кофейника по чашкам и ставит одну передо мной. Я не тороплю этого задумчивого, опытного мужчину, с которым мы прошли бок о бок очень много.

- Помнишь наш разговор в больнице? - начинает Петрович, сделав глоток кофе. - Так вот, дело мое сдвинулось и меня отправляют на покой. Ну, как, на покой. Буду консультировать вас, чтобы опыт на диване не пролежал, но реальность ты сам понимаешь. Пенсия.

Я молча киваю, потому что ему не нужны мои слова сейчас. Все, что происходит, нам было понятно и известно. Надеялись, конечно, что ему дадут отслужить ещё год или два хотя бы, но система беспощадна, и результат ее работы предсказуем и закономерен.

- Команду бросать нельзя, - продолжает Петрович. - Я, как и обещал, рекомендовал наверху твою кандидатуру на свое место. Написал рапорт, все необходимые бумажки. Там одобрили. Нужно лишь твое официальное согласие. Ты готов, Женя?

- Готов, - уверенно отвечаю ему. - Раз других вариантов нет.

- Есть, - усмехается он. - Пришлют вам напыщенного индюка из кабинетных, и будет он руководить, зная нашу работу в теории и по бумажкам. Что будет с частью? С командой?

- Не дави на меня, - прошу его. - Я не дурак. Согласен.

- Спасибо, Жень. И парням скажи, я их тоже не бросаю. Гонять теперь вместе будем.

Смеемся с ним, обсуждаем ещё некоторые формальности, и я ухожу работать.

Словно по заказу, раздается резкий, привычный до боли звонок. Дежурный выкрикивает адрес, номер вызова. Задымление в подвале жилого дома.

Тело помнит каждое движение. Я ни секунды не потерял в скорости, пока занимался восстановлением. Наша команда строго за отведенное время оказывается в машине и едет на вызов.

На месте дым, едкий и густой, валит из подвального окна. Быстро находим источник беды - картонный и пластиковый мусор, сваленный в углу, видимо, бомжами, загорелся и начал сильно дымить. Бычок бросили, сто процентов. Сколько раз говорим, что закрывать нужно двери, чтобы никто туда без необходимости не лазил. Опасно.

Справляемся быстро. Я ощущаю удовлетворение от того, что я снова могу все это делать. Я на своем месте.

Возвращаемся в часть. Достаю из сумки пакет с пирожками и кладу на стол. Рядом ставлю термос.

- Проставляюсь за возвращение, - улыбаюсь бойцам.

Довольный молодняк тащит кружки. Разливаю всем примерно поровну «зелье» от своей Кроши и Нины.

Следопыт принюхивается к содержимому своей кружки, морщит нос.

- А это что? - не понимает он.

- Шиповник. Очень полезный для иммунитета.

- Шиповник? - разочарованно переспрашивает он.

- А ты чего ждал? - Рысь с усмешкой смотрит на парня. - Вискарь?

- Да не, да я…

- «Я», «не», - передразнивает друг. - Пей, что дали, и не вые.… живайся.

Меня ещё раз поздравляют с возвращением и с удовольствием уплетают Людкины пирожки. Улыбаясь, отхожу к окну, достаю телефон и пишу ей:

«Спасибо, Крош. Пирожки-чудо. Ты тоже!»

И вновь чувствую, как в груди разливается теплое, самое настоящее счастье.

Конец