Juan Jose Millas

Juan Luis Arsuaga

La vida contada por un sapiens a un neandertal

© Juan Luis Arsuaga, Juan José Millás, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Однажды, много лет назад, я оказался в Атапуэрке[1] и по возвращении домой на расспросы о том, где я был, ответил:

– Навещал предков.

Этот опыт навсегда изменил мою жизнь. Я вернулся абсолютно убежденным в том, что между мной и далекими обитателями так хорошо знакомого доисторического поселения существовала необъяснимая физическая и ментальная связь.

Я ощущал ее так же явно, как чувствуешь нарывающую рану.

Разделявшие нас века были мелочью в сравнении с тысячелетиями, которые нас объединяли. Девяносто пять процентов человеческого существования пришлось на период первобытного общества, и мы совсем недавно вступили в короткий временной отрезок, именуемый эпохой Древнего мира. Это означает, что письменность, например, была изобретена вчера, даже если ей пять тысяч лет. Закрой я глаза и протяни руку, я мог бы коснуться рук древних обитателей Атапуэрки, а они могли бы коснуться моих. Они живут во мне сегодня, но уже тогда и я жил в них.

Это открытие потрясло меня.

Первобытность не только не была делом минувшим, она имела самое непосредственное отношение ко дню сегодняшнему. События того времени волновали меня куда больше, чем события моего столетия, потому что их лучше объясняли. Итак, я обзавелся основными книгами, касающимися этого вопроса, и начал читать. Как обычно, чем больше я узнавал, тем дальше простиралось мое невежество. Я читал и читал, не отрываясь. Во мне проснулась непреодолимая жажда узнать про палеолит, неолит и неандертальцев как можно больше, и я был на грани настоящей одержимости, когда понял, что, учитывая мой возраст и интеллектуальные ограничения, никогда не буду обладать знаниями, достаточными для написания необычной книги, которую замыслил после путешествия в Атапуэрку.

Что это была за книга?

Без понятия. Иногда это был роман, иногда – эссе, иногда – гибрид эссе и романа, а порой – репортаж или длинная поэма.

Я отказался от своей цели, но не от своей одержимости.

Между тем жизнь не стояла на месте. К примеру, я опубликовал роман, и меня пригласили представить его в Музее эволюции человека в Бургосе, посвященном стоянке древнего человека в Атапуэрке (провинция Бургос). Тогда же я познакомился с Хуаном Луисом Арсуагой, палеонтологом, научным руководителем музея и одним из руководителей раскопок на участке, где раньше находилось поселение. Арсуага был настолько любезен, что даже устроил мне экскурсию по учреждению, которое возглавлял. В моей библиотеке, касающейся доисторической эпохи или эволюции человека, были некоторые из его книг, и я проглотил их одну за другой, хотя, признаюсь, и не всегда был способен отдать им должное в полной мере, поскольку палеонтологи редко ориентируются на читателя при написании книг. Иными словами, мне не всегда было легко позиционировать себя как читателя равным Арсуаге-автору.

Как рассказчик он, напротив, показался мне дерзким, обаятельным, ловким. Я слушал его в буквальном смысле ошеломленный, потому что через каждые две-три фразы он вворачивал какое-нибудь красноречивое словечко. Я желал овладеть этим стилем, который в некотором смысле и был моим. Кроме того, я заметил, что о доисторической эпохе он говорит в контексте настоящего и ровно также на день сегодняшний ссылается через первобытные времена. В конечном счете он невольно стирал в отношении двух периодов все ограничения и рамки, живущие в наших головах благодаря традиционному образованию, и укреплял во мне ощущение близости к праотцам. Слушая его, я понял, что между этими мирами существует некий континуум, в котором я эмоционально застрял, но который не мог себе объяснить с рациональной точки зрения.

Минул год, а я продолжал читать и читать, пока, как мне кажется, не удалось разглядеть трещины в тонком зеркале, отделявшем меня от далеких предков.

Зеркале, которое отделяло меня от самого себя.

Я опубликовал еще один роман и снова получил приглашение представить его в Музее эволюции человека. Недолго думая, я попросил своих издателей организовать для меня, если возможно, встречу с Арсуагой.

Мы вместе пообедали.

Когда подали второе, набравшись мужества после трех-четырех бокалов Риберы-дель-Дуэро, я решил перейти непосредственно к делу.

– Послушай, Арсуага, ты выдающийся рассказчик. Для невежд вроде меня ты лучше объясняешь, когда говоришь, чем когда пишешь.

– Это все благодаря преподаванию, – заявил он, – приходится придумывать кучу всяких штук, чтобы ученики не засыпали на занятиях.

– Почему бы… – продолжил я, – нам не объединить усилия, ведь мы могли бы вести совместные рассуждения о жизни.

– То есть как это – объединить усилия? – спросил он.

– А вот как… Ты приводишь меня куда-нибудь – куда пожелаешь: на место археологических раскопок, в поле, в роддом, в морг, на выставку канареек…

– И?

– И рассказываешь мне о том, что мы видим, объясняешь мне это. Я делаю твое повествование своим: все обдумываю, отбираю необходимые материалы, облекаю в словесную форму и записываю. Думаю, у нас бы вышла превосходная повесть о бытии.

Арсуага налил себе бокал вина, несколько мгновений молчал, после чего мы продолжили есть и говорить о жизни: о наших проектах, о наших симпатиях и антипатиях, о наших разочарованиях… Мне показалось, что мое предложение его не заинтересовало и он притворился, будто ничего не слышал.

«Что ж, буду пробовать сам», – смирился я.

Но когда принесли кофе, он пристально посмотрел на меня, загадочно улыбнулся и, хлопнув ладонью по столу, сказал:

– Мы это сделаем.

И мы сделали.

Это асфоделус, растение Елисейских полей. Если однажды вы проснетесь среди асфоделуса, значит, вы мертвы.

Я смотрю на белые лепестки травянистого растения, которые раскрываются перед глазами словно галлюцинация, и спрашиваю себя, учитывая обилие цветов, не умерли ли мы, я и сеньор, с которым я только что разговаривал. Сеньор этот – Хуан Луис Арсуага, палеонтолог. Я – Хуан Хосе Мильяс, объект палеонтологических изысканий.

Мысль о том, что я умер, побуждает меня следовать за ученым, который в этот самый момент углубляется в низкие заросли, скрывающие под своим покровом неровности почвы, так что устоять на ногах оказывается задачей не из легких. Мы поднимаемся к вершине небольшой V-образной впадины, по дну которой протекает ручей. Арсуага проворно шагает по тропинке, едва заметной среди цветов. Я стараюсь идти за ним след в след, но порой спотыкаюсь, падаю и встаю, не произнося ни звука, опасаясь, как бы он не обернулся и не застиг меня в унизительном положении.

Наконец он достигает вершины, где останавливается и ждет, пока я его догоню, чтобы показать мне гранитный скальный массив, напоминающий театральную сцену, где занавесом служит прозрачный водопад. Глаз видит, ухо слышит, носовая полость увлажняется, кожа реагирует c благодарностью на мелкие брызги, летящие от водопада и освежающие нас. Все чувства обострены, все пять из них – и даже больше, будь они у нас, – работают.

Зачем мы здесь? Прежде всего, чтобы увидеть водопад, а может быть, и затем, чтобы водопад увидел нас. На мгновение, в лучах упоительного пятичасового солнца четырнадцатого июня, я понимаю, что за всю свою жизнь еще ни разу не ощущал единения с природой. Я замечаю, как атрофировавшиеся за ненадобностью чувства, ответственные за восприятие глубинных колебаний этой самой природы, пробуждаются, чтобы подарить мне несколько секунд, может быть, десятые доли секунды, всеобъемлющего согласия с собой и окружающим миром.

«Здравствуй, водопад», – говорю я, не размыкая губ. «Добро пожаловать, Хуанхо», – отвечает он мне телепатически.

Быть может, я все-таки умер?

Правда, похожего сочетания раздражителей я не помню: благоухание многочисленных растений, разнообразие красок, прохлада водяной завесы, ощущение новизны при вдыхании чистого воздуха, жужжание насекомых… Мне вспоминается – ничего не поделать – реклама духов. Каждый, даже в загробном мире, становится жертвой собственных идеалов. Но на этот раз я не на диване перед телевизором, а внутри рекламы, как будто мне ввели какой-то наркотик. Мы находимся в глубине храма без стен.

– А что есть природа, если не храм? – полагаю, сказал бы Арсуага, если бы раскрыл рот.

Мы приехали, чтобы отдать дань уважения водопаду, но прежде всего, чтобы стать свидетелями цветения ракитника – невысокого растения, на стеблях которого в это время года распускаются цветы разных оттенков желтого, придающие пейзажу необычную яркость, как на картинах Ротко[2].

На мгновение жизнь лишилась своей зловещей, угрожающей стороны. В этот миг она стала чистым движением, и я был частью этого движения: движения жизни. Так, мои видения были то желтыми, как ракитник, то белыми, как асфоделус, порой фиолетовыми, как лаванда, а иногда зелеными, как трава или колосья, усеивающие пейзаж. И каждый цвет предлагал бесконечное разнообразие переливов, через которые мой разум двигался с медлительностью тени, ползущей по ретаме.

Цветение ракитника.

Через месяц, а может быть, и раньше, когда солнце уже начнет пригревать, эти желтые тона исчезнут с тем величием, с каким умирает все малое.

– Ничто не сравнится с побегом из колледжа, – сказал тогда Арсуага.

Так и было. Мы сбежали из колледжа, потому что в это время, тогда, 14 июня, он должен был находиться в Комплутенсе и, полагаю, проверять экзаменационные работы, а я – у себя дома, пытаясь написать первые строки романа, герои которого преследовали меня уже несколько месяцев. Вместо этого мы оказались на перевале Сомосьерра, в девяноста пяти километрах от Мадрида, на высоте порядка полутора тысяч метров, и наслаждались неожиданным отдыхом.

– Здесь около двухсот пятидесяти миллионов лет назад находилась горная цепь высотой с Гималаи, но со временем она была разрушена. То, что мы видим сейчас, – это ее корни, – показывает мне палеонтолог, когда мы отправляемся в обратный путь. – Этот совсем недавно возникший ландшафт – результат отказа от животноводства. Пастбища из-за кустарника оскудевают. В Испании, – добавляет он, не переводя дыхания, – можно выделить два больших периода: первый начинается в эпоху неолита и длится до 1958 года, когда технократами из «Опус Деи»[3] были разработаны планы развития. Деревня до того времени была людным местом, полным голосов, жизнь там была веселой, везде бегали детишки. Она напоминала шумную улицу. К 1970 году сельская местность опустела, никого не осталось. Сегодня в европейских странах сельское население составляет не более пяти процентов.

– Точно, – кивнул я в знак согласия, стараясь не споткнуться.

– Кстати, я забыл сказать тебе, что ты должен прочитать книгу«Почему я съел своего отца».

– Хорошо, о чем она? – спросил я, будто название не говорило само за себя.

– А ты прочти. Ее написал Рой Льюис[4]. Взгляни на эти дубы. Недалеко отсюда еще есть березовая роща.

Новая встреча с Арсуагой состоялась спустя пару недель. Между тем я периодически возвращался мыслями к идее смерти, но скрывал это от семьи и своего окружения. Я притворялся живым, вел обычный образ жизни и продолжал посылать статьи в газеты; многие из них были написаны будто из потустороннего мира, хотя никто из читателей никогда не говорил мне об этом. Могу добавить, что в те дни существование мое приобрело иной смысл, ранее отсутствовавший.

Время близилось к полудню, когда палеонтолог встретил меня у дверей дома, и теперь мы направлялись на его «Ниссане» в сторону Сьерра-Норте, находящегося в провинции Мадрид.

– Я собираюсь сделать тебе сюрприз, – сказал он.

Машину вел Арсуага, чтобы я мог делать записи в маленьком красном блокноте, купленном много лет назад в книжном магазине в Буэнос-Айресе; я хранил его в надежде написать блестящее стихотворение, которому не суждено было появиться на свет, так что сейчас я уже оставил всякие попытки.

Некоторое время мы ехали в тишине, слушая по радио программу, где обсуждали очередную знаменитость.

– Мы – те еще сплетники, – заметил Арсуага. – Сплетни часто ассоциируются со слухами и потому считаются чем-то недостойным, хотя это разные вещи. Слухи служат для контроля над властными структурами. Когда лидер делает нечто, противоречащее общепринятому мнению, он становится жертвой сплетен. Как ты думаешь, чем закончилась эволюция иерархических систем, основанных на силе?

– Понятия не имею, – ответил я.

– Их уничтожил обычный камень. Мы – единственный вид, метко бросающий предметы. Древние люди развили в себе эту способность, в отличие от тех же шимпанзе. Меткость сыграла важную роль в эволюции человека: она способствовала развитию нервной системы и мускулатуры. Причина, по которой шимпанзе не научились обтесывать камень, носит отнюдь не когнитивный характер: все дело в отсутствии у них необходимого уровня координации.

Палеонтолог повернул голову и посмотрел на меня, словно желая убедиться, что я слежу за ходом его мыслей. Я слегка кивнул в сторону дороги, как бы напоминая, что он находится за рулем. Взглянув на его профиль, я отметил, что это профиль птицы с выдающимся вперед носом. Когда-то давно, кажется, по радио, я слышал его слова о том, что выступающий нос – это характерная черта человеческого лица, поскольку у остальных приматов носы плоские. С тех пор я всегда смотрю на этот отросток с некоторой долей подозрения, в том числе и на свой собственный. Если приглядеться, то это любопытное дополнение: незваный гость посреди лица. Нос Арсуаги, как я уже упомянул, придавал ему птичий вид, а зубы, слегка неровные, лишь усиливали это впечатление. Дополняли образ волосы, белые и взъерошенные, – как хохолки у некоторых тропических птиц.

Палеонтолог вздохнул и ностальгически улыбнулся:

– Историки недооценивают важность такого навыка, как метание. Камень, брошенный в голову гиены, способен ее убить. Собаки убегают, когда мы наклоняемся, чтобы подобрать камень, потому что, попади он им в пасть, они лишатся зубов. Метание камней – штука очень серьезная, против этого никакая физическая сила не спасет.

– Как в притче о Давиде и Голиафе, – вспомнилось мне.

– Вот именно, – продолжал он. – Благодаря камню на смену силе пришла политика. Слухи для нас – те же камни, они разрушают репутацию человека и лишают его возможности стать руководителем.

– А сплетни?

– Сплетни – это форма принуждения, не позволяющая выходить за определенные рамки. Это очень угнетает, особенно в небольших сообществах. Смотри, какая ретама. А вот ладанник уже отцвел.

Через долину Лозойя, по которой бежит одноименная река, мы въехали в Сьерра-де-Гвадаррама, что на северо-западе автономного сообщества Мадрид.

– Сьерра-де-Гвадаррама, – сказал палеонтолог, меняя тему разговора, – не самая высокая и не самая красивая гора, но самая значимая с культурной точки зрения. Ее воспевали все поэты и мыслители периода регенерационизма[5]. Надо отметить, что регенерационисты не были писателями из кофеен, они были связаны с природой. Они – лучшее, что есть в испанской культуре двадцатого века. После Гражданской войны отношение к сельской местности и спорту сильно испортилось, поэтому интеллектуалы после войны не ехали в сельскую местность. Посмотри направо: это Пеньялара.

Я мимоходом бросил взгляд на часы: уже наступило время обеда, но палеонтолог, похоже, даже не думал о том, чтобы направиться в ресторан. Если я не поем вовремя, от падения уровня сахара или дефицита углеводов – не знаю, одним словом, чего-то в моей эндокринной системе – у меня портится настроение, поэтому лекцию своего приятеля я слушал с большим трудом.

Однако, оставив позади небольшую деревушку, тоже носящую название Лозойя, мы буквально попали в рай.

Моему взору открылся пейзаж, будто не принадлежащий этому миру.

Еще одно доказательство того, что мы умерли?

Солнце в зените опьяняло своим светом, будоража чувства, порождая ощущение дополненной реальности, словно ты грезил наяву. Я открыл окно машины и с каждым вдохом наполнялся светом; я стал потеть светом, свет проникал в мои поры, достигал моих костей, пронизывал мой костный мозг, выходил через спину и продолжал свой путь к центру земли, где, вероятно, превращался в темный сгусток энергии, лучащийся изнутри. Вокруг не было никого: ни автолюбителей, ни мотоциклистов, ни велосипедистов, и только тень, напоминавшая по форме птицу, прорывалась время от времени сквозь безмолвную материю, из которой состоит воздух.

– Это Тайная долина? – спросил я.

– Да, – ответил палеонтолог. – Долина неандертальцев. А «тайной» она называется, потому что располагается в крайне изолированной местности.

В прошлый раз он рассказывал об этой долине и обещал однажды показать мне ее, что для меня означало посещение бабушки и дедушки, ведь я неандерталец. Я знал об этом еще со школьных времен, и потому дети вида Homo sapiens[6] – а они были теми еще сволочами – странно на меня поглядывали. Мне приходилось прилагать титанические усилия, чтобы скрыть свою «неандертальскость», и вся моя жизнь проходила в наблюдениях за сверстниками и попытках подражать их поведению; в общем, времени на учебу у меня практически не оставалось. Я откладывал все на потом, тем самым превращаясь в еще большего неандертальца. На первый взгляд моя семья ничем не отличалась от всех прочих, а потому я сразу заключил, что меня усыновили, что я дурацкий приемыш; но считал я так до тех пор, пока не наткнулся на телепередачу о неандертальцах и не узнал себя в главном герое, с которым мы походили друг на друга как две капли воды. Мои родители ничего не заметили, и, как полагал мой отец (самый настоящий Homo sapiens), человеку уже удалось вырваться из этого состояния.

– Почему? – спросил я.

– Потому что неандертальцы, – сказал он, – не были склонны к символическому восприятию мира.

Я не осмелился спросить, в чем заключалось это самое символическое восприятие мира, но, заглянув в энциклопедию, выяснил, что такое символ. Например, флаги. На мой взгляд, так себе символы, но, в надежде сойти за человека разумного, я притворился, что они меня заинтересовали. Нас окружали всевозможные символы. Жемчужное ожерелье моей матери от ювелирного бренда Majorica[7], например, тоже было символом (положения в обществе). Более того, я узнал, что неандертальцы и Homo sapiens обменивались всевозможными материалами, включая генетический. Вначале Homo sapiens давали неандертальцам стеклянные ожерелья в обмен на еду, потому что первые славились страстью к гастрономии, а вторые – ко всяким блестящим побрякушкам. Неандертальцы, не обладая символическим мышлением, думал я, вряд ли понимали значение этих вещиц, но были опьянены их сверканием. Дело в том, что после столь длительного обмена материальными благами, а также в процессе притирки друг к другу, неандертальцы и Homo sapiens стали делить ложе. Homo sapiens, будучи умнее, просто таким образом развлекались, а наивными неандертальцами руководила любовь. С этого и начался обмен генетической информацией.

У меня, как у неандертальца, была очень трудная юность, ведь я любил девушек не за их деньги (отсутствие склонности к символизму не позволяло мне оценить всю прелесть этих бумажек), а за их ослепительную красоту. Но им нравились юноши, разбирающиеся в символах, то есть понимающие ценность автомобиля «Рено». Иными словами, возможности обменяться с кем-то генетическим материалом у меня не было. Девушки соглашались поужинать, но убегали, как только речь заходила об интимной близости.

Приходилось тяжко, да и до сих пор так, по правде сказать. Я продолжаю притворяться, что понимаю Homo sapiens, что я такой же, как они, но на самом деле я ужасно мучаюсь, поскольку человек разумный довел свои интеллектуальные способности до таких пределов, имитировать которые крайне трудно.

Наконец палеонтолог привез меня домой. Полагаю, это и был тот сюрприз, о котором он говорил мне в дороге.

От открывавшегося вида захватывало дух. Это было похоже на архетипическую долину, гиперреальную долину.

Это было похоже на ДОЛИНУ.

– Можешь поверить, что все это и вправду существует? – пробормотал он, заглушая мотор.

Мы молча вышли из машины. Палеонтолог взял с собой зонт и теперь, раскрыв его, чтобы защититься от солнца, начал взбираться по пологому склону в поисках удобного места для обзора.

– Смотри, – сказал он, указывая на какое-то растение, – это медвежье ухо. Его использовали для ловли рыбы: бросали в естественный бассейн реки, подобный тому, который образовался здесь внизу, и рыба всплывала полумертвой. Посмотри на шиповник. И на маки. Маки. Мак – мой любимый цветок. Этот красный цвет просто не описать словами. И не пропусти хариллу.

Называя растения, он нежно поглаживал их кончиками пальцев левой руки, а в правой все еще держал зонтик. Что до меня, то, если раньше все это было мне чуждо и незнакомо, теперь, помимо медвежьего уха, шиповника и маков, я узнал о существовании львиного зева, лугового клевера, воловика итальянского и льна дикорастущего, из чего заключил, что слово является своеобразным органом зрения – зрения, в данном случае, расширенного, потому что, куда бы ни устремился взор, я везде видел яркое торжество жизни. Обыкновенная пчела, ныряющая в цветок, казалась самым настоящим представлением.

– Мы, европейцы, ничего не понимаем, – услышал я слова Арсуаги, обращенные скорее к самому себе, чем ко мне.

Человек с зонтом по-птичьи взобрался на зеленый откос, выступающий над поверхностью земли словно макушка плохо зарытого черепа. Я подумал о каменном море.

– Чистый известняк, – прочитал он мои мысли. – Вот почему здесь так много пещер. Из-за известняка.

– На какой высоте мы находимся?

– Тысяча сто метров. Это тектоническая долина, здесь отсутствуют флювиальные формы рельефа.

– И что это значит?

– В тектонической долине река, образующаяся вследствие орогенеза и тектонических движений, адаптируется к местному рельефу. Центральная Кордильера – это возвышенность, откуда берут свое начало реки, впадающие в Тахо и Дуэро. Иными словами, это поперечные долины. Реки прокладывают свои русла, а затем спускаются к центру двух плато – так формируется речная сеть. Мы говорим, что эта долина невидима, потому что ее нельзя увидеть ни из одной точки горной системы. А тот перевал – это Малангосто, где проходил Архипресвитер Итский, приходской священник муниципалитета Сотосальбос. Именно там он встретил горянку, мохнатую как медведь, с которой ему пришлось разделить ложе, дабы она пропустила его. Это была плата за проход. Здесь водились медведи.

Мы движемся по каменному морю, по макушкам черепов, под лучами солнца, от которых Арсуагу защищает его зонт. На месте каждой поляны некогда существовало доисторическое поселение.

– Здесь, – сказал он, – всегда существовали самые разные формы жизни, так как есть вода и разнообразная растительность. Обрати внимание: рядом с рекой растут ясени, дубы, дальше – сосновый лес, а чуть выше – заросли альпийского кустарника. И наконец, на самом верху – альпийский луг. Подъем на горный перевал напоминает путешествие к Полюсу. Данный ареал носит название аркто-альпийской дизъюнкции.

Мы прибываем на место доисторических поселений, укрытых огромными простынями из пластика, напоминающими саваны.

– Сезон раскопок еще не начался, – объясняет Арсуага, – поэтому сейчас все закрыто.

Я поинтересовался, можем ли мы зайти в одну из пещер, видневшуюся сквозь занавеси, но палеонтолог отказался с выражением лица, которое говорило само за себя.

– Эти пещеры, – добавил он, – были обитаемы. В местах раскопок мы обнаружили останки львов, находящихся, как известно, на вершине пищевой цепи. Соответственно, там, где есть львы, есть и бизоны, и лошади, и лани, и зубры, и дикие кабаны – кто угодно. Для людей пещера – прекрасное место, потому что зверю некуда оттуда бежать, а значит, загнать его не составит труда. Худшее место для охоты – степь, если только ты не умеешь ездить верхом. К слову, Кастилия была тогда частью пустыни Гоби.

– А как же неандертальцы?

– Здесь все неандертальское. Гляди, у пещеры нет крыши, хотя когда-то она была, – увы, ничто не вечно, ведь прошло уже пятьдесят тысяч лет. Тут мы нашли зубы девочки, жившей в то время, и черепа рогатых животных, которые на самом деле были трофеями, – можно заметить, что попытки их сохранить носили не утилитарный, а ритуальный характер.

– Символическое поведение?

– Другого объяснения нет.

Я спрашиваю себя: с чего, черт побери, мой отец решил, что у неандертальцев не было склонности к символизму? Я стал писателем, притворяясь, что она у меня есть, а оказалось, что она и вправду у меня есть.

В порыве эмоций я собирался рассказать палеонтологу о своей «неандертальскости», но сдержался, так как мы встречались всего пару раз, и я не хотел произвести плохое впечатление настолько быстро.

Мы остановились у горных пород, которые, похоже, образовались в результате камнепада. Мой знакомый объяснил:

– Горная порода служила козырьком, выступом и создавала укрытие вроде навеса над автобусной остановкой. Как видишь, козырек обрушился, а эти камни – то, что от него осталось. Прямо под ним, вот здесь, располагалось пристанище неандертальцев. Напомню: происходило все семьдесят тысяч лет назад. Здесь они разводили огонь и ели, поглощали свою добычу до последнего куска, так что бизон превращался в груду костей. Здесь же они занимались обработкой камня, используя довольно сложную технику, известную как индустрия Леваллуа или метод подготовки нуклеуса.

Пока палеонтолог в мельчайших подробностях описывал мне этот самый метод, на что я из соображений собственной безопасности старался не обращать внимания, моему взору на краткий миг открылось поселение неандертальцев, каким оно было в их бытность. Даже закрыв глаза, я видел его, потому что эта сцена разворачивалась одновременно в моей голове и вне ее. Любопытно, что под выступом, служащим для них навесом, нет ни понедельников, ни вторников, ни сред, ни даже воскресных дней – как хорошо! Здесь нет ни января, ни февраля, ни марта, ни Рождества, разумеется. Нет полудня или трех часов пополудни, поскольку неандертальцы не изобрели часы, – у них достаточно дел: скажем, развести огонь, выдубить шкуры, которые защитят их от холода, и подготовить снаряжение для охоты.

Есть группа мужчин и женщин всех возрастов: старики, молодые, младенцы, люди среднего возраста. Под впечатлением от книги самого Арсуаги, я обращаю внимание на неандертальца, пытающегося извлечь костный мозг из кости какого-то травоядного животного. Девочка-подросток кладет кость на плоский булыжник, который служит ей наковальней, и ударяет по нему круглым камнем. Сперва камень соскальзывает, но после нескольких попыток бедренная кость (если это бедренная кость) бизона (если это бизон) раскалывается, и девочка получает доступ к костному мозгу, который представляет собой самую настоящую калорийную бомбу.

Голос палеонтолога вывел меня из состояния задумчивости:

– Здесь обитало много диких животных, но не было кремня для изготовления орудий охоты, поэтому люди приспособились к тому, что имелось под рукой, – а именно к кварцу. Кварц – дерьмо, но неандертальцы научились его обтесывать и использовать для своих нужд. Невероятно!

– Да, – сказал я, активно кивая головой и пытаясь не показать, что слушаю без особого внимания.

– А сейчас, – добавил Арсуага, – мы отправимся в Пуэрто-де-Котос и съедим по порции рагу с фасолью и по яичнице в ресторане моего друга Рафы, а затем спустимся по другой стороне горного хребта и на этом завершим наше сегодняшнее путешествие.

Я забыл о голоде, но при упоминании фасоли и яичницы, в сопровождении небольшого количества жареного картофеля собственного приготовления представил их себе так же ясно, как белый день.

Пока мы спускались к машине, я поинтересовался, когда смогу попасть на место раскопок.

– Ты все еще не понял, – сказал он, прикрываясь своим африканским зонтом, – что, оказавшись на месте раскопок, ты не перенесешься в первобытность: так думают лишь невежды. Первобытное общество никуда не исчезло, оглянись вокруг, оно здесь, повсюду. Оно живет внутри нас с тобой. В местах археологических раскопок мы находим только кости, а истинной первобытностью обладает животное, мелькающее словно тень.

Когда наступило лето, палеонтолог уехал на раскопки, а я вернулся к писательству, опасаясь, конечно, что столь длительная разлука станет постоянной. Арсуага не из тех, кто активно пользуется электронной почтой или много общается по телефону и, уж тем более, в мессенджерах. Он привык держать дистанцию, притом до такой степени, что за лето между нами вполне могла возникнуть стена, преодолеть которую по осени было бы непросто. Удивительно, но первого августа я получил электронное письмо с заданием от моего знакомого: я должен был провести анализ следов, оставленных на пляже детьми трех-четырех лет.

– Если ты это сделаешь, – пообещал он, – я объясню, что такое бипедализм.

К письму он приложил отпечаток ступни своей дочери, добавив, что Люси была ростом с трех- или четырехгодовалого ребенка.

Боже мой, Люси!

Та самая Люси, жившая около трех миллионов лет назад, чьи останки были обнаружены в Эфиопии в 1974 году. Ее рост составлял чуть больше метра, вес – менее тридцати килограммов, а умерла она, когда ей не было еще и двадцати. В тот момент, когда археологи обнаружили ее кости, они слушали песню группыThe Beatles – Lucy in the Sky With Diamonds[9].

Люси принадлежала к семейству гоминид (австралопитеков), обитавших в Африке несколько миллионов лет назад. В моем воображении она была первой двуногой женщиной в истории, и я всегда испытывал к ней безграничную жалость. Я представляю, как она спускается с дерева, встает на задние конечности и пересекает границу сельвы и саванны, не имея при себе иного оружия, кроме двух походящих на протезы рук, которыми она еще не умеет пользоваться. Меня до глубины души трогает любопытство и беспомощность маленького, такого хрупкого существа, намеревающегося покорить землю, населенную страшными хищниками, вроде львов, и различными заразными микроорганизмами; а ведь ее иммунная система совершенно не была к этому готова.

От упоминания Люси на глаза у меня навернулись слезы, так что я ежедневно спускался к пляжу, чтобы посмотреть на отпечатки ног детей, сделать пометки и сфотографировать их, – и каждый из этих следов был для меня своеобразным ее, Люси, олицетворением. Ступня, показалось тогда мне, имеет крайне сложную архитектуру – гораздо более сложную, чем своды самого помпезного готического собора. И я подумал, что по мере того, как на протяжении всего исторического процесса люди медленно, сантиметр за сантиметром, росли, в них укоренялся какой-то процент МЕНЯ. А какой процент МЕНЯ встретился лицом к лицу с саванной вместе с Люси?

«Странная вещь, – рассудил я, – эта ДВУНОГОСТЬ! Да и сам человек тоже».

Я ответил на письмо Арсуаги этими сентиментальными (возможно, несколько поверхностными) соображениями, после чего он научным языком описал мне, что происходит в процессе ходьбы:

«Стопа, – рассказывал он, – приземляется на пятку, то есть заднюю опору свода стопы, после чего вес переносится по внешнему краю стопы на переднюю опору свода. Затем происходит сгибание пальцев ног, на которые далее и опирается стопа. Последний толчок дает большой палец, и нога делает движение вперед подобно маятнику. Следы передвигавшихся на двух ногах австралопитеков, датированные тремя с половиной миллионами лет назад, идентичны следам, оставляемым нашими детьми на песчаном пляже. И все эти биомеханические движения мы выполняем совершенно не задумываясь».

Я прочитал его письмо с мобильного телефона рано утром, когда гулял по пляжу Агилар, расположенному в Мурос-дель-Налон, в Астурии. Отметив сводчатое строение своих стоп, я изучил их внутренние и внешние своды и удостоверился, что действительно приземляю ногу на пятку, а импульс от этого удара передается передней опоре через подъем, достигая пальцев ног, особенно большого пальца, который, подобно пружине, двигает ногу вперед. Двуногость показалась мне грамматическим чудом, словно все эти движения от задней части стопы к передней можно было синтаксически проанализировать как предложение: существительное, глагол, прямое дополнение. Я подумал, что больше никогда не буду ходить абы как.

Позже, дома, я нашел на компьютере ту самую песню Lucy in the Sky With Diamonds и много раз ее переслушивал, расхаживая по комнате из угла в угол.

Picture yourself in a boat on a river, with tangerine trees and marmalade skies. Somebody calls you, you answer quite slowly, a girl with kaleidoscope eyes.

(Ты нарисуй себя в лодке на речке, Кругом мандарины, а свод – мармелад. Кто-то окликнет, ты тихо ответишь, Девчонка, чей радужен взгляд.)[10]

Потрясающе!

Как-то в сентябре палеонтолог назначил мне встречу в восемь часов утра у входа в зал Иеронима Босха в музее Прадо. Я был рад получить от него весточку, ведь мы не общались с момента нашего разговора о Люси, но ответил, что пинакотека (именно это слово пришло мне на ум) открывается только в десять часов. Арсуага сказал, чтобы я не беспокоился, он обо всем позаботится.

– Будь на месте в восемь.

Влиятельные представители вида Homo sapiens, подумал я, оказывают друг другу много услуг.

За день до встречи у меня разболелся зуб, не дававший мне покоя уже несколько месяцев. Я позвонил стоматологу, и тот сказал, что у него есть окно как раз в то время, когда мы должны были увидеться с Арсуагой. От похода к дантисту я отказался из опасений пропустить встречу с палеонтологом и после прескверной ночи, перед выходом из дома, выпил ампулу «Нолотила», которую хранил в потайном ящике с отварами против болей и тошноты (а также на случай самоубийства). По правде сказать, эти ампулы предназначены для инъекций, но в крайних случаях их можно принимать перорально. Лучше всего подержать содержимое во рту некоторое время: так препарат всасывается через слизистую и достигает болевых центров за считанные секунды.

Утренний воздух, и без того освежающий, как бывает в это время года, хорошо бодрил, и я шел по своей улице к метро, чувствуя, как немеют десны под действием принятого мной препарата. «Все будет хорошо!» – пообещал я себе в вагоне метро, пробегая глазами последние записи в красном блокноте, купленном когда-то в Буэнос-Айресе.

По привычке я прибыл в условленное место на полчаса раньше и обошел окрестности, внимательно следя за тем, как молекулы метамизола натрия, входящего в состав «Нолотила», пробегают по бороздам моего мозга, где только что начал вырабатываться гормон счастья, известный как эндорфин, если таковой вообще существует. Охватившее меня чувство умиротворения побеждало тревогу. Затем я впал в состояние задумчивости и уже собирался зайти в церковь «Лос-Иеронимос», чтобы немного поговорить с самим собой («тот, кто говорит наедине с собой, надеется однажды поговорить с Богом»), но удержался, опасаясь наткнуться на какого-нибудь литературного критика, который потом непременно напишет обо мне в социальных сетях.

Ровно в восемь часов я прибыл в условленное место и увидел палеонтолога, направлявшегося ко мне в сопровождении неизвестной дамы. Поравнявшись, мы пожали друг другу руки, и он представил нас:

– Лурдес, моя жена. Хуанхо.

Я вежливо поприветствовал Лурдес, но мне не понравилось, что он пришел с ней, – это не семейное дело. С первых встреч между нами с Арсуагой выстроились отношения двух гетеросексуальных мужчин, и они работали. Так зачем же их менять? Мне казалось, что палеонтолог нарушил негласный договор, который, вероятно, существовал исключительно в моей голове. В конечном счете присутствие Лурдес вызвало во мне, вдобавок к заниженной самооценке, защитную реакцию в виде ревности. В один прекрасный момент, когда мы ходили по музею Прадо, я подумал, что он бросит меня, чтобы посвятить себя ей.

Двери пинакотеки (снова пинакотека) открыл нам Виктор Кагеао, архитектор галереи, который также будет сопровождать нас в процессе экскурсии и с которым Арсуага постоянно обменивался мнениями о последних изменениях в музее. Отозвав палеонтолога чуть в сторону, я попросил его не тратить время на болтовню с архитектором, так как это отвлекает нас от цели, какова бы она ни была, – я все еще не знал о ней. Он посмотрел на меня как на грубияна и сказал:

– Дружище, нам оказали услугу, впустив в музей в такой час.

Я решил покориться и присоединился к группе, стараясь выглядеть естественно. Наши шаги гулко отдавались в пустых галереях. Я никак не мог выбросить из головы концепцию ДВУНОГОСТИ и мысли о своем «Я». Так мы и ходили – четверо ДВУНОГИХ в поисках знаний.

Совершенно неожиданно мы попали в круглую комнату, известную как Sala de las Musas[11], потому что в ней размещались девять муз, каждая на мраморном постаменте: Каллиопа, Клио, Эрато, Талия… Палеонтолог объяснил, что эти статуи когда-то украшали Виллу Адриана.

– Того Адриана, – добавил он, – о котором говорится в«Воспоминаниях Адриана», переведенных Кортасаром.

В сущности, он имел в виду роман Маргерит Юрсенар[12], переведенный на испанский язык аргентинским поэтом.

– Но эти музы, – заключил он, прежде чем мы начали останавливаться перед каждой из них, – полностью одеты, поэтому сегодня они не представляют для нас интереса.

Как я уже отметил, мне не было известно, зачем мы пришли в этот музей, но, дабы не попасть впросак, я решил не задавать лишних вопросов.

Мы продолжали ходить из зала в зал, а наши шаги разносились эхом вокруг. Мы с Лурдес хранили молчание, в то время как Арсуага оживленно беседовал с архитектором. В свою очередь, молекулы действующего вещества «Нолотила» продолжали блуждать по моему мозгу, вызывая то тут, то там вспышки оптимизма, но вместе с тем вводя меня в какой-то языковой ступор, – словно, пересекая речевые центры, они ограничивали их деятельность. Отчасти мое молчание было вызвано злобой из-за присутствия Лурдес и архитектора, а отчасти – онемением десен, открыв рот, я боялся потревожить нерв в зубе.

На пути к месту назначения, все еще остававшемуся для меня загадкой, мы остановились перед бронзовой головой, вид которой не мог оставить равнодушным никого, – по крайней мере, не того, кто двумя часами ранее принял сильное обезболивающее.

– Сегодня бытует мнение, что данный бюст принадлежит македонскому царю Деметрию Полиоркету, – сообщил Арсуага, – но мне лично нравится думать, что это Александр Великий[13].

Я подошел к ней, к этой голове, которая находилась на одном уровне с моей, и понял, что она, должно быть, изначально принадлежала статуе колоссальных размеров. Благодаря недавней реставрации бюст приобрел первоначальный бронзовый цвет, и, несмотря на трещины и незначительные следы коррозии на носу, были прекрасно видны черты этого очень красивого, атлетически сложенного молодого человека с приоткрывающими уши локонами и пухлыми губами, оформленными в тронутый тщеславной улыбкой рот. От скульптуры веяло той степенью нарциссического спокойствия, которую не сможет обеспечить ни один транквилизатор последнего поколения. Выражение лица молодого человека говорило о том, что он погружен в размышления над какими-то платоническими материями. Несмотря на остроту ума, угадывавшуюся по высокому лбу, он, казалось, не был ничем обременен, а из пустых глазниц на тебя будто смотрели невидимые зрачки.

– Взгляни на него в профиль, – услышал я слова Арсуаги.

Палеонтолог обладает дьявольской способностью находить правильный ракурс для наблюдения за античным миром. Я посмотрел на бюст сбоку: с этого ракурса он также являл собой неоспоримое совершенство. Я бы забрал домой эту голову, датированную приблизительно 300 годом до нашей эры.

– Он выглядит так, будто недавно побрился, – отметил я, глядя на гладкую поверхность его щек.

– Превосходное наблюдение, – сказал Арсуага, вернув мне чувство уверенности в себе. – Первым великим историческим деятелем, который начал брить бороду, был Александр Македонский. Его отец, Филипп II, напротив, этого не делал. Поищи в интернете, и ты сам убедишься. Запомни: борода – вторичный половой признак.

– Македонский был гомосексуалистом? – поинтересовался я.

– Македонский не поддается никаким классификациям, он недосягаем, он подобен богу; у него нет граней, его нельзя классифицировать или изучить. Его современники задавались вопросом, откуда он взялся. Сам Александр как-то спросил у оракула, кто его отец, и оракул ответил, что Зевс. В любом случае вопрос о бороде сегодня как никогда актуален, поскольку мы живем в эпоху гендерной дифференциации.

«Вот мы и добрались до гендерной дифференциации», – сказал я себе. В музей нас привел половой вопрос. Палеонтолог производил впечатление человека рассеянного, но он всегда преследовал определенную цель.

С огромным сожалением мы оставили позади бронзовую голову Александра Великого (или Полиоркета, царя Македонии, как кому будет угодно), устремив свои шаги в зал, где нас встретила мраморная скульптура обнаженного молодого человека.

– Здесь находится одна из лучших на данный момент копий статуи Диадумена скульптора Поликлета, созданной в V веке до нашей эры, – продемонстрировал нам Арсуага. – Торжество молодости во всей ее красе. Диадумен, – продолжил он, – молодой атлет, надевающий на голову повязку. Когда статую обнаружили, у нее не хватало правой руки, из-за чего ошибочно решили, что это лучник. Обе руки его должны были быть подняты вверх, а ладони – находиться на уровне лба. Итак, здесь вы можете видеть Диадумена во всем величии. Подобное изображение человеческих форм – изобретение греков, ведь в реальности наше тело устроено иначе: к примеру, не существует этой мышцы в колене. Но в совокупности все это великолепно, а ягодицы приводят меня в особенный восторг.

Мы рассматривали обнаженную натуру, очарованные обманчивой прозрачностью мрамора и ритмичностью каменного рисунка, и взгляд скользил от головы к торсу, от торса к талии и далее – к бедрам атлета, словно по строфам сонета. Положение ног статуи вернуло меня к мыслям о бипедализме, но Арсуага настаивал на том, чтобы сегодняшний наш день был посвящен концепции полового диморфизма, поэтому мы внимательно изучали тело молодого человека, выделяя его вторичные признаки.

Позже, когда мы отошли от скульптуры, палеонтолог объяснил, что Дарвин открыл два принципа:

– Дарвин сравнивал себя с Ньютоном, открывшим закон всемирного тяготения. Он искал законы, способные обосновать понятие диморфизма. Естественный отбор объяснял экологическую адаптацию, место каждого животного в соответствующей природной нише. И это давало ответы практически на все вопросы, но должен был существовать еще один закон – половой отбор. Иными словами, речь идет не только об адаптации к окружающей среде, но и о борьбе за воспроизведение потомства, а здесь все обстоит весьма любопытно: скажем, хвост павлина не только не способствует адаптации к окружающей среде, но, напротив, является серьезной помехой.

На мгновение я подумал, что ученость палеонтолога сродни павлиньему хвосту, но испугался, что он может никогда мне его не демонстрировать, и вдруг меня осенило, зачем же пришла его жена, – да простит меня Бог за этот приступ гетеросексуальной ревности, который я постарался выбросить из головы, дабы не отвлекаться от темы половой дифференциации.

– У млекопитающих, – очнувшись, услышал я слова моего приятеля, – самец является более сильной особью, у птиц – наоборот, но это не только вопрос размера и силы. Скажем, тетерев – чего далеко за примером ходить – поет. Существуют первичные и вторичные половые признаки. Первые связаны с репродуктивной функцией, вторые – с выбором партнера.

– А какие вторичные половые признаки у человека, за исключением бороды? – спросил я.

– Все, что отличает мужчину от женщины, с любой точки зрения, является вторичным признаком. Например, у женщин растет грудь, что не встречается у других видов приматов; так, у самки шимпанзе рост молочных желез не наблюдается. Только вообрази, шимпанзе с пышной грудью и тонкой талией.

Представив описанную картину, я улыбнулся.

– Борода, – добавил Арсуага, – не несет в себе никакой функции с экологической точки зрения, она служит исключительно для привлечения внимания.

– Понятно, – сказал я, немного потерянный; вероятно, активный компонент «Нолотила» достиг пика своего действия, поскольку я с трудом фокусировал внимание. Кроме того, я еще не оправился от эмоционального воздействия, произведенного на меня бронзовым бюстом Александра Македонского и статуей обнаженного Диадумена.

Справившись с легкой затуманенностью в мыслях, которую я мог объяснить лишь побочным действием препарата, я понял, что мы двинулись дальше и остановились посреди одного из коридоров, соединявших два зала. Арсуага смотрел на меня, словно чего-то ожидая, но я не знал, что сказать, так как вопрос его не дошел до моего сознания. Тогда слово взял он:

– Если ты хочешь знать, почему тебя привлекают женщины, – заметил он, – спроси себя, что у них общего.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – ответил я, пытаясь сориентироваться в пространстве.

– Я говорил о том, что представление о женщине в процессе развития истории искусства меняется сильнее, чем представление о мужчине. Это мое мнение.

– Ясно, – сказал я.

– Женский канон, – продолжил он, – более вариативен, но за всем этим разнообразием должно быть нечто неизменное. Это не может быть только культура, должен быть еще и биологический фактор. Понимаешь, о чем я?

– Более-менее.

– В таких вопросах люди часто впадают в крайности: одни все объясняют с позиций культуры, другие – с точки зрения биологии. Культура – это просто еще один слой. Скажу так: у нас есть глаза и есть микроскопы, которые позволяют нам видеть то, что глазу недоступно. Глаза – это биология, а микроскоп – культура. Ясно?

– Ясно, – кивнул я, довольный тем, что палеонтолог наконец-то сосредоточился на мне, пока его жена и архитектор, чуть отстав от нас, увлеченно беседовали.

– И все-таки, что же делает мужчину привлекательным для женщины, а женщину – для мужчины?

– Если спросишь меня, я не знаю; если не спросишь меня, то я знаю, – стал кривляться я, пародируя ответ святого Августина о времени.

– Возможность размножения, – продолжил палеонтолог, пропустив мою шутку мимо ушей. – Сексуальная привлекательность тесно связана с фертильностью. Следуя этой задаче биологического характера, выбираешь ты и выбирают тебя, без оглядки на культурные тенденции.

В этот момент моя десна«вскрылась», если такой глагол имеет право на существование, и оглушительный импульс, идущий от зубного нерва, начал посылать сигналы Морзе в мозг. Меня охватила паника.

– Что-то не так? – спросил он.

– Все в порядке.

– В таком случае идем смотреть«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса.

По пути мы остановились у«Адама и Евы» Дюрера.

– Только посмотри, как это современно, – воскликнул Арсуага. – Они все еще не съели яблоко.

– А яблоко символизирует секс? – спросил я.

– Обрати внимание, – ответил он, игнорируя мой вопрос, – на жир и мышцы.

– Жир и мышцы, – повторил я. – Ладно.

Я притворился, что смотрю на«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса, но, по правде говоря, у меня искры из глаз сыпались от боли, – надо было захватить с собой еще одну ампулу «Нолотила». Позже, после очередной «отключки», я обнаружил себя стоящим перед двумя «Махами» кисти Франсиско Гойи. Понятия не имею, как долго я шел от голландского художника к испанскому.

– Вот и решение загадки, – донеслись до меня воодушевленные слова палеонтолога. – Жир и мышцы. Обрати внимание на пропорциональное соотношение талии и бедер на картине«Маха обнаженная».

Я посмотрел.

– Подобное соотношение несет в себе идею плодовитости, и эта константа сохранилась в представлениях людей с древнейших времен вплоть до наших дней. Мы видим женщину, способную к деторождению, в период овуляции. Все остальное можно изменить, следуя течениям моды, но не тот факт, что у мужчин больше мышечной массы, в то время как в женском организме выше содержание жира. Можно изменить количество жира или мышц, но не то, как они распределяются в нашем теле. И именно благодаря этому мы можем наблюдать столь привлекательные для нас, мужчин, женские формы. Разве это не удивительно?

– Что именно?

– Половой диморфизм.

– Да, – сказал я.

– У каждого вида есть свои отличительные половые признаки. Я объясняю, какие характерны для нас. И это мы еще даже не коснулись современного искусства. Вспомни женщин Модильяни.

– О, Господи, женщины Модильяни, – прошептал я, скорчившись от боли.

Как-то, в середине ноября, я получил от палеонтолога электронное письмо, в котором он назначал мне встречу в девять часов утра у мадридского рынка Чамартин. Он писал, что вернулся из Дублина и направляется в Бургос, но у него есть три часа, чтобы кое-что мне показать.

Я увидел, как мой приятель выходит из машины с ловкостью подростка, и мне он показался счастливым и жизнерадостным. Поездка в Дублин пошла ему на пользу. Когда Арсуага счастлив, с ним очень легко общаться, а к его красноречию добавляется сострадательный юмор – сострадательный по отношению к человечеству и его производным.

После сдержанных приветствий мы вошли на рынок и сразу же остановились перед прилавком, пестрящим многообразием форм и оттенков. Здесь были аккуратно разложены фрукты, овощи, бобовые, корнеплоды. По яркости и пестроте этот прилавок мог бы соперничать с флагом любой страны мира: красный, желтый, синий, коричневый, фиолетовый, зеленый, оранжевый…

– Хотя мы собираемся говорить об эпохе палеолита, все, что ты здесь видишь, типично для неолита в том плане, что все это было культивировано человеком, – заметил Арсуага.

– Выходит, культивированный латук может стать флагом эпохи неолита? – попытался сострить я, однако мой комментарий был встречен совершенно равнодушно.

– Давай-ка сосредоточимся, – предложил профессор.

Как я уже говорил, мы остановились перед большим овощным прилавком на углу, где работали пять или шесть человек, и вскоре наше присутствие стало их удивлять: мы стояли напротив друг друга, а в нескольких сантиметрах от рта палеонтолога находился магнитофон. Я разместил его так близко, опасаясь, что окружающий шум помешает мне уловить точный смысл слов моего приятеля. Мы были двумя чудаками, распугивающими клиентов, но, похоже, я единственный обратил на это внимание, поскольку профессор был погружен в свои мысли и совершенно не замечал, как странно мы выглядели со стороны.

Шли минуты, давка нарастала, крики становились все громче, и мне пришлось подойти поближе к палеонтологу, чтобы как следует его слышать. Из одного конца овощного прилавка в другой с криками носились продавцы, требуя у коллег то килограмм репчатого лука, то пучок лука-порея. Непрерывный звон кассовых аппаратов давал представление о том, с какой радостью деньги переходят из карманов покупателей в карманы их поставщиков. Покупатели поглядывали на меня и палеонтолога, гадая, вероятно, не являемся ли мы приманкой, придуманной владельцем прилавка для привлечения народа. Арсуага продолжал свою речь, не подозревая о любопытстве, которое мы возбуждали в прохожих.

– Сосредоточимся, – согласился я.

– Представь, что мы привели сюда шимпанзе, гориллу и австралопитека.

Я слегка улыбнулся.

– Что смешного?

– Ничего.

– Нет, над чем ты смеешься?

– Смахивает на анекдот про англичанина, француза и испанца. Интересно, кто из них был бы испанцем.

– Очень умно. Итак, три примата. Смекаешь? Три примата, один из которых – гоминид. Три звена в цепи эволюции.

– Я понял, палеолит в чистом виде.

– Палеолит. Гориллы – травоядные или листоядные животные, то есть они питаются листьями, зеленью. В овощах они любят мякоть. В джунглях гориллу окружает море еды: среда, ландшафт – все это является источником пищи, поэтому она не переселяется в другие места. Вместе с тем, невзирая на изобилие продуктов питания, они содержат в себе очень мало калорий, поэтому в течение дня постоянно требуется что-то съедать. Как думаешь, что бы наша горилла сказала работникам этого прилавка?

– Не знаю, наверное, попросила бы упаковать для нее все продукты зеленого цвета.

– Именно: латук, шпинат, порей, щавель, салатный цикорий или эндивий… Все, что имеет зеленый цвет. Дайте мне всю зелень, какая у вас есть, сказала бы она.

– Верно.

– А теперь приходит шимпанзе, который является плодоядным животным. Он попросил бы спелые фрукты, а не зелень. Конечно, шимпанзе ест то же, что и гориллы, и наоборот. Нельзя сказать, что здесь существуют жесткие разграничения, но все же горилла по природе своей травоядна, а шимпанзе – плодояден. Важно, что в составе фруктов нет белка, а только сахар и вода.

– Сахар и вода, – повторил я, недоуменно подняв брови, так как продавец фруктов только что бросил на меня третий вопросительный взгляд.

– Ну что ж, – резюмировал палеонтолог, – пока сойдемся на этом: шимпанзе возьмет несколько килограммов фруктов, а горилла – несколько килограммов зелени.

– Хорошо.

– Теперь появляется австралопитек – примат, как и наши предыдущие знакомые, но вместе с тем уже принадлежащий к семейству гоминид. Он совершил поразительный эволюционный скачок: мы говорим о двуногом человеке ростом около пяти футов. Вспомни Люси и песни «Битлз».

– Помню.

– Австралопитек точно так же наполнил бы свою корзину фруктами и овощами, но коренные зубы этого гоминида крупнее, чем у шимпанзе и гориллы, и имеют прочную эмаль. Следовательно, кроме произрастающих в джунглях фруктов и овощей, он может пережевывать и другую пищу: продукты, которые ему не нужно дополнительно измельчать, – поэтому задние зубы у него развиты сильнее, чем передние. У шимпанзе, напротив, более развиты передние зубы, так как они были нужны для измельчения персика или чего-нибудь в этом роде. Австралопитек, который постепенно начинает выходить за пределы джунглей, включает в свой рацион продукты меньшей порционности, но вместе с тем более калорийные, поэтому его передние зубы уменьшились, а задние развились и приобрели более толстую эмалью. Понимаешь?

– Что-то изменилось, – сказал я.

– Что-то изменилось, – повторил палеонтолог. – Чем он питается? Он ест зерновые, бобовые, например чечевицу и фасоль. В ход идут и фрукты с кожурой, хотя кожуру ему приходится прокусывать. Челюсти парáнтропов, а австралопитек – это парантроп, были настоящими агрегатами для колки орехов. Мы еще поговорим о биомеханике, о теле как механизме. В общем, в пищу использовалось все то, что сегодня мы видим в форме консервов: чечевица, нут, горох, фасоль…

– Понятно, – сказал я, собираясь уходить, чтобы привлечь внимание к другому прилавку.

Арсуага меня остановил.

– Погоди, мы не можем отходить далеко отсюда, поскольку этот прилавок полностью иллюстрирует наши истоки. Видишь ли, у организма есть две задачи: аккумулятивная, связанная с питанием, и репродуктивная, связанная с воспроизведением потомства.

– Библейская заповедь: «Плодитесь и размножайтесь».

– Две задачи. Что нам для этого нужно?

– Ну…

– Я тебе отвечу: белки, потому что белок – основной строительный материал для нашего организма, а также липиды или жиры, из которых мы получаем калории, и углеводы – молекулы, обеспечивающие нас энергией. Организм преобразует углеводы в глюкозу, именно ее и потребляет мозг: глюкозу в чистом виде.

Неподалеку затрезвонил мобильный телефон, и какая-то сеньора стала судорожно шарить в сумке. Интуиция подсказала мне, что звонил ее муж; в ходе разговора она сообщила, что грибов нет, хотя стояла прямо перед ними. «В следующий раз, – заключила она раздраженно, – иди за покупками сам». Арсуага не обратил абсолютно никакого внимания на эту перебранку, он был все так же погружен в свои мысли, а я, продолжая слушать его, время от времени бросал стыдливые взгляды на продавцов и покупателей, которым мы преграждали путь.

– Для шимпанзе, – сказал тут палеонтолог, – дичь является своего рода лакомством, поскольку, как я уже упоминал, овощи имеют низкую калорийность. Некоторые группы самцов охотятся на маленьких обезьянок, особенно на детенышей.

– Они как-то объединяются? – изумленно спросил я.

– На эту тему много спорят. Как ты думаешь, волки действуют сообща или просто все вместе бегут за добычей? Лично я не считаю, что они как-то кооперируются. Совместные усилия в процессе охоты должны сопровождаться справедливым дележом. Так или иначе, это один из центральных вопросов социальной биологии, но я отношусь к нему скептически. Взаимодействие требует высокой сложности организации сознания.

– Ты говорил, что шимпанзе охотятся.

– На маленьких обезьян и детенышей травоядных животных, которые весят около килограмма. С точки зрения экономической ценности для организма это ничего не решает, но, подобно карамельке для ребенка, является хорошим стимулятором. Шимпанзе очень любят мясо, мозги. Мясо является своеобразной разменной монетой: такое лакомство не учитывается при общем подсчете калорий, но позволяет завоевывать расположение, проводить определенную политику, создавать альянсы, принуждать к сексу.

Как я заметил, уже некоторое время палеонтолог находился в ностальгическом расположении духа, и это стало сказываться на моем состоянии. Мне подумалось, что мы произошли от них, от охотников на маленьких обезьянок, бывших в ту эпоху чьим-то десертом. Я почти наяву видел себя и других членов семьи тянущими бедное, еще живое создание за лапы, чтобы оторвать их и положить в рот. Речь Арсуаги была сродни гипнозу: он начинал повествование, и ты словно переносился в другую эпоху. Когда я пришел в себя, во рту у меня все еще оставался привкус обезьяны, которую я только что съел, будучи шимпанзе.

– Если у тебя есть обезьяна, – сказал в этот момент палеонтолог, – ты обладаешь тем, чего желают остальные. Но вернемся к австралопитекам. Они выходят за пределы тропического леса и начинают потреблять новые виды ресурсов. Австралопитеки, запомни это, добираются до саванны, а она совершенно не похожа на луга. Многие путают саванну с лугами, но мы то знаем, как все обстоит на самом деле. Зерно растет в саванне, поскольку там суше, чем в тропическом лесу; кроме того, в саванне есть деревья и кустарники, плоды которых как раз находятся на высоте, соотносимой с ростом двуногого примата, именуемого нами австралопитеком.

– А существует ли четкая граница между джунглями и саванной? – спросил я.

– Нет, между ними плавный переход. Но в саванне, как я уже говорил, произрастает зерно, для обработки которого требуются ловкие руки. Шимпанзе или горилла не могут взять фисташку, ведь у них не развит хватательный аппарат. У всех приматов большой палец на руке противопоставлен остальным, но у обезьян он выглядит крайне забавно и из-за длины руки слишком далеко отстоит от подушечки указательного пальца. Рука шимпанзе напоминает крюк.

– Зато они без проблем повисают на ветке.

– Некоторые авторы, – продолжил Арсуага, – объясняют появление новых видов пищи отличительными особенностями человека: к примеру, ежевика, как и большинство ягод, растут на кустах. Таким образом, мы переходим в мир мелких по размеру фруктов и злаков, где отпадает необходимость в массивных передних зубах, а вот пальцы, чтобы хватать, и моляры для пережевывания этих самых фруктов и злаковых оказываются очень кстати. Вдобавок тебе не нужно лезть на дерево, ведь ягоды находятся на удобной для тебя высоте.

– Что еще ожидает австралопитека, покинувшего джунгли и отважившегося на исследование саванны?

– Свет. В тропическом лесу ни один фотон не достигает земли: все они рассеиваются где-то на своем пути. И это объясняется активным потреблением солнечного света листвой на деревьях. В тропическом лесу темно, почти как в тюрьме, в отличие от луга, где всегда много света. Австралопитеки предпочитают дневной свет.

Пока я размышлял о том, как мы узнали о существовании солнечного света, Арсуага повернулся к прилавку с фруктами и овощами, у которого мы стояли уже целый час, и восторженно воскликнул:

– Фруктовый прилавок – это нечто совершенно поразительное!

– Да, – согласился я.

– Смотри, – добавил он, – мы собирались совершить прыжок в неолит, но вместо этого, пожалуй, оставим австралопитека и обратим наш взор наHomo erectus[14].

– Так даже лучше, – заключил я, – немного порядка не помешало бы.

Тогда палеонтолог повернулся ко мне и сказал недовольно:

– Послушай-ка, что это ты имеешь в виду? Это тебе не сказки. Хочешь сказок, почитай книгу Бытия, а эволюцию нельзя вписать в структуру рассказа: здесь нет завязки, кульминации, развязки. Эволюция – это мир хаоса.

– Разве в процессе эволюции одни события не следуют за другими? – наивно спросил я.

– Совершенно необязательно. Я придерживаюсь хронологического порядка исключительно для наглядности, понятно?

– Хорошо, хорошо.

– Смотри, более девяноста процентов калорий человек получает из четырех растительных культур: риса, пшеницы, картофеля и маиса, так что какой-нибудь инопланетянин отнес бы нас к группе вегетарианцев. А теперь вопрос: неандертальцы были плотоядными? Разумеется, ведь девять месяцев в году они не имели доступа ни к какой растительной пище. Плоды появляются в конце лета и осенью в огромных количествах, это да. Взять хотя бы желудь. Страбон характеризовал нас как народ, питающийся желудями.

– Желуди, наверное, долго хранятся?

– Ну, их нужно помолоть в муку и сделать лепешки. Осенью желуди девать некуда, поэтому лепешки ели круглый год, – к слову, лепешки были основой рациона для иберов. Однако в доисторические времена мельниц не придумали и перемалывать пищу еще не умели.

Наконец Арсуага решил двинуться дальше, и мы направились к удручающего вида прилавку с домашней птицей, как бы олицетворяющему эпоху Homo erectus, в надежде увидеть какой-никакой результат охотничьего промысла, представленный здесь, надо сказать, очень скудно.

– Раньше, – обратился он к продавцу, – куропатки и фазаны висели на крюках во всем своем оперении, и смотреть на них было одно удовольствие.

– Теперь нам не разрешают так делать, – как бы оправдываясь, сказал фермер.

– А этот вид голубей называется витютень?

– Думаю, да, – ответил мужчина, немного смущенный скудностью ассортимента на своем прилавке.

– Сейчас они как раз мигрируют в Африку, – пояснил Арсуага. – Эти птицы пролетают здесь пару раз за год, так что надо пользоваться моментом. Как бы то ни было,Homo erectus ел мало белого мяса по одной простой причине: на птицу было сложнее охотиться, чем, допустим, на оленя, чье мясо считается красным.

Мы уже некоторое время стояли перед птичьим прилавком, все глубже погружаясь в пучину разочарования, когда вдруг Арсуага схватил меня за руку и потащил прочь, негромко сказав при этом:

– Все это специально выращенная птица. Единственный доступный нам сейчас пример пищи, добытой в дикой природе, – это рыба, да и то в небольшом количестве. Лет через двадцать пять – тридцать не останется и дикой рыбы, ее будут выращивать на специальных фермах. Когда я был студентом, говорили, что море – это кладовая человечества. Теперь все не так, его ресурсы будут исчерпаны: мы слишком много потребляем. Обрати внимание: девяносто шесть процентов от общего веса млекопитающих Земли приходится на людей, коров и свиней. Можешь себе представить?

– Да, – изумленно сказал я.

– Что касается птиц, те из них, которые идут в пищу (главным образом куры и цыплята), составляют чуть более шестидесяти процентов от их общего количества на планете. Как тебе такое? На человека приходится треть всей биомассы млекопитающих в мире.

Я, конечно, был в недоумении.

– Добывать морепродукты, – продолжил он, остановившись перед рыбным прилавком, – начинают в конце палеолита. Это переходный вид деятельности. В доисторическую эпоху животные сбивались в большие стада: лошади, мамонты, бизоны… Важно понимать, что эти животные были огромных размеров, следовательно, чтобы получить тот же объем калорий, который содержится в мясе условной лошади, тебе придется съесть реально много мидий. Переход к малому произвел настоящую революцию. Переход от лошади к моллюскам стал настоящим прорывом – экономическим, ментальным, социальным. Послушай, – добавил он, взглянув на часы, так как уже прошло пару часов и времени у него было в обрез, – сегодня нам придется завершить наш разговор на геофитах.

– Геофитах?

– Этот термин введен ботаником, описавшим биотипы различных растений. Геофиты – это растения, почки возобновления и окончания побегов у которых сохраняются в земле. К ним относятся луковицы, клубни, корни и корневища. Прорастают они раз в год. Особенность геофитов в том, что пищевую ценность представляет та их часть, которая находится под землей. Я имею в виду крахмал – углеводы, короче говоря. Именно так растения запасают энергию: с помощью крахмала. Так, картофель – это чистый крахмал. Пшеница – это крахмал, и рис тоже. В общем, геофиты накапливают крахмал под землей. Понял?

– Да, понял.

– Растения не любят, когда их едят, и те из них, о которых мы говорим, защищаются, зарываясь глубоко под землю, – так глубоко, чтобы мелкие животные не могли до них добраться. Для меня важно, чтобы тебе было понятно, что такое «геофит».

– Понятнее некуда, поверь мне.

– В Европе они не играют важной роли, они важны в Африке, откуда все мы родом. Давай вернемся к овощному прилавку.

Мы вернулись к изумлению продавцов, которые уже, вероятно, потеряли нас из виду.

– А вот и батат, пришедший к нам, конечно же, из Латинской Америки, из Анд. Он богат крахмалом и служил пищей для многих людей. Вспомни картофель, кормивший всю Ирландию до голода, разразившегося в 1845 году из-за похожего на грибок микроорганизма, уничтожившего не один урожай картофеля. Это была монокультура, которую съедали целиком, вместе с кожурой и всем остальным.

– В детстве, – сказал я, – я жил в Валенсии и часто ел батат. Обычно мы запекали его в духовке.

– А это юкка, еще один геофит. Пробовал когда-нибудь?

– Не знаю, вряд ли.

– Запомни: лук, чеснок, порей, спаржа, картофель, батат… Все, что ты здесь видишь, это геофиты. Культивированные, разумеется, но все же геофиты. Почему они важны?

– Потому что утоляют голод.

– Потому что это чертовски хороший энергетический ресурс, если знаешь, как их добывать. А что для этого нужно? Ну, что-то вроде «копья наоборот», направленного не вверх, а вниз. «Копье наоборот», или палка-копалка, – это символ женщины эпохи палеолита точно так же, как копье, направленное в небо, – символ мужчины.

– Да уж.

– О важности геофитов мы знаем благодаря известным в настоящий момент поселениям охотников-собирателей. Мы выяснили, что мужчины занимаются охотой, а женщины – собирательством (лягушки, насекомые, геофиты и тому подобное). Половина калорий поступает в рацион благодаря охотничьему промыслу мужской части населения, вторая – за счет сбора геофитов женщинами, стариками и детьми. С помощью уже упомянутого мной приспособления (палки-копалки) вполне можно добывать геофиты, если обладаешь достаточно развитой физической силой, – вот почему для животных это ресурс крайне труднодоступный.

– А австралопитеки, с их телосложением, могли это сделать?

– Вряд ли. Но мы не можем знать наверняка, поскольку орудия труда изготавливали из дерева и до наших дней они не сохранились. Нет никаких палеонтологических находок, подтверждающих, что это так. Вместе с темHomo erectus действительно был достаточно силен для добывания геофитов. С Homo erectus начинается разделение труда, сыгравшее очень важную роль в истории эволюции, – благодаря этому процессу значительно расширились экономические ресурсы, доступные человеку того времени. Нужно сказать, геофиты – простой ресурс, обеспечивавший дополнительный прием пищи, так что дети ели их постоянно. Как видишь, еда небольшого размера является стабильной базой в рационе. С точки зрения энергетической ценности мелкая корм мог быть не менее важен, чем крупная добыча на охоте. Преимущество малого в его доступности и предсказуемости.

– Насколько важную роль пища малого размера играла в рационе человека?

– Настолько, что она привела к возникновению неолита.

– Значит, неолитическая революция была революцией женщин?

– Да, и это принципиально. Хотя нельзя забывать о стариках, которые перестали охотиться, и о детях, которых еще не брали с собой на охоту.

– Кто же тогда изобрел сельское хозяйство?

– Вне всякого сомнения, женщины. Мужчина целыми днями гоняется за бизонами, лошадьми, мамонтами, крупной дичью, он стремится принести домой добычу, ведь это показатель его статуса, силы. Рисунки доисторического периода показывают нам возвращение охотников к ждущим их детям, старикам и женщинам. Хотя более точным, на мой взгляд, было бы изобразить охотников, возвращающихся с пустыми руками, и женщин, которые дожидаются их с геофитами, моллюсками, какой-никакой мелкой едой, наконец.

– Доступная, предсказуемая пища.

– Вот тут-то и возникает необходимость в управлении теми природными ресурсами, которые находились под рукой у человека в те времена, что на шаг приближает нас к появлению сельского хозяйства. Управление этими ресурсами уже подразумевает достаточно высокий уровень когнитивного развития. Например, ты должен знать времена года; понимать, что делать весной, а что – осенью. Чтобы использовать систему в своих интересах, надо знать, как она работает. Нужно понимать, кто твой друг, а кто враг. Напоследок – мне уже нужно бежать – помни о разнице между предпочтительным и культивированными видами растений. Выращивая или способствуя появлению какого-то растения, ты еще не занимаешься сельским хозяйством, но делаешь шаг на пути к нему.

– Погоди, приведи пример предпочтительного вида.

– Ну смотри, желудь, думаю, обычно был горьким. Возможно, однажды они обнаружили дуб, который давал сладкие желуди, и выкорчевали все остальные, чтобы этот мог развиваться. Но это всего лишь гипотеза.

Я проводил палеонтолога до выхода с рынка, где его ждала машина, у дверей которой мы попрощались.

– Нам остался неолит, – сказал он, опуская стекло, прежде чем автомобиль тронулся с места.

Затем я вернулся на рынок, чтобы купить полкило донаксов[15] и немного батата.

– Что это? – спросила жена, войдя на кухню.

– Мелкая еда, – ответил я. – Обед эпохи позднего палеолита. Вот увидишь, как это вкусно.

На дворе стояло шестнадцатое января. Слабый, но пронизывающий ветер дул с горного хребта Сьерра-де-Гвадаррама, словно в подтверждение поговорки, гласящей, что мадридский ветер убивает человека, но не гасит свечу. Было время, когда люди укутывали грудную клетку страницами газет, чтобы защититься от этого тихого, но вместе с тем смертоносного потока.

Было, наверное, около четырех часов дня, и я дремал перед телевизором после обеда, когда вдруг раздался телефонный звонок:

– Хуанхо, – донесся голос на другом конце провода, – это Арсуага, я стою возле твоего дома. Можешь спуститься?

Опомнившись, я вышел на улицу, где меня уже ждал палеонтолог с веселой и одновременно лукавой миной.

– Что случилось? – спросил я.

– Занят чем-нибудь?

– Сейчас – нет.

– Есть неподалеку детская площадка? Хочу тебе кое-что показать.

Я живу в районе Аламеда-де-Осуна, рядом с парком Хуана Карлоса I – огромной зеленой территорией, превосходящей по площади даже «Эль-Ретиро», с множеством мест для развлечений и отдыха детей. Я вернулся домой, чтобы утеплиться (недостаточно, как вы еще увидите), и через пятнадцать минут мы уже были у ворот парка.

– Зачем мы здесь? – поинтересовался я.

– Посмотреть, как дети лазают по канатам и качаются на качелях.

В общем-то палеонтолога нельзя назвать человеком не от мира сего, хотя иногда он производит такое впечатление.

– В такой холод дети гулять не будут, – возразил я. – Кроме того, в это время они еще в школе.

Мой знакомый взглянул на меня, удивленный этой информацией, но реакция его последовала незамедлительно:

– Прогуляемся все равно.

Мы отправились в путь. Справа от нас виднелись заснеженные вершины горного хребта, и я ощущал на лице их ледяное дыхание.

– Как же холодно! – воскликнул я в надежде, что палеонтолог откажется от своей затеи.

– Я хотел обсудить с тобой биомеханику, – сказал он, игнорируя мои слова, – механику тела, прямохождение и тому подобные вещи. Кстати, на днях я был в Амуско, что в провинции Паленсия, где родился самый выдающийся испанский врач после Кахаля[16], – и ведь несмотря на это, о нем никто не знает. Хуан Вальверде де Амуско. Слышал о таком?

– Откровенно говоря, нет.

– Современник и ученик Везалия[17], он издал книгу по анатомии, лежавшую в портфеле каждого европейского медика; у меня даже есть факсимиле. О Везалии ты что-нибудь знаешь?

– Да, знакомое имя, – замялся я.

– Везалий – отец современной анатомии. Умер в середине XVI века. До него мы ничего не знали о человеческом организме.

– Разве мы не знали, что у нас есть тело?

– Тело даже сегодня остается загадкой для большинства людей. Тайной. Но чтобы кое-что тебе объяснить, мне понадобятся качели-балансиры.

– Вон там, – показал я на совершенно пустую детскую площадку, как, собственно, и следовало ожидать.

– Эти слишком маленькие, поищем другие.

Мы двинулись дальше по пустынному и безмолвному парку. Голые ветви деревьев походили на руки, в страхе простертые к небу, некоторые из них заканчивались стеблями, напоминавшими костлявые пальцы с длинными фалангами. Меня вдруг охватило чувство, что я нахожусь в романе Стивена Кинга, а этот человек привел меня сюда, чтобы убить.

– Сейчас, – продолжал Арсуага, – и балансиры, и подвесные качели, и горки – все это безопасно. Сейчас ребенок не может выбить себе зубы, как когда-то я, ведь его родители непременно будут жаловаться в муниципалитет.

– Тогда никто жалоб особенно не писал, – согласился я.

– А разве у вас в этом парке нет скворцов?

– Есть дрозды, утки, куча попугаев-монахов и не знаю, кого еще.

– Даже не упоминай этих попугаев, терпеть их не могу.

– Мы вроде говорили о Везалии, – сказал я, чтобы вернуться к теме нашей беседы.

– Да, Везалий. Выдающаяся личность. Гений. Он первым исследовал и описал человеческое тело от и до. До Везалия все, что было известно о человеческом теле, сводилось к описаниям в трудах Галена[18]. Однако Гален препарировал только животных – свиней и обезьян, так что Везалий стал первым, кто провел вскрытие человеческого тела.

– Леонардо также увлекался медициной.

– Пусть за эти слова меня потом съедят с потрохами, но Леонардо не был хорошим анатомом. Не спорю, он был великим художником, но анатом из него так себе. Ученый просто никудышный. Ты смотришь на его полотна и думаешь: идеально. Конечно, до тех пор, пока не присмотришься получше и не заметишь: здесь чего-то не хватает, а там наоборот, перестарался.

– Выходит, до Везалия о теле ничего не было известно.

– Абсолютно.

– А другие древние врачи? Гиппократ?

– Ничего они не знали. Гиппократ разбирался в лекарственных растениях, но ничего не смыслил в анатомии. Медицина и анатомия – две разные вещи. Анатомия – это исследования, знания, а медицина – прикладная отрасль. Врачи обладали практическими знаниями: как резать, зашивать, принимать роды.

– Как вырвать зуб, – добавил я, вспомнив гравюру того времени.

Мы продвигались вглубь парка, и ледяной ветер пробирал меня до костей все сильнее, невзирая на многочисленные слои одежды. Казалось, холод сковывает мою кожу, мышцы, суставы, проникает в самый костный мозг, – а тогда уже пиши пропало. Вдобавок стояла такая тишина, что наши шаги гулко разносились по этой безлюдной местности; целое облако птиц – штук триста или четыреста – с угрожающими криками пролетело над нашими головами, приземлившись неподалеку. Словом, впечатление, что мы попали в книгу ужасов, лишь усилилось.

– Cволочи! – воскликнул Арсуага, бросив на птиц злобный взгляд. – Истребить их очень трудно, так что всей местной фауне скоро придет конец. Запиши-ка кое-что.

– Записываю все, что ты говоришь, – я указал на магнитофон.

– Все равно, пусть это будет зафиксировано еще и в том маленьком красном блокноте, который ты всегда носишь с собой.

Я достал блокнот и ручку.

– Я готов.

– Они – социальные существа, – сказал он. – Самые успешные с эволюционной точки зрения виды имеют выстроенную социальную систему отношений, и именно ей мы обязаны своим успехом. У этих тварей есть общие гнезда, и их очень трудно истребить, потому что они сбиваются в стаи. Отдельная особь хрупка, но целый вид таит в себе настоящую силу. Стаю победить нельзя.

– Но мы говорили о Везалии, – заметил я, пытаясь направить диалог в другое русло.

– Ты куда-то спешишь?

– Не хочу отклоняться от темы.

– Отклонения от намеченного курса вызывают у тебя какую-то непонятную панику. Все в порядке, приятель. Но ладно, давай вернемся к Везалию, чтобы ты не нервничал. Пометь себе дополнительно, что речь идет об анатомии.

– И что это значит?

– Что Везалий не занимался физиологией.

– А в чем разница?

– Анатомия фокусируется на структуре, а физиология – на функциях.

– Значит, анатомия, – подытожил я, – это описание органа, а физиология – описание функции, которую этот орган выполняет в организме.

– Именно так.

– Напоминает различия между морфологией и синтаксисом в грамматике: морфологический анализ изучает слово, а синтаксический – функцию, которую это слово выполняет в предложении.

– Конечно, вся лингвистическая терминология пришла к нам из анатомии. Это наши морфосинтаксис, морфема… Она заимствована из биологии. Короче говоря, ты можешь изучать сердце, лежащее перед тобой в стальном лотке, а можешь изучать циркуляцию крови. Сердце, рассматриваемое само по себе, – это анатомия, но если ты рассматриваешь его в рамках процесса кровообращения, то уже заходишь на территорию физиологии. Согласен?

– Согласен.

– Но кровообращение можно изучать только на примере живого существа, потому что у трупа оно попросту отсутствует.

– Как и двигательные функции, – сказал я, побуждая его идти быстрее, чтобы хоть немного согреться.

– Труп может дать представление только об анатомии, структуре. Последователи Везалия являлись большими новаторами по сравнению со сторонниками Галена. Галенисты были стариками, власть имущими. В общем, между двумя этими школами часто вспыхивали споры. Есть даже анекдот о том, как поспорили друг с другом последователь Везалия и Галена. Первый сказал, что Гален ошибается на счет чего-то там, – уже не помню точно, на счет чего. «Как смеешь ты оспаривать авторитет нашего учителя?» – воскликнул галенист. «Я доказал это, проведя опыты на трупе», – ответил последователь Везалия. «В таком случае труп ошибается», – заключил галенист.

– Примерно то же самое, – сказал я, – служители церкви в те времена говорили о гелиоцентризме: что реальность ошибочна.

– Более-менее. Дело в том, что последователи Везалия получают возможность увидеть, как и из чего создан человек: мышцы, кости, внутренние органы… Это послужит нам хорошим подспорьем в разговоре о структуре. От четвероногих мы с тобой отличаемся строением нижней части туловища, а от большинства наземных млекопитающих – верхней. Выше талии мы практически являемся шимпанзе, ниже талии мы – люди. Странное сочетание, если подумать.

– Как кентавры?

– Мы химеры.

У палеонтолога иногда случаются такие радикальные выпады. В греческой мифологии химера – сказочное чудовище с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона. Этот термин также используется для описания чего-то недостижимого, иллюзорного.

– Мы химеры, – повторил я вслух. И добавил про себя, отдавая дань уважения Шекспиру: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны»[19].

– Мы являемся прямоходящими приматами, а не обезьянами, – как бы поправил меня Арсуага. – Такой вот небольшой, но крайне любопытный нюанс. Человек принадлежит к группе приматов из отряда антропоидов, то есть обезьян без хвоста. По строению верхней части туловища мы не отличаемся от других приматов: у нас плоская грудь, грудная клетка впалая. Мы словно бы сжаты, как пружина. Видишь?

Палеонтолог остановился и положил одну руку мне на грудь, а другую – на спину, чтобы продемонстрировать, насколько сильно сдавлены мои внутренние органы.

– Между передней и задней частями тела почти нет свободного пространства, и в этом пространстве находятся сердце, легкие и так далее. У четвероногих, напротив, идет сдавливание с боков.

– У всех?

– У всех, без исключения. Вспомни, какой формы грудная клетка у собак, как у них расположены лопатки, и сравни со строением своего тела.

Я представил себе грудную клетку собаки, положение ее лопаток и своих. Арсуага с вопросительным взглядом ждал моего ответа.

– Видишь или нет? – нетерпеливо спросил он.

– Вижу, – ответил я.

– Ладно, теперь забудь о четвероногих, поговорим о биомеханике твоего и моего тела. Итак, где у нас находится центр масс?

– Ты имеешь в виду центр тяжести?

– Центр тяжести, центр масс, как твоей душе угодно, – иными словами, точка, в которой сосредоточен вес тела. Твой центр тяжести расположен между пупком и лобковой областью, как раз на высоте пряжки от ремня, только внутри тела. Если опустить вертикаль от этой точки до земли, то она пройдет между ступнями. Согласен?

– Да.

– Назовем область, которую занимают две наши ступни, «центром опоры».

Теперь палеонтолог встал у меня за спиной и предложил мне упасть к нему на руки, полностью при этом расслабившись, как в играх на доверие, какие практикуют в группах поддержки.

– Не бойся, – сказал он, – я тебя поймаю.

Я откинулся назад, подумав, что сейчас-то он меня и убьет, но вместо этого мой приятель спросил:

– Что произошло с вертикалью, идущей от твоего центра тяжести к земле?

– Она сместилась, – сказал я.

– И где она теперь?

– За пределами моего центра опоры.

– Значит, если я перестану тебя держать, ты упадешь. Материальные предметы опрокидываются или падают, если толкнуть их так, чтобы воображаемое грузило, идущее от их центра тяжести до земли, оказалось за пределами их центра опоры, их основания.

– Вот почему, – заключил я, вспомнив старую статью в энциклопедии, – Пизанская башня не падает: ее линия гравитации осталась внутри центра опоры.

– Точно. Центр тяжести твердого тела находится в какой-то из точек материала, из которого оно сделано. Но давай разберемся: где находится центр тяжести в полом предмете, например в шаре?

– И где?

– Не в его каркасе или физическом теле, а в центре сферы.

– Как таинственно! – воскликнул я в изумлении.

– Да, ты прав.

Я попытался представить себе нематериальную точку, в которой находится центр тяжести пустого шкафа, и пришел к выводу, что она совпадает с центром тяжести его души.

– Но оставим эту загадку, – прервал Арсуага ход моих мыслей, – не могу сказать, что это тайна Святой Троицы, но, в общем-то, она ничем ей не уступает. Самое главное, ты должен разобраться, что такое центр тяжести, линия гравитации и центр опоры, – иначе не постичь всей сути чуда бипедализма, когда вертикаль или линия гравитации, о которой мы говорили, всегда остается в пределах, необходимых для сохранения равновесия.

– Вот это да!

– Мы уже обсуждали, что твой центр тяжести находится на уровне пряжки для ремня. Чем меньше смещается центр тяжести при ходьбе, тем эффективнее функционирует тело с точки зрения механики движений. Сделай несколько шагов и понаблюдай за движениями пряжки.

Я прошелся, понаблюдал и заметил, что пряжка движется почти по прямой линии, параллельно земле. Мой центр тяжести практически не смещался ни вверх, ни вниз, ни в стороны.

– Невероятно, правда? – сказал Арсуага с торжествующим выражением лица. – Локомоция – настоящее чудо биоинженерии. Благодаря этому при движении мы расходуем очень мало энергии. Мы – вид, созданный для путешествий на большие расстояния, мы – вид ходоков.

– Поэтому мы так далеко продвинулись?

– Возможно.

– И наш случай уникален?

– Среди приматов – да. Но если не возражаешь, предлагаю забыть на время о верхней части нашего туловища и сосредоточиться на нижней.

– Нисколько, – сказал я, догоняя его по мере того, как мы продолжили углубляться в пустынный парк (птицы исчезли, возможно, потому что начинало садиться солнце).

– Обезьяны, – сказал палеонтолог, – перемещаются по ветвям. Это четвероногие, которые перепрыгивают с ветки на ветку, как крысы. Не знаю, имел ли ты несчастье наблюдать крысу, бегущую по проводам.

– В детстве.

– Крысы бегают по деревьям так же легко, как и по земле. По строению тела некоторые четвероногие приспособлены к этому, но, поскольку ветви редко имеют горизонтальное расположение, у четвероногих, о которых мы ведем речь (у обезьян), передние и задние конечности являются хватательными, – их руки и ноги адаптировались. Разница заключается в передних конечностях: обезьяна ходит так же, как собака, но никто никогда не видел, чтобы собака лазала по деревьям. Понимаешь?

– Понимаю.

– При этом существует группа приматов, крупных и имеющих достаточно большой вес. Так вот, они перемещаются, не перепрыгивая с ветки на ветку, а повисая на них.

– Ого!

– Представь, вдруг примат перестает скакать с ветки на ветку и начинает висеть на них. Что ему нужно?

– …

– Длинные руки и вытянутые кисти, работающие как крюки. Итак, они висят на этих крюках, вследствие чего их грудь становится плоской. Нам нужна детская площадка, где есть турники, чтобы ты мог наглядно увидеть, как происходит двигательный процесс в подвешенном состоянии.

– Недалеко отсюда, – сказал я, – есть одна, спрятанная от посторонних глаз. Мои дети обожали там играть, когда были маленькими, из-за того, что она напоминает убежище.

Мы быстрым шагом двинулись по направлению к потайной площадке, к моему неудовольствию все дальше и дальше удаляясь от выходных ворот. С заходом солнца температура упала на два-три градуса, но Арсуаге, похоже, холодно не было, хотя нос его заметно покраснел. Шел он неспешно и даже остановился, когда над нашими головами пролетела одинокая птица, объяснив мне, что это зеленый дятел. Признаться, я никогда не слышал о зеленых дятлах и до того момента считал их воробьями. Я осторожно повлек его за собой, и вскоре мы оказались у детской площадки, наполовину скрытой растительностью. Мы увидели замок, две горки и длинный турник, на таких обожают висеть дети, когда родители их страхуют, – но ни детей, ни родителей там не оказалось, только холод, надвигающаяся темнота и тишина, звенящая тишина, такая, что даже птицы, казалось, улетели куда подальше в этот суровый вечерний час. Жутковатое место.

– Для передвижения в подвешенном состоянии, – сказал палеонтолог, подходя к перекладине, – есть научное название: брахиация. Запомни. Избавлю тебя от этимологических подробностей, и без того очевидных, разве нет? Термин происходит от латинскогоbrachium, то есть «рука».

– Да.

– Ты можешь представить себе кошку, висящую на этой перекладине?

– Нет.

– А собаку?

– Тоже нет.

– Конечно, ведь у них нет приспособленных для этого конечностей. В конце концов, на ум приходит только горилла или шимпанзе.

– А если бы собака могла повиснуть на ветке, – наивно спросил я, – ее грудная клетка со временем сделалась бы плоской?

– То, о чем ты говоришь, называется ламаркизмом, и это ересь, от которой я надеюсь тебя излечить. Но об этом в другой раз.

– Ладно.

Арсуага повис на перекладине и сказал мне:

– Эта способность объясняет наше происхождение и принадлежность к эволюционной группе человекообразных, с которой мы находимся в родстве.

– Если ты устал, спускайся.

– Чтобы я, и устал! Итак, помимо того, что ты висишь, ты должен двигаться. Представим, что я примат. Скажи, как передвигается шимпанзе, повисший на ветке дерева?

– Я не знаю.

– Люди думают, что он двигается вот так, боком, но это неверно: он делает самую крутую вещь…

– Брахиация.

– …и заключается она вот в чем…

Палеонтолог отпустил одну руку и сделал поворот на 180 градусов, в результате чего продвинулся вперед на метр или полтора. Проделав то же упражнение в обоих направлениях, он спрыгнул на землю, слегка запыхавшись после полученной нагрузки.

– Движение очень сложное, – сказал он, – потому что в нем задействованы плечо, предплечье, запястье… Для этого требуется правильная морфология, а также огромная физическая сила. К примеру, шимпанзе может спокойно висеть на этой перекладине на одной руке, а другой курить сигарету, – и ему это не будет стоить тех усилий, которых стоило мне. Шимпанзе способен часами висеть, разговаривая с тобой совершенно естественно.

– А разве большой палец не играет никакой роли в этих движениях?

– Абсолютно никакой, вплоть до того, что у него практически отсутствует большой палец на задних конечностях. Он нужен исключительно для хватания. Висящего на ветке шимпанзе можно сравнить с тобой сейчас. Ты же не задумываешься о том, что стоишь на ногах?

– Ну, немного, если честно: я устал и к тому же замерз.

– Это тут ни при чем, – с горячностью возразил он, – ты даже не замечаешь, что стоишь. Ты не осознаешь этого. Жаль, что здесь нет детей, поскольку дети – все еще брахиаторы. С ними все сразу стало бы понятнее.

– Двое взрослых мужчин, наблюдающих за детьми, выглядели бы подозрительно, не находишь? В лучшем случае, мы бы провели ночь в полицейском участке.

– Что ж, очень хорошо, – удовлетворенно сказал палеонтолог. – Обезьянами мы уже стали. Так?

– Так.

– Теперь пришло время стать двуногими обезьянами. Теперь нам нужно встать на ноги. Верхняя часть уже обрела черты, свойственные современному человеку, и мы уже способны понять, как она функционирует с точки зрения эволюции. Теперь нам нужно встать на ноги.

– Да.

– Как я уже говорил, мы созданы ходить, мы – пилигримы. Чем длиннее шаг, тем эффективнее. Надо срочно найти качели.

– Поспешим к тем, которые мы видели по дороге сюда, потому что уже темнеет, – сказал я, побуждая его быстрее уйти из этого зловещего уголка парка, куда по ночам, несомненно, приходят мертвые дети, жившие когда-то в окрестностях.

– До сих пор, – сказал он, последовав за мной, – мы говорили об анатомии. Теперь обратимся к биомеханике. Ты помнишь, как вы изучали рычаги в школе?

– Более-менее. «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю», как говорил Архимед.

– Итак, существует три вида рычагов: рычаги первого рода, рычаги второго рода и рычаги третьего рода.

Мы проходили мимо пруда в парке, на водную гладь которого, словно саван, опускался тончайший слой тумана. Я увидел пролетающую мимо утку и сказал:

– Смотри, утка.

– Нет же, это баклан, – поправил он меня. – Баклан – это очень серьезно, Хуанхо. Не парк, а просто фантастика!

– Говорят, это новая концепция парка: интеллектуальный парк, как будто старые были глупыми.

– Я поведаю тебе о баклане, отличном рыболове, надо отметить. В некоторых странах рыбаки вставляют им в горло какую-то штуку, чтобы они не могли заглатывать рыбу, – избавляются от конкурентов, так сказать.

– Хорошо, только давай не будем отвлекаться на баклана.

– Опять эта паника. Откуда такая реакция?

– Не знаю, просто не люблю скакать с темы на тему.

– Рычаги, – со смирением в голосе сказал он, – мы говорили о рычагах. Механика основана на различных типах рычагов. В машине все, что не является двигателем, – это рычаг. Качели – это рычаг первого рода.

– И какое отношение качели и рычаг имеют к человеческому телу?

– Мы уже говорили, что при ходьбе оптимальной является ситуация, в которой центр тяжести тела описывает прямую траекторию, параллельную земле. Обрати внимание, что в день мы можем потреблять порядка двух с половиной тысяч калорий. Получить их нелегко, также важно правильно их использовать. Решение заключается в том, чтобы центр тяжести при ходьбе практически не смещался. Есть два типа смещения, которые играют против нас: смещение вверх-вниз и смещение в стороны. Поскольку мы двуногие, когда я, например, поднимаю правую ногу, возникают две силы: прежде всего, сила гравитации, которая тянет тело в сторону, где сейчас нет опоры. Чтобы не упасть, я смещаюсь немного влево, к ноге, стоящей на земле, на бедро которой действует противоположная сила. Так что, если задуматься, ходьба – это постоянное падение.

– Невероятно! – воскликнул я восхищенно. – Ходьба – это постоянное падение, так же как жизнь – это непрерывная смерть.

– Однако падение это контролируемое, – добавил палеонтолог, не обращая внимания на мое риторическое отступление, – при том что ты не отдаешь себе в этом отчета, не замечаешь. Ты не замечаешь, что падаешь.

– Точно так же, как не замечаешь, то умираешь, – упорствовал я, но безрезультатно.

Палеонтолог остановился и наглядно продемонстрировал только что описанный процесс:

– Видишь, я поднимаю правую ногу, но не падаю, так как мышцы другой ноги, работающие примерно на уровне бедра, уравновешивают меня.

– Какие мышцы?

– Приводящие, которые, когда я поднимаю правую ногу, тянут ее влево, но не настолько, чтобы излишне сместить центр тяжести. Скажем так: они слегка корректируют положение ноги, без существенных физических усилий и при минимальном расходе калорий. Повторюсь: на весь день у нас всего две с половиной тысячи, и это с учетом мозговой деятельности, функционирования всех органов и обеспечения терморегуляции.

– И все это за две с половиной тысячи евро?

– Не евро. Калорий.

– Извини, вырвалось на автомате, – на ум пришла бухгалтерская терминология. Если так, внутри нас живет очень строгий управляющий.

– Это называется естественный отбор.

– А какое отношение все это имеет к рычагам?

– Самое непосредственное, поскольку в только что описанных мной движениях наше тело работает как рычаг первого рода, действие которого, как оказалось, обычно можно наблюдать и на детских качелях-балансирах. Вот почему мне срочно нужно найти качели.

– Мы почти на месте.

– Как выглядит рычаг первого рода? – спросил меня палеонтолог.

– Лучше ты расскажи, – ответил я.

– У такого рычага точка опоры расположена по центру.

– Точка опоры?

– Стрелка. Стрелка весов, если быть точнее. Точка опоры качелей-балансиров находится в центре приложения двух сил. Если ты встанешь на один конец качелей, а я – на другой, то каждый из нас будет представлять собой определенную прилагаемую силу, и, если мой вес будет больше, качели склонятся на мою сторону. Что, по-твоему, можно сделать, чтобы этого не случилось?

– Попросить тебя быть осторожнее, – сказал я.

– С точки зрения механики – что ты предлагаешь?

– Даже не знаю.

– Если ты будешь наверху, то ничего сделать не сможешь, разве что попросить инженера перенести точку опоры или шарнир, называй как хочешь ближе ко мне. Так у тебя будет больший рычаг, большее плечо, а значит, и большая сила. Согласен?

– И какое отношение это имеет к человеческому телу?

– Эволюция играет с плечами рычага. Точкой опоры (или осью вращения) является тазобедренный сустав с головкой бедренной кости. Не забывай, что центр тяжести находится на высоте пряжки ремня. Как так получается, что, когда ты поднимаешь ногу, чтобы сделать шаг, тело не наклоняется в эту сторону? Обрати внимание, что центр тяжести находится не над опорной ногой, а его вертикаль смещается в одну из сторон. Если ты поднимаешь правую ногу, разве под действием силы тяжести ты не должен был бы завалиться вправо? Вот тут-то и приходят на помощь мышцы, называемые аддукторами бедра: они подтягивают ногу в противоположном направлении для стабилизации таза, помогая нам побороть гравитацию. Тот же принцип действует, когда мы качаемся на качелях-балансирах. Ты точно весишь больше, чем я, и представляешь собой силу гравитации, под действием которой качели должны склониться в твою сторону, а я – это те самые аддукторы, пытающиеся удержать качели в горизонтальном положении. Так вот, чем больше плечо рычага, тем больше у тебя преимущества. Твоя цель – находиться как можно дальше от оси вращения качелей, как, собственно, и моя – по той же причине. В анатомии в качестве плеча рычага для мышц-аддукторов выступает шейка бедренной кости, которая не может быть слишком длинной ввиду своей хрупкости, – она бы просто сломалась. Перелом шейки бедра часто встречается у людей с остеопорозом. В общем, я не могу слишком далеко отодвигаться от тебя на качелях, по крайней мере, настолько, насколько мне хотелось бы. Вместо этого я бы хотел, чтобы ты придвинулся ближе, но это значило бы, что родовой канал стал бы более узким, что, в свою очередь, повлияло бы на способность к деторождению. Результатом эволюции стал некий компромисс, подразумевающий, что женщины обречены испытывать боль при родах. К слову о гравитации: не путай массу и вес. Моя масса – это количество содержащейся во мне материи, а вес – это сила, с которой гравитация действует на массу. Окажись я на Луне, моя масса останется такой же, как и здесь, в то время как мой вес изменится.

Я опустил ногу и огляделся, размышляя о том, как мы выглядели со стороны: два взрослых человека, один из которых стоял с задранной ногой, а другой трогал его бедро. Но кругом не было ни души, а солнце было готово окончательно скрыться в западной части парка, за нашими спинами.

– Все эти движения настолько синхронизированы, что смещение центра тяжести просто смехотворно. Люди приходят в клинику с проблемами позвоночника, и некоторые врачи говорят: «Конечно, это потому, что мы перешли к прямохождению; если бы мы остались четвероногими…». С эволюционной точки зрения это полнейшая чушь, – мы были бы жалким видом. Другими словами, все виды прекрасны, кроме нас, а мы, так сказать, дерьмо. Данная теория настолько укоренилась в сознании некоторых эволюционных биологов, что мы годами искали хоть какие-нибудь преимущества, способные исправить сию мнимую биомеханическую катастрофу. Мы до такой степени утвердились в мысли о том, что с точки зрения биомеханики наш вид – полная лажа, что в один голос твердили: должно быть какое-то преимущество, компенсирующее это недоразумение.

– И его нашли?

– Нашли, и не одно: допустим, бипедализм оказался эффективным в сексе, при выжимании сока из апельсинов, переключении каналов по телевизору или еще для чего-нибудь, – каждый нашел для себя какие-то бонусы, хотя любые объяснения здесь излишни. Бипедализм – явление исключительное.

В этот момент мы подошли к детской площадке, расположенной у выхода из парка Хуана Карлоса, где были маленькие качели, которыми палеонтолог погнушался в начале вечера и на которые теперь он вместе со мной вознамерился взобраться. Уже стемнело, и наши тени, вытянутые в свете уличных фонарей, ложились на песок, где обычно играют дети.

Со стороны мы выглядели жутковато.

Двое взрослых мужчин, словно сбежавших из сумасшедшего дома, раскачиваются на качелях посреди холодной январской ночи. Пока мы то поднимались, то опускались, палеонтолог без устали демонстрировал мне, что достаточно только одному из нас чуть-чуть отклониться вперед или назад, как равновесие сил будет нарушено. Затем, не прекращая отталкиваться и далее свободно падая вниз, он пропел хвалебную оду бедренной кости, растворившуюся в воздухе, как слезы в дождевой воде, поскольку у меня не было возможности ни делать заметки, ни включить магнитофон. Я контролировал слишком много вещей одновременно. Мой знакомый сказал, что эта кость – одно из величайших достижений эволюции.

– Настоящий архитектурный шедевр, – добавил он. – Даже лучший в мире инженер не додумался бы до детали вроде шейки бедренной кости, на которую, между прочим, приходится весь вес нашего тела при ходьбе.

Я внимательно следил, не мелькнет ли где-то чужая тень, так как признаться не очень хотел, чтобы кто-то из соседей, выгуливавших собаку в поздний час, застал меня врасплох в ситуации, напоминающей сцену из готического романа. Наконец, когда с качелями было-таки покончено и мы с горем пополам подошли к выходу из парка, палеонтолог достал неизвестно откуда карманные часы и положил их на землю.

– Остановись на минутку и посмотри на эти часы, – сказал он.

Я остановился и посмотрел.

– Если бы вместо часов, – показал он, – здесь лежал камень, и я спросил бы тебя, что этот камень здесь делает, ты бы ответил, что он всегда тут был, что это часть природы, не так ли?

– Ну, да.

– Но если вместо камня там лежат часы, ты сделаешь вывод, что кто-то должен был их туда положить. Так?

– Так.

– Поэтому все труды Дарвина являются попыткой показать, что часы могли появиться сами собой. Идея часов, лежащих на земле, принадлежит Уильяму Пейли, утилитаристу XVIII века.

– Тому самому, который назвал Бога часовщиком Вселенной?

– Именно, – сказал Арсуага, поднимая часы. – И труды Дарвина – это опровержение идеи Пейли. Мы поговорим об этом позже. А теперь мне нужно бежать, я опаздываю на концерт Педро Герры.

– Самое большее, чего ты можешь хотеть в жизни, если ты не баск, – это быть кельтом, – заявляет мне палеонтолог, перестраиваясь на соседнюю полосу и довольно резко поворачивая руль своего «Ниссана».

Часы показывают восемь часов утра, на календаре 26 марта, и мы только что снова сбежали из колледжа. Владельцы соседних машин, мчащиеся вместе с нами по шоссе Ла-Корунья, направляются на работу, – достаточно взглянуть на их удрученные или сердитые лица. Иногда, если долго наблюдаешь за кем-то из этих водителей, начинаешь замечать, что он улыбается сам себе: ему только что представилось, что внезапно скончался его начальник или что он выиграл в лотерею, – короче говоря, что жизнь теперь будет к нему благосклонна.

Сейчас на улице плюс два, светит солнце, однако, по прогнозам, к полудню воздух прогреется до пятнадцати градусов. Многие жалуются на позднюю весну.

– Как понимать твой пассаж о том, что предел человеческих мечтаний – это быть кельтом? – спрашиваю я, параллельно посильнее включая печку в машине и ловя на себе осуждающий взгляд Арсуаги, которому, кажется, никогда не бывает холодно (и жарко тоже).

– Слушай, быть кельтом – прекрасно. А что тебе остается, если ты не кельт?

– Даже не знаю.

– Остается ходить в офис на работу, в «Карфур»[20] да и забирать детей из шко…

– Я когда-нибудь буду забирать своих внуков после занятий.

– Не спорю, но человеку нужно нечто большее, он нуждается в самоопределении. Представь: мы – кельты! Нами уже решена экзистенциальная проблема: мы образуем великую нацию и все такое.

Я на мгновение задумываюсь и наконец соглашаюсь с ним:

– Действительно, с некоторых пор весь мир желает быть кельтами: галисийцы, астурийцы…

– И кантабры тоже. Кельтский национализм мало кого оставляет равнодушным.

– Кельтский национализм и волынка, – предполагаю я.

– На волынке играют и в Турции, в том числе, – поправляет он меня.

Я не знаю, куда палеонтолог меня ведет, но решаю ничего не спрашивать, поскольку его непредсказуемость определенно начинает мне нравиться. К несчастью, я толком не успел позавтракать, а если я плохо поем, то ни о чем, кроме еды, потом думать не могу.

– Кельты, – продолжает Арсуага, – занимали северо-западный квадрант полуострова.

– И сколько их осталось?

– Остались мы с тобой, и сегодня нам предстоит возродить одну нацию.

– Какую нацию?

– Веттонов. Писать можно по-разному, но мой совет: пиши с «ве» и двойной «т», так мне больше нравится.

– С двумя «т» звучит очень по-центральноевропейски.

– Так тому и быть. Веттоны, обрати на это внимание, это один из доримских народов, обитавших на территории современной Центральной Кордильеры, где сегодня находятся испанские провинции Авила, Саламанка и Касерес. Именно там жили веттоны – прекрасное племя, которое мы с тобой собираемся превратить в целый народ (и кто сказал, что у палеонтологов нет чувства юмора?).

– А что нужно, чтобы создать народ?

– Поражение и гастрономия. Народ, который не был побежден, не заслуживает называться народом.

– И кто одержал над ними победу?

– Римляне.

– А какое у них было национальное блюдо?

– Тушеный картофель со шкварками, также известный как картофель револьконас.

Слова о еде возбуждают во мне чувство голода, хотя, честно признаться, я понятия не имею, что это за картофель такой.

– О каком веке идет речь?

– О V веке до нашей эры, так что сейчас мы мчимся в доисторическую эпоху на машине XXI века.

– Но как в первобытном обществе могли есть картофель, если его родиной является Америка?

– Бога ради, я знаю, что картофель завезли в Европу много веков спустя, но я не могу представить, чтобы веттоны ели что-то другое. Не порть историю своим занудством.

– Не очень-то любезно с твоей стороны. Они были счастливым народом?

– Абсолютно. Все эти народы, о которых слагают легенды, были счастливы и жили в демократических обществах. Они проводили собрания и голосовали поднятием рук, любили охотиться и рыбачить, у них всего было в достатке.

– В то время они уже освоили земледелие и скотоводство?

– Прежде всего они были скотоводами и защищали окружающую среду. Они были лучшими, и нам с тобой предстоит отправиться в самый настоящий крестовый поход, чтобы отвоевать свое место в истории.

– Откуда они пришли?

– Практически наверняка из центральной Европы. Они говорили на кельтских языках и еще на ряде языков, которые не входили в группу кельтских, но являлись частью индоевропейской языковой семьи. Устраивайся поудобнее, Хуанхо: V век до нашей эры – наш следующий пункт назначения.

И мы едем, довольно быстро, поскольку, едва покинув границы Мадрида с его пробками, «Ниссан», словно гепард, мчится в направлении Авилы.

– Они переселялись массово? – поинтересовался я.

– Отнюдь нет, это вовсе не было перемещением больших групп населения: пришли военные элиты и взяли под контроль новую территорию, чтобы сформировать аристократию. Классно быть кельтом, правда?

– Не знаю.

– Что касается такого анахронизма, как картофель, благодаря которому ты чуть не испортил мне день, хочу напомнить, что в«Легенде о Хуане де Альсате», моем любимом произведении Пио Барохи[21], баски едят кукурузу еще до того, как ее завезли к нам из Америки. Бароха объясняет это тем, что не представляет своих предков поедающими пшено, словно какие-нибудь канарцы. Так вот, они ели кукурузу. Много. Очень много.

– И аналогичным образом веттоны ели картофель еще до того, как о нем узнали в Европе?

– Точно. Никто не идеален. Пейзаж, ожидающий тебя по приезде в Веттонию, ни капли не отличается от того, который каждый день лицезрели веттоны. С тех пор ничего не изменилось.

– Что еще важно знать, помимо того, что это был счастливый, веселый и уверенный в себе народ, ни в чем не испытывавший нужды?

– Что они умирали от голода, – как видишь, одно не исключает другого. Вдобавок, это были те еще мерзавцы: они грабили своих соседей, но не имели для этого никаких личных мотивов.

– Они делали это ради обогащения.

– Характерно для того времени. Занимали гористую местность, с долинами, но не пригодную для ведения сельского хозяйства: много камней, много костей, так что плугу негде было пройтись.

– У них были пастбища.

– Пастбища для скота, конечно, были. Время от времени эти самые веттоны и их дружки лузитаны появлялись то на берегах Дуэро, то на берегах Тахо и отнимали зерно у добрых людей, которые там жили. Брали все, что попадалось под руку, пытаясь таким образом пережить времена дефицита и сгладить существующие социальные противоречия.

– А что еще у них было?

– Свиньи; коровы и свиньи в основном. Скот – это накапливаемый ресурс, а появление накапливаемого капитала ведет к социальному расслоению. Появляются бедняки и богачи. В клановой системе, подобной этой, есть те, у кого мало имущества, и те, у кого его много. Так что наиболее бедные слои населения периодически вынуждены были совершать набеги…

– …с целью грабежа.

– …пополнения продовольствия. Как викинги. Чему, понятное дело, окрестные племена были не сильно рады и попросили помощи у римлян, когда те прибыли на их земли.

– Значит, римляне были «Великолепной семеркой»?

– В некотором роде, но взымать с местных жителей налоги они, конечно же, не забывали.

– Какую религию исповедовали веттоны?

– Про это мы ничего не знаем, но известно, что главным богом у кельтов был Луг. Существованием многих топонимов мы обязаны именно Лугу.

– Скажем, Луго? – рискую предположить я.

– Да, к примеру. Луг подобен Тору в германской мифологии.

– Смотри, коровы, – говорю я, указывая на группу пасущихся животных справа от нас.

– Это черная авильская корова. В этой местности жили карпетаны – им даже воды не досталось.

– Карпетаны и веттоны. От этих племен и получила свое название Кордильера Карпетоветоника?

– Точно. Думаю, ты уже вполне ориентируешься.

– Не знаю, нравится ли мне этот ландшафт.

– Ландшафт является главным документальным свидетельством, помогающим понять ход исторических процессов. География определяет все, – это основа основ. Бухты, горные перевалы… Все это география. Начнем с того, что она определяет, как будет расселяться население. География – виновница низкой заселенности Испании. Однако есть два символа храбрости и благородства веттонского народа.

– Картофель, – заключаю я.

– И веррако. Картофель и веррако (скульптуры животных из камня).

– Быки в Гисандо?

– К примеру. В местах, где находили веррако, раньше были поселения веттонов.

– Почему тебе так нравятся веттоны?

– Мне много кто нравится, – сегодня это веттоны.

Мы оставили «Ниссан» посреди поля и продолжаем подниматься пешком вверх по горному склону. На улице суровые три градуса. За спиной у нас осталась долина Валье-де-Амблес, удивительная низменность, приютившая в своих краях реку Адаха. Это означает, что мы находимся в самом сердце провинции Авила. Ложе долины, широкое и ровное, вызывает у посетителя ощущение гармонии, словно прохладный (холодный, если быть точнее) утренний ветерок кружит невидимые частицы дурмана, притупляющего скорбь и боль жизни.

– Замечательная все-таки идея – сбежать из школы! – восклицаю я, охваченный эйфорией, не характерной для людей с моим темпераментом.

Палеонтолог кивает головой в знак согласия, очнувшись от собственных мыслей; признаться, я даже не заметил, как мой знакомый задумался. Когда Арсуага впадает в такое отрешенное состояние, его лицо приобретает ностальгическое выражение, очень близкое к меланхолическому. Он ничего не говорит, но я уверен, что в мозгу его в этот самый момент происходит реконструкция какой-нибудь любопытной сцены из доисторической эпохи: не удивлюсь, если он видит группу веттонов, поднимающихся из глубины долины. И действительно, в этот момент он поворачивается и говорит мне:

– Именно здесь они гнали стада к своему городищу.

Речь идет о поселении Кастро де Улака, находящемся на вершине горы, на которую мы начали подниматься, и стены которого прекрасно видны с нашей позиции.

– Городище, – указывает он, – это домашний очаг, это безопасность, там вас ждут семейные боги и другие члены клана. В стенах городища ты защищен от всего.

– Тогда завоюем его, – подбадриваю я его, пытаясь ощутить ту мифическую безопасность, о которой он говорит.

– Прежде чем завладеть им, – отвечает Арсуага, – тебе придется испытать горечь от его потери.

Как объяснил мне мой приятель, теперь мы возьмем вправо и уйдем от городища, чтобы испытать чувство потери, а затем и чувство воссоединения.

– По пути я покажу тебе нечто неожиданное.

Мы начинаем подъем посреди абсолютного ничего. В какой-то момент перед моим лицом пролетает муха и тут же растворяется в воздухе, холодном и пронзающем, как сталь, но прозрачном, как стекло.

– Муха! – восклицаю я.

– В чем дело? – спрашивает Арсуага, идущий впереди меня, не поворачивая головы.

– Ни в чем, муха мимо пролетела.

– Понятно, – кивает он.

Вокруг поют птицы, но их не видать. Не видно ни одной птицы, хотя они постоянно перекрикиваются друг с другом. Мы проходим мимо стада коров, на которых палеонтолог смотрит с некоторым презрением.

– Это скот конкистадоров, – поясняет он. – Порода Шароле. Поэтому у них такой странный окрас. Наши авильские коровы – черные.

– Понятно.

Я замечаю, что мы все дальше уходим от городища, хотя его стены все еще видны. Мне становится не по себе: может быть, здесь водятся волки или, не знаю, одичавшие собаки.

– Не лучше ли будет вернуться назад? – спрашиваю я. – Похоже, здесь нет ничего интересного.

– Что значит «нет ничего интересного»? – гневно возражает Арсуага. – Этот гранитный ландшафт, эта скалистая местность, которая уже много веков ждет нас в гости, ни о чем тебе не говорят?

Я молчу, чтобы не накалять обстановку. Палеонтолог снимает джемпер и остается в одной футболке, хотя на улице все еще холодно.

– Ты знаешь, откуда берется гранит? – спрашивает он меня.

– Сейчас не соображу, – отвечаю я.

– Это магматическая порода, вообрази себе. Магматическая порода! И образуется она при остывании магмы.

По правде сказать, подумаешь об этом, и дрожь пробивает. Все эти скульптурные формы, которые с наступлением темноты начинают походить на гигантов, когда-то представляли собой жидкую, раскаленную субстанцию.

– Ты замечал, – продолжает Арсуага, – что очень часто на вершине вертикально расположенной горной породы образуется горизонтальная порода?

– Несомненно, – говорю я.

– Такие формации называют «балансирующей скалой». Думаю, нет нужды объяснять почему.

Мы продолжаем подъем посреди застывшего гранитного ландшафта, не теряя из виду городище, однако разглядеть его становится все труднее и труднее. Ощущение одиночества настолько сильное, что, скажи мне кто-то, что мы приземлились на неизвестной планете, я бы поверил. Внезапно один из поворотов дороги скрывает от нас стену поселения.

– Городища больше не видно, – говорю я, словно предупреждая об опасности.

Палеонтолог останавливается, сбивчиво дыша, и предлагает мне пройти еще несколько метров до следующего поворота, где останавливается снова. Он произносит:

– Мы пришли сюда тем же путем, по которому на протяжении многих веков люди гнали скот, оставив позади себя городище, поселение, безопасность. Если пересечь горный хребет, лежащий перед нами, можно добраться до Талавера-де-ла-Рейна.

Он смотрит на меня, словно ожидая, что я что-то скажу, но мне совершенно неинтересно добираться до Талавера-де-ла-Рейна, если речь об этом, и я вопросительно поднимаю брови.

– Ничто не привлекает твоего внимания? – спрашивает он.

Я оглядываюсь по сторонам, пока он продолжает говорить:

– Обрати внимание, что все из ряда вон выходящие явления выглядят очень просто.

В этот момент по одну стороны дороги, как раз у поворота, который мы только что прошли, я замечаю вертикальную скалу высотой около двух с половиной метров, заканчивающуюся плато. На плато находится множество мелких камней.

– Это? – говорю я.

– Это, – отвечает он. – Наследие кельтов, называетсяCanto de los Responsos[22], потому что каждый раз, когда сверху туда бросают камень, чья-то душа покидает чистилище.

– Но идея чистилища появилась уже после доисторической эпохи.

– Конечно, потому что позднее здесь распространилось христианство. Однако в основе своей еще у кельтов эти скалистые образования носили прежде всего оборонительный характер, и находятся они на пересечении дорог: здесь мы уже не защищены стенами городища, теплом домашнего очага; мы достигли местности, которую римляне назвали бы saltus. Римляне различали agro, то есть возделанные поля, и saltus, то есть неизвестность, лес, дикость, нечто еще не очеловеченное. Saltusнаселяют духи; там есть опасности, души, божества, не принадлежащие миру быта и повседневной жизни, и лучше быть с ними в хороших отношениях. У этого типа священных камней – камней сакральных – много названий, и служат они для задабривания духов. Позже, после христианизации, они будут напоминать о душах в чистилище, но изначально они символизируют присутствие в сельской местности духов, которых следует умилостивить. Эти камни обозначают границу между тем, что подконтрольно человеку, и тем, что вне его власти, – нечто сродни греческому омфалу[23]. Омфал – это тоже камень, место, где соединяются подземный мир, мир земной и мир небесный. Мы, несомненно, находимся в самом центре мира.

На ум мне приходит борхесовский Алеф, та точка, которая вмещает в себя все остальные точки Вселенной, но я ничего не говорю, потому что после последних слов Арсуаги место, где ступают наши стопы, окутывает прозрачный сгусток тишины. Застряв в пелене безвременья, мы тем не менее способны ощутить дрожь земли, по которой когда-то скакали на лошадях наши предки-веттоны (они были хорошими наездниками).

Мы сделали круг. Спустя несколько минут я решаю прервать молчание:

– Наверное, нам стоит бросить по камешку, чтобы спасти из чистилища пару несчастных душ.

Палеонтолог прерывает ход занимавших его мыслей.

– Даже не думай! Из уважения к праотцам мы должны оставить все как есть.

По мере того как мы возвращаемся, перед глазами снова постепенно вырастает городище, Арсуага, который заметно погрустнел, замедляет шаг.

– Может быть, нам все-таки стоило бросить те два камня, – говорит он. – Теперь меня мучает мысль о том, что из-за нас две души остались в чистилище. Давай вернемся.

Перспектива потерять из виду городище, ставшее для меня жизненно важным ориентиром, приводит меня в ужас, поэтому у нас завязывается небольшой разговор, в ходе которого мне удается убедить его, что он попал под действие суеверия.

– Ты прав, – заключает он. И добавляет, взглянув на часы:

– Кроме того, нам нужно подняться в Улаку, а мы и так уже задержались.

Подъем в поселение в Улаке оказывается одновременно бодрящим и тяжелым из-за очень крутого склона, и я даже пару раз спотыкаюсь и при падении обдираю ладони и колени, однако Арсуага этого не замечает. Ну или делает вид, что не замечает. Воздух прогревается (температура поднялась на четыре градуса, если верить приложению в моем мобильном телефоне), и я начинаю потеть от физической нагрузки, но, если снять куртку, ветерок продувает свитер и холодит мокрую от пота кожу, поэтому я без конца то одеваюсь, то раздеваюсь, и так до тех пор, пока мы не достигаем вершины горы, – я в нескольких метрах позади палеонтолога, который ждет меня, слегка запыхавшись.

– Взгляни на долину отсюда, – говорит он, – только посмотри, как прекрасна Сьерра-де-Авила. По другую сторону этой горной цепи раскинулись злаковые поля, орошаемые рекой Дуэро.

Я смотрю на долину, и это, правда, вымышленное место: кажется, будто мы попали на одно из полотен гиперреалистов (отсюда и его фантастический характер), написанное голландским пейзажистом XVII века. Интересно, почему мы обречены проживать лучшие моменты жизни так, будто они совершенно нереальны?

Сейчас утро, двадцать минут одиннадцатого, и мы входим в городище через те же открытые ворота в стене, что и наши предки-веттоны. Фактически мы идем дорогой, протоптанной их сандалиями (носили ли их веттоны, мне предстоит выяснить).

– Городище, – говорит палеонтолог, – это мистическое место, достичь которого нельзя, но мы выбрали кратчайший путь через реальный мир, и вот мы здесь. Еще вчера кто бы тебе это сказал?

Отдышавшись, мы блуждаем по тем сооружениям, которые теперь стали нашим жилищем.

– А улицы уже были? – спрашиваю я.

– Нет, то там, то тут стояли хижины. Обрати внимание на этот зеленый лишайник.

Я наклоняюсь над гранитным камнем в форме черепа.

– ЭтоRhizocarpon geographicum, или Ризокарпон географический, а называется он так, потому что внешне напоминает карту.

– И правда! – изумленно восклицаю я. – Возможно, в каком-то измерении нашей Вселенной существуют страны, которые изображены на этих картах.

– Вполне может быть.

– А что же стало с храбрым и благородным народом веттонов?

– Их романизировали, завоевали, они исчезли, не знаю. Рим уничтожил синтаксис клана, чтобы осветить синтаксис города. Что лучше по-твоему: быть частью клана или частью города?

– У каждого варианта есть свои преимущества, – говорю я, не высказывая определенного мнения.

– Гражданство, – отвечает он, – это круто, потому что ты начинаешь быть самим собой. В клане, как в муравейнике, индивид – равно группа. Римляне создали государство. Государство строит дороги, гарантирует тебе безопасность и свободу личности. Ортега говорил, что цивилизация основывается на том, чтобы взять поселение и образовать в его центре пространство – площадь, агору. Агора – это общественное пространство посреди городской застройки, здесь зарождается мысль, коммуникация, политика, рыночные отношения, экономика. Агора отрицает природу, концепцию сельского поселения. Первое, на что следует обратить внимание, говоря о любой культуре, – публичные пространства. Их наличие указывает на формирование цивилизации в современном понимании этого слова; в противном случае, это социальная группа.

В двенадцать часов мы все еще бесцельно бродим в границах городских стен Кастро де Улака. Мы одни и немного взбудоражены, как будто приняли какое-то галлюциногенное вещество или, на худой конец, пару таблеток ибупрофена. Ветер на такой высоте сбивает с ног и ревет, словно хочет прогнать нас. Внезапно рядом со стеной мы натыкаемся на каменную лестницу, ведущую к архитектурному ансамблю из гранита, одновременно простому и замысловатому, – месту, где в доисторические времена совершались жертвоприношения.

– Учти, мы сейчас находимся во втором веке до нашей эры, – говорит Арсуага. – По этим бороздам, – добавляет он, указывая на трещины в камне, – бежала кровь жертвенных животных. Вспомни бога Луга.

– Я помню.

– Это божество древнее, доисторическое, одно из тех, что требует от людей только почтения и жертв. Ты знаешь, когда появляется этот «щепетильный» бог, с пристрастием оценивающий твои поступки, карающий тебя за прелюбодеяние, следящий за тем, что ты думаешь, ведь и в мыслях можно согрешить?

– Когда?

– Объясню в машине по дороге домой. А теперь давай спускаться, съедим по порции картофеля револьконас в знак уважения к нашим предкам.

По пути вниз я пару раз спотыкаюсь ровно на тех же местах, где падал при подъеме. Но я иду бодро и уверенно, подобно голодному веттону, помышляющему об ожидающей его пище.

– Если бы мы основали Веттонию заново, – спрашиваю я палеонтолога, – за счет чего бы мы жили?

– За счет дотаций, конечно, за счет чего же еще?

– Сегодня, – говорит Арсуага, – пес – хозяин в доме, хотя многие люди кастрируют своих питомцев. Это единственный минус в жизни домашнего животного.

– Но быть кастрированным, не зная, что ты кастрирован, должно быть круто, не находишь? – подкалываю его я.

В последнюю субботу апреля, в полдень мы с палеонтологом договорились встретиться в выставочном центре «Фериа де Мадрид», где как раз проходит выставка домашних животных. Туда в сопровождении хозяев съезжаются питомцы всех мастей и пород. Гвоздем программы является собака, само собой, но тут есть и попугаи, и кошки, и рептилии, и мыши, и шиншиллы, и кролики… Происходящее напоминает повествование о Ноевом ковчеге, а точнее те его сцены, что разворачивались непосредственно перед закрытием дверей и началом потопа. Люди и звери ходят из стороны в сторону, словно в поисках наиболее удобного места для переправы. Паника, тревога или эйфория в голосах различных животных сливается с человеческими голосами, достигая высокой крыши павильона, о которую они ударяются и возвращаются, чтобы пронестись над нашими головами в виде снопа децибел. Признаться, что-либо понять в такой обстановке нелегко.

– Ты что-то сказал? – спрашивает палеонтолог практически криком.

– Я говорю, что, наверное, здорово быть кастрированным и не осознавать этого.

В этот момент я взвизгнул так громко, что стоявшая неподалеку дама с испуганным пекинесом на руках проводила меня любопытным взглядом, какой появляется на лицах посетителей, наблюдающих за чужими питомцами.

– Почему? – спрашивает Арсуага, не замечая даму.

– Дружище, да потому что это снимает с тебя кучу забот. Бунюэль[25] в своих воспоминаниях рассказывал, что самое лучшее, что он открыл для себя в старости, – это снижение сексуального желания.

– Да?

– Он говорил, что в молодости, приезжая для съемок фильма в какой-нибудь новый город, первым делом прикидывал, с кем он сможет развлечься грядущей ночью, и это вызывало у него сильный стресс.

– Не знал такого про Бунюэля, но, так или иначе, кастрация не является естественным процессом.

– Есть куча вещей, естественных для нас и при этом заставляющих нас страдать, – отвечаю я, скорее всего, самому себе, как подсказывает мне опыт общения с Арсуагой.

Мы пересекаем выставочный центр, натыкаясь на всевозможные виды прямоходящих, четвероногих, пернатых, млекопитающих, яйцеживородящих… Единственные, у кого нет ни питомца, ни хозяина, – это мы. Полагаю, выглядим мы крайне странно.

– Если нас спросят, что мы здесь делаем, – предлагаю я Арсуаге, – мы скажем, что я твой питомец.

Палеонтолог погружен в поиски какой-то двери; наконец он ее находит, и мы оказываемся в огромном помещении, где находятся только собаки. Вавилонская башня сводится к единому языку, языку лая, разнообразие которого поражает. Здесь есть собаки всех размеров, цветов, пород, всех социальных классов. Я говорю:

– Этот шум вокруг, должно быть, очень им мешает, ведь у собак отличный слух, не так ли?

– У них хороший слух, но лучше всего у них развито обоняние.

– Значит, у них преобладает нюх?

– Не то чтобы он преобладал, просто в их мозгу развита обонятельная система. Их разум, а мы будем называть их внутреннее представление внешнего мира разумом, является обонятельным. У млекопитающих, за некоторыми исключениями, все обстоит именно так. Для них окружающий мир – химия в чистом виде. Молекулы. Мы же, напротив, как и все остальные приматы, видим мир в виде образов. Буквально, воображаем.

(Буквально, воображаем. Красотища! Надо взять на заметку.)

Затем я закрываю глаза в попытке облечь мир в определенную форму, раздув ноздри до предела. Но с точки зрения обоняния я «слеп»: я совершенно не ориентируюсь в пространстве, невзирая на разнообразие запахов, которые способен улавливать мой гипофиз.

– Зрение, – говорю я, – самый обширный орган чувств. И самый обманчивый.

– Главное, понять, что наш мозг визуален, – поясняет Арсуага. – Если человек слепнет, его мозг не меняется, он продолжает все визуализировать. Запиши.

Я записываю: если ты теряешь зрение, твой мозг, несмотря на свою пластичность, остается визуальным. Это значит, что тебе конец.

– Но ведь зрение, – не унимаюсь я, – дает нам менее достоверную информацию, чем обоняние, так?

– Запахи более реальны. Я должен был учесть это. В собаках есть нечто потрясающее: они – самые человечные из всех животных. Более человечные, чем шимпанзе, потому что мы создали их по своему образу и подобию. Мы выступаем для них в роли бога.

– Кроме того, собаки – первые животные, одомашненные людьми, не так ли?

– Да, они сопровождают нас с доисторических времен. Мы – их бог, и, как ни парадоксально, они и в самом деле видят в нас своего бога. Собаки делают то, чего не делают шимпанзе. Для начала, они общаются с нами, мы научили их говорить. Волк, от которого произошли все известные виды собак, не лает, а общается.

– Собаки и правда становятся полноценными членами семьи, – говорю я, вспомнив старый документальный фильм. – Они мечтают лишь о том, чтобы занять наше место.

– Когда они пытаются это сделать, мы их убиваем. Они не взрослеют, поскольку не смеют оспаривать власть хозяина.

– Они проигрывают битву, но не оставляют попыток, – настаиваю я.

– Те из них, которые хорошо дрессированы, даже не пытаются. Одомашнивание – ты еще успеешь убедиться – дает огромное поле для действий и размышлений. Мы, люди, – вид самоодомашненный, так сказать.

Палеонтолог останавливается. Он оглядывается вокруг с выражением, напоминающим нечто среднее между удивлением и удовлетворенностью, как будто мы являемся богами для всего того разнообразия собак, которые кажутся продолжением своих хозяев, с которыми они навеки соединены пуповиной поводка. Есть те, кто идет прямо, вызывающе, а есть те, кто цепляется за ноги своих хозяев, как бы растворяясь в них. В одном конце павильона мы обнаруживаем секцию, заставленную специальными столами, где собакам всячески наводят марафет, вероятно, для участия в конкурсах красоты: они позволяют делать себе прически, прямо как мы в парикмахерской. То здесь, то там встречаются небольшие торговые точки со всякой всячиной, вообразимой и невообразимой, для счастья вашего питомца: корм, лакомства, игрушки, ошейники, поводки, лежанки, подушки…

– Ну, – говорит палеонтолог, – мы здесь потому, что единственный способ понять эволюцию, дарвинизм – это быть здесь.

У меня создается впечатление, что такая аргументация есть не что иное, как попытка поймать собственный хвост, и я сразу вспомнил вертящегося на месте, как безумный, мастифа, которого мы недавно видели, – но ничего не сказал. Тут сзади нас раздаются аплодисменты. Мы оборачиваемся и обнаруживаем в нескольких метрах от нас огороженную площадку, где какой-то лохматый пес демонстрирует публике свои навыки и таланты: его хозяин подбрасывает в воздух пластиковые тарелки, которые животное ловит на лету и приносит обратно. Проделав этот трюк семь или восемь раз, пес прыгает на руки к хозяину, откуда приветствует зрителей. Питомец выглядит счастливым.

– Ему нравится наше внимание! – воскликнул я.

– Хочешь сказать, у него есть тщеславие?

– Похоже на то.

– Ну не знаю, не знаю. Я убежден, что если его бог, то есть человек, счастлив, то и он счастлив. Счастье его бога – вот лучшая награда для собаки.

– А его бог, – заключаю я, – это тот толстяк, что кидает ему тарелку.

– Именно так.

– А сколько существует пород собак?

– Не знаю, но с каждым днем все больше. Появились они совсем недавно, в ХХ веке; раньше это были животные с массивным телосложением, но потом люди стали адаптировать их под себя.

– Подстраивать под себя?

– Да, выбирали те или иные местные породы и усовершенствовали их.

Тут палеонтолог обращает свой взор на собаку, которая, в прямом смысле слова, является волком, – не волкоподобной собакой, а настоящим волком. Аж мурашки по коже.

– Гляди, – говорит Арсуага, – вон там собака выглядит точь-в-точь как волк, похоже чешской или венгерской породы. Пойдем, спросим.

Хозяин, парень лет двадцати, сообщает нам, что порода чехословацкая.

– Из какого региона? – интересуется палеонтолог.

– Я не уверен, – говорит молодой человек.

– Он ведь смирный?

– Зависит от ситуации: если вы ему не понравитесь, может и огрызнуться.

Собака стоит с опущенным хвостом, прижимаясь к ноге хозяина. Время от времени она поднимает голову и смотрит на нас: вероятно, знает, что мы говорим о ней. Ну или у меня создается такое впечатление.

– Он пытался оспаривать твой авторитет? – спрашивает Арсуага.

– Мой – нет, – отвечает молодой человек, – но он не доверяет незнакомым людям. Меня и мою девушку он слушается, но приходится все время напоминать ему, кто тут главный. Он – часть нашей стаи, если так можно сказать, как если бы он был волком, но приходится периодически ставить его на место.

– Ты ведь хозяин? – уточняет Арсуага.

– Да, – отвечает парень.

– А здесь сегодня как он себя ведет?

– Он нервничает, сами видите, хвост поджал. Здесь много людей, много собак, и это его пугает.

– У него, наверное, хороший слух? – осведомляюсь я.

– И обоняние, особенно обоняние. На самом деле, собаки этой породы используются для поиска трюфелей. Этот еще молодой, ему девять месяцев. Сейчас он весит двадцать пять килограммов, а скоро достигнет сорока пяти.

– Он лает?

– Да, как и все собаки, но если остается один, начинает выть.

– Так он зовет свою стаю, – поясняет Арсуага.

– Да, – говорит хозяин, – прямо как настоящий волк. Чехи вывели эту породу для военных целей, им требовалась немецкая овчарка, которая была бы более устойчива к физической работе. Овчарку скрестили с волком, и получилась эта порода. Однако, с точки зрения военных, собака оказалась провальным вариантом, поскольку дрессировке она поддается хуже, чем «немец». Штука в том, что селекционеру порода понравилась, и он решил ее сохранить. А появилась она совсем недавно, в 1955 году. В Испании этих собак довольно много, но их частенько бросают, потому что с ними много проблем. Если оставить их одних, они разнесут вам весь дом, потому что они очень нервничают, когда хозяев нет рядом. Они скучают по стае. Это сложное животное. Нужно иметь это в виду, когда такого заводишь.

– Самый настоящий волк, – заключает Арсуага.

Мы двигаемся дальше, окруженные собаками разного внешнего вида и разных культур: аристократическими собаками с бантиками и собаками-работягами с сальной шерстью, водяными собаками и анорексичного вида борзыми, собаками, похожими на своих хозяев, и хозяевами, похожими на своих собак.

Как я уже сказал, мы идем дальше.

И цель нашего пути – часы Пейли.

– Пейли, – объясняет Арсуага, – был тем философом и теологом XVIII века, который пытался доказать существование Бога на основании аналогий между механизмом часов и механизмом мира. Помнишь?

– Помню, – отвечаю я. – Он говорил, что, наткнувшись на камень посреди поля, мы будем думать, что он находился там всегда, что он является частью природы. Но если мы найдем в поле часы, то сделаем вывод, что кто-то их там оставил, поскольку часы не обладают способностью к самовоспроизведению. Следовательно, подобно тому как часовой механизм предполагает наличие создателя, так и более сложная по своему устройству Вселенная подразумевает незримое присутствие «часовщика»: Бога.

– Верно. И я уже говорил тебя, что дарвинизм целиком и полностью основывается на стремлении доказать способность часов самовоспроизводиться. Иными словами, природа не нуждается в существовании разумного замысла. Согласен?

– Согласен.

– И в этом заключалась большая проблема, с которой столкнулся Дарвин, – добавляет он. – Глаз, очевидно, не мог возникнуть сам по себе, путем случайной сборки его частей. Для создания такой сложной системы должен был существовать замысел, намерение. Дарвин верил в эволюцию, он считал, что виды развиваются и изменяются с течением времени без всякого участия «часовщика», но не мог этого обосновать, не мог понять механизм, найти причину. Ты видишь, как солнце встает утром и садится вечером, но если ты не в состоянии объяснить открывающееся перед тобой явление, то остаешься простым наблюдателем.

– Дарвин, – говорю я, пытаясь уловить ход мыслей Арсуаги, – стремился доказать, что виды эволюционируют, при этом природа не обязательно ставит перед таким эволюционным процессом конкретную цель.

– Именно. Иначе как можно достигнуть того совершенства, которое мы видим во всех живых существах, без существования предварительного замысла?

– Как?

– Дарвин провел много лет, изучая процесс одомашнивания животных. Он чувствовал, что между выведением домашних пород собак и эволюцией есть что-то общее, но не мог найти ответ, пока не наткнулся на идею «бессознательного отбора». Между прочим, до сих пор никто не оценил это открытие по заслугам.

– Ты оценил.

– Я написал небольшую книжку на эту тему, так как нахожу ее очень важной. Дарвин обнаруживает, что в древности никто не пытался, как сейчас, вывести… понятия не имею… ну скажем, породу лошадей для соревнований на ипподроме или породу коров, дающих много молока. А с ними заодно и сторожевую собаку или почтового голубя. То, что мы делаем сегодня, называется «сознательным отбором». Все представленные здесь породы собак – результат сознательного отбора. В древние времена люди просто держали животное, которое было для них наиболее полезным, не задумываясь о выведении новой породы. Скажем, овцу, дававшую много шерсти, использовали для разведения, а другую съедали. Если початок кукурузы был толще остальных, его оставляли для посева. Одним словом, между сознательным отбором, к которому мы постоянно прибегаем сегодня, чтобы улучшить породы тех или иных животных, и бессознательным отбором, осуществляемым природой, не такой уж большой скачок.

– Мне кажется, неправильно говорить о том, – замечаю я, – что фермер и скотовод выбирали овцу, которая давала больше всего шерсти, или колос кукурузы, который давал больше всего зерна, без всякой цели.

– Без сознательной цели, я настаиваю. Например, андалузский ратонеро идеально подходил для чистки погребов от мышей и крыс, поскольку собаки этой породы маленькие и могут везде пролезть. Для таких собак не устраивали конкурсов красоты или соревнований в эффективности: к разведению допускался тот, кто был наиболее полезен в выполнении своей задачи. Точка. Одомашнивание – это, по сути, управление размножением со стороны человека. Запиши: одомашнивание заключается в контроле над размножением. Согласен?

– Да.

– Что значит «одомашненный вид»? А то, что ты контролируешь процесс воспроизводства. Ты решаешь, кто дает потомство. Ты выбираешь, кто будет размножаться, а кто нет.

– И этот отбор по большей части был бессознательным.

– В древности – да. Так вот, это и есть дарвиновское понимание природы: бессознательный отбор. Нет ни часовщика, ни планирования, ни цели, ни направления, ни замысла. Выживают и размножаются те существа, которые лучше всего приспособлены к занимаемой ими нише. Проводник совершенства и красоты, который мы наблюдаем в природе, есть смерть. За гармонией, которую вы видите в сельской местности, стоит Мрачный Жнец со своей косой.

– А погибшие – это те, кого Батай[26] называл «проклятой частью». У него даже есть книга, которая так и называется.

– Называй, как тебе больше нравится. Гепард бежит со скоростью девяносто километров в час. Если по какой-то причине он разгоняется только до восьмидесяти пяти, считай, для него все кончено. Если ты гепард и бегаешь медленнее девяноста километров в час, ты не жилец.

– Выходит, каждому отмерен свой уровень совершенства.

– Дарвин настаивает на этом: нет совершенства в общем смысле, есть совершенство в отдельном, конкретно взятом случае. Машины и живые существа хороши, если они хороши в своей деятельности, в том месте, которое они занимают в экономике, на рынке.

– На рынке?

– В то время Дарвин читает Мальтуса, основателя демографии, автора книги, в которой говорится, что помощь бедным семьям – не есть хорошо, поскольку, стоит начать им помогать, у них появится больше детей, а это спровоцирует рост смертности. Отсюда следует простой вывод: если население не приструнить как полагается, оно будет расти в геометрической прогрессии, в то время как доступность ресурсов будет все также ограничена. Отсутствие контроля в конце концов ведет к упадку, конфликту. Когда Дарвин читает это, он говорит: «Вот оно, волков рождается гораздо больше, чем может выжить».

– Намного больше волков?

– И оленей, и малиновки, и кроликов – кого угодно. В экологии есть такое понятие, как «несущая способность окружающей среды». Чтобы было понятнее: условной корове или зубру требуется по меньшей мере пять гектаров пастбищ. Окружающая среда не выдерживает такой нагрузки, больше нет места ни для коров, ни для оленей, ни для львов. Первое, что ты делаешь при проектировании заповедника, – это спрашиваешь себя: сколько коз здесь поместится? – Запиши: несущая способность окружающей среды. – Допустим, поместится пять тысяч голов.

– Но ведь природа сама все регулирует.

– Да, с помощью смерти. Закона конкуренции. Выживает гепард, бегущий со скоростью более девяноста километров в час. Вот и все обоснование. Подавляющее большинство рождающихся козлят умирает, таков жестокий естественный отбор.

– Проклятая часть, – не сдаюсь я.

– Называй как хочешь, – повторяет он. – Летучие мыши в роли летучих мышей идеальны.

– Но как кроты они просто катастрофа.

– Схватываешь на лету. Так Дарвин, читая Мальтуса, нашел решение проблемы. Бессознательный отбор: пусть виды конкурируют друг с другом. Он понял, что, хотя в природе все кажется живым, на самом деле почти все мертво по причине естественного отбора.

– Значит, нет никакого часовщика.

– Существуют конкуренция, отбор и минимальный процент выживших. Это справедливо для любого вида, включая человека: у вас с женой может быть около шестнадцати детей, из которых в естественной среде выживут только двое.

– Впечатляет.

– Вот почему Дарвина часто неправильно понимают, ведь его открытие имеет множество последствий. Более того, поскольку оно вдохновлено демографией и экономикой, многие люди используют его для оправдания существующего положения вещей. «Так говорит Дарвин», – вот их аргументация.

– Дарвин читал все, что попадалось ему под руку?

– Все. Слушай, письменных подтверждений этого нет, но многие из нас считают, что автором, оказавшим наибольшее влияние на Дарвина, был Адам Смит. Смит верит в невидимую руку рынка, которая, по его мнению, действует самостоятельно, и вмешиваться в этот процесс не нужно. Отсюда берет начало либерализм. Невидимая рука регулирует экономический строй и обеспечивает общенациональное развитие. Если позволить экономике развиваться самостоятельно, произойдет разделение труда: появятся плотники, пекари, каменщики… Сами собой возникнут разнообразные профессии, потому что люди займут сообразно своим способностям определенную нишу в сложной системе, именуемой обществом, и общество будет развиваться так же, как развивается природа. В природе существуют собственные экономические законы: виды приспосабливаются к тому, чтобы развивать определенное ремесло, занимать определенную нишу. Дарвин никогда не говорил, что читал Адама Смита, но осенью 1838 года он наверняка это сделал.

– Ты говорил о развитии, но что значит развиваться?

– Жизнь, начиная с очень простых форм, разворачивалась и совершенствовалась.

– Сложная организация как форма прогресса?

– С одной стороны. С другой – во времена Дарвина царило общее чувство оптимизма. В викторианскую эпоху считалось, что общество развивается во всех областях и этот прогресс нельзя остановить. Было больше богатства, больше комфорта, здоровья, счастья. В сознании англичан того времени крепко врезалось понятие прогресса.

– А как обстоят дела с обездоленными классами?

– Прогресс коснулся бы и их. Есть ощущение безудержной эйфории. На втором этапе промышленной революции все становится сложнее. Рост числа заводов, добыча полезных ископаемых, тяжелый труд… Наконец, появляется городской пролетариат… Но во времена Дарвина они обеспечивали перемещение сельского, очень бедного, населения, а также богатой аристократии в города, где уровень жизни был выше, чем в сельской местности. Начинался процесс урбанизации… Кроме того, шло завоевание империи англичанами.

– Есть ощущение силы и мощи.

– Есть ощущение неудержимого прогресса, сильное влияние которого, живя в викторианской Англии, испытывал Дарвин. В любом случае Адам Смит предлагает ему экономическую модель, дающую обоснование истории развития человечества.

– Дарвин был социал-дарвинистом? Он выступал за применение законов живой природы к сфере социальных отношений?

– Нет. Дарвин был очень хорошим человеком. Он, к примеру, выступал против рабства. Проблема возникает не в тот момент, когда происходит переход от экономической теории к законам природы, а когда случается наоборот: от законов природы мы переходим к экономической теории.

В этот момент мы останавливаемся перед стендом, где идет выставка породистых собак. Судья наблюдает, как они идут рядом со своими хозяевами, измеряет их рост, оценивает положение лап и хвоста, форму ушей, высоту в холке…

– Смотри, – говорит палеонтолог, – они проводят морфологическую экспертизу этих собак. Обрати внимание на лица владельцев: они выглядят так, будто устраиваются на работу почтальоном.

– Или нотариусом, – предполагаю я.

– Или государственным адвокатом, – добавляет он.

– Или профессором палеонтологии, – подшучиваю над приятелем я.

– Хватит тебе, – прерывает меня он. – Ты обратил внимание на то, какую важную роль играло для Дарвина наблюдение за домашними животными?

– Полагаю, да.

– В таком случае выпьем по пиву, и на сегодня я тебя покину: спешу на причастие.

– Причастие?

– Разве ты не заметил, что на мне пиджак?

В июне исполнился год с момента нашей с палеонтологом первой встречи: год, в течение которого у нас не повысился уровень холестерина, артериальное давление и на голову нам не упал кирпич. По сравнению с тем, что происходило в мире, наша жизнь протекала без сильных потрясений. В конце концов, наше партнерство продолжало свое существование. Я позвонил ему с предложением отпраздновать, и он согласился.

– Я отведу тебя в магазин игрушек, – добавил он.

Повесив трубку, я испытал некоторое беспокойство. Уж не собирается ли он подарить мне плюшевую игрушку? Не начала ли проявляться моя глубинная «неандертальскость»? Если да, какой подарок мне следует сделать в ответ?

Что может неандерталец предложить человеку разумному?

Мы условились встретиться в магазине кукол на Калле-дель-Ареналь в Мадриде в субботу в семь часов вечера. Эта пешеходная улица соединяет Пуэрта-дель-Соль и Пласа-де-ла-Опера – две главные артерии города. Центральная площадь была заполнена людьми, как чашка Петри, кишащая микроорганизмами. Я по привычке приехал на полчаса раньше, чтобы изучить окрестности, и заглянул в лавку игрушек, оформленную в стиле английских магазинов двадцатых годов прошлого века. В витрине были выставлены пупсы, как две капли воды походившие на живых младенцев, чучела животных и даже кукольный домик.

Все эти игрушечные домики сводят меня с ума. Тот, что стоял в витрине, имел два этажа и чердак, можно было даже увидеть его внутреннее убранство: гостиную, кухню, ванные комнаты, спальни… В гостиной группа пожилых людей пила чай. В одной из спален маленькая девочка, напомнившая мне кэрролловскую Алису, разглядывала себя в овальном зеркале в пол. В мансарде дворецкий и повар сидели на краю высокой кровати. Все говорило о тихой, размеренной жизни – возможно, даже излишне размеренной. Будь моя воля, я бы поместил туда висельника, прямо на нижнем этаже, под лестницей.

Вскоре я начал сомневаться, действительно ли мы с Арсуагой договорились о встрече или мне это приснилось. Подозрения мои усилились, когда в назначенный час он не появился. Я зашел в ближайший бар, откуда мог наблюдать за входом в магазин, и заказал кофе, чтобы скоротать время и поразмыслить над своим душевным состоянием. Примерно в четверть седьмого, когда я уже собирался уходить, я увидел, как он торопливо пробирается сквозь толпу.

– Прости, извини! – попросил прощения мой приятель. – Я отправился на прогулку в горы, и на обратном пути мне встретился караван.

Я поинтересовался, что мы тут делаем.

Он повернулся, показал на толпу каких-то людей и воскликнул:

– Вот это энергетика!

Честно признаться, я всегда испытывал отвращение к энергетике, эйфории, толпам людей, но притворился, что это субботнее действо в центре одного из европейских мегаполисов меня увлекает.

– С энергетикой все понятно, – сказал я несколько секунд спустя, – а что дальше? Что мы будем делать в магазине игрушек?

– Всегда есть чему учиться, – снисходительно улыбнулся палеонтолог.

Горный воздух подействовал на него как морфий на морфиниста. К тому же он постригся и теперь походил на подростка. На нем была футболка и джинсы, и я нашел его сильно похудевшим. Признаться, в какой-то момент он даже показался мне противным.

– Это бурление, – пояснил мой приятель, не двигаясь с места, – имеет отношение к соме, к телу, но каждый из этих людей несет в себе набор генов. Мы уже говорили о зародышевой и соматической линиях?

– Не припомню.

– Тело – это резервуар для наших генов. Некоторые полагают, что, подвернись удачный случай, гены избавились бы от тела, уничтожили бы его ради собственной выгоды, поскольку они – настоящие эгоисты. Это одна точка зрения. В дихотомической дилемме о том, что было раньше – курица или яйцо, мы выбираем первый вариант, однако существует афоризм, согласно которому курица – не более чем инструмент, используемый яйцом, дабы увековечить себя.

– Выходит, курица – своего рода оболочка.

– Что-то наподобие. Все эти люди, включая нас с тобой, когда-нибудь умрут, но наши гены пройдут сквозь века. Так повелось с начала времен.

Я представил себе толпу мертвецов, сотни подростков, входящих и выходящих из многочисленных баров, – бойня, не иначе.

– Пойдем посмотрим на того коалу, – сказал Арсуага и направился к фигуре высотой около двух метров возле церкви Сан-Хинес, рядом с которой фотографировались дети.

– А как же магазин игрушек?

– Успеем еще, у нас достаточно времени.

Мы пробирались через толпу, пока не достигли цели.

– Перед нами гигантская игрушка, – он указал на монстра. – Коала сама по себе является плюшевой игрушкой. Мы любим мягкие игрушки в виде животных, потому что они вызывают у нас умиление. Гены действуют на нас, вызывая стремление защищать.

– Согласись, эта зверюга действительно внушает некоторые опасения, – сказал я, прикидывая в уме ее размеры.

Палеонтолог продолжал как ни в чем не бывало:

– … стремление защищать, подобное тому, которое мы испытываем по отношению к детям. Мы не видим в детях угрозы, ведь так? Они не являются частью механизма, не играют в социальные игры, в которые играем мы, взрослые. Они не соревнуются между собой. И заставляют нас по-другому взглянуть на наши бессознательные эмоциональные ресурсы, нашу наследственность и генетику, нашу биологию.

– Вот что, – предположил я, – делает фильмы ужасов с участием детей вдвойне страшными: в них тебе грозит опасность, когда совсем этого не ждешь.

– Нет ничего страшнее беснующегося ребенка. Но чем меня могут заинтересовать мягкие игрушки? Почему коала вызывает такое умиление?

Хозяева коалы, латиноамериканская пара, и люди, стоящие в очереди, чтобы сфотографировать своих детей, стали с любопытством наблюдать за нами. О чем могли так оживленно беседовать двое взрослых мужчин, стоя рядом с гигантским плюшевым зверем, один из которых постоянно делал какие-то пометки в своем блокноте?

– Боюсь, наше присутствие вызывает некоторый дискомфорт, – сказал я.

– Забудь ты о чужом комфорте, мы всю жизнь проводим, беспокоясь о том, что подумают другие, – отмахнулся Арсуага. – Для начала, у коалы округлые формы и густая шерсть, мягкая и не взъерошенная, очень приятная на ощупь. Видишь?

– Вижу.

– Она похожа на большой шар. Давай проанализируем, что делает милыми детей и что у них общего с мягкими игрушками. Во-первых, округлые формы. Они должны быть похожи на шар, почти без шеи, с напоминающей сферу головой. У них нет ни клыков, ни когтей.

– У коалы есть когти.

– Но они спрятаны. У свирепого волка, в свою очередь, клыки на виду. Посмотри на мордочку коалы: большие глаза, приплюснутый нос, выпуклый лоб – характерные признаки детского лица. А как дети ходят? Неуклюже, постоянно спотыкаясь, а ведь именно такие вещи вызывают у нас умиление. Добавь сюда коротенькие ручки и ножки. Если соединить все эти элементы вместе и придать им правильное очертание, получится настоящий комок нежности. Гены, ответственные за развитие этих черт, влияют на твое поведение, они управляют тобой, при этом даже не являясь специфичными для тебя.

– Или для моего вида, – добавил я, – потому что щенок вызывает у нас те же эмоции.

– Совершенно верно. Именно об этом мы сегодня и будем говорить, потому что в последний раз мы были на выставке собак. Помнишь?

– Да.

– Почему мы любим собак, почему волки пугают нас и почему мы придумали домашних животных с детскими чертами?

– Кажется, я начинаю понимать, к чему ты клонишь.

– А теперь я хочу вспомнить еще одно интересное слово, еще одно ключевое понятие – суперстимулятор. Во всех получающих огласку действиях, от тоталитарных до сексуальных, мы используем эти механизмы. Дети априори достаточно богаты, но, производя на свет суперребенка, мы создаем суперстимулятор. Чем больше преувеличиваешь их черты, тем больше внимания они привлекают.

– Получается, гигантская коала – это коала, которая вызывает больше умиления, чем обычная, – заключил я.

– По факту, это коала в своем утрированном варианте. Только взгляни, с какой легкостью дети позволяют ей обнимать себя и как бесстрашно гладят, несмотря на ее размеры.

– Ты прав, но, может быть, нам лучше пойти в магазин игрушек, они скоро закроются, – поторопил его я, раздраженный любопытством, которое мы вызвали у толпы зевак.

– Короче, эта модель, – сказал Арсуага, проигнорировав мое предложение, – применима ко всему.

– Например?

– Торт, в котором много рафинированного сахара и высокое содержание жира.

– Те самые калорийные бомбы…

– По сути своей, что такое эти торты? Суперстимуляторы. Мы любим сладкие фрукты. У нас в подкорке зашито есть ежевику, потому что в ней содержится глюкоза; нам нравятся животные жиры, потому что из них мы получаем энергию. Помимо белков, являющихся строительным материалом для нашего организма, нам нужна энергия, а энергию дают сахара и жиры. Чтобы получить жиры в естественных условиях, нужно добыть на охоте мамонта, а это отнимает много времени и сил. Сегодня тот объем жиров, который содержится в целом мамонте, ты можешь получить в концентрированном виде вместе с тортом.

– А чтобы получить объем сахаров, содержащихся в куске торта?

– Для этого тебе придется съесть всю чернику, произрастающую в Центральной Кордильере. И как тут устоять перед суперстимулятором в виде торта?

– Исключительно силой воли, – ответил я первое, что пришло в голову.

– Биологические суперстимуляторы, – продолжил мой приятель, – одинаковы для всего вида, поэтому, если хочешь что-то продать, ты знаешь, какую кнопку нажать. А теперь пойдем в магазин игрушек, пока он не закрылся.

Войдя в магазин и предприняв все возможные попытки убедить продавца, что мы не два старых извращенца, а палеонтолог и его ученик, мы стали с изумлением рассматривать коллекцию кукол из латекса, в точности имитирующих текстуру кожи младенца. Их внешний вид, помимо умиления, вызывал мысли о каннибализме; они словно были готовы к запеканию – только в духовку положи. Я спросил палеонтолога, имеет ли выражение: «так бы тебя и съел», которое мы частенько говорим детям, буквальное значение.

– Моя мама рассказывала, – ответил он, – что вскоре после того, как она родила моего старшего брата, ей приготовили молочного поросенка, а она не смогла его есть. Вероятно, в ней проснулась память прошлого о тех временах, когда мы ели детей, – кто знает, но правда в том, что младенцы для того и существуют, чтобы их есть.

– К слову о каннибализме: я вспомнил, что у нас дома была пара хомяков; они дали потомство. Однажды мне показалось, что хомячиха как-то странно себя ведет, и я подошел к клетке. Оказалось, что она ест одного из малышей. Она взяла его вот так, между передними лапками, как белка берет желудь, и начала грызть. Меня до сих пор в дрожь бросает, вряд ли я когда-нибудь такое забуду.

– В моем доме, – сказал Арсуага, – это были мои дети.

– Они съели хомяка?

– Нет, приятель, они пришли в спальню с криками, что мать жрет детенышей.

– Вот страсть-то!

– Гены, это гены, ничего личного. На самом деле она их не ела, а перерабатывала. Когда самка хомяка дает потомство в клетке, она чувствует, что находится в опасности, и лучшее, что она может сделать, – переработать свое потомство в энергию, поскольку она находится в среде, совершенно для нее не привычной. Этот помет был бы обречен.

– Ничего себе.

– Ну да ладно, – добавил он, возвращаясь к гиперреалистичным куклам, – здесь мы видим черты, которые делают детей милыми и забавными. Все то же самое, что мы говорили о коале: огромная, непропорциональная голова, большие глаза, щеки, округлые формы, выпуклый лоб, плоский нос, словно пуговица, едва выступающий на лице. Ты вот можешь представить себе ребенка с орлиным носом?

– Нет.

– И губы уточкой… Кроме того, у них или совсем нет зубов, или они очень маленькие. Все такое пухленькое: пузико, ножки… И их неуклюжесть… Они неуклюжие, я настаиваю, и именно это вызывает сильный эмоциональный отклик. Так что же младенец хочет нам этим сказать?

– И что?

– Я не собираюсь соперничать с тобой. Ребенок нацелен на выживание, он запрограммирован на то, чтобы достичь взрослого возраста. Запиши: мы можем использовать черты, которые только что наблюдали, по отдельности или вместе. Когда у тебя есть список черт, ты говоришь себе: «Я собираюсь развивать их все или только одну, может быть, две и так далее», – начинаешь манипулировать всеми вокруг. Пойдем в следующий зал, посмотрим мягкие игрушки.

– Любопытно, – не унимался я, стоя уже перед полками мягких игрушек, – что не только грудные дети, то есть наше собственное потомство, вызывают у нас умиление и желание их защитить, но и детеныши животных. И для животных характерно то же самое. Есть истории про детей, воспитанных дикими животными.

– В точку. Всем млекопитающим это свойственно, абсолютно; у всех у них одни и те же младенческие черты. Вот почему в какой-нибудь телепрограмме иногда можно увидеть историю о том, как львица воспитывает осиротевшего детеныша другого вида. Львица – не зоолог, у нее нет знаний, которыми обладаем мы, люди, но у малыша есть черты, пробуждающие в ней защитный инстинкт, и львица не может контролировать этот инстинкт. В этом отношении все млекопитающие одинаковы.

– Ну да, – сказал я, – а вот маленькие дождевые червячки, напротив, вызывают противоречивые эмоции.

– Взгляни на этого хаски, – сказал Арсуага, указывая на щенка, – он словно говорит: «Возьми меня к себе». Он умело играет на твоих чувствах.

– И правда! – воскликнул я в изумлении.

– Если понравился, я тебе его подарю.

– Серьезно?

– Пошутил я, не пугайся ты так. Большинство владельцев собак утверждают, что не они выбрали животное, а наоборот, оно выбрало их.

– Как это?

– Ты заходишь в зоомагазин, и все собаки начинают дурачиться, чтобы привлечь твое внимание. Они устраивают настоящее соревнование с целью тебе понравиться, и ты направляешься к тому, кто запал в душу.

– Значит, они выбирают нас.

– Точно. У всех этих игрушек, если ты заметил, есть одна общая черта. Какая?

– И какая же?

– Их просительная поза. Все они смотрят вверх в ожидании чего-то большего, чем просто помощь, согласен?

– Да, хотя вот эта птица, – добавил я, показывая на игрушечного ворона, – не кажется мне милой.

– В отношении птиц делают все возможное, например им закругляют клювы. Мне нравится осьминог. Гляди, какой он милый.

– Но этот осьминог – марсианин.

– Осьминог, несмотря на свое строение и тот факт, что его родственниками являются моллюски или устрицы, развил ряд черт, очень схожих с нашими.

– Я об этом слышал.

– Начнем с того, что у этих созданий есть разум, чего лишены машины. Это подразумевает наличие внутреннего представления о том, что находится вовне. Своего рода копии. Нашим знаниям о внешнем мире мы обязаны своему воображению.

– Голова тогда была бы похожа на пещеру Платона: она воспринимает лишь отголоски реальности.

– Это одна точка зрения. Правда в том, что не существует машины, обладающей разумом. Вот почему компьютеры выигрывают в шахматы, но проигрывают в парчис[27].

– Любопытно, что при таких кардинальных различиях у нас с осьминогами много общего.

– Это называется адаптивной конвергенцией, о ней мы подробнее поговорим несколько позже. Вспомни, к примеру, Эрнана Кортеса и Моктесуму. Испанский конкистадор признавал все институты ацтеков: у них были жрецы, школы, книги, храмы, короли, солдаты, генералы… Кортес прекрасно понимал это общество, несмотря на то что их разделяли пятнадцать тысяч лет. Народ, прибывший в Америку на пятнадцать тысяч лет раньше испанских конкистадоров, промышлял охотой на мамонтов, а теперь они, как и мы, стали писать книги. Что это значит?

– И что же?

– Это говорит о конвергенции культур, обусловленной природой нашего разума. Многие процессы в мире имеют тенденцию повторяться, и осьминог – отличное тому подтверждение. Мы отделились от моллюсков миллионы лет назад, но ощущаем ментальную связь с осьминогом, глаз которого, кажется, так и смотрит на тебя.

– Человеческий взгляд.

– Почти. Но раз уж мы заговорили о конвергенции, признаюсь, что существует целый мир покемонов, и я собираюсь с ним познакомиться.

– Ты только что сказал, что собираешься познакомиться с миром покемонов, или мне показалось?

– Да, потому что, похоже, это фантастические животные, химеры, существа, представляющие собой помесь, не знаю, кролика и кошки, что само по себе немыслимо. Эволюция имеет внутреннюю логику, она не допускает никаких вероятностей. Ну не бывает плотоядных кроликов. Не может в природе существовать котокролик. Нету хищников с рогами. Говорят, что однажды к Кювье, отцу палеонтологии, явился демон и сказал: «Я дьявол и собираюсь тебя съесть». Кювье оглядел его с ног до головы и ответил: «У тебя есть рога и копыта, ты не можешь быть плотоядным». И перевернулся на другой бок, – он лежал в кровати.

– Крутой парень, этот Кювье.

– Существование адаптивных конвергенций обусловлено ограниченным числом доступных возможностей, что подразумевает появление совпадений даже между такими, казалось бы, очень далекими друг от друга существами, как мы и осьминоги. Тут к нам подошел продавец и сообщил, что магазин скоро закрывается.

– Какая жалость, – сказал Арсуага. – Мы еще столько игрушек не посмотрели. А все же осьминог очень классный, разве нет?

Женщина бросила на нас недоверчивый взгляд: она явно не поверила, что мы – палеонтолог и его ученик. На выходе мы остановились перед кукольным домиком, идентичным тому, что стоял в витрине, и я спросил палеонтолога:

– Чего не хватает?

– Понятия не имею.

– Висельника, прямо там, под лестницей.

Он посмотрел на меня.

– С тобой все в порядке?

В конце мая вышла книга Арсуаги«Жизнь, великая история» с подзаголовком «Путешествие по лабиринту эволюции»; лично я переваривал ее в два захода, как жвачное животное. Сначала я ее с тревогой читал, не до конца и не все понимая, а затем срыгивал и переваривал с помощью ментального желудочного сока, стараясь получить максимум питательных веществ. В июне, где-то на середине этого тяжелого мыслительного процесса, меня пригласили провести презентацию книги в центре Espacio Fundación Telefónica, точнее, не просто провести презентацию, а побеседовать с автором. Учитывая наши дружеские с палеонтологом отношения, отказаться у меня не получилось, хотя я не был в восторге от подобной идеи.

Я приехал за час до начала и заказал джин с тоником в баре отеля «Лас Летрас», расположенного неподалеку. Спустя некоторое время мне позвонил Арсуага.

– Где ты сейчас? – спросил он.

– В отеле «Лас Летрас», пью джин с тоником.

– Зачем? – спросил он.

– Чтобы перестать нервничать, – ответил я, – зачем же еще.

Палеонтолог помолчал немного, и я подумал, что он решил составить мне компанию, но он лишь сказал, что меня уже ждут.

Беседа прошла хорошо. Сперва я рассказал о структуре книги, о том, что она состоит из двух частей, первая из которых посвящена эволюции видов, а вторая – эволюции человека. Алкоголь подействовал на меня, не вызвав эйфории, но придав подходящее настроение для того, чтобы избежать в нашей беседе академического занудства. Арсуага вступил в игру, так что в зале – к слову, заполненном до отказа, – сразу же воцарилась непринужденная и дружеская атмосфера, сопровождавшаяся радостными возгласами публики. Мы обменивались репликами с изяществом двух конькобежцев, скользящих по льду, встречающихся и расходящихся, оставляющих витиеватые узоры и ни разу не столкнувшихся друг с другом. Меня поразило то, как палеонтологу удавалось совмещать академическую точность со способностью объяснять, что делало книгу доступной для любого, кто готов приложить усилия, необходимые для по-настоящему полезного чтения. Книга с лихвой окупала вложенные в нее силы и ресурсы.

Но кое-что еще поразило меня: за рациональными высказываниями, подчиненными правилам научного рассуждения, которым Арсуага следовал в своей книге, я почувствовал самую настоящую экзистенциальную лихорадку. Этот служитель науки, всегда так уверенный в себе, тем не менее колебался. На мой вопрос по этому поводу он ответил цитатой из книги Унамуно«О трагическом чувстве жизни».

В процессе нашей беседы я понял, что Арсуага отлично умеет удерживать внимание публики: ораторским искусством он владел в совершенстве. Он знал, когда аудитория заинтересована, а когда есть риск потерять контакт. Он завораживал сочетанием интеллектуальной точности и беззащитности – настоящей или напускной, – что приводило публику в восторг. Я немного завидовал этой комбинации мудрости и умения манипулировать людьми.

Когда мероприятие закончилось, я оставил его подписывать экземпляры книги, не попрощавшись с ним, поскольку перед его столом собралась очередь по меньшей мере человек из сорока или пятидесяти. До сентября мы больше не виделись.

Июль и август я провел у себя дома в Астурии, откуда отправил палеонтологу несколько электронных писем, однако на все получил односложные ответы: он работал над чем-то важным, связанным с одним из мест его раскопок, – по крайней мере, я так понял. Разговорить его мне так и не удалось, что хоть как-то смягчило бы мои переживания от нашей летней разлуки. Я даже приглашал его к себе в гости, соблазняя крабом-пауком, и он обещал, что попытается, но в итоге так и не приехал.

В те дни я его немного ненавидел.

В сентябре, как только я вернулся в Мадрид, мы встретились в японском ресторане рядом с улицей Гран-Виа. Я надеялся, вид сырой рыбы подтолкнет его к разговору о важности тепловой обработки пищи, поскольку летом я прочитал очень интересную книгу об освоении огня древними людьми и о том, как новый рацион сказался на нашей пищеварительной системе. Мне до ужаса хотелось похвастаться, что я выполнил самовольно возложенное на себя домашнее задание, но Арсуага появился раздосадованный бюрократической волокитой, ожидавшей его по возвращении в университет, и не попал в мою невинную неандертальскую ловушку. Кроме того, ему вот-вот должно было исполниться шестьдесят пять лет, и вдобавок полным ходом шла подготовка к свадьбе его сына. На мои слова о том, что зрелость всегда приходит дважды, он спросил, не называю ли я его старым.

– Вовсе нет, – поспешил заверить его я. – Кстати, вы похудели.

– Ну, – ответил он, – я начал бегать.

Он только что купил аналоговую пленку на развале, чтобы заснять свадебную церемонию сына, потому что не верил в долговечность всего цифрового.

– Я недавно сделал прелюбопытнейшее открытие: оказывается, аналоговые технологии – это очень сексуально, камера «Супер-8» – это сексуально, целлулоидная пленка – это сексуально.

– Да, – согласился я.

Когда нам принесли второе блюдо, палеонтолог оглядел заполненный людьми ресторан и улыбнулся, то ли загадочно, то ли иронично.

– Что такое? – спросил я.

– Ты заметил, как много здесь людей и как мы все спокойны?

– С чего бы нам нервничать?

– Я хочу сказать, что мы – одомашненный вид.

– И кто же наш хозяин?

– Сначала давай разберемся, каковы признаки доместикации. Что общего у одомашненных пород собак, коров и овец?

– Что?

– Во-первых, высокий уровень социализации: это стадные животные, следовательно, их можно объединить в стада – для этого они и были одомашнены. Одиночные животные нас не интересуют.

– И не существует ферм, где разводят котов?

– Нет.

– Но ведь кошка – домашнее животное.

– Не совсем. Представь, что у нас, людей, был бы дикий предок, но в какой-то момент мы бы сами себя приручили. Обрати внимание, как здесь спокойно. Мы бы вышли на Гран-Виа, и она была бы полна людей, которые не ссорятся и не грызутся друг с другом. Мы терпимы, умеем объединяться для достижения общей цели, образовываем стада с другими представителями нашего вида, с которыми мы не связаны кровным родством, более того, даже с ними не знакомы. Помести волков из разных стай в одну комнату, и они тут же разорвут друг друга на части. Ладно, не будем пока углубляться в разницу между поведением стаи и социальным поведением… Одним словом, одомашнивание человека началось с социальных видов.

– А когда-нибудь удавалось социализировать те виды животных, которые социальными не являлись?

– Никогда.

– Каковы основные черты одомашненного вида?

– Мягкость, покорность, отсутствие агрессии.

– И как их развить?

– При помощи инфантилизации. Как я уже недавно говорил, собаки не взрослеют, они навсегда остаются детьми. Если бы они были взрослыми, то не смогли бы ужиться между собой и постоянно оспаривали бы положение хозяина.

– Некоторые пытаются, – возразил я.

– И их наказывают, а если они продолжают упорствовать, их убивают. Вот как человеку удалось превратить волка в домашнее животное: для разведения отбирались только самые послушные из них. Ты помнишь, в чем заключался процесс одомашнивания?

– В контроле над размножением.

– Это самое важное. Ты одомашниваешь тогда, когда решаешь, кто будет размножаться, а кто нет. На каком основании? На том, что домашнее животное должно приносить тебе пользу: давать молоко или шерсть, быть твоим компаньоном, тянуть телегу или охранять дом. По твоему усмотрению. Каждое домашнее животное выполняет определенную практическую задачу, но у них должна присутствовать одна общая черта: послушание. Так, слоны, например, должны быть покладистыми, поскольку они обладают неимоверной физической силой. Для этого они должны жить вместе, в стадах.

В процессе разговора Арсуага кончиками палочек разламывал суши, отделяя рис, который ему не понравился, но он не жаловался и ничего мне не сказал по этому поводу. Он просто отодвинул его к краю тарелки. «Он покорный», – подумал я.

– А то, что ты говорил об инфантилизации, относится и к людям? – спросил я, засовывая в рот ролл с копченым угрем. – Мы никогда не становимся взрослыми?

– Ведь действительно, люди играют всю свою жизнь и никогда не взрослеют. Посмотри, какую бурю эмоций вызывает у нас, например, футбол.

– Мне не нравится футбол.

– Твои симпатии и антипатии не имеют абсолютно никакого значения. Суть в том, что мы представляем собой вид какого-то домашнего животного.

– А в чем для человека заключается взросление?

– Для собаки повзрослеть – значит стать волком.

– Хорошо. А для человека? – не сдавался я.

– Неандертальцем. Стать неандертальцем, – сказал он, и между нами воцарилась гнетущая тишина.

«Стать неандертальцем, – подумал я. – Так я и есть неандерталец. Являюсь ли я созданием бесхозным, затесавшимся среди прирученных и выдрессированных как следует? Быть может, Арсуага – это тайный неандерталец, который всего лишь притворяется, что живет по правиламHomo sapiens?»

Палеонтолог заметил замешательство, вызванное его заявлением, и добавил:

– Ладно, сейчас разберемся. Я сказал это исключительно для наглядности.

– Ты сказал, что мы должны превратиться в вид, который уже давно вымер, чтобы повзрослеть.

– Отчасти – да. Мы – одомашненные неандертальцы.

– Неандертальцев нельзя было приручить?

– Почему же? Они были одомашнены. Так появились мы: ты и я. Но прояви немного терпения, мы еще до этого доберемся. Пока же получается, что человек безграничен в своей инфантильности, в том числе с физической точки зрения. Наш мозг меньше по размерам, чем мозг наших предков: в ходе эволюции он уменьшился.

– И это как-то сказалось на наших умственных способностях?

– То же самое происходило с домашними животными. Скажем, у коровы мозг меньше, чем у тура[28], а у собаки – меньше, чем у волка.

– А у нас мозг меньше, чем у…

– Чем у кроманьонца, у человека, обитавшего в пещере Альтамира, у представителей вида Homo, населявших Землю двадцать пять тысяч лет назад.

– Но ведь с когнитивной точки зрения мы более развиты.

– Я бы не был так в этом уверен. Вспомни хотя бы бизонов, нарисованных древними людьми в Альтамире.

– Давай проясним, – уточнил я, – мы стали людьми, потому что наш мозг увеличился в размере, так?

– Да.

– Но его последующее уменьшение не привело к нашему «расчеловечиванию».

– Напротив, породило современного человека в том смысле слова, в каком мы понимаем его сегодня. Это существо домашнее, ручное; он не должен быть грубым и агрессивным в нашем представлении. Вспомни слова Иисуса Христа: «… если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Именно это с нами и произошло, в буквальном смысле.

– Но в Царство Небесное мы так и не вошли, – ответил я.

– Разве это не Царство Небесное? – он обвел рукой помещение, где мы находились.

– Ну, – согласился я, – мы прекрасно беседуем, сидя в ресторане, едим суши, вкуснее которых я ничего не пробовал, окружающие на нас не нападают и не пытаются отнять еду, надо отдать им должное… Возможно, это и есть Царство Небесное.

– Чего еще желать? – возразил Арсуага, иронично улыбнувшись. – Ты бы предпочел, чтобы тебя окружал хор ангелов? Тебе интересно петь в хоре ангелов?

– Я бы предпочел его, – я показал на краба в мягком хрустящем панцире.

– И это наш потолок, – язвительно резюмировал палеонтолог. – Мы достигли своего предела.

– Выходит, мы ведем себя как дети из-за уменьшения размеров мозга, – сказал я.

– Конрад Лоренц[29] говорил, что у человека любопытство и способность к игре сохраняются на всю жизнь. Если тебе не нравится пример с футболом, вспомни какие-нибудь телепередачи, до ужаса ребячливые, основная аудитория которых при этом – взрослые люди. Лоренц говорил, что взрослый лев очень серьезен, он совершенно не расположен к шуткам. Взрослая горилла – самое деловитое создание из всех, кого тебе доведется встретить. Я был в Руанде, наблюдал за старыми гориллами и могу тебя заверить, что они не играют в игры и не смеются. Нет ничего более серьезного, чем старая горилла.

– Они не поддаются дрессировке?

– Совершенно. Ты знаешь, что такое неотения?

– Не имею ни малейшего представления.

– Способность сохранять молодость во взрослом состоянии.Forever young[30]. Чья это песня?

– Боба Дилана, кажется. Каковы другие последствия уменьшения мозга и одомашнивания?

– Атрофия органов чувств. У волка обоняние и слух развиты куда лучше, чем у дворняги. В процессе одомашнивания такие дикие животные, как, например, волки, начинают меняться, странным и совершенно непредсказуемым образом: у них отваливаются уши, появляются цветовые пятна. И наоборот, в случае одичания домашнее животное возвращается к своему исходному состоянию: так, спустя какое-то время одичавшая собака вновь станет волком, потому что в результате естественного отбора выживают только самые агрессивные. В таких условиях выживает сильнейший. Так что, если мы когда-нибудь одичаем…

– То снова превратимся в неандертальцев, – закончил я.

– Ну посмотрим, существует ли она.

– Кто?

– Форма жизни, похожая на нашу. Посуди сам, у нас перед глазами есть отличный пример в виде бонобо – близнеца шимпанзе. Их разделяет река Конго. Шимпанзе крайне агрессивны, и у самцов выстроена очень жесткая линейная иерархия. Чтобы было понятнее, межполовые отношения у них выстроены таким образом, что самый слабый самец занимает более высокое положение, чем главная самка. Это очень агрессивные и жестокие животные. Они привыкли защищать свою территорию. У бонобо, напротив, во главе сообщества стоит самка; и все проблемы они решают через секс. Они – своего рода хиппи в мире шимпанзе.

– И как они к этому пришли?

– Очень просто: самки бонобо объединяются в группы. Самый слабый самец бонобо физически превосходит самую сильную самку, но против группы самок у него нет шансов. Смекаешь?

– Да.

– Вместе с тем необходим фактор, обеспечивающий отбор. Самцы бонобо, несмотря на свою силу, очень миролюбивы, так как они уже прошли этот отбор. Но кто его осуществил?

– Самки?

– Самки, которые в течение длительного времени избавлялись от проявлявших агрессию особей.

– Как?

– Очевидно, убивая их. Не давая им возможности размножаться. А также изгоняя их из стаи, что, в общем-то, то же самое. Как говорил Лоренц, один шимпанзе – вовсе не шимпанзе. Он либо живет в обществе себе подобных, либо он – не шимпанзе. И, конечно, оторванное от социума человеческое существо – это не человек, это кто-то другой. Люди не могут существовать вне общества.

– Есть песня в исполнении Пако Ибаньеса на стихи Хосе Агустина Гойтисоло: «Мужчина и женщина, отдельно взятые, поодиночке, подобны пыли, они ничто, ничто».

– Точно, прямо так и запиши.

– Спасибо.

– Я сейчас готовлю речь на свадьбу моего сына – он гомосексуал, – так как я буду на ней ведущим. Должен сказать, мне пришлось кое-что почитать о любви. Эта свадьба должна сделать нас, родителей, лучше, так дети расширяют наши горизонты, учат нас быть терпимее, заставляют нас повзрослеть. Мы начинаем иначе смотреть на мир. Оказывается, бракосочетание состоится двадцать восьмого числа, а на двадцать девятое выпадает Михайлов день – день трех архангелов.

– Золотая осень, – уточнил я.

– Название пошло от созревающей в это время года айвы, в древности являвшейся символом Афродиты (Венеры у римлян). Так, прежде чем взойти на брачное ложе, молодожены направлялись в храм Афродиты и получали в подарок айву. Айва гарантировала любовь и плодородие. Обрати внимание, мне есть о чем поговорить. Я прочитал несколько удивительных вещей, в том числе – и это особенно привлекло мое внимание – про отношения между родителями и детьми и про то, как дети меняют своих стариков в лучшую сторону. Сперва родители воспитывают детей, но потом мы меняемся местами. Не помню, кто сказал, что на самом деле дети дарят жизнь родителям.

– Дети дают нам жизнь?

– Совершенно верно. Мне недавно попалась на глаза цитата одного современного британского поэта – к сожалению, имени я не помню, – согласно которой люди говорят вот что: «Я всегда буду тебя любить». И, по его мнению, это проще простого. Каково будет, если я пообещаю, что буду любить тебя в следующий вторник в половине четвертого пополудни?

– Довольно сложно, – согласился я.

– Да, сложно. Но что, черт возьми, к чему все это привело?

– К тому, что теперь мы – одомашненные неандертальцы.

– Ах, да. Бонобо. Отделенные рекой от шимпанзе, с которыми они являются родственным видом, эти обезьяны имеют совершенно иную биологию: социальную, а не видовую.

– Что ты имеешь в виду?

– Что это заложено в их генах, в процессе их генетического программирования. Дело не в том, что самца бонобо запугивают, угнетают или подавляют, а в том, что он мирный и спокойный по очень простой причине: выбирали только самых миролюбивых особей. Кто? Самки. Известный приматолог Ричард Рэнгем говорит, что люди – это бонобо среди неандертальцев.

– Стало быть, мы домашние, но засранцы, – заключил я, вспомнив недавние высказывания Дональда Трампа.

– Одно другого не исключает. Итак, позволь закончить мою мысль: у нас есть все черты инфантилизма, характерные для одомашненных видов: высокий лоб, отсутствие прогнатизма, у нас присутствуют признаки неотении, мы напоминаем мягкие игрушки. Думаю, неандерталец вполне мог бы принять человека разумного за какого-нибудь плюшевого зверька. Об этом очень хорошо написал в своем романе «Танец тигра» Бьерн Куртен[31], – я, к слову, был редактором этой книги. Очень рекомендую прочитать.

– Я ее читал, но мне всегда казалось, что настоящим негодяем был Homo sapiens. Неандерталец спал с человеком по любви, а тем двигал исключительно интерес.

– Не стоит питать иллюзий: настоящим злодеем и агрессором был именно неандерталец, ведь мы для них были детьми. Суть явления неотении заключается в сохранении сходства с предками без потери детских черт, которые были им свойственны. В общем, Homo sapiens выглядел как ребенок неандертальца.

– Значит, человек разумный сыграл роль троянского коня в каком-то смысле? Он вошел в дом неандертальца с невинным видом, но кто в итоге выжил?

– Как угодно. Вопрос в другом: кто ответственен за процесс одомашнивания?

– Ну, мы уже разобрались, что у бонобо это самки.

– Теперь осталось выяснить, кто осуществляет отбор у людей.

– Иными словами, мы должны ответить на вопрос о том, кто наш хозяин.

– Нет, нет.

– Ты отвергаешь любые мои умозаключения, – пожаловался я.

– Не воспринимай все так буквально. Ты вечно в напряжении, расслабься.

– Порой мне нравится делать самостоятельные выводы, – сказал я. – Мы сошлись на том, что одомашнивание – это, прежде всего, контроль над размножением. Да или нет?

– Да, – признал он, вороша палочками остатки риса.

– Так кто контролирует нашу репродуктивную функцию? – спросил я.

– А как ты считаешь?

– Рынок. Следовательно, рынок владеет нами, – заключил я.

– Нет, – возразил палеонтолог, направив на меня палочками.

– Почему молодежь не может иметь детей? – упорствовал я. – Из-за низких зарплат, нестабильной работы, высоких цен на жилье…

– Я бы так не сказал.

– Ну, по-моему, все именно так и обстоит.

– Шведы не испытывают подобных проблем, а детей тоже не заводят.

– Капитализм в принципе плох с точки зрения демографии.

– Полагаю, все несколько сложнее, – задумчиво пробормотал Арсуага. – Ты, безусловно, прав, но это лишь верхушка айсберга. Мне кажется, если бы люди могли иметь столько детей, сколько захотят, средний показатель рождаемости в Испании был бы 1,6 или около того вместо нынешних 1,2.

– Аллилуйя, ты признаешь, что отсутствие работы, низкая зарплата, дорогое жилье – это хотя бы часть проблемы. Какова же другая ее часть?

– Это не вопрос… Мне нужны цифры, чтобы составить определенное мнение. И время поразмыслить. Я не люблю пустых разглагольствований; предпочитаю сперва как следует разобраться в теме. Ортега говорил, что уровень рождаемости отражает настроения в обществе.

– Разумеется, не видя для себя перспектив, люди предпочитают не заводить детей, а современная молодежь настроена очень пессимистично в отношении своего будущего.

– Когда у меня родился первый ребенок – тот, к чьей свадьбе мы сейчас готовимся, – я зарабатывал порядка восьмисот евро в пересчете на современные деньги.

– Но в наших головах было заложено одно: мы будем жить лучше, чем наши родители.

– Возможно, но даже богатые люди не заводят детей. Я очень сомневаюсь, что, максимально стимулируя рождаемость, мы достигнем коэффициента воспроизводства населения, равного 2. Должно быть больше переменных.

В тот ноябрьский четверг я проснулся в приподнятом настроении, а вот день с самого начала пошел как-то не так. С раннего утра моросил мелкий, неприятный дождь, похожий на серую муку, так что очертания людей и зданий были размыты и ничего нельзя было разглядеть. Я сходил за газетой в киоск на углу дома и вернулся весь промокший и в плохом настроении. Мимо меня проехало несколько автобусов с пассажирами, больше походившими на живых мертвецов. Затем я заглянул на почту, чтобы отправить заказное письмо, и у сотрудницы местного почтового отделения были опухшие веки, будто она только что плакала. Поскольку в четверг я не мог дать ей антидепрессант, я сам принял микстуру от кашля с кодеином, которую всегда бережно храню в прикроватной тумбочке. «Этот унылый город, – сказал я себе, – не сумеет заразить меня своим недугом. Для того и существуют легальные опиаты».

Мы с палеонтологом договорились встретиться на станции метро «Ла Латина», но он пропустил нужную остановку и приехал позже, да еще и простуженный. Идея заключалась в том, чтобы прогуляться по району Лавапьес и пообедать в индийском ресторанчике.

– Почему именно Лавапьес? – поинтересовался я.

– Потому что это многонациональный район, – пояснил он, – и я хочу показать тебе все разнообразие человеческого рода.

Но единственной этнической группой, разгуливающей по улицам этого района, оказалась та, к которой принадлежали мы: два европейца, кажется, вполне определенного возраста, один из них (пишущий данные строки) с непонятно зачем раскрытым зонтом, хотя вода не падала на нас сверху вниз в виде дождя, что было бы вполне объяснимо и понятно, а окутывала нас, стелясь по земле ледяной дымкой.

– Дай мне знать, если увидишь аптеку, – сказал Арсуага, – в субботу я участвую в забеге Cross Internacional в Атапуэрке и должен хорошо себя чувствовать.

– В Атапуэрке проводят свой забег Cross Internacional?

– А ты что думал? Это очень известный кросс, на него приезжают спортсмены со всего мира.

– К субботе ты поправишься, – подбодрил я его.

– Откуда такая уверенность?

– Да ведь это просто простуда.

Мы продолжили свой путь по пустой улице, что вызвало у ученого разочарование и гнев.

– Обычно здесь не протолкнуться, – пожаловался он.

Наконец, когда время обеда уже давным-давно миновало, что стало сказываться на моем настроении, мы зашли в темный и холодный индийский ресторан, где не было ни единого посетителя, и попросили официанта принести нам первое, что найдется на кухне, иначе мы упадем в голодный обморок. Пока несли еду, палеонтолог поведал мне, что его жена Лурдес сломала малую берцовую кость.

– Я – с гриппом, а она со сломанной берцовой костью, в инвалидном кресле. Как тебе такое?

– Беда никогда не приходит одна. Как прошла свадьба сына? Твоя речь о любви имела успех?

– Ах да, свадьба была отличная, спасибо.

В этот момент в ресторан вошли парень и девушка, японцы по национальности, и заняли место в другом конце зала.

– Тебе известно, почему у японцев раскосые глаза? – спросил палеонтолог, указывая на них кивком головы.

– Понятия не имею, – сказал я.

– Подумай.

Я подумал.

– Понятия не имею, – повторил я.

Признаться, я абсолютно не был расположен к разговорам, пока не съем что-то горячее.

– Но согласись, – настаивал Арсуага, – есть только два варианта: первый – что это результат экологической адаптации, второй – что данная особенность не имеет экологической ценности.

– Все в жизни имеет экологическую ценность, разве нет? – сказал я, воодушевленный видом официанта, направлявшегося к нашему столу с огромным подносом еды.

Для нас приготовили что-то вроде индийской закуски, очень красочной, в маленьких горшочках, которые выглядели так, будто их только что сняли с огня. Там была курица тикка масала, пирожки с мясом, рис басмати, совершенно мне неизвестное блюдо из жареных овощей, оформленных в виде корзинки, креветки с карри и десерт «пальчики принцессы». И все это подавалось вместе с тонким хрустящим хлебом, поджаренным на железной сковородке (кажется, он называется чапати), который я решил обмакнуть в красный соус, острый, но не слишком. Пища вернула меня к жизни; после глотка светлого пенистого пива, тоже индийского, где ощущались легкие нотки хмеля, я уже был в совершеннейшей эйфории. Все было на высшем уровне, так что в какой-то момент я почувствовал себя по-настоящему счастливым, о чем незамедлительно сообщил палеонтологу.

– Какое все вкусное, когда ты голоден!

– Действительно, – согласился он. – Но не будем отвлекаться. Мы обсуждали, имеют ли раскосые глаза японцев экологическую ценность, то есть являются ли они результатом адаптации к условиям окружающей среды.

– И я сказал тебе, что все в жизни имеет экологическую ценность.

– В таком случае объясни мне, зачем нужны раскосые глаза.

Арсуага, который тоже воспрянул духом, отведав кари, посмотрел на меня с озорным выражением лица. «Попался», – будто говорил он.

– У тебя насморк прошел, – заметил я.

– Да, кажется, нос заложен меньше, – сказал он удивленно.

– Все потому, что ты пытаешься меня побесить, тебя это забавляет. Сегодня утром я выпил ложку сиропа с кодеином, а он делает меня очень восприимчивым к внешним факторам: любой раздражитель могу распознать за километр.

– Я тот еще болтун, но вернемся к теме: какой смысл в раскосых глазах?

– Ну, мы знаем, почему у негров темная кожа.

– Цвет кожи – один из немногих отличительных признаков, который можно объяснить адаптацией к условиям окружающей среды: меланин защищает от ультрафиолетовых лучей. Но забудем на время о людях. Зачем, скажем, павлину хвост? Мы уже это обсуждали.

– Так он привлекает внимание самки. Попробуй этот пирожок с мясом, он просто восхитителен.

– Совершенно верно: павлиний хвост не является результатом адаптации, более того, с точки зрения экологии это катастрофа, ведь он сильно мешает.

– Ну, они используют его в брачных играх.

– Это именно то, к чему я вел: у животных мы находим как черты, имеющие адаптивную, экологическую ценность, то есть связанные с выживанием, так и черты, связанные исключительно с размножением.

– Значит, эти черты могут входить в противоречие друг с другом?

– Иногда.

– И что тогда?

– Биология полна компромиссов, баланса.

– Заплаток?

– Не заплаток, нет. Компромиссов.

– Хорошо. Итак, есть черты, которые объясняются естественным отбором, и другие, которые объясняются половым отбором.

– Схватываешь на лету.

– И раскосые глаза японцев – результат полового отбора.

– Правда в том, что мы не смогли найти в них никакой адаптивной ценности.

– Закажем еще порцию карри с креветками?

– Я уже наелся, но если есть желание, закажи себе и перестань меня перебивать, сосредоточиться невозможно.

Я хотел было возразить, но сдержался и сделал серьезное лицо.

– Мы все родом из Африки, – продолжал он. – Оттуда люди стали расселяться по планете, что привело к появлению китайцев, индийцев, австралийцев, европейцев… Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, – и мне кажется, это можно сравнить с индоевропейским языком, который породил такие внешне разные языки, как испанский, английский, польский и так далее, хотя по сути и структуре своей они очень схожи.

– Да, это сопоставимые вещи.

– Еще вспоминается история о жителях Вавилона, которые говорили на одном языке, пока Бог не наказал их за попытку построить башню до самого неба, создав разные языки, чтобы люди не могли общаться между собой. С тех пор, разделившись на разные языковые группы, они рассеялись по всей земле и создали разные культуры.

– Хорошо, – согласился Арсуага, снисходительно махнув рукой, – потому что с учетом маршрутов расселения людей (я уже упоминал о нем) формировались определенные черты, которые и лежат в основе межрасовых различий сегодня. Отсюда можно заключить, что на глубинном уровне мы все одинаковы, а внешне – разные.

– Но так ли сильно мы различаемся? – усомнился я.

– Полагаю, ты сумеешь отличить жителя Куэнки от японца, – сказал он.

– Конечно.

– А наш официант, совершенно очевидно, выходец из Индии, согласен?

– Да.

– Нашими с тобой далекими предками были люди, у которых, как и у всех обитателей этой планеты в те времена, была темная кожа. А что случилось с теми, кто не был светлокожим в той культурной группе, из которой мы произошли? Они не дожили до дня сегодняшнего. Почему? Потому что выбирали тех, кто имел светлую кожу.

– Наверное, иногда я кажусь тебе идиотом, но осознать все это несколько сложнее, чем можно было бы подумать, – сказал я, обмакивая хлеб в соус.

– Потому я и объясняю тебе все постепенно. Тебе потом плохо будет, соус очень острый.

– Я люблю острые соусы.

– Была такая игра, называлась «Народы Земли» или что-то в этом духе, и там была семья эскимосов, евреев, цыган и прочее.

– Да, да, припоминаю.

– Помнишь эскимосов, стоящих рядом с иглу, одетых в красивые меха?

– Да.

– Подобное одеяние подразумевает элемент адаптации, в данном случае это защита от холода. Скажем так, оно функционально. Но есть и другая часть, связанная со стремлением красиво выглядеть.

– Это Дарвин говорит?

– Это говорю я. И спешу добавить, что изменения в одежде можно объяснить определенными физическими особенностями различных этносов.

– Иными словами, того, что мы раньше называли расой?

–Раса – это ветеринарный термин, лучше использовать выражение «этнические группы» или «народы мира».

– Понятно.

– Почему черты лица индийца, который нас обслуживал, отличаются от наших собственных или от черт лица хотя бы той японской пары?

– Почему?

– Потому что индийцам нравятся эти черты, и они закрепили их путем полового отбора.

– Выходит, раскосые глаза – это выбор, обусловленный эстетикой?

– Вполне возможно, поскольку они не имеют очевидной адаптивной ценности. Почему у тетерева такие перья? Потому что эти перья нравятся самке тетерева. Все народы Земли считают себя красивыми. Чтобы размножаться, нужно найти себе пару, а чтобы найти пару, нужно быть красивым.

– Или болтать без умолку.

(«Прямо как ты», – хотел добавить я.)

– Это уже другая история. Запомни главное: вторичные половые признаки, отличающие мужчину от женщины, связаны с выбором партнера и формировались на протяжении всего эволюционного процесса, но они не имеют никакой адаптивной ценности. Я не устану тебе это повторять, поскольку важно это понять. Женская грудь ничего не стоит в природе.

– Да брось ты, ведь женщина вскармливает грудью ребенка.

– Шимпанзе тоже кормят грудью, но их грудь не привлекает столько внимания. У всех млекопитающих есть грудь.

– Ты имеешь в виду округлый бюст?

– И ягодицы. Округлый бюст и ягодицы, помимо всего прочего.

– Да, на это добро мы насмотрелись в музее Прадо.

– Итак, все эти вторичные характеристики, отличающие мужчину от женщины, – все без исключения – касаются выбора партнера. Они были определены в тот момент, когда встал вопрос о размножении, и, надо признать, обладают огромной силой, потому что, даже если лицо человека будет закрыто, ты все равно легко определишь, какого он пола. Разве ты не сможешь отличить мужчину от женщины по ногам?

– У меня нет фетиша на ноги.

– Допустим. Ну вот я покажу тебе женскую ногу и мужскую ногу, ты ведь сможешь сказать, где какая?

– Наверное.

– Следовательно, эта сила, сила полового отбора, должна быть очень мощной, так что это серьезно, очень серьезно. Запомни, запиши: половой отбор. Благодаря ему существуют китайцы, индийцы, японцы, австралийцы.

– Закажем кофе?

– Лучше пройдемся. Кроме того, мне нужно найти аптеку.

– Но ты уже почти вылечился.

– На всякий случай. Субботний забег очень важен, я несколько месяцев к нему готовился.

Палеонтолог предложил нам отправиться в совместное путешествие.

– Мы уже путешествовали вместе, – возразил я.

– Мы выбирались на экскурсии то там, то здесь, но никогда не ночевали вдали от дома, – парировал он, – в то время как именно в путешествиях ты по-настоящему узнаешь людей.

– Я не уверен, что хочу, чтобы ты лучше меня узнал. И не знаю, хочу ли я в свою очередь узнавать тебя, – заявил я. – А вдруг мы только все испортим?

– Стоит рискнуть, – оппонировал приятель.

И вот 13 ноября, в среду, я собрал чемодан и в девять утра уже стоял на пороге его дома. На улице, как и в нашу предыдущую встречу, было промозгло и холодно. Дождь то начинался, то заканчивался, подобно ребенку, который уже устал плакать, но не сдается и продолжает свой детский бунт прерывистыми всхлипываниями.

Я набрал Арсуаге, и он тут же спустился, встретив меня раскатистым хохотом:

– Ты одет так, будто идешь на презентацию собственной книги в Королевский дворец! – воскликнул он.

– Я даже не знаю, куда мы направляемся, ты ничего не сказал, – упрекнул его я.

Сам палеонтолог напомнил мне Индиану Джонса: в нем всегда было что-то от Индианы Джонса.

– Неважно, куда мы едем, дружище, – сказал он. – Ты знаешь «Декатлон»?

– Знаю, но я никогда не заходил.

– Как-нибудь я отведу тебя туда, и ты сможешь обновить свой гардероб. Это чемодан?

– С чемоданом-то что не так? – осведомился я, уже немного раздраженный.

– Черт, да он огромный. Мы уезжаем всего на одну ночь. Что у тебя там?

– Вещи, – стал защищаться я, – на всякий пожарный.

– У меня вот все в рюкзак поместилось.

Между тем мы уже шли к его «Ниссану», припаркованному неподалеку. Прежде чем завести машину, палеонтолог пару раз постучал по приборной панели в знак приветствия.

– Какой у нее пробег? – поинтересовался я.

– Сто двадцать тысяч, – ответил Арсуага, – почти как новая.

– А что это за модель?

– «Жук», – сказал он. – Мне капот нравится: напоминает лицо самурая, если смотреть спереди. К слову, этот автомобиль спас компанию «Ниссан» от разорения.

– Ага.

– А «Ниссан Патрол», – добавил он, – положил конец господству «Ленд Ровер».

– Я и не знал, – признался я.

Мы отправились в путь и взяли курс на шоссе до Бургоса. В какой-то момент я заметил четыре башни, расположенные в старом Сьюдад Депортива дель Реал Мадрид, верхние этажи которых были окутаны туманом, напоминающим седую шевелюру моего товарища.

– Дома в париках, – моя реплика осталась без ответа.

По радио объявили, что на Т 4 перевернулся грузовик. Палеонтолог выключил его и спросил, не страдаю ли я клаустрофобией.

– Зависит от ситуации, – засомневался я.

– Там, куда мы едем, клаустрофобия тебе точно не грозит.

– А куда мы все-таки направляемся?

– Скоро узнаешь.

Когда мы свернули на автостраду, мне стало не по себе от серого, бесплодного ноябрьского пейзажа. Туман густо стлался по земле, словно саван, укрывающий мертвеца.

– О чем думаешь?

– Меня всегда, с самого детства, интересовало, откуда берется все сущее.

– То есть, почему бытие есть, а небытия нет? – он окинул взглядом пейзаж.

– Да.

– Ну, – заметил он с поучительным видом, – было время, когда не было ничего. Но небытие – состояние весьма нестабильное, и в ходе одного из своих колебаний оно уступило место бытию.

Отличный ответ, подумал я, который заставил вспомнить последние строки из сонета «Жизнь» испанского поэта Хосе Йерро:

Кроме того, я представил себе, что нестабильность небытия имеет эмоциональную природу, как и моя, и это немного примирило меня с раскинувшимся перед нами ландшафтом.

«Привет, пейзаж», – мысленно поздоровался я.

– Пейзаж, – добавил палеонтолог, словно угадав мои мысли, – это документ: его нужно уметь читать, равно как и человеческое тело.

На несколько мгновений воцарилось молчание, прерываемое работающими дворниками, затем Арсуага спросил, не болтун ли я, на что я не нашелся, что ответить, и лишь махнул рукой в знак согласия.

– А ты? – поинтересовался я в свою очередь.

– Страна Басков, – сказал он, – подарила миру много балаболов, а я всецело принадлежу этой славной традиции – традиции баскского красноречия.

– И бывают разные болтуны?

– Конечно. Настоящих болтунов никто не любит, их все сторонятся. Считается, что Галилея осудили за слова о том, что Земля вращается вокруг Солнца, однако, как по мне, людей обычно наказывают не за их идеи, а за говорливость. Мигеля Сервета[33] сожгли не за описания кровообращения, а за неумение вовремя закрыть рот.

– Как полагаешь, ты бы пережил инквизицию?

– Сомневаюсь, поскольку я с детства любил почесать языком, сначала дома, потом в школе, в университете… Вот Дарвин помалкивал – и был молодцом.

– Выключи дворники, дождя-то нет.

– Моросит. Тебя раздражает звук?

– Ладно, оставь так.

– Галилей, – продолжал он, – очень плохо ладил с иезуитами, хотя не было никого более религиозного, чем он. Он говорил, обрати внимание, что Вселенная – это письмо, которое Бог написал людям; ну а тут и до сравнения науки с теологией рукой подать. Но, увы, Галилей имел прескверный нрав. Коперник, который говорил то же самое до него, умер в постели.

Вдруг в облаках открылась брешь, через которую хлынул колоссальный поток света.

– Стоило упомянуть Бога, и посмотри, что произошло! – воскликнул я.

– Принадлежать племени, которое тебя защищает, – сказал палеонтолог, не обращая внимания на чудо, – безусловно, хорошо, но это лишает тебя самостоятельности.

– Но ведь мы все хотим ощущать себя частью какой-то группы, общности, не так ли?

– Не все.

В этот момент просвет закрылся, и пейзаж вновь окрасился в мрачные тона.

– Осень полна самых разных оттенков, – сказал Арсуага, указывая на растительность, – кислотные, желтые, пурпурные… Только взгляни, какой туман, он словно распадается на лоскуты. Разве можно пропустить осеннюю пору? Хорошо, что я вспомнил про эту поездку. Полюбуйся, какие луга…

Я посмотрел на луга, но не сумел разделить экстаза Арсуаги, оставшегося для меня загадкой.

– Ну не знаю, может, я что-нибудь посажу, – сказал я. – Признаться, у меня немного закладывает уши.

– Это потому, что мы поднимаемся на горный перевал. Сглотни слюну.

Я сглотнул.

– Так лучше? – спросил он.

– Да, да.

– Человеческий слух, – заметил палеонтолог, – это настоящий феномен, он прекрасно выполняет свою функцию, но с ним сопряжено много проблем. У рептилий молоточек и наковальня были частью челюстного сустава, однако позже они превратились в аппарат восприятия слуховых сигналов. Из рептилии появились млекопитающие, такие как ты, и скоро ты сможешь в этом убедиться. Не то чтобы ты был идеальным, но в качестве халтурки сойдешь. Мы сделаны из подержанной одежды, выброшенной братьями нашими старшими. Плацента, например, развивается из яйцеклетки. Плацента великолепна сама по себе, но от нее нельзя требовать такого же совершенства, как если бы она была созданаex novo, то есть с нуля.

– В глубине души, – сказал я, – мы остаемся рыбами.

– В общем, да. На самом деле, наши легкие были плавательными органами. Наш организм создавался подобно книге: путем исправлений, перечеркиваний… Мы отнюдь не результат планирования или замысла: природа, как показал Дарвин, лишена цели. Но она способна целенаправленно создавать биологические структуры. Природа не ищет, она находит.

Дезориентированная птица ударилась о ветровое стекло, изрядно нас напугав. Щетки дворников убрали следы крови и перьев, смешанных с дождевой водой.

– Кажется, мы его убили, – сказал я.

– Да, бедняга, – согласился Арсуага. – Это был черный дрозд.

После нескольких минут скорбного молчания я спросил, есть ли в природе существо, чье восприятие смерти хоть немного похоже на наше.

– Слоны и шимпанзе теряются перед лицом смерти, – ответил он, – они не понимают, что делать. Некоторые линии эволюции подразумевают проявление социальной сложности, некоторые – нет. К примеру, в муравейнике революция невозможна.

– А в колонии шимпанзе?

– В колонии шимпанзе есть политика, есть союзы и борьба за власть, что было бы немыслимо в рамках муравейника. Для муравьев не свойственна смена настроений, они подобны маленьким машинам. Шимпанзе, дельфин или слон, напротив, являются существами, испытывающими чувства и эмоции, такие как голод или жажда.

– Муравьи едят, следовательно, им ведом голод.

– У них нет голода, однако есть терморегуляция. Батарея мобильного телефона не испытывает электрического голода, но, разряжаясь, она предупреждает меня, чтобы я подключил ее к питанию.

– Значит, у слонов, дельфинов и шимпанзе есть свое «я»?

– Не совсем так, хотя им определенно свойственно некое субъективное восприятие самих себя, благодаря чему они могут испытывать голод, жажду или боль. У членистоногих все обстоит совершенно иначе: что бы они ни чувствовали, это никак не коррелирует с опытом позвоночных.

– Если режешь пополам живого омара и кладешь его на горячую сковороду, собираясь зажарить, разве он не чувствует боли? – поинтересовался я.

– Ты когда-нибудь так делал?

– Да, но мне было очень жаль его, даже после того, как мой рыботорговец сообщил, что у них нет центральной нервной системы, поэтому они не страдают.

– А не пошел бы к черту твой рыботорговец! – воскликнул Арсуага. – Но в одном он был прав: у беспозвоночных нет мозга.

– А что у них есть?

– Ганглии. Не переживай, вряд ли твой жареный омар сильно мучился.

– Но даже после того, как их разрезали пополам, они продолжали шевелить ногами. Признаться, выглядело это жутковато.

– Механическая реакция в чистом виде, вызванная перепадом температур.

– Значит, омар ест, не чувствуя голода?

– Ну смотри, амеба реагирует на химический раздражитель. Микроб получает информацию о внешнем мире и реагирует на нее, совсем как робот-пылесос. Видел их? Когда у них заканчивается заряд батареи, они возвращаются на базу для подзарядки. Голодны ли они? Нет, они располагают необходимой им информацией. Скажем ли мы, что бактерия обладает субъективным опытом? Тоже нет. Почему это не должно быть верно в отношении омара или краба? С другой стороны, шимпанзе… Шимпанзе находится в одном шаге от того, чтобы познать смерть. В данный момент его смущает твое присутствие.

– Ладно, ты меня успокоил.

– В общем, – подытожил палеонтолог, – бактерии, конечно, питаются, но не испытывают чувство голода.

– А для чего нужно самосознание, кроме как для переживания голода и смерти?

– А для чего оно корове?

– Не знаю.

– А я тебе скажу: ни для чего. Оно полезно таким социальным животным, как мы, для ведения политики. И не путай стадное с социальным. Но, эй, как же хорошо отправиться посреди недели в путешествие, сбежать из колледжа, пусть даже в такой дождь!

– А куда мы все-таки едем?

– Увидишь. Наслаждайся сюрпризом.

По настоянию Арсуаги я обратил внимание на буковый лес справа от нас, где деревья были цвета меди. Затем нашему взору открылась дубовая роща. Солнце и облака сменяли друг друга в своеобразной дуэли, как будто кто-то наверху баловался, включая и выключая свет. Меня стало клонить в сон, гул двигателя убаюкивал, к тому же я плохо спал предыдущей ночью, размышляя о предстоящем путешествии в неизвестность.

– Извини, – сказал я, – я вздремну.

– Не переживай, у меня все под контролем.

Спустя какое-то время палеонтолог разбудил меня:

– Только взгляни на это, – растормошил меня палеонтолог с выражением лица человека, уверенного, что он делает неординарный подарок.

«Этим» оказался один из самых популярных пеших туристических маршрутов «Рута-дель-Карес». Место сие я узнал сразу, потому что много лет тому назад, еще в университетские годы, я со своими друзьями проходил здесь к Пикос-де-Эуропа. Река Карес бежит по узкому проходу, оврагу, настоящему ущелью, которое соединяет Леон с Астурией подобно пищеводу, соединяющему глотку с желудком. Дорога, очень узкая, идет параллельно реке, оставшейся справа от нас. По обе стороны взору открываются лишь высоченные каменные стены с редкой, но густой растительностью там, где ей удалось пробиться сквозь горную породу. Из расщелин этих колоссальных творений природы то тут, то там вырываются наружу ручьи – иногда настоящие водопады, – полагаю, с дождевой водой. Я прикинул, мы должны были ехать уже часа три-четыре, если не больше, но пролетели они совершенно незаметно.

– Ты очень хороший водитель, – отметил я, очнувшись.

– Спасибо, дружище.

Палеонтолог действительно водит спокойно и аккуратно, не дергается, не совершает резких маневров, не тормозит и не давит на педаль газа, как новичок, и вообще бережно относится к своему «Жуку», модели, спасшей компанию «Ниссан» от разорения. Серпантин в извилистом ущелье заставлял его без устали крутить руль. Мы петляли, лавировали, вычерчивали кривые в том ущелье, дорога по которому больше походила на лабиринты памяти, чем на реальный ландшафт.

Так, не покидая лазейку, созданную самой природой и рекой Карес, по которой мы движемся словно младенец по родовым путям, мы добираемся до поселка под названием Лас-Аренас в астурийском муниципалитете Кабралес, у самого подножья горного хребта Пикос-де-Эуропа. Палеонтолог притормозил в месте, согласно его словам, имеющем стратегическое значение, и мы погрузились в созерцание пика Наранхо-де-Бульнес, который, будто тотем, возвышается среди массивов Урриэллу на высоте около двух тысяч пятисот метров над уровнем моря (мы находились на высоте порядка ста сорока).

Вид открывающейся перед нами панорамы ввел палеонтолога в состояние медитации.

– Навсегда запомни этот момент, – произнес он.

– Непременно, – пораженный, вымолвил я.

– Бог, возможно, во многом напортачил и как часовщик, и как архитектор, и как инженер, и даже как биолог; вот взять хотя бы жуков: как по мне, со скарабеями вышел явный перебор. Но как ландшафтный дизайнер он сущий дьявол. И даже не спорь.

Я и не стал.

– А теперь, – заключил он, – предлагаю поесть, время подходит.

Однажды палеонтолог привел меня в одно из учебных заведений в Вальекасе, где работал его друг Марио Гарсия.

– У тебя везде есть друзья, – сказал я ему.

– А ты считаешь, что это плохо?

– Разве мои слова прозвучали как упрек?

– В общем, да.

Стоял январь, было еще холодно.

Я был в подавленном состоянии, без видимой причины, просто потому что таков мой характер. Депрессивные люди ненавидят, из зависти, конечно, жизнерадостных, а палеонтолог – один из тех представителей рода человеческого, которые всегда настроены оптимистично: вы можете увидеть его рассерженным, но грустным – никогда. Вероятно, предположил я, гнев помогает ему бороться с грустью.

– Ты никогда не падаешь духом? – однажды поинтересовался я.

– Не поверишь, – ответил он, – мне очень близок Унамуно[34], так что существование для меня полно трагизма.

– Ты не похож на того, кто совершенно разочаровался в жизни.

Он вел свой «Ниссан Жук» и при этих словах повернулся ко мне, как бы спрашивая: «Что ты хочешь от меня услышать?». В этот момент мне вдруг показалось, что им владеет паника. Паника от того, что он недостаточно хорош в своем деле, каким бы оно ни было. Я увидел в его тревоге отражение своей собственной и понял, почему между нами возникла эта странная связь. По радио Лус Касаль пела: «Ты играешь в любовь ко мне, я играю, чтобы ты верил, что я люблю тебя…».

«И мне все равно».

В тот день мне было все равно. Палеонтолог, напротив, с энтузиазмом отнесся к идее еще чему-нибудь меня научить.

– Мы собираемся понаблюдать за трехлетними детьми, ты будешь удивлен.

– Чем же?

– Я видел тагарнин, когда ехал в университетский городок, – говорит палеонтолог с меланхоличным выражением лица.

– Тагарнин? – переспрашиваю я. – Что-то знакомое.

– Это чертополох. Единственный с желтыми цветами. В Кастилии его называли кардильо и в это время года (конец февраля) добавляли в салаты, однако сейчас его уже никто не готовит, потому что такую пищу ели одни бедняки.

Мы заходим в ресторан «Ла Гран Таска», что на улице Санта-Энграсия в Мадриде, совсем рядом с оживленной площадью Куатро-Каминос. Арсуага говорит, что позвонил вчера и заказал фирменное блюдо: косидо[36], к которому нам только что подали бульон для налаживания пищеварительного процесса, в который я, умирая с голода, обмакиваю немного хлеба. Мы поднимаем бокалы с Бьерсо, вином, известным своим лакричным привкусом.

– Ты что-то говорил про чертополох… Как там его? – спрашиваю я.

– Тагарнин.

– Тагарнин. Ты будто с ностальгией о нем вспомнил.

– А удивительно, как циклична жизнь. Впервые я услышал о нем в 1970 году от одного из профессоров, преподававших у нас на факультете. Я, если хочешь, белая ворона. Люди кругом кричат о том, что университет ничего им не дал, а вот я научился там всему.

– И надо признать, неплохо, – замечаю я.

– И я о том же. Все, что мне известно о биологии, я узнал именно в университете. Конечно, в дальнейшем я продолжил свои изыскания, но основа…

В этот момент появляется официантка с огромным овальным фаянсовым блюдом, которое она ставит в центр стола и на содержимое которого мы несколько мгновений изумленно смотрим.

– Какое варварство! – восклицаю я, глядя на натюрморт из мяса и овощей, реалистичный и вместе с тем воскрешающий в памяти картины Джузеппе Арчимбольдо[37].

Палеонтолог улыбается.

– Запомни, – говорит он, – нут, картофель, капуста, кровянка, курица, говядина, чоризо, кость с костным мозгом, грудинка, хамон и то, что в Мадриде мы называемla bola[38], то есть сочетание мясного фарша и хлеба.

– Тут еще есть перец.

– Не еще, – поправляет меня палеонтолог. – Перец – это самое главное. Перед тобой сейчас еда эпохи неолита, хотя перец пришел к нам из Америки. Похлебка, куда бросали овощи и мясо одомашненных животных. Поданное нам с тобой блюдо, понятное дело, отличается сытностью и разнообразием, между тем рацион людей времен палеолита всецело зависел от успешной охоты и собирательства. Иными словами, экономика была добывающего типа, то есть необходимое человек просто брал у природы. А теперь давай подумаем: кто способен съесть тарелку сырого нута?

– Никто. Нужен был огонь, чтобы его приготовить, – заключаю я.

– Мы воспринимаем огонь как нечто само собой разумеющееся, – прерывает меня палеонтолог, – но, чтобы приготовить пищу на костре, потребуется еще какая-то емкость, чан. Сегодня похлебка вряд ли покажется тебе чем-то из ряда вон выходящим, однако ее появление подразумевает начало технологической и культурной революции, а вовсе не биологической, как можно было бы предположить, причем огромного масштаба. Так или иначе, большинство продуктов, выращенных в эпоху неолита, нельзя есть сырыми.

Тем временем мы набросились на косидо, выбирая ингредиенты себе по душе. Я смешал нут с беконом и капустой, чтобы размягчить и придать вкус овощам. Палеонтолог, более щепетильный, берет небольшие порции всего, что находится в глиняном горшочке, и распределяет по тарелке согласно понятным только ему критериям. Он начинает с мяса, затем кладет чоризо, курицу, горох, грудинку, перец…

– Ты ешь продукты в алфавитном порядке? – подшучиваю над ним я.

– Я предпочитаю сперва взглянуть на все компоненты по отдельности, чтобы понимать, что попадет ко мне в желудок.

И действительно, спустя несколько секунд медитативного наблюдения он перемешивает содержимое своей тарелки и начинает есть с выражением человека, наслаждающегося метафизическими размышлениями.

– Это восхитительно! – наконец восклицает он.

– Да, очень вкусно, – соглашаюсь я, с еще большим рвением поглощая половину принесенного блюда и собираясь взять добавку.

– Все питательные элементы находятся в почве, – говорит Арсуага. – Растения получают питание из почвы, из содержащихся в ней минералов, из воды… Благодаря энергии, которую дает свет, они преобразуют неорганические вещества в органические.

– Фотосинтез, – заключаю я, вспоминая школьные уроки.

– Фотосинтез. Все растения, неважно, культивированы они или нет, одинаковы. Если почва плодородная, ее продуктивность будет высокой, а если нет…

– То плохо дело, – я выковыриваю костный мозг из кости кончиком ножа словно масло из упаковки.

– Плохо. И что мы делаем в период неолита? – продолжает мой приятель. – Мы изменяем экономику природы. Территория, на которой произрастало большое количество растений, лес с разнообразными зонами, способный прокормить множество видов, превращается в землю, обеспечивающую теперь только один вид.

– Где выращивают, например, нут.

– Как вариант.

– Следовательно, – добавляю я, опьяненный едой и вином, – природа стремится к поликультуре, а мы – к монокультуре.

– Называй, как тебе нравится, – отвечает Арсуага. – Суть в том, что таким образом ситуация оказывается выгодной для человека, но исключительно для него. Лесная растительность кормила огромное количество позвоночных и беспозвоночных, вместе с тем зерновыми и бобовыми питаемся только мы с тобой.

– Ужасно! – произношу я с напускным сочувствием.

– Экономическая трансформация проходит тяжело. Экосистема – это экономическая система, пусть и именуемая нами экологией для благозвучности, но, по сути, речь идет о все той же экономике. О ресурсах.

– И?

– И мы приходим в лес, вырубаем его и превращаем в поле. Там, где раньше были тысячи растений и животных, теперь есть только одно растение и одно животное. Объем биомассы остался прежним, но такая биомасса съедобна только для нас, поскольку мы завладели всеми ресурсами в этом лесу.

Арсуага ест неспешно, не переставая говорить, но ввиду большей разборчивости и избирательности дело у него движется быстрее, чем у меня. Наблюдая за ним, я жалею, что не ел медленнее, ведь я уже практически наелся. С другой стороны, руки мои свободны, что дает мне возможность делать заметки.

– Но, – спрашиваю я, – это хорошо или плохо?

– Что «это»? – палеонтолог разламывает кровянку, желая добраться до ее сочной части.

– То, что мы захватываем все ресурсы этого леса.

– Это прекрасно. Более того, нам даже известны прецеденты: экономика малого. Помнишь, мы обсуждали?

– Да, улитки, насекомые, луковицы…

– Так вот, попробуй объяснить охотнику, что он должен питаться нутом. Сколько ему нужно съесть нута, чтобы получить тот объем калорий, который он получает с мясом оленя?

– Тонны.

– Но у нута есть преимущество: его можно хранить, причем долго, как и все бобовые.

– А какие недостатки?

– Его нельзя есть в сыром виде, а для приготовления, как мы уже говорили, помимо огня нужна еще и посуда.

– Значит, придется научиться делать ее из керамики, – заключаю я.

– Точно. Появляются сосуды из обожженной глины, пригодные, помимо прочего, и для хранения продуктов, а вместе с этим возникает и такое понятие как «имущество».

– Концепция избытка, – уточнил я.

– Но у накопленного излишка есть владелец, и тогда вместе с излишком возникает социальная стратификация, иерархия.

– Разве не существовали в эпоху неолита общества, в которых такие излишки были общими?

– Их оказывалось меньшинство. Антропологи выделяют различные этапы в социальной эволюции. Сначала люди объединяются в кочевые группы, по укладу жизни схожие с охотниками-собирателями эпохи палеолита. Далее появляются общины, в которых собственность по-прежнему является коллективной и в которых люди объединены родственными связями. При этом им свойственно считать себя потомками какого-нибудь мифического персонажа. Затем возникают племена, расселяющиеся уже на более обширных территориях. Позже во главе племен встают управленцы, вожди – люди, которых римляне, прибыв на Пиренейский полуостров, окрестили «князьками» или «царьками».

– Ты не будешь костный мозг? – любопытствую я, уже положив на него глаз.

– Сейчас буду, не подгоняй меня.

Внезапно, благодаря косидо, я обнаруживаю, что палеонтологу не чужд дзен: какая-то его часть постоянно медитирует, даже когда он разговаривает или ест. Это объясняет многие вещи в его характере, скажем, определенную закрытость, иронию, набожность, которым до сих пор я не мог найти объяснения. Я начинаю смотреть на него по-другому, как на того мудреца из сериала «Кунг-фу».

«Все это так странно», – думается мне.

– Костный мозг, – продолжает Арсуага, – это часть косидо, дошедшая до нас со времен палеолита. А нравится он нам, потому что вместе с ним мы получаем ударную дозу калорий. Все остальное – отголоски неолита, то есть взято у домашних животных.

– Но костный мозг есть и у одомашненной коровы.

– Даже если так: он пришел к нам из палеолита.

– Так ты будешь его есть?

– Думаю, нет. Я больше не могу, я сдаюсь, – и он кладет столовые приборы по обе стороны тарелки.

– Тогда я съем.

– Хорошо. Запомни следующее: немонетарная экономика, та, которая производит излишки, ведет к образованию государства через ряд сменяющих друг друга институтов, – мы только что о них говорили; кланы, группы, племена, вождества и, наконец, королевство или республика, неважно. В том или ином виде появляется государство.

– И все это потому, что мы обнаружили, что овощи и злаки можно выращивать и хранить.

– До этого существовал только один, очень интересный, способ накопления излишков. Вот что бы ты сделал с мясом слона, оставшимся после сытной трапезы?

– Я бы стал его коптить.

– Человек еще не умеет этого делать. Еще какие варианты?

– Не знаю, поместил бы его в банк, – отшутился я.

– И каким был бы банк, принимающий на хранение слонов?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Все очень просто: ты звал другое племя. Они съедали излишки и оставались твоими должниками.

– Короче, банком был желудок обитателей соседнего племени.

– Так хранили излишки пищи в эпоху палеолита, что, в свою очередь, подразумевает возникновение некой формы учета: тот-то и тот-то должен мне оленя.

– Неплохо, – говорю я, – но возможно ли, что уже тогда появилось такое капиталистическое понятие, как «процент», и что должник обязан был вернуть вместо одного оленя полтора?

– На этот вопрос я тебе не отвечу. Точно я знаю одно: хранить в чужом желудке то, что ты не можешь съесть сам, – блестящая идея.

– Признаться, меня вовсе не радует, что побочным эффектом формирования продовольственных избытков стало возникновение частной собственности, – заметил я.

– Кроме того, появляются силосные башни, зернохранилища, конечно же, – добавляет Арсуага.

– И тут получается какая-то фигня. Харари[39] пишет в своей книге «Sapiens. Краткая история человечества», а Кристофер Райан[40] в «Цивилизованном до смерти» подтверждает, что в неолите начинает формироваться некое подобие буржуазии…

– Но ведь мы не находим в останках людей той эпохи никаких биологических признаков того, что их качество жизни хоть сколько-то улучшилось: они ниже ростом, чем охотники-собиратели, у них меньше мозг, а быт, неизменно сопряженный с тяжелыми сельскохозяйственными работами, вымолом зерна, скотоводством и тому подобными вещами, приводит к разным заболеваниям суставов. Кроме того, по сравнению с палеолитом продолжительность жизни не увеличивается.

– Почему тогда восторжествовал именно неолит?

– Потому что культивированная или превращенная в пастбище земля прокормит больше народа, чем естественная экосистема. Уровень жизни остался прежним, но появилась возможность завести, скажем, не одного ребенка, а двух-трех. Но ты меня отвлек.

– …

– Вспомнил: я хотел рассказать тебе о проблеме с бобовыми культурами, помимо той, что их нужно приготовить перед употреблением в пищу.

– Какой?

– Они безвкусные. Нут, который мы только что ели, – это крахмал в чистом виде. Для придания вкуса туда добавляют бекон, чоризо, кровянку и далее по списку, так как крахмал обладает способностью впитывать липиды.

К нам подходит официантка и спрашивает, не желаем ли мы заказать десерт, на что один отвечает утвердительно (Арсуага), а второй – отрицательно (я).

– Ты все еще голоден? – я киваю в сторону наполовину полного блюда.

– Это мой маленький каприз, – говорит он.

– Тогда принесите две ложки, – прошу я официантку, – а нут упакуйте собой.

Когда девушка уходит, палеонтолог, который ничего не делает просто так, рассказывает мне, что заказал «жареное молоко» неслучайно.

– Да, неслучайно, – добавляет он. – Это повод напомнить тебе, что мы с тобой не такие, как все.

На мгновение мне даже кажется, что сейчас он сознается мне в своей скрытой «неандертальскости». Но вместо этого он сообщает, что мы являемся мутантами.

– Мутантами? – переспрашиваю я. – Ты и я?

– Видишь ли, у всех видов млекопитающих младенцы питаются молоком матери. Но только до определенного возраста.

– Так.

– Грудное молоко содержит белки и жиры, а также углевод под названием лактоза. Для хорошего усваивания лактозы необходим фермент, белок, именуемый лактазой. Лактаза вырабатывается во время грудного вскармливания и исчезает после отлучения от груди, вследствие чего у нас, млекопитающих, развивается непереносимость лактозы; и организм взрослого человека отреагирует на такое молоко определенным образом. Прежде всего, без нужного фермента оно элементарно не усвоится. Вдобавок ты рискуешь получить раздражение пищеварительного тракта.

– Я часто слышу это словосочетание: «непереносимость лактозы».

– Это не непереносимость, это норма, поскольку для усваивания молока нужна лактоза.

Я с опаской поглядываю на только что принесенный десерт.

– Но мы с тобой можем не беспокоиться, – то ли утверждаю, то ли спрашиваю я.

– Верно, так как мы являемся мутантами. Культура изменила нашу биологию. В Центральной Европе появилась генетическая мутация, благодаря которой большое количество людей продолжало вырабатывать лактазу на протяжении жизни, причем они прекрасно себя чувствовали, рожали детей. А объясняется все просто: это были скотоводческие поселения, не испытывавшие недостатка в молоке.

– В общем, по части белка у них проблем не было.

– Конечно, в молоке есть и белки, и жиры, и глюкоза, и все остальное – это очень сбалансированный продукт.

– Некоторые мои знакомые страдают непереносимостью лактозы, – вспоминаю я свою племянницу.

– Вот они – нормальные люди, не подвергшиеся мутации. В Центральной Европе и Скандинавии мутировали сто процентов населения. По мере удаления от эпицентра, в сторону Турции и Средиземноморья, процент мутировавших снижается, но в Испании они все равно составляют большинство. Так или иначе, непереносимость наблюдается у львиной доли населения нашей планеты. Ты не найдешь молока, скажем, в китайской кухне или в американской. В Индии это зависит от касты: индоевропейцы…

– Получается, есть ген, – перебиваю я, – участвующий в выработке лактазы.

– Впрочем, некоторые народы добились аналогичного результата с помощью других мутаций, поскольку геном – это система, то есть в производстве данного фермента участвует не один ген. Масаи, например, являются почитателями коров до такой степени, что, по местным поверьям, божество подарило им этих животных, сделав хозяевами всех коров на земле. В общем, у них тоже есть мутация, позволяющая им пить молоко после отлучения от груди, но она отлична от нашей. Масаи пахнут молоком. Они пьют его, смешивая с кровью, которую берут из яремной вены коровы с помощью маленькой трубочки. Они пахнут ферментированным молоком, подобно ребенку, который целый день пьет молоко и срыгивает его.

Стоит хорошая погода, и, выйдя из ресторана, мы решаем прогуляться, прежде чем спуститься в метро.

– Сегодня вечером я съем остатки жареного нута, – показываю я на свою порцию упакованного для нас обеда.

– Лично я объелся, так что оставлю на завтра. Но мы должны были поговорить о мозге, – раздраженно бросает Арсуага.

– Я все время тебя перебиваю.

– Это точно.

– Лучше расскажи мне немного про голод.

– Говорить о голоде после такой трапезы? Ты с ума сошел.

– Если бы мы стали обсуждать подобную тему, предварительно не поев, нас бы растворил собственный желудочный сок.

– Голод, – соглашается палеонтолог, – лежит в основе всего. На протяжении существования человечества он представлял собой огромную проблему.

– А есть ли виды, которым голод неведом?

– Нет. В северном полушарии большинство живых существ умирает от напасти под названием зима. Смысл жизни там заключается в одном: любой ценой дожить до весны. И удается это, увы, далеко не каждому. Весна очень щедра, осень богата фруктами. Лето может стоять довольно долго, если август продлится дольше обычного, но осень уже не за горами, а это сезон изобильный. Все буквально падает с неба. Вспомнить хотя бы желуди, которые в большом количестве едят в Кастилии и в«Дон Кихоте». Они сладкие, а еще ими кормят свиней.

– Весна – пора счастья, – я наслаждаюсь поздним февральским солнцем, предвещающим весну. Мимо нас проходит группа молодых людей с оголенными торсами, некоторые – в ярких футболках.

– Весна хороша для плотоядных, потому что они поедают беззащитных новорожденных, – продолжает Арсуага. – А для травоядных уже пробивается трава.

– А когда есть трава для травоядных, есть и мясо для плотоядных, верно?

– Разумеется, – говорит он. – Смотри, отгонное животноводство – отличный пример изменений, происходящих в течение годового цикла. Горные пастбища хороши для скота в августе, отсюда и название – агостадерос, или летние пастбища. Но постепенно угодья оскудевают, и к концу сезона коровам приходится нелегко. Осень знаменуют дожди и изобилие фруктов. Фантастика! Затем наступает зима, и здесь уже волей-неволей приходится выживать; старики и дети часто умирают. Масштаб катастрофы в это время года зависит и от количества выпавшего снега, который покрывает то немногое, что осталось от растительности. Запиши: зима – худшая из напастей.

Я записываю. Затем отмечаю:

– Этим объясняется важность аккумулирования излишков.

– Но в эпоху палеолита не было ни излишков, ни возможности заказать доставку из «ТелеПиццы»[41] в пещеру. Чтобы добыть себе пропитание, приходилось выбираться на улицу, и ты либо вымокал до последней нитки, либо замерзал.

– В палеолите не было «ТелеПиццы», это я тоже запишу.

– Давай прикинем, – предлагает мой приятель. – Допустим, тебе нужно три тысячи калорий в день, потому что ты лесоруб.

– Я бы не стал лесорубом.

– Ну, две с половиной тысячи, из которых мозг потребляет двадцать процентов.

Мы останавливаемся у светофора. Рядом с нами стоит пожилая пара. Женщина восклицает: «Эваристо, бедный Эваристо, мы никто».

– Двадцать процентов – это много относительно его массы, да? – интересуюсь я.

– Очень. Измерь, сколько весит мозг, если сумеешь, а затем, сколько весит остальное тело, – и увидишь.

– А связан ли этот дисбаланс между весом и расходом энергии с тем, что мы прокручиваем у себя в голове разные мысли? Человек с навязчивыми идеями потребляет больше калорий, чем тот, у кого их нет?

– Нет, мозг потребляет одинаковое количество энергии независимо от того, много ты думаешь или мало. Он потребляет глюкозу, много глюкозы, так как нейроны ненасытны независимо от того, используете вы их или нет. Теперь представь, что австралопитек хочет эволюционировать до вида Homo sapiens, и для этого ему нужен более крупный мозг, а следовательно, встает задача за счет чего-то сэкономить энергию. Как ты думаешь, за счет чего, учитывая, что норма калорий по-прежнему две с половиной тысячи и на дороге они не валяются?

– Неужели их так трудно набрать?

– Нет, сейчас это проще простого, но поставь себя на место человека, живущего в палеолит. Тебе пришлось как следует попотеть.

– Решение, – заключаю я, – состоит не в том, чтобы увеличить количество калорий, поскольку их просто неоткуда взять.

– Вот именно. Сбережение энергии осуществляется за счет пищеварительного тракта. Экономика человеческого тела включает в себя нечто наподобие трех разделов. Первый – это жизненно важные органы: печень, почки, сердце, и здесь активировать режим сбережения невозможно ввиду угрозы для жизни. Второй – мозг, но для роста ему нужно давать, а не отбирать. Что остается?

– Пищеварительный тракт.

– Правильно. Именно так мы и поступили: укоротили пищеварительный тракт. Возьми пищеварительный тракт льва, от пищевода до ануса, распрями его и измерь. Затем проделай то же самое с зеброй, и ты обнаружишь, что у зебры он гораздо длиннее, чем у льва, потому что это травоядное животное, ей приходится переваривать колоссальные объемы травы и волокон, всю ту целлюлозу, которая попадает в ее желудок. Зебра нуждается в длинном пищеварительном тракте по причине низкой калорийности доступной ей еды. Иными словами, приходится выбирать между обильной и низкокалорийной пищей и скудной, но высококалорийной. Такова жизнь.

– И это то, что мы сделали?

– Это то, что мы сделали: изменили рацион, изначально состоящий из растительных продуктов, на более качественный и сократили таким образом длину желудочно-кишечного тракта.

– И подобная экономия энергии привела к увеличению размеров мозга?

– Точно. Что, в свою очередь, дало толчок к развитию социальной жизни и политических отношений.

– И все это произошло еще до того, как люди научились готовить еду на костре?

– К моменту, когда мы начали готовить на огне, наш мозг уже вырос.

– А я думал, что мозг увеличился в результате того, что мы стали готовить.

– Нет, рост случился, когда в наших тарелках появилась калорийная пища, пусть даже не обработанная термически: ты можешь есть сырое мясо, как львы, у которых короткий желудочно-кишечный тракт. У всех хищников короткая пищеварительная система.

– А если я назову тебе длину пищеварительного тракта, ты сможешь определить, чем питается животное, которому он принадлежит?

– Да, давай.

– Сейчас ничего на ум не приходит.

– Запиши: хищникам не нужно готовить, и вряд ли мы когда-нибудь увидим волка у плиты. Однако обработанная термически пища усваивается лучше – это неоспоримый факт. В этом вопросе есть те, кто, как и я, считает, что человек добыл огонь очень и очень давно, спровоцировав таким образом увеличение головного мозга, и есть те, кто связывает появление огня с расширением рациона, утверждая, соответственно, что к тому моменту наш мозг уже вырос. Как бы то ни было, важность данного события не подвергается сомнению. Мы – дети огня.

– А после увеличения объемов мозга мы сразу превратились в человека разумного?

– Нет, мы все еще являлись гоминидами, «пресапиенсами», если угодно. Мы говорим о том, что было триста тысяч лет назад.

– Тем не менее, в то время у людей уже сложилось представление о символическом мышлении.

– В некотором роде, – палеонтолог на мгновение останавливается и делает нерешительный жест, как бы сомневаясь, стоит ли поднимать подобные философские вопросы в столь поздний час.

До входа в метро мы идем молча. Уже спускаясь по лестнице, Арсуага возвращается к теме огня, объясняя, что именно благодаря этому феномену мы размягчаем пищу и лучше ее усваиваем.

– Здесь все очевидно, – добавляет он. – Но обрати внимание, что по сей день ведутся споры между сторонниками идеи возникновения видаHomo sapiensименно благодаря огню и теми, кто утверждает, что огонь появился на закате эволюции.

– Зависит от того, с какой стороны посмотреть, – говорю я.

– Жизнь – вообще неоднозначная штука.

– Итак, мозг мы обсудили.

– Конечно, а ты как думал? Я никогда не бросал урок на середине.

Мы расходимся, так как ехать нам в разные стороны. В ожидании поезда я бросаю взгляд на противоположную платформу и замечаю там своего приятеля. Мы улыбаемся друг другу и поднимаем вверх упаковки с нутом, словно произнося тост с бокалом в руке.

Его поезд прибывает раньше.

Надпись на надгробной плите гласит:

«Луисито Меана Гонсалес. Гавана, 31.12.1926 – Мадрид, 9.01.1936. Твои родители помнят тебя».

– Ребенок, – я указываю на фотографию мальчика. – Бедолага.

– По крайней мере, он избежал Гражданской войны, – замечает палеонтолог.

Мы переходим от могилы к могиле в поисках эпитафии, которая отражала бы нашу натуру, и на каждой встречаем слова о том, что кто-то кого-то помнит.

– Один из самых распространенных рецептов бессмертия – оставаться живым в памяти других, – говорит Арсуага. – Отсюда и формула: «мы тебя не забудем». Родители всегда будут нас помнить.

– Но это бессмертие для очень узкого круга людей, – отвечаю я, – бессмертие внутри семьи. И вполне реальное, надо признать, но не имеющее ничего общего с вечной жизнью в памяти будущих поколений, к которой так стремились писатели минувших эпох. По-моему, вплоть до начала двадцатого века большинство романистов продолжали работать, пытаясь сохранить свое имя для потомков, а некоторые до сих пор не теряют надежды.

– Например?

– Не знаю, – задумываюсь я, – вероятно, Варгас Льоса[42]. Вот только сменилось уже не одно поколение, хотя фраза «мы тебя не забудем» все еще не теряет актуальности, как бы внушая чувство, что все возможно. Если твои родители или дети тебя помнят, ты счастливчик.

Мы находимся на кладбище Альмудена в Мадриде, куда Арсуага привез меня на своем автомобиле «Ниссан Жук». Вокруг ни души, так как на дворе начало марта, время одиннадцать часов, а в одиннадцать утра в начале марта у людей есть другие занятия. Однако случается и странное: буквально только что мимо могил промчалась какая-то сеньора с пакетом, из которого торчала буханка хлеба. Поскольку по размерам и расположению это кладбище напоминает самый настоящий город, у нас сразу возник вопрос, нет ли поблизости «Карфура» для усопших, по инерции пытающихся вести привычную жизнь.

Погода холодная и солнечная.

На мой вопрос о том, зачем мы сюда приехали, Арсуага отвечает, что кладбище – хорошее место для написания последней главы нашей книги.

– Все кончается смертью, не так ли? – подытоживает он.

– На счет всего не знаю, – говорю я, – но меня эта прогулка вдохновляет, здесь очень спокойно.

– Чуть позже я расскажу тебе кое-что любопытное.

– Что?

– Всему свое время. А сейчас, если позволишь, я сверюсь с картой, мне нужна одна могила.

Попутно изучая план, он продолжает:

– В Испании есть две вещи, которые выражаются одними и теми же словами: «У меня в собственности есть могила» и «У меня есть в собственности место». Последнюю фразу мы, сотрудники бюджетных учреждений, используем часто, обычно дополняя ее словами: «Потому что я уже вступил во владение».

– Получается, от вступления во владение до кладбища – два шага, – заключаю я.

Палеонтолог, который является профессором, делает жест в знак согласия, но не смирения. С тех пор как я открыл для себя его буддистскую сторону, его изречения приобрели новые смыслы.

Невзирая на наличие карты, мы заблудились, словно в лабиринте, и после нескольких поворотов снова оказались перед могилой Луисито.

– Мы никогда не выберемся отсюда, – отчаиваюсь я.

– Вот что обычно случается с теми, кто сюда заходит, – добавляет Арсуага, указывая на обнаженный участок, откуда ниши, открытые и пустующие, взирают на нас, будто темные глаза. – Кажется, пустые ниши можно приобрести в бессрочное пользование, что на кладбище приблизительно равно периоду в девяносто лет. Затем невостребованные останки переносят в общий склеп, а нишу перепродают.

– И даже это выходящее из моды бессмертие, – говорю я, – длится дольше, чем живут грядущие поколения.

– Думается, из нас именно ты одержим мыслью о вечной жизни в памяти потомков, – констатирует палеонтолог.

В этот момент мимо проезжает сотрудник кладбища на служебной машине. Заметив наши растерянные лица, он останавливается.

– Вы что-то ищете?

Арсуага показывает ему точку на карте, и тот кивком предлагает сесть в автомобиль.

– Я вас подвезу, – говорит он. – Территория огромная, вы заблудитесь.

Уже в пути он объясняет расположение кварталов кладбища, разделенных на «участки» и «зоны». Я спрашиваю, много ли туристов посещает Альмудену, и тот утвердительно отвечает, что иногда сюда приезжают экскурсионные группы.

– Здесь планировали пустить один из тех двухэтажных автобусов с открытым верхом, что курсируют в центре Мадрида, но возникли какие-то проблемы.

Проехав через разные «кварталы», мы наконец прибываем к могиле, которую искал палеонтолог, – принадлежит она не кому иному, как Рамону-и-Кахалю[43]. Мы выходим из машины и останавливаемся перед надгробьем, преисполненные почтения. На мемориальной доске, среди прочих имен и дат, значится: «Сантьяго Рамон-и-Кахаль, 1852–1934».

– Совсем забросили, – с грустью произносит палеонтолог.

– Вы родственники? – спрашивает служащий.

– Вроде того, – отвечаю я, покосившись на отрешенного Арсуагу, молча проверяющего прочность надгробного памятника и всего сооружения.

Наконец он спрашивает:

– Сколько будет стоить ремонт?

– Придется очистить тут все от плесени… не знаю, – прикидывает сотрудник кладбища. – Фасад сделан из плитки, которая отсыревает и рассыпается от дождя… Я бы сказал, около тысячи евро. Если хотите обновить надпись, то выйдет в общей сложности тысяча двести, так как она сильно обветшала.

– Взгляни, – говорит Арсуага, фотографируя место захоронения, – у основания могилы полно муравьев.

Служащий почтительно удаляется, вручив нам визитку.

– Рамон-и-Кахаль, – вырывается тогда у палеонтолога, – о котором этот мужчина вряд ли что-то знал и которого принято считать очередным Нобелевским лауреатом, является одним из величайших гениев, когда-либо известных человечеству. Он стоит в одном ряду с Ньютоном, Эйнштейном, Дарвином… Иными словами, переоценить его значимость невозможно. В научных журналах его цитируют даже чаще, чем Ньютона.

Мне вспоминается наш разговор о будущих поколениях, но, замечая подавленное состояние палеонтолога, я ничего не говорю. Так мы и стоим перед могилой в тишине до тех пор, пока он ее не нарушает.

– Я где-то читал, что Академия наук осудила ситуацию с этим захоронением и потребовала от государства принять меры, – произносит мой приятель. – Бога ради, я ведь думал, речь идет о миллионах, а это всего тысяча двести евро! Вполне посильная для Академии сумма, я даже готов заплатить ее из собственного кармана. Просто смешно об этом говорить, разве нет?

– Да, – соглашаюсь я, – смешно.

– Ты можешь представить себе в таком состоянии могилу Ньютона? Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, как и Дарвина.

– Мы с Испанией похожи, сеньора, – изрекаю я.

– Вся научная карьера Рамона-и-Кахаля зиждилась на борьбе двух противоположных объясняющих работу мозга теорий: нейронной и ретикулярной; он отстаивал первую из них, и именно она оказалась верной.

В этот момент, непонятно откуда взявшийся, мимо нас пробежал молодой человек в шортах и футболке. Мы с палеонтологом удивленно переглянулись.

– Должно быть, – предполагаю я, – это усопший сын той покойной, которую мы видели с продуктовыми пакетами.

Арсуага, все еще пребывающий в плохом расположении духа, мою попытку сострить не оценил.

– Я, – продолжает он, – приложил массу усилий, чтобы испанское правительство приобрело дом на улице Альфонсо XII, недалеко от станции «Аточа», в котором скончался Кахаль. Весь его мир был сосредоточен в этом районе: там находилась его лаборатория, а в двух шагах от нее – факультет. Дом унаследовали дети, позже – внуки, но в конце концов его выставили на продажу. Однажды я пробрался туда и увидел, в каком плачевном состоянии его оставили.

– И что произошло?

– Ничего. Я стучался во все двери, обращался во всевозможные инстанции, дошел до самых высоких чинов… Здание думали отдать сперва под больницу, потом под министерство; и мне известно, что этим учреждениям были сделаны соответствующие предложения, но ни у кого не хватило решимости довести дело до конца. Дом выкупила мексиканская компания по недвижимости, обустроив там элитные апартаменты, – они доступны в сервисах аренды жилья. Наверное, на фасаде теперь висит табличка со словами вроде: «Здесь жил и умер дон Сантьяго Рамон-и-Кахаль и так далее».

– В каком году это случилось?

– В две тысячи восемнадцатом. Как тебе такое? Чтобы разрушить дом Ньютона или Дарвина, нужно иметь стальные яйца. Но к черту дом Рамона-и-Кахаля! И могилу, отреставрировать которую стоит всего тысячу двести евро, но ты сам видишь, в каком она состоянии.

– Грустно, конечно.

Палеонтолог берет меня за руку, и мы уходим.

– По крайней мере, эта поездка, – говорит он, – подводит нас к еще одной важной теме.

– Я весь внимание.

– У Кахаля есть прекрасная книга под названием«Мир глазами восьмидесятилетнего»,в ней он рассказывает о том, как ощущается старость. Старость и смерть – две главные научные проблемы. Почему мы стареем и почему умираем?

– Ну, – возражаю я, – сейчас считается, что старость обратима, и многие исследователи говорят о ней как об излечимой болезни.

– Верно. Но как так получается, что все виды стареют по-разному? Почему продолжительность жизни кролика составляет пять лет, а человека – девяносто? Где спрятаны эти часы? Возможно, мы запрограммированы определенным образом? Будь старость болезнью, передавалась бы она другим? Была бы она заразной?

– Я не знаю, – задумчиво отвечаю я.

– Люди привыкли к пустой болтовне, – продолжает Арсуага. – Но сейчас я предлагаю побеседовать серьезно.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

– Почему мы должны умирать? Почему клетки всех органов не регенерируются подобно тому, как восстанавливаются ткани при порезе? Давай присядем на лавку.

Каменная скамья, на мой взгляд, холодная, но я решаю не жаловаться.

– Ты хотел о чем-то поговорить.

– Что?

– Арсуага, ты периодически выпадаешь из реальности, не заметил?

– Как это?

– Я бы сказал, как буддистский монах во время медитации: ты внезапно куда-то проваливаешься, словно входишь в транс. Меня это в тебе восхищает.

– Не говори ерунды. Что ты хотел узнать?

– По какой причине мы стареем и умираем?

– Неизвестно. Это две величайшие научные загадки еще со времен Дарвина.

– Признаюсь, я ждал какого-то откровения.

– Послушай, – взгляд палеонтолога бегает из стороны в сторону, словно он собирается открыть мне страшную тайну, – как только мы разбогатеем после выхода этой книги, сразу же займемся изысканиями для следующей: объездим весь мир, побываем в разных уголках нашей планеты, зададим правильные вопросы и опубликуем самое исчерпывающее исследование, когда-либо проводившееся о старости и смерти.

– Лучше пойдем прогуляемся, – говорю я, потому что мне становится холодно.

Мы встаем. Палеонтолог переходит практически на шепот, будто опасаясь, что мертвые могут нас услышать.

– Не будем углубляться в эти материи сейчас, они лягут в основу нашей будущей работы.

– Читателей нужно чем-то привлечь.

– Мне жаль раскрывать то, что в один прекрасный день станет настоящей сенсацией. Проблема, которой мы планируем заняться, очень комплексная и сложная, и нам придется много ездить, много изучать, много в чем разбираться.

– По-твоему, темы бессмертия хватит на целую книгу?

– Ее хватит на целую библиотеку, – смеется он. – Другой вопрос, сможем ли мы рассказать об этом легко и непринужденно? Мне кажется, что сможем. А теперь перейдем к делу, которое привело нас сюда.

– Я все еще не знаю, о чем речь.

– Продолжительность жизни и ожидаемая продолжительность жизни.

– Ясно, – разочарованно говорю я.

Тут мимо нас проезжает пустой автобус под номером 110.

– Я не знал, что на территории кладбища ходят автобусы, – удивляется Арсуага.

– Я тоже.

– Какой это был номер?

– Сто десять.

– Интересно, есть ли автобус номер 666?

Я смеюсь. Мы смеемся.

– Естественный отбор, – продолжает Арсуага, – базируется на принципе выживания лучших, и у нас было четыре миллиарда лет, чтобы отобрать лучших. Так почему сейчас мы представляем собой совершеннейшие убожества? Почему обыкновенный вирус способен нас убить? Почему мы живем всего девяносто лет? Что происходит?

– Вот и я спрашиваю: что происходит?

– Это нам еще предстоит выяснить. Однако не будем отвлекаться, мы пытались…

– Выявить разницу между ожидаемой продолжительностью жизни и продолжительностью жизни.

– Замечательно. Если в столь запутанном вопросе нам удастся добиться ясности, я буду считать свой долг исполненным.

– Продолжительность жизни не зависит от увеличения ожидаемой продолжительности жизни?

– Ты сказал бессмыслицу. Продолжительность жизни, отметь себе, – это свойство вида, для каждого из которых данный показатель индивидуален. Допустим, для собаки она составляет около пятнадцати лет, для кошки – чуть дольше, для слона – семьдесят, столько же – для кита или дельфина и так далее.

– Значит, продолжительность жизни для нашего вида не изменилась? Триста лет назад или три тысячи лет назад она была такой же, как сейчас?

– Да, а вот ожидаемая продолжительность жизни в 1900 году, например, составляла тридцать лет.

– А чем объясняется подобное противоречие?

– С первых дней преподавательской карьеры я пытаюсь донести до своих студентов: оно объясняется детской смертностью. То, что мы называем ожидаемой продолжительностью жизни населения, на самом деле является средним возрастом смерти отдельных людей. Если в какую-то эпоху младенческая смертность очень высока, средний показатель падает и наоборот.

– То есть продолжительность жизни человека в каменном веке была такой же, как и сегодня, просто умирало много детей.

– Именно.

– Было не так уж сложно.

– Я практически уверен, что рано или поздно, забыв об этой беседе, ты снова начнешь говорить, что наше поколение живет дольше, чем поколение наших родителей.

– Но складывается такое впечатление.

– Впечатление обманчиво. Запомни: ожидаемая продолжительность жизни – это количество лет, которые по статистике тебе осталось прожить, и значение это будет разниться для людей возрастом один год и шестьдесят лет. Она постоянно меняется. Детская смертность колоссальна среди всех видов млекопитающих, в том числе и среди людей. Вопреки общепринятому мнению, человек в палеолите жил вовсе не тридцать лет, однако младенческая смертность, а также среднее число смертей были крайне высокими.

– Получается, человек из Альтамиры к тридцати годам еще не был стариком?

– Нет, конечно! Он бы дал фору любому пятидесятилетнему сегодня по той простой причине, что он много двигался, питался постным мясом, дышал свежим, не загрязненным воздухом. У него не было ни грамма жира. Если подумать, именно такой образ жизни и рекомендуют вести современные врачи.

– Я часто слышал, что в древности люди старели раньше.

– Это то, что я пытаюсь выбить из твоей головы, но наверняка, вернувшись домой, ты мне позвонишь с просьбой объяснить все еще раз.

– В общественном сознании, – упорствую я, – укоренилось мнение о том, что каждое поколение живет дольше, чем поколение их родителей.

– Потому что люди понятия не имеют о таком чуде науки, как статистика, – отвечает Арсуага. – Статистика – это поэзия, это музыка.

– Студенты вряд ли с тобой согласятся. Насколько мне известно, это самый ненавистный предмет.

– Они ничего не понимают, тут требуется определенный склад ума. К примеру, некоторым не дается сольфеджио. Представим такую ситуацию: ты говоришь мне, что у нас назначена встреча с эфиопом.

– Ладно. У нас назначена встреча с эфиопом.

– Даже не видя его, я назову тебе диапазон его роста, и в девяносто пяти процентах случаев окажусь прав. Я могу сказать, какого роста незнакомый мне эфиоп! Разве это не удивительно?

– С этой точки зрени… – нехотя соглашаюсь я.

– И все благодаря статистике, на которой отлично зарабатывают страховые компании.

– Следовательно, теория о том, что каждое поколение живет на год дольше, чем поколение их родителей…?

– Не беси меня, я только что все тебе разжевал. Итак, для написания нашей следующей книги мы посетим автомобильный завод. Ты никогда не замечал, что в определенный момент в машине начинает ломаться то одно, то другое?

– Да, не считая твоего «Ниссан Жук».

– Перед выпуском «Модели Т» – первой модели для массовой продажи – Форд поинтересовался у своих инженеров, какая деталь этого автомобиля была наименее прочной. Они показали ему какую-то запчасть, – не важно, я в механике ничего не смыслю. «Как долго она прослужит?» – спросил он. «Четыре года», – объяснили ему. «Очень хорошо, – ответил он, – я хочу, чтобы и остальные детали работали столько же». Другими словами, он не желал производить долговечные комплектующие, если через четыре года они должны были оказаться на свалке.

– Нечто подобное происходит и с человеческим организмом?

– Естественно. Обладая соответствующими технологиями, мы можем искусственно заставить орган функционировать дольше. Однако зачем поддерживать жизнь, если отказывает мозг? Природа мудра. И по-фордовски экономна.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – замечаю я.

– Мы будем проводить наше исследование на автомобильных заводах и в гимназиях по всему миру, поскольку я хочу знать, за что умру.

– На твое счастье эта проблема решается легко, ведь генетика сейчас на очень высоком уровне, а ты даже моложе меня.

– Но не регенерация, восстановительные процессы пока недостаточно хорошо изучены, – говорит Арсуага.

– То есть? – протестую я. – Я писал статью об одном черве, нематоде, процесс старения которого очень похож на наш, и ученые сумели продлить его жизнь в несколько раз, как и фруктовой дрозофиле. Теперь они живут дольше и лучше, чем их сородичи.

– В лаборатории. Мы не знаем, что случилось бы с ними в природе. За долгую жизнь приходится платить очень высокую цену, такие изменения не проходят бесследно, потому что организм – это единое целое. Идея вечной жизни без последствий не является естественной, она противоречит нашей биологии, так что все подвергшиеся мутациям животные не прожили бы в природе и двух минут.

– Но люди, в некотором смысле, и живут в лаборатории.

– В лаборатории – может быть, но не в больнице, подключенные множеством трубок к разным мониторам. Лабораторная мышь – это уже не мышь. Лично я не хочу для себя такой судьбы и предпочитаю остаться человеком в полном смысле слова.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – я сдаюсь.

– Столетиями нам сулят бессмертие в разных его формах, – не успокаивается палеонтолог. – Ну пообещают тебе жизнь длиной в сто двадцать лет, не потребовав ничего взамен, или место в раю в окружении прекрасных гурий. Какая разница? Правда лишь в том, что оба пророка были самыми настоящими жуликами. Для меня важна предельная ясность в данном вопросе, так как мы добрались до последней главы в книге, и я хочу закончить ее как следует.

– Не огорчайся, твои старания не канут в Лету.

– Что ж, на этом завершим наш разговор, поскольку время меня поджимает.

Мы вместе доходим до выхода с кладбища, где прощаемся, неуклюже обнявшись, ведь палеонтолог всегда держит дистанцию.

Атапуэрка – деревня в Испании, где в горах Сьерра-де-Атапуэрка расположены пещерные стоянки древнего человека.

Марк Ротко – американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля (здесь и далее примечания переводчика).

Организация внутри католической церкви, цель которой помогать верующим обрести святость в повседневной жизни, занимаясь обычными земными делами, в частности профессиональной деятельностью.

Рой Льюис – английский автор и журналист, много лет работал в The Times и The Economist. Автор книги «The Evolution Man» (1963).

Регенерационизм – интеллектуальное и политическое движение конца 19-го – начала 20-го века в Испании.

Человек разумный (лат.).

Ювелирный брендMajorica был основан в 1890 году в Испании на острове Майорка.

Подушка (исп.). Префикс – al- указывает на то, что слово произошло из арабского языка.

«Люси в небесах с алмазами» (англ.).

Автор перевода – Валентин Лысов.

«Зал Муз» (исп.).

Франкоязычная писательница, уроженка Бельгии, годы жизни: 1903‐1987. Настоящая фамилия – Крейанкур.

Имеется в виду Александр Македонский.

Человек прямоходящий (лат.).

Род двустворчатых моллюсков.

Сантья́го Рамо́н-и-Каха́ль – испанский врач и гистолог, один из основоположников современной нейробиологии.

Андреас Везалий (1514–1564) – врач и анатом, лейб-медик Карла V, затем Филиппа II.

Гале́н – древнеримский медик, хирург и философ греческого происхождения.

Цитата из пьесы У. Шекспира «Буря» (1610–1611 гг.).

Carrefour («Карфур») – французская компания розничной торговли.

Пио Бароха-и-Неси – испанский и баскский писатель, прозаик, представитель «Поколения 1898 года».

Песнь по усопшим (исп.).

Религиозный каменный артефакт, древний объект (др. – греч. ὀμφαλός – «пуп»); самый известный на сегодняшний день омфал находится в греческих Дельфах, в храме Аполлона.

Фернандо Ферлосио – это итальянский писатель и поэт, известный своими произведениями, в которых он исследует человеческую природу и социальные проблемы.

Луис Бунюэль – испанский и мексиканский сценарист и режиссер, считается одним из основоположников сюрреализма в кино.

Жорж Бата́й – французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель левых убеждений, который занимался исследованием и осмыслением иррациональных сторон общественной жизни.

Настольная игра, придуманная в Испании.

Тур – вымершее парнокопытное млекопитающее из семейства полорогих; один из прародителей современного крупного рогатого скота.

Конрад Лоренц (1903–1989) – австрийский этолог и зоолог, основоположник этологии. Известен своими исследованиями импринтинга и получением Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1973 году.

Вечно молодой (англ.).

Бьерн Куртен (1911–1995) – финский писатель и поэт, известный своими романами и эссе, в которых исследует темы природы и человеческой судьбы.

Рафаэль Риего-и-Нуньес – испанский революционер, видный деятель революции 1820–1823 гг., национальный герой испанского народа.

Мигель Сервет – испанский врач, теолог и гуманист XVI века, известный своими работами в области медицины и богословия. Сервет также сделал значительные вклад в анатомию и физиологию, описав легочную циркуляцию крови.

Мигель де Унамуно – испанский писатель, философ и политик, родившийся в 1864 году. Он известен своими романами, эссе и драматургией, в которых исследует темы экзистенциализма, идентичности и человеческой судьбы.

Анорак – род легкой ветрозащитной куртки из плотной ткани с капюшоном, надеваемой через голову и не имеющей обычного разреза с застежкой спереди.

Косидо – сытное кастильское крестьянское блюдо, которое чем-то напоминает наш гороховый суп с копченостями. Косидо заменяет и первое, и второе блюдо.

Джузеппе Арчимбольдо – итальянский художник эпохи Ренессанса, известный своими необычными портретами, составленными из фруктов, овощей, цветов и других природных объектов.

Шар, мяч (исп.).

Юваль Ной Харари – израильский военный историк-медиевист, а также футуролог. Доктор, профессор Еврейского университета в Иерусалиме.

Кристофер Раан – доктор философии в области психологии, автор бестселлера «Секс на заре цивилизации» и многочисленных статей, спикер TED и всемирно известный лектор.

Сеть испанских ресторанов быстрого питания.

Хорхе Марьо Педро Варгас Льоса – перунский писатель, журналист и политик, лауреат Нобелевской премии по литературе (2010). Он стал одним из ключевых представителей «Бума» испаноязычной литературы. Среди его наиболее известных произведений – «Город и псы» (1963) и «Разговор в соборе» (1969).

Сантьяго Рамон-и-Кахаль – испанский врач и гистолог, один из основоположников современной нейробиологии.