Переведено специально для группы WonderlandBooK

Любое копирование без ссылки на группу и переводчиков ЗАПРЕЩЕНО!!!

Переводчик: Justyu_31

Редактор: Justyu_31

Русифицированная обложка: Anastasiya Pozynych

Мне нравится думать, что у Санты и у меня много общего. Прежде всего, это незаконное проникновение в чужое жилище. В этом деле мы оба обладаем особыми навыками, отточенными годами.

Нужный мне дом — одна из тех больших белых бетонно-стеклянных коробок, которые так любят богачи в наши дни — стоит уединённо. Я без труда перелезаю через забор, окружающий участок с восточной стороны, где, как мне известно, одна из камер с датчиком движения барахлит. И это не случайность. Точно так же моё быстрое и бесшумное передвижение вдоль сверкающего бассейна, чёрного в ночи и отражающего луну, не активирует охранные прожекторы. И это тоже не случайная неисправность.

Теперь я стою у боковой двери, той, что ведёт в дом через прихожую. Отмычки здесь больше не помогут, это уже другой уровень. Ключи ушли в прошлое. Теперь в ходу кодовые панели. Пароли, сканирование отпечатков пальцев, распознавание сетчатки глаза — всё кажется таким современным и надёжным, но взломать это почти по-детски просто, если знаешь, что делаешь и имеешь доступ. А я знаю. Прикладываю большой палец к сканеру. Дверь бесшумно щёлкает и открывается. Честно говоря, даже немного разочаровывает, насколько всё упростилось.

Я вхожу.

Собака, огромный чёрный акита по кличке Люк, сейчас у ветеринара. Тоже не случайно. Не волнуйтесь, с ним всё будет в порядке. Я не причиняю вреда животным.

Собираясь ввести код сигнализации на консоли у стены, я замечаю, что он даже не включил её. Беспечный.

Ещё одна вещь, которая объединяет Санту и меня, — это список. Я в курсе, как ты себя вёл: хорошо или плохо. Но в моём случае, если ты был совсем уж плохим парнем и умудрился разозлить не тех людей, я могу навестить тебя ночью. Мне известно, когда ты спишь и когда бодрствуешь.

Но на этом наши сходства заканчиваются.

Санта приходит, чтобы дарить подарки.

Я прихожу взять своё.

О, это место! Дворец из мрамора с прожилками, полы из выбеленного дерева и потолки высотой в четыре с половиной метра. Я бывала здесь раньше, но прохожусь по нему сейчас, просто чтобы убедиться, что всё осталось так, как я помню. Провожу рукой по дивану, который выглядит как застывший бетон. Мне известно, что он на удивление мягкий и пружинит, словно губка. На полках и низких столиках расставлены простые, абстрактные скульптуры гуманоидов: танцующие, стоящие наготове, обнимающиеся. Мне нравится думать об этом интерьере как о сочетании космического корабля и роскошного шика.

Картины размером с рекламный щит на невероятно высоких стенах, камин, заключённый в стеклянную витрину, кухня размером с ресторан, с холодильником, который стоит дороже моей первой машины. Я не сторонница социализма, но никому не нужно столько денег. Не поймите неправильно. Мне тоже нравятся красивые вещи, но у некоторых людей их слишком много.

Я прислушиваюсь. Тишина.

Его спальня находится в конце длинного коридора, за кухней. Ровно в десять он принимает снотворное, надевает маску для сна и беруши. И, по сути, отключается. Меня забавляет его самоуверенность. Как можно чувствовать себя настолько в безопасности в этом мире, чтобы без колебаний притуплять все свои чувства, погружаясь в сон? Как можно добровольно становиться настолько уязвимым и беззащитным на целых восемь часов подряд? Именно это, больше всего другого, что у него есть, выражает его крайнюю привилегированность.

Высокая искусственная рождественская ель мерцает огнями в углу. Я заметила её ещё с улицы, когда подходила к дому. Разумеется, только белые огни, никаких украшений. Серебряная, а не зелёная. Такой модернистский намёк на праздник, лишённый всякой индивидуальности, сентиментальности или религиозного подтекста.

Всё сходится: он пуст внутри. Это первое, что я заметила в нём, — плоское, безжизненное, надменное выражение, которое иногда можно увидеть у некоторых мужчин. Как будто мир им что-то должен. Как будто они могут говорить, но не обязаны слушать. Как будто они могут брать, но отдают только тогда, когда это им выгодно. Словно другие люди существуют лишь для того, чтобы удовлетворять их потребности, и ни для чего больше. Я слышала, как он называл свой персонал NPC, неигровыми персонажами, как в видеоигре, или просто декорациями. Он вроде бы шутил, но на самом деле нет.

Я кажусь вам злой?

Но я не зла. Я просто сыта по горло. А вы разве нет?

Несмотря на всё это, в постели он оказался на удивление неплох. Внимательный, изобретательный, даже вовлечённый. Никакой грубости, просто механического качания и пыхтения. Было неплохо.

В любом случае, кто-то в ярости, или нужно отдать долг. Или он чей-то козёл отпущения. А может, часть головоломки, истинный смысл которой раскроется гораздо позже, и не факт, что мне. Это выше моей компетенции. Не моё дело. Как мне часто говорят.

Я прохожу через кухню и вижу своё отражение в стеклянных дверях, ведущих к бассейну. Стройная фигура, во всём чёрном, в бейсболке. Невозможно определить пол. Просто силуэт в тени. Призрак.

Я иду по коридору. Дверь его спальни открыта. Слышу генератор белого шума — гул, раздражающий меня своей монотонностью.

Вхожу в комнату и нависаю прямо над своей целью. Он лежит на спине, раскинув руки. Верит, что завтра взойдёт солнце. И, конечно, оно взойдёт. Но не для него.

Для этой задачи я выбрала ледоруб: быстро, эффективно, бесшумно, минимум грязи. Тот, кто его обнаружит — скорее всего, горничная — не увидит ничего, чего не сможет забыть. Это требует концентрации, физической силы и правильного упора. Ошибки недопустимы.

При других обстоятельствах такую работу пришлось бы замаскировать под несчастный случай. Передозировка, например. Автокатастрофа. Сердечный приступ. Но никаких указаний не поступало, поэтому я импровизирую.

Ледоруб лежит в длинном кармане моих брюк-карго. Я делаю вдох и тянусь за ним.

Вдруг меня пугает звук сзади. Я резко оборачиваюсь и вижу в дверном проёме спальни хрупкую фигурку: растрёпанные белокурые волосы, тонкие ножки, слишком большая ночная рубашка с блестящим единорогом, танцующим на фоне звёзд.

Эппл. Ей четыре, и её не должно быть здесь сегодня ночью.

И в тот же миг я словно переношусь во времени:

По правде говоря, я из тех, кому не следовало вступать в брак. Мне никогда не было суждено найти своё счастье в семейном быту. Мне не была уготована такая судьба, где люди влюбляются, строят совместное будущее, заводят детей, вместе стареют и умирают. Мои родители были воплощением страха, насилия и хаоса. Поэтому неудивительно, что мой несчастливый брак быстро и грязно закончился, оставив нас обоих с незаживающими ранами.

Вот почему я не отвечаю на звонки от «Придурка», когда уведомление появляется на экране. Звонок повторяется второй и третий раз. Я установила на него рингтон «Имперский марш» Джона Уильямса и Лондонского симфонического оркестра (тема Дарта Вейдера). Не особо оригинально, но вполне уместно, учитывая его роль в моей жизни. Человек, который мог стать одним, но оказался совсем другим.

В праздничные дни люди часто впадают в сентиментальность. Скорее всего, он где-то пьян, сокрушается о своих жизненных решениях и мечтает о том, как мы «могли бы всё наладить», ведь «в некотором роде мы были хорошей парой».

Гаражные ворота открываются при моём приближении, и я заезжаю внутрь, позволяя им закрыться за мной. Жду несколько секунд, прежде чем заглушить двигатель. Я всегда играю с этим. Просто сижу здесь с работающим двигателем и закрытой дверью, пока… ничего не происходит. Говорят, это мирный способ уйти, похожий на погружение в блаженный сон.

Мой психотерапевт называет это суицидальными мыслями и обеспокоена тем, как часто я об этом думаю: как, когда, если.

— Разве не все об этом думают? — интересуюсь я однажды.

В конце концов, мы все умрём, верно? Это лишь вопрос времени. Так почему бы не уйти по собственному желанию?

— Конечно, эта тема многим приходит в голову. Но мне кажется, что вы скорее разрабатываете стратегию, рассматриваете варианты. Большинство людей цепляются за время, отпущенное им на Земле. Это норма.

— Ну, вот и объяснение. Меня никогда не обвиняли в нормальности.

— Если вы в депрессии…

Она постоянно предлагает медикаменты. Но я чиста: никаких наркотиков, алкоголя, никотина. Я поддерживаю свой организм в идеальном рабочем состоянии. В моей профессии иначе нельзя, потому что, хотя я и допускаю мысль о самоубийстве, ни за что не позволю какому-нибудь ублюдку застать меня врасплох.

— У меня нет депрессии, — заверила я её. — Давайте назовём это любопытством к смерти.

Состояние депрессии подразумевает, что когда-то ты был счастлив, что существует альтернативное состояние бытия, к которому ты стремишься. Не уверена, что когда-то испытывала такое — настоящее, продолжительное счастье. Я не знаю, как оно выглядит. Со стороны это кажется весьма иллюзорным, но, наверное, это просто моё искажённое восприятие реальности.

Глушу двигатель и задерживаюсь в полумраке гаража. До сих пор чувствую её запах на себе — чистый и нежный, ощущаю её вес в своих объятиях. Эппл.

Когда я думаю о том, как чуть не сломала ей жизнь, как любой из моих коллег мог убить её, пока она спала в своей кроватке принцессы, меня переполняет что-то почти похожее на грусть.

Меня триггернуло. В памяти всплыл образ отца, избивающего и пинающего маму, её взгляд, пересекающийся с моим сквозь щели в дверце шкафа, пока просто не потух, а тонкая струйка крови не вытекла из её рта. Что-то случилось с моим мозгом, как будто я отключилась. Шок, наверное.

Я познакомилась с Джулианом в Вегасе, городе порока, с его развращающим великолепием и соблазнительным ложным обещанием крупного выигрыша, который может изменить жизнь. Оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, именно это место, этот момент во времени очаровали меня. Потому что помню, что чувствовала себя там иначе, чем прежде, иначе, чем буду чувствовать после.

Это было моё первое задание после года интенсивной подготовки с Норой и её командой, включавшей изучение оружия, боевых искусств, программирования, социальной инженерии, взлома и проникновения. Это были изнурительные, круглосуточные тренировки. Но в то же время я стала получать больше внимания, поддержки и своеобразной любви, которой не знала. Той любви, которая заставляет тебя поверить в свои силы, даже в те, о которых ты сам не подозреваешь.

— Ты готова, — сообщила Нора после моего последнего экзамена. — Более чем готова. Ты лучшая из всех, кого я когда-либо встречала.

— Держу пари, ты говоришь так всем девушкам.

— Нет, — одарив меня редкой улыбкой и крепко сжав моё плечо, ответила она. — Просто будь осторожна. Работа в поле отличается: больше переменных, меньше права на ошибку, элемент хаоса. Доверяй своей интуиции.

О Норе ходит столько слухов, что никто не знает, что из этого правда. Бывшая сотрудница ЦРУ. Её родители — агенты КГБ, жившие в Вашингтоне, округ Колумбия; она даже не знала, что русская, пока ей не исполнилось восемнадцать. Опальный спецназовец. Лесбиянка. Трансгендер. Снайпер из ФБР. Мне было неважно, кто она, откуда родом и каковы её заслуги. Она спасла меня. Или, по крайней мере, так выглядело на тот момент.

Возможно, если бы первое задание было где-то в другом месте — в Тампе или Детройте, Бангкоке или Париже — этого бы не случилось. Последний год я провела в уединённом поместье Норы (она называла его «фермой»), и мой мир сузился. Учёба, еда, сон — всё по расписанию, ни секунды для себя. Частный самолёт, поездка на лимузине из небольшого скрытого аэропорта через Вегас, город огней, сияющий, словно предлагающий всё на блюдечке. К моменту прибытия в «Винн»[5] я была уже ослеплена.

Джулиан ждал меня в люксе для молодожёнов — такова была наша легенда: новобрачные в Вегасе. Он притворялся крупным игроком, влиятельным венчурным инвестором, всегда ищущим следующего большого куша. Я же играла роль фитнес-инфлюенсера со ста тысячами подписчиков (спасибо IT-отделу Норы). Нашей целью был глава некой фирмы по сбору данных. В моём телефоне находился цифровой файл — его фото, биография, предпочтения и антипатии, ничего особенного. Он и его жена были свингерами. Их развратные выходные в Вегасе были хорошо известны.

Когда я ввела код и вошла в наш — шикарный, сумасшедший, о боже! — люкс, Джулиан встретил меня в прихожей и расхохотался. Это был тёплый, радушный звук, без намёка на насмешку или издёвку.

— Боже мой, ты вся пропитана Норой, — заметил он, перехватывая мои сумки и ставя их на пол.

Я не могла не оглядеться с благоговением: плюшевый угловой диван, огромный телевизор, полноценный обеденный стол, панорамные окна с беспрепятственным видом на город, уже мерцающий огнями в преддверии вечера. За двойными дверями виднелась гигантская кровать. В своей жизни я никогда не бывала в столь роскошном месте, даже близко. Дом Норы казался мне замком, но это было нечто большее.

— Сколько тебе лет? — спросил Джулиан, наблюдая за мной с весёлой улыбкой.

— А тебе? — парировала я.

— Неважно, — отрезал он, поднимая ладони. — Я не хочу знать. Послушай, ты готова к этому?

И подошёл ко мне.

— Конечно, — ответила я, стараясь придать голосу уверенности, хотя единственными, кого я лишила жизни до этого момента, были олени во владениях Норы.

Первая ночь операции с Джулианом прошла гладко. Мы установили контакт с нашими целями за столом для блэкджека[6]: Роксаной, жилистой брюнеткой, обвешанной бриллиантами, и Ником, чересчур красивым инфантилом, который дулся, когда проигрывал. На его мускулистой руке красовалась татуировка «Честь превыше жизни», хотя в морской пехоте он никогда не служил.

Я провела день в салоне и надела платье, которое прислала мне Нора. Взглянув в зеркало, я едва узнала себя: Элис, молодая новобрачная, фитнес-блогер, богатая, ослепительная, с дорогущим кольцом на пальце. Не маленькая Пейдж, измученное дитя, спрятавшееся в шкафу и увидевшее, как отец убивает мать; не ребёнок из приёмной семьи (чья одежда всегда была чужой, подаренной или отданной, но никогда не своей), которая ложилась спать, молясь, чтобы дверь в её комнату не открылась; не та девочка-подросток, получившая полную дееспособность и оставшаяся без крыши над головой, которую по чистой случайности приютила Максин — иначе где бы я оказалась?

Нет, в Вегасе я была Элис, богатой, замужней и в безопасности, но с ножом, закреплённым на внутренней стороне бедра под моим вызывающим платьем. Моё любимое оружие. В голове всплыл образ лани, чьё горло я перерезала: её огромные глаза, дёргающаяся нога. Я чувствовала скорбь и печаль, но одновременно и силу. Больше никто никогда не посмеет меня обидеть.

После крупного выигрыша и такого количества водки, которое я никогда не видела, чтобы двое выпивали за раз, кокаина и косяка Ник стал проявлять пассивную агрессию, положив руку на мою талию и зашептав на ухо. Пейдж спряталась глубоко внутри, в то время как Элис наслаждалась вниманием, даже позволила мужчине запустить руку ей под платье, пока Роксана флиртовала с Джулианом.

— Моя любовь с Роксаной, — прошептал Ник, — великодушна. Мы оба любим делиться. Понимаешь?

Я демонстративно посмотрела на Джулиана и Роксану. Она обнимала его за шею, а он широко улыбался, затем заливисто рассмеялся над чем-то, что она сказала.

— Думаю, да, — робко ответила я.

Они были настолько возмутительно пьяны, что никто из них не заметил, что Джулиан и я сохраняли абсолютную трезвость, не прикоснувшись ни к капле спиртного.

— Тут повсюду камеры, — прошептала я Джулиану, пока наши будущие жертвы, спотыкаясь, шли впереди нас по коридору, заливисто смеясь.

— Мы призраки, — ответил Джулиан. — Элис и Стив Иган даже не существуют.

В комнате Ник разделся до нижнего белья, а Роксана сбросила платье, обнажив красное кружевное бельё. Затем она подошла ко мне, распустила мои волосы, собранные в причёску, и прикоснулась губами сначала к моей шее, а затем и к губам. Мой второй поцелуй. Она начала расстёгивать молнию моего платья, но я остановила её. Нож. Вместо этого я оттеснила её к кровати. Её глаза были пустыми. Она была настолько невменяема, зрачки расширены. Это казалось нечестным. Внезапно мне захотелось уйти, но Джулиан пригвоздил меня своим взглядом, словно понял, что я собираюсь сделать.

— Прежде всего, — начал он, схватив бутылку шампанского с барной стойки. Их апартаменты были вдвое больше наших, намного просторнее дома, где я выросла, а ночь за окном представляла собой калейдоскоп мерцающих огней. Рекламные щиты, мигающие знаки, фонтаны, бесчисленные гостиничные номера, сотни уличных представлений, фары машин, задние фонари — всё в движении. — Предлагаю тост.

Джулиан достал бокалы для шампанского из шкафа и принялся разливать. Наши жертвы целовались и не заметили, как он подсыпал фентанил[7] в бокалы. Прилично так. Я наблюдала, как он растворился, стал невидимым.

— За новых друзей и великие приключения! — произнёс Джулиан. Роксана смотрела на него с неприкрытым вожделением.

Мы все чокнулись бокалами и выпили. Только Джулиан и я не пили, оба делая вид, что прикладываем бокалы к губам. Джулиан поцеловал меня снова. Роксана и Ник целовались, как подростки на выпускном вечере.

Я придумала предлог, проскользнула в ванную и спрятала нож за унитазом. Когда я вернулась к ним, Роксана сняла с меня платье; она шаталась и говорила невнятно, глаза были стеклянными. Вчетвером мы легли на огромную кровать размера «кинг-сайз». Руки и губы касались моего тела в тех местах, где меня никогда раньше не трогали; взгляд Джулиана был прикован ко мне, пока Роксана ласкала моё лицо.

— Ты такая красивая. Такая юная, — пробормотала она, потом закрыла глаза, откинулась на подушки и затихла неподвижно.

После замер Ник. Его последним движением было обвить Роксану, словно защищая, положив руку ей на плечо.

Джулиан накрыл их простынёй и одеялом. Мы забрали их бокалы с тумбочки, стёрли отпечатки пальцев со всех поверхностей. Мы действовали спокойно, методично, как нас учили: «Никогда не паникуйте. Никогда не торопитесь». Хотя сердце колотилось, кровь шумела в ушах, я не могла отвести от них глаз, не веря, что они так неподвижны. Вернувшись в ванную, я забрала нож.

Нора ошибалась. Всё оказалось совсем иным.

Когда комната была прибрана, Джулиан подошёл к кровати и проверил пульс у Ника, затем у Роксаны, затем торжественно кивнул мне. Он был нежен с ними, уважителен. Я вспомнила слова Норы: «Это просто бизнес. И поверь, невиновных не бывает».

Мы некоторое время молча посидели на диване, наблюдая за огнями города. Джулиан обнял меня за плечи.

— Ты хорошо справилась, — похвалил он. — У тебя талант.

Талант к чему? Лжи? Убийству? Если честно, уже в ту первую ночь я поняла, что это не для меня. А это было много лет назад.

Джулиану всё давалось легче. «Мы все умрём. Какая разница, когда и как?» — говорил он. Я видела, как угасала жизнь в глазах моей матери, как отец избивал её снова и снова. Я помню, как наши взгляды встретились сквозь щели в дверце шкафа.

И поверьте, разница есть.

— Расскажи мне всё по порядку, — просит Нора сейчас.

Её кабинет пуст: лишь стол с ноутбуком и тонким, изящным мобильным телефоном на деревянной поверхности; эргономичное кресло, словно сошедшее с космического корабля; большой экран на стене, функционирующий как окно, сменяя изображения: парижская улица, вид на Гранд-Каньон с высоты птичьего полёта, могучий лес секвой, дно океана.

Она стоит прямо, её серые глаза внимательно изучают меня. Создаётся ощущение, что она видит меня насквозь.

Я рассказываю ей о произошедшем.

— Я вернусь сегодня вечером, — подытоживаю. — Эппл будет с матерью на Рождество.

— Сроки этих заданий не подлежат обсуждению, Пейдж. Ты это знаешь. Есть вещи, которые не тебе решать.

— И что бы вы предложили мне сделать?

Нора смотрит на меня своими странными серыми глазами.

— Свою работу.

Гранит — именно этот цвет ассоциируется у меня с ней. Её волосы цвета оружейной стали, серебристые, коротко стриженные, с прядью подлиннее, которую она заправляет за ухо. Черты её лица кажутся высеченными из камня. У неё бледность человека, редко бывающего на солнце.

— Не думаю, что нужно напоминать тебе, что это не первая твоя оплошность.

— Не нужно.

Она смягчается и присаживается на край стола.

— Будь со мной откровенна, Пейдж. Ты теряешь хватку? В этом нет ничего постыдного. Экстремальная работа, как эта, имеет свой срок годности, знаешь ли. У тебя ни разу не было отпуска. Может, тебе нужен отдых? Где-нибудь в тёплых краях. Я могу это устроить.

Чувствую волну облегчения: увольнять меня не собираются.

— Я не теряю хватку, — лгу я. — Со мной всё в порядке. Оба инцидента были решениями, принятыми на ходу, а не ошибками как таковыми.

Нора вздыхает, обходит свой стол, каблуки цокают по бетону.

— Вот в чём дело, — начинает она, присаживаясь. Опирается на локти и складывает пальцы домиком. — Тебе не позволено принимать решения самостоятельно. Правила просты: выполни задание в отведённое время, без свидетелей. Ты позволила ребёнку себя увидеть. То, что с ней произойдёт в результате, — на твоей совести. Ты должна следовать правилам и жить с последствиями.

Что-то сжимает моё сердце и подступает к горлу.

Я почти слышу, как говорю это: «Я устала, Нора. Я больше не хочу этим заниматься. Да, мне нужен отпуск где-нибудь в тепле. Навсегда». Но мысль о том, чтобы разочаровать её, даже сейчас, невыносима.

— Я улажу это сегодня ночью. Дайте мне шанс всё исправить. — Мне не нравится, как отчаянно звучит мой голос.

Начальница склоняет голову и снова вздыхает.

— Хорошо, — говорит она, снова глядя на меня. — А потом, возможно, перерыв, небольшой отпуск. Если мы не будем отдыхать, чтобы подзарядить батарейки, пострадает работа.

Это звучит как что-то из тех плакатов о продуктивности, которые висят в обычных офисах. Берёт ли отпуск Нора? Ездят ли они с Базом куда-нибудь в тёплые края, чтобы «подзарядить свои батарейки»? Не могу себе этого представить. Возможно, они отправляются в один из тех ледяных отелей в Скандинавии и занимаются болезненным, молчаливым сексом.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Спасибо. Я вас не подведу.

Нора кивает, и я встаю. С Норой не принято долго задерживаться и болтать. Мы не «навёрстываем упущенное» и не переходим на личные темы. Я уже направляюсь к двери, когда она снова заговаривает:

— Пейдж, ты всегда была мне как дочь.

Мне кажется немного грустным тот факт, что она считает наши отношения похожими на отношения матери и дочери. У меня была мама; я помню её прикосновения, её смех, ощущение любви и заботы. Смутно помню. Как давно это было. Всё было иначе.

— Я так благодарна вам за всё, что вы для меня сделали, — не уверенная в искренности своих слов, оборачиваюсь к ней, а она уже сидит за компьютером, увлечённо стуча по клавишам. Бросив на неё последний взгляд, я выхожу за дверь, и знакомая тяжесть снова сжимает моё сердце.

На выходе меня поджидает Баз.

— Что с моим кодом доступа? — спрашиваю я, когда мы прощаемся.

— Не волнуйся, — улыбается он, провожая меня к лифту. — Я всё улажу.

Прежде чем двери закрываются, Баз внезапно подходит так близко ко мне, что я инстинктивно тянусь к ножу, которого нет, хватает меня за руку и притягивает к себе.

— Будь осторожна, детка, — шепчет яростно. — Игра вот-вот изменится. Для всех нас.

Когда он отпускает мою руку, я продолжаю чувствовать жар его ладони на своём предплечье.

— Что это значит? — спрашиваю, но двери закрываются, отрезая его от меня, и я остаюсь одна в лифте, который поднимается навстречу холодному дневному свету.

В машине я пытаюсь связаться с Базом, чтобы получить хоть какое-то объяснение. Показался ли он… напуганным? Но тот не отвечает. Я сижу несколько минут, задумавшись.

Вот вам и незащищённость рабочего места.

У меня в телефоне до сих пор хранится свадебная фотография. На ней мы с Джулианом стоим в самой безвкусной в мире свадебной часовне, оформленной в нежно-голубых тонах, под сверкающими люстрами; за белым роялем восседает пышногрудая дама в платье и с копной светлых кудрей, а потный «Элвис» проводит церемонию. Мне почти стыдно за выражение моего лица, такого нежного и полного обожания, когда я смотрю на своего новоиспечённого мужа. А Джулиан смотрит в камеру, ослепительно улыбаясь, как кинозвезда. Очевидно, мы оба думали, что влюблены. И в какой-то момент мы были «счастливы». Понимаете, о чём я? Это всё Вегас.

Первую брачную ночь мы провели в том огромном номере люкс, но утром нам пришлось расстаться. У него было другое задание, а мне нужно было вернуться, чтобы отчитаться перед Норой. Лёжа в постели на рассвете, он, должно быть, заметил мою неуверенность. Прошлая ночь казалась сном.

— Всё по-настоящему, — заверил он. — Я позвоню тебе после следующего задания, и мы где-нибудь встретимся. Что бы ни случилось, не говори Норе.

Пока небо расцветало ярко-розовым, мы вновь отдались страсти.

Очевидно, наш союз был обречён с самого начала. Сама основа наших отношений представляла собой бездну лжи, обмана и убийств. В буквальном смысле, убийств.

Разумеется, в «Компании» это так не называют. Они называют нашу работу «поиском решений». Нора — главный инженер по разработке решений.

— Решения, особенно на определённом уровне, для определённого типа клиентов, часто бывают грязными. «Компания» исправляет неправильное, — так она мне говорила, и я никогда не сомневалась в её словах. — Это ничем не отличается от работы на правительство, за исключением того, что большинство наших клиентов — из частного сектора.

Я всегда верила Норе; её слово для меня было законом и истиной.

После вчерашнего сообщения Джулиан молчит. Это даже более тревожно, чем когда он постоянно звонит и пишет. Это значит, что он отказался от попыток связаться со мной по телефону и, скорее всего, где-нибудь появится.

По дороге домой я не свожу глаз с зеркала заднего вида. Делаю круг по кварталу, проверяя наличие незнакомых машин или подозрительных личностей. Убедившись, что всё в порядке, заезжаю на подъездную дорожку. Миссис Гудман возится в своём дворе, осматривая надувного Санту, который выглядит слегка поникшим. Она машет мне рукой, и я машу в ответ. Затем заезжаю в гараж, закрываю за собой ворота. Это мой способ отгородиться от соседей. Простите, миссис Гудман. Сегодня я не настроена притворяться IT-консультантом и обсуждать, почему ваш внук игнорирует ваши электронные письма.

На телефон приходит голосовое сообщение от моего психотерапевта: «Дениз. — Это не моё имя. — Это доктор Блэк. Я обеспокоена. Вы уже второй раз пропускаете приём без предупреждения. Мне придётся выставить вам счёт. Позвоните, если хотите продолжить наши сеансы. Я чувствую, что вы не совсем честны со мной — или с собой. Не торопитесь, возьмите столько времени, сколько нужно, чтобы решить, готовы ли вы продолжать терапию».

Наши отношения глубоко ошибочны. Доктор Блэк также верит, что я внештатный IT-консультант, что меня зовут Дениз Кинг, что у меня нет страховки и я предпочитаю платить наличными. Она знает о пережитом мной в детстве насилии (в некотором роде), о стрессе на работе (в некотором смысле), о моём неудачном браке, о романе со слишком молодым коллегой, которому я должна быть наставником. Но это выдумка, созданный мной образ, в рамках которого я могу с кем-то обсудить свои чувства, если они вообще есть. Это идиотизм. Уверена, Нора сочла бы это очередной ошибкой в суждениях.

Внутри дом безупречно чист и упорядочен. Это заслуга Дрейка. С тех пор как он переехал ко мне, он взял на себя все домашние обязанности, организовал каждый ящик и шкаф, даже занялся декором. Как и у меня, у него никогда не было настоящего дома. Мы оба получаем удовольствие от создания чего-то, что напоминает его. Дрейк атакует грязь и беспорядок с почти религиозным рвением. Хотя я тоже ценю чистоту, но могу оставить свои носки на полу. Он убирает за мной без единой жалобы. Мы готовим друг для друга, стираем друг другу одежду. Большинство вечеров сидим и читаем или обсуждаем прошедший день, работу. Порой в его взгляде я вижу то же, что знаю, есть в моём, когда я смотрю на Нору: благодарность, подкреплённая любопытством — что она на самом деле думает обо мне.

«Ты всегда была мне как дочь», — эта фраза крутится в моей голове. Я разбираю её на части, словно девочка-подросток, пытающаяся понять скрытый смысл сообщения от своего парня.

Дрейка нет дома. Его мотоцикл, «Дукати», гладкий и чёрный, отсутствует в гараже. Мы не отчитываемся друг перед другом, не следим друг за другом. Один из нас может пропасть на несколько дней, и никто не задаст вопросов. Иногда (теперь уже реже) мы работаем в паре. Он хороший напарник: методичен, соблюдает все правила, проводит необходимые исследования. Ему не хватает креативности и изящества, он совсем не проявляет фантазию, как и на кухне. Он просто придерживается инструкций, делает то, что ему говорят, не задумываясь о существовании альтернативных, более эффективных методов.

Не знаю, как так выходит, но я оказываюсь в его спальне. Большинство ночей мы спим раздельно. Его кровать идеально заправлена, стол пуст. Куда бы он ни отправился, он взял свой ноутбук и телефон. Правило Норы: никогда не оставляй их без присмотра, если они не спрятаны под замком. Это собственность «Компании».

«Мы — собственность «Компании», — как-то сказал Джулиан. — Никогда не забывай об этом. Она уничтожит тебя, как секретный документ».

Я открываю ящики. Вещи Дрейка аккуратно сложены и организованы: футболки, нижнее бельё, джинсы. В шкафу висят семь идеально выглаженных чёрных рубашек на пуговицах. Торс Дрейка испещрён шрамами. Однажды его отец прижёг его сигарой, оставив большой круглый след, злой и красный, как солнце, на нежной коже между рёбрами и тазовой костью. Иногда я обнимаю его, когда ему снятся кошмары. Иногда он плачет, как ребёнок. Утешая его, я обретаю покой в эти жуткие предрассветные часы, когда все детские страхи — да и взрослые тоже — возвращаются, чтобы преследовать тебя.

Как и в кабинете Норы, здесь нет фотографий. Ни одной личной вещи ни в одном ящике. Под кроватью, под матрасом — пусто. Как будто никто из нас даже не существовал до того, как мы стали работать на «Компанию». Я ничего не привезла с собой на «ферму». Я носила то, что предоставила Нора.

Теперь у меня есть вещи. Немного, но есть. Хрустальное пресс-папье из Парижа. Нож, который подарил Джулиан. Обручальное кольцо я храню в шкатулке в тумбочке у своей кровати. Но у Дрейка ничего нет, даже клочка бумаги с его почерком. Он может собраться и уйти за пятнадцать минут, и создастся впечатление, будто его здесь никогда и не было.

Дрейк всё ещё не возвращается к тому времени, как я направляюсь к дому своей цели.

Его зовут Брайс, он сорокалетний управляющий хедж-фондом[8]. Когда приходят задания, никогда не бывает информации высокого уровня, например, о том, кому цель могла навредить или почему Нора назначила конкретное «решение», которое «Компания» была нанята предоставить. Это не всегда означает устранение. Иногда это только повреждения, чтобы предупредить цель или просто вывести её из строя на время. Иногда требуется шумиха в СМИ: цель должна быть обнаружена под кайфом, в окружении проституток или что-то в этом роде, и репортёру нужен анонимный наводчик. Что-то достаточно большое, чтобы разрушить карьеру, сорвать выборы, разрушить брак.

Осторожно выскользнув из постели Эппл, я натягиваю туфли и покидаю её комнату, мягко прикрывая за собой дверь. Брайс включил музыку — какой-то рождественский джазовый микс. Я собираюсь придумать предлог и уйти. Как у любой хорошей преступницы, у меня есть «тревожный чемоданчик» для побега. Он лежит в нише багажника, где обычно находится запаска. Если у меня есть хоть какой-то шанс сбежать, то действовать нужно прямо сейчас. У меня даже есть убежище — дом, купленный через подставную фирму, в глуши Верхнего полуострова Мичигана, и ещё одна машина, припаркованная в гараже за городом. Рано или поздно они найдут брошенную машину, дом, меня, но это даст мне время на разработку плана.

Сердце колотится от страха, но я уверена, что решение правильное. Оно назревало давно. Это моя крайняя мера. Пора уходить.

Брайс приглушил свет и развалился на диване у ёлки.

— Мне нужно идти, — уведомляю я его, направляясь к двери. — Кое-что произошло.

Обычно он не упускает шанса, чтобы отпустить пошлую шутку, но сейчас молчит. Неужели спит?

— Тебе и Эппл тоже нужно уйти. Я не могу объяснить, но прошу, доверься мне. — Он по-прежнему не отвечает. — Брайс, ты меня слышишь?

И тут я замечаю, как странно запрокинута его голова. Сколько же он выпил?

Подхожу ближе и кладу руку ему на плечо.

— Я серьёзно…

И вдруг я вижу единственное пулевое отверстие прямо посередине его лба и что диван за ним залит кровью.

Я замираю; требуется доля секунды, чтобы осознать происходящее.

Стоя у панорамного окна, я осознаю, что представляю собой лёгкую мишень, и падаю на пол, как раз в тот момент, когда пуля бесшумно проносится мимо, разбивая стильную стеклянную лампу на приставном столике. Осколки разлетаются во все стороны, один из них царапает мою кожу под глазом.

Вместо страха чувствую лишь прилив адреналина и ползу по-пластунски, стараясь держаться как можно ниже.

Как только оказываюсь в безопасном месте, подальше от окна, встаю и бегу по коридору, бесшумно проскальзываю в комнату Эппл и поднимаю её с кровати. Она цепляется за меня, как обезьянка, всё ещё спящая, её голова тяжело покоится на моём плече. Я быстро и тихо двигаюсь в главную спальню. Я безоружна, но мне «случайно» известно, что Брайс, как и многие идиоты, хранит заряженный пистолет в своей прикроватной тумбочке.

Входная дверь дома открывается и закрывается.

Думай.

Я могу ускользнуть через чёрный ход вместе с Эппл, пробежать через лес. Но я не смогу перелезть с ней через стену. Нет ни единого шанса добраться до моей машины, не получив пулю. Кто бы там ни был, они ждут именно этого. Путей к бегству больше нет. Так что единственный выход теперь — остаться и сражаться.

Я выдвигаю ящик и выдыхаю с облегчением. Вот он — плоский серый глок. Брайс любил брать его с собой на стрельбище и хвастаться своим мастерством после. Я вынимаю его из ящика, проверяю, заряжен ли он патроном в патроннике, и прячу за пояс джинсов. Оглядываюсь.

Из этой комнаты нет выхода на задний двор, а медленные шаги в коридоре становятся всё громче. Я перемещаю нас в огромную гардеробную, затем кладу Эппл на ковровое покрытие за центральным островком, где Брайс хранит свою непристойную коллекцию часов, ремней, нижнего белья и носков в аккуратной башенке из ящиков. Эппл ворочается и сворачивается клубком.

— Папочка? — бормочет она.

Я снова путешествую во времени: спрятавшись в шкафу в Чёрную пятницу, наблюдаю, как мой отец убивает маму. Застываю в ужасе, парализованная шоком, пока мой мир рушится. Я вижу, как жизнь покидает её добрые карие глаза, которые из любящих становятся пустыми.

Я прокручивала этот момент в голове бесчисленное множество раз. Что я могла сделать? Должна ли была что-то сделать?

— Вы были ребёнком, — повторяет доктор Блэк, когда эта тема всплывает, что происходит довольно часто. — Вы ни в чём не виноваты. Вы были бессильны. Беззащитны. Таково состояние детства. Мы во власти выбора наших родителей.

Возможно, доктор Блэк, узнав правду о моей работе, сказала бы, что я, по сути, убиваю своего отца и мщу за маму, снова и снова. И вот теперь, спустя столько лет, я наконец осознаю, что невозможно повернуть время вспять и исправить эту вселенскую несправедливость. Моя недавняя депрессия — на самом деле всего лишь скорбь.

«Мне кажется, Пейдж, твоё сердце больше не лежит к этому».

Но, возможно, правда в том, что моё сердце, впервые за тридцать лет с того рокового вечера, по-настоящему здесь.

Я снимаю с вешалки один из пиджаков Брайса и накрываю им Эппл. Она спрятана, пока в безопасности за островком. Занимаю позицию в темноте справа от двери и жду.

— Ты всё ещё любишь его? — спросила как-то доктор Блэк.

— Не знаю, любила ли я его вообще. — Ещё одна ложь. Возможно, я слишком сильно любила Джулиана.

В своих воспоминаниях, а порой и во снах, я возвращаюсь в тот убогий мотель в Нью-Мексико, где-то между Санта-Фе и Альбукерке, вдали от цивилизации. Мотель «Крепкий сон», стоящий у безлюдной просёлочной дороги, обветшалый и почти пустой, с единственной машиной на парковке.

После двенадцатичасовой поездки, сменяя друг друга за рулём и отдыхая урывками, мы прибываем на место незадолго до полудня Рождества. Земля покрыта снежным одеялом, небо — мрачное и свинцовое. Некоторое время мы сидим и наблюдаем издалека за маленьким домиком. Он кажется тёмным, утопающим в заснеженных соснах, словно на рождественской открытке. Внутри полно консервов и других нескоропортящихся продуктов. Позади находится погреб, в котором хранится ещё больше припасов.

На снегу нет никаких следов: ни протектора шин на холмистой дороге, ведущей к дому, ни видимых нам отпечатков ног. Конечно, они могли подойти к дому со стороны леса, но это гораздо сложнее.

Примерно на полпути мы избавились от наших телефонов, разбив их и выбросив в ледяную реку. У Джулиана была с собой запасная канистра с бензином, поэтому нам пришлось остановиться только один раз. В наши дни, когда ты в бегах, именно там тебя и ловят, — на всех заправках теперь установлены камеры. Мы расплатились наличными, что тоже подозрительно, но старик за прилавком, с длинными седыми волосами и бейсболкой MAGA[10], казался больше заинтересованным книгой в мягкой обложке, которую читал, чем моей персоной. На экране телевизора за его спиной я увидела выпуск новостей об убийстве Брайса. «Вторжение в дом в канун Рождества, — гласил заголовок. — Ребёнок не пострадал». На экране появилось зернистое изображение Эппл на руках у полицейского.

Ладно, уже что-то. Если я не сделаю ничего хорошего в своей жизни, то, по крайней мере, Эппл я спасла.

Мы съезжаем с дороги в лес и наблюдаем за домом ещё какое-то время. Ни звука, ни движения не замечено, и через некоторое время мы приходим к выводу, что будет достаточно безопасно пробраться через лес и подойти к дому с тыла.

Это место полностью автономно. Электричество поступает от генератора. На участке есть скважина и септик. До ближайшего дома не менее десяти миль. Я провела здесь всего пару ночей, когда только приобрела его и обустраивала. Пару раз наведывалась сюда, чтобы убедиться, что трубы не лопнули и не поселились незваные гости.

— Ты ошибалась насчёт меня, — заявляет Джулиан, пока мы оба наблюдаем из окна машины за маленькой коричневой птичкой, прыгающей на голой ветке. — Мне это никогда не нравилось. Я никогда не получал от этого удовольствия.

— Понятно, — отвечаю я, растягивая слово, как доктор Блэк.

— Я посещал психотерапевта, — признаётся он. — Думаю, я просто пытался выжить, делая то, что было необходимо. Я был в отчаянном положении, когда Нора нашла меня. Она была первым человеком, который сказал, что я хорош таким, какой есть. До Норы меня выгоняли из каждой приёмной семьи, я вышел из системы по возрасту, меня вышвырнули из армии. Я был потерян и сломлен.

— У неё талант находить таких, как мы, не так ли? Тех, кто готов на всё ради неё.

Джулиан медленно кивает. Он выглядит уставшим и постаревшим: морщины вокруг глаз, трёхдневная щетина.

— В любом случае, я хотел, чтобы ты это знала. Я не настолько морально опустошён, как ты думаешь.

— Я не вправе судить ни тебя, ни кого-либо ещё.

Наконец, мы пробираемся через лес. Я открываю запертую заднюю дверь, ведущую на кухню. Пока снимаю чехлы с мебели, Джулиан выходит, чтобы завести генератор и включить свет. Он разжигает огонь в камине, а я разогреваю банки томатного супа на плите и делаю попкорн в микроволновке.

После еды мы занимаемся любовью на ковре у камина, затем стягиваем одеяло с дивана и лежим в темноте; единственным источником света служит камин. Тени танцуют на стенах. Снаружи воет ветер.

Я думаю о том, что сегодня Рождество, и надеюсь, что Эппл с матерью и что она получила хоть какие-то подарки.

— У меня может быть козырь, — прерывает тишину Джулиан. — Против Норы.

— Твои записи, — вспоминаю я.

Он тянется к брюкам и извлекает из кармана флешку.

— Сами дневники хранятся в банковской ячейке, с инструкциями у адвоката выдать их полиции в случае, если с нами что-то случится — с тобой, со мной или с двумя сразу. Если со мной что-то случится, это достанется тебе. Вся информация, содержащаяся в дневниках, находится здесь, на этом носителе: имена, даты, мои исследования о том, кто мог желать зла цели, кто хотел её уничтожить и почему; адреса офисов Норы — всё, что я знаю о ней и Базе.

— Умно, — подбадриваю я. Его ресницы густые, как у девушки, скулы чётко очерчены, словно гребни; его карий взгляд прикован ко мне.

— Поверишь ли ты мне, если я скажу, что люблю тебя?

Мама была последней, кто сказал, что любит меня. Мы с Джулианом никогда не произносили этих слов; они всегда казались такой банальщиной, будто любовь — для других, но не для нас.

— Я тоже тебя люблю, — признаюсь я и целую его всей душой.

Мы снова занимаемся любовью, дремлем у огня.

Резкий треск за домом будит нас обоих, и мы встречаемся взглядами в тусклом свете углей. Быстро и тихо натягиваем одежду.

Они пришли за нами.

В спальне стоит кедровый сундук, а в нём — револьвер и дробовик. Я достаю оружие, заряженное и готовое к применению, и возвращаюсь к Джулиану, который так и сидит на корточках у камина. Он перехватывает дробовик и кладёт ствол на подлокотник дивана, нацеливая на заднюю дверь. Я слежу за окнами позади нас, выходящими на дорогу.

Наконец раздаётся стук в дверь.

— Дети, — доносится приглушённый голос. — Поговорим?

Это Нора.

В тот день, когда я подстрелила лань, мы с Норой провели в лесу много часов, молча бродя, выжидая. Облюбовав место у ручья, мы залегли на животы, держа ружьё наготове. Я прицелилась. Сначала появилась белка, пугливая и настороженная.

— Не трать патроны, — предупредила Нора.

Чуть позже прискакал бурый кролик.

— Не стоит спугивать остальную дичь, — посоветовала начальница.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату и где-то вдалеке заухала сова, в поле моего зрения неспешно вышла лань и остановилась, чтобы напиться у ручья.

— Сейчас! — приказала Нора.

Я перевела дух и нажала на курок. Пуля сразила лань у основания дергающихся ушей. Животное рухнуло наземь.

— Иди, добей её, — велела Нора.

Я поднялась и подошла к животному. Лань смотрела на меня снизу вверх, тело её было неподвижно, двигались только глаза. Я опустилась рядом с ней, положила руку на её теплую, рыжеватую спину и перерезала ей горло ножом.

— Прости меня, — прошептала я, слова прозвучали тускло и безжизненно. Я склонилась к ней и почувствовала её последний дрожащий вздох. Что-то во мне умерло вместе с ней.

— Хорошая работа, детка, — похвалила Нора, когда я поднялась. Она протянула руку, чтобы вытереть мои слёзы. — Всё умирает.

— Но не всё убивает.

Она кивнула в знак согласия. Возможно, на её испещрённом морщинами лице мелькнула какая-то эмоция, но она исчезла так же быстро, как и появилась.

— Всё, что выживает в этом мире, так или иначе будет вынуждено это делать.

Теперь, много лет спустя, мы трое сидим за маленьким кухонным столом: Джулиан, Нора и я. Мы все сложили оружие, хотя я уверена, что дом окружён. Начальница не ходит одна. Она всё знала об убежище, о Джулиане.

Нора вздыхает и ёрзает на стуле. Я смотрю на неё, словно впервые. Она костлява, кожа обвисла, глаза усталые. Её стальные седые волосы гладкие и неподвижные, как шлем, и я гадаю, не парик ли это. Она какая-то вне возраста — ей может быть и пятьдесят, и семьдесят. Толстый слой макияжа на её лице напоминает маску. Я вспоминаю все маски, которые она носила для меня — спасительница, мать, наставник, друг — и задаюсь вопросом, была ли хоть одна из этих ипостасей ею настоящей.

— Вы двое всегда были моими любимчиками, — изрекает она. — Вы же это знаете.

Джулиан издаёт тихий смешок, больше похожий на кашель.

— Вы наняли Джулиана, чтобы убить меня, — оспариваю я. — А что же вы делаете с теми, кто вам не нравится?

Будто я не знаю ответа.

Она поднимает ладони, закатывает глаза.

— Я дала тебе ещё один шанс. Вернула к заданию, которое ты снова провалила. И снова из-за ребёнка! Я попросила Дрейка закончить дело, если ты не справишься, когда поняла, что Джулиан не собирается причинять тебе боль. Вы оба ослушались меня. Это дало понять, что вы оба исчерпали свой предел полезности. У каждого в этом бизнесе он есть.

— А как насчёт тебя? — спрашивает Джулиан. — Может, твой тоже исчерпан?

— Возможно, — отвечает она, потирая глаза. — Я устала.

Он рассказывает ей о своих записях, кладёт ещё одну флешку на стол перед собой. Моя у меня в кармане. Нора смотрит на неё, потом её взгляд мечется между нами.

— Чего вы хотите? — спрашивает она утомлённо, словно мы непослушные ученики в кабинете директора.

— Мы просто хотим свободы, — заявляет Джулиан. — Шанса на совместную жизнь. Ты больше никогда о нас не услышишь. Мы унесём всё это с собой в могилу.

Она усмехается:

— И как долго, по-вашему, вы сможете прожить без всего этого? Без азарта, блеска, ощущения жизни вне рамок произвольных правил, которые сдерживают это коррумпированное общество?

— Мы справимся, — возражает Джулиан. Под столом он берёт меня за руку. Я крепко сжимаю его ладонь в ответ.

— Ты действительно думал, что это сработает? — Она поднимает флешку. — Думаешь, я не знала о твоих дневниках, твоей хлипкой страховке? О друге-адвокате, который должен отправить их в ФБР, если с вами что-нибудь случится? Он уже мёртв.

Джулиан не реагирует, его лицо непроницаемо.

— Нора, — прошу я, — просто отпустите нас.

Она опускает взгляд на стол, а затем снова смотрит на нас.

— Простите, дети, — вздыхает Нора. На долю секунды кажется, что она действительно сожалеет. В её глазах появляется грусть, которой я раньше не замечала, и что-то болезненно сжимается внутри меня. Я — ребёнок, который не хочет разочаровывать своего спасителя. — Но так это не работает.

Она поднимается и направляется к двери, оставляя флешку на столе, будто ей совершенно нет дела, прихватив только своё оружие. Бросаюсь к своему пистолету, но Нора исчезает прежде, чем я до него добираюсь.

И тут раздаётся первый взрыв, выбивая передние окна, обдавая нас осколками стекла и звоном, а также леденящим холодом с улицы. Джулиан хватает меня, когда второй взрыв обрушивается на нас сзади, сбивая с ног. В ушах звенит, а мир словно заикается, когда Джулиан поднимает меня, и мы выбегаем в ночную тьму, в лес, под свист пуль, разрывающихся позади нас, вздымая землю. Оглядываясь, я вижу, что дом уже весь объят пламенем.

Мы несёмся сквозь ледяную тьму, дыхание вырывается клубами пара. Позади слышны голоса. Они становятся всё громче, всё ближе.

Вот так всё и заканчивается.

Но нет. Если только вход в погреб не завален толщей снега.

— Сюда, — кричу я, тяну его на восток. Голоса становятся громче, лучи фонарей пляшут среди деревьев.

Мы мчим по лесному валежнику, быстро и неуклюже, скользим, спотыкаемся, поднимаемся и снова падаем. Сегодня мы — добыча, сражающаяся за свою жизнь.

Наконец добираемся до двери погреба. Я смахиваю ледяные опавшие листья, набираю код, и дверь со щелчком открывается.

Джулиан колеблется, оглядываясь.

— Есть другой выход?

— Там туннель, — сообщаю я. — Он выходит к дороге.

Лучи фонарей мелькают в деревьях. Нам от них не убежать. Другого выхода нет.

Мы забираемся внутрь, закрываем люк над головой и запираем его.

Им придётся выбивать дверь, чтобы проникнуть, если только они не взломают замок.

Спускаемся всё ниже и ниже. Это небольшое помещение со стеллажами с припасами, койкой, телевизором, подключённым к видеомагнитофону, коллекцией кассет и книг. Генератор на батарейках, электроплита. Мы могли бы прожить здесь месяц. Но они уже у двери. Слышны тяжелые удары, пока мы пробираемся по узкому проходу к двери в туннель.

Я хватаю фонарик из припасов. Туннель кажется бесконечным, извилистым. Мы продолжаем двигаться молча, пока не достигаем выхода. Я ввожу ещё один код, и дверь со щелчком распахивается. Мы вываливаемся в ночь и бежим.

Машина стоит там, где мы её оставили, в укрытии. Внутри — тревожный чемоданчик, тайник с оружием под задним сиденьем. Вдалеке догорает дом, огромные языки пламени лижут небо.

Мы садимся в машину, оба молчим. Когда Джулиан поворачивает ключ зажигания, двигатель не заводится — он мёртв.

Джулиан, бледный в лунном свете, смотрит на меня.

Из леса появляются призрачные фигуры. Вооружённые люди во всём чёрном, с фонарями на жилетах. Мы окружены. Все мои уловки и пути отступления исчерпаны; сердце бешено колотится, словно барабан в груди.

Затем меня охватывает странное спокойствие. Когда ты стоишь перед лицом смерти, возникает умиротворение, или может возникнуть. Я видела его в глазах лани — этот взгляд в вечность; чувствовала его, когда пальцы Дрейка сжимались на моей шее.

Нора выходит в свет фар.

— Вот и всё, дети, — пафосно произносит она. — Давайте покончим с этим.

Джулиан поворачивается ко мне:

— Прости. Жаль, что мы не старались сильнее, когда ещё была возможность.

Я касаюсь его щеки, затем целую глубоко и долго. Несмотря на все его недостатки, он единственный, кроме моей матери, кого я когда-либо по-настоящему любила — так, как любят человека со всеми его изъянами и ранами, а не вопреки им.

Начинает падать лёгкий снег, когда мы выходим из машины и обходим её, чтобы встать перед Норой. В свете фар мы смотрим ей в лицо. Теперь она чужая, совершенно не та женщина, которую я знала. Теперь она мой враг, а не спасительница; возможно, так было всегда, просто я была слишком сломлена и наивна, чтобы это понять.

Мы с Джулианом держимся за руки. Встретим смерть рука об руку, хотя нам не удалось провести так жизнь.

Я закрываю глаза и вижу, как моя мама умирает на полу. Вижу Эппл, смотрящую на меня из темноты шкафа. Вижу стеклянный глаз лани, лежащей на лесной подстилке, и мою пулю в её голове.

Раздается одиночный выстрел, и всё мое тело вздрагивает, словно от удара током. Я жду темноты.

Затем я открываю глаза. Джулиан рядом со мной, а Нора лежит на земле бесформенной грудой, мешком костей, и кровь сочится из дыры на её голове.

Баз стоит в нескольких шагах позади того места, где стояла Нора, с пистолетом в руке.

Мы с Джулианом обмениваемся взглядами, стоим как вкопанные.

— «Компания» под новым руководством, — заявляет Баз, приближаясь.

Перед нами высится настоящий гигант с горой мышц, ростом далеко за шесть футов, с волной седеющих светлых волос и линией челюсти, словно высеченной из скалы.

— Мы теперь работаем, исходя из совершенно других ценностей», — продолжает он. — И, хотя мы ценим оказанные вами услуги, «Компания» в них больше не нуждается.

Мы с Джулианом застываем на месте. Что происходит? Баз делает жест рукой в сторону людей, окружающих нас, и они, словно тени, исчезают в деревьях так же внезапно, как и появились. Если бы не шелест листвы, их отступление было бы абсолютно беззвучным.

— Нет нужды напоминать вам, что вы оба подписали соглашения о неразглашении. В случае нарушения этого условия контракта вы лишитесь своего щедрого выходного пособия, и у «Компании» не останется иного выбора, кроме как активировать пункт о ликвидации, условия которого вам хорошо известны.

Я делаю судорожный вдох.

— Примерно в двух километрах к востоку отсюда вас ждёт автомобиль. Считайте это нашим прощальным подарком.

— Почему? — шепчу я.

Но Баз лишь качает головой, смотрит на меня тем самым взглядом, который я ловила, когда Нора была слишком со мной сурова или когда прижимал меня к земле во время тренировок. «Что ты будешь делать теперь? — спрашивал он. — Как ты из этого выберешься?»

— Благодарю за службу, — мягко отвечает он, глядя мне прямо в глаза. Затем кивком указывает в нужную нам сторону.

Я больше не задаю вопросов.

Мы бежим, находим большой внедорожник, видавший лучшие дни, точно там, где и обещал Баз, с полным баком и мощным двигателем, который сразу же оживает. В багажнике — сумка с наличными. Оружия нет. Возможно, оно нам больше не понадобится. Какая необычная мысль!

Мы сидим минуту, запыхавшись. Затем Джулиан наклоняется и целует меня. Почему-то это ощущается иначе теперь, когда мы свободны. Словно это наш осознанный выбор, а не что-то украденное.

— Что теперь? — спрашиваю я, прикладывая руки к вентиляционным отверстиям, не сводя глаз с бокового зеркала на случай, если это какая-то подстава.

Джулиан смотрит вперёд, на лобовое стекло, запорошенное снегом. Белое Рождество. Он включает дворники.

— Как насчёт отпуска? Куда-нибудь, где потеплее.

Снег усиливается. По радио с помехами Дэвид Боуи и Бинг Кросби поют свой странный, неземной микс «Мира на Земле» и «Маленького барабанщика».

Позади нас языки пламени от горящего дома тянутся к небу.

Впереди — дорога, чёрной лентой разворачивающаяся в будущее.

И мы едем.

«Амбиен» (золпидем) — снотворный препарат, который в высоких дозах или при смешивании с алкоголем может вызывать серьёзные побочные эффекты и даже наносить необратимый ущерб. При передозировке может возникнуть кома.

«Олив Гарден» — американская сеть так называемых «демократических» ресторанов, специализирующаяся на итало-американской кухне.

Общественный колледж (иногда называется младшим или двухгодичным колледжем) — государственное учебное заведение в США, предоставляющее начальное послешкольное образование.

Лабрадудль — метис собак, полученных в результате скрещивания пуделя с лабрадором-ретривером.

«Винн» — отель-казино, расположенный на бульваре Лас-Вегас-Стрип в Лас-Вегасе, штат Невада, США. Назван в честь миллиардера и известного деятеля игорной индустрии Стива Винна.

Блэкджек — карточная игра, в которой каждый игрок играет против дилера, а не против других игроков. Цель — набрать комбинацию карт, сумма которых равна или максимально близка к 21, но не превышает это значение.

«Фентанил» — опиоидный анальгетик короткого действия, обезболивающее средство. Препарат блокирует передачу болевых импульсов между разными структурами нервной системы, подавляет активность дыхательного центра, уменьшает болевую чувствительность и тормозит условные рефлексы.

Хедж-фонд (от англ. hedge — «преграда, защита, страховка, гарантия») — инвестиционный фонд, который объединяет и вкладывает средства инвесторов с целью получить максимальную прибыль при наименьших рисках.

Дегуманизировать (дегуманизация, расчеловечивание) — лишать человека или группу людей человеческих черт, воспринимать их как стоящих ниже на эволюционной лестнице.

Имеется в виду политический слоган Make America Great Again — «Сделаем Америку снова великой». Первоначальный дизайн был придуман во время предвыборной кампании Дональда Трампа и стал отличительной деталью образа его сторонников.