ВЛАДИСЛАВ ПЕТРОВ
Азбучные истины
В России семейные предания часто похожи на триллер. Иной раз триллер растягивается на века. Действие романа «Азбучные истины» начинается накануне рождения Петра Великого и заканчивав гея в наши дни.
Юный шляхтич покидает разоренный турками отчий дом и отправляется странствовать по свету. Немец на русской службе гибнет при штурме Азова Гренадер Преображенского полка, он же внук ногайского мурзы, участвует в перевороте, возведшем на престол императрицу Елизавету. Православный священник слагает с себя сан, чтобы жениться на девушке-еврейке. Казак привозит из турецкого похода внучку муллы. Внук раскулаченного станичника, боевой летчик, воюет в Испании на стороне республиканцев. Рушится Советский Союз, и большая семья бросает тбилисский дом, чтобы начать жизнь на новом месте...
История семьи, в которой русские корни переплелись с польскими, немецкими, греческими, еврейскими, турецкими, охватывает три с лишним столетия российской жизни, со времен царя Алексея Михайловича до наших дней. По сути дела, главный герой романа — русская история, в которой автор весьма сведущ. Захватывающий и весьма поучительный роман написан с любовью к России, но без квасного патриотизма, со взглядом трезвым и горьким.
ISBN 5-7516-0362-1
серия "ОТКРЫТАЯ КНИГА"
МОСКВА «ТЕКСТ» 2004
1.02 — created by Mezinskiy
[май 1672; апрель 7180; сиван 5432; сафар 1083] Возможно, его звали Готлибом. Или Карлом. Или, может быть, он носил двойное имя Готлиб Карл и в придачу был окрещен Иеронимом. Таким образом, выходит, что при рождении его нарекли Готлибом Карлом Иеронимом: чуть позже к нему приклеилось прозвище Солдатик — из-за того, что он превращал свои детские игры в воинские экзерциции и умело проделывал с помощью палки ружейные приемы.
Ему исполнилось шестнадцать лет, лоб его бугрился прыщами. На правой ноге два пальца соединяла тонкая лягушачья перепонка, но об этом знала одна мать. Одет он был чисто, в суконную куртку, крепкие штаны и башмаки, но на локтях куртки красовались заплаты, а башмаки прежде послужили ногам другого человека. Отец Готлиба Карла Иеронима, добропорядочный лавочник, умер, не оставив семье ничего, кроме долгов, и ему, старшему сыну, пришлось пойти в услужение к фармацевту Вульфу. От Вульфа он попал к доктору Блюму, а того пригласили в Московию пользовать князя Луку Долгорукого, особу весьма знатную, родственника царя Алексея Михайловича.
В начале мая 1672 года от Р.Х. Готлиб Карл Иероним оказался на расстоянии одного дня пути от русской столицы, в которой, жившей но юлианскому календарю да к тому же исчислявшей лета от сотворения мира, еще заканчивался апрель. Он был глуп, самонадеян и типично немецким образом сочетал романтичность и расчетливость. Загадочная Московия представлялась ему как раз тем местом, где следует начинать карьеру, но местом чрезвычайно опасным, полным разбойников. Поэтому несколько талеров, все свое богатство, он предусмотрительно зашил в подкладку куртки. Впрочем, разбойников он не боялся и даже хотел встречи с ними, заранее представляя, как будет гнать их по лесу, настигать и бить плашмя шпагой (которую у них же и отберет) по худым залам.
И надо же было такому случиться — разбойники напали на их маленький караван. Кучер доктора Блюма расторопно стеганул лошадей, и экипаж унесло в неизвестность — во всяком случае, до князя Луки доктор не добрался. А Готлиб Карл Иероним, едущий позади на телеге со скарбом, так и остался болтать ногами в неновых, но еще вполне годных башмаках. Разбойники в высоких колпаках сшибли его на землю, и невозможно было отнять у них шпагу — за неимением шпаг; и ружей у разбойников не было — следовательно, детские экзерциции тоже никак не могли помочь Солдатику. Вооружены они были дубинами и одеты совсем не так, как полагается разбойникам, — в сермяжные подпоясанные лыком кафтаны и лапти. Так разочаровывающе встретила Готлиба Карла Иеронима русская действительность.
Телегу разбойники уволокли в чащу, а Солдатика наградили тумаками и отпустили на все четыре стороны, предварительно лишив крепких штанов, не знающих сносу башмаков и куртки с зашитыми монетами, а взамен бросили драный зипун. Он побежал куда глаза глядят, заплутал и три дня, шарахаясь в опасении лихих людей и диких зверей каждого шороха, кружил по сырому лесу, а на четвертый день вконец ослабел, присел на мшистую кочку и забылся. Опамятовался же на жаркой печи, в курной избе; нашедшие Готлиба Карла Иеронима крестьяне сразу заподозрили в нем немца — из-за диковинных в здешних местах подштанников. А как заговорил в бреду, и точно признали иноземца: среди деревенских отыскался старый солдат, знавший два десятка немецких слов.
То ли счастье было крестьянское, то ли несчастье, но жила та обнищавшая до крайности деревенька, звавшаяся Горелками, сама по себе, без хозяйского ока. Дворянский сын Евстигней Данилин, которому Горелки достались по верстке, давно махнул на них рукой. Уже который год он околачивался в Москве, топтал крыльцо Поместного приказа, уповая вымолить на кормление сельцо побогаче.
Неделю с лишком провалялся Готлиб Карл Иероним в горячке. А потом с теплом, приспевшим на смену последним весенним холодам, понемногу пришел в себя. Дом, приютивший Солдатика, состоял из одной комнаты, разделенной на две неравные части; в большей, с волоковым окном, жила семья: отец, мать, взрослая дочь и сын-калека, с которым он делил место на печи; в меньшей обитали две козы. Крепкий козий дух смешивался с запахом нечистого человеческого жилья.
Здесь спали, ели, прямо у крыльца справляли малую нужду, и родители совокуплялись, не стесняясь лежавшей на соседней лавке взрослой дочери. Чуть окрепнув, Готлиб Карл Иероним стал помогать похозяйству и на девку, Матреной ее звали, смотрел все внимательнее. Девка застыдилась было, когда он, улучив момент, неумело обнял ее в сенях, но, пораскинув умом, сама позвала его в лес. Готлиб Карл Иероним елозил по ней, пыхтел, и по первому разу всерьез ничего-то у них не получилось. Но после сладилось, и назавтра оба выискивали случай, чтобы оказаться наедине.
Сладко было Солдатку. Но однажды глава семейства, обросший, нечесаный, сам похожий на разбойника, усадил его против себя и начал объяснять на пальцах, то и дело показывая на дочь. Потом поднес к губам Готлиба Карла Иеронима нательный крестик. Солдатик крест поцеловал и закивал согласно. А ночью тихонько сполз с печи, прихватил спрятанную в стожке сена тряпицу с едой и пошел в том направлении, где, по уверениям знающего немецкие слова старика, была Москва.
В те минуты, когда Солдатик крался по деревне, в Южно-Китайское море (еще, впрочем, не поименованное так европейцами) вышли, как всегда выходили на протяжении столетий, рыбацкие джонки. В одной из них — по мореходным качествам не лучшей, но и не худшей — управлялись с парусами из циновок мужчины из не очень богатого, но и не очень бедного рода Го, и с ними был мальчик лет семи, которого впервые взяли на ловлю. Ветер дул западный, не сильный, но достаточный, чтобы округлить паруса. Рыбы было не много, но и не мало — на палубе лежала горкой мелочь, и в ней поблескивали крупные тушки тунцов, но капитан упрямо искал удачи и гнал джонку все дальше и дальше от берега.
Волна пришла неожиданно, будто низверглась с неба. Рыбаки вздохнуть не успели, как летящая сверху масса накрыла корабль, разорвала скрепляющие парус деревянные рейки, смяла и скрутила циновки, расплющила надстройки на прямоугольнике палубы. Следующие две волны довершили дело, и разодранная на части джонка провалилась в бездну, отороченную кружевами черно-белой пены. А на берегу древний сейсмограф — сфера со свисающими с боков драконами — чутко отреагировал на сдвиг гигантских тектонических плит под морским дном, и из пастей драконов в раскрытые рты сидящих у подножия сферы лягушек упали бронзовые шарики.
Все было кончено: жизнь мужчин из рода Го прервалась в одночасье. Волны прошли, затухая, и море успокоилось. Если бы Вэйто, хранитель небесных врат и закона Будды, соизволил пролететь на своей воздушной колеснице над этим участком моря, он увидел бы разметанные на водной поверхности жалкие обломки и маленькую, меньше макового зернышка, голову мальчика, исторгнутого игрою сил природы из страшной пучины. Вэйто, конечно, спустился бы и взял мальчика к себе, в небесные чертоги. Но в тот день у хранителя закона и врат хватало иных дел, и пролетал он в иных местах — может быть даже, над обиталищем бессмертных магов священной горой Куньлунь, из недр которой исторгается великая река Хуанхэ.
И мальчику из рода Го пришлось бороться за жизнь самому. К счастью, он хорошо плавал, часами мог держаться на воде, а море, словно убоявшись содеянного, с каждой минутой становилось все тише. Мальчик ухватился за какие-то обломки; и когда, уже с наступлением вечера, его заметили с португальского корабля, шедшего из Макао с грузом китайского шелка, то опухшие, в ссадинах, пальцы, не смогли разжать двое дюжих мужчин. Его так и подняли в борт в обнимку с доской, которую он прижимал к себе, как величайшую драгоценность.
Португальский капитан хотел ссадить его в Малакке, но сжалился: кому нужен был маленький китайчонок в тысяче миль от родных мест? И мальчик из рода Го получил имя Энрике Энрикиш — в честь Энрике Мореплавателя, указавшего Португалии путь к морским завоеваниям, и спасшего его корабля, который также назывался «Энрике». Уже в качестве капитанского слуги он поплыл, поплыл, поплыл все дальше от своей родины. Они обогнули Индокитай, оставили позади Мадабарский берег, пересекли экватор и путем, торенным Васко да Гамой, пошли к Мадагаскару и дальше, к мысу Доброй Надежды, а затем вдоль западного африканского побережья снова к экватору, миновали острова Зеленого Мыса, Канарские острова и — наконец — пристали к португальскому берегу. За это время китайчонок Энрике научился ходить по палубе на руках, вязать узлы и петь матросские песни.
Капитан был вхож в дом знатной испанки. Отец ее приходился прямым потомком Эстевао Гомесу — кормчему из экспедиции Магеллана, что предательски сбежал в трудную минуту, а после присвоил чужой подвиг и был всячески обласкан испанской короной. Муж испанки, чиновник по делам колоний, сгинул в южных морях, с тех пор она жила в одиночестве и отчаянно скучала. Перед уходом в новое плавание капитан подарил ей забавного китайчонка. Энрике умело развлекал даму и ее гостей; он неожиданно легко овладел португальским и испанским и к восемнадцати годам созрел для исполнения секретарских обязанностей. Дама гордилась необычным слугой, благоволила ему, и раб превратился в друга. Позже она устроила судьбу Энрике, назначив ему в жены свою воспитанницу-метиску, которую одарила богатым приданым: ходил слух, будто метиска ее сводная сестра, прижитая отцом от вывезенной из Южной Америки индианки.
Фернао — старший сын португальского китайца Энрике, — на испанский манер звавшийся Фернаном, а по-русски Фернеем, дослужился до капитана, плавал под разными флагами и однажды привел в Архангельск английское судно с грузом сахара. Навигация заканчивалась, и следовало, загрузившись смолой и поташом, поспешить в обратный нуль, но на судне обнаружилась поломка руля, потом вдруг оно дало течь, а когда все несчастья оказались позади, ударили ранние да жестокие холода. Пришлось зимовать. А тут новая напасть: Фернао-Ферней, не рассчитав свои силы, выпил крепкого русского вина, свалился в сугроб и пролежал там несколько часов. Отмороженные ноги отнялись — хорошо еще, избежал антонова огня, — и корабль по весне ушел в Англию без капитана, оставленного на попечении местного кормщика. А у кормщика была на выданье дочь Татьяна с волосами цвета выгоревшей на солнце соломы; и осенью сыграли свадьбу — это ничего, что жених опирался на костыли. Вот и вышло, что английский капитан португалец Фернао-Ферней, сын китайца и внук индианки, осел на беломорском берегу и превратился в Федора Ивановича. Дети его были записаны Волокутовыми — от волокущего ноги, стало быть, родились.
В тот миг, когда бронзовохвостые драконы, повинуясь удару потревоженного внутри сферы маятника, уронили шарики в жадные лягушачьи пасти, произошло еще множество событий. В Фанаре, стамбульском квартале греческих аристократов, зарезали драгомана из рода Маврокордато. В Смоленске «евреянин» Самуил Яковлев со товарищи предъявили в приказной избе проезжую грамоту с красной печатью, в коей ради скорейшей доставки к царскому столу венгерского вина указывалось «с товаров их пошлин в городех не имати, и пропускати их везде, не задержав». В Ярославле, в строящейся церкви Николы Мокрого, уложили последние терракотовые изразцы, и мастер Никита Хлябин попятился назад в стремлении единым взглядом окинуть деяние рук своих, упал, споткнувшись о доски, и много тому смеялись. В Каменец-Подольском при получении известия о переходе турками Днестра схватился за сердце старый пан Анджей Осадковский, опустился в кресло, и вокруг его большого тела засуетились, закудахтали перезрелые дочери; а сын, поскребыш, стоял без движения у стены и смотрел не мигая на багровеющее лицо отца. В Москве благополучно разрешилась от бремени царица Наталья Кирилловна; по этому случаю в кабаке Василия Небитого на Земляном валу гостинодворцы выкатили черному люду бочонок вина. Под Руаном обвалился мост через Сену; среди прочих утонули булочник Филипп Дюшам и его супруга Шарлотта, оставив сиротой трехлетнюю дочь Мари. В Запорожской Сечи мальчик Алешка Смурный слушал, как за стенкой шалаша, крытого по казацкому обычаю лошадиной шкурой, отец с дядьями вспоминают казненного в прошлом году Стеньку Разина — и непонятно было, хорошо ли, плохо ли вспоминают.
А по Ногайской степи, еще зеленеющей, не выжженной до конца солнцем, неспешно двигалось посольство Больших Ногаев. Посол мурза Хаджи Ахмед пригласил в свою повозку венецианца, католического миссионера. Уже второй месяц монах иезуитского ордена брат Меркурио был гостем Хаджи Ахмеда, и за это время они научились понимать друг друга без толмача. Нынче им предстояло расстаться: брат Меркурио направлялся через Ногаи Малые и Крым прямо к Святому Престолу, где собирался сделать доклад о проникновении католической веры в здешние места, а путь Хаджи Ахмеда лежал на север, в Москву. Мурзе приятно было слышать, как иезуит опять, теперь уже напоследок, нахваливает мудрость ногайцев, а сравнивая веру русских и свою католическую, не находит в пользу русских ни одного слова; впрочем, мусульманин Хаджи Ахмед не видел разницы между католиками и православными — и те и другие, неразумные, считали своим богом пророка Ису.
Хаджи Ахмед не любил русских, хотя по крови сам был на три четверти русским: и мать его, и бабка были русские полонянки. Но воспитывали его мужчины — и воспитали настоящим воином-степняком. Когда-то в мечтах своих Хаджи Ахмед залетал очень далеко и даже воображал себя во главе ногайских улусов, объединенных на борьбу с русскими, но все вышло с точностью до наоборот: в ордынской междоусобице клан Хаджи Ахмеда потерпел поражение, и ему коварно определили позорную роль — ползать по пыльным коврам в покоях русского царя; а могли бы и просто зарезать.
Сто с лишним лет минуло, как мурзы Больших Ногаев, в отличие от Ногаев Малых, отошедших под руку Крыма и Турции, признали вассальную зависимость от московского престола и обязались прекратить набеги на Русь. Страшный русский царь Иван, о котором ходили слухи, будто на его обедах подают зажаренных детей, ногайское смирение принял и не подавился. И дабы не было у мурз соблазна нарушить данное слово, основал на Ногайском шляхе крепость Воронеж. Позже в закрепление ногайской покорности царь Борис Годунов сделал мурзу Иштерека русским князем, а царь Михаил Федорович повелел строить укрепления по всему порубежью, и возникли крепости Тамбов, Козлов и Ломов. Русские границы отодвигались на юг, а с востока ногайцев теснили калмыки. Занимавшие прежде громадное пространство от Волги до Иртыша ногайские улусы вытеснялись в прикавказские степи, и Хаджи Ахмеду уже виделось будущее, в котором его народ выдавят из степей и сбросят в Гирканское море, называемое в разные времена также Хвалынским, Хазарским и Каспийским.
Брат Меркурио охотно разделял эти опасения.
В том месте, где Ногайский шлях разбивается на два рукава, караван сделал остановку. Тотчас поставили шатер, развели огонь; не успели путники немного отдохнуть, совершить омовение рук и — каждый по-своему — помолиться, как запахло жареной бараниной. Под навесом накрыли послу; отдельно расстелили кошму для свиты, но никто не садился — все ждали Хаджи Ахмеда. Наконец он появился из шатра, сделал разрешающий жест, и свита накинулась на еду. Сам, не глядя, протянул руку за спину, и слуга вложил в нее кусок вяленой конины. Хаджи Ахмед положил его на седло, кинжалом отрубил ломоть и одним движением набил рот. Брат Меркурио усмехнулся, полез в сумку на поясе, достал горсть сухого гороха и принялся шумно грызть. Тогда Хаджи Ахмед отхватил еще ломоть, подошел к иезуиту и поднес мясо к его рту. Монах втянул в себя конину; ломоть был велик, и он едва не подавился, но все ж таки совладал с собой. Продолжая жевать, он протянул к лицу Хаджи Ахмеда горсть гороха. Тот, в свою очередь, усмехнулся и по-лошадиному, губами, собрал горох с руки. И вдруг кинжалом, которым кромсал конину, надрезал себе тыльную сторону ладони и приподнял руку; кровь заструилась к локтю и закапала в пыль. Иезуит чуть помедлил, вытянул из складок запыленной рясы маленький стилет и резким уверенным движением проделал ту же операцию со своей ладонью. Потом под взглядами поронявшей куски изумленной свиты ногайский посол и католический миссионер соединили руки и смешали кровь.
Через несколько минут Хаджи Ахмед велел собираться — и они разъехались. На прощание посол преподнес венецианцу кинжал в серебряной оправе, а тот отдарился песочными часами, на подставке которых было написано MEMENTO MORI.
К темноте посольство достигло улуса мурзы Азима, за которым начинались русские земли. Хаджи Ахмед велел слугам спать и остался один у костра. Потрескивали сучья, ветер стих, и дым уходил строго вверх; внутри этого теплого столба цвет ночи был чуточку иным — нс таким черным, как по всей степи. Перед сидящим на кошме Хаджи Ахмедом на невысоком стульчике стояли подаренные венецианцем часы. Песок медленно перетекал из верхней половины в нижнюю, и Хаджи Ахмеду казалось: если напрячь глаза, то можно будет разглядеть каждую песчинку, отследить ее падение. И он суживал зрачки, напрягался до рези, до слез, даже переставит перебирать янтарные четки. Но ничего не получалось: в обеих частях склянки песчинки были единой массой, и только в краткий миг падения каждая обретала что-то свое; миг этот скорее угадывался, нежели улавливался глазом, — и тут же песчинки сливались в ручеек и снова превращались в единое целое, растекаясь по растущему в нижней части конусу. Была во всем этом загадка, и Хаджи Ахмед уже близился к ответу, когда боковым зрением заметил тень, мелькнувшую на границе освещенного костром крута.
— Селим! — позвал он, надеясь, что это слуга, но уже зная, что слуга не ответит.
И слуга не ответил.
— Азехмат, Кадыр, Аккулуй, Ураз, Байсунгур. Исенбек!.. — стал он звать поименно людей свиты. — Стража!
Но стража и люди свиты не откликнулись.
А теней вокруг становилось все больше и больше, они просачивались между повозками, выставленными так, чтобы выдержать нападение превосходящих сил врага. Но что укрепление из повозок против бесплотных теней? Тени подступали, окружали ногайского посла. И Хаджи Ахмед понял, что настал его смертный час.
Он умер, и четки упали в костер, и потек желтыми горючими слезами камень янтарь — а песок в часах все сыпался, сыпался и сыпался...
Иезуит Меркурио, совершивший путешествие в Ногайские степи и подробно описавший в донесении папе Клименту X быт тамошних племен, немало внимания уделил беседам с Хаджи Ахмедом и не забыл упомянуть о своем братании с ним — ради укрепления доверия к католической церкви. Однако о смерти посла он говорит скупо, ограничиваясь сообщением, что известие о гибели Хаджи Ахмеда настигло его во владениях крымского хана. И добавляет, что послу перерезали горло.
Дорого обошлось целовальнику Василию, даром что звался Небитым, рождение будущего царя Петра. После бочонка гостинодворцев народ распалился, учинил драку, дальше вдело ввязались стрельцы и выкинули несколько посадских за двери в свежий навоз. Василий до поры до времени сидел за прилавком, не впутывался, ждал, что само утихнет, но, когда на помощь посадским прибежали товарищи и взметнулась выше голов тяжелая лавка, которую когда-то крепко прибивал к полу, и пошла тараном бить по стенам, круша полки со штофами, он не выдержал, ринулся в гущу дерущихся и заревел:
— Что ж вы делаете, окаянные?!
Никто его не слушал: стрельцы бились с посадскими не на жизнь, а на смерть. И ладно бы еще — разгромили кабак. Но когда Василий, мужик нехлипкий, одного толкнул, другого поволок к выходу за козлиную бороду, не в меру ретивого третьего саданул, что было сил, и сам получил в ответ по скуле, — вдруг откуда-то из-под ног выполз ярыжка и возопил:
— Государево слово и дело!
Прекратил ходить таран по стенам, стало тихо. Как из-под земли явились приставы государевы. Василий Небитый обрадовался — что прекратили крушить кабак — и в ту же секунду похолодел, побледнел, отшатнулся. Указывал ярыжка на него, а присмиревшие драчуны, стрельцы и посадские, хором подтверждали, будто возвел он хулу на новорожденного царевича.
— Не было, не было!.. — закричал в ужасе.
Или — было? Может, и обронил в запале: дескать, от этого царевича один убыток. С Василием и раньше бывало — кровь бросалась в голову, находил морок, словно ночь наступала, и, что происходило этой короткой ночью, вспомнить не мог.
Но про морок объяснять поздно — схватили его приставы, поволокли в Разбойный приказ. Подьячий дело настрочил и, чтобы скучно не было, присочинил кое-какие другие вины. Сначала Василий плакал, просил, умолял, малых детей своих поминал, сулил несуществующий золотой клад, но подьячий и ухом не вел. Рядом, пока скрипело перо, пытали на виске какого-то злодея. Поднятый кверху на блоке, с вывороченными суставами, натянутыми донельзя жилами, он корчился под ударами длинника, но молчал, только постанывал. Тогда палач поджег веник, стряхнул огонь и легонько провел им по окровавленной спине. Этого злодей не выдержат, завыл и — обвис, поник головой. Палач опустил его на пол, и подьячий указал концом пера на Василия.
— Этого давай!
— Все признаю! Все! — закричат Василий в смертном ужасе, и подьячий, довольный, завозил пером по бумаге.
Записанные вины оказались огромны — за них следовало лишить языка и клеймить. После допроса Василия отвели в темный подвал, посадили на цепь. Рядом хныкай смрадный старик; у противной стены шевелились какие-то тени. Полночи Василий простоял: брезговал садиться на загаженный пол; так и задремал на ногах и очнулся от резкого стука. Стражники с алебардами вошли в узилище, сняли его с цепи, повели в пыточную. Там были те же: подьячий и палач.
— Ну, сказывай про золотой клад, или... — без предисловий начал подьячий и перевел взгляд на палача, который с видимым безразличием поигрывал кнутом.
— В Верхних Садовниках спрятан, у дороги. — сказал Василий, лихорадочно соображая, что другого пути к спасению может и не быть. — А отпустите, если покажу?
— Там посмотрим, — неопределенно пообещал подьячий. — Пошли!
Василия вывели во двор, где в повозке с кирками и заступами скучали два холопа. Подьячий взял поводья, а палач с пищалью поместился напротив Василия. Медленно поехали в Замоскворечье; у каждой рогатки останавливались, подьячий выкрикивал сторожей, и те пропускали их дальше. Наконец переехали Москву-реку и вплотную подобрались к месту, где когда-то сожгли труп Лжедмитрия, зарядили поганым пеплом пушку и выстрелили в сторону Польши.
— Здесь, что ли? — спросил подьячий.
— Подале чуть, — сказал Василий. — Спешиться надо, там приметы есть, отсюда не видать.
Он вылез из повозки, покружил среди деревьев, прикидывая, не броситься ли в прогал между ними, в предрассветную тьму, но рассудил, что со связанными руками далеко не уйти. Наконец, отойдя от дороги подальше, сказал неуверенно:
— Вроде здесь, на два аршина закопан...
Принесли инструмент, холопы стали ковырять каменистую землю. Быстро умаялись, сели передохнуть.
— Этому нешто дать лопату? — кивнул на Василия палач.
— А не убежит? — высказал опасение подьячий.
— Куда денется? Под пищалью далеко не убежишь.
А Василий убежал. Как развязали и дали лопату, рубанул ближнего холопа и прыгнул в кустарник. Вслед выстрелили. Не оборачиваясь, Василий понесся вдоль государева аптекарского сада. Крики вдали затихли, но он бежал еще долго, пока нс обессилил совсем. Упал на землю и закрыл глаза, а когда открыл, увидел, что уже рассвело.
[1673] В следующем году, на Сретение Господне, девка Матрена, из забытых данилинских крестьян, опросталась младенцем женского пола с лягушачьей перепонкой на правой ноге.
И в том же феврале умер пан Анджей Осадковский. Это прискорбное событие случилось как гром среди ясного неба, ибо казалось, что здоровье пана Анджея идет на поправку. Он поднимался с постели, выходил, опираясь па палку, на крыльцо и делал несколько шажков по хрусткому снегу. Изредка даже пересекал двор, добирался с остановками до конюшни, наваливался грудью на коновязь и смотрел на опустевшие стойла. Удар, случившийся в прошлом году, что-то повредил в голове пана Анджея, и он никак не брал в толк, что коней — а кони были его страстью — у него больше нет. Равно как нет и многого другого, к чему он привык и без чего себя не мыслил.
Родился пан Анджей в семье богатой и знатной, но в последние голы отчаянно неудачливой. Его дед Стефан, рубака и выпивоха, обретался при дворе короля Сигизмунда III и, несколько преувеличивая, возводил свой род к древнеримским героям. Вместе с сыновьями Павлом, Ксаверием, Тимофеем и Болеславом он принял участие в двухлетней осаде Смоленска и одним из первых оказался у собора, в котором заперлись защитники города, — с женами и детьми, говорят, их было не менее трех тысяч. Под молитвенное пение осажденных поляки тараном ударили в двери, сломали их, ворвались в собор — и тогда раздался взрыв страшной силы. Если и остались живые внутри собора, то одни увечные, которых тут же добили озверевшие паны, ибо не ожидали такого вероломства: немало польских жизней осталось под развалинами. Пана Стефана, раздавленного грудой кирпичей, опознали по сабельной рукоятке. Зато Павел, Ксаверий, Тимофей и Болеслав вернулись домой с богатыми трофеями.
Но трофеи не пошли впрок: сыновья умерли один за другим, а потомков их разметало по Речи Посполитой. Пан Анджей, сын Болеслава, осел в подольском имении, месте весьма неспокойном, на границе с Османской империей да рядом с неугомонными украинскими казаками. Жил бурно, все, что давало имение, пропивал: в доме вечно столовались и ночевали какие-то непонятные люди. Доходило до распродажи кафтанов, но потом жизнь снова налаживалась, и начинаюсь привычное беспутство. Его знали все ростовщики в округе, и никто не отваживался отказать ему в ссуде, хотя пан Анджей часто забывал о своих долгах и не любил напоминаний о них. Был случай, когда он хотел повесить надоедливого еврея, имевшего несчастье дать ему взаймы.
В общем, он вел обыкновенную жизнь польского пана, разгульную и беспросветную. К сорока годам пан Анджей трижды женился, но благоверные не задерживались на свете. Когда на семейном погосте появилась третья могила, пан Анджей сделал перерыв и снова пошел под венец, перевалив на седьмой десяток. Юная жена не замедлила забеременеть, разрешилась мальчиком и отдала Богу душу, занемогши родильной горячкой. Дочкам от прежних жен было уже за двадцать, но замуж они не торопились. Толстые, некрасивые, чересчур набожные, однажды они огорошили отца сообщением, что готовят себя к монастырской жизни. Пан Анджей плюнул с досады на пол, растер сапогом и с тех пор старался их не замечать. Вот к этим-то нянькам и попал лишившийся матери младенец, при крещении получивший имя Тадеуш.
Странный рос мальчик, бледный, молчаливый, — он все время о чем-то думал. Отец держал его при себе, усаживал за стол, когда приезжали гости, мелкая каменецкая шляхта. Бритоголовые паны бахвалились, ругали ростовщиков, грозились, если придут турки, гнать их аж до Стамбула и оторвать хвосты их лошадям, а самим туркам головы. Напившись, пан Анджей забывал о сыне, и тогда сестры выхватывали мальчика из толпы разгоряченных гостей и тащили на свою половину, где умиротворенно пахло ладаном. Тадеуша усаживали на подушки и в три голоса читали Евангелие. Он слушал, и глаза слипались; сестры теребили его, и он научился спать с открытыми глазами. В снах разгул пьяной, пропахшей потом и табаком шляхты накладывался на евангельские сюжеты, и воскресший Лазарь выходил из склепа в несвежем, как у отца, жупане и просил горилки.
В год, когда турки приступом взяли каменецкую крепость, Тадеушу Осадковскому исполнилось десять лет. Пан Анджей был в параличе, ни жив ни мертв, — с постели встать не мог и только мычал, когда османы выносили из спальни добро; оно и к лучшему — пощадили его, немощного. А кое-кого из друзей пана Анджея, обещавших лишить турецких лошадей хвостов, повесили в назидание прочим шибко гонористым панам. Дочери прятались на своей половине, да без толку: и туда вошли турки, узрели расплывшиеся формы, усугубленные широкими сарафанами, радостно загалдели, зачмокали губами. Выволокли толстомясых во двор, забросили, как мешки, на лошадей — и поминай как звали; больше не видел Тадеуш сестер.
Немногочисленных слуг турки частью перебили, частью те сами разбежались. Из дворни при Осадковских остались эконом с супругой: они и пана Анджея выхаживали, и за юным паненком приглядывали. И вели себя как хозяева; а когда пан Анджей преставился и его грузное тело перенесли на стол — тот самый, за которым любила пировать каменецкая шляхта, перебрались в панскую спальню.
В ночь после похорон дом заполыхал с трех концов; эконом с женой голяком выскочили наружу. А паненок в бараньем полушубке и сапожках на меху, со шляхетской грамотой, предусмотрительно положенной в ранец вместе с краюхой хлеба и куском копченой свинины, пошагал по раскисшей дороге куда-то на запад.
В Москве февраль выдался снежным: за ночь наметало так, что утром двери отворяли с трудом.
Самуил Яковлев смотрел в окошко на отвесно падающие снежинки и думал о судьбе. Кто бы предсказал ему, шкловскому еврею, делавшему мелкую коммерцию в обозе польской армии и в таком качестве попавшему в русский плен, что через семнадцать лет он станет выполнять торговые поручения царевых бояр? Очень кстати на Руси полюбили токайское! Не успели русские с поляками заключить мир, а винный обоз уже отправился в далекий путь. По Смоленской дороге через Можайск, Вязьму, Дорогобуж и Смоленск добирались до литовской границы, далее путь лежал по землям Великого княжества Литовского, коронной Польши — и, наконец, Венгрия.
А на литовских землях стоял родной Шклов, еврейская община которого издавна промышляла виноторговлей.
Среди земляков-единоверцев у Яковлева нашлись партнеры: встречались на границе, перегружали бочонки в яковлевские подводы, и он не мешкая отправлялся назад. Оборачивался быстрее иных торговцев и с такой, казалось, малости разбогател. Нынче у него был дом на Кукуй-слободе, полный амбар припасов, богатый выезд и расположение русских вельмож: сам князь Иван Андреевич Хованский, в бытность смоленским воеводой, приглашал Самуила в свои покои и беседовал подолгу.
Но одного у виноторговца не было и быть не могло — детей. Мальчиком его угораздило встретить на узкой дорожке пьяного ландскнехта и получить ногой в пах; всего-то один не самый сильный удар, но яички стали усыхать. В последнюю поездку Самуил привез из Шклова шестилетнего Иосю, словно в зеркале отлитую свою маленькую копию; это сходство и решило дело. Ребенок принадлежал к дальней и бедной родне Самуила; он рано потерял родителей, и его опекуны с радостью избавились от обузы. Уже в Москве Яковлев записал его сыном, и теперь Иося, одетый в длиннополый черный кафтанчик, чинно сидел рядом с ним и смотрел, как падает снег. Была суббота, девятый день месяца адара, и работать не полагалось.
А у Никиты Хлябина в эту субботу случилась маета; из Каменного приказа затребовали мастера-изразечника ради украшения печей в новых палатах бояр Милославских, и выбор пал на него. Ехать не хотелось: слабогруд стал с годами, кашель донимал, — но деваться некуда. Посему, как отстояли заутреню, начались сборы. С собой взял восьмилетнего сына Ивана, младшего в семье, — до Ивана Бог давал одних дочерей. Склонности к изразечному делу сын не выказывал, но изрядно рисовал углем на досках, и лучшие ярославские богомазы сулили ему завидное будущее. В Москве Никита собирался бить челом жалованному живописцу Федору Евтихиевичу Зубову, чтобы взял сына в учение.
Человек, зарезавший драгомана из рода Маврокордато, в этот день перебрался через Босфор на азиатский берег. Его искали по всей Турции, а он даже не пытался покинуть Фанар и все эти месяцы прятался в доме православного священника. Тот сильно рисковал, но он был греком и, не одобряя убийства драгомана, как не одобрял убийства вообще, посчитал необходимым помочь соотечественнику. Ибо убийца тоже был греком, хотя носил турецкое имя Юсуф, которое получил, приняв ислам; в прежней жизни его звали Алексосом. С драгоманом их пути пересеклись неслучайно — ради этой встречи Алексос-Юсуф принял чужую веру и позволил подвергнуть себя обрезанию. Он нанялся в услужение к Маврокордато и затаился в ожидании случая распороть клинком жирное брюхо драгомана. Когда случай представился. Алексос-Юсуф не оплошал. Брюхо драгомана лопнуло, как спелый арбуз, и кишки вывалились на землю. Драгоман того заслужил, ибо двенадцать лет назад, не церемонясь, отдал на растерзание туркам семью Алексоса-Юсуфа, жившую на землях Маврокордато. Причиной был невозвращенный долг — да так ли важна причина, когда вырезали всех мужчин, а женщин увели с собой? Мальчика Алексоса подобрали клефты, хозяева окрестных гор, чье прозвание по-русски означает
Теперь он наконец оставил убежище, нанял на деньги священника каик и переправился на другой берег пролива. Дорога до родных мест по восточному побережью Мраморного моря предстояла неблизкая, но она казалась Алексосу-Юсуфу (быть Юсуфом ему оставалось недолго) легче легкого. Гордый своим хитроумным планом, он вроде бы удалялся от Греции и в то же время приближался к ней. Где-нибудь в месте соединения Мраморного моря с Эгейским он рассчитывал пристать к рыбакам с греческих островов или на худой конец выдать себя за торговца и сесть на корабль.
План почти сработал: с торговым караваном он дошел до Измира и договорился с моряками. Но когда фелюга готовилась отойти от пристани, Алексос (он как раз переставит быть Юсуфом) перехватил взгляд внимательных глаз. И тотчас к сходням побежали стражники — могли он предположить, что люди Маврокордато узнают его в самый последний момент?
Спасения не было, и Алексос (тут уж совсем пропал резон ему оставаться Юсуфом) бросился в море, и волны Измирского залива сомкнулись над ним.
Стражники страшно огорчились, что упустили добычу. Они бегали по пристани, собирались кучкой и вглядывались в воду, о чем-то перешептывались и снова разбегались. Наконец сообща решили, что беглец утонул, и угомонились. Неторговый представитель Маврокордато, человек по имени Кемаль, узнавший грека-убийцу, рыскал по берегу до темноты и отправился восвояси, лишь когда солнце свалилось в море. Дома его ждали темноволосая жена-турчанка и светловолосая жена-славянка, купленная осенью на невольничьем рынке. Новая жена, звавшаяся когда-то Марией Осадковской, обладала неоспоримым достоинством — широким задом, расплющенным за годы сидения на скамьях каменецкого костела. Именно это, надо полагать, привлекло в ней Кемаля, и он, порой совсем забывая про первую жену, все свое внимание уделял Марии, которую теперь звали Зухрой. Жена-турчанка неистово ревновала, и Кемаль, вспоминая ее ломающийся голос, не без оснований предполагал, что в скором будущем дебелую Зухру ждут серьезные неприятности. Ему было муторно от мысли, что придется заниматься женскими дрязгами. [март 1673; февраль 7181; адар 5433; зу-л-каада 1083]
В ней сообщалось
о подвигах во время второго Чигиринского похода
отца и дядьев Алексея Смурного
и как приветил их гетман Самойлович,
о жизни Алексоса-Юсуфа у хиосских пиратов
и его гибели на турецком колу,
о скитаниях Василия Небитого и пастве старца Савватия,
который признавал за огнем великую очистительную силу,
о том, как росла сиротой Мари Дюшам
и как попрошайничал сын Василия Небитого — Архип;
отображалось в подробностях
обнаруженное Евстигнеем Данилиным в Горелках
сплошное разорение и как он вывез оттуда
Настасью, девчонку лет трех;
рассказывалось о конкуренции кукуйских виноторговцев,
обучении Ивана Хлябина в Оружейной палате
и жизни Тадеуша Осадковского у иезуитов;
упоминались турок Кемаль и его жены,
сын Хаджи Ахмеда — Енебек,
воспитанный в семье оседлых калмыков,
афганец Масуд, хозяин белого верблюда,
а также владельцы песочных часов
с надписью MEMENTO MORI в период
с месяца сафар 1083 года хиджры по июль 1687 года от Р.Х. —
Алим, Надир, Фрол Клеймо, Кирсан и Усунгур;
живописалась свадьба
исфаханского купца Арутюна
и тифлисской красавицы Тинатин;
перечислялись строения архитектора Джакомо Кальвини,
одинаковые, как табуреты;
совершался экскурс в родословную Барабановых
и в красках изображался праздник
в семье персидского слоновщика Мехди
по случаю рождения сына Садыка;
а в финале
выводился на сцену янычар,
чья внучка Улдуз станет третьей женой тимариота Мансура,
и говорилась пара слов о пасторе Свене Юхане Тальке,
чей внук Юхан Адольф появится
в главе ГЛАГОЛЬ
[август 1687; август 7195; ав 5447; рамадан 1098] Тринадцатилетний мальчик прыгнул в море и вынырнул с дурашливым воплем — на мелководье неподалеку от Марафона. Звали его Алексосом, но уж никак не Юсуфом. Он был как две капли морской воды похож на своего отца, тоже Алексоса, которому когда-то, у турецкого берега, посчастливилось уйти от преследователей. Впрочем, Алексос-старший шестой год лежал в могиле.
Мальчик вдохнул воздух, а в тысяче верстах на северо-восток его тезка запорожский казак Алексей Смурный, двадцати трех годов от роду, вытер потной рукой пыль со лба, вытряс из фляги последнюю воду, и в этот миг под ним зашатался, опустился на колени, завалился на бок конь. Был полдень, палило солнце. Алексей потянул узду, но сразу понял — бесполезно. Конь косил круглым глазом, подрагивал ноздрями, и густая розоватая пена тягуче текла из его рта; конь умирал. Алексей снял сбрую, седло, положил все это себе на голову и пошел прочь. Он отошел далеко от места, где оставил коня, а все казалось ему, что слышит, как тот хрипит, бьется в агонии. Путь Алексея Смурного лежал на Дон.
Не хватило Смурным места на земле. Когда-то отец и дядья Алексея ходили со Стенькой Разиным в Персию, но вернулись домой голее, чем были. На обратном пути братьев поразила хворь — холера не холера, а что-то похожее. Казаки убоялись заразы и бросили их на попечение рыбаков, а сами дальше пошли, к Астрахани. Хворь прошла, а обида на товарищей — что ушли и не поделились добычей — осталась. В дальнейших Стенькиных проделках Смурные не участвовали и чисты оказались перед царем-батюшкой; но когда после бунта шерстили всех подряд, ушли от греха подальше за днепровские пороги, а старший из братьев — Матвей, недавно овдовевший, и сына Алешку с собой прихватил.
Прижились легко, но поначалу диковинно было. Донские казаки сплошь происходили из русских; если селились в станицах ногаи, калмыки и прочие басурмане, то уж никак не считались они казаками. А в Сечи по-другому, кого только не было среди здешних казаков: хохлы и москали, ляхи и литвины, молдаване и крещеные татары, даже сербы и немцы встречались. И если донские казаки видели в Москве законную русскую столицу, которая хоть и оборачивается мачехой, но все ж таки мать, то запорожские смотрели на златоглавую лишь как на возможную добычу — «казацкий хлеб». Даже присягнув Москве при Богдане Хмельницком, украинские казаки не горели желанием класть за нее головы.
В мае 1687-го, то бишь 7195-го, стотысячное русское войско во главе с князем Василием Голицыным двинулось на крымского хана. До сих пор платили Крыму дань, чтобы не беспокоил набегами. Хан дань принимал, отдаривал послов, пряча ухмылку в крашеных усах, а набеги продолжались — каждый год русских тысячами угоняли в полон.
Отказаться от участия в кампании украинский гетман Самойлович не мог, но сделал все, чтобы участие Сечи в войне было как можно менее заметным. Поход провалился: татары зажгли степь, горизонт заволокло дымом и воздух почернел от поднявшейся в небо золы. На юге колыхался гигантский занавес, и на нем появлялись живые картины — волновались куши деревьев, уходили в зенит необъезженные табуны, плескались чудные озера. Попробовал Голицын двинуть войско по выжженной мертвой земле к тем озерам и много людей положил, а коней, павших без подножного корма, сосчитать не могли.
Так и не добравшись до противника, повернули назад, и сам собой возник слух об измене. Долго предателя не искали: казачья старшина, заинтересованная в переделе власти, указала на Самойловича — дескать, тайно сносился с татарами и посылал людей жечь степь; особенно усердствовал в обвинениях генеральный есаул Мазепа. Гетмана заковали в железа и отправили помирать в Тобольск, а на его место поставили Мазепу; ходил слух, что есаул дал взятку Голицыну в десять тысяч рублей.
Перемена эта обернулась для братьев Смурных погибелью. Будучи при полтавской ставке Самойловича, они с другими ближними казаками бросились на защиту гетмана. Но силы оказались неравны: кого из казаков порубили бердышами, кого подняли на пики. Двух братьев, Ивана и Гаврилу, изуродовали до неузнаваемости; старший брат, Матвей, отец Алексея, уберегся, но был повязан и приговорен к жестокой порке.
Алексей к этому времени жил на особицу и невесту, дочь сечевика, себе уже присмотрел. Когда с отцом случилась беда, бросился он в ноги куренному атаману полковнику Гамалею, но тот слушать не захотел. И отца запороли до смерти. Алексей вырыл могилу, поставил крест, а ночью ускакал — решил пробираться на Дон. Рассвет застал его в дороге, и полдень застал его в дороге, и гибель коня застала его в дороге. Он забрал далеко на юг, угодил в безводное Дикое поле, изведшее войско князя Голицына, и пытался жевать жесткие травинки, но сока в них не было — в них совсем не было сока.
Спать устроился на земле, положив под голову седло и острым камнем очертив круг — чтобы не подобрались ползучие твари. Забылся ненадолго, а потом будто кто-то толкнул в бок. Алексей открыл глаза и увидел: валятся звезды. Они зажигались в зените, оставляли на небе царапины и падали окрест. Всю степь, казалось, должны были засыпать они.
На краю Дикого поля, в крепости Тамбов, наблюдал звездопад двадцатилетний ногаец Енебек, воин на русской службе. Сотни клинков вспарывали ночное небо, и чудилось Енебеку, что горящие далеко в степи костры кочевников — это и есть упавшие и не погасшие при ударе о землю небесные падалицы.
Алексей Смурный поднялся, снова водрузил седло на голову и пошел по холодку навстречу дремлющему на востоке солнцу. И опять рассвет застал его в дороге, и полдень застал его в дороге. Он упорно продвигался вперед, и мерещилось ему всякое: те же кущи и озеро, и табуны, и город великий, с золотыми куполами — может быть, даже сама Москва. Чтобы избежать соблазна, Алексей смежил веки — так и шел с закрытыми глазами по ровной, как стол, степи. Солнце клонилось к закату, когда он услышит топот.
За мгновение до того, как раздался топот, Василий Небитый получил благословение от старца Савватия и перекрестился двумя перстами; Мари Дюшам, белошвейка, села в Руане в экипаж, чтобы отправиться в далекую Польшу, стремительно приобщавшуюся ко всему французскому; купец Арутюн бросил на счастье абаз в фундамент нового дома в Исфахане; пастор Свен Юхан Тальк начал урок в Абосской гимназии, а будущий английский капитан Фернао-Ферней сделал первые шажки под умиленным взорами отца-китайца и матери-инки. За два мгновения до того лекарь-немец, не умевший говорить кратко и по существу, закончил пространный доклад о болезни Самуила Яковлева; он давал Самуилу срок до утра и предлагал пустить кровь. Осип, сын умирающего, выслушал молча и терпеливо: на усталом лице не отразилось ничего. Лекарь получил серебряный рубль и был отпущен. И за три мгновения до того в палатах Милославских доломали печь, похожую на пряник, — работу умершего двенадцать лет назад мастера, которого в Каменном приказе уж имя забыли; сын мастера, молодой богомаз Ивашко Хлябин, явился накануне в Ярославле пред очи живописца Лаврентия Севастьянова, под чьим началом отныне предстояло работать, — жалованья ему отпустили двенадцать денег в день.
...Младший Смурный, последний из Смурных, услышал топот и очнулся. По кругу, центром которого был он сам, носились два татарина в островерхих шлемах. Алексей опомнился, метнулся в сторону... Но куда бежать? Степь была везде, и он был центром этой степи, а вокруг с гиканьем накручивали кольца веселые татары — перекликивались, показывали на него пальцами, смеялись, играли, как сытые коты с мышью.
Просвистел аркан, Алексей вскрикнул жалобно. Веревка захлестнула подмышками, и всадники понеслись, потащили его по высохшей траве...
[1689] На второй год татарского рабства Алексея Смурного князь Василий Голицын совершил новый поход на Крым, еще позорнее первого. Хотя, казалось, учли ошибки предыдущей кампании: выступили в начале ранней здешней весны — влаги в степи было вдоволь, и кони шли по брюхо в траве. К середине мая добрались до урочища Зеленая Долина, стали лагерем и на рассвете наконец увидели татар. Поняли: быть сражению.
Евстигнея Данилина определили на левый фланг конного ополчения, рядом с казаками Мазепы. Конь у Евстигнея был добрый, чепрак под седлом богатый, панцирь и пищаль — хоть куда. Пятнадцать лет назад плохеньких лат себе справить не мог, не говоря уж о том, чтобы выставить, как положено, из своих людей кольчужных ратников на конях. А теперь за его спиной натягивали поводья четверо воинов в полном вооружении. Бухнулся Евстигней в ножки князю Василию Голицыну, и князь снизошел к его скудости, взял к себе на службу. Затем провернулось что-то в неповоротливой махине Поместного приказа, и отписали дворянскому сыну Данилину по государевой верстке деревеньку в пятьдесят душ и четыреста десятин пахотной земли...
Стояли в невыносимом ожидании около получаса; наконец в неприятельском стане закричали муллы, и вскоре впереди поднялось облако пыли — то скакала навстречу русским татарская лава. Русские порядки тоже пришли в движение, и два войска сшиблись грудь в грудь. До полудня рубились нещадно — но ни царапины не появилось у Евстигнея. А когда татары отхлынули, шальная стрела впилась в шею.
Через пять дней продвинулись дальше, к крепости Перекоп, за которой начиналось гнилое море. Рана Евстигнея горела огнем — что-то распирало ее изнутри; недаром ходил слух, что татары травят наконечники. Но Евстигней почему-то был уверен, что все закончится хорошо: и крепость будет взята, и сам он еще повоюет. Однако не успели поставить палатки, как прозвучал сигнал к отходу, и вскоре отступление превратилось в повальное, паническое бегство. Хорош стратег оказался князь Голицын: довел рать до цели и тут увидел, что силы за время похода истаяли. Где уж на приступ идти, когда осажденных в крепости, крымчаков да пришедших им на помощь турок, обнаружилось не то вдвое, не то втрое больше голицынского войска. Одно слово — погибель!
Вновь пятились по высохшей к лету степи — топча кости, белеющие с предыдущего похода. Легкие татарские всадники покоя не давали — то и дело отхватывали куски от растянувшегося на версты обоза. Русские отбивались и шли дальше, оставляя людские и конские трупы. Рана Евстигнея Данилина гноилась, он бредил в горячке и на третий день отступления был уже не жилец.
На привале обозный поп соборовал его, приложил к губам крест — и Евстигней затих. Мужик, правивший телегой, решил, что он умер, и Евстигнея оттащили в сторону, где уже гнило под знойным солнцем десятка два тел. Но он жил еще час и о многом успел передумать. Сильно жалел хозяйство, поднятое таким трудом. Жена померла, сын Федька слишком мал, чтобы взять бразды в свои руки... И была еще заноза у Евстигнея Данилина: девчонка, взятая в умирающих от голода Горелках, — Настька, Настасья. Два года назад случился с Евстигнеем грех: взял Настьку в полюбовницы. Силой взял, сломил жалобное сопротивление: на то и рабыня, чтобы покоряться. После она лежала на лавке, как распятая, на него не смотрела, но Евстигней понял — ненавидит. Наперекор этой ненависти он звал ее к себе почти каждый день. И всякий раз убеждался, что ей противен. Наконец решил отослать ее в деревню и... не сумел; вдруг понял, что прикипел сердцем, и ничего с собой не может поделать. Оставил при себе, чуть ли не барыней сделал, подарками задарил, в ногах валялся, колени целовал. А она не простила: ложилась к нему с каменным лицом — и он зверел, бил ее смертным боем, а все ж не мог развязаться...
С этим стыдным воспоминанием и отошел Евстигней в мир иной. Чуть присыпанную могилу разрыли шакалы, растащили кости по степи. Череп, выбеленный солнцем, отполированный песчаными ветрами, подцепил на кривую саблю крымчак, привез в кочевье, бросил смеха ради сынишке своему Девлету. Татарчонок Девлет попинал черепушку ногами и заскучал. Так лежала она посреди степи, пока не наступило на нее конское копыто.
[1690] И разлетелось бывшее вместилище мыслей Евстигнея на тысячи осколков. В час, когда это случилось, Тадеуш Осадковский ехал верхом по лесной дороге по-над берегом Вислы. Разбойников он не боялся, он сам недавно был разбойником в Богемии после того, как заколол в Градец-Кралове из-за дамы местного франта: была честная, хотя без секундантов, дуэль, но его обвинили в убийстве — и он бежал в лес. К счастью, поприще грабителя его не привлекло: было противно смотреть, как крепкие мужчины, подавленные внезапной переменой своего положения, ползают на коленях и молят о пощаде вместо того, чтобы собраться с силами и дать отпор. Тадеуш и два его товарища безоружных не убивали — только отбирали деньги и отпускали пленников на все четыре стороны. И слишком многие в округе запомнили их лица. На шайку устроили настоящую охоту: товарищей Тадеуша поймали и повесили. Он же ускользнул и счел за благо возвратиться на родину.
К двадцати восьми годам он перепробовал множество занятий, ни на чем не остановился, но приобрел нелестное мнение о человеческой натуре. Собственную жизнь ценил не очень высоко, а чужие жизни и того менее; потому не испытывал нравственных мук, когда приходилось пользоваться пистолетом или шпагой. Сейчас он направлялся в Краков, где надеялся научиться алхимии. Ничто не напоминало в нем мальчика, который восемнадцать лет назад покинул родные места. Тадеуш изрядно поездил по Польше и Пруссии, исколесил владения австрийских Габсбургов и восточногерманские княжества, а после заключения «Вечного мира» с русским царем едва не попал в Московию. Но в Каменец не заехал ни разу; он не любил вспоминать и старался никогда не возвращаться туда, где побывал хотя бы однажды.
Уже почти стемнело, когда Тадеуш въехал в Освенцим, последний город на пути к Кракову. С противоположной стороны городскую черту в это время пересек экипаж, в котором покачивались на рессорах итальянский архитектор Джакомо Кальвини и его супруга Мари, бывшая белошвейка. Кальвини возвращался в родную Флоренцию. Лавров в Польше он не снискал, но сколотил некоторое состояние, возводя усадьбы для польской шляхты, а напоследок, перед отъездом на родину, взял в жены молодую красавицу. Под сердцем жены ворочался ребенок, их первенец, и было верхом безрассудства пускаться в столь далекий путь, но упрямому Кальвини хотелось, чтобы мальчик (он не сомневался, что будет мальчик) появился на свет на родине его предков. Архитектор был человеком пожилым, толстым, неповоротливым, но при том чрезвычайно самоуверенным и происхождение с Апеннин считал крупным своим преимуществом. Этому способствовало долгое господство в Польше итальянской моды. Синьор Джакомо, проживший в Варшаве полжизни, помнил времена, когда двор говорил по-итальянски. Теперь в ходу был французский, но Кальвини это не задевало. Мысленно уже пребывая под сводами флорентийского собора Санта Мария дель Фьоре, он видел оттуда все польское (и заодно французское) грубым и себя недостойным и глубоко удивился бы иному мнению. Но возразить ему было некому: жена находилась целиком в его власти и вряд ли решилась бы сказать что-нибудь наперекор. Подобному повороту Кальвини удивился бы еще больше: в конце концов он возвысил до себя эту нищую, безродную швею (сам будучи, впрочем, сыном торговца рыбой) и мог рассчитывать на благодарное почитание.
Так вышло, что Тадеуш Осадковский и чета Кальвини въехали на постоялый двор с промежутком в несколько минут. Как нарочно, проходил местный сейм, из окрестностей понаехала шляхта, свободная комната оставалась одна — и досталась она Тадеушу Осадковскому. Едва он занял ее, как на пороге возник Джакомо Кальвини и заявил на комнату свои права. Будь он в меру учтив — да скажи про жену и намекни на ее деликатное положение, — Тадеуш, скорее всего, отправился бы ночевать под открытое небо или скоротал бы ночь в корчме. Но Кальвини, не размениваясь на объяснения и любезности, потребовал, чтобы Тадеуш выметался вон. При том называл себя королевским архитектором, всерьез полагая произвести впечатление и напрочь позабыв, что в Польше каждый шляхтич считает себя равным королю; а в довершение монолога — вероятно, видение собора Санта Мария дель Фьоре окончательно затмило разум синьора Джакомо — обозвал Тадеуша щенком. Последнее было сказано на языке Данте и Петрарки, но Тадеуш на беду Кальвини научился в своих странствиях понимать многие языки, а на некоторых свободно изъяснялся.
— Не составите ли партию?— сказал он по-итальянски, взяв в руки шпагу, которую пять минут назад небрежно бросил вместе с перевязью на кровать.
Кальвини опешил:
— Вы предлагаете дуэль?! — Вот уж чего он не ожидал и к чему менее всего был готов. — Без секундантов, прямо здесь?
— Но вам же нужна комната. Разберемся на месте, и победитель обеспечит себе ночлег. — Тадеуш приставил шпагу к груди итальянца. — А если вас мое предложение не устраивает, то извольте исчезнуть навсегда.
— Да, да, конечно!.. Нет, нет!.. — взвизгнул Кальвини, не зная что предпринять. Задиристость его была мнимая, вызванная исключительно эйфорией от возвращения домой, — человек он был мирный.
— Так да или нет? — спросил Тадеуш, поводя острием шпаги в опасной близости от горла итальянца — поведение королевского архитектора как нельзя лучше подтверждало его мнение о роде человеческом. — Решайте скорее, я жду!
На побагровевшем лице синьора Джакомо появилась гримаса удивления, рот его раскрылся, и он повалился на шпагу Тадеуша. Тот отдернул руку, но все ж таки лезвие и шея слегка соприкоснулись, и брызнула кровь. Осадковский отбросил шпагу и перевернул упавшего ничком итальянца на спину. Кальвини не дышал, но кровь из пустяковой ранки еще сочилась. Ни один суд не поверил бы в невиновность Тадеуша. Потому не тратя времени зря, он перепоясался, повесил через плечо сумку и вышел, осторожно притворив дверь.
Во дворе у экипажа стояла высокая темноволосая дама в легком плате, чью красоту не портила даже беременность: подле нее суетился хозяин постоялого двора. Стараясь не привлекать к себе внимания, Тадеуш прошел под навес, отвязал коня, вскочил в седло и ускакал в распахнутые ворота.
Его искали, но он как в воду канул.
В это лето дочке Евстигнея от Настьки, рожденной с двумя сросшимися пальцами на правой ноге, исполнился год. Алексос, сын Алексоса, которому когда-то пришлось побыть Юсуфом, ушел по стопам отца в клефты — несмотря на юный возраст, он отменно владел ножом. Богомаз Иван Хлябин уже второй год расписывал церковь Одигитрии в Ярославле. Сорокасемилетний турок Кемаль понемногу обживался в Азове и вынашивал планы подмять пол себя азовскую торговлю. Его младшая сестра волею Аллаха оказалась в гареме Муртазы-паши, коменданта тамошней крепости; грех было упустить такой шанс. Кемаль чувствовал себя полным сил и подумывал взять молодую жену; раньше их было у него три, но две давно умерли, и осталась одна Зухра, с которой прижил троих дочерей. Воин Енебек принял крещение и оберегал русские рубежи уже под именем Петра, фамилию ему записали Енебеков. В поселении раскольников на реке Воронеж обустраивался Василий Небитый; иной раз к раскольникам приходили кочевники, приносили товары, и выменял Василий для забавы молодой жены Авдотьи диковинку — песочные часы. Старец Савватий осерчал, когда увидел бесовскую надпись, взмахнул посохом, сбил часы со стола — и песок взметнулся в склянке, словно пена замурованного времени. Часы закатились под лавку, но стекло не разбилось, только след остался на деревянном футляре, и после Василий спрятал их подальше.
[1692] На яблочный спас в новой семье Василия Небитого родился первенец. В этот день житель московской Немецкой слободы виноторговец Осип Яковлев посетил другого жителя Немецкой слободы золотых дел мастера Иоганна Монса, промышляющего также виноторговлей, с предложением выкупить остатки отцовского дела. Еще недавно Яковлевы на винные спекуляции Монса смотрели свысока, но со смертью старшего Яковлева дела не заладились. Осип дни напролет проводил за книгами и коммерцию вершил спустя рукава.
Потерпела крах и затея Самуила Яковлева вырастить из приемного сына правоверного иудея. Строгости обрядов пришлись Осипу не по вкусу, и даже вольнодумец Моисей Маймонид, надумавший освободить иудаизм от мелочных предписаний и привлекший науку для доказательства существования Бога, не примирил его с Талмудом. А тут по соседству поселился истовый проповедник Квирин Кальман, нескладным обликом вполне оправдывающий название своей секты дрыгунов. Кальман называл Божию истину внутренним светом, из его толкований явствовало, что внутренний свет живет в сердце каждого и всегда сообразуется со здравым смыслом, а истина, заключенная в каждой вере, есть слабое отражение настоящей истины, до поры скрытой от людей. Эти слова легли Осипу на душу, и он сжег немало свечей, читая писанные Кальманом тетради с изъяснениями мистических премудростей. Но самого Кальмана сторонился — как сторонился всего чрезмерного. Порой проповедник впадал в непомерный азарт: судорожно дергался, брызгал слюной, завывал. Часами он шатался вихляющей походкой между дворами, играл на скрипочке и приставал с разговорами о внутреннем свете к прохожим, а однажды был замечен на торжище за пределами слободы, где в бешеном исступлении проповедовал по-немецки крестьянам, пригнавшим скот на пролажу. С ним была девка, с которой, согласно квакерскому обычаю, Кальман открыто жил в безбрачии.
Кончилось все это обвинениями в пакостной ереси. Кальмана бросили в узилище, подвергли пыткам и услышали признания в приготовлении страшных преступлений. Наказание придумали соответственное винам: сжечь на спине еретика богопротивные книги. Свирепая казнь состоялась в декабре, по русскому летосчислению в 7198 году. Сначала разобрались с кальмановой девкой Машкой: привязали визжащую голяком к столбу, исхлестали кнутом гладкое тело, заклеймили каленым железом... Кальмана тоже раздели, втащили на заготовленный сруб, привязали лицом вниз. Палач аккуратно обложил его тетрадями, взгромоздил на тощую спину в три ряда, от шеи до ягодиц, книги в тяжелых переплетах с застежками, и среди них читанные Осипом Яковлевым сочинения Христофора Бартуты; поднес смоляной факел. Отсыревшие книги занялись нехотя, огонь, не дойдя до тела, погас. Воодушевленный Кальман запел псалом. Палач опять поднес факел, дал накапать на переплеты смоле, и загорелось лучше. Еретик перестал петь — заревел зверем, заглушая колокольный звон из ближних церквей. Но лишь по прошествии нескольких минут огонь запылал как следует, и жертва перестала шевелится. Народ, удовлетворенный зрелищем, разошелся по домам. В толпе волок ногу сын Василия Небитого — нищий Архип.
Осипа Яковлева эта казнь заставила задуматься — существует ли вообще Бог, коли допускает подобное. И выходило, что не существует. А если все-таки существует и допускает, то значит, это совсем не тот Бог, о котором говорят каждая на свой лад священные книги, и не тот Бог, о котором с таким упоением толковал Квирин Кальман. И совсем крамольное забиралось в голову: уж не имеет ли тот, кого называют Богом, второе лицо, и не есть ли это второе лицо — лицо дьявола...
Спрятаться от страшных мыслей было некуда: с ними выходило, что многое — и может быть, даже все — дозволено, если существует Бог-Сатана. И многое тогда — и даже, может быть, все — в жизни напрасно.
[1693] К весне Осип продал дом, перевел капиталы в Амстердам, в надежный тамошний банк, и по просухе с обозом крещеного еврея Давыда Лазарева отбыл на запад. В одном из баулов лежал для лучшей сохранности завернутый в кожу футляр черного бархата с отцовской Торой.
В переходе от Смоленска разминулись с разномастным караваном, идущим под охраной стрельцов. Из дорожной кареты выглядывала голова в съехавшем от тряски парике, принадлежащая выписанному из Германии капитану Карлу фон Трауернихту, которому через два года предстояло погибнуть при штурме Азова. Но Трауернихт об этом, разумеется, не подозревал и пребывал в отличном расположении духа. В одной руке он держал трубку, в другой стакан с вином, лихо закрученные усы были перемазаны паштетом из гусиной печенки. Приняв одетого в немецкое платье Осипа Яковлева за соотечественника, он прокричал слова приветствия. Яковлев сдержанно ответил, и они разъехались.
В Москве Трауернихта назначили в Бутырский полк под начало полковника Патрика Гордона. Не успел он влезть в красный бутырский кафтан, как начались потешные сражения. Лето выдалось горячее, воевали почти всерьез. Царь Петр, в солдатском платье, носился между полками, воюя то на одной, то на другой стороне. Когда сходились в рукопашной, ломился в самую гущу, после, смеясь, показывал пятна крови на зелени изодранного преображенского кафтана.
По окончании потешной кампании Трауернихт по-военному скоро женился на дочери купца суконной сотни Терентьева, успел подержать на руках новорожденного сына и [1694] отбыл в Воронеж в качестве стрелецкого полуголовы, на новый лад — подполковника. В попутчиках его оказался богомаз Иван Хлябин, ныне приписанный к корабельному делу и посланный на воронежские верфи строить посудины. Никакой в этом не содержалось издевки, а была неразбериха и глупость. Давеча не кого-нибудь, а царского живописца Ивана Безмина сделали мытарем — отослали в Разрядный приказ собирать подати. Безмин плакал, в петлю грозился залезть, а приказные считали, что с жиру бесится, коль отказывается от хлебного места.
Но Хлябин назначению не огорчился. В Ярославле у него не ладилось: заносчив был, смел указывать старым мастерам Лаврентию Севастьянову и Дмитрию Плеханову. Они платили той же монетой: каждое лыко ставили в строку. Церковь Одигитрии с Божьей помощью расписали, но едва подступились к храму Иоанна Предтечи, так нашла коса на камень. Назначенный руководителем работ Плеханов хранил строгость письма, новых веяний не одобрял — рот кривил, когда Иван подсовывал ему голландскую Библию, где святые на рисунках стояли свободно, как горожане на толковище, и окружали их обычные вещи — утварь, комоды какие-то, деревца. Ивану это нравилось, и он в подражание голландцам представил такой эскиз, что Плеханов сплюнул, а потом сказал в сердцах, чрезмерно окая:
— Ты бы еще рогатого куда-нибудь в уголок!..
На этом Ивану следовало уняться, ан нет! В следующем наброске он живописал в образе апостола Андрея Первозванного бывшего стольника Терентия Глотова, в правление Софьи Алексеевны разжалованного и битого батогами за то, что по пьяни оскоромился в Великий пост, — уж больно выразительное лицо было у стольника! Плеханов озорства не стерпел, пожаловался митрополиту. Тот прибыл смотреть эскиз самолично, долго ходил вокруг: то ли Глотов, то ли нет... Дело замяли, но Ивана от работ отстранили и эскизы его уничтожили. И тут — как избавление! — пришло из Каменного приказа повеление ехать в Воронеж. Иван быстро собрался, доехал до Москвы, получил прогонные и через десять дней уже тащился с государевым обозом по воронежской дороге.
Телеги, груженные чугунными ядрами, двигались медленно. На привалах Иван забавлялся: угольком рисовал на досках кого ни попадя. Трауернихт приметил это, подсунул оборотку чертежа, сел напротив, обведя ладонью свою физиономию, — дескать, рисуй! После долго любовался портретом, водил по бумаге пальцем, повторяя линию усов, — наконец подмигнул Ивану и спрятал рисунок за пазуху.
С этим же обозом шли пешим строем стрельцы, новые подчиненные полуголовы. Расхлябанное воинство исхитрялось напиваться на ходу, и Трауернихт собирался по прибытии на место взять стрельцов в «ешовьи» рукавицы. Рукавицы из ежа — это русские забавно придумали. Трауернихту нравились русские, но, если точнее, ему всегда нравилось происходящее вокруг, из всего он умудрялся извлекать хорошее настроение. Когда ввиду Воронежа настигли стадо колодников, которых гнали на здешние верфи, и весь обоз по русской традиции принялся сострадать и совать им куски хлеба, Трауернихт единственный радовался, что тати посажены на цепь и силы их употребятся на пользу честным людям.
Едва осмотрелся в Воронеже (но уже показал стрельцам «ешовьи» рукавицы), как получил приказ искоренить разбойников в окружных лесах. Перед походом собрал совет: были стрелецкий пятидесятник Чалов, десятские, артиллерист Кныш из поляков (он же толмач) и урядник Петр Енебеков, начальник над приданными к отряду конными. Решили идти вдоль воды, посылая в глубину леса охотников. Те наткнулись на брошенные стоянки с наблюдательными гнездами на высоких деревьях; кострища везде были свежие. Лихие люди, узнав, что идет войско, вынули из схронов награбленное и подались кто на север, кто южнее, к Астрахани. Троих все-таки изловили и до поры закованных в железа таскали с собой. Трауернихт не печалился мизерной удаче, видя победу в том, что разбойников удалось рассеять. Прочие были недовольны — этакую силищу подняли, а без толку.
К концу второй недели экспедиции, когда уже думали повернуть назад, конники Енебекова приволокли мужичонку. Тот хоронился на дереве, но был замечен и сбит на землю мушкетным выстрелом. Ковырнули ему рану шомполом, и мужичонка, захлебываясь криком, показал, что послан следить за войском старцем из Белого Скита, раскольничьего поселения в пятнадцати верстах выше по реке.
К полудню отряд Трауернихта вышел к Белому Скиту. В селе забили в колокол. Василий Небитый услышал тревожный звон на рыбалке. Жены и сына Гриньки дома не нашел и, тяжело отдуваясь, побежал к молельному дому — избе с восьмиконечным старообрядческим крестом. Уже шла служба по милому сердцу Савватия беспоповскому чину. Савватий в скуфье, черной рясе стоял торжественный перед высоким аналоем, переворачивал засаленные страницы рукописного требника, читал тонким голосом; иногда отрывался от требника, и кричал, пуская петуха:
— Настал наш час! Укрепим души верою! Умрем, смертью смерть поправ, не дадимся антихристу в руки! Плоть умертвим, но душу спасем! Разверзнется небо, спустятся ангелы, заберут праведников, а слуг антихристовых поразят молниями...
Среди покрытых одинаковыми платками голов Василий различил жену и, толкаясь, бросился к ней. Так и не уверовал он в очищение огнем. Однако не сомневался: старца ничего не остановит — всех до единого принесет в жертву.
Савватий вскинулся, услышав посторонний шум, грозно сверкнул очами. Избегая его взгляда, Василий наклонился к жене; рядом елозил по полу двухлетний Гринька.
— Пойдем, пойдем отсюда, — потянул ее за руку.
— Никонианец, слуга антихристов! — закричал Савватий, указывая на него посохом.
Кто-то вцепился Василию в пояс, он не глядя отпихнулся; Авдотья, как куль, повисла на руке. Тогда он схватил сына, вынес наружу, посадил под дерево и вернулся за женой. Поднял ее на руки, да назад не пробился. Дверь загородили бочкой со смолой (все предусмотрел мудрый старец!), и кто-то бросил в бочку горящую лучину. Полыхнуло, перекинулось на дверь. Заголосили бабы, заплакали дети. Старец поднял над головой старую, пережившую не один век икону, затянул: «Со святыми упокой...» Одумавшиеся мужики бросились на стены, к узким окошкам, принялись колотить по ним кулаками — но что пользы, сами строили, крепко. Наконец выбили раму, но только придали тяги. Дым смерчем закрутился вокруг аналоя, собрался в жуткое облако под потолком, опустился на головы жаждущих спасения. Огонь пополз по стене, прорвало прогоревшую бочку, и горящая смола потекла под ноги людям. Вопль ужаса вырвался наружу; какой-то мужик высунулся по плечи в окошко и застрял так — дикая всклокоченная борода раздиралась звериным воем, пока горели оставшиеся внутри ноги...
Пораженный, наблюдал стрелецкий подполковник Карл фон Трауернихт жуткую картину. Рядом гарцевал на коне Петр Енебеков — недавний нехристь, не догадался сложить пальцы в православную щепоть. Зато исконно православные стрельцы крестились рьяно — тремя перстами, конечно, хотя кое-кому складывать три пальца вместо двух было не в привычку. Находились и такие, кто всматривался в небо над горящей молельной раскольников, — не разверзнется ли дыра, не появятся ли ангелы с благоуханными крылами, чтобы забрать праведников к себе. Дыра не разверзлась, и вместо райских ароматов воздух заполнил запах жареной человеческой плоти...
И все было кончено. В провале окна оскалился череп с лоскутьями обгоревшего мяса. Молча пошли стрельцы по деревне — всего и нашли живых, что потерянных в суматохе ребятишек да стариков, у которых недостало сил дойти до молельного дома. Обугленные трупы схоронили в общей могиле, живых взяли с собой. Мрачен возвращался Трауернихт в Воронеж: что-то нарушилось в мире, который вращался вокруг него. В его походном ранце лежали невесть как попавшие в эти места песочные часы с надписью на подставке МЕМЕМТО МОRI. Прежде Трауернихт видел много смертей, но никогда о смерти всерьез не задумывался. С этого дня он помнил о смерти постоянно? и, может быть, потому [1695] смерть нашла его на желтых, из песчаника сложенных крепостных стенах Азова. Когда стрельцы заробели яростных турок и побежали, он один бросился в гущу врагов и был заколот, изрублен, растерзан. И ничего не дрогнуло в мире: утопающее солнце продолжало равнодушно золотить тонкие минареты.
После несчастливого для русских штурма чистить стены от кровавого месива послали рабов. Главным над ними поставили Алексея Смурного, чье положение за десять лет неволи сделалось промежуточным — и не турок, и не русский уже. Четыре года, пока был у крымчаков, приходилось тую: таскал колодки и питался объедками. Полегчало, когда купил его богатый турок Кемаль и привез в Азов. Ко времени, когда царь Петр обложил крепость, Алексей стал мазуном — рабом-приказчиком: принимал с фелюг товары, развозил по лавкам, деньгами распоряжался. Единоверцам жадный хозяин не доверял, а ему поручал большие суммы: правда, напоминал почем зря, что держит рабскую жизнь в кулаке — сожмет пальцы и красный сок польется. Увешал принять ислам — тогда, дескать, отпущу на все четыре стороны: и вкрадчиво прибавлял:
— Но сам уходить не захочешь. Зачем уходить: дом будет, жена будет, шербет будет... — И шутил: — Ах, жаль, что дочерей замуж отдал, о тебе не подумал!..
И Алексей был готов поддаться на уговоры: турки давно не казались ему нелюдями, а турецкий Аллах, которого запрещено изображать правоверным, совмещался в голове с полузабытым иконным ликом Христа. Бог един, это люди разные...
Мертвецов сбрасывали в ров, на корм воронью. Казаки не вынесли глумления над телами товарищей, пластуны подобрались под стены, хором пальнули из ружей. И пуля ударила Алексею в правый висок.
Через два месяца, после второго, тоже провального, штурма, царь Петр, осатанелый от неудач, снял осаду и увел поредевшее войско, чтобы спустя год [1696] вернуться, устрашив турок как по волшебству возникшим флотом — за одну морозную зиму выстроили два линейных корабля, двадцать три галеры, четыре брандера, а каторг, лодок, казачьих стругов не счесть. Пришедшие на помощь крепости турецкие корабли отогнали, два из них потопили. Морскую викторию отметили грандиозной попойкой на галере «Принципиум», построенной руками царя и расписанной художником Иваном Хлябиным зеленым и желтым — веселыми цветами.
Крепко запертую с моря и суши крепость взяли измором. Ослабили хватку, лишь когда турки выбросили белый флаг, и сквозь пальцы смотрели, размягченные победой, как спешат за горизонт бегущие из Азова турецкие посудины. На одной из фелюг плыл Кемаль, потерявший все состояние, похоронивший в последнюю неделю осады свою Зухру — он так и не взял молодую жену и теперь остался один, совсем один... Но горевать ему оставалось считанные часы. Сердце Кемаля разорвалось посреди моря, и тело его с привязанным к ногам грузом опустили в воду до захода солнца.
По стечению обстоятельств именно в эти закатные минуты вдове доставили веши Карла фон Трауернихта. Епанчу, кафтаны и штаны проветрили, спрятали в сундуки, книги и бумаги без разбору отправили в кладовку, где их съели мыши, песочные часы с латинской тарабарщиной поставили на комод, а сбоку комода повесили парсуну, на которой стрелецкий подполковник был как живой. Вдова Дарья Ивановна, одетая в шушун и душегрею, днями сиживала под этой парсуной, лузгала семечки и смотрела в окошко. [июль 1696; июль 7204; тамуз 5456; зу-л-хиджа 1107]
Беспорядочные попытки восстановить справедливость пользы не принесли — наглые приказные брали подношения и палец о палец не ударяли, чтобы подвинуть дело к благоприятному исходу. При том подвергалась сомнению не только причастность Дарьи Ивановны к Трауернихтам, но и претензии на родовитость самих Трауернихтов. Из-за этого Андрей Трухников, поначалу нареченный пышным двойным именем Андреас Иммануил, крещенный по лютеранскому обряду в немецкой церкви, а потом уж обращенный в православие, был означен при зачислении в навигацкую школу мещанским сыном.
Отец Мехди и дед Садыка — Виспур, потомственный слоновщик, прибыл в Персию из Индии в 1069 г. хиджры.
Окривевший, безобразный лицом Алексей Смурный появился в Черкасске с переметной сумой, пузатой от золотишка, добытого в Азове на пепелищах бежавших турок. Купил дом, затеял торговлю. Булавинский бунт пошел ему на пользу. Пока казаки куролесили, Смурный был тих, а как взяло верх царское войско, добился подряда на поставку хлебных припасов.
Гринька, сын Василия Небитого, отдан на воспитание в семью плотника, приписанного к воронежским верфям.
Христарадник Архип, другой сын Василия Небитого, укоренился на паперти церкви Феодора Студийского, научился трястись, как больной падучей. В древней каменной кладке за Москвой-рекой у него был тайничок с полушками, копеечками и алтынами. Однажды положил туда серебряный талер, выпавший из сумки иноземца, а на следующий лень обнаружил тайник пустым. Вскоре прослышал, что юродивый Онисим, живущий при церкви Козьмы и Дамиана, разменял в кружале иноземный рубль. Назавтра Онисима нашли мертвым, с веревкой на шее. Рядом с трупом валялся пустой сундучок, в котором пробавлявшийся ростовщичеством Онисим хранил сбережения. Ни одна живая душа не связала его смерть с исчезновением из Москвы Архипа.
Снова Архип объявился в Москве спустя много лет с тугой мошной, купил дом у Кузнечного моста, поставил скобяные лавки на Охотном и Рыбном рынках. Набожный до скуки, молиться ходил в церковь Нила Столбенского. Бил поклоны усердно, на исповеди плакал — но об Онисиме молчок! Сваха свела его с Трауернихтовой вдовой, почем зря просидевшей пятнадцать лет под изгаженным мухами портретом стрелецкого полуголовы...
В год, по исчислению византийских хронографов, 7208-й, в России волею царя случился год 1700-й.
Нападение шведов на Архангельск. Карл Юхан Тальк, сын пастора, лишился в бою кисти правой руки.
Юнга Фернао Энрикиш совершает первое дальнее плавание — на Яву. Там его судно стоит бок о бок с фрегатом «Петр и Павел», построенным на Зандамской верфи при участии плотника Петра Михайлова, сиречь царя Петра I, которому еще предстоит стать Великим.
Смерть армянского купца Арутюна на караванном пути из Индии, идущем по краю пустыни Тар. Теперь на месте его могилы пески. Семейное дело — торговля тканями — перешло к сыну Арташесу.
Стефан Осадковский был хорошим воином и ревностным католиком. Одним ударом разрубал пополам бычка. В бытность Сигизмунда III королем Швеции усмирял мятеж тамошних протестантов. Гибель его в Смоленске искренне оплакивалась многими.
Тимофей Осадковский, сын Стефана, двоюродный дед Тадеуша, писал хорошие, но уж очень грустные стихи. Всегда держал при себе бандуристов. Умер от пьянства.
Тадеуш Осадковский прибился к отряду подольских крестьян, партизанивших против турок. Был 11 ноября 1673-го при Хотине, когда поляки опрокинули в Днестр армию Гусейн-паши, но по малолетству сидел в обозе и лишь слышал о том, как Ян Собеский, спешившись, повел пехоту на турецкие окопы. Из-под Хотина он добрался с празднующими победу шляхтичами до Львова, там втерся в доверие к иезуитам и прожил при них два года; оттуда начал странствия по Европе.
Встреча в Освенциме с архитектором Кальвини круто поменяла его жизнь. Вместо Кракова он оказался в Венгрии, где надел австрийский солдатский мундир. Воевал храбро, но, когда надоело, без раздумий дезертировал. В Буде ему подвернулась мадьярка Маргарита; он решил пожить у нее день-два, от силы неделю, а остался на три года. Они даже обвенчались (на этом настояли ее родители, а ему было все равно); таким образом, Маргарита была женой, но в этом качестве Тадеуш ее не воспринимал. Уезжая, он кивнул ей, сел на коня, и больше они не виделись. «Я буду ждать». — сказала Маргарита, зная, что он не вернется. А он не мог объяснить ни ей, ни себе, что заставило его сняться с места, — были какие-то дела в Вене, но что за дела, он по прошествии короткого времени не мог вспомнить. В любом случае необходимость заниматься делами отпала — в Венгерском королевстве разразилось восстание Ференца Ракоци, и Тадеуш отложил возвращение в Буду. Туг как раз встретился знакомый, с которым в 1697-м под водительством принца Евгения Савойского били турок у Зенты, и с его рекомендациями он опять нанялся на военную службу — теперь уж с офицерским патентом.
Осип Яковлев странствовал по Европе. Проезжая через Венгрию, познакомился в корчме с Тадеушем Осадковским и проиграл ему в кости несколько серебряных монет. Впредь они не встречались и вряд ли когда вспоминали друг о друге. В 1705-м Осип (Иосиф Якобс) осел в Копенгагене и всерьез занялся алхимией. Приезжие из России ценили в нем знание русского языка.
В Турции суетный гетман прожил недолго. Петр I предложил обменять его на захваченного под Полтавой шведского канцлера Пипера. Турки встретили предложение русского царя с удовольствием — они разом убивали двух зайцев: избавлялись от союзника, ставшего обузой, и вызволяли союзника, который еще мог понадобиться. В опасении выдачи Мазепа принял яд. Казаки из его окружения разбрелись кто куда. О Богдане Чмиле более ничего не известно.
Иезуит Меркурио на старости лет сошел с ума, изрекал публично богохульства. Умер в тюремной камере.
Энрике Энрикиш перебирается на жительство в Макао.
[Сентябрь 1710; раджаб 1122; элул 5470; в Китае 66-й год правит династия Цин.]
[июль 1711; ав 5471; джумада II 1123] Науки давались Андрею Трухникову легко. Малый рос неглупый, но своенравный и озорной. Однажды с товарищами своими Косоротовым и Репьевым выкрасили зеленым поросенка и запустили в классы, за что были посажены на хлеб и воду; другой раз во время вечерней службы налили меду в картуз преподавателю арифметики, и тот, выйдя на паперть, покрыл голову на глазах честного народа — тут уж пришлось отведать линьков. Но и линьки не произвели должного действия — на Святки надели татарские халаты, к шапкам приделали коровьи рога, лица углем разрисовали и с дурными воплями выскочили перед санями митрополита. Последовала жалоба государю, но тот, на счастье шутников, только развеселился и наказывать никого не велел. Пока решалось дело, Дарья Ивановна вся извелась, потеряла аппетит, и едва не дошло до перешива шушунов в обратном порядке.
А тут новая напасть: сын напросился в ученики к чернокнижнику Якову Брюсу, который в верхнем ярусе Сухаревой башни, где располагалась навигацкая школа, устроил трубу, именуемую телескопом. И в ту трубу ученики разглядывали небесную твердь и звезды на ней. Конечно, Яков Вилимович был человек непростой, близкий к царю, однако ж гуляли слухи, что он знается с духами и черти к нему являются по мановению руки. Как-то Андрей принес изданную Брюсом карту, где земля изображалась в виде двух кругов. Ничего в тех кругах Дарья Ивановна не поняла, но для расстройства ей достало сыновних слов, что мироздание суть шар, несущийся в мраке, и карта сие неопровержимо подтверждает. Ужас, одно слово!
Правда, уже пол года как обсерватория Брюса стояла закрытой, а сам Яков Вилимович воевал турка, — в свободное от смотрения в телескоп время он начальствовал нал русской артиллерией. Дарья Ивановна надеялась, что поход этот затянется подольше, по крайней мере на год, — и о том горячо просила Бога. Через год Андреюшка преодолеет вторую, цифирную, ступень школы, определится на службу, а там, глядишь, женится, остепенится и о Брюсовых страстях позабудет.
И похоже, Бог услышал молитву Дарьи Ивановны. Нет, поход русской армии к реке Прут вовсе не был продлен, но положение ее сделалось таково, что немногие чаяли остаться в живых. Русский царь, уже вкусивший побед над сильнейшей в Европе армией Карла XII, самоуверенно явился в молдавские пределы с небольшим войском, но притащил с собой гигантский обоз. Ехали, как на прогулку; царица Екатерина Алексеевна увязалась за мужем и, чтобы не скучать, прихватила придворных дам. Жен, ребятишек, любовниц, челядь везли с собой царевы соратники. В пути разбивали шатры, накрывали столы, каждую выпитую чашу сопровождай пушечной пальбой. За вином вспоминали, как прежде бивали турка, — нынче его за серьезного врага не считали.
Все переменилось в июньский день, когда Петр обнаружил против своего сорокатысячного войска впятеро превосходящие силы: сто двадцать тысяч турок и семидесятитысячную конницу крымского хана Девлет-Гирея. Попятились назад, но 9 (20) июля турки замкнули мышеловку, над царем нависла угроза пленения. Слава Богу, хитроумный вице-канцлер Петр Шафиров подкупил командующего турецкой армией визиря Баталджи-пашу, и заключили мир — на условиях весьма унизительных: обязались вернуть Азов, срыть крепости Таганрог, Богородицк и Каменный затон. На бакшиш ушли все драгоценности Екатерины, а ненавистники Петра из старых боярских родов распустили слух, будто она выступила новоявленной Юдифью, расплатившись с Баталджи-пашой за спасение мужа своим телом.
После подписания мирного договора Петр покинул армию и с малой свитой поспешил на север. Брошенное предводителем войско возвращалось несколько месяцев. Крымские конники пощипывали отступающие отряды. Русские огрызались: в днепровских камышах казаки заманили крымчаков в болотную ловушку и порубили; один татарин пытался уйти вплавь, но завяз в малахитовой жиже. Его вытащили и сначала, раздраженные бесконечными поражениями, хотели казнить, но потом передумали — связали, не дав отмыться от грязи, и взяли с собой. Какой никакой, а ясырь! Позже продали его капитану Семеновского полка, накупили горилки, созвали товарищей и погуляли вволю.
Капитан привез татарина в Санкт-Петербург и посадил для острастки в подвал; больно зол был пленник: сверкал глазами, бормотал проклятия, щерил зубы — и зарезал бы, попадись ему в руки нож. Говорить не желал, даже имя выманили обманом — звали татарина Девлетом. Предполагалось, когда татарин размякнет, определить ему место на запятках экипажа. Но полтора месяца на цепи ничего не изменили, и непонятно было, что делать дальше, какую иметь с пленника прибыль. Капитан подумывал отдать его в каменные работы, но тут случились именины у морского офицера Романа Кучина. И был Девлет, ради смеха украшенный лентами, в нахлобученном лакейском парике преподнесен в качестве презента.
Кучин оказался малым добрым, положил конец издевательствам. Оковы и парик с Девлета сняли, позволили, согласно татарскому обычаю, обрить космы на голове, одели в персидский халат. Наутро после новоселья Кучин явился с ним к другу-капитану, и Девлет с кривой саблей (по-прежнему сверкая глазами и скаля зубы) маячил за его спиной — охранял, стало быть. У капитана глаза лезли на лоб: угощал Кучина и за шпагу держался — побаивался бывшего узника. Обошлось; но чудилась капитану глумливая улыбка на тонких губах татарина.
А назавтра Кучин (опять с Девлетом за спиной) участвовал в пирушке в честь отъезжающего в Данию учиться фортификации племянника Алешки Барабанова. Погуляли знатно; пьяного Алешку закутали в шубы, закинули в сани, покричали вслед — проводили.
Голова кучинского племянника полнилась всякой всячиной, говорил он с напором, умело пускал пыль в глаза. Сам царь отличил его, назначил к иноземному учению, и многие прочили Алешке изрядное будущее.
[1712] В Копенгагене молодой Барабанов быстро истратился на местные удовольствия. Пустой кошелек придал ему наглости. Он явился к доктору Иосифу Якобсу, известному всем здешним русским, и без обиняков попросил взаймы.
Облик бывшего жителя Кукуя мало изменился под влиянием годов; он был, как и прежде, неулыбчив. В настольной его книге, «О природе вещей» Лукреция, закладка лежала на странице, где утверждалось, что «не для нас и отнюдь не божественной волею создан весь существующий мир, столь много в нем всяких пороков». Отцовское состояние Яковлев-Якобс употребил на поиски философского камня, увлеченный не столько жаждой богатства, сколько стремлением разнообразить скучное существование.
Он знал об опытах Луллия, Риппла и Ситония, изучил все известное о Николе Фламмеле и вел переписку с престарелым Гельвецием. Общие занятия сблизили Иосифа с Иоахимом Галле, бежавшим от испанской инквизиции иудеем. Жил Галле вдвоем с дочерью Августой. Однажды за Иосифом пришли: Галле умирал и звал его к себе. Августа рыдала у изголовья постели. В стороне стоял лекарь с тусклым лицом. Здесь же находился нотариус: Иосифу отписывалось все имущество с условием, что он женится на Августе.
Он наследство принял, получив среди прочего тетрадь в сафьяновом переплете с подробным изложением способа изготовления желтого металла, почти неотличимого от золота. Что же до Августы, то к моменту появления Барабанова она уже отдала Богу душу, оставив Иосифу сына Иоганна Фредерика, названного так в честь Гельвеция.
Разговор беспардонного русского недоросля и копенгагенского алхимика получился витиеватым. Но оба остались довольны: Барабанов обрел средства к существованию, а доктор Якобс обзавелся агентом для сбыта талеров, отчеканенных по рецепту Иоахима Галле.
[1714] Когда Барабанову до возвращения на родину оставался год, в Санкт-Питербурх прибыли два восточных человека.
Туркмена Ходжу Нефеса прислал астраханский губернатор с вестью о найденном в Амударье золотом песке. По словам туркмена, хитроумные хивинцы отвели реку с золотоносного русла, и теперь она, некогда впадавшая в Каспий, катит воды в Арал. Появление Ходжи Нефеса предопределило судьбу Андрея Трухникова и товарищей его Репьева и Косоротова.
А вслед за ним вместе со слоном, подарком персидского шаха царю Петру, явился зверовщик Ага-Садык. Слона подвели к царскому дворцу и заставили преклонить колена. Но царю было не до экзерсисов невиданного зверя. Он готовил экспедицию к Або-Аландским шхерам. В мае русская флотилия под командой генерал-адмирала Федора Апраксина вышла в море. Кучин командовал скампавеей, и Девлет, как всегда, находился при нем.
У полуострова Гангут наткнулись на шведский флот. Долго маневрировали, пока Бог не показал, на чьей Он стороне. Установился штиль: тяжелые корабли шведского шаутбенахта Эреншельда застряли в Рилакс-фьорде с обвисшими парусами. И тогда тридцать пять маневренных скампавей по-над берегом скрытно обошли на веслах Гангут и ударили по шведам. В жарком абордажном бою на шведском флагмане «Элефант» как страшное видение размахивал саблей русский матрос в пестром халате. Хищно горели глаза на скуластом лице, плотоядно сверкала сабля, звериные звуки издавши рот. Когда швед подобрался к русскому капитану и замахнулся гарпуном (каким охотятся на крупного морского зверя), матрос в халате опередил его — ударил саблей промеж рыжих бровей; и еще раз ударил устоявшее на ногах, но уже полумертвое тело — точно вслед первому удару, и белобрысая голова развалилась надвое.
В последний миг боя на корме «Элефанта» рухнуло изображение слона. Победа русских была полная. Шведы потеряли десять кораблей и многих моряков, шаутбенахт сдался в плен. России открылся путь к овладению Финляндией, а Девлету к свободе. Спасенный Кучин отдарился за свою жизнь вольной, дал денег на обзаведение хозяйством, и к осени в петербургской Татарской слободе, что раскинулась за кронверком Петропавловской крепости, появился новый житель. Когда-то, шестилетним мальчишкой, он пинал в прикрымской степи черепушку Евстигнея Данилина. От домишки Девлета до Триумфальной пирамиды, воздвигнутой на Троицкой площади в честь гангутской победы, было рукой подать.
Уже и праха не осталось от Евстигнея Данилина, и род его пресекся на сыне Федоре. Замешался Федор в стрелецкий бунт, и хотя не на первых ролях, все равно урезали язык, клеймили и сослали в каторжные работы. Сгинул где-то на Валдае, и следов не осталось. Доставшуюся ему от отца земельку, крестьян и дворовых людишек отобрали в казну да тут же отписали отличившемуся в подавлении бунта генералу Автоному Головину. Так собственностью Головина стали данилинская Настька-Настасья с дочерью Феклой.
Жили, как раньше, ни в чем не нуждались — Головин помнил Данилина по крымским походам и распорядился его метрессу не притеснять. Но по осени головинский управляющий велел им ехать в подмосковную, дорогой Настасья простудилась и в три дня померла. Фекла осталась одна. В пятнадцать ее отдали замуж, а в шестнадцать она стала вдовой. Потом появился шанс сделать карьеру наподобие материнской — сын Головина, молоденький офицер, младше Феклы, заехав в имение на пару недель, влюбился в нее по уши и надумал взять с собой в Санкт-Питербурх. Дворня донесла об этом старому барину, и тот немедля, от греха подальше, выдал ее замуж под Тулу — там у Головиных тоже были деревни. Вскоре эти деревни перешли к промышленнику Никите Демидову, и нового мужа Феклы определили на "вододействующий" чугуноплавильный завод. Там он и погиб жуткой смертью, оказавшись на пути выплеснувшегося из ковша жидкого чугуна. Фекла в неполные двадцать лет овдовела второй раз.
Затем ее приметил выписанный из Голландии инженер и с молчаливого согласия заводского начальства взял к себе в дом. Два года прожила с голландцем почти мужней женой, пока не случилось новое несчастье. Затеяла пироги и недоглядела, как выпал уголек из печи. Когда занялось, кинулась тушить, но — поздно: и дом не спасла, и сама обгорела. Волосы опали пеплом, голый череп покрылся язвами, лицо сморщилось, превратилось в печеное яблоко. Бабка-ворожея врачевала раны деревянным маслом, травы прикладывала — выходила... Но зачем жить такой — непонятно. Голландец даже не взглянул на нее. А тут как раз Демидовы учредили богадельню для увечных работных людишек; отправили Феклу туда помирать. И померла бы, внезапное уродство проклиная, но в следующем году привезли в богадельню парня, придавленного на руднике осыпавшейся породой: красавец, косая сажень в плечах, а глаза не видят... Звали парня Григорием Гореловым, пригнали его из-под Воронежа; жил на свете один-одинешенек, родителей не помнил — нашептали ему, что были они раскольники-самосожженцы (оттого и записали Гореловым), да он в такую жуть не поверил. Стала Фекла за ним ходить, и сладилась у них любовь.
Обитали они при той богадельне насколько возможно в их положении счастливо, [1715] родили сына Афоньку и дожили до глубокой старости.
В 1127 год хиджры в месяц шаабан, именуемый правоверными ал-муаззам — «почитаемый», в «белую» ночь накануне дня перемены киблы, когда сотрясается дерево жизни и дни людей, чьи имена записаны на опавших листьях, обретают предел, час в час с Афонькой, родился Мансур, правнук Кемаля и Марии Осадковской. В шестнадцатый день месяца, по окончании поста, закатили пир. Когда острый, похожий на луну в первой четверти кривой нож перерезал горло жертвенного барана, Тадеуш Осадковский, как всегда, находился в дороге.
В битве при Денене его правую руку нашла сабля французского драгуна; левой он зажал хлещущий кровью обрубок и смотрел, как еще живые пальцы лежащей на земле руки скребут эфес шпаги. Залечив культю и пристроив на место кисти железный крюк, он решил поскорее добраться до Маргариты — и всячески оттягивал этот момент, переезжая из города в город и часто удаляясь от цели. Логики в его поступках было мало, он вообще был странный — всегда странный. Жесткий, даже жестокий человек уживался в нем с романтиком, тяга к изощренным приключениям сочеталась с ленью, тщеславие с самоуничижением, щедрость с расчетливостью, доходящей до скаредности, а подъемы духа чередовалась с приступами нравственной слабости, когда самое темное в человеке выходит наружу. На его совести были смерти, но еще больше людей он от смерти спас. Он не был добр, но старался быть справедливым, а несправедливым бывал чаще всего к себе.
Теперь он, наконец, возвращался в Буду по местам, которые совсем недавно были ареной борьбы за Испанское наследство. Он пролил кровь, очень много крови, — значит, заслужил хотя бы маленький кусочек этого наследства, которое делили и никак не могли поделить европейские монархи; однако пересекая изрядно увеличившиеся после войны владения Габсбургов, не испытывал никаких чувств — словно эта война не имела к нему отношения. То ли ранение было причиной, то ли возраст, но в последнее время Тадеуш Осадковский жил с постоянным ощущением усталости. А усталому нужен дом. Пятидесятитрехлетний утомленный жизнью калека возвращался доживать.
В Буде прекрасной мадьярки Маргариты он не нашел. И не нашел дома, в котором прожил свои лучшие три года, — на его месте возводили какие-то стены. В ближайшей харчевне ему рассказали о пожаре, а когда вино развязало языки, добавили, что пожар был не случаен, — отец и братья Маргариты примкнули к Ференцу Ракоци и после решающего поражения от габсбургских войск бежали с ним в Россию. Там же, вероятно, следовало искать и Маргариту. Тадеуш расплатился, сел на коня и поехал дорогой, которой возили столь любимое русскими царями токайское. Он взбодрился — цель отдалилась и, значит, жизнь, продолжалась, а находиться в пути было его обычным состоянием.
Но проезжая Львов, как будто забыл о Маргарите и повернул на юг, к Каменцу. В ясный осенний вечер, когда желтеющие листья, если смотреть на них против заходящего солнца, кажутся черными, он въехал в город, в котором родился. Изношенный мешочек сердца изнемогал, почти не бился, ибо среди листков, оторвавшихся от дерева жизни в ночь на пятнадцатое шаабана, был и его листок. Сердце остановилось, когда Тадеуш Осадковский спешился на раскисшей обочине, с которой начал путешествие по жизни с дорожным ранцем за плечами. Местные жители подобрали труп, закопали на краю кладбища в безвестной могиле, и долго еще ходила по окрестностям легенда о мертвеце с раздвоенным железным крюком вместо руки, который по ночам поднимается из-под земли, но никого не трогает и все ищет, ищет чего-то.
В осень 1715-го случилось еще несколько смертей. В сентябре, в первый морозный день, утонул при переправе через Неву Иван Хлябин, в начале жизни иконописец, позже назначенный расцвечивать корабли на воронежских верфях, а с основанием Санкт-Питербурха приписанный к «гридорованному», то бишь гравировальному делу в тамошней типографии. Тело не нашли, панихиду справили в Симсоновской церкви. Сыну его Ефиму, ученику Славяно-латинской академии, что обосновалась в московском Заиконоспасском монастыре, сообщили о гибели отца с большим опозданием. Чуть позже оспа унесла жизнь Алексоса, сына Алексоса-Юсуфа. Второй Алексос хорошо метал нож, но сверх этого ничему не выучился; впрочем, среди своих был человек уважаемый. Умение владеть ножом он сполна передал сыну, тоже клефту и тоже Алексосу, и тот уже не раз употребил его в деле. В октябре умер Энрике из рода Го, а спустя две недели его жена-метиска. Их сын, узкоглазый португалец Фернао, будущий Федор Иванович, боролся в это время с муссонными ветрами у восточного побережья Африки и узнал о смерти родителей нескоро. В казачьей столице Черкасске отдала Богу душу жена местного богатея одноглазого Алексея Смурного. Сын Смурного, двенадцатилетний Степка, избалованный малый, шел за материным гробом в кафтане с серебряными галунами, размазывал слезы. И наконец, ноябрьской ночью в Тихвине замерз по пьяному делу подпоручик Барабанов, оставив без средств к существованию супругу Флорентину, урожденную Кальвиневу. К середине зимы в семье ожидалось прибавление, и положение вдовы казалось совершенно безвыходным. Жену Барабанов сыскал в Польше, когда возвращался из датского учения; там же промотал талеры, полученные на прощание от доктора Якобса. Всем хороши были талеры, совершенно как настоящие; и как настоящие быстро, к сожалению, кончились.
Намыкалась бедная Флорентина (едва ли не копируя свою мать после смерти мужа, архитектора Кальвини), но потом надоумили ее искать защиты у набирающего силу генерал-адъютанта Виллима Монса. Так и сделала: выбрала минуту, когда Монс на Партикулярной верфи перебирался из саней в буер для катания по замерзшей Неве, бухнулась животом на сугроб, протянула челобитную и заголосила — на русский манер, но французскими словами. Куртуазнейший из куртуазных петербургских кавалеров Монс велел своему секретарю Егору Столетову несчастную поднять, успокоить. За протекции он привык получать звонкой монетой (однако не брезговал, к примеру, и шелковыми чулками), но при стечении народа — ах, как приятно прилюдно делать добро! — знаменитый придворный взяточник объявил, что будет платить вдове Барабановой пенсион из собственных средств. Егор Столетов, угождая патрону, немедля прибавил, что берет вдову в дом, дабы обучала она его детей французскому и польскому языкам, да приличным манерам.
Человек Столетов был приметный. Бывший служитель царицы Марфы, жены царя Федора Алексеевича, позже писец адмирала Федора Апраксина, он обрел при Монсе такую силу, что многие искали его расположения и даже светлейший князь Меншиков на всякий случай не обходил Егора Михайловича презентами. Так что удачно все устроилось для горемычной вдовы. [1716] Ребенка, рожденного в доме Столетова, нарекли Феодосием, что по-гречески означает «дар Божий». Получился настоящий богатырь — в крепкую барабановскую породу.
И другие дети появились на свет, отчасти возместив смерти предыдущего года. У сотника Петра Енебекова и второй его жены Анфисы, привезенной из Белой Церкви украинки, дочери хорунжего Чмиля, родился сын Помпей. Первая жена померла давным-давно, дети от нее повзрослели и разлетелись кто куда, потому радовался позднему сыну сотник без меры. Был трезвый, рассудительный человек, а тут загулял — хмельной пританцовывал с младенцем на руках и напевал:
— Пома, Помка, Помочка!.. Пома, Помка, Помочка!..
Отдавал сына кормилице и спешил навстречу новому гостю. Застольные речи гласили, что быть Помпею полководцем не хуже римского тезки и неустанно молотить шведов и турок.
Сразу два младенца народилось в доме купца Архипа Васильева. Одним в Страстную пятницу опросталась жена Дарья Ивановна; другим, девчонкой, результатом прошлогодней побывки Андрея Трухникова, — кухарка Глашка. О кухаркиной беременности узнали в последний момент — до этого прелюбодеяние умело скрывалось, а тут Глашка решила объявиться и денег потребовала на содержание будущего младенчика. Дарья, сама с животом, вцепилась Глашке во власы. Обе повозились, покатились по полу, грянули грузными телами в комод. Сверху на них опрокинулись уставшие стоять на одном месте песочные часы. Дарья схватила их — хотела стукнуть противницу, но та отклонила удар, и чей-то — чей, не разберешь! — ноготь проскреб по дереву, оставляя царапину рядом со следом от посоха старца Савватия.
Архип Васильевич разнял их, жену уложил, успокоил. Выгнать Глашку не позволил: не по-христиански так поступать, особенно в канун Пасхи — а наутро Дарье пришел срок рожать. Избавилась от бремени без труда; как пришла в себя, сказала с усмешкой, будто продолжая прерванный разговор:
— Пока праздники, пусть живет!..
В пасхальную ночь у Глашки начались схватки; девочка родилась крепкая, но сама Глашка кровью истекла и наутро померла. Крестили детей вместе: мальчика назвали Тихоном, девочку — Марией. Обоих, скрепя сердце, записали своими, повивальной бабке заткнули рот рублем. Андрей Трухников, несостоявшийся Андреас Иммануил фон Трауернихт, увидел дочь в июне.
Аукнулась ему потеря дворянского звания! Высшие навигаторские классы для него закрылись, и определили Андреюшку писарем на адмиралтейские верфи в Питербурхе, после перевели в Кроншлот. Он был все тот же шалопай: однажды поздней осенью поспорил, что выспится между ребер недостроенного корабля, и чуть не утонул — ветер среди ночи повернул течение Невы вспять, волны выплеснулись на берег, и корабль со стапелями ушел под воду. Спас канат, за который ухватился в кромешной тьме и, перебирая руками, добрался до тверди. На рассвете увидел, что стоит на сарае у канатной сучильни, как на острове, а вокруг полощется деревянный мусор. Стал орать, на вопли приплыла галера, сильная рука потащила его на борт — опомнившись, узнал царя. Хохоча, самодержец протягивал чарку: отогревайся, раб Божий!
Бумажной работой Андрей тяготился. Накануне известия о рождении дочери умудрился в одном месте приписать лишний нолик, зато в другом потерял сразу два и прибавил единичку; когда опомнился, ошибку искать поленился, намарал подходящую, как показалось, цифру, и вышло, будто при строительстве бомбардир-галиота израсходовали ценного казанского дуба вдвое сверх обычного. Дело раскрылось: заподозрили великое воровство, Военно-Морская канцелярия учинила розыск. Когда выяснилось, что в переполохе виновен писарь, негодяя приговорили отдать в солдаты, а прежде бить батогами.
Спас старый друг Яков Репьев, назначенный в хивинскую экспедицию прапорщиком — бросился к своему начальнику, озабоченному поиском знающих морское дело людей. Тем начальником был царский любимец сын кабардинского бека Девлет-Кизден-Мурза, после святого крещения Александр, по рождению получивший титул русского князя и фамилию Бекович-Черкасский, а по заслугам, за исследование берегов и составление карты Каспийского моря, звание капитана Преображенского полка. Петр вручил князю собственноручно писанную инструкцию, в коей первым пунктом значилось исследовать на предмет золота прежнее русло Амударьи и, если возможно, вернуть реку в естественные пределы. Ходжа Нефес, с которого все началось, обустраивался в это время в Татарской слободе, по соседству с домиком тезки Бековича-Черкасского — гангутского героя Девлета.
Что врал Репьев о талантах товарища, навсегда останется тайной, однако князь вступился за горе-писаря и затребовал в экспедицию. Таким образом судьба подобно качелям вознесла Андрея Трухникова над пропастью и вернула обратно уже в урядническом чине сержанта, в коем он и приехал в Москву, дабы повидаться с матушкой перед дальней дорогой.
При виде сына в новеньком с иголочки мундире и в коротком паричке, Дарья Ивановна оробела и вместо лелеемых укоризн, упала ему на грудь, запричитала нескладно. В голос ей запищал потревоженный высокими звуками младенчик. Андрей оставил мать, подошел, встал между люльками.
— Которая? — спросил растерянно; свертки в люльках были одинаковы. И неуверенно показал на хнычущего ребенка: — Эта?
Полез за пазуху, добыл сахарный пряник.
— Куда ж ей пряник-то? Рано еще! — всплеснула руками Дарья Ивановна. — Ты ее возьми, покачай, не бойся!
Андрей положил пряник на комод, наклонился над люлькой. Из-под обшитого тесьмой чепца таращились круглые глаза. Кисло пахло мокрыми пеленками. Он просунул руки под сверток, брезгливо поморщился, попав пальцами во влагу, и осторожно, не сгибая локтей, вытащил дочь из люльки. Одна и та же печать изумления запечатлелась на лицах — маленьком, не сформированном до конца, и большом, круглом, с порыжелыми от табака щегольскими усиками. Потом личико дочери, недовольной переменой положения, исказилось и превратилось в сплошной кричащий рот. Отец стоял, нелепо вытянув руки со свертком. Дарья Ивановна вмешалась, забрала внучку у сына, убаюкала. Тихон, словно понимая, что не до него сейчас, тихо пускал пузыри.
Для Дарьи Ивановны, вынужденной отвлекаться на малых детей, три дня, проведенные в Москве сыном, пролетели незаметно. Андрей маялся, раздражаясь от одного вида отчима. Набожный Архип Васильевич не расставайся с Евангелием, любимое выражение его было «не по-христиански». Андрей же, согласно новым веяниям, Бога всуе не поминал, обожал похабщину и, если приходилось выбирать между попойкой и посещением церкви, не колеблясь, выбирал попойку. В день отъезда он не утерпел: пока мать хлопотала, собирая провизию в дорогу, прервал на полуслове евангельские чтения и с нарочитыми подробностями рассказал отчиму, как матросы пользуют непотребных девок. Тот выслушал молча, не зная, как отвечать, только побагровел; а пасынок откинулся на стуле и молвил важно:
— Продолжайте, батюшка. На чем там остановились? Мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие?
Отчим охнул, сжат кулак так, что хрустнули пальцы. Однако сдержатся, сказал:
— Бог тебя простит!
Встал из-за стола, как будто ничего не случилось, и отправился в Охотный ряд договариваться с поставщиками. Вернулся к вечеру, когда пасынка след простыл. Дарья Ивановна никаких вопросов не задала, и зажили они прежней жизнью.
Андрей весь этот вечер провалялся в телеге, катящей по шляху, которым двадцать с лишком лет назад шел Карл фон Трауернихт. Под голову подложил ранец с тетрадями, перьями, чернильными склянками, тригонометрическими приспособлениями. Там же лежали песочные часы в футляре темного дерева, прихваченные из дому на память.
Ночь наступала теплая, тихая, умиротворенная. В такую даже самые беспокойные дети не тревожат своих пестунов. Крепко спал в Туле младенец Афанасий, рожденный с перепонкой между двумя пальцами на правой ноге правнук Готлиба Карла Иеронима по прозвищу Солдатик. Спал в Эдирне младенец Мансур, прапрапраправнук пана Стефана Осадковского. В Москве спали младенцы Тихон и Мария, внук целовальника с Земляного вала и внучка стрелецкого полуголовы. В «парадизе» русского царя Санкт-Питербурхе, на Городском острове, спал младенец Феодосий, внук флорентийца Кальвини, а вблизи недавно погорелого гостиного двора, в двух шагах от питейного заведения «Австерии», пускал во сне пузыри младенец Помпей. Отца Помпея, Петра Енебекова, прочили в хивинскую экспедицию капитаном, да как раз когда решалось дело, с ним случился удар. Выпил кофий, собираясь ехать в полк, вышел на крыльцо и упал — левая сторона тела вмиг одеревенела...
Сделали привал у небольшого озерца, развели костры, откашеварили. Под протяжное солдатское пение Андрей Трухников заснул и тоже обрел сходство с младенцем: рот раскрылся, брови сошлись к переносице...
Проснулся он бодрым и свежим. Солнце вставало прямо из воды, его отражение разлеталось тысячью осколков. Ранние птицы носились за стрекозами. У философов в такие утра иногда рождаются бессмертные мысли, которые облекаются в бессмертные фразы. Но сержант Андрей Трухников не имел склонности к отвлеченным размышлениям и просто завалился с трубкой на телегу. Славно было смотреть на ленивые облака, уплывающие за голову. О том, что осталось позади, уже не помнилось; жизнь состояла из будущего.
В той же расслабленной позе он лежал на носу лодки, которая выплывала из Волги в Каспий. Морем, оставляя на берегах отряды для постройки крепостей, доплыли до урочища Красные Воды, где князь полагал прежнее устье Амударьи. Отсюда в Хиву отправили посла в сопровождении малой охраны — тем демонстрируя мирные намерения: помнили, что трижды в последние годы просился хивинский хан Шах-Нияз в русское подданство. Но прошли все сроки, а от посла ни слуху ни духу. Тогда снарядили другое посольство, с надлежащим числом вооруженных людей под командой прапорщика Якова Репьева. Но азиатские пески опять поглотили русских без следа.
Туркмены-кочевники, извечные противники хана, доносили о военных приготовлениях Хивы. Князь оставил в Красных Водах гарнизон, а сам вернулся в Астрахань за новым войском. Трухников уже был взят адъютантом — он легко сносил походную жизнь, при том худо-бедно владел писарским ремеслом. Всю зиму готовили поход, к концу февраля явилось пополнение. В числе прибывших Трухников обнаружил Илью Косоротова. На радостях устроили гулянку, которая закончилась безобразной дракой. В донесении астраханского губернатора царю говорилось, что «подпрапорщик Косоротов попоено ругал майора мурзу Тевкелева, а майор Тевкелев нанес удар палкой по голове, отчего Косоротов вызвал его. При разделке Косоротов шпагой Тевкелева поколол несильно. Обоих взяли под арест, где обретались до поручительства Преображенского полка капитана князя Черкасского».
Бекович-Черкасский без затей зачитал драчунам статью из «Артикула Воинского», согласно коей поединщиков следовало вешать без разбора на правых и виноватых.
— Услышу еще раз о таких подвигах, — сказал с мягкой улыбкой. — велю тогда властью, данной мне государем, пожаловать вас двумя столбами с перекладиной. Рядом качаться будете... А теперь пожмите друг другу руки. Хочу, чтобы установилось меж вами согласие.
[1717] Наконец собрали почти десятитысячное войско и на святой неделе выступили на Хиву сухим путем. Прошли Гурьев, на переправе через реку Эмбу князя настиг гонец от Петра с повелением послать в Индию надежного человека, чтобы разведал тамошние способы добычи золота. И выяснилось, что лучше Тевкелева никого не найти: и язык туземный знает, и в Персии, через которую предстояло ехать, бывал. Для научных изысканий с ним отправили немца-инженера и Косоротова. Трухников с Косоротовым обнялись (напоследок, недолго думая, Андрей подарил другу часы с надписью МЕМЕМТО МОRI) — и пыль заклубилась вслед ушедшему в индийские земли отряду.
А войско Бековича-Черкасского еще месяц двигалось по степи, прошло по краю Аральского моря и в ста двадцати верстах от Хивы, близ урочища Карагач, встретилось с передовыми отрядами хивинцев. Бекович-Черкасский был приглашен в Хиву для переговоров, куда и прибыл с отрядом гребенских казаков. Остальное войско разделили на пять частей и определили на постой в разные города — в одном месте, по утверждению хивинцев, прокормить его было никак нельзя.
Встречали Бековича-Черкасского с восточной пышностью. Глашатаи бежали впереди кортежа, кричали гортанно, жаркий воздух дрожал от пронзительных трубных звуков. Под проживание князю со свитой отвели богатые покои, в коих столы ломились от фруктов и сладостей. Во дворе то и дело предсмертно блеял барашек; не гас огонь под громадными котлами, в которых варился рис. Дни летели, как во сне, Андрей Трухников пил-ел, валялся на мягком диване, нежился в знаменитых банях, построенных Ануш-ханом. Но больше всего ему нравились рынки: многоцветные, забитые под завязку товарами, дешевые. И люди вокруг были радушные, улыбчивые. Хотелось веселится вместе с ними и делать им приятное. Он неожиданно оказался в раю.
Командиры отрядов, разошедшихся по городам ханства, наперебой сообщали о гостеприимстве хивинцев. В одном из донесений упоминался выкупленный у местного князька прапорщик Репьев. Бекович-Черкасский радовался, что все решается по-хорошему, и ради мира не корил хивинцев за пропавшие посольства. И не торопил: переговоры шли по-азиатски церемонно, неспешно. А в это время во исполнение тайного приказа Шах-Нияза точились ножи. Повсюду в один и тот же недобрый ночной час ханские воины напали на потерявших бдительность русских и перебили почти всех. Андрей услышал шум, вскочил раздетый, схватил сержантскую алебарду. А в двери уже валила визжащая орда. О, как он бился — доблестному Карлу фон Трауернихту не было бы стыдно за сына! От покоев князя его оттеснили, но он по трупам проложил путь на галерею, спрыгнул со второго этажа и, круша по дороге все живое, понесся к казачьим шатрам, откуда слышались звуки боя. Наперерез ему побежали воины с копьями, он свернул вбок, запетлял, нанося без разбору удары, и не понял, как попал в переулок с глухими заборами. Шум толпы притих, на мгновение он решил, что оторвался от преследователей, перевел дух, и тут с обеих сторон переулка хлынули люди с факелами, не воины — обычные горожане, те самые, что радушно улыбались на рынках. Андрея окружили, прижали к стене — камни посыпались градом. Он выронил алебарду, упал, закрывая голову окровавленными пальцами. Но явились стражники, древками копий разогнали горожан и поволокли Андрея в яму, куда через решетку заглядывали крупные южные звезды, каких не видно даже в Брюсов телескоп!
Жизнь продлилась ненадолго: утром его с другими несчастными. которым не повезло погибнуть сразу, повели на казнь. Тела оттаскивали в сторону, и они понемногу образовали гору; головы воздевали на копья. Ветер, по обыкновению, полировал принесенным из пустыни песком деревянные колонны Джума-мечети. Зависшее в зените солнце уже раскалило майоликовые облицовки зданий, когда Андрей дождался своей очереди. Последней покатилась голова князя Бековича-Черкасского, и ее тоже насадили на копье, и по древку заструилась, высыхая, кровь. Хан Шах-Нияз встал с убранного драгоценными камнями кресла под балдахином и перебрался в носилки. С утра нездоровилось, сердце билось где-то у горла, и хотелось прохлады.
Едва ли несколько десятков русских спаслись в беспощадной сече. Питербурха весть о гибели Бсковича-Черкасского достигла поздней осенью. Царь погоревал и отложил среднеазиатскую политику на потом. Но долго еще по одному, по двое выбирались из хивинской западни русские ратники.
[1718] В следующее лето казаки привезли в Астрахань подобранного в степи безумного человека, в котором узнали прапорщика Репьева. Бедолагу взяли из милости на двор к губернатору. Жил тихо, в минуты просветления писал безадресные письма. Прижитого от него дворовой девкой мальчишку Захарку записали в крепостные.
Смерть прапорщика никого всерьез не огорчила. А вскоре после того, как его закопали в общей могиле, в Астрахани объявились майор Тевкелев и подпрапорщик Косоротов, отправленные Бековичем-Черкасским в Индию. В персидском Астрабаде их бросили в темницу, где и сгнили бы, да вмешался Артемий Волынский, русский посол при шахе, выкупил соотечественников. Отнятые у пленников вещи достались стражникам; часы брата Меркурио прошли через несколько рук, и наконец на базаре в Исфахане их купил богатый армянин Арташес младшей дочери на забаву.
Тяжело пережил гибель хивинской экспедиции Петр Енебеков. Болезнь, уберегшая его, быть может, от плахи, отступила (хотя иногда немели пальцы), но на службу больше не ездил. Перед отставкой его запоздало произвели в секунд-майоры. День-деньской он проводил на завалинке; облысел, отрастил висячие усы и приобрел сходство, в особенности когда надевал халат, с мурзой Хаджи Ахмедом. Сын Помка рос и уже вовсю погонял деревянную лошадку.
[1721] В сентябре объявили о Ништадтском мире, увенчавшем победу в Северной войне и содеянный Петром «метаморфоз» России. Празднества пошли чередой: громыхали пушки, фейерверки пронзали небеса огненными фонтанами, народ толпился на площадях, где на гигантских кострах жарились целиком быки с позолоченными рогами и стояли бочки с вином. Не забыли прежних героев: 4 ноября во двор к отставному секунд-майору явился нарочный с приглашением к губернатору на праздничную ассамблею в честь ништадтских переговорщиков Брюса и Остермана. Из сундука извлекли зеленый мундир, начистили пуговицы, подлатали траченные молью места. Петр Енебеков надел парик, которым в последнее время пренебрегал, поцеловал сына и отбыл. Вернулся заполночь просветленный, долго молился. Жена уложила его, погасила свечу. И почти сразу проснулась от мужниного крика: секунд-майор продолжит воевать. Опять заснула и под утро снова проснулась — от чего непонятно, беспричинная тревога накатила. Прислушалась — за окном свистел ветер и как будто звонили колокола, но в доме было тихо, покойно; в углу, за ширмой, посапывал Помка. Встала поправить сыну одеяло, и тут — показалось — на дом посыпались камни. Сын заплакал с испуга, бросилась к нему, прижала к себе. Снова заколотило по крыше, по Петр не пошевелился. Не выпуская сына из рук, Анфиса потормошила мужа: ни ответа, ни движения. Томимая страшным предчувствием, посадила сына на постель рядом с отцом, зажгла свечу и — увидела оскаленный неживой рот. Закричала, упала мужу на грудь, а ветер, как взбесившийся, бил, бил по крыше, по стенам, по окнам. Рассыпалось оконное стекло, злой холодный воздух влетел в комнату, вода плеснула под стеной. Лихорадочно, почти не соображая, Анфиса одела сына, оделась сама и опять села возле окоченевшего тела. Вода все прибывала, на полу уже было по щиколотку...
Их спасли приплывшие на лодке работные люди.
Это было самое сильное наводнение со дня возникновения северного «парадиза». Могучий ветер таскал по улицам сорванные с якорей суда, волны плескались даже в царских хоромах. Утонувших считали сотнями, не хватало гробов, похороны растянулись на неделю. Отставного секунд-майора Петра Енебекова погребли на кладбище Александро-Невского монастыря. Когда-то на этом месте новгородский князь Александр Ярославич нанес «печать» на лицо шведскому воеводе Биргеру, и позже был поименован за ту битву Невским.
[1722] А через несколько месяцев беда пришла в дом армянского купца Арташеса. Кочевые племена афганцев-гильзаев, как лава из прохудившегося вулкана, залили империю Сефевидов. Пал Исфахан, началась жуткая резня. Державшие в своих руках персидскую торговлю армяне, жители района Джульфа на левом берегу Зайендеруда, покинули несчастную столицу, но Арташес замешкался — подвела жадность. Ночь без сна грузили на арбы добро, и, когда запрягли быков и приготовились выехать за ворота, оказалось, что бежать поздно: гильзаи под стенами города. Отдуваясь, толстый Арташес поднялся на крышу, откуда хорошо просматривались купола на площади Мейдане-Шах. Горела Шахская мечеть, западнее нее стлался дым над дворцом Али-Капу, и самое страшное — по мосту Аллаверди-шаха к Джульфе неслись всадники. Задыхаясь от страха, Арташес скатился во двор, заметался между арбами с дорогим сердцу скарбом, придавая законченность картине всеобщего ужаса. И вот уже конское ржание раздалось за забором. Миг спустя в ворота тяжело ударили.
— Откройте! — приказал Арташес слугам. — Все равно придется открыть!
А сам опустился на ступени — ноги не держали. Во двор въехали всадники в запыленных чалмах. Спокойно, будто не замечая Арташеса и слуг, осмотрели арбы, удовлетворенно поцокали языками; одни распахнули пошире ворота и вывели быков, другие, все также не обращая внимания на хозяина, направились в дом на крики стенающих женщин. Арташес устремился за ними, и тогда шедший замыкающим гильзай сделал короткий взмах, и — Арташес провалился в темноту.
Он очнулся ночью, на террасе, в липкой кровавой луже. Стояла тяжелая тишина, пахло горелым, небо освещали пожары, и звезды трепыхались в дыму, как рыбы в сети. Арташес поднялся на четвереньки; померещилось: кто-то есть на нижнем этаже. Держась за стену, он дошел до сардаба, бассейна под домом, нащупал светильник, изрядно повозившись, зажег. О, ужас — в воде плавали трупы слуг!
Всю ночь он то ходил, то, когда оставляли силы, ползал по дому — звал жену и дочерей. Но они пропали бесследно.
[1723] Прошли месяцы. Гильзаи отхлынули, как уходит после разлива разбойничья мутная вода; рана на лице Арташеса превратилась в безобразный шрам, пересекающий лоб, переносицу и верхнюю губу. Ополовиненный нашествием, прежде шестисоттысячный Исфахан восстанавливался — в город опять пошли торговые караваны. С одним из них приехала женщина, вечером она постучала в ворота Арташеса. Слуга впустил ее; она выпростала из-под паранджи руку с песочными часами и так предстала перед Арташесом. А он не узнал под паранджой свою младшую дочь Варденик! Гильзаи отделили Варденик от матери и сестер и продали пожилому кочевнику Масуду, который возил ее на белом верблюде; а потом девочка сбежала, и ее подобрали караванщики.
Когда Варденик скинула паранджу, Арташес заголосил от счастья, как баба; но тут дочь повернулась в профиль, и он увидел живот — и живот был огромен! Как же он сразу не заметил: живот был больше всей остальной Варденик?! Наутро Арташес позвал слугу — их разговор легко реконструировать, исходя из дальнейших событий. Слуга получил средства для обзаведения собственным хозяйством и повел Варденик под венец. Доол и зурна звучали нерадостно, хотя невеста в специально сшитом широком платье танцевала как ни в чем не бывало.
Рожденную в шестой день месяца сафар смуглую девочку назвали древним армянским именем Шаандухт.
В славном городе Баку, недавно отошедшем от Персии к России, этот день выдался жарким. Прапорщик Косоротов, накануне вернувшийся из тяжелой двухнедельной рекогносцировки, до вечера пролежал в гамаке под навесом. Рядом на столике истекала соком располосованная на части дыня.
[1724] Спустя десять месяцев в Александро-Невский монастырь доставили водным путем мощи его небесного покровителя. Царь сам правил лодкой, которая везла святые кости. При коленопреклоненном народе под пушечную пальбу гроб перенесли в только что освященную Александровскую церковь. (С тех пор обыкновенных секунд-майоров на монастырском кладбище не хоронили, разве что случайно. Могила Петра Енебекова не сохранилась. А у входа в Александровскую церковь после революции закопали большевиков Либхина, Фишмана и Марусю Мудрецову.)
...Среди прочих кланялся мощам камергер Виллим Монс, покровитель Флорентины Барабановой. На нем был отороченный серебряным позументом бархатный кафтан, парчовый жилет, вышитый серебром пояс, шелковые чулки и башмаки с серебряными пряжками, а на голове пуховая шляпа с плюмажем. Картину дополняли перстни на холеных пальцах. Небывалых высот достиг этот ничтожный франт. Как бы само собой в руках Монса сосредоточилось управление собственностью императрицы — всеми ее имениями и людишками; и даже монастырские обители, бывшие под покровительством ее величества, присылали ему финансовые отчеты; от него зависел прием на дворцовую службу, назначение жалованья, раздача наград и пособий; он же разбирал челобитные на имя Екатерины, вел переписку с поставщиками, ведал устройством увеселений. Монс неотлучно сопровождал императрицу, и не то удивительно, что красавец камергер забрался в ее постель, а то, что царь явил необъяснимое простодушие и так долго не замечал очевидного.
Нам Монс интересен лишь тем, что его падение повлияло на судьбу Флорентины Барабановой. В вину фавориту вменили конечно же не прелюбодеяние, а взяточничество и казнокрадство. Осудили наскоро, на стенах петербургских домов развесили прокламацию: «...16-го числа сего ноября, в 10 часу пред полуднем, будет на Троицкой площади экзекуция бывшему камергеру Виллиму Монсу, да сестре его Балкше, подьячему Егору Столетову, камер-лакею Ивану Балакиреву...», и точно в назначенное время голова Виллима Монса скатилась под ноги палачу. Егора же Столетова как пособника казнокрада били кнутом и сослали на каторжные работы в крепость Рогервик.
Флорентина Барабанова с восьмилетним сыном опять оказались на улице. Сбережений хватило, чтобы снять лачугу на окраине; вдовьей пенсии из средств Монса ее тотчас лишили.
[1725] В празднование нового года Флорентину будто бы видели пьяной вблизи солдатских казарм среди непотребных девок. На Крещение она ушла из дому — пообещала сыну вернуться с медовым пряником и не вернулась никогда. Феодосий остался сиротой...
А в Зимнем дворце, тяжко мучаясь, умирал император. После казни Монса он побывал на Олонецких заводах, где самолично выковал пару пудов железа. Назад возвращался водой. Когда поравнялись с полузатопленной баркой, первый бросился спасать тонущих солдат и с полчаса пробыл по пояс в ледяной воде. Застудил без того больные почки, и теперь кровавый гной выходил из него кусками. Беспомощный, царь кричал от боли и каялся в грехах. А в соседней комнате жена, изменщица Екатерина, обсуждала с Меншиковым, Бутурлиным и Толстым план государственного переворота.
И все — Петр умер.
В Архангельск горькую весть привезли в первые дни февраля, вместе с манифестом о вступлении на престол Екатерины. Мороз был такой, что струя воды падала ледышками. Капитан английского барка «Святой Мартин» португалец Фернао Энрикиш узнал о смерти русского царя в доме кормщика. Выпили за помин души по полной; и за новое правление — тоже по полной... А что с Фернао Энрикишем было дальше, уже известною. [февраль 1725; шват 5485; джумада I 1137]
Пока внук китайского рыбака капитан Фернао Энрикиш превращался в Федора Ивановича, произошло много событий. Не будем выстраивать их по ранжиру, отделять главные от второстепенных — в сферах более сведущих расклад может оказаться совсем иным. Воспользуемся исключительно хронологией.
[1726] Ефим Хлябин рукоположен и получает приход в Устюге.
[1727] Умирает императрица Екатерина I. Ходят слухи, будто причина смерти в отравленной груше, поднесенной заговорщиками, но это сущая ерунда — правящему Верховному тайному совету незачем избавляться от покорной его воле императрицы.
У Алексоса, внука Алексоса-Юсуфа, рождается сын, тоже Алексос.
Внук Петра Великого, полный тезка его — Петр Алексеевич, коронуется в Москве, в Успенском соборе.
Построенные по чертежам великого воина и плохого короля Карла ХII шведские фрегаты «Йылдерин» и «Ярамас», чьи названия, прочитанные подряд, означают по-турецки «Вот я приду!», недвусмысленно демонстрируют флаг чуть ли не у Котлина.
Сын Тадеуша Осадковского и Маргариты, переделавший на русский манер свое венгерское имя Шандор и усекший фамилию отца — ныне зовется Федор Осадков, — взят переводчиком в Коллегию иностранных дел.
[1728] Появляется на свет русский первенец Фернао Энрикиша — сын Иван.
Попадья рожает Ефиму Хлябину дочь Елизавету.
Иоганн Фредерик прибываете рекомендациями в Гамбург и нанимается учителем в семью пивного фабриканта. Вечерами он музицирует (чему специально обучался в детстве, равным образом постигнув науку извлечения звуков из скрипки и клавесина) и показывает перенятые от отца химические фокусы.
[1729] Шайка бездомных малых, Феодосий Барабанов, тринадцати лет, в том числе, грабит купчиху, юные тати пойманы, жестоко биты и отданы в строительные работы.
[1730] Оспа уносит жизнь юного царя Петра II. Настает, показалось многим, час Елизаветы Петровны.
Степан Смурный, несчастье своего отца, принимает страшную смерть: нашли с перерезанным горлом в запертой изнури комнате, с кинжалом в руке: рядом валялась фляга с горилкой. Как все произошло — дело темное.
«Верховники» в обход Елизаветы зовут на царствование Анну, герцогиню Курляндскую, дочь сводного брата Петра Великого — Ивана V, и обставляют приглашение «кондициями». Закончиться все это могло принятием конституции по образцу шведской, но закончилось иным: взойдя на престол, свежеиспеченная императрица Верховный тайный совет упраздняет.
При русском дворе все большую силу забирает фаворит Анны граф Бирон, некогда конюх Бирен, благодаря перемене в фамилии одной буквы причисливший себя к древнему французскому роду. От перемены фамилии мало что изменилось; австрийский посол при петербургском дворе граф Остейн как-то заметил: «Он о лошадях говорит как человек, а о людях — как лошадь». Начинается бироновщина: уже само немецкое происхождение служит пропуском к чинам и богатству. Русская знать идет под нож, детей казненных лишают имущества и отдают кого в солдаты, кого в подмастерья ремесленникам с обязательным запрещением учиться грамоте. Результат всего этого — сильнейшая ненависть к иностранцам, всем подряд, без разбора.
Алексей Смурный обнаруживает на пороге сверток, а в свертке младенца и кусок бумаги с каракулями: принимай, дескать, внучку, прижитую непутевым Степкой. Глаза у девчонки и впрямь серые, Степкины. Назвали ее Прасковьей.
[1731] Иосиф Якобс уезжает из Копенгагена и через две недели объявляется в Шклове, покупает дом, устраивает на почетное место Тору, переписанную шкловским уроженцем и русским купцом Самуилом Яковлевым, и соседям его вскоре кажется, будто он прожил здесь всю жизнь; теперь его зовут Иосифом бен-Иаковом.
[1732] В Персию отправляется русское посольство во главе с князем Сергеем Голицыным. Среди толмачей туркмен Ходжа Нефес, но ему, магометанину, важных дел не доверяют.
Тихо угасает Дарья Васильева, уж и забывшая, что когда-то была фон Трауернихт.
[1734] Илью Косоротова назначают поручиком в Оренбургскую экспедицию, учрежденную «для отворения свободного пути» в Бухарию, Индию, Джунгарию и прочие азиатские местности. В тот же год он женится в Орске на дочери строителя крепостных укреплений.
[1735] Торговец Девлет, житель Татарской слободы, выдает тринадцатилетнюю дочь Земфиру за другого жителя Татарской слободы персидского зверовщика Ага-Садыка.
Умирает Маргарита, всю жизнь прождавшая своего Тадеуша.
У Ильи Косоротова рождается дочь Ирина.
Помпей Енебеков взят в Преображенский полк рядовым.
Начинается война с турками, Бог знает какая по счету.
К Марии Васильевой сватается драгунский фельдфебель Матвей Потапов. После венчания молодые отбывают в Митаву, к месту службы мужа.
[1736] Афоньку Горелова в числе других работных людей посылают на уральский Невьянский завод.
Русские войска опять берут Азов.
У Шаандухт, внучки армянина Арташеса из исфаханской Джульфы, устанавливаются месячные.
Помирает купец Архип Васильев; перед смертью у него отнялся язык — таращился, как полоумный, и прибегли к глухой исповеди. Состояние свое Архип Васильевич завещал церкви.
В Санкт-Петербург из Персии прибывает новый слон — подарок императрице Анне Иоанновне от персидского шаха Надира. У Ага-Садыка прибавляется работы; в теплое время он выгуливает слона по Першпективной улице, мальчишки бегут за процессией и швыряются чем попало.
Умирает Анфиса Енебекова.
Мария Потапова производит двойню. Мальчика, родившегося первым, назвали Архипом, девочку — Акулиной.
[1737] Воин Мансур, рожденный в ночь сотрясения дерева жизни, при обороне крепости Очаков лишается двух пальцев и попадает в плен, но в неразберихе бежит и к удивлению родных, в мыслях его похоронивших, возвращается домой, в Эдирне. Рука нещадно болит, и он баюкает ее, как ребенка.
[1738] Женится Тихон Васильев, да невеста в день свадьбы простужается и в горячке помирает.
Состоялась последняя в России казнь сожжением — за переход в иудейскую веру на одном костре со своим совратителем Ворохом Лейбовым зажарен флота капитан-лейтенант Возницын.
[1739] Надир-шах проходит Афганистан, Северную Индию и берет Дели; двору шаха сопутствует русский резидент с переводчиком Ходжой Нефесом и несколькими слугами.
В гренадерской роте Преображенского полка обнаружилась нехватка солдат. Фельдфебелям велят перемерить полк деревянными линейками, и рост Помпея Енебекова — два аршина десять вершков — оказывается подходящим. В гренадерской роте Помпей впервые видит близко Елизавету Петровну. Она с подругой своей Салтыковой приехала в ночь; из кареты выгрузили, отнесли в отдельную комнату припасы и вина; туда же позвали старослужащих гренадер, и среди них нового приятеля Помпея — Петьку Грюнштейна, из крещеных евреев. Пировали до утра, а после Грюнштейн похвалялся, что оказался охочей до любви цесаревне весьма приятен. Врал, должно быть...
Умирает Акулина, трехлетиям дочь Матвея и Марии Потаповых.
[1740] Торговля Тихона Васильева вконец разлаживается, кредиторы требуют возврата долгов — хоть в петлю лезь. Но тут, на удачу, проезжает через Москву Илья Косоротов (уже ротмистр), направляющийся по заданию правительства в Джунгарию и Кашгарию склонять тамошних властителей к вечной дружбе (а не захотят дружить добром, так силой заставим!). Тихон знаком с Косоротовым давно — лет десять назад тот заезжал рассказать матери о погибшем в Хиве сводном брате Андрее — и теперь подряжается сопровождать его; продает имущество, расплачивается с долгами — и айда!
В ответ на многие жалобы Ага-Садыка егермейстер полковник Трескоу выставляет стражу следить, «чтобы слоновщика, как поедет на слоне, не бранили и каменьем и прочим не бросали».
Умирает императрица Анна Иоанновна, на русский престол «восходит» двухмесячный Иван VI, сын принца Антона Ульриха Брауншвейг-Люнебургского и Анны Леопольдовны Мекленбургской, правнук Ивана V. Современники, не беря в расчет двух первых Иванов на московском престоле, часто именовали младенца Иваном III, и впоследствии, дабы избежать путаницы, его стали называть Иваном (Иоанном) Антоновичем. В приближении смерти императрица успевает назначить регентом при младенце Бирона, уже не графа, а герцога Курляндского, Лифляндского и Семигальского. Сей властелин так и не выучил язык народа, которым собирается распоряжаться еще по меньшей мере семнадцать лет.
Крепостной Захарка, сын горемычного прапорщика Репьева, утекает от притеснений к ногаям.
Шведский посланник Нолькен предлагает цесаревне Елизавете Петровне содействие в захвате трона — в обмен на возвращение Швеции земель, отвоеванных Петром 1. Елизавета отвечает отказом.
Бирона низвергают: явились ночью, позволили надеть поверх халата подбитый горностаями плащ и отвезли в Александро-Невскую лавру: позже переправили в Шлиссельбург, а потом уж, лишив имущества и попугав четвертованием, сослали с семьей в городок Пелым, что в Тобольской губернии. Бразды правления достаются матери младенца-императора Анне Леопольдовне. Бирона свергли, немецкое правление осталось.
[1741] Погребают по истечении двух с половиной месяцев после смерти восьмипудовое тело императрицы Анны. По льду Невы идут с факелами 2222 рядовых полевых полков, за ними — 86 рейтар лейб-гвардии Конного полка с протазанами, за ними — 128 гренадер (и среди них Помпей Енебеков), за ними — трубачи и литаврщики, за ними — депутации от сословий и разных ведомств, одетые в черного цвета длинные епанчи и черные же шляпы и перчатки... Затем в сопровождении маршальства следуют сани с гробом, которые везут запряженные цугом восемь лошадей, и едут экипажи правительницы Анны Леопольдовны, се мужа Антона Ульриха, цесаревны Елизаветы Петровны и прочих. Император за младостью в процессии не участвует.
Мансур находит подход к нужным людям, делает богатые подарки и получает тимар на западной окраине Османской империи, вблизи валашской границы.
Лейтенант смоландской кавалерии Юхан Адольф Тальк выезжает к месту службы; час настает — шведский воздух пропитан жаждой реванша за унижения, которые претерпели от русских.
Земфира рожает Ага-Садыку дочь Мариам, и он, как положено, сам читает младенцу в правое ухо азан.
4 августа Швеция объявляет войну России, которая, согласно юлианскому календарю, живет еще в 24-м дне июля.
Феодосий Барабанов бежит с каторги, зарезав двух солдат.
В конце сентября прибывает в Санкт-Петербург посольство от Надир-шаха; присланные с ним в подарок правительнице Анне Леопольдовне четырнадцать слонов попадают в попечение Ага-Садыку. С посольством возвращается на свою вторую родину Ходжа Нефес с беременной молодой женой Шаандухт; в их багаже на дне кованого сундука лежат песочные часы с надписью МЕМЕМТО МОRI.
К концу осени превращение Фернао в Федора Ивановича совершилось окончательно: даже разрез глаз, по мнению русской родни, выровнялся. Но забредавшие в Архангельск узкоглазые самоеды по-прежнему принимали Федора Ивановича за своего.
Вечером 24 ноября он сидел и кушал сушеную треску с воюксой — поморской приправой, которую делают из печени северной акулы. На другом конце длинного стола старший сын Иван читал вслух Псалтирь. У стены на медвежьей шкуре возились младшие — Машка и Николай. Белобрысый потомок китайских рыбаков завладел отцовским костылем и норовил поддеть присевшую на корточки сестру. Наконец ему это удалось, Машка плюхнулась на пол, сморщила кукольное личико, разревелась. Федор Иванович оторвался от трески и легонько стукнул ладонью по столу. Потомство сразу угомонилось. Отец семейства строго обвел взглядом комнату, вынул из-за обшлага платок, вытер руки, откинулся назад и в одно мгновение задремал. Неслышно вошла жена Татьяна с крынкой молока, налила в миски, положила возле каждой ломоть хлеба. Чада рядком уселись за стол и тихо поели. Татьяна развела их по постелям, погрозила пальцем, чтобы не шалили; потом взбила пуховики в маленькой супружеской спаленке, подобрала с пола костыли и тронула мужа за плечо. Федор Иванович, будто не спал, посмотрел осмысленно, спросил:
— Почивать?
Взял костыль на левую сторону, правой рукой обнял за талию жену, повел в спальню. И в эту ночь они зачали сына. [24 ноября (5 декабря) 1741; 27 кислева 5502; 27 рамадана 1154]
[24 ноября (5 декабря) 1741; 27 кислева 5502; 27 рамадана 1154] Гренадер Преображенского полка Помпей Енебеков сменился с караула и направился к полковому доктору: зуб болел так, что хоть криком кричи, щеку раздуло — и хотелось расковырять нарыв багинетом. Доктор задумчиво постучал по зубу квадратным ногтем и начал подготовку к операции. При виде лязгающих, сходных с кузнечными инструментов, в металлических боках которых матово отражались огоньки свечей, Помпею стадо совсем худо. Разложив страшный набор, доктор поднес ему водки в глиняной кружке, велел сесть в специальное кресло, положив руки на подлокотники, — и крепко прихватил их сыромятными ремнями.
— Рот шире раскрой, — сказал он с заметным немецким акцентом и подступил к Помпею с клещами, рассчитанными на двуручный ухват...
В казарму Помпей возвращался, пошатываясь как после хорошей попойки. В известном смысле так оно и было: выдрав зуб, доктор поднес зелье для полоскания, а потом уж наливал просто так. И теперь его хохочущая рожа чудилась Помпею в клубах выдыхаемого пара. Щеку после операции разнесло еще больше; из повязки выпростался край и трепетал на ветру, противно цепляясь за ус. Снежная крупа била в лицо; на холоде сейчас болело во сто крат сильнее, чем накануне, когда стоял в карауле и трогал языком неровные края зуба — громадного, похожего на разрушенный дом. И зло за эту боль обращалось против ни в чем не повинного доктора. Даже возникла мысль поворотить обратно и дать в морду медикусу, которого угораздило родиться немцем, — почему-то казалось, что свой, русский, обошелся бы милосерднее.
Продукт времени, Помпей был убежден в превосходстве всего русского, презирал все немецкое и не сомневался, что именно стараниями немцев прозябает рядовым в отдалении офицерских чинов. Он не мог знать, что жребий уже брошен и цесаревна Елизавета, дрожа под шубой то ли от холода, то ли от страха, уже спешит к Преображенским казармам в санях с широкими запятками, на которых поместились, как сбившиеся в кучу воробьи, заговорщики — братья Шуваловы и братья Воронцовы, и что уже вспороты барабаны, дабы не сыграли тревогу и не разбудили правительницу Анну Леопольдовну, спавшую (вот пикантная деталь!) в объятиях фаворитки Юлианы Менгден.
Добравшись до койки, Помпей прижал к перевязанной щеке широкую ладонь и задремал. Разбудил его женский голос: едва ли не над ним стояла Елизавета Петровна с орденом святой Екатерины на шее и с крестом в руке.
— Ребята, — кричала она голосом, предвещавшим истерику, — вы знаете, кто я такая! Сколь еще терпеть нам на шее немцев?! Поклянемся на кресте, что освободим Россию или умрем вместе!
...У креста началась толчея. Три с лишним сотни гренадер (триста шестьдесят четыре, если соблюдать абсолютную точность) присягнули по очереди. Помпей, с трудом выбравшись из пьяного дурмана, подошел к кресту с последними; прежде, чем наклониться, сорвал повязку с пятнышком крови.
О сладость принятого смертельного решения! По спящей столице неслись сани Елизаветы, за ними бежала гренадерская рота — условились не подавать ни звука, и только снег хрустел под сапогами. Возле Адмиралтейства цесаревна вышла из саней; гренадеры вскинули ее на плечи и, все так же блюдя молчание, понесли над сугробами через площадь к кордегардии Зимнего дворца. В покои правительницы поднялись без помех: взяли ее саму, извлекли из-под одеяла развратную Юлиану, привели из соседних покоев мужа правительницы Антона Ульриха и его брата принца Людвига, коего прочили Елизавете Петровне в мужья, принесли сонного младенца-императора.
— Бедное дитя! — молвила Елизавета, и младенца увезли в вечную тюрьму.
Счастливый, что «избавился от неметчины», Санкт-Петербург гулял несколько дней. Чернь неистовствовала, дворянство смотрело на ее забавы сквозь пальцы. До немецких погромов не дошло, но иностранцам по пьяной лавочке накостыляли порядочно (доктору, который пользовал Помпея, отбили почки), а заодно и русским, кто попался под горячую руку, отвесили. Как всегда в таких случаях, оживились грабители. Феодосий Барабанов, разбойник из разбойников, уже дважды отдаваемый в строгие работы и оба раза бежавший, тоже чуял запах добычи. Но за ним тянулся кровавый след, а на лбу рубцы, след раскаленного клейма, складывались в слово «ВОР». Опасно было появляться на людях с такой печатью.
После побега Феодосий укрывался в пригородной деревне Волково, у чухонки Марьяны, через которую сбывал краденое. Унылое было сидение: даже во двор выходил, опасаясь чужих глаз. Чухонка ни свет ни заря доила коров и везла молоко в город на продажу, а Феодосий до ее возвращения валялся на лавке или гляделся в начищенную медную доску: прикидывал, как выросли со вчерашнего волосы, — начесанные на переносицу и перехваченные шнурком, как у работных людей, они уже почти скрывали позорные рубцы. Иногда со скуки поколачивал чухонку; она встречала тумаки смиренно, чуть ли не с улыбкой: так мать принимает милые детские шалости. С темнотой занавешивали окошко и при лучине резались в кости: Феодосий лениво, чтобы убить время, чухонка — с нарастающим азартом, и радовалась, как ребенок, пряча выигранные денежки в передник. Наигравшись, валились на перину, и чухонка с тем же пылом отдавалась ему — а точнее, брала его сама.
Потом она мгновенно засыпала, а он лежал, вперившись в темноту. Жизнь в доме Егора Столетова навсегда привила Феодосия от обычного, как у всех, существования. Был Егор охоч до интриг и при том поэт. Жил в лицедействе, окружал себя тайнами, шитыми белыми нитками, и даже восьмилетний Феодосий знал секрет — что Столетов сочиняет романсы, которые, переписанные «слободским» языком (по-русски, но немецкими буквами и страшно исковерканные), Виллим Монс преподносит императрице Екатерине как свои собственные.
Ехидный мальчик Феодосий, рано выучившийся русской и немецкой грамоте, переводил все это обратно в кириллицу, оставляя, однако же, немецкий акцент:
Это «не шить, не умереть» вспоминалось Феодосию бессонными ночами. Рядом посапывала чухонка. «Вор проклятый», душегубец — «не шить, не умереть». А ведь рос веселый мальчик, никому зла не желал, мечтал гардемарином стать, по морю плавать... О, как теперь ненавидел он людей!
25 ноября, под вечер, чухонка вернулась с сообщением о перемене правления и рассказала, как гоняют по улицам немцев. Сама видела: толпа преследовала одного, жалкого такого, который бежал по снегу босиком, в одних портках и кричал «Пардон! Пардон!» (то был, конечно же, француз — портной Бушель, — но где уж толпе отличить француза от немца?). Поведала чухонка также про дармовые бочки с вином на площадях, всеобщий восторг и попрятавшуюся полицию. Феодосий слушал и смекал.
А Шарль Бушель отделался легко: у толпы его отбили солдаты. Свою историю он не без юмора описал в письме брату Огюсту, благодаря чему она и стала известна.
Тут, уж коль скоро все равно отвлеклись, стоит перебрать тех, от кого зависит ход нашего повествования, и указать их занятия в переломный для России день 25 ноября 1741 юлианского года, что соответствует 6 декабря 1741 года григорианского, 28-му числу священного месяца рамадан 1154 года мусульманского календаря и 28-му же числу месяца кислев 5502 года календаря иудейского.
Помпей Енебеков пьянствовал с товарищами по роте, празднуя вступление на престол дщери Петровой.
Алексей Смурный неделю уже хворал; восьмой десяток заканчивал — не шутка. Внучка Прасковья всякую минуту возникла у постели: то одеяло поправит, то отвар поднесет. Торговые дела его вершились самотеком и потихоньку приходили в упадок — приказчикам не доверял, всех разогнал, а у самого сил ни на что не хватало.
Земфира продолжала оплакивать смерть своего отца Девлета. Накануне четверо могильщиков едва продолбили мерзлую землю, чтобы похоронить его, согласно мусульманскому обычаю, до захода недолгого в Петербурге ноябрьского солнца.
Ага-Садык, муж Земфиры, провел этот день на слоновом дворе. Сохранилось описание звериного рациона; в год слону выделялось: тростника сухого — 1500 пудов, пшена сорочинского — 136 пудов, муки пшеничной — 365 пудов, сахару — 27 пудов, соли — 45 пудов, корицы, кардамону, гвоздики, мускатных орехов — 7 фунтов 58 золотников, шафрану — 1 фунт 68 золотников, вина виноградного — 40 ведер, водки — 40 ведер.
Шаандухт готовилась родить. Ходжа Нефес, сильно постаревший в последний год, не отходил от жены.
Захарка, лихой человек на большой ногайской дороге, умыкнул вороного коня-трехлетку, весь день скакал и чуть не загнал добычу.
Афанасий Горелов, демидовский крепостной, рожденный с перепонкой между двумя пальцами правой ноги, с рассвета до темноты ворочал тяжелую тачку.
Федор Иванович Волокутов побывал на архангельском иноземном дворе и вернулся оттуда пьяненький, с дорогим подарком — подзорной трубой.
Алексос (сын Алексоса, внук Алексоса и правнук Алексоса), которого проще называть Алексосом 4-м, как мы и поступим, весь день упражнялся в метании ножа.
Фельдфебель Матвей Потапов, привычно злой и привычно пьяный, раздал солдатам положенные зуботычины и более ничего не совершил. Жена его Мария занималась хозяйством; четверо мальчишек сидели по лавкам, и она опять была на сносях.
Ефим Хлябин служил обычные службы. Вечер просидел с детьми — старшая Елизавета читала вслух Ветхий Завет, Четвертую книгу царств. Ефим часто прерывал ее, объяснял места, трудные для понимания.
Мансур направлялся в свой тимар. Накрапывал дождь, и, как всегда в сырую погоду, раненую руку ломило в суставах.
Федор Осадков, переводчик русской миссии в Венгрии, охотился в дунайских камышах и подстрелил десяток уток.
Лейтенант Юхан Адольф Тальк похоронил лучшего друга, раненного еще три месяца назад в несчастливом для шведов сражении при Вильманстранде, и над разверстой могилой поклялся отомстить русским.
Ротмистр Илья Косоротов с небольшим своим отрядом коротал время в крепости Семипалатной: ждали весны, когда откроются перевалы на пути к урге джунгарского правителя. Тихон Васильев находился при нем.
Иосиф бен-Иаков провел этот день за чтением Аристотеля и сделал несколько записей в тетрадь с переплетом из телячьей кожи, которую завел по прибытии в Шклов. Сын его, Иоганн Фредерик, был в дороге и к вечеру въехал в Штеттин, где ему предстояло стать учителем математики у дочерей местного судьи. Следующий день он посвятил изучению города и на ратушной площади встретил своих учениц, играющих в садочки с девочкой в розовом палантине.
Ранним утром 26 ноября, пока чухонка доила коров, Феодосий Барабанов потуже прихватил шнурком волосы на лбу и собрал сумку, якобы с плотницкими инструментами, из которой недвусмысленно выглядывало топорище. А вечером того же дня он уже висел на дыбе и подвергался допросу с пристрастием. Часы, прошедшие от и до, вместило разговоры со многими людьми и долгое хождение Феодосия по улицам. Против ожидания полицейских было полно и, когда Феодосий засмотрелся на окна бывшего столетовского дома (не удержался, прошел мимо), один из них направился к нему, и пришлось удалиться быстрым шагом. Наконец, стоя у бочки, выставленной вчера и уже опустевшей, он наметил жертву, толстого человека в шубе, явно немца, который неспешно ехал в открытых санях и с любопытством глазел по сторонам.
— Во, немец, все ему нипочем: как жировал, так и жирует, — сказал он толкущимся поблизости синим от холода оборванцам, страждущим опохмелиться и пришедшим на место вчерашнего гуляния в призрачной надежде, что бочка опять окажется полной. — Эй, дай на водку! — крикнул он вслед саням.
Немец обернулся, встретился с ним глазами, сообразил, чего от него хотят и,порывшись в шубе, бросил монету на утоптанный снег.
— Что ж ты как кость собаке кидаешь! — вскинулся Феодосий, надеясь, что лохмотники его поддержат, но где уж там: кинулись, расталкивая друг дружку, к денежке; из ничего возникла драка.
А немец отвернулся и так же медленно поехал дальше. Феодосий, стараясь не привлекать внимания, поспешил за ним. Сани протащились по Невской першпективе, на углу, у голландской церкви, завернули и,проехав еще немного, остановились у деревянного дома. Немец выбрался на снег, расплатился с возницей и увидел подходящего Феодосия.
— Это опять ты? — удивился он.
— Нет ли у вас какой-нибудь работы? — сказал Феодосий по-немецки. — Я плотник.
— О-о! — вконец изумился немец. — Ты непростой плотник, русские плотники не говорят по-немецки. Работы у меня нет, но заходи: я тебя вкусно накормлю, а ты расскажешь мне свою историю.
Это был каретный мастер, родом из Любека. Он в самом деле накормил Феодосия и даже налил водки (чересчур, однако, на русский вкус, сладкой). И так Феодосий разомлел, что поначалу раздумал убивать и стал что-то рассказывать, с трудом вспоминая немецкие слова и в меру надобности привирая, но посередине рассказа помрачнел, подумав, что немец останется сидеть в тепле и сытости, а ему возвращаться к опостылевшей чухонке. И тут уж улучил момент, достал из брошенной у ног сумки топор и рубанул наивную немчуру по шее. Оттащил тело в угол и навязал узлов с добром. На том и попался: когда появился с узлами на крыльце, мимо проходили иноземцы - что-то заподозрили и постучались к будочнику; тот высунулся из полосатой конуры, засвистел. Феодосий обронил добычу и пустился наутек, да преследователи бежали лучше.
Мучили его с пристрастием. Но ненависть оказалась сильнее боли: он умер под кнутом, но даже имени своего не назвал. Косточки его зарыли безымянными.
[1742] На Ильин день чухонка разрешилась крепеньким мальчиком; крестили его Никодимом.
Через три дня в семье Волокутовых родился другой мальчик, названный Аверкием в честь деда Энрике Энрикиша, — нерусское ухо Федора Ивановича посчитало имена созвучными. По сему поводу закатили пир: было странное смешение веселых гульливых иноземцев и непьющих степенных поморов со старообрядческими бородами. Ан ничего...
24 августа (4 сентября) бесславно капитулировала шведская армия, окруженная русскими в районе Гельсингфорса. До того безнадежно отступали: казаки пощипывали отстающих — тех. кто не сдавался, беспощадно рубили. Под лейтенантом Тальком убило лошадь, и он бился в пешем строю. Когда поняли, что из русского мешка не выбраться. он, верный каролинской чести, решил драться до конца, а при неизбежности плена пустить себе пулю в голову. Поэтому, когда приказали сложить оружие и шведские знамена под барабанный бой понесли к ногам командующего русской армией фельдмаршала Ласи, Тальк покинул осажденный лагерь. Он миновал казачьи разъезды и еще какие-то посты и к вечеру забрел в чахлый лесок, где надеялся пробыть до темноты. Но едва устроился на повышенном дереве, послышались голоса. Тальк раздвинул ветви и увидел сквозь листву людей, которые собирали валежник. Он сполз в яму из-под вывороченных корней, вынул из ножен шпагу, взвел курки у пистолетов и стал ждать, положившись на Бога. Вскоре голоса затихли. Он не утерпел и выглянул снова: перед ним — можно дотянуться рукой, а уж шпагой тем более — зеленело пятно русского мундира. Солдат справлял малую нужду, и на его лице плавало глубокомысленное выражение, характерное при этом нехитром процессе для мужчин всех народов во все времена.
Замешательство Талька длилось долю секунды. В следующее мгновение он погрузил в пятно шпагу. Внутри солдата что-то лопнуло; он рухнул, как сноп. Звук лопнувшего сердца словно прорвал завесу тишины - лес опять наполнился голосами: русские были повсюду. Выдержка изменила Тальку, и он побежал, не разбирая дороги. Лесок вдруг кончился, он обнаружил себя посреди бивака; сидящие у костров люди с неподдельным изумлением поворачивались к нему. По инерции пробежал еще немного, и наконец его обступили плотным кольцом. Самое время было застрелиться, и Тальк поднял руку с пистолетом к виску, явственно представляя, как через секунду забрызжет мозгами русские сапоги.
— Офицер, не делайте этого, подумайте. — сказали по-шведски из казавшейся ему на одно лицо толпы. — Умереть никогда не поздно. Вы молоды — все может измениться.
Тальк поднял на говорящего глаза, уже прикрытые в предсмертном томлении, и этой заминки хватило, чтобы решимость иссякла.
В сентябре вместе с другими пленными и захваченными шведскими знаменами его доставили в Санкт-Петербург.
Столица со вкусом праздновала победу. Императрица, веселая, румяная, в преображенском кафтане и панталонах в обтяжку, позволявших показать идеальную в пропорциях фигуру, успевала повсюду; ее неотлучно сопровождал почетный конвой лейб-кампании, капитаном коей она себя назначила. Так теперь называлась гренадерская рога, внесшая Елизавету в Зимний дворец. Лейб-кампания получила знамя, а лейб-кампанцы потомственное дворянство, поместья и гербы с надписью «За верность и ревность»; поручики и подпоручики стали генералами, прапорщики — полковниками, унтеров и рядовых произвели в офицеры. Словом, Елизавета оказалась благодарной правительницей, что в русской истории редкость. Лейб-кампанцев перевели в казармы у самого дворца; императрица по-прежнему являлась к ним запросто и радушно принимала их у себя.
В одночасье судьба открыла дорогу в высший столичный свет трем с лишним сотням человек — храбрым и бесцеремонным, хорошо владеющим оружием, уверенным, что они соль земли. Если они обнаруживали приглянувшиеся места занятыми, то брали желаемое силой. Число дуэлей увеличилось многократно — дуэлей, к которым более подходит русское слово «поединок». Цель западноевропейской дуэли — демонстрация неустрашимости бойцов, цель русского поединка — убийство. Европейские дуэлянты штудировали кодексы, смысл которых в конечном итоге сводился к заботе о сохранении жизни противников, русские поединщики о кодексах только слышали и договоренности сводили к условию «биться до повалу».
1 декабря подпоручик Помпей Енебеков заколол лифляндского выходца барона Бамберга. Виноватым себя не чувствовал: поединок был честным. Причиной послужил спор об изобретении водяного колеса. Бамберг полагал, что заслуга эта принадлежит немцам, Помпей с ним не согласился. Потом зашла речь о родоначальниках обычая пить кофе, и здесь мнения тоже не сошлись. Потом заспорили о хлебе, немецком и русском, с чего перешли на мучной помол и снова вернулись к водяным колесам. К момент, когда этот круг завершился, оба напились, поэтому не нашли ничего лучшего, как безотложно дуэлировать. Их собутыльники встретили это решение радостными воплями. Спустились к Мойке, утоптали снег на пятачке посреди реки и обнажили шпаги. Зрители встали по краям, но долго наслаждаться представлением не пришлось: в первом выпале Помпей проткнул лифляндца насквозь. Трое суток его продержали на гауптвахте, а на четвертые императрица велела ехать «на охлаждение» в дарованное год назад вологодское имение, в котором он до сих пор не удосужился побывать.
В эти дни отряд ротмистра Ильи Косоротова стоял у перевала Хамар-Дабан. Поход не заладился сразу. Едва двинулись из Семипалатной вверх по реке Чар-Гурбану, как взятые в экспедицию проводниками казахи умыкнули лодку с запасами пуль и пороха. Казаки погнались за похитителями и в азарте утопили в камышах еще одну лодку. Да потеряли двоих человек, пронзенных стрелами с черным оперением. Мертвых похоронили на пологом берегу и двинулись дальше. У хребта Калба пересели на лошадей и зверей (так, не мудрствуя, русские называли верблюдов), прошли между скал, цепляя шапками облака, и спустились в Зайсанскую котловину. Здесь Косоротов решил дать людям трехдневный отдых.
Стали лагерем, забили купленных у пастухов баранов. До отвала наелись свежего мяса, а на второй день у четверых открылись язвы, начался жар, тяжкий кашель. Больных погрузили на телеги и все-таки снялись с места, но назавтра хворала уже треть людей. Стремясь сберечь остальных, Косоротов принял жестокое решение: разделил отряд надвое, предоставив заразным самим бороться с болезнью. Но и это не помогло: число хворых увеличивалось, здоровых считали по пальцам. Начались смерти. Первых умерших погребали с отпеванием; но как заболел отрядный поп, стали хоронить, как попало, а потом вовсе закапывать перестали — сталкивали с обрыва в реку.
Когда зараза отступила, от пятидесяти человек, вышедших из Семипалатной, осталось меньше половины. Упрямый Косоротов, которого болезнь миновала, вознамерился идти дальше. Тихон Васильев, весь в струпьях, кой-как одолевший страшную хворобу, без толку пытался его отговорить. Но единственное, на что согласился упористый ротмистр, так это дать людям поднабраться сил. Поэтому к Хамар-Дабану подошли осенью. Косоротов вознамерился лезть в заоблачные выси с ходу, но с той стороны как раз пришел караван и с ним русский купец Лука Жаравин.
— На верхотуре звери шли по снегу. Идти не советую, — флегматично сказал он, посасывая короткую трубочку. — Однако можете и пройти. Но скорее всего, не пройдете...
Косоротов подумал-подумал и не стал испытывать судьбу.
[1743] Зимой умер Ходжа Нефес. Приближение смерти почувствовал заранее, поэтому успел сделать все, чтобы облегчить жизнь без себя жене и годовалому сыну. Угасал тихо, иссыхал, становился бесплотным. Уже немощный совсем крестился. Крестным позвал купца Ивана Иванова. От него же перешли новообращенному, нареченному Григорием, отчество и фамилия. Вместе с отцом окрестили сына. Тоже Григорием — совершавший таинство батюшка тяги к разнообразию не питал.
Этой же зимой Юхана Адольфа Талька определили на постоянное жительство в Ярославль. Он пользовался полной свободой, и даже личное оружие ему сохранили. Неожиданно в городе обнаружилось приличное общество: незадолго до приезда Талька сюда перевели из Пелыма опального герцога Бирона. Тальк испросил аудиенцию, был допущен в дом на берегу Волги и потешил герцога познаниями в лошадях. С тех пор получал приглашения на ассамблеи и сошелся с курляндцами из свиты бывшего регента.
И этой же зимой Иосиф бен-Иаков заполнил бисерным почерком последнюю страницу тетради из телячьей кожи и начал новую тетрадь, а его сын Иоганн Фредерик дважды приглашался в штеттинский замок играть на клавесине гостям принца Христиана Августа, командира Ангальт-Цербтского пехотного полка. Это вызывало тяжелую ревность учителя музыки господина Релига, который уже второй год без особого успеха обучал нотам дочь принца Софию Августу Фредерику, называемую домашними Фигхен.
Принц занимал квартиру в левом крыле замка, окнами на колокольню, из-за чего музыке сопутствовал трезвон. Христиан Август был беден и тянул лямку на прусской службе. Положение, однако, обязывало держать двор. Расходы превышали доходы, жили в долг и на всем экономили. Посему розовый палантин, в котором модничала Фигхен, всякий раз выдавался ей с сожалением и придирчиво исследовался на предмет появления потертостей и пятен.
По весне поредевший отряд Косоротова навьючил на зверей припасы и разобранные телеги и полез в гору. Тихон Васильев впервые оказался в таких местах. Слева — скала, прорезающая острым гребнем небо, справа — пропасть, уходящая в преисподнюю. Доверялись зверям, без страха идущим по узкой тропинке. Не все выдерживали мерное колыхание при постоянном созерцании бездны — людей укачивало, как в лодке на зыбучей воде. Тихон ехал с закрытыми глазами, крепко сжав палку, предназначенную для управления зверем, — пока взбирались на перевал, ни разу ею не воспользовался; к бокам зверя были приторочены два тележных колеса. На высоте Тихона поразила прозрачность неба. Была неразрешимая странность: чем выше поднимались, тем удаленнее казался небосвод. Но Тихон, как и его сводный брат Андрей Трухников, не любил философствовать, и парадокс с уходящими небесами занимал его недолго. А потом стемнело, и появились крупные звезды.
На третий день достигли реки Эмель. Здесь тропинка расширилась и превратилась в дорогу с наезженной колеей. Собрали телеги, поставили на колеса и теперь уж прямой дорогой направились в Хоргос, зимнюю ургу джунгарского хана Галдан-Церена. Однако просчитались: хан уже перебрался на летнее житье в долину реки Текес, у подножия Хан-Тенгри. Пришлось поворотить телеги и снова двигаться в путь. К середине второй недели вдали показалась исполинская гора и долго не приближалась, только прирастала на горизонте.
Накануне последнего перехода остановились раньше обычного, чтобы в преддверии встречи с ханскими людьми привести в порядок амуницию. После лежали у костров — разговаривали, расслабленные предвкушением отдыха, о местных бабах. Тихон в разговоре участия не принимал, смотрел невидящими глазами вверх, вспоминал умершую жену. Почему так вышло, чем провинилась?..
Незаметно он заснул и — проснулся на зыбком рассвете от страшных криков; дернулся было и наткнулся на приставленное к груди лезвие. Узкоглазые люди в грязных халатах поверх кольчуг скрутили его и пинками погнали в овражек, где уже сидели на земле связанные казаки. Следом приволокли Косоротова: со лба ротмистра обильно текла кровь, он бешено матерился. Пленников разделили по двое, надели на шеи хомуты и, направляя движение древками копий, повели по дороге. Отныне они были рабы.
Косоротов и Тихон попали к одному хозяину: дробили руду на серебряном руднике и таскали в громадной корзине к плавильне. Но в сентябре их пригнали в Яркенд и продали на базаре в разные руки. Здесь следы Косоротова навсегда потерялись.
[1745] Два с лишним года спустя Лука Жаравин направлялся с купеческим караваном в Хоргос. В урочище Табак-Темурлян караван сделал остановку, и джунгарские купцы пригласили Луку к своему котлу. Ели баранину с рисом, сравнивали цены на товары в Аксу, Кашгаре и Яркенде. Прислуживал бессловесный невольник, ему же достались объедки. Когда Лука распрощался с хозяевами и отошел от котла на приличное расстояния, этот раб вынырнул из темноты и окликнул его:
— Господин!
За девять лет скитаний по Туркестану и Семиречью Жаравин видел множество русских рабов, но никогда не вмешивался в их судьбу; помочь этим людям было трудно, а на себя накликать беду легко.
— Господин! — повторил раб жалостно. — Припомните, умоляю — у перевала Хамар-Дабан два года назад... Отряд ротмистра Косоротова, еще идти через снег отсоветовали...
Жаравин конечно же вспомнил: и казаков, прореженных сибирской язвой, и командира их, жилистого, с непреклонным выдубленным лицом. Но бедолагу, что стоял перед ним, опасливо озираясь, память не сохранила.
— Я вряд ли чем смогу пособить, — сказал он, намереваясь идти дальше.
— Господин, выкупите меня. Тихон Васильев я, московский купец... — прошептал раб. — Выкупите, дорого не возьмут. Знают, что зиму не переживу, совсем ослабел. По гроб жизни не забуду, отслужу...
— Дай пройти, — сказал Жаравин, отстранил Тихона с дороги и пошел, не оглядываясь, к своим телегам.
По звукам за спиной понял: раб заплакал.
Наутро — воздух был изумрудного цвета — Лука подошел к хозяину невольника и, не больно торгуясь, выкупил бедолагу.
[1746] Летом Лука Жаравин и Тихон Васильев прибыли в Тобольск и дали показания о погибшем отряде ротмистра Косоротова; их «расспросные речи» сохранились в архиве Сибирской губернской канцелярии. Затем Жаравин отправился на родину в Великий Устюг, а Тихон Васильев подался в Орск, чтобы рассказать родным Косоротова о его злосчастной судьбе.
Ну а что же часы иезуита Меркурио? Прибывши в Санкт-Петербург в сундуке Ходжи Нефеса, они так и остались там под какими-то тряпками, словно приросли ко дну, и песок в них тяготился затянувшимся покоем.
Время между тем шло. Для всех разное, оно выбирало для каждого подходящий аллюр: для иных тащилось шагом, изредка переходя на рысь, для других неслось бешеным галопом и срывалось в карьер.
Иногда время овеществлялось, принимая совершенно конкретные образы. Так, 25 января (5 февраля) 1744-го прокатилось оно в виде четырех дорожных карет, едва не задавив бредущего по обочине нетрезвого фельдфебеля Потапова; фельдфебель погрозил вслед каретам кулаком и маловразумительно выругался. Во второй по ходу движения карете ехала в Россию четырнадцатилетняя принцесса Фигхен, волею русской императрицы Елизаветы избранная в невесты назначенному наследником престола Петру Федоровичу, который еще недавно жил по соседству с Фигхен, в Гольштейн-Готторне, и звался Карлом Петером Ульрихом. Ночью время явилось к Матвею Потапову вновь — в облике смерти, и к утру вся большая семья Потаповых угорела; одного восьмилетнего Архипа откачали.
Но еще чаще время принимало облики рожденных детей.
Две жены Мансура произвели на свет троих сыновей и дочь. Мансур видел их редко, поскольку пропадал на службе в султанском протекторате Валахии; раненая рука напоминала о себе — пальцы, потерянные в Очакове, горели огнем, и Мансур не знал, как это объяснить.
Родились сын и дочь у Афанасия Горелова; дочь умерла во младенчестве, а сын Егорка уже бегал с детьми работных людишек, и за грязью не всегда видна была тонкая пленка, соединяющая два пальца на его правой ножке.
Вдовая Шаандухт вышла замуж за купца Иванова и родила дочку Наденьку, сводную сестру Григорию; перед замужеством приняла православное имя и теперь звалась Марией.
Родились еще двое детей у почтенного слоновщика Ага-Садыка; сам он, однако, доживал последние дни: простудился, когда отлавливали в сыром лесу сбежавших слонов, да так и не оправился (то-то страху навели звери о двух хвостах, когда прошлись, сминая избы, через глухую чухонскую деревню!).
Обзавелся потомством непутевый Захарка; волны жизни донесли его до Казани, там сошелся с бабой вдвое себя старше, перезимовал и уже подумывал осесть надолго, но по весне тщанием полиции был, яко беглый, отловлен и забрит в солдаты; а баба, без него уже, родила дочку, крещенную Глафирой.
Первенца ждал Федор Осадков. Посланный с поручением к валашскому господарю, подружился с придворным чиновником, а у того имелась на выданье дочь Тереза. Свадьбу сыграли 21 августа (1 сентября) 1745-го (по совпадению, в этот день Фигхен стала женой цесаревича Петра). По дороге в Россию, не доезжая Плоешти, молодые встретились с отрядом османов. Турки были настроены мирно, даже весело; лишь один, державший поводья изуродованной кистью, глянул хищно — или это Федору показалось? Наверное, все-таки показалось, и два потомка польского шляхетского рода, русский и турок, один другому многоюродный дядя, разъехались в разные стороны.
Женился, наконец, и Помпей Енебеков. Его жизнь в вологодском поместье была скучна и как бы окрашена одним неярким цветом. Начал возводить усадьбу, да бросил за неимением средств осилить грандиозный прожект, портил девок, охотился, периодически рьяно брался за управление хозяйством, но быстро остывал и пускал дело на самотек, опять спохватывался, приговаривал мужиков за лень к суровым карам (а одного, пойманного на воровстве, по пьянке запорол), потом, правда, совестился и одаривал чрезмерно наказанных. Как-то его навестил полковник Петр Грюнштейн, сосланный Елизаветой по соседству, в Великий Устюг, за провинность куда более серьезную, нежели дуэль, — якобы пытался с другими лейб-кампанцами устроить нечто вроде Верховного тайного совета и делать от имени императрицы высокую политику. Как пересела Елизавета с плеч гренадер на царский престол, мерещились ей заговоры против собственной персоны; доходило до ночных кошмаров, и был назначен специальный камердинер, которому вменили в обязанность сидеть у постели и, если случится у императрицы во сне беспокойство, будить ее прикосновением ко лбу и шептать ласково: «Лебедь белая...»
С Помпеем, однако, Грюнштейн о политике не говорил, зато пили беспробудно, и, когда приятель отбыл к месту назначенного пребывания, Помпей был едва живой. Затем он сам отправился к Грюнштейну в гости, и опять пьянствовали безмерно и куролесили так, что Устюг ходил ходуном. Каждый день выдумывали что-то новое: однажды перебрасывались в карты, условившись, что проигравший возьмет замуж девицу, которая первой придет к заутрене. Несчастный жребий выпал Грюнштейну. С ночи явились на паперть церкви Дмитрия Солунского, распугали ранних нищих и задремали в живописных позах. Помпей очнулся от шороха одежд и увидел, как подхрапываюшего Грюнштейна обходит девушка в казакине и повязанном на лоб платке; смешливые глаза блестели — вот-вот расхохочется. Он растолкал товарища и пошел выяснять у старух, кто такая. Оказалось, дочь местного батюшки, прислуживает в церкви. Когда вернулся, Грюнштейна след простыл. Помпей разыскал его на квартире и потребовал выполнять уговор. Тот вяло отбивался: дескать, много пили вчера и потому не помнит, о чем уславливались. Помпей не сильно настаивал; а девушку захотел увидеть еще раз. Вечером пришел в церковь, на ектенье встал с ней рядом. Так и познакомились. На Успение Богородицы он прислал Грюнштейна сватом, в октябре сыграли свадьбу, и Елизавета Хлябина стала Енебековой.
В тот же год припозднившийся в России шведский лейтенант Тальк получил разрешение вернуться на родину. С собой увозил Анну, дочь ветеринара Франца Брюна, курляндского выходца, — признанную немецкой колонией красавицу с молочно-розовой кожей, однако ж, на русский взгляд, чересчур рыжую и костлявую. На свадьбе гуляли все ярославские немцы, и не счесть было выпитого пива и съеденных кровяных колбас.
Но до Швеции Юхан Адольф не доехал. То ли пребывание в плену испортило его характер, то ли вскружило голову предощущение родного воздуха, но на постоялом дворе он повздорил из-за лошадей с правительственным курьером и поколотил его тростью, а потом нанизал на шпагу подвернувшегося под горячую руку смотрителя. Вышло чистое смертоубийство.
Суд был нескорый, действовали непонятные пружины. Сначала держали в сыром подвале, грозили урезать язык и вырвать ноздри, после сменили гнев на милость и вернули в Ярославль под надзор местных властей. Тальк вообразил, что в этом и есть наказание, и зажил прежней жизнью, но внезапно из Санкт-Петербурга прискакала эстафета с предписанием, согласно которому его заковали в кандалы, бросили на телегу и повезли в Тобольский острог. А беременная жена, веснушчатая Анна, как-то сразу переставшая быть красавицей, осталась в Ярославле, при батюшке своем ветеринаре Брюне.
[1747] Через год, лето в лето, в Черкасске, казачьей столице, остановилась на отдых идущая из Азова команда инвалидов, отпущенных домой за ненадобностью. Сопровождай ее драгуны под началом юного корнета, весьма огорченного такой небоевой задачей. Себя корнет ставил высоко и предназначал исключительно для важных дел: например, мечтал захватить турецкого бея и самолично доставить его перекинутым через седло в Петербург. Да въехать на плац, когда императрица проводит смотр войскам, и бросить бея к ее ногам. То, что нынче с турками мир, корнету не нравилось. Но война могла начаться в любой день, и было бы обидно оказаться вдалеке от событий, которые обещали составить славу всей жизни.
Калек разобрали на постой. Старик Смурный взял четверых и даже посидел с ними часок (хотя в последнее время редко покидал постель), выпил чарку и поговорил о турке, но быстро утомился и удалился в спаленку, оставив распоряжаться внучку Прасковью. Ближе к ночи пришел посмотреть, как устроены инвалиды, скучающий и всем недовольный корнет. Обвел взглядом горницу и встретился глазами с Прасковьей. Смутился и спрятал замешательство за усмешкой, тронул (ах, как хотелось подкрутить, да нечего было!) жидкий ус. Несмотря на походное состояние, корнет благоухал духами, которые армянские купцы привозили в Азов морем. Мундир на нем сидел ладно, горжет сверкал серебром, красно-белый офицерский шарф туго стягивал талию. Прасковье он показался существом сказочным. Она поставила оловянную стопку на поднос, подала с поклоном. Корнет взял стопку белой ручкой и лихо опрокинул водку в рот — так лихо, что самому понравилось.
— Крепка! — молвил баском.
Опять встретились глазами, и, словно ожегшись, развели взгляды. Корнет держался тертым воякой, но был еще мальчишка — неловкий, грубоватый. Весь его галантный опыт ограничивался визитами в Азове к вдовой солдатке. Вооружившись им, он дождался, пока Прасковья выйдет в сени, пустился за ней и обнял сзади. В ответ получил звонкую оплеуху. Девушка выбежала на двор. Корнет вышел следом и уставился в темноту.
— Эй, ты где, эй?! Я не хотел тебя обидеть...
Прасковья стояла в тени у плетня и наблюдала за ним.
— Ну что же ты? Я же по-хорошему хотел, — пробормотал корнет и пошел прочь со двора.
Утром инвалидная команда двинулась дальше.
[1748] Еще через год корнет — Петрушей Рябцевым его звали — опять проезжал через Черкасск, на этот раз к новому месту службы. Папенька, чиновник в Петербурге, выхлопотал сыну назначение в столицу. Прасковью уже просватали, и казалось бы, где тут место амурам... Но жених как на грех уехал в Воронеж, долго не возвращался, и она устала ждать, а в доме, кроме глуховатого старика Смурного, не было мужчины, чтобы дать корнету от ворот поворот. Да и повзрослевший корнет был не промах: перелез в темноте через плетень, подобрался под открытое окошко, постучал. Прасковья выглянула и ахнула. Ей бы сразу запахнуть ставни, но она стала слушать. Будто продолжатся тот вечер, когда корнет бродил по темному двору и звал ее. Звал, искал и — нашел. Она стояла в оцепенении и не знала, как поступить, что отвечать ему — и отвечать ли вообще.
А корнет был упорен. Слова на бумаге теряют аромат. Но сказанные — и услышанные — южной ночью, они бьют в голову, как крепкое вино. Прасковья не выдержала, уступила, позволила ему влезть на подоконник. Хотя и тогда еще было не поздно — крикни, и сбегутся казаки. Но не закричала — только отталкивала настойчивые руки. А потом, когда прижал ее к стене и отступать стало некуда, отвернула в сторону губы — и его губы нашли ее шею. Дальше обмякла и уже ничего не понимала. Спросила, когда корнет успокоил дыхание и затих:
— Вы... уедете?
— Я... не один... Вместе... уедем. Будем жить в Петербурге... Отец долю с доходов выделит — не сомневайся (будто она о чем-то просила). Определюсь в полк, квартиру снимем. Есть очень хорошие квартиры... Экипаж наймем... Матушка благословит... Поженимся...
Он еще долго шептал этот вздор — сам веря в невозможное. И она, наконец, поверила тоже. Вскочила вдруг:
— Бежать сейчас нужно, пока ночь.
Он растерялся: не думал, что вот так безотложно — на словах все было достижимо, а на деле понятия не имел, с чего начинать. Да и хотел ли он по-настоящему увезти ее отсюда?
— Скорее, скорее, пока не рассвело. — Прасковья заметалась по комнате, собирая вещи.
Теперь роли поменялись: она была деятельна и знала, чего хотела, а он был в тумане.
Выбрались через окно, поскакали вдвоем на его лошади. Прасковья прижималась грудью к спине корнета, и где-то сбоку болтался узел с ее платьями и рубашками.
Хватились Прасковьи не сразу и не сразу поняли, кто виноват. Хотели броситься в погоню, да Алексей Смурный поворошил нижнюю рубаху внучки с пятнами крови — такие вывешивают после брачной ночи на потребу дотошным гостям, — по-стариковски досадливо крякнул и преследовать похитителя запретил.
Позор подкосил старика. Он ни разу более не произнес имени внучки, но все сидел на лавке у окна и смотрел на дорогу — ждал. И однажды его нашли на этой лавке неживым.
А Петр Рябцев честно, как обещал, довез Прасковью до Петербурга. Но, по мере приближения к столице, ощущал все растущую неловкость и часто представлял, как вознегодует отец, как захлопает глазами, не понимая, в чем дело. мать, как отнесутся к дурно воспитанной простолюдинке товарищи по новому полку... Думая обо всех этих неудобствах, он раздражался от взятой на себя обузы и перед самым Петербургом совсем уж точно решил, что жениться не будет, а поселит Прасковью где-нибудь рядом с собой и станет навещать, и денег давать, чтобы ни в чем не нуждалась.
Но даже это благое желание нс осуществилось. Едва Петруша и Прасковья вошли в квартиру на Васильевском острове, старший Рябцев без объяснений понял, что к чему. Было поздно уже, но он властно велел сыну ехать в полк и, когда дверь за Петрушей закрылась, вывел Прасковью на улицу, посалил в коляску и повез куда-то. Все делалось в молчании, и такой ужас испытывала Прасковья, что не смела даже спросить об уготованной ей судьбе. Дрожала, как осиновый лист. Наконец коляска остановилась возле большого каменного дома. Инженер высалил девушку на мостовую, махнул рукой в сторону подъезда:
— Туда иди!
Она повернула голову к дому.
— Погоди, — сказал инженер и вложил ей в ладонь монету. — Тула иди! — Он опять показал на подъезд и прикоснулся тростью к плечу извозчика: — Поехали, любезный!
И Прасковья осталась одна. Улица, на которой она стояла, звалась Вознесенской, а в доме располагалось увеселительное заведение Анны Кунигунды Фелкер, более известной под прозвищем Дрезденша. Эта оборотистая дама приехала в Петербург наниматься в прислуги, однако занялась сводничеством. Дело оказалось прибыльным, и вскоре под дом свиданий был снят особняк, а из Германии выписаны девицы легкого поведения, знавшие, в отличие от местных непотребных девок, политес. Русскими Дрезденша тоже не брезговала, но оставляла лишь тех, которые без труда обучались соответствующему обхождению. Ведь среди съезжавшихся в дом на Вознесенской каждый вечер мужчин случались важные персоны.
С Невы дул студеный ветер. Прасковья стояла у подъезда, еще не сознавая, что Петруши больше не увидит. Тем временем дверь подъезда отворилась; вышедшая на улицу дама в меховом палантине строго оглядела Прасковью с головы до ног и спросила, что ей нужно.
— Наказали сюда итить, — сказала Прасковья.
Она подумала, что дама (таких прежде не видывала!) не меньше, чем графиня.
— Наказали? — хмыкнула дама (это была сама Дрезденша) и пошире распахнула дверь. — Ну раз наказали, заходи...
[1749] Девять месяцев спустя Прасковья родила сына — может, от Петруши Рябцева, а может, от немолодого усатого прапорщика, под которого ее подложила Дрезденша, дав обвыкнуться в заведении недельку. А может быть, если предположить, что не доносила месяц, ребенок был от голландского шкипера, или от солдата Преображенского полка Петра Дурново, или же — подымай выше! — от князя Бориса Васильевича Голицына, который забрал ее к себе и продержал целых три дня. Мальчика отдали на воспитание, и навешала его Прасковья раз в неделю. После родов она расцвела и пользовалась успехом; у нее появились дорогие наряды и кое-какие драгоценности. Мужчины, с которыми делила постель, противными не казались. Например, с асессором Краге прожила всю осень и декабрь почти семейно и горевала, когда его перевели из Петербурга. Потом ее вытребовал богатый купец Неплюев — тоже человек славный.
[1750] Из-под Неплюева ее и вытащила полиция, когда Елизавета Петровна велела публичные дома в столице прикрыть, а развратных девок заточить в Петропавловскую крепость. Так и сделали, разве что в крепости арестованные девки не поместились, и тогда их, собранных со всего города, общим числом пятьсот, перевели на прядильный двор, в Калинкину деревню, расположенную за Фонтанкой. Учинили сыск, прошлись по спине Дрезденши «кошками», переписали клиентов и ославили на весь свет, а кое-кого под смешки да перетолки насильно обвенчали с «соблазненными девицами»; иностранок отправили в родные края, русских, которые закоренелые, пожаловали ножными железами с замками, а прочих разослали по городам Оренбургской губернии, чем произвели в том крае великое волнение.
[1751] Телега, на которой Прасковья с двухлетним мальчиком Алешкой въехала в назначенный ей Орск, разминулась со свадебной процессией: купец Тихон Васильев венчался с Ириной, дочерью ротмистрши Косоротовой.
Это было время, когда Россия понемногу обретала черты той державы, без разрешения которой через семьдесят лет в Европе не посмеет выстрелить ни одна пушка.
Было людское море, огороженное плотинами азиатчины, сочетавшей монгольскую узду с византийским коварством; малые ручейки соединяли море с океаном. Петр Великий разрушил преграды, согласно национальным предпочтениям, одним махом, а не разобрав по камешку, — дабы употребить эти камешки для полезного строительства, как сделали бы европейцы на западе и китайцы на востоке.
Потоки понеслись к океану, заскрипели пересохшие колеса, заструилась в лоток мука. Все будет перемолото, иной раз — по праву судьбы — целые народы.
В середине века мощь этого потока еще неочевидна. Но она уже велика, и от русских правителей требуется лишь по мере способностей не мешать его движению. Можно творить августейшие глупости, вовсе не заниматься страной и даже, как та же Елизавета Петровна, не знать ее границ. Достаточно — не мешать.
Наконец-то из старого сундука извлекли песочные часы. Наденька Иванова сидела на ковре в родительском доме, переворачивала их помногу раз кряду, смотрела, как сыплется песок...
[1763] Ранней весной, в первый день таяния снега Иосиф бен-Иаков сидел, как обычно, у огня, в кресле, укрытый пледами, и дремал. Точно года своего рождения он не знал, но по всем подсчетам выходило, что ему никак не меньше девяноста пяти. Время его тянулось очень медленно, порой, останавливалось и застывало, потом нехотя трогалось и плелось до следующей непредсказуемой остановки. Оно напоминало престарелую клячу под управлением немощного возницы, которая, не докучай ей мухи, вряд ли когда вообще сдвинулась бы с места.
Последнюю свою тетрадь, десятую по счету, Иосиф заполнил лет пять назад и с тех пор ничего не делал, просто ждал смерти. Но смерть забыла о нем; или же она была в каком-то неподвластном разуму сговоре со временем. Может быть, ее опоздание стало мщением Иосифу за сделанное им открытие. Много лет он потратил на поиски истинной веры и твердо знал теперь, что нет ни Бога, ни дьявола и всем управляют люди; следовательно, спасение души было в том, чтобы верить в людей. Но люди были глупы и мелочны, и не оставалось надежды на то, что когда-нибудь они поумнеют и перестанут интересоваться пустяками. Старый Иосиф старался поменьше иметь с ними дел; он держал слугу ненамного моложе себя, который готовил еду, стирал белье и убирался в доме, — и более ни в ком не нуждался. К счастью, он был богат и мог купить себе полный покой. Из дому не выходил, по комнатам почти не передвигался: изредка его посещал раввин, и они о чем-то спорили — но о чем, мог знать только слуга, а он был нем, как рыба. После посещений раввина Иосиф разворачивал свиток Самуила Яковлева, но не читал, а вглядывался в извивы букв, будто хотел узреть потаенный, скрытый за ними смысл. За этим занятием он засыпал: рука, покрытая коричневыми пятнами, выпускала Тору, и она с легким шелестом струилась на пол. Тогда входил слуга, с кряхтением опускался на колени и сворачивал свиток.
Именно в такой момент на улице заскрипели полозья. Слуга увидел в окно, как из саней выбрились и направились к дому мужчина, женщина и мальчик лет пяти. Опережая стук в дверь, он поплелся открывать. При виде его мужчина и женщина затараторили наперебой, а мальчик, пока они говорили, сидел на корточках и большими черными глазами смотрел на слугу снизу вверх: слуга терпеливо выслушал, впустил их внутрь и велел подождать. Потом разбудил хозяина, и они, все также перебивая друг друга, повторили свой рассказ, из коего следовало, что мальчик по имени Фридрих Михаэль — это племянник мужчины, сын его сестры, а отец мальчика Иоганн — сын Иосифа бен-Иакова. И что они честно, после того, как русские солдаты убили бедного Иоганна, содержали его жену Изабеллу и сына, но жена Иоганна два года, как умерла («О, моя бедная сестра!» — простонал неожиданно мужчина), и воспитывать, а особенно содержать (тут уж простонала женщина) мальчика у них нет никакой возможности. Но, слава Богу, Изабелла оставила им адрес Иосифа, и они, понимая, что такой богатый, состоятельный и добрый человек не откажет, просят взять мальчика к себе («Ведь он ваш внук!» — простонали они в голос) и оплатить им его содержание («И содержание Изабеллы, которая все время болела и совсем не работала...» — пробормотала женщина; «О, моя бедная сестра...» — пробормотал мужчина).
На протяжении этого слаженного дуэта Иосиф бен-Иаков ни разу не пошевелился и не дрогнул веками. Парочка выговорилась и стояла в замешательстве; даже слуге показалось, что хозяин заснул. Иосиф сидел, вдавив затылок в подголовник кресла, и лишь по тому, что западала, повинуясь дыханию, пергаментная кожа у ключиц, становилось ясно, что он еще жив.
— Вашего сына убили русские солдаты, — произнес мужчина пугающе отчетливо, надеясь, что повторенное еще раз страшное известие всколыхнет старика.
Но Иосиф бен-Иаков ничего не ответил. Тогда слуга решился прикоснуться к его плечу.
— Пусть остается, — вдруг, будто именно этого и ждал, сказал Иосиф. — Денег дай им, сколько попросят. И пусть уезжают, уезжают, ни минуты не задерживаются...
Мужчина и женщина бросились целовать ему руки. Он спрятал их под плед и так сидел, пока гости не удалились.
Их рассказ был чистой правдой. Иоганна Фредерика закололи солдаты, когда, понукаемый слухами о жестокостях русских, он устремился с женой и двухмесячным сыном вслед за отступающей армией Фридриха. Его тело закопали неподалеку от Цорндорфа, где накануне состоялась едва ли не самая беспощадная битва Семилетней войны. Русская пехота пропустила сквозь свои порядки знаменитую прусскую кавалерию генерала Зейдлица, а затем сомкнула ряды; остатки конницы едва унесли копыта, но и русские, принявшие ее натиск, полегли почти все.
Солдаты убивать Иоганна Фредерика не собирались, но им нужна была лошадь, чтобы везти раненого товарища, а Иоганн Фредерик не желал уступать, потому что у жены пропало молоко, сын заходился в крике и он торопился доехать до места, где имеется пригодная ребенку еда. Русские тоже спешили, поэтому просто оттолкнули его и выдернули из коляски жену и сына. Он этого не стерпел, ударил солдата, и тот без раздумий ткнул его в грудь багинетом.
Но товарища своего, одного из тех, кто встретил прусскую кавалерию, солдаты все равно не спасли: он умер, пока они убивали Иоганна Фредерика, и был наскоро зарыт у дороги. Заодно солдаты присыпали землей Иоганна Фредерика — и словно винясь за содеянное, усадили в коляску окаменевшую от горя и ужаса новоявленную вдову и довезли до ближайшего селения. Там, наконец, Изабелла заплакала — но тихо, чтобы не напугать ребенка. По русскому солдату Захару никто слезы не проронил: он был одинок, а в памяти товарищей его смерть заслонили другие смерти.
Следующей весной земля обнажила плохо закопанные останки, и над ними потрудились лисы. Позже на захоронение набрели местные жители, собрали косточки в ящик и отнесли на кладбище. Пришел пастор, и два незнакомых при жизни человека — обрезанный еврей, не справлявший субботу, и православный, далекий от христианских заповедей. — упокоились в общей могиле под протестантскую молитву. [март 1763; нисан 5523: рамадан 1176]
Сам, Господи, и нам сопутствуй в плавании, всякий бурный ветер утиши и будь Помощником и Заступником, ибо Ты Бог Благий и любящий человеков...
[июнь 1762; тамуз 5522; зу-л-хиджа 1175] Начало года выдалось для Ивана Ивановича Иванова удачным. Исполнилась мечта: выбился в первую гильдию и получил право на заморскую торговлю — а то прямо изнывало купеческое сердце, когда видел, как грузятся стоящие у пристани корабли. Давно хотел снарядить собственный корабль, чтобы возить товары к голландцам и англичанам, чьи суда расталкивали друг друга у петербургского причала. Иван Иванович как-то справился у знакомого чиновника в Гильдейском доме, сколько русских купцов плавают в Европу, и оказалось, что не более ста, а если русские суда считать, то совсем обидная цифра получалась — около пятнадцати. В иной день одних англичан стояло в порту не меньше. А по всему выходило, что самим возить товар выгоднее. Туда — парусину, лен, пеньку, сало, воск, юфть, железо, мачтовый лес и мало ли еще что; обратно — кофе, сахар, вина, изделия разные...
Идеей этой Иван Иванович увлек пасынка Григория. Парень вырос хоть куда, жаль, лицом темен. Сам Иван Иванович происходил из поморов, носил, пока не облысел, льняную шевелюру, и три дочки его родились со светлыми волосами. На их фоне Григорий и вовсе был, как арап; впрочем, выговор имел таков, что архангельские мужики принимали за своего. Мать умерла, родив Григорию трех сестер; растил его Иван Иванович и, кроме поморского выговора, передал пасынку много чего полезного, и среди прочего основательность характера, умение никогда не роптать и в любой ситуации желать большего. Работали оба от зари до зари — с того и дело спорилось. На острове Буяне, что после очередного наводнения восстал из воды у левого берега Малой Невки, Иван Иванович купил пеньковый амбар, а на переполненной товарами Бирже сумел, подмазав нужного чиновника из Коммерц-коллегии, получить за недорого место для хранения сала и воска. В общем, было что везти за море, жаль свободных денег, чтобы купить корабль, не водилось. Но так не терпелось Ивану Ивановичу и Григорию сделаться негоциантами, что не стали они ждать, а заняли деньги под грабительские проценты у английского коммерсанта Табла, купили видавшую виды посудину под названием «Фортуна», наняли команду из милых сердцу Ивана Ивановича поморов и — с Богом! — к Зундскому проливу. Григорий взошел на корабль, часы брата Меркурио, взятые на память об отчем доме, лежали в его багаже. Иван Иванович ронял с причала умильные слезы и крестил кильватерный след.
Было это 27 июня по юлианскому календарю, что соответствует 9 июля по григорианскому, солнце почти не заходило, мягкое покрывало белых ночей окутывало Санкт-Петербург и окрестности. А в пять утра следующего дня офицер, облик которого не оставлял сомнений в его отваге, вошел в спальню, где, разметавшись на подушках, спала молодая женщина, тронул ее за плечо и сказал с простотою римлянина:
— Вставайте! Все готово, чтобы провозгласить вас.
Офицер тот был Алексей Орлов, а женщина — императрица Екатерина Алексеевна, в недавнем прошлом Фигхен, которая когда-то в Штеттине слушала игру на клавесине Иоганна Фредерика, когда-то в Митаве проехала мимо Матвея Потапова и когда-то вышла замуж в один день с валашкой Терезой. Сына Терезы, пятнадцатилетнего гимназиста Владимира, затянуло в толпу на площади у Казанского собора, и он стад свидетелем того, как падают на колени перед Фигхен солдаты Преображенского полка. В тот же день появился манифест, объявлявший Екатерину единой и самодержавной государыней. Переворот прошел без кровопролития, пострадали разве что дядя свергнутого императора принц Георг Голштинский и его супруга, принцесса. Народ с воплями: «Бей немцев!» ворвался в их дом, всласть погромил да пограбил; даже с белых пальчиков принцессы сорвали кольца, но, слава Богу, никого не убили. Ученик плотника при Адмиралтейств-коллегии Никодим, сын чухонки Марьяны и потому Марьянин, был в той толпе, но ничего ему не досталось, только бока намяли.
Петр III весь день провел в Петергофе. О, как ошиблась Елизавета Петровна в выборе наследника: всего-то умел бедняга, что пьянствовать, играть в солдатики да глупо развратничать. Великие победы, одержанные Россией в Семилетней войне, оказались напрасны. Петр после смерти тетки вернул разгромленной Пруссии завоеванные территории (в том числе Померанию вместе с родиной Фигхен Штеттином) и, чтобы Фридриху II было чем воевать с австрийцами, переодел в прусские мундиры русских солдат — тех самых, что уничтожили армию прусского короля.
...Лишь к вечеру свергнутый монарх собрался слухом и направился в Кронштадт, чтобы оттуда начать борьбу за возвращение утраченного престола. В час ночи маленькая флотилия, состоявшая из галеры и яхты, подошла к стене кронштадтской крепости.
— Кто там? — окликнул сверху начальник караула.
— Император! — ответили с яхты.
— Нет больше императора! Отъезжайте!
Посудины отвалили от стены. С моря раздались истерические крики: свита Петра вообразила, что сейчас по ним начнут пальбу.
Офицер усмехнулся, повернулся спиной к морю и сказал стоявшему в сторонке капралу Архипу Потапову:
— Умер немецкий бог, теперь все будет по-нашему, по-русски. И жизнь наладится.
Но он был умный, этот капрал, и даже двойная порция водки, выданная час назад по случаю манифеста новой самодержицы, не сделала его глупее. «Ничего не изменится», — подумал он про себя, но вслух конечно же сказал:
— Так точно, ваше благородие!
На следующий день злополучный Петр отрекся от престола, а еще через неделю был задушен Алексеем Орловым — примерно так же, как сам душил в супружеской спальне крыс, предварительно объявленных вражескими лазутчиками.
В Тобольск весть о смерти третьего Петра пришла с месячным опозданием. Юхан Адольф Тальк, уже притерпевшийся отзываться на Ивана, воспринял ее с непритворным огорчением, ибо сразу по смерти Елизаветы Петровны обратился к новому императору с прошением о снисхождении и почему-то был уверен, что внук Карла XII не оставит его вниманием. Как раз с воцарением Петра III для него, в отличие от многих русских, события обрели логику: а то никак не мог понять, что заставило Швецию выступить в едином союзе с русскими против просвещенного немецкого монарха. И вот логика опять нарушилась, а надежды обратились в прах.
Уже двенадцать лет Юхан-Иван жил на вольном поселении, бабу себе завел, детишек прижил, а все грезились ему изумрудные лужайки в родовом поместье Тальков в Сконе. Понемногу пристрастился к вину, и, когда выпивал, видения становились такими яркими, что затмевали собой неприглядную, порой отвратительную явь. Если зафиксировать момент, когда Юхана-Ивана настигло известие о смерти Петра Федоровича, то мы увидим его посреди нечистой избы, за столом с какими-то объедками: трапеза закончена, но водка не допита. Он сидит, одетый кое-как, уставивши глаза на глиняный штоф, будто сверлит в нем дырочку, и рука, которая тянется к штофу, чуть-чуть дрожит. Ему сорок семь лет, он несчастен и уже почти старик — неровно стриженная седая борода говорит об этом красноречивее любых слов. Две веши отличают его от местных стариков — сильный акцент, выдающий иноземца, и неистовая приверженность лютеранскому вероисповеданию. Молится он в одиночестве, крепко запирая дверь, но детишки подсматривают за ним в щелочку, прыскают в кулачки, когда он входит в особый азарт. Окружающие, тоже все больше ссыльные (и среди них есть с рваными ноздрями), и даже собственная баба считают его полоумным; потому, наверное, и не прирезали до сих пор, — какой с такого спрос? — хотя во хмелю он бывает назойлив и ругает все русское; а каторжники как на подбор патриоты и всегда готовы увидеть корень всех бед в немчуре.
А если мгновенно перенести взгляд из Тобольска в Москву, с Юхана-Ивана на его сына Антона, рожденного уже без отца, то можно узреть картину куда приятнее. Это хорошо одетый юноша пятнадцати лет с нежным, как у девушки, лицом, ученик разночинной гимназии при Московском университете, которому профессора прочат будущее. Фамилию он носит дедову, и крещен предусмотрительно по православному обряду — в ярославской церкви Николы Мокрого, что украшал изразцами Никита Хлябин. Об отце знает, что тот некогда отбыл в путешествие за Урал и почему-то не вернулся. Мать Антона умерла лет десять тому назад, после переезда в Москву, миниатюру с ее портретом он носит на шее. Воспитывает Антона дед, а точнее — вывезенная из Ярославля русская мамка Василиса, с которой дед живет в безбрачной связи; от нее Антон перенял ярославское оканье (отличное от архангельского модуляциями), изрядно, впрочем, смягченное уроками элоквенции. Василиса закармливает Антона блинами и, как наседка малого цыпленка, ограждает от всяческих невзгод.
А если из Москвы переместиться на юг Швеции, к столь желанным сердцу Юхана Адольфа Талька зеленым лужайкам, то можно увидеть, как немилостиво обошлась фортуна с негоциантами Ивановыми. Их судно под одноименным названием, едва прошли Борнхольм, попало в шторм, дало течь и затонуло в виду полуострова Сконе. Тех, кому удалось спастись, приютили местные рыбаки. На второй день к берегу прибило останки «Фортуны», и среди них Григорий нашел свой сундучок, а в нем песочные часы с надписью МЕMENTО МORI. Часть кормы и бизань-мачта с обломками гака и гафеля до сих пор лежат на песке, и Григорий зачем-то каждый день ходит на них смотреть. Ивановы разорены — но о самом страшном Григорий еще нЕ знает: в день гибели «Фортуны» пожар уничтожил пакгаузы на острове Буяне, и купец Иван Иванович Иванов сгорел, спасая свое добро.
[1764] А если перенестись не только в пространстве, но и во времени на два года вперед, то можно подгадать к единственной встрече отца, освобожденного из сибирской ссылки с указанием покинуть пределы России, и семнадцатилетнего сына, который выглядит мальчишкой, хотя и отрастил над верхней губой полоску усов. Оба не знают что говорить, и сына эта встреча оставляет безучастным: он не хочет верить, что человек с грубыми ладонями, на которых линии судьбы превратились в трещины, — его отец; Антону неприятны исходящие от человека запахи вина и дешевого табака. Позже, однако, потухший взгляд обретенного и тут же потерянного отца будет его преследовать, он станет корить себя за равнодушие и даже постфактум мысленно нарисует романтический образ путешественника и этот образ полюбит — но поправить ничего уже будет нельзя. На прощание отец снимет с себя и наденет на шею сыну цепочку, на которой в пику ненавистной Елизавете, дщери Петровой, носил серебряную полтину с изображением свергнутого Иоанна Антоновича. Дед Брюн, когда экипаж с зятем исчезнет из глаз, сорвет цепочку с шеи внука и швырнет в кусты, ибо он еще не забыл, как по вступлении на престол Елизаветы истреблялась память о бедном младенце-императоре и как за одно хранение такой денежки можно было угодить туда, откуда воротился Юхан Адольф Тальк, он же — Иван Тальков. Антон после отыщет крамольную полтину и будет тайком разглядывать лик царственного ребенка, ничего не зная о нем и не решаясь задавать вопросы.
А если бы он мог в этот вечер перенестись из Москвы в Шлиссельбург и стать свидетелем тамошних событий, то кое-что, наверное, узнал бы. Ибо в грядущую ночь (без одного дня через два года после удушения Петра III) предстояло оборваться жизни Иоанна Антоновича. Впрочем, узнать — еще не значит понять. Молодой солдат Шлиссельбургского гарнизона Егор Горелов был очевидцем происшедшего, но мало что понял. Заполночь гарнизон подняли по тревоге и велели занять позиции подле каземата. Кого обороняют, Егор, конечно, не ведал. В неприятеле гарнизонные с удивлением опознали караульную команду под водительством подпоручика Василия Мировича. Но делать нечего: офицеры отдали приказ, и началась ружейная пальба.
— Освободите государя-императора, и кончим миром! — кричал Мирович. — Иначе я прикажу стрелять из пушки!
— У нас не государь, а государыня! — отвечал ему князь Чурмантьев, главный пристав при Иоанне Антоновиче.
Опять Егор ничего не понял. Но пушку в самом деле развернули в их сторону. Гарнизонные впали в волнение и замешательство. И тогда офицеры Чекин и Власьев исполнили инструкцию Екатерины: «Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командой или один... и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать». Беднягу зарезали бритвой и таким хирургическим путем ликвидировали смысл мятежа: свершилось второе цареубийство за недолгое царствование Фигхен. Егор видел ту бритву: валялась на песке у входа в каземат.
Мирович, убедившись, что Иоанн Антонович мертв, сдался. В Санкт-Петербург, к императрице, помчались курьеры. Труп из каземата вынесли и второпях зарыли у крепостной стены. Мировича без проволочек казнили, пошедших за ним солдат отправили на каторгу, а прочих разбросали по дальним гарнизонам. В ноябре Егор Горелов прибыл в Оренбург.
А Григорий Иванов месяц спустя сошел с корабля в итальянском Ливорно.
С места гибели «Фортуны» он пешком добрался до Мальмё; там в портовом кабаке познакомился с архангельским подкормщиком Аверкием Волокутовым. В прошлогоднем августе трехмачтовая лодья Аверкия наскочила у Груманта на водопоймину. Прыгали в воду кто в чем был. Выбравшись на твердую землю, подались на запад в надежде встретить зверобоев, но только ноги сбили. Когда поняли, что обречены на зимовку, стали делать припасы (благо непуганый тюлень подпускал человека с камнем вплотную) и строить из плавника хижину. Но от цинги не спаслись; с наступлением морозов начались смерти. Продолбить могилы в крепком, как железо, грунте не хватало сил, и замороженных, лишенных одежды покойников заваливали камнями. Песцы, чуя мертвечину, безбоязненно возились у тех завалов. По весне на последних живых наткнулись норвеги, пришедшие на Грумант бить моржа. С ними Аверкий приплыл в Тронхейм, там нанялся матросом на датский бриг «Оденсе», ходивший вдоль побережья Северного моря, и в этом качестве оказался в Мальмё в один день с Григорием.
Сама судьба свела их: слово за слово, и уговорил Аверкий Григория поступить матросом на «Оденсе». Они проплавали вместе два года, накопили деньжат и подумывали о возвращении домой, когда в сентябре 1764-го их корабль пришвартовался в порту Копенгагена по соседству с идущим в Ливорно русским фрегатом «Святой Николай». Принадлежал фрегат знакомцам Григория — братьям Володимеровым. От них Григорий узнал, что отчим погиб, а сестры бедствуют, и напросился к Володимеровым в приказчики — что искать дома в нищете своей? А с Аверкия, затосковавшего по родным краям, взял строгую клятву, что, прибывши в Санкт-Петербург, тот разыщет сестер и передаст им деньги. Аверкий поцеловал крест, они обнялись и расстались. И часы брата Меркурио отправились в страну, откуда начали свое путешествие.
В декабрьский день, когда Григорий торговал в Ливорно итальянское тонкое стекло, Аверкий слушал в Петербурге горестную историю сестер Ивановых. Уходя, вдруг сказал старшей, Наденьке:
— Уезжаю в Архангельск проведать батюшку. Вернусь после Святок, приду свататься. Дождешься?
Она еле слышно ойкнула.
Аверкий вышел на улицу. Шапку держал в руках, но того не замечал.
— Эй, уши отморозишь! — толкнул его под руку бойкий мужичок с плотницкой сумкой через плечо.
— Да, да... ага... — кивнул Аверкий.
А мужичок по имени Никодим Марьянин пошел своей дорогой. Направлялся он к заведующему театральной машинерией. И был весьма горд собой — ибо не всякая работа делается во исполнение указа матушки-царицы. А указ этот от 17 декабря 1764-го гласил: «Двадцать человек крепко знающих дело плотников из ведомства Адмиралтейств-коллегии перевести в ведение императорских театров для исправления машин и декораций».
[1765] Обвенчались Аверкий и Надежда в феврале, накануне Великого поста.
В этом же феврале Архипу Потапову представился случай, какой бывает раз в жизни. На его глазах угодили на Неве в промоину сани со стареньким генералом Петром Бахметьевым. Архип не растерялся, прыгнул на подножку, ухватил генерала за воротник и, чудесным образом почти не замочившись, выскочил вместе с ним обратно на лед. Сани с барахтающейся лошадью какие-то мгновения находились наверху и до них можно было дотронуться рукой, потом в недрах реки булькнуло, и родился громадный пузырь, а по успокоению возмущенной воды остался один ледяной мусор. Об этой истории судачил двор, обер-полицмейстер упомянул ее в ежедневном докладе императрице; та велела расторопного капрала отличить — и Архип Потапов надел погон с офицерским плетением. Нырнул капрал, а вынырнул прапорщик.
Итак, февраль 1765-го. Аверкий Волокутов месяц как вернулся из Архангельска, где похоронил отца Федора Ивановича, когда-то звавшегося Фернао Энрикишем. Перед смертью Федор Иванович впал в беспамятство, но прежде, чем отдать Богу душу, отыскал глазами Аверкия и прошептал одному себе понятное, но явно обращенное к сыну:
— Never give up...
С тем и кончился. Мир его праху.
В этот же 1178 год хиджры в месяц шаввал переселился из своего тимара в мусульманский рай праведный воин Мансур, оставив после себя шестерых сыновей и трех дочерей. В раю его наконец оставили фантомные боли. Мир его праху.
И почти одновременно с ним умер Помпей Енебеков, последние годы ведший жизнь обычную для русского помещика средней руки. Разве что пил куда больше среднего. Оттого и сошел в могилу. Мир его праху.
В начале лета паралич разбил Федора Осадкова. Он промучился, бессловесный и обездвиженный, еще два с половиной месяца и упокоился по завершении Успенского поста. Мир его праху. Тереза, оплакав мужа, недолго задержалась на этом свете. Мир ее праху.
[1766] В следующем году преставился устюженский купец Лука Тимофеевич Жаравин. Случилось это во время свадьбы его единственной дочери Евдокии. Отдавал совсем юную, четырнадцати неполных лет, но, откладывая, рисковал упустить жениха, местного помещика прапорщика Александра Енебекова; тот отбывал в полк и ждать не мог, а уж очень хотелось купцу породниться с дворянской кровью. Все сделал, как надо, но, видать, переволновался: упал бездыханным, когда молодые выходили из церкви. Мир его праху.
В предпоследний день священного месяца рамадан (или — если угодно — в первый день масленицы) ночные тати зарезали мужа Мариам, торговца сластями Ису. Поутру труп Исы нашли сторожа, сообщили в полицмейстерскую контору. Но никому не хотелось возиться с нехристем. Ису без затей свезли на кладбище, бросили в общую яму. Мариам с двумя сыновьями — Девлетом, названным в честь прадеда, крымского татарина, и Садыком, названным в честь деда, персиянина, — остались в неведении о его судьбе. Нетрезвый батюшка пробормотал православную молитву, разумея, что Бог всех едино принимает, и скрыла Ису топкая петербургская земля. Мир его праху.
В декабре умер в своей постели Алексос 3-й, внук Алексоса-Юсуфа. Он прожил удивительно долгий для Алексосов срок — целых семьдесят лет, — и увидел рождение не только сына Алексоса 4-го, внука Алексоса 5-го, но и даже правнука Алексоса 6-го. Он жил не очень праведно, но все ж таки — мир его праху.
[1769] И наконец, пятнадцатого дня нисана 5529 года, на иудейскую Пасху, скончался неимоверно уставший от жизни Иосиф бен-Иаков, когда-то алхимик Иосиф Якобс, а еще раньше виноторговец Осип Яковлев. Из его тетрадей сохранилась одна, с выпиской из Аристотеля на последней странице: «Когда человек думает о чем-нибудь прошедшем, он опускает глаза на землю; но, когда он думает о будущем, он поднимает их к небу». Ниже было приписано: «Что бы человек ни делал, он всегда потерпит поражение, ибо человек смертен. Бога нет, и это самое горькое». Человек Иосиф бен-Иаков был смертен, и он умер. Мир его праху. [11 (22) апреля 1769; 15 нисана 5529; 16 зу-л-хиджа 1182]
от
Стефана Осадковского,
Кемаля и Махмуда (Георгия);
от
Василия Небитого,
Евстигнея Данилина,
Готлиба Карла Иеронима (Солдатика),
Карла фон Трауернихта,
Ильи Косоротова и Матвея Потапова;
от
Арутюна, Масуда, Энрике Энрикиша, Ходжи Нефеса,
Ивана Иванова и Марко Петровича;
от
Алексоса ( Юсуфа);
от
Матвея Смурного и Якова Репьева;
от
Хаджи Ахмеда, Никиты Хлябина,
Богдана Чмиля и Тимофея Жаравина;
от
Самуила Яковлева и Иоахима Галле;
от
Джакомо Кальвини,
Филиппа Дюшама и Алексея Барабанова;
от
Виспура, Девлета и Исы;
от
Свена Юхана Талька.
Франца Брюна и Карпа Силантьева
Айша, жена праведного воина Исмаила. После гибели мужа была взята в дом его старшего брата, которому перешло имущество Исмаила. Живет на положении прислуги, обслуживая капризных жен и многочисленных чад.
Алексеев, Никита, сын Алексея Смурнова (Наумова) и Глафиры, внучки Якова Репьева, рожденный девять месяцев спустя после смерти отца.
Али, сын праведного воина Исмаила и Айши, внук праведного воина Мансура и Улдуз, прапраправнук по отцовской линии Кемаля и Зухры (Марии Осадковской) и праправнук по материнской линии янычара Махмуда. Мечтает о военной службе. В пять лет вполне осознанно ненавидит дядю, в доме которого живет вместе с матерью.
Анфиса, дочь Егора Горелова и Перпетуи. Родилась с двумя сросшимися пальцами на правой ноге, что приняли за плохой знак.
Брюн, Екатерина, урожденная Силантьева, жена Антона Брюна, из московских мещан. Умерла при родах.
Брюн, Михаил, сын Антона Брюна, четырех лет. Воспитывается прадедом Францем Брюном и мамкой Василисой.
Васильев, Василий, старший сын Васильевых, Тихона и Ирины, урожденной Косоротовой. Купец, сборщик ясака. Осел в Якутске.
Васильев, Илья, младший сын Тихона и Ирины Васильевых. Прибыл в Якутск с братом Василием. Позже ушел к камчадалам. Ходил с мореходом Михаилом Петушковым на курильский остров Уруп, откуда вывез жену Агафью.
Васильев, Тимофей, сын Ильи и Агафьи Васильевых, одного года от роду.
Васильева, Агафья, жена Ильи Васильева, из айнов.
Волокутов, Иван, первенец Волокутовых, Аверкия и Надежды, урожденной Ивановой. Умер полуторагодовалым.
Волокутова, Варвара, младшая дочь Аверкия и Надежды Волокутовых. Бедное создание пяти лет от роду. Едва начав ходить, опрокинула на себя горшок с кипятком. На обезображенном личике светятся глаза — они кажутся еще чернее, нежели у старшей сестры.
Волокутова, Наталья, старшая дочь Аверкия и Надежды Волокутовых. Шустрая девчонка семи лет, в которой заметны черты восточных предков. Смуглая, темноволосая, вызывающе раскосая, с широкими скулами.
Енебеков, Андрей, сын Енебековых, Александра и Евдокии, урожденной Жаравиной, двух лет от роду. Был зачат в ночь по возвращении отца домой с военной службы. Сильно обиделся Александр Помпеевич, что целый год не вызволяли из казахского плена, и попросился в отставку. И ладно бы не знали, где он и что с ним, — все знали, все ведали, но не утрудили союзного хана Аблая просьбами ради заплутавшего в степи поручика. Уже поднимались, грозили восстанием яицкие казаки, и хан требовался для других, более полезных дел.
Енебеков, Сильвестр, первенец Александра и Евдокии Енебековых. Родился недоношенным в последний день 1769 г., не прожил и месяца.
Исмаил, сын Мансура. Младший, шестой по счету наследник, получил после смерти отца малые крохи. Отправился на войну с Россией в надежде разбогатеть. Погиб в сражении на реке Кагул.
Йованка, жена Григория Иванова, мать Параскевы, дочь старейшины черногорского села Острог Марко Петровича.
Малина, дочь Кемаля и Зухры, мать Фарука. Умерла не позднее 1700 г.
Марьянина, Агафья, дочь Никодима и Татьяны Марьяниных, шести лет. Поет, танцует, и в шутку ей прочат сцену.
Марьянина, Алевтина, дочь Никодима и Татьяны Марьяниных, двух лет.
Марьянина, Афанасия, дочь Никодима и Татьяны Марьяниных. Умерла в пять лет.
Марьянина, Лариса, дочь Никодима и Татьяны Марьяниных. Умерла в четыре года.
Марьянина, Татьяна, жена Никодима Марьянина, швея в мастерских императорских театров.
Махмуд (Георгий), прапрадед Али. Родился в албанской христианской семье; при крещении получил имя Георгий. Мальчиком был насильственно обращен в ислам и определен в янычары. Храбро бился в 1683 г. под Веной, в 1696 г. в Азове и в 1697 г. у Зенты, где его лицо изуродовала австрийская пуля (уж не выпустил ли ту пулю Тадеуш Осадковский?). Сражения, где ему довелось отличиться, были турками проиграны, и он не добыл ни славы, ни состояния, но зато получил по ранению свободу от янычарского рабства и женился на дочери кузнеца, отдав за нее почти все свои накопления. Жена боялась его обличья и плакала от отвращения, когда он к ней приближался. После рождения сына покинул дом и ушел странствовать со случайными попутчиками. Передвигался от города к городу, пересекал границы; его страшным лицом с вырванной левой щекой пугали детей. Так он дошел до Мекки, где стал дервишем-календером. Далее его следы теряются.
Параскева, дочь Григория Иванова и Йованки, трех лет.
Перпетуя, вдовая казачка, невенчанная жена Егора Горелова.
Потапов, Николай, сын Архипа и Серафимы Потаповых, шести лет.
Потапова, Серафима, жена Архипа Потапова, солдатская дочь.
Петрович, Марко, отец Йованки, жены Григория Иванова. Старейшина черногорского села Острог, близ которого 5 сентября 1768 г. турки разбили войско черногорского правителя Степана Малого.
Силантьев, Карп, письмоводитель в московской Серпуховской части. Отец Екатерины Брюн, дед Михаила Брюна. Умер в чуму весной 1771 г.
Улдуз, третья и самая красивая жена Мансура, мать Исмаила. Другие жены ее недолюбливали. Пережила мужа на две недели. Умирала мучительно, изо рта текла черная кровь. Об отравлении думали многие, но все промолчали.
Фарук, сын Мадины, внук Кемаля и Зухры, отец Мансура. Жил скучно, ничего примечательного не совершил.
Хасан, сын Махмуда, отец Улдуз. Большую часть жизни крестьянствовал. Был беден подобно своему отцу, однако ему повезло произвести на свет пять дочерей. Всех взяли в жены уважаемые люди, и смерть он встретил обеспеченным человеком.
В два часа пополуночи отряд конфедератов численностью в пятьдесят сабель вошел в деревушку Валуйки под Ковелем, где русским командованием был оставлен для охраны дороги гарнизон в два десятка человек во главе с прапорщиком Потаповым. Часовые подняли тревогу с опозданием; солдаты выскакивали на улицу в одном белье и тут же падали мертвыми в весеннюю слякоть. Немногие, избежавшие мгновенной гибели, в панике носились между домами. Украинское население деревушки затаилось, резонно полагая, что не следует обозначать своего участия в событиях на чьей-либо стороне. В минуты все было кончено, и плененные русские предстали перед командиром польского отряда паном Чапским.
— Есть ли среди вас офицеры? — спросил пан Чапский по-русски без акцента — совсем недавно он носил мундир русского поручика и даже отличился в Семилетней войне при взятии Кольберга; шитье его кафтана играло в свете факелов, но лицо под широкополой шляпой оставалось в тени.
— Я офицер, прапорщик Потапов. — Прапорщик был бос, в разодранной рубахе, на шее набухал свежий рубец.
— Офицер, и без шпаги! Стыдно! — бросил с усмешкой Чапский. — Ваши солдаты могут идти в Россию, по домам. Развяжите им руки! — приказал он и потерял к солдатам интерес. — А вас, прапорщик, придется повесить на воротах!
Конфедераты, оскальзываясь, поволокли Потапова по грязи. Русские солдаты между тем топтались на месте.
— Вы свободны, — повторил Чапский. — Уходите, и чтобы я больше вас здесь не видел. Или я передумаю.
И развернул лошадь так, чтобы оказаться к ним спиной. Принесли веревку, перекинули через перекладину.
— Ваше благородие, ваше благородие...
Чапский обернулся. Солдаты, оказывается, никуда не ушли, и один из них, пожилой, трогал его за сапог.
— Ваше благородие. — повторил солдат. — Не можно нам так уйти. Вели повесить нас вместе с прапорщиком.
— Вместо прапорщика? — переспросил Чапский, сделав вид, что не расслышал.
— А хоть бы и вместо, — сказал солдат.
— Постойте! — махнул пан конфедератам, которые уже набросили петлю на шею Потапова и ждали команды. — Ведите его ко мне!
Прапорщика вынули из петли, подвели на негнущихся ногах к Чапскому. Пан положил руку в перчатке на плечо пожилого солдата.
— Вот он желает быть повешенным вместо вас. Вы согласны, господин офицер?
Потапов молчал, не поднимая глаз.
— Повесить этого, раз уж он так хочет! — Пан кивнул на солдата. — А вы, прапорщик, свободны. Хотите, стойте и смотрите, а хотите, идите на все четыре стороны...
— Прощайте, братцы, простите, если что... Помолитесь за раба Божьего Николая! — кричал солдат, пока ему надевали петлю на шею.
А потом задергался на виселице; другие солдаты, упав на колени, крестились, а прапорщик Потапов стоял столбом. На рассвете пошел снег и сделал усы повешенного солдата кипенно белыми.
Григорий Иванов, сын туркмена и армянки, считающий себя русским, недавний житель Венецианской республики, а теперь подданный правителя Черногории Степана Малого, наблюдал с адриатическою берега, как шлюпки с отрядом генерала Долгорукова приближаются к стоящему на открытом рейде русскому фрегату. Наконец Григорий повернулся на каблуках и направился к ожидавшим его всадникам.
И пока они скачут в Цетине, к черногорскому правителю, который не перечит, когда его отождествляют с русским царем Петром III? самое время рассказать, как Григорий оказался в этих далеких от России краях и что здесь делал своеобразный русский спецназ, всего-то двадцать шесть человек, однако во главе с генералом, героем Семилетней войны.
Пока братья Володимеровы грузились в Ливорно стеклом да мебелью? Григорий свел знакомство с человеком, который называл себя немецким бароном, но по-русски говорил слишком чисто для немца. Барон как раз искал себе попутчика для путешествия по Италии; он был богат и алкал приключений. Вдвоем они изъездили Тоскану, побывали в Риме и наконец приехали в Венецию, где барон раскрылся как агент Секретной экспедиции при русском Сенате и засим отбыл в неизвестном направлении, а Григорию велел собирать сведения о настроениях в Венецианской республике и дожидаться инструкций.
Летом 1767-го Венеции достигли слухи о прибытии в близкую Черногорию под именем Степана Малого русского царя Петра III, а уже в октябре собранная в Цетине скупщина провозгласила самозванца государем. Петербург переполошился: в происходящем увидели антирусскую интригу, однако терялись в догадках, кто строит козни — Австрия, Пруссия, Польша или, не дай Бог, собственная хорошо скрытая оппозиция. Самозванец, однако, все запутал, объявив о желании привести свой народ в русское подданство, что не на шутку перепугало Венецию и Турцию, имевших на Черногорию свои виды.
Многие головы пошли крутом: Степан-Петр, сочетал в себе (если верить ему) союзника России и угрозу (если исходить из подозрений русского двора) российскому престолу. В декабре Григорий получил из Секретной экспедиции указание ехать в Черногорию, дабы разведать все на месте. Одетый в турецкое платье, он пересек Адриатику на подгоняемом сирокко рыбацком суденышке и, сойдя на берег залива Бока Которская в венецианской Албании, отправился по узкой дороге в монастырь Брчели, где среди монахов были русские; часы иезуита Меркурио соседствовали в его дорожной сумке с караваем хлеба, ломтем окорока и бутылкой вина. Когда до монастыря было рукой подать, Григория нагнал отряд во главе с облаченным в немецкое платье сухощавым, прямо сидящим в седле человеком с продолговатым в оспинках лицом. Это и был самозванец, направлявшийся в Брчели на молебен.
Поначалу Григория приняли за турецкого шпиона и хотели расстрелять на краю пропасти; тогда пришлось ему заговорить по-русски и сказать, кто он и как сюда попал. Доложили Степану-Петру, тот пожелал говорить с ним наедине.
— Видел ли ты меня в Санкт-Петербурге? Узнаёшь ли меня? — спросил Степан-Петр, старательно выговаривая русские слова.
Григорий оглянулся на гарцующих в стороне всадников.
— Узнаю, государь, — сказал, опустив голову.
Самозванец наморщил лоб;
— Не бойся. Я люблю русских и тебя не обижу. Сделай одолжение: повтори это митрополиту, когда приедем в монастырь. — Он поднял руку, и всадники, повинуясь жесту, направились к ним. Когда они приблизились, самозванец что-то быстро сказал по-сербски, а потом пояснил Григорию: — Я зачислил тебя в свиту, ибо тоже помню, как ты был при дворе... моем дворе...
В монастыре Григория подвели к престарелому митрополиту Савве; тот слушал внимательно, кивал благосклонно. Когда после трех дней беспрерывных молитв отряд вернулся в Цетине, весть о русском, прибывшем к Степану-Петру из Санкт-Петербурга, прибежала впереди них. Григорию выказывали почтение, но ни на секунду не оставляли одного. При случае он сказал об этом Степану-Петру:
— Государь, прикажи не следить за мной. Я послан узнать, кто принял на себя имя русского царя, но узнал в тебе Петра. Теперь мне некуда бежать.
Самозванец усмехнулся и произнес раздельно по слогам:
— Хо-ро-шо.
К середине лета Григорий свыкся с новой ролью. Самозванец предоставил ему полную свободу; намекнул разве, что не худо было бы пустить в Черногории настоящие корни. Григорий сам об этом подумывал и даже присмотрел невесту — Йованку, дочь старейшины села Острог. В начале августа сыграли свадьбу, а двенадцатого числа на адриатическом берегу высалился генерал Долгоруков. В два дня, несмотря на малочисленность своего отряда, он произвел в Черногории переворот и арестовал самозванца. Но вскоре понял, что Степан Малый в мыслях не покушался на права русской императрицы — маска Петра III понадобилась ему лишь как средство утвердиться на черногорском престоле. А тут еще в игру вступила Венеция, возжелавшая посадить на освободившийся трон своего человека, и почва под ногами генерала заколебалась.
В эти дни Григорий, который в опасении соотечественников прятался в доме тестя, внезапно явился пред очи Долгорукова. О чем они говорили — секрет, но сутки спустя генерал привел лже-Петра к присяге на верность Екатерине II и вернул на черногорское правление. Венеция осталась с носом, а Долгоруков подарил Степану Малому на прощание русский офицерский мундир и отправился восвояси. В сопровождении эскорта черногорцев русские спустились к побережью. И отплыли...
Гримаса судьбы: «приглядывать» за Степаном Малым императрица велит командующему средиземноморской эскадрой Алексею Орлову, убийце настоящего Петра III.
Не понять было, за что прогневался Аллах!
В пять утра у великого визиря Халиль-паши было шестикратное превосходство над русскими. И безумством казалась отчаянная атака генерала Румянцева на янычарские укрепления. Кто объяснит, как случилось, что уже к девяти часам турки бежали по всему фронту?
Пять русских каре пробили растянутую линию турецкой обороны и устремились к лагерю великого визиря. Халиль-паша запоздало приказал отступить, но все вокруг него и так пребывало в паническом движении: идущему вспять потоку не было дела до приказов. Визирь со свитой едва вскочили на коней, как поток подхватил их и понес прочь.
Однако были среди турок и такие, кто не поддался общему влечению: на левом фланге русской атаки, где наступал корпус Репнина, еще оставался за фашинами турецкий островок. Русская конница обошла его, оставив на забаву пехоте, но островок огрызался плотным огнем, и пехота не спешила, ожидая, пока у противника кончатся заряды. К десяти часам подтащили орудия и расстреляли фашины в упор. Турки затихли. «Неужто поубивало басурман?» — решили в русских порядках. Послали на разведку казаков, и тогда три десятка восставших из праха турок с жутким визгом устремились им навстречу: взяли внезапностью и разодрали казаков в клочья. Но успех воинов Аллаха был недолог — русские задавили их числом. Лишь несколько продолжали отбиваться, и был среди них Исмаил — сын Мансура, правнук Махмуда, рожденного Георгием, и прапрапрапраправнук грозы шведских протестантов Стефана Осадковского, который вел свой род от древнеримских героев.
Исмаила уже не раз ранили: лоскут кожи с куском брови, сорванный русской пулей, свисал со лба, кровь запеклась на лице, но за яростью он не чувствовал ни боли, ни страха, ни усталости. Руки и одежда тоже пропитались кровью, но это была кровь врагов, которых, однако, он не замечал, ибо летел один в полном ветра пространстве, и удары по возникающим на краях этого пространства теням были не более чем средством продолжать полет. Чалма размоталась, и потемневшее от пороховой копоти полото трепетало в воздушных струях.
А со стороны Исмаил выглядел, как безумец, который заранее простился с жизнью. Печать смерти читалась на сумрачном лице, и потому, когда русские окружили его, никто не захотел подойти вплотную; солдаты расступались — и не стреляли, боясь попасть в своих. Наконец какой-то гренадер улучил момент: пуля попала Исмаилу посередине груди. Он остановился, как будто удивляясь, что нашлось средство прервать полет, и упал. Над ним наклонились, заглянули в глаза. Исмаил шевельнул губами: хотел сказать неразумным русским, что зря они думают, будто убили его, ибо Аллах велик, и впереди — рай. Но умер и ничего не сказал.
Случилось невероятное: сразу целый народ, до сей поры мирно пребывающий в подданстве российской короны, возымел намерение бежать из пределов империи. Тридцать с лишним тысяч калмыцких кибиток в несколько дней переправились через Лик и устремились к границам Китая. Поручик Александр Енебеков, приписанный к учрежденной при Яицком казачьем войске правительственной канцелярии, получил приказ срочно отбыть к казахскому хану Нурали, дабы организовать заставы на пути народа, возмутившегося столь необычным образом.
Сутки скакали, делая остановки единственно для того, чтобы дать отдых лошадям. На второй день обнаружили бегство взятых в команду казаков, а на третий поняли, что заблудились. Енебеков, однако, упрямо гнал драгун по бескрайней степи, обещая через день-другой достичь ставки хана. О предательстве казаков старался не думать — в глубине души ждал от них подвоха. Недовольство было написано на их лицах: которую неделю войско бередили слухи о намерении правительства составить из казаков регулярные гусарские эскадроны и что уже есть повеление брить им бороду, да не довезено еще.
На четвертый день начался падеж лошадей. Енебеков велел садится по двое и скакать, скакать беспощадно; так ускорилось неизбежное. Мясо павших лошадей разделали, прокоптили над костром. Дальше двинулись пешим строем. Воды оставалось по полкружки на человека. Страдающие от жажды драгуны ложились на землю, отказываясь идти дальше, но упрямый поручик где криком, где кулаками заставлял подниматься и продолжать путь. Еще два дня шли неизвестно куда и не заметили, как единственной целью стало выживание. Когда на шестой день под чистым небом вдалеке образовались вихри, они обрадовались, надеясь на дождь, но в вихрях оказалась одна только пыль, перемешанная с колкими льдинками. Драгуны ловили льдинки ртом, но те были невесомы, бесплотны и жажды не утоляли.
Наконец, случилась первая смерть. Драгуны вырыли штыками могилу, забросали товарища землей и более, как ни пытался неумолимый поручик их взбодрить, в этот день не сдвинулись с места. Когда же после холодной ночевки Александр Енебеков открыл глаза, то увидел, что остался один. Драгуны не могли уйти далеко, еще виднелись следы — в направлении, противоположном тому, каким он вел их все это время. Их вполне можно было догнать и снова подчинить себе, но поручик умылся снегом и — пошел по пути, который наметил с вечера. Через день он наткнулся на казахов из Среднего Жуза хана Аблая.
Уже два месяца Брюны жили, почти не выходя за ворота, питались запасами и тем, что давал разведенный во дворе огородик, — урожай земляного овоща тартуфеля, который выращивали наперекор слухам о его ядовистости, вышел отменный. Кухарку рассчитали, чтобы не занесла заразу, и с тех пор готовили сами. Сношение с внешним миром происходило через многие предосторожности: надевались маски и вощаные, как у мортусов, плащи, деньги, полученные на сдачу, окунались в уксус, а возвращавшиеся с улицы подолгу окуривались дымом. Чужих во двор не пускали: даже дрова для горевшего без перерыва у калитки костра затаскивали во двор в особых перчатках.
На этих мерах настоял старый Франц Брюн и тем, наверное, сберег семейство. К сентябрю вымерла половина прихода, а они — тьфу, тьфу! — оставались здоровехоньки: и сам Брюн, старик весьма крепкий, и мамка Василиса, и внук Брюна — Антон с юной женой Екатериной, которой со дня надень предстояло родить.
Моровая язва! С татарских нашествий не переживала Москва большего бедствия. Даже победитель Фридриха при Кунерсдорфе граф Петр Семенович Салтыков, назначенный в город главнокомандующим, убоялся заразы, занесенной из воюющей с турками армии, и бежал в свое имение. За ним потянулись прочие чины, куда-то исчезла полиция, и в разгар эпидемии городом завладела толпа: грабежи и разбои творились безнаказанно средь белого дня. Ужас поселился на московских улицах, никто не знал, что будет завтра (но охотно верили в худшее). Лишь одно оставалось неизменным: скрипящие телеги мортусов — колодников, назначенных для собирания мертвых тел; за это им обещали прощение. Они цепляли окоченевших мертвецов длинными крючьями, громоздили на телегах в немыслимые пирамиды и везли не к церквам, как в начале эпидемии, а за город, где сбрасывали в общие могилы.
Обычно, угадав их приближение, Антон Брюн уходил в глубь дома, чтобы ничего не видеть и не слышать. Эпидемия и сопутствующие ей карантины сорвали планы молодого Брюна. В университете он пошел по ботанической части и лето полагал посвятить сбору подмосковных гербариев: эта работа открывала путь к стипендии для поездки за границу. На столе его лежала испещренная пометками линнеевская «Система природы»; именно в Упсалу, к Карлу Линнею, нацелился Антон. Ему шел двадцать пятый год, но он во многом еще оставался восторженным мальчишкой и в воображении заносился во времена, когда усовершенствует классификацию растений и великий естествоиспытатель склонит перед ним седую голову.
Утром 16 сентября, однако, не появились и мортусы. Брюны справедливо связали это с волнениями в городе — накануне толпа разметала карантинную команду, выставленную у Варварских ворот, и двинулась на приступ Донского монастыря. Завтракали, как обычно в последние дни, дед и внук вдвоем. Василиса накрыла на стол и ушла к Екатерине — Катарине, как ее величал старый Брюн, или Катеньке, как ее называл Антон. И тут же — не успели еще размять вареный тартуфель — прибежала, шурша юбками, обратно.
— Началось! — крикнула с порога. — Воды пошли!
— Приготовь чистые простыни, Василиса. — не торопясь сказал старый Брюн и отправил в рот кусок тартуфеля. — Обойдемся без повитухи, даст Бог, справимся...
Повитуха, с которой договаривались заранее, неделю назад сделалась добычей мортусов. Другая известная им повитуха жила аж за Крымским живым мостом. Да и, по правде, Франц Брюн в опасении заразы уже давно — никому не говоря — решил собственноручно принять роды.
На заранее устроенное удобное ложе уложили охающую — пока не от боли, а от страха — Катеньку-Катарину, выставили за дверь Антона, наказав ему неустанно греть воду, и стали ждать, когда природа разрешит дело.
Однако когда стрелка часов с позолоченным пухлым амуром, во времена оные присланных по случаю свадьбы Юхана Адольфа Талька и Анны Брюн опальным герцогом курляндским, дошла до шести вечера, результата еще не было. Если не считать очевидных мучений Катеньки-Катарины: схватки сотрясали ее, но ребенок оставался внутри и не желал являться на свет Божий.
Франц Брюн, который не раз принимал роды у лошадей, пожалуй, переоценил свой опыт. Антон метался за дверьми, прислушивался к стонам жены, к репликам деда и Василисы — ощущение кошмара не покидало его. Наконец дверь отворилась:
— Плохо дело, Антон, — сказал старый Брюн. — Беги за повитухой, хотя не уверен, что это поможет, но надо испробовать все.
Антон, как был, в распахнутом сюртуке, с непокрытой головой выскочил за ворота и понесся по улице в какой-то безумной решимости, а старик вернулся к роженице. Катенька-Катарина уже не стонала; только дышала тяжело, с хрипом, глаза смотрели широко и не сужались на поднесенную свечу.
— Отходит! — Василиса бухнулась на колени под образами и запричитала.
Франц Брюн ничего не сказал. Быстро прошел на кухню, подержал в кипящей воде ланцет и вернулся обратно. Катенька-Катарина уже не дышала.
— Выйди, Василиса. — сказал он. — Если позову, придешь с водой.
Привыкшая повиноваться мамка подчинилась без слов.
И тогда старый Брюн перекрестился, скинул одеяло с тела, в котором еще минуту назад было две жизни, и дернул рубашку с такой силой, что она разорвалась и разошлась почти до горла Катеньки-Катарины. Ланцет, ставший продолжением руки, в мгновение выбрал место для разреза. И разрез — уверенный, точный, словно всю жизнь полосовал людей — был сделан, и комочек плоти, в слизи и крови, явился на свет. Он казался мертвым, но прадед хлопнул его ладонью, и ребенок пискнул.
— Василиса, воды! — крикнул Франц Брюн.
На его твердом, как из жести сделанном, лице не отразилось ничего.
Что же до Антона Брюна, то никто его больше не видел.
Разбирая его веши, старый Брюн нашел полтину с ликом несчастного младенца-императора, долго грел ее в ладонях, а потом спрятал в шкатулку, где лежали дорогие сердцу памятки, — и среди них рыжий локон дочери Анны.
В мае 1773-го пришел в Казань беглый из-под рекрутского набора Алексей Смурнов, сын гуляшей девки и неизвестного отца. Это был высокий человек с русой нестриженой бородой, которая делала его старше истинного возраста; с первого взгляда становилась очевидной его недюжинная физическая сила. Второй год он бродяжничал и даже попадал под стражу, но выкрутился, воспользовавшись письменным видом, взятым у помершего казака Алексея Наумова. Позже этот вид не раз выручал Смурнова, и он привык называться Наумовым — имя, как видим, удачно совпало. В Казани свежеиспеченный Наумов хотел наняться в работники к какому-нибудь богатому хозяину. Он знал ремесла, легко угадывал ход мыслей людей, с которыми встречался, и умел расположить их к себе. Смотрел прямо, и мало кто не покупался на эти честные глаза.
Однако ничего не вышло: перебивался случайными заработками, а потом приперло так, что решился на кражу. Присмотрел в кабаке пьяного до безобразия мужика, выудил кошель. Но мужик очухался не ко времени, заверещал, будто его пырнули ножичком. На Алексея навалились, он дрался страшно, пробился к выходу и побежал по улице, отрываясь от погони...
А назавтра в толпе у Гостиного двора его поманил купчина.
— Работу тебе хочу дать, — сказал. И огорошил: — Здорово, брат, ты вчера бился, ей-же-ей здорово!
Алексей оглянулся, намереваясь снова броситься в бегство.
— Да не бойся ты! — ухмыльнулся купец. — Не выдам! Понравился ты мне. Пойдешь в кулачные бойцы?
— То есть как в бойцы? — не понял Алексей.
— А и очень просто! Но если меня захочешь обмануть, из-под земли достану...
Чтобы не размениваться на подробности: жил тот купец по фамилии Иглятьев в Суконной слободе, знаменитой в Казани и по всей Волге тонкой выделки сукнами и кулачными бойцами. Кое-кто из богатых суконщиков держал целые команды. Так что наконец Алексею повезло.
Вымытый, переодетый в чистую одежду наутро он шагал с поручением Иглятьева по улице Замочной Решетки. Навстречу под охраной гарнизонного солдата тащились с кружкой для милостыни два скованных цепью колодника.. Алексей, готовый нынче облагодетельствовать каждого, полез за денежкой, пожалованной Иглятьевым, но достать не успел. Один колодник распрямился, явив рябое, с желтыми конопатинками лицо, зыркнул по сторонам и врезал потерявшему осторожность солдату. Тот схватился за разбитый нос, а колодники, мига не потратив, запрыгнули в стоящую с края дороги кибитку и унеслись — только черные бороды мелькнули...
На Рошгашану с пятнадцатилетним Мойшей, внуком шкловского еврея Иосифа бен-Иакова, случилось обидное происшествие. Близ строящейся ратуши ему встретилась толпа хасидов. Загородив проход, они плясали, выкрикивали что-то, а когда Мойша попытался пройти между ними, окружили, потянули за руки, вовлекая в исступленное действо. Разозлившись, он оттолкнул ближнего хасида, тот, извиваясь, то ли случайно, то ли специально задел его пятерней по лицу. Мойша, парень не хилый, приподнял хасида за грудки и потряс, чтобы привести в чувство. И тут откуда-то сбоку раздался смех, и девичий голос закричал по-польски:
— Глядите! Жиды дерутся!
Мойша обернулся на голос и увидел сидящих в открытом по случаю теплой погоды экипаже двух девушек и русского офицера.
— Дай им хорошенько! — велел офицер кучеру, и тот направил лошадь прямо в толпу.
Хасиды побежали, Мойша остался на месте. Ему и досталось кнутом, а потом ножнами офицерской шпаги. Потекла кровь, но он стоял как вкопанный. Одна девушка продолжила хохотать, но другая ударила офицера веером по руке и сказала:
— Фу, Николя! Как можно бить мальчика, хотя бы и жида?! — После чего перегнулась через край и своим платком вытерла текущую по лицу Мойши кровь. От платка пахло духами. — Николя, вы должны загладить свою вину.
Офицер улыбнулся, извлек из кошелька монету, бросил Мойше.
— Лови!
Монета ударилась в грудь, отскочила и покатилась в пыль.
— Да он ненормальный, не понимает, что такое деньги! — сказал офицер и ткнул кучера в спину: — Трогай!
Уже и стук колес затих, а Мойша стоял без движения, и кровь запекалась на щеке извилистой струйкой.
...В шкловский кагал он попал в пять лет: тогда же был обрезан и переименован из Фридриха Михаэля в Мойшу. Привыкал трудно. Мужчины с пейсами на висках, в длиннополых, черных, за редким исключением, сюртуках, с обязательными карманами ниже пояса, казались ему похожими на сказочных троллей. Но будучи нахлебником в своей первой семье, он рано научился прятать чувства, поэтому не выказывал ни страха, ни удивления. Он затаился до поры, и, пожалуй, единственным, кто понял это, был дед Иосиф.
Как и все мальчики, в шесть лет Мойша пошел учиться в исшиву. Зубрить Талмуд и Ветхий Завет ему, признаться, не нравилось, однако и здесь он продемонстрировал не по годам расчетливое смирение и уже через два года учения легко извлекал из памяти талмудические предписания. Меламед не мог на него нарадоваться, не подозревая, что бойкий воспитанник не упускает случая пошутить над Шулхан-Арухом.
Впрочем, было обстоятельство, которое огорчало меламеда и даже заставило его обратиться за помощью к раввину. Он узнал, что старый Иосиф нанял внуку учителя из гоев, поляка пана Ружанского. Раввин явился к старику и долго уговаривал отказаться от услуг учителя, но Иосиф бен-Иаков был неколебим. Пан Ружанский, человек средних лет, равным образом хорошо говоривший на нескольких языках, когда-то учился математике в Гейдельберге и философии в Лейдене. Затем в Семилетнюю войну с интервалом в несколько месяцев не по своей воле побыл солдатом противостоящих армий, вследствие чего возненавидел и русских и пруссаков, а после войны изъездил почти всю Европу. В Шклове он осел случайно — как объяснял сам, ехал мимо и задержался. Красноносый горемыка не обладал ни малейшими способностями к педагогике (и в этом смысле не мог тягаться с исшивским меламедом) — от его обширных познаний Мойше доставалось немного. Но было в пане Ружанском нечто волнующее воображение, особенно когда под влиянием винных паров он пускался в рассказы о своих странствиях (и в этом меламед никак не был соперником пану Ружанскому).
Оба, воспитатель и воспитанник, были чужаками в окружающем мире — разве что мир Мойши ограничивался ранними воспоминаниями да шкловским кагалом и, следовательно, был уже мира пана Ружанского. Неприкаянность сдружила их — если вообще слово «дружба» применительно к отношениям десятилетнего мальчика и изверившегося, идущего по склону лет мужчины.
Когда Иосиф бен-Иаков отошел в мир иной, и невесть откуда взявшиеся опекуны отправили пана Ружанского в отставку, Мойша продолжил с ним общаться, хотя делал это по возможности скрытно. К бармицве он уже был потерянным для кагала человеком, но внешне все выглядело благопристойно. Что-то должно было произойти, чтобы застывшее положение вещей изменилось.
...И вот — произошло. Мойша отер кровь и пошел прямиком к Ружанскому.
— Я решил переехать к тебе, — сказал он твердо. — Я больше не хочу быть жидом.
Пьяный Ружанский ничего не понял, но прослезился.
...Крепостью Татищева была только по названию. Конечно, если бы Егор Горелов не ходил по шлиссельбургским валам, то, может быть, и принимал бы здешний частокол за крепостное сооружение, а так — увольте! Гарнизонные солдаты, за редким исключением происходившие из местных, раскрывали рты, когда он рассказывал о прежней службе. Особенно смачно повествовал о Санкт-Петербурге, через который когда-то дважды промаршировал. Всякий раз появлялись новые подробности, и как-то Егор договорился до того, будто стоял на карауле в самом что ни на есть дворце и матушка-императрица, проходя мимо, одарила его ласковой улыбкой. Языком трепать Егор был мастер; тем более что уличить его во вранье охотников не находилось.
За девять лет в Татищевой Егор женился, оброс детьми, обзавелся хозяйством и скорей ощущал себя крестьянином, нежели солдатом. Офицеры, слава Богу, давали послабления по службе. Но последние два года, как в Яицком городке забузили казаки, поблажки прекратились. Присланный в Татищеву начальником полковник Елагин повел дело так, что стало не до жены. Когда же пришло известие о разгоревшемся бунте, а потом и в самой Татищевой поймали разбойника, который именем из небытия восставшего императора призывал перекинуться на сторону мятежа, Елагин и вовсе перестал давать солдатам отдых. Неделя прошла в сплошных учениях, а к ее исходу в Татищеву вошел с большим отрядом бригадир барон Билов. Злодеи под водительством Емельки Пугачева сидели у него на хвосте, и бригадир надеялся отсидеться в Татищевой.
Не вышло. Утром 27 сентября мятежники показались в виду защитников крепости, а вечером уже хозяйничали внутри частокола. Билову отсекли голову, Елагину живому взрезали на груди кожу и задрали на лицо, прочих офицеров повесили, а над женами офицерскими прежде, чем лишить жизни, в очередь надругались. Рядовых согнали в кучу, потом из толпы мятежников выехал конный в простом армяке, чернобородый, с желтыми конопатинками на выдубленных щеках. Перед ним выскочили вестовые и закричали:
— Государь, государь!.. Присягайте государю!
Егор оглянулся. Люди вокруг него, кто с готовностью, кто медленно, нехотя, обнажали головы и опускались на колени. Он тоже опустился. Но несколько человек остались стоять. Их оттащили к частоколу и расстреляли.
Всех прочих обрили по-казацки и зачислили в мятежную армию.
Зимовка в гавани Ванинау, у Восточной лагуны, подошла к концу. Песцов и морских бобров добыли немеряно. Соблазнял Илью Васильева этот остров, поросший березой и рябиной — русскими деревьями. Второй раз зимовал на Урупе, даже походной женой, бабой из айнов, здесь обзавелся — звал ее по-русски Гашкой, Агафьей то есть, чтобы не ломать язык о корявое имя. Иногда вдруг являлась мысль поселиться на острове навсегда, да сразу боязно становилось: а как не придут больше русские на Уруп? Не в апонцы же подаваться — эти разве что в рабы возьмут, уж больно злой народец. То ли дело простодушные айны — за горстку мишуры готовы завалить бобровыми шкурами... Но простодушные — не значит понятные. Гашка бровью не повела, когда уезжал после первой зимовки, стояла столбом, ковыряла в зубах рыбьей косточкой. Но когда вернулся, издали узнала среди сходящих на берег русских, в ноги бросилась, стала сапоги целовать. Он неловко отбивался, товарищи покатывались со смеху, а она, не отворачивая лицо от тычков, возилась у его ног, как собачонка. Ничего более не оставалось, как поднять ее, прижать к себе, успокоить...
А вечером все уже было так, будто и не отъезжал он никуда. Илья лежал на топчане в обжитой пещере на высокой горе, куда на колесах затащили привезшую их лодью и откуда было видно море чуть ли не до самой Апонии; булькало варево в котле. Гашка сидела в изголовье, гладила его по волосам. Так (если учесть еще и бесконечный промысел) прошли половина осени, зима и начало весны. Теперь за день до отплытия, когда лодья, груженная меховой рухлядью, опять стояла на воде, ничего не поменялось — только у Ташки вырос живот, и в нем, если приложить ладонь, ощущалось шевеление. Жалкая сидела она, зная, что расстается с ним, скорее всего, навсегда. «А ведь мой ребенок в ней, может быть, сын даже...» — подумал Илья, запрокинул голову и посмотрел в глаза Ташки. В этот момент раздались выстрелы...
Илья вскочил, схватил ружье, отодвинул шкуру, закрывающую проход, и выглянул наружу. Внизу рядом с их лодьей качался на волне неизвестный корабль, и с него в пену прибоя сигали люди. «Апонцы!» — смекнул он. Его товарищи выбрались из своих нор кто в чем: накануне отплытия прощались с походными женами и расслабились, не ждали нападения. Апонцы, сверху словно игрушечные, перебили бывших при лодье артельщиков и полезли по склону. Было их раза в два больше русских...
К наступлению темноты отбили две атаки. Апонцы отошли к кораблям, но не отплыли, хотя вся добыча артельщиков была в их руках. Зверобои собрались для совета. Кое-кто стоял за то, чтобы отсидеться в пещерах: дескать, рано или поздно апонцы уйдут, а что до рухляди — то дело наживное; и разного дерева, слава Богу, вокруг растет много — хватит лодью построить. Но штурман Михаил Петушков их осадил.
— Нет, ребятушки, — сказал. — Рухлядь для них не главное, раз сразу не ушли. Их цель — наши кишки выпустить, чтобы русским впредь неповадно было сюда являться. Не угомонятся они, пока своего не добьются... или пока мы им кишки не выпустим. Сейчас подходящее время ударить, ведь они думают, что мы поглубже в щели зароемся...
На том и порешили. Спустились с горы, послали к апонскому лагерю разведчиков. Те разглядели часовых и немногих сидящих у костра апонцев. Остальные, вероятно, устроились на кораблях, поставленных на якоря. Один оставался выход: идти на абордаж. Обогнули лагерь с двух сторон, вошли в холодную воду — незрелая луна запуталась в облаках и ничего не освещала — и достигли кораблей, танцующих на невысокой волне. Там русских не ждали, и, когда они, подобные морским призракам, поднялись на борт апонской посудины, поначалу не раздалось ни звука тревоги, и первые апонцы были зарезаны во сне.
И завязалась бойня. В темноте кричали, лязгало железо да раздавались редкие выстрелы — не было времени перезаряжать ружья. Не понять было, кто побеждает. В какой-то момент Илья Васильев, чудом увернувшись от сабельного удара и в свою очередь обрушив топор на противника, выпрямился, передыхая, и сразу получил чем-то тяжелым по голове. Упал, отполз, оставляя кровавый след, в закут у переборки. Там пришел в себя и — сам не понял откуда взялось — дал зарок забрать Гашку с собой и жениться на ней, если останется в живых.
Видно, зарок подействовал: когда Илья вышел из убежища, сжимая подобранный на полу самурайский меч, бой уже был выигран. Апонским судном завладели русские; зверобои разворачивали пушечку, чтобы ударить по собственной лодье, которая спешно выбирала якорь. Оставшиеся на берегу апонцы метались в свете костра у кромки прибоя: их тени ложились на воду. Некоторые попытались достичь лодьи вплавь, но товарищи не дождались их и отчалили. Вслед уходящим неслись проклятия, но продолжалось это недолго — русские приладились к ружьям и раскрошили выстрелами торчащие из воды злосчастные апонские головы...
На рассвете пугачевцы двинулись по Арскому полю на Казань, обошли с флангов главную городскую батарею и правым крылом ворвались в предместья. Удар левого крыла, наступавшего через немецкое кладбище, пришелся по Суконной слободе. Здесь, у Горлова кабака, нападавших ожидала пушка, но первый же выстрел разнес ее в куски, и голова канонира, отлетевшая при взрыве на порядочное расстояние, стала добычей башкир, шедших во главе мятежников. Те встретили неудачу защитников слободы глумливыми воплями и ради устрашения противника воздели оторванную голову на пику с привязанным к древку конским хвостом.
Суконщики, однако, не отступили и приняли мятежников в рогатки; завязалась рукопашная, в которой луки и стрелы башкир оказались бесполезны, а кулакам суконщиков было раздолье. Чаши весов заколебались, башкиры попятились, но тут артиллерия самозванца взгромоздилась на Шарную гору и саданула оттуда по Суконной слободе картечью, не разбирая своих и чужих. Люди бросились врассыпную, и посреди улицы остался лежать зловещий бунчук.
Заряды на Шарной быстро кончились, но оборона слободы была нарушена. В образовавшиеся прорехи потекла разношерстная голытьба, и лишь рекрутированные Пугачевым солдаты пытались сохранить видимость строя. Среди них бежал, потрясая сабелькой, Егор Горелов, по матери правнук потомственного дворянина Евстигнея Данилина, а по отцу — кабатчика Василия Небитого.
Он думал при первой возможности сбежать из мятежного войска, но пугачевцы знали надежный способ заставить таких, как он, отказаться от вредных мыслей. В первый день оренбургской осады казаки захватили обоз с офицерскими женами и детишками. Женщин помоложе честно поделили с помощью жребия, а старух с детьми заперли в сарае и велели солдатам, влившимся в войско в Татищевой, обложить сарай сеном. И каждый, кто участвовал в этой муравьиной работе, был навсегда повязан со злодеями жареной детской плотью — и сам превратился в злодея. Сережка Курбатый — так звали живодера, который поднес факел; впрочем, имя его не важно и упомянуто для порядка.
Несколько ночей после этого Егор не спал — мерещилась геенна огненная и казалось, что это его собственные дети тянул ручонки из пламени. С семьей, оставшейся в Татищевой, он виделся один только раз: когда выдалась оказия, привез жене взятые в купеческом доме казакин и остроносые стерлядки, сыновьям — кафтанчики-сибирки, дочке — сарафан. В марте Татищеву заняли правительственные войска, и с тех пор о семье не было ни слуху ни духу. Егор подозревал беду, и оттого становился все злее и беспощаднее.
Вот и сейчас он носился по Суконной слободе и раздавал сабельные удары направо и налево — словно мстил за свою изломанную жизнь. Ярость вела его. А навстречу продирался через переулок кулачный боец Алексей Наумов, правнук казака Алексея Смурного, а с прошедшего воскресенья — шестой день пошел — венчанный муж Глафиры, внучки прапорщика Якова Репьева и дочери убитого под Цорндорфом солдата Захара.
И так вышло, что Алексей, стряхнув с себя двух мятежников и сойдясь лицом к лицу с третьим, повернулся спиной к выбежавшему из-за угла Егору. Сверкнула сабля, и Алексей Наумов умер.
Почти неделю немногие избежавшие гибели солдаты и примкнувший к ним гражданский чиновник Владимир Осадков, прибывший в Крым по делам картографии, скрывались в горных зарослях. Коварный налет сераскира Гаджи-Али поверг русских в панику — мало кто из них осознал перед смертью происходящее. Две роты Брянского полка и стоявших в Алуште егерей турки вырезали подчистую. Участь спасшихся оказалась незавидной; израненные, без пиши и воды, они прятались на близлежащих крутых склонах и боялись выглянуть из нор. Татары перекрыли дороги через перевал, а карабкаться по скалам у русских не было ни сил, ни умения. Оставалось затаиться и ждать помощи, но никто не знал, когда она придет и придет ли вообще.
На пятый день их выследили. Пришлось занять круговую оборону, но басурмане решили одолеть их измором и под пули не полезли. Так, в напряженном противостоянии дождались темноты, а потом у солдат не выдержали нервы — показалось, что татары прут отовсюду, и началась бессмысленная пальба. Когда драгоценные заряды израсходовали, татары полезли на самом деле. Лишь нескольким русским удалось бежать, и это дало противнику повод к веселой охоте. Факелы чертили в ночи бешеные зигзаги — то конные гнали несчастных солдат по извилистым тропам, пока те не падали, ломая себе шеи.
Владимиру Осадкову повезло. Он оторвался от преследователей и, проплутав полночи, возвратился на прежнее место; понял это с опозданием, когда с рассветом увидел на траве засохшую кровь. Было тихо, стрекотали кузнечики, в зарослях азалии попискивала птица. Площадка под ногами с одной стороны упиралась в скалу, а с другой переходила в пологий спуск и заканчивалась овражком. Что-то повлекло его сойти в овражек; там он обнаружил солдат с перерезанными глотками — над ними роились мухи.
Ему стало дурно, закружилась голова. Как сомнамбула, он побежал прочь — и бежал, пока не выбился из сил. Рухнул на траву и долго лежал, уткнувшись лбом в камень — будто без сознания; а потом услышал барабанный бой. Это на помощь погибающим гарнизонам шли русские гренадеры. Перевалив через яйлу, они спускались по узкой дороге к морю...
(Гренадеры с ходу вступят в бой и опрокинут турок в море, но потеряют тяжелораненым своего командира. Подполковник получит ранение в висок, пуля пробьет голову насквозь и выйдет у правого глаза. В 1788-м при взятии Очакова этот человек, уже генерал-майор, получит еще одно сквозное ранение в голову, и хирург Массот скажет: «Должно полагать, что судьба назначает его к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской». Фамилия этого человека Кутузов.)
Дочь Марьяниных Лариса угасла тихо, будто свечечка догорела. Хоронили на Смоленском кладбище, в один день со знаменитой юродивой Ксенией Петровой, отчего дорога к разверстой могиле оказалась закупорена людьми. Здесь толпился разный народ: бедные и богатые, военные, штатские, много нищих; хорошо одетые дамы бились в истерике, старуха в чепце упала на колени посреди дороги, и гусар с брезгливым лицом — вероятно, сын — потащил ее под мышки в сторону; ноги старухи оставляли две неглубокие бороздки...
Печальные дроги двигались медленно, Никодим и Татьяна умаялись — три ночи, пока умирала дочь, не спали. Татьяна крестилась, промокала глаза платком. Никодим позволить себе этого не мог: двухлетняя Алевтинка свернулась у него на руках в клубочек, сладко посапывала; слезы сбегали по его щекам и капали с бритого подбородка.
Агафья, рослая, не по годам серьезная девочка, была спокойна, как на обычной прогулке. Она провожала на кладбище уже вторую сестру, и хотя, когда умерла Афанасия, Нася, ей было всего три года, помнила все так, как будто это было вчера. Она не ощущала сейчас ни страха, ни грусти. Любопытные глаза скользили по сторонам, пока наконец не встретились с другими глазами, строгими, черного цвета, глядящими из-под низко надвинутого клобука. Агафья оробела и уставилась себе пол ноги.
Наконец добрались до цели. Священник прочел положенные молитвы. Агафью заставили прикоснуться губами к холодному лбу сестры, и маленький гробик опустили в могилу. Никодим посадил Алевтинку на землю, взял у могильщика лопату. Татьяна подошла к краю могилы и стала смотреть, как комья падают на гроб. Агафья же взглянула на яркое солнце, отчего в глазах запрыгали блескучие зайчики. Когда же они ускакали куда-то, перед ней опять возник человек в клобуке.
— Будешь счастлива, да умрешь страшно... — прошептал монах, перекрестил Агафью широко и пошел прочь.
Агафья отбежала к матери, прижалась к ней.
— Кочкарев... — сказал могильщик Татьяне.
Это был Логин Трифонович Кочкарев, прославленный в обеих русских столицах многими исполнившимися предсказаниями. Сохранилось письмо Екатерины II московскому главнокомандующему П.Д.Еропкину: «Присланный вами Кочкарев есть человек необыкновенный. Он... предсказал, что в 1812 году будет война с разорением Москвы и что война сия окончится нашей победой. Он предсказывает еще войну в начете двадцатого столетия, со многими народами».
Но Татьяна не взглянула на монаха и не услышала его слов. Она видела только серые комья, которые падали, падали и падали...
Всю весну плыли по Волге плоты с виселицами, из-за формы прозванными в народе глаголями. Смрадные исклеванные птицами тела бунтовщиков раскачивались на них: кое-где уже и тел не было, а болтались в петлях остатки костяка. Когда плот с мертвецами прибивало к берегу в населенном месте, люди сбегались смотреть. Мальчишки, которые посмелее, трогали висельников длинными шестами, и те вертелись на веревках, уставясь на мир пустыми глазницами.
На одной из таких виселиц мог болтаться и Егор Горелов, но вовремя смекнул он, что дело самозваного царя проигрышно, и отстал от мятежного войска. Ушел ночью, скрытно. Хотел принести повинную голову государевым людям, но потом убоялся кары и заметался, как зверь. На пути ему встретился поляк из ссыльных конфедератов, с которым они по каким-то неуловимым признакам распознали один в другом товарища по несчастью. Поляк уговорил его на безумное предприятие — пробираться в Польшу. Они примкнули к бурлакам, назвавшись убежавшими от притеснений Пугачева саратовскими мещанами, и с ними пошли вверх по течению Волги. Но поляка выдал говор, и в один прекрасный день, а точнее вечер, бурлаки привели солдат. Поляк схватил веревки с крючьями, раскрутил над головой, и солдаты кинулись врассыпную. Пока они прилаживались к ружьям, чтобы половчее застрелить строптивого конфедерата, Егор исхитрился сбежать.
От Волги он резко повернул на запад, надеясь достичь мест, не затронутых бунтом, и дошел до Хопра. Здесь пристроился ко вдовой казачке Перпетуе, промышляющей ловлей рыбы. Зажили душа в душу, к июню Перпетуя оказалась на сносях. Егор оттаял, ожесточение его рассеялось. Происшедшее принимал теперь смиренно, как Божье наказание; о семье, оставленной в Татищевой, старался не думать. Жил так, словно боялся вспугнуть нежданный покой.
А в первые дни июля в хоперских станицах появились солдаты: искали беглых мятежников. От греха подальше Егор ушел в плавни, надеялся переждать лихо, но кто-то донес — и солдаты явились за ним туда. Возможность уйти была, но капрал сообразил, чем его взять. Выбрал бугорок повыше, влез на него и закричал:
— Выходи, а не то бабу твою разложим на бережку и сечь почнем. А выйдешь, так отпустим ее с миром...
Егор подумал-подумал, перекрестился и вышел. Тут же был схвачен, скован цепью и отправлен в Царицын. На допросе не запирался, все показал, как есть, и был приговорен к вырезанию ноздрей, что и произвели публично 2 августа 1775-го. Народу собралось мало — наскучили людям такие зрелища. По окончании экзекуции Егора и других свежих калек погнали в Нерчинск, на вечную каторгу.
А Перпетуя, уже без него, родила дочь Анфису.
Накануне Рождества Христова двенадцатилетний внук слоновщика Ага-Садыка. названный именем деда, принял крещение в молельне старообрядческой общины купца Федора Косцова, недавно, благодаря умягчению правительства, обретшей легальный статус. Мальчика обильно полили святой водой, очистив от грехов, совершенных до крещения, и нарекли, согласно месяцеслову, Николаем, дав фамилию Фролов по имени восприемника приказчика Фрола.
Так Косцов удовлетворил особый род тщеславия: выполнено было главное условие, поставленное им матери Садыка, то есть — прости Господи! — Николая, чтобы взять мальчика в услужение. И стал внук слоновщика янычаром наоборот. С этого дня он более не голодал, спал в тепле и понемногу приноравливался к строгому, по-солдатски организованному быту купеческого дома.
[4 (15) октября 1786; 23 тишрея 5547; 22 зу-л-хиджа 1200] Сенная площадь, и без того всегда шумная, производила такие звуки, что у добропорядочных обывателей возникали мысли о бунте. Так евреи отмечали Симхат Тору, завершающую изобильный праздник Кущей, ибо «сказал им Господь: сделайте ради Меня маленькую трапезу, чтобы порадовался Я за вас...». Указание Господа несколько перевыполнялось: трапеза была отнюдь не маленькой. Участники застолья пели гимны, а иные не в силах усидеть на месте с оглушительными воплями пускались в пляс. Между ними сновали дети, держа яблоки с воткнутыми в них свечами.
Петербургу было не привыкать к зрелищу празднующих инородцев: здешние магометане даже в турецкие войны справляли Курбан-Байрам, а уж неправославные христиане — лютеране, католики и армяне — чувствовали себя в русской столице, как дома. При Екатерине II к этому многообразию прибавились евреи из отобранных у Польши и присоединенных к империи украинских и белорусских земель.
Мы застали евреев в счастливые для них дни: страна, чье подданство они неожиданно приобрели, еще не решила, что делать со столь необычным человеческим материалом. Евреи тем временем с энтузиазмом осваивали — в прямом и переносном смыслах — новые пространства. К середине восьмидесятых годов они прочно обосновались в Петербурге. Их торговля процветала. Преуспеяние зиждилось на освобождении от уплаты податей, которое они устроили себе сами, избегая приписываться к торговым сословиям. Пока правительство разобралось что к чему, были нажиты состояния. Вот тогда-то и узнали петербуржцы о Рошгашане, Хануке и Суккоте. Как свидетельствует историк: «...Тысячи зрителей толпились по дворам, любуясь странными празднествами евреев».
Днем 4 октября среди этих зрителей оказались одетые в мешковатые миткалевые платья и косынки воспитанницы императорского театрального училища. Одна из них, Агафья Марьянина, представляет для нас особый интерес. Девушки пришли на площадь из озорства: как раз Агафья и подбила их вместо традиционного воскресного гуляния в Летнем саду идти глазеть, «как жиды гуляют». Обманув бдительность надзирательницы, они пустились в неблизкий путь и, еще не дойдя до Сенной, раскаялись в содеянном. Сговорились, однако, все-таки взглянуть на жидов одним глазком и тут же бегом назад. А на площади неистовствовало веселье: оно как раз переходило в ту стадию, когда все грохочет, вертится и уже правит бал хаос, но даже в нем еще различима заложенная изначально гармония.
Агафья смотрела недолго, всего минуту; освещенное сотнями свечей место красочного действа запечатлевалось в ее памяти неделимым ярким пятном. В последнее мгновение она встретилась глазами с человеком, стоящим среди празднующих. Так уж совпало, что он повернул голову в ее сторону. Агафья отвела глаза, в следующий миг подруги потянули ее из толпы.
Этот невзначай перехваченный взгляд не шел у Агафьи из памяти. А вечером на представлении «Андромахи» в Большом театре, когда допущенные за кулисы воспитанницы, по обыкновению, рассматривали сквозь щелки в декорациях зрительный зал, в одной из лож Агафья увидела человека с жидовского праздника. Он стоял за креслом важного вельможи и почтительно внимал ему.
Сидевший в ложе вельможа был знаменитый богач полковник Гарновский, поверенный в делах Потемкина, а человек, стоявший за креслом, — один из управляющих полковника Фридрих Михаэль. Да это был он, внук Иосифа бен-Иакова, возвративший свое первое имя и разбивший его надвое: получились имя и фамилия. В семнадцать лет он явился в Петербург с дедовыми деньгами и напросился в партнеры к откупщику Перетцу. Но что-то там у них с Перетцом не заладилось. Фридрих вывел из дела основательно усохший капитал и подумывал податься в Европу (было, было нечто такое в генах Иоси Яковлева, что заставляло его потомков скитаться по свету!), но случайно познакомился с управляющим Гарновского Лазарем Слоновым, а тот как раз искал себе помощника.
Место Фридриха вполне устроило. Пару раз он ездил в Германию с деликатными поручениями, когда полковник вдруг стал наследником герцогини Кингстон, и с тех пор пользовался его доверием. Шкловских выходцев не чурался, но общался с ними редко и на Сенной оказался едва ли не случайно. Вопросы вероисповедания осторожно обходил, носил исключительно немецкое платье, говорил равным образом свободно на немецком и польском; русский выучил, но пользовался им по необходимости. Летом Фридриху Михаэлю стукнуло двадцать восемь лет, женат он не был и обходился без слуги — вовсе не из экономии, а потому что все привык делать сам; готовить к нему приходила молодая женщина и, похоже, их отношения не ограничивались кухней. Устроенная жизнь не давала оснований искать перемен. Но перемены близились.
Полковник обожал театр, являлся туда с утра и ложу использовал в качестве кабинета. Волей-неволей Фридрих был в курсе театральной жизни; поэтому на Сенной сразу распознал в одетых, как монашки, девушках воспитанниц училища. И конечно же удивился, поскольку знал о строгих училищных порядках. Впрочем, строгости кончались, когда на воспитанниц обращали внимание вельможные ловеласы. Гарновский был из их числа: в его доме у Измайловского моста жил целый гарем актерок. И вот этот человек прислал Агафье Марьяниной приглашение на музыкальный вечер.
Ей исполнилось семнадцать, по неписаным правилам уже следовало обрести покровителя. Принять ухаживания Гарновского означало получить по выпуску из училища место в труппе, отвергнуть — почти наверняка вернуться в пропахший нищетой дом, где спивается отец и где мать будет мучить упреками за упущенный шанс. Агафью переполнило невероятное чувство, в котором перемешались и страх, и смутная надежда, и жгучее любопытство. Она двигалась, как во сне, отвечала невпопад... (Но, отбросив сантименты, заметим не в осуждение: раз не сказалась больной и поехала — значит, решилась).
Гарновский прислал за ней управляющего — того самого, что стоял в театре за креслом. Моросило, низкие тучи скрывали ангела на шпиле Петропавловского собора. Девушка и ее сопровождающий не перемолвились ни словом и ни разу не глянули в глаза друг другу.
В доме полковника Агафья обнаружила, что она единственная гостья. Но Гарновский не торопил события: все свелось к совместному разучиванию романсов, и вечером экипаж отвез Агафью назад в училище. А новое, через несколько дней, приглашение, не нашло адресата: Агафья исчезла — лишь оставила письмо, чтобы не искали более. Был большой переполох, но в опасении гнева императрицы, под чьим патронажем находилось училище, дело замяли. Гарновский догадывался, что произошло: в один день с Агафьей пропал Фридрих Михаэль. Полковнику ничего не стоило вернуть и примерно наказать беглецов, но он пальцем не пошевелил... Благородный человек, однако.
Итак, любовь! Мгновенная, непредсказуемая, сродни безумству, чьи пути неисповедимы. Почему такое случилось именно с Фридрихом и Агафьей — загадка. Додумывать глупо.
[1787] На исходе лета у них родилась дочь. Ее крестили в рижском предместье по лютеранскому обряду (так захотел Фридрих, который в бюргерской Риге предпочел быть немцем) и нарекли Августой Елизаветой.
[16 (27) сентября 1789] В день своего восемнадцатилетия Михаил Брюн, студент медицинского факультета Московского университета, получил от прадеда серебряную полтину с изображением Иоанна Антоновича.
[11 (22 декабря) 1790] А вот другая история. Когда русские ворвались в Измаил и растеклись по лабиринтам узких улочек, защитник крепости Али спрятался на дворе брадобрея Мехмета внутри старой кладки, оставшейся от основавших крепость генуэзцев. Мехмета шальная пуля убила еще в ноябре, при начале осады. Старшую жену с детьми брадобрей успел отправить подальше от войны, оставив при себе молодую Фатиму, а той с лихвой хватило трех недель, чтобы выплакать слезы. Что скрывать, она не любила старого не очень опрятного мужа и тайком мечтала (не помышляя, конечно, о его гибели) об освобождении из плена супружества.
К этому следует добавить, что мать Фатимы, родом из задунайских болгар, попала в туретчину взрослой и исхитрилась остаться христианкой. Уже хотя бы поэтому Фатима не сильно боялась гяуров. Но это не помешало ей, когда стадо ясно, что крепости не устоять, из предосторожности расцарапать смазливое личико и с головы до ног вывозиться в грязи. По рассказам матери она хорошо знала, что победители берут у женщин самое дорогое, и резонно рассудила, что русские в этом смысле, скорее всего, не отличаются от всех остальных.
Когда Али забежал во двор, она сначала спрятала его, задвинув спасительную нору бочкой и завалив старой рухлядью, а потом уж подумала, зачем это делает, — но ответа не нашла. Какое ей было дело до юноши, который, несмотря на воинственный вид, так очевидно боялся умереть, что не мог унять крупную дрожь? Какой смысл было рисковать собой ради сохранения чужой жизни?
Русские солдаты, которым Суворов, по обычаю, отдал крепость на трехдневное разграбление, ничего не заметили. Может быть, потому, что думали совсем о другом. Один из них, не обратив внимания на исцарапанное лицо и присыпанные пылью волосы, завалил Фатиму на ковер и получил-таки самое дорогое; вслед за ним это же дорогое взяли трое его товарищей.
Али ничего об этом не знал (и не узнал никогда). Трое суток, пока в городе-крепости продолжалась вакханалия, он не видел солнца — бочка отодвигалась ночью, и то ненадолго. Когда он впервые вышел на волю при свете дня, по глазам словно полоснули бритвой. Русские уже не были столь яростны, как сразу после штурма; жизнь в Измаиле налаживалась. Однако они с Фатимой не стали испытывать судьбу и, едва представилась возможность, выбрались из крепости через Бросские ворота, переплыли в рыбацкой лодке Дунай и спустя несколько дней наткнулись на разъезд янычар.
[1791] В месяц сафар 1206 года хиджры у них родился сын Абдулла.
[7 (18) мая 1792] В двадцать седьмой день священного месяца рамадан, накануне «ночи могущества», когда Аллах принимает решения о судьбах людей, а правоверные предаются исключительно благочестивым делам, многочисленный отряд турок под предводительством Кадыра-эфенди вошел в греческое село Валерия, расположенное к югу от Янины. Жителей согнали на площади в центре села. Мужчин, прежде заподозренных в грабежах турецких караванов, привязали к столбам, взрезали им аккуратно, чтобы не повредить внутренних органов, животы и не пожалели перца для требухи. Потом — но уже без затей — изрубили саблями прочих сельчан мужского пола.
Когда турки ушли, гоня в общем стаде скот, женщин и совсем юных девочек, у подожженных домов остались одни воющие старухи, изощренно наказанные мучителями не смертью, а жизнью. В этот час, чуть разминувшись с убийцами, в село въехал человек в сиреневого цвета куртке и лиловых шароварах, какие носят моряки. Он миновал горящие дома на околице, и тут старуха, похожая на беззубую волчицу, узнала его и, захлебываясь рыданиями, вцепилась в стремя.
Звали моряка Алексосом, и он был в своем роду шестым подряд мужчиной, носящим это имя. Не найти объяснения, почему он, рожденный в семье, где мужчины на протяжении десятилетий с легкой зарезавшей драгомана руки Азсксоса-Юсуфа только и делали, что партизанили в местных горах, нарушил семейную традицию и предпочел море засадам на большой дороге. Он успел поплавать под русским флагом, который после Кючук-Кайнарджийского мира оберегал греческие суда, повоевать, мобилизованный против воли — впрочем, в султанском флоте греки составляли большинство — против русских под турецким флагом в сражении при Калиакрии, а теперь приплыл в Превезу на торговом судне, принадлежавшем итальянцу из Бриндизи. Здесь отпросился у капитана, взял на постоялом дворе лошадь, оставив в залог свой матросский скарб, и отправился проведать деда и бабку...
Всю ночь при свете костров Алексос 6-й рыл вместе со старухами в каменистой почве общую могилу. Тело деда, которому турецкая сабля снесла правую половину лица, он собственноручно закутал в покрывало и засыпал землей. В Превезе его не дождались. Зато в последний день праздника Ид ал-Фитр, которым отмечается окончание поста в священный месяц рамадан, он объявился в Янине, проник в дом Кадыра-эфенди и зарезал турка в постели, на глазах у жены.
[1793] Позже об Алексосе 6-м рассказывали всякое. Одни считали его злодеем, другие — героем. Ищейки янинского паши Али сбивались с ног, но Алексос 6-й был неуловим. Ему приписывали дела, совершенные в одно и то же время в разных концах Янинского пашалыка, его видели в Черногории и на Ионических островах. Нашелся очевидец, утверждавший, что пировал на его свадьбе в селе Острог, но в день свадьбы в Скадаре выкрали наложницу из гарема начальника дворцовой стражи, и это тоже отнесли на счет Алексоса 6-го.
Путаница дала повод здравым людям предположить, что такого человека не существует и, скорее всего, не существовало никогда, а все его деяния совершили (а может быть, и не совершали) самые разные злодеи (герои). Не исключено, что отчасти эти рассуждения верны и многое, вменявшееся в вину (или в заслугу) Алексосу 6-му, он не совершал. Но совершенное им вполне стоило трех тысяч пиастров, которые Али-паша посулил за его голову.
Что же до свадьбы, то она действительно состоялась. Жених явился в сопровождении головорезов, за поясом у него торчали пистолеты, отделанные слоновой костью. Год назад, раненый, он горными тропами ускользнул от турок и три дня отлеживался в Остроге; этих дней хватило, чтобы острожская девушка Параскева запала ему в душу. Отец невесты, русский, запропал в год гибели Степана Малого — уехал по делам в Подгорицу и не вернулся. Ходил слух, что его похитили арнауты, полагая важной персоной и надеясь на выкуп, но адмирал из русской средиземноморской эскадры сказал, что такой «персоны» не знает, и тогда похитители, разозлившись, зарезали пленника. Мать Параскевы умерла несколько лет назад. Девушка воспитывалась в доме дяди, и тот был рад пристроить ее замуж.
[1794] Весной в городе, называемом греками Керкирой, а итальянцами Корфу, Параскева родила мальчика — Алексоса 7-го. Взгляд младенца еще не фокусировался, и глаза разъезжались в разные стороны, но ручонки уже тянулись к подвешенным на веревочке над кроваткой песочным часам, единственной вещице, оставшейся у Параскевы на память об отце.
Раб Божий Николай сын Фролов, внук слоновщика Ага-Садыка, взял в жены рабу Божью Евдоксию, шестнадцатилетнюю дочь зеленщика Любима Копытова.
Дед Евдоксии — Петр, крепостной Артемия Волынского родом из Ростова Великого, был отпущен в Петербург на заработки и занялся привычным промыслом ростовчан: развел на Васильевском острове огород. Когда же Бирон лишил Волынского головы и началась сумятица, как бывает всегда при конфискации и последующем дележе огромного состояния, о Петре Копытове забыли — один человек среди тысяч душ, что щепочка в лесу. Так и жил между небом и землей, всего страшился — жил как вольный, а страшился как раб. Тогда и обогрели его старообрядцы, но собиралась община тайно, и еще больше стал бояться Петр. Всю жизнь в страхе прожил. Сын его Любим — другое дело: хотя сидел при том же огородике, числился мещанином Васильевской части и общину посещал открыто.
[1795] Весной у Фроловых родилась дочь Акилина.
В жаркий день, под вечер, когда изнуряющий зной идет на спад, в Моздок пришел обоз с рекрутами для охраны Кавказской пограничной линии. Одного из бывших при обозе офицеров, подпоручика Николая Потапова, привезли почти без сознания. Ровно год назад при изгнании польских повстанцев из Вильно он получил удар по голове и с тех пор мучился жестокими мигренями. Страдания испортили характер подпоручика, любые неудобства вызывали приступы бешенства, и это в конечном итоге привело его вместо почетной отставки к ссылке на немирный Кавказ. Находясь в полученном по болезни отпуске, Потапов прибыл в Петербург хлопотать о пенсии, явился в Главный штаб и, не долго думая, отхлестал по щекам не желавшего его пускать часового. За это был посажен на гауптвахту, а затем высочайшим рескриптом отправлен на Кавказскую линию с понижением в звании на одну ступень.
За месяц до этого в Моздоке умер казак из недавно переселенной на Кавказ повелением матушки-императрицы донской станицы. Его вдова Палаша, неполных восемнадцати лет, осталась одна вдали от родных мест. К ней и попал на постой припадочный подпоручик.
Безысходность существования соединила их. [1796] В июле родился сын Степан. А в августе подпоручик пьяный утонул в Тереке, и Палаша опять осталась одна.
В один день с ней опросталась девчонкой ее соседка Анфиса, тоже из переселенных. Только муж ее Илюха Усов, известный ерник и балагур, находился в полном здравии и исправно нес службу по охране российских рубежей. У девчонки, получившей имя Агрипина, то бишь Грушка, как и у матери, два пальчика на правой ножке срослись в один, но родители не придали этому никакого значения.
Метельным декабрьским днем на поместье Александра Енебекова Колокольцево, отрезанное снежными заносами от остального мира, обрушилось сразу несколько событий. Еще затемно молодая, третья по счету жена родила дочку — если счесть детей от прежних жен, его шестнадцатого ребенка. Ближе к середине дня прискакал, пробился через сугробы мужик, посланный помещиком-соседом с печальной вестью — о кончине в Петербурге матушки-императрицы Екатерины II. Александр Помпеевич встал под образа и не успел еще промокнуть навернувшиеся слезы, как дворовые донесли о приезде молодого барина Андрея, впервые после польской кампании нашедшего время навестить родительский дом. Александр Помпеевич в незапахнутом халате выбежал на крыльцо, обнял сына и увидел через его плечо, как из саней выбирается девушка с тафтяной мушкой над верхней губой. Александр Помпеевич вопросительно изогнул брови. Сын проследил отцовский взгляд, все понял и рассмеялся:
— Так это, батюшка, не со мной, это, батюшка, к вам. Гувернантка, зовут Жюстиной. Прихватил на постоялом дворе. Сидела трое суток, и еще бы просидела — никто не желал везти в этакую круговерть.
И впрямь: еще в сентябре Александр Помпеевич выписал из Петербурга француженку для дочек-погодков — и напрочь забыл об этом. И не такое случалось в беспорядочном доме.
Двадцать четвертый год Енебеков безвылазно жил в деревне; все дети, если не считать старшего Андрея, поручика Апшеронского мушкетерского полка, и дочери, выданной в прошлом году замуж, обретались при нем. Усадьба, строительство которой бросил на полдороги еще Помпей Енебеков, представляла собой хаотичное собрание флигельков, возникавших по мере прибавления семейства; к ним лепились совсем уж неказистые строения, похожие на курятники и соединяемые насквозь продуваемыми переходами. Но потомство у Александра Помпеевича получилось жизнеспособное и не простужалось.
Молодое поколение Енебековых росло предоставленное самому себе и будущее свое представляло смутно. Мальчиков глава семьи предназначал для военной службы, но палец о палец не ударял, чтобы предназначение осуществилось. Девочек в лучшем случае ожидало замужество за каким-нибудь небогатым помещиком — да и то не очень привередливым в смысле приданого. Хозяйство было расстроено, Колокольцево не раз закладывалось и перезакладывалось, и надежды, что дело поправится, уже не оставалось.
Вот в какой дом попала несчастная Жюстина. Хотя справедливости ради стоит сказать, что выбирать было не из чего. Пять последних лет — четверть ее жизни — одна беда нанизывалась на другую. Отец Жюстины, нотариус в Гавре, не удержался от демонстрации роялистских взглядов и едва не попал на гильотину. К счастью, среди местных якобинцев был его давний клиент: отца отпустили, и на следующий день он, дабы не искушать судьбу, погрузился с семьей на корабль. Так они оказались в Гамбурге, где вели полунищенское существование; потом, уже после казни Людовика XVI, поверив слухам, что русские охотно принимают французских эмигрантов и обеспечивают им безбедную жизнь, перебрались во Россию. Слухи подтвердились частично: те, кто прибыл в Россию в первые годы французской революции, устроились неплохо — они-то и заняли сытные места, на одно из которых рассчитывал отец Жюстины. Но сам он почувствовать полную меру разочарования не успел, поскольку по прибытии в Петербург умер, и вскоре за ним последовала мать. Младшая, совсем юная, сестра Жюстины вышла замуж за соотечественника, торговца красками. Как раз в это время квартирная хозяйка Жюстины, дальняя родственница второй жены Александра Помпеевича, получила из Колокольцева письмо с просьбой подыскать француженку для подрастающих дочерей.
Андрей Енебеков пробыл дома две недели, и к концу срока очевидно заскучал. Он отвык от здешнего уклада и не мог заставить себя почувствовать в сопливых детях, которые повсюду путались под ногами, братьев и сестер. Дни тянулись, отец снова и снова заставлял его рисовать планы военных действий в Польше, умилялся рассказу, как Суворов принимал ключи от Варшавы, и особенно словам фельдмаршала: «Не мщением, а великодушием покорена Польша», а умилившись, добавлял:
— Великодушие предполагает крепкий кулак. А без кулака не великодушие получается, а слизь и глупость.
Услышав это раз в десятый, Андрей объявил, что уезжает. Впрочем, подготовка к отъезду растянулась еще на две недели, провожали поручика после Крещения. Морозы стояли соответствующие, и кони унесли Андрея из отцовского имения по крепкому насту. Скор и весел был их бег.
Александр Помпеевич перекрестил санный след и вернулся к многочисленным чадам. А маленькая Жюстина упала на кровать в своей жарко натопленной комнатенке и зарыдала.
[1797] К маю она уже не могла скрыть изрядный живот. Александр Помпеевич призвал ее к ответу, выслушал терпеливо и велел ждать решения, а до того жить, как жила. Но так ничего и не надумал; к концу августа Жюстина родила недоношенного мальчика. Полагали, младенец на свете не удержится, но он оказался живуч, под стать своим дядьям и теткам. Окрестили Мироном, отчество дали по крестному отцу, коим вызвался быть сам Александр Помпеевич. С фамилией вышла заминка, но и с нею справились благодаря принятому наконец решению. Едва оправившуюся после тяжелых родов Жюстину выдали замуж за енебековского приказчика Герасимова — благо того звали Сашкой, и отчество младенцу переписывать не пришлось. Герасимова отдарили вольной, а Жюстину, от всех зависимую, и спрашивать не стали.
Промозглым утром титулярный советник Владимир Осадков убил на поединке в окрестностях Ковно пана Комаровского, брата своей молодой жены Фелиции. Причиной дуэли стал спор о судьбе Польши. Збышек Комаровский, уберегшийся от ареста после разгрома восстания Костюшко, находил русских источником всех польских бед со времен первых Ягеллонов, Владимир же Осадков видел способ преодоления нынешней польской смуты в растворении Польши и поляков в Российской империи.
Дрались на пистолетах работы испанского мастера Хабиолы. Условия, по настоянию Комаровского, выбрали жестокие — стреляться без счета выстрелов, пока один из них не будет убит или ранен столь тяжело, что не сможет держать оружие. Но испытывать терпение секундантов не пришлось — первая пуля Осадкова угодила Збышеку в лоб.
— Простите, простите... — беспомощно бормотал Владимир Федорович над распростертым телом.
Комаровский разлепил залитые кровью веки, и в глазах его кипела такая ненависть, что Осадков невольно попятился. Через несколько минут все было кончено. Не дожидаясь, пока секунданты перенесут труп в экипаж, Владимир Федорович вскочил на лошадь и поскакал в город. Ничего нс объясняя жене, заперся в кабинете, быстро написал несколько писем и, когда по мостовой застучали колеса траурной повозки, выстрелил себе в рот.
А как все замечательно начиналось! Осадков снял квартиру в доме Комаровских и на второй день понял, что нашел свое счастье. Давно жил бездетным вдовцом и уверился, что закончит дни в одиночестве, а тут накатило непостижимое. Ничего не произошло — и произошло все. Объяснение состоялось немедленно: Владимир Федорович говорил страстно, будучи весьма не похож на себя образца последних двадцати лет, — скорее, он напоминал героя рыцарского романа. И словно для большего соответствия, в тот же вечер, как записной донжуан, проник в комнату девушки — и она не оттолкнула его.
Но вместо того, чтобы наслаждаться достигнутым, Осадков начал терзаться догадками о причинах благосклонности Фелиции. Правда, он выглядел моложе своих лет, сохранил хорошую осанку и под париком густые волосы — но вряд ли это привлекло восемнадцатилетнюю красавицу. С опозданием Осадков сообразил: Фелиция выдумала его, перепутала с кем-то несуществующим — может быть, с тем самым рыцарским персонажем, чей облик он примерил нечаянно. И он испугался, что она вдруг разочаруется. Оттого совершал глупость за глупостью; в иные дни сказывался хворым и не являлся на службу, лишь бы не расставаться с Фелицией. На Сретение под предлогом поясничных болей не поехал на топографическую съемку (а ради этого и прибыл в Ковно), но тогда же был замечен гуляющим с Фелицией по берегу Вилии и назавтра выслушал слова неудовольствия от начальника своего, генерала Шилейко. Но тот же Шилейко, видимо, хорошо обо всем осведомленный, потрепал его в конце разговора по плечу и сказал:
— Вам жениться нужно, батенька, если уж по-другому не выходит успокоиться... Или же уехать куда подальше от этих мест. Могу с вашего позволения устроить перевод в Таганрог. Море, солнце, зимой теплынь, не говоря уж о лете. А то, право же, с лица спали, извелись. В нашем с вами возрасте экзерциции с юными барышнями ни к чему.
Воротясь на квартиру, Осадков сделал Фелиции предложение. По окончании пасхальной недели они обвенчались (накануне невеста приняла православие) и месяц прожили душа в душа. А потом появился Збышек, старший брат Фелиции, до этого пребывавший невесть где, и все пошло наперекосяк. Начались изнурительные политические споры, и наконец, в день рождения Фелиции наступила развязка. Збышек и так не был трезвенником, а тут с утра не стоял на ногах. Его отвели в спальню, но, когда пришли гости, в основном русские, он возник за столом и завел разговор о москалях, разинувших рот на чужой пирог. Осадков раздраженно прервал его; слово за слово, Збышек бросил ему перчатку — в буквальном смысле бросил, в лицо, картинно, как делали все те же романные рыцари, и дуэль стала делом решенным. Фелиция трое суток простояла на коленях, и Осадков, уступая ее мольбам, пообещал, что уладит все миром. Он собирался выстрелить в воздух, но опасение, что Збышек не оценит благородства, гирей повисло на запястье, и руку повело вниз. Владимир Федорович спустил курок, не целясь, но в краткий миг полета пули понял, что попадет и что это конец его собственной жизни.
[1798] В январе Фелиция родила сына Влодзимежа. На нем фамилия вернула окончание «ский» и, таким образом, через два поколения вновь ополячилась.
Вскачь неслись события в жизни Тимофея Васильева. Как будто вчера прибыл в Петербург, ан глядишь — полгода минуло и столько произошло разного, что прежней жизни как не бывало. Жил, торговал, капитал наживал, укрупнял отцовское наследство и с младых ногтей звался не Тимошкой, а Тимофеем Ильичом, но все время не хватало чего-то — словно лукавый уводил с пути истинного. И увел-таки. Два раза в год отправлял Тимофей Ильич в столицу пушной товар и получал чистую прибыль — чего еще было желать? Но нет: вознамерился лично везти рухлядь в Петербург, на другой конец необъятной страны, — всем говорил, что ни копейки не желает уступать перекупщикам, а на самом деле просто не выдержал соблазна: хотелось чудный столичный град посмотреть.
Предприятие сие, однако, сразу не заладилось. На первой же остановке случилась стычка с пьяными мужиками, и так те исполосовали ножами его приказчика, что ехать он дальше не мог, — хорошо хоть не до смерти. Тимофей Ильич отправил приказчика назад, а сам, отказавшись принять сие событие за предостережение свыше, продолжил путь с верными людьми Ванькой да Мишуткой. Потом, на подъезде к Илимску, ни с того ни с сего пали две лошади. А там и того хуже: при переправе через Енисей часть обоза ушла под лед, едва попрыгали с саней. Кое-как, уже в марте, добрались до Тобольска, а тут новая напасть — поразила всех какая-то зараза. Задержались надолго и снова тронулись в путь ближе к лету. В Оренбурге товар отправили на склады, и Тимофей Ильич сделал крюк, чтобы, согласно наказу дяди Василия, проведать в Орске родню, которую прежде никогда не видел. Деда Тихона в живых не застал, тот уже шестой год как помер, а бабка Ирина еще была в силе. Крепкая, жилистая, тащила на себе изрядное хозяйство — и домочадцев держала в кулаке: сына своего младшего Ивана, и невестку, и многочисленных внучек. Тимофея встретила подозрительно: не поверила, что этот низкорослый бородатый мужичок с раскосыми глазами — внук. Оттаяла, когда поняла, что свалившемуся, как снег на голову, внуку ничего от нее не надо; с удовольствием приняла подарки (шкурки соболей и песцов да вяленые оленьи языки); горько расплакалась, когда Тимофей рассказал о кончине отца.
Из Оренбурга он выехал в середине июля и в Петербурге, уже с малым товаром, оказался глубокой осенью, потеряв по дороге больным Мишутку, одного из двух верных людей. Рухлядь в столице действительно продавалась недешево, да вот только никто из купчин, державших меховые лавки на верхней линии Гостиного двора, брать у него товар по настоящей цене не желал, а стоило самому объявить капитал, нанять лавку в рядах попроще и разложить соболей, как появились мздоимцы. Раздал взятки — и наторговал порядочно, сбивая цену и все равно оставаясь с прибытком. За то и поплатился: отдубасили его от души нанятые перекупщиками лихие люди. Пока отлеживался, не в силах повернуться с боку на бок, второй верный человек Ванька стибрил мошну и скрылся в неизвестном направлении.
О, чудный столичный град, жестокий и великий! Принял он Тимофея Васильева в свои объятия, как съел, — съел и не подавился. Месяц-другой помаялся якутский купец, экономя остатние денежки. Попробовал пристать к землякам — выслушали его историю, посчитали за дурака и не приняли. Ходил по совету умных в Коммерц-коллегию проситься в маклера — подняли на смех. Пытался узнать секрет своей неудачи у старика ведуна — без толку. «Пословицы у тебя нет», — сказал Тимофею старик и объяснять ничего не стал. Нужда заставила не погнушаться поденной работы. Вечера, если удавалось добыть копеечку, проводил в кружале на Песках и помаленьку привык откликаться на Тимоху. Здесь же случилось с ним унижение: недобрые люди напоили до бесчувствия и ради потехи сбрили бороду с одного бока: пришлось совсем оголить лицо — получился натуральный вьюнош с материнскими узкими глазами. Еще немного и пропал бы, но однажды в кружало заглянул живший по соседству купец Иван Аверьянович Варламов, имевший не одну пословицу, а даже две, и потому, вероятно, процветающий на торговле сибирским товарами. Тимоха Васильев, почти трезвый, как раз сидел на лавке.
— В приказчики ко мне пойдешь? — сказал Варламов, выслушав про его беду.
— А жалованье какое положишь? — спросил Тимоха, уставясь в сверкающий глянцем сапог купца.
— С голоду не помрешь, — усмехнулся купец.
Так Тимофей Васильев попал в перекупщики сибирского товара, и те, от которых настрадался, стали его товарищами. И никакого разлада в душе это не вызвало. Коммерции законы!
Через три месяца он посватался к жившей в купеческом доме приживалкой свояченице Варламова — Варваре и получил согласие. Свадьбу назначили на Фомин день. Жених был приземист, кривоног, лицом невзрачен. Невеста — высока, стройна, полногруда, но лицо стер ожог: на фоне желтоватой бугристой кожи чернели грустные глаза. [март 1798; нисан 5558; шаввал 1212]
[август 1798; элул 5558; раби I 1213] Все смешалось в Европе. Из ниоткуда явился генерал Наполеон Бонапарт и нарушил привычную диспозицию. Пережив изумление, государи, великие и малые, с азартом взялись за создание немыслимых прежде союзов. Наполеон же по-хозяйски распоряжался в Италии, угрожал занять Вену и, переплыв море, обрушился на Египет. И случилось невероятное: Турция под угрозой потери египетских владений запросила помощи у своего извечного врага России. Павел I с радостью раскрыл объятия султану, поскольку опасался создания франко-турецкой коалиции и, как следствие ее, появления французских кораблей у недавно завоеванных крымских берегов. Несколько раньше забывшая гордыню Турция не пожалела золота, чтобы купить покорность Али-паши Янинского. Этот правитель, начинавший когда-то с разбоя на большой дороге, возымел в жизни две цели: уничтожение православных христиан и образование на отхваченных у Блистательной Порты обширных территориях собственной империи. С реализацией первой он довольно успешно справлялся сам, а в том, что касается второй, находил поддержку у Франции. Теперь под звон монет он признал вассальную зависимость от султана и таким образом тоже оказался в союзниках России.
13 (24) августа, через месяц после того, как французские солдаты высадились у пирамид, из Севастополя вышла эскадра Черноморского флота под командованием вице-адмирала Федора Ушакова: шестнадцать кораблей, на них 7400 человек, из которых 1700 десанта. Целью экспедиции было выбить французов с Ионических островов и отвести опасность от черноморских проливов. В Стамбуле эскадру встретили с небывалым радушием. Босфор преодолевали в плотном окружении мелких судов. В устроенных на каиках плетенных беседках за фруктами и кофе сидели чинные турки и силились разглядеть знаменитого Ушак-пашу, доставившего султану столько неприятностей в недавней войне с Россией. Один каик едва не угодил под форштевень флагманского линкора «Святой Павел». Уходя от столкновения, гребцы резко заложили вправо, из-за чего каик накренился и подававший трубки мальчик Абдулла, сын Али и Фатимы, просыпал табак на шальвары хозяина. За это по прибытии на берег получил палок.
Па линкоре «Захария и Елисавет» плыл хирург Михаил Антонович Брюн, приписанный к десанту, которому предстояло высаживаться на острова. После зашиты в Московской медицинской конторе докторской диссертации он пожелал испытать себя в военной хирургии и два месяца назад прибыл в Севастополь с назначением в госпиталь для нижних чинов. В десант Михаил Антонович попал из-за того, что одновременно заболели два доктора, изначально определенные в экспедицию. Он мог отказаться, но не сделал этого из ложного самолюбия, и даже теперь, на малой волне страдая от качки, вел себя так, будто все идет, как должно, и ничего иного он не желал.
В конце сентября подошли к стоявшему на входе в Средиземное море острову Цериго{2}, который оспаривает у Кипра право называться местом рождения Афродиты, и в два дня взяли крепости Сан-Николо и Капсали. Затем направились к Ионическим островам, бомбардировкой принудили к сдаче французский гарнизон на острове Занте, а чуть позже заняли Кефалонию и родину Одиссея Итаку.
По договоренности с турками пленных французов отправили на материк во владения Али-паши Янинского. Часть из них оказалась на невольничьих рынках, что не помешало Франции затеять с Али-пашой тайные переговоры. Пашу убеждали выступить против соединенных сил русских и турок и сулили за это поживу на все тех же Ионических островах. Правитель Янины отвечал невразумительно и норовил, пока шли переговоры, тихой сапой подкупить коменданта французской крепости на острове Санта-Мавра, дабы сразу и формально не нарушая обязательств перед турецким султаном и русским царем получить то, что французы обещали в туманной перспективе. До этого подкуп открыл ему ворота Превезы. Сначала арнауты искромсали в клочья французских солдат, преданных и проданных командирами, а затем на глазах зевающего от скуки паши обезглавили на площади три тысячи православных горожан; другим тысячам придумали более изысканную казнь — перебили ломами руки и ноги и бросили умирать на улицах.
Узнав о гибели Превезы, Алексос 6-й поспешил на Корфу. Он не беспокоился о безопасности семьи, пока островом владели венецианцы и французы, и неуклонно вершил свою месть: десятки турецких и албанских жизней кончились на острие его ножа. Но теперь к Корфу шла русская эскадра; и все бы хорошо, но в союзниках русских были турки и ненавистный Али-паша. Алексоса 6-го не оставляло предчувствие беды.
Греки с Санта-Мавры в опасении повторить участь Превезы послали гонцов к Ушакову, и вице-адмирал опередил кровавого союзничка: направил эскадру к острову и принудил французов к сдаче. Правитель Янины изобразил по этому поводу великую радость, прислал поздравления с победой и даже пообещал помочь солдатами при штурме Корфу, сильнейшей в Средиземноморье французской цитадели.
Три крепости, одна неприступнее другой, защищали город: старая, которую венецианцы строили и перестраивали почти четыреста лет; новая, французская, с шестьюстами орудий, окружившая город своими бастионами; и трехглавый остров-гора Видо, нашпигованный артиллерийскими батареями, которые запирали вход в гавань и держали под прицелом город.
24 октября (4 ноября) отряд из шести русских кораблей подошел к Корфу. Накануне на остров высадился Алексос 6-й, прямо на берегу напоролся на французский патруль и, заподозренный в шпионаже, был доставлен в бастион «Святой Рох». Его допросили, ничего не добились и бросили в подвал.
В эти же дни из западных пределов России на помощь австрийцам, терпящим на Апеннинах одно поражение за другим, выступил по осенней распутице корпус генерала Розенберга. Предстояло преодолеть многие сотни верст. Тамбовского полка унтер-офицер Никита Алексеев, правнук Якова Репьева и праправнук Алексея Смурного, в мундире, изгвазданном до неузнаваемости зеленого цвета, то и дело покрикивал на солдат — больше по привычке, чем по необходимости.
[1799] Прошло четыре с лишним месяца, прежде чем Ушаков решился на штурм. Осада ничего не дала, выбор у командующего русской эскадрой был невелик: либо с позором уйти, либо безотложно высаживать десант. Еще две-три недели промедления могли привести к катастрофе. Заканчивался провиант, маячила угроза цинги, а турки не спешили, согласно договоренностям, восполнять запасы — ослабление русских сейчас означало преимущества при дележе добычи. Турецкий план был очевиден: дать русским и французам перебить друг друга, тогда как у османов в резерве оставались войска Али-паши, сосредоточенные на близком албанском берегу. Впрочем, две сотни солдат Али-паша прислал и на Корфу — чтобы, если удача не оставит Ушакова, разделить успех.
Однако, когда началось сражение, в эту удачу мало кто верил. Творилось сущее безумие: деревянные корабли атаковали гранитные бастионы, орудийная мощь которых не уступала их собственной. Но не было иного способа отвлечь огонь от идущих к Видо лодок с десантом. В ответ летели брандкугели, и шрапнель вспарывала спокойную воду — будто кто-то, великий, разбрасывал щедрой рукой коринку. Михаил Брюн смотрел с борта «Захарии и Елисавет», как десант приближается к полосе прибоя, и думал о том, что жизнь многих из тех, кто ступит на берег, скоро окажется в его руках. Мысль эта, как ни кощунственно сие звучит, была ему приятна: Михаилу Антоновичу нравилось ощущать себя демиургом. Судьба совершила странный кульбит: век назад длинный поморский нож, обыкновенно употребляемый для разделки тюленей, в кровавом побоище на палубе атакованного русскими шведского галиота отрубил прадеду Михаила Антоновича — Карлу Юхану Тальку, сыну пастора из Або, правую руку (кстати: не орудовал ли тем ножом родич Волокутовых?). Теперь правнук Карла Юхана стоял, попыхивая сигаркой, посреди жестокого сражения и отказывался перейти на противоположный, менее опасный борт на том незатейливом основании, что русским не должно выказывать страх.
...С рындой поступили первые раненые, началась привычная работа. Брюн не ощущал хода времени, не слышал стонов и, если кто-то умирал под ножом, бросал за спину:
— Следующего!
Так оперировал до темноты, узнав о наступлении вечера лишь по тому, что зажгли свечи. Когда свечи сгорели на две трети, доставили гренадера — картечь разворотила ему плечо, из раны торчал обломок ключицы. Раненый был в сознании и тщился что-то произнести.
— Потерпи, братец, — сказал Брюн голосом без полутонов, но тут внутри солдата лопнули натянутые струны, он обмяк, и голова, секунду назад напряженно приподнятая, откинулась, как у тряпичной куклы. — Следующий! — молвил хирург.
Но следующих больше не было. Шел второй час пополуночи. Михаил Антонович вышел на шканцы, закурил. На вершинах занятого русскими Видо горели костры, у которых невидные с кораблей капониры разворачивали орудия, чтобы утром начать бомбардировку через пролив двух крепостей, оставшихся в руках французов.
Но обошлись без стрельбы. На рассвете начальник гарнизона генерал Шабо объявил о капитуляции. Али-паша огорчился столь быстрой развязке: Корфу уплывши из его рук. Издевкой звучало то, что янинского пашу называли в числе победителей. Участие арнаутов в баталии ограничилось занятием оставленного французами «Святого Роха». Обманутые ожиданиями воины Али-паши рыскали по бастиону в поисках добычи и в одном из подвалов наткнулись на узника-грека. Ах, как они повеселились: сначала проткнули ему уши — чтобы не слышал победных криков, потом выкололи глаза — чтобы не видел победных флагов, а потом уж — чтобы не думал вредных мыслей — отрезали голову и швырнули вниз с уступа, под ноги русским. Знали бы, кого мучили, — не были бы столь расточительны: положили бы голову в корзину, отвезли ко двору паши и получили обещанные пиастры.
Город торжествовал: впервые за века иноземного владычества у греков появилось собственное государство, пусть даже состоящее пока всего из нескольких островов, — его так и назвали Республика Семи Островов. Сошедших на берег русских моряков носили по улицам на руках. Михаил Брюн тоже попал в этот водоворот. Ликующая толпа едва не разодрала на нем одежду, люди целовали ему руки, и пришлось чуть ли не кулаками отбиваться от бурных изъявлений любви и благодарности. Когда же, наконец, удалось прочно стать на землю, перед ним возник чернявый мальчик лет пяти и бойко заговорил по-гречески. Хирург кивнул ему и поспешил вниз по узкой улочке к шлюпкам с «Захарии и Елисавет».
А мальчик подбежал к матери, одетой в длинную венецианскую накидку.
— Я сказан, что, когда вырасту, стану русским, а он не понял, — пожаловался мальчик.
— Ты говорил по-гречески, а русский должен говорить по-русски, — сказана мать.
В этом мальчике и вправду текла русская кровь (полученная слиянием крови туркмена и армянки). Звали его Алексосом 7-м (ну, конечно же, конечно же, просто Алексосом — но мы-то условились, во избежание путаницы, присваивать Алексосам номера). С рождения он знал, что его дед приехал из России, — в доказательство существования деда предъявлялись русские песочные часы.
С этих дней он требовал от товарищей детских игр называть себя русским. Это прозвище приклеилось к нему навсегда. Мы тоже позабудем о седьмом порядковом номере и станем называть его Алексосом Русским.
Тем временем корпус, во главе которого Розенберга сменил опальный Суворов, прошагал через Польшу, Богемию, Австрию и вступил в итальянские пределы. В апрельский день, жаркий даже по местный меркам. Никита Алексеев стоял в Вероне под балконом, на который лет через сто ушлые гиды поместят Ромео и Джульетту, и пил кьянти из горлышка. Солнце отражалось от покатого бока бутылки темно-зеленого стекла. И унтер-офицерский помпон на шляпе, уже не бело-оранжевый, а однотонно серый, весело покачивается в такт энергичным глоткам. Откуда было знать Никите, что два месяца и неделю спустя он будет лежать с раздробленными ногами между рядами виноградной лозы в долине Треббин, где когда-то Ганнибал разбил римские легионы, и лазаретный служащий бросит походя:
— Этот не жилец!
А он всхлипнет. И слеза выльется из уголка глаза, пробежит по краю щеки и запутается в буклях парика.
Ближе к ночи, при свете чадящих светильников, бесстрастный хирург превратит его ноги в култышки. Всю операцию Никита пребудет в сознании — и не умрет от боли; потом туловище с обрубками унесут, а ноги, те самые ноги, что служили ему верой и правдой, останутся нелепо торчать из помойного таза.
Видно, Господь решил, что они достаточно потрудились. Мало того что месили грязь на дорогах Белоруссии и Польши и прошли за три с половиной недели пятьсот верст от Вены до Валеджио, — они еще изрядно натопались по Италии, а в последние несколько суток совместного существования с телом Никиты совершили и вовсе невозможное.
Суворов, великий Суворов, фельдмаршал русский и теперь фельдмаршал австрийский, возвращенный Павлом I из ссылки ради спасения итальянской кампании, оказался в тисках. Корпус генерала Макдональда угрожал с севера, а на юге сосредотачивал войска генерал Моро. Был один способ одолеть имеющих двойное превосходство французов: ударить первым и разбить их армии по очереди. 4(15) июня Суворов двинул войска навстречу Макдональду, на пути которого у Сан-Джиованни стоял жидкий заслон союзников-австрийцев. Едва ли они могли продержаться более двух суток, и, значит, русским надо было преодолеть за это время девяносто верст и с ходу вступить в бой. Унтера носились вдоль растянувшихся взводов (подгоняли солдат палками и срывали голоса) — оттого к унтер-офицерским верстам можно прибавить еще с десяток.
К середине второго дня марша полки потеряли отставшими до половины состава — и все равно не успевали к назначенному сроку. Тогда поступил приказ: под уклон бежать. И бежали — и под уклон, и в гору, — поснимав против устава теплые фланелевые галстуки, расстегнув камзолы, теряя парики! И бежали, бежали, бежали обутые в штиблеты — павловское, вместо сапог, дурацкое нововведение! — стертые в кровь ноги Никиты Алексеева. Унтер-офицерскую палку (орехового дерева, здесь в Италии вырезанную) он где-то обронил. О, какой это был бег — сердца не хватало! И те, кому не хватило сердца, умерли на бегу. Поручик Апшеронского полка Андрей Енебеков тоже — ради примера солдатам — бежал, и падал, и думал, что не встанет уже никогда, но вставал-так и и опять бежал, бежал, бежал...
Австрийцы дрогнули под напором французов; но навстречу отступающим союзникам уже летели донские казаки, высланные Суворовым в авангард. Всего три сотни, но французы не вынесли соблазна страха и — отступили. Одним из тех казаков был Панкрат Петров из станицы Крутоярской. Запомним это имя.
Наскок донцов дал два часа форы. Когда же Макдональд опомнился, из ниоткуда появилась русская пехота. Полки, лишившиеся в невероятном беге двух третей солдат, построились в колонны — и с развернутыми знаменами, пошли, пошли в безумную штыковую атаку...
Еще два дня продолжаюсь сражение, в котором число русских все увеличивалось, потому что подбегали, подходили, подползали отставшие на пути к Сан-Джиованни, а французы таяли. И вдруг — именно вдруг! — стало ясно, что корпус Макдональда погиб. Итальянцы забрасывали русских цветами и драли глотки: «Evviva Suvarov!» Никита Алексеев валялся в бреду; на его долю цветов не досталось.
А полки, пожалованные за Треббию гренадерским барабанным боем, двинулись дальше, и апшеронцы во главе с генералом Милорадовичем взошли на Сен-Готард, и поручик Енебеков связывал офицерским шарфом бревна на Чертовом мосту.
[1800] Домой из героического и бессмысленного похода суворовская армия возвращалась через Баварию, Богемию, Польшу. Под Краковом апшеронцы нагнали неторопливый обоз, с которым везли увеченных в итальянскую кампанию. Андрей Енебеков ехал верхом.
— Здорово, ребята! — гаркнул хриплым на морозце голосом.
Ему нестройно ответили, и только тогда он заметил безногого инвалида, который, зацепившись за тележное колесо руками и обрубками ног, справлял на вису большую нужду. Калека вызывающе глядел в глаза. Енебеков не отвел взгляда.
— Разве ж я виноват в твоей беде, братец?! — сказал он, пришпорил лошадь и ускакал.
А калеку вместе с другими горемыками еще долго трясли по дорогам Польши и Белоруссии, пока, наконец, за Смоленском уже, в деревеньке Вербятьево, не приключились с калекой судороги. Обоз ушел дальше, а несчастного оставили помирать в избе вдовой солдатки Евлампии. Но он выдюжил, и солдатка столько труда потратила на его выздоровление, что не захотела с ним расставаться. Помещик Вербятьев, владелец деревеньки и, соответственно, бабы Евлампии, ничего против этого не имел, и калека повел солдатку под венец (напряжем воображение — как он вел ее и как стоял перед аналоем?!)
В октябре эскадра Ушакова вернулась в Севастополь, и Михаил Брюн, невозмутимо попыхивая сигаркой, сошел на крымский берег. Здесь его ждало известие о смерти деда, случившейся пол года назад в Москве на девяноста четвергом году жизни.
[1801] Четырьмя месяцами позже в Индию, дабы отбить у англичан сокровища тамошних магарадж, через Хиву, Туркестан и Афганистан волею императора Павла I было отправлено Донское войско: сорок один полк и две роты конной артиллерии. Урядник Панкрат Петров скакал с одностаничниками; сабля доброй стали с посеребренным эфесом, взятая у убитого француза, висела, как и положено левше, на правом боку.
Мартовской ночью, может быть, даже той самой, когда у Никиты Алексеева и Евлампии родился сын Поликарп, шарф Скарятина обвился вокруг шеи Павла Петровича. Известие о смерти царя, а с ним указ нового императора Александра I об отмене похода и возвращении домой настигло казаков за Оренбургом. [март 1801; нисан 5561: зу-л-каада 1215]
[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]
25 апреля (7 мая) последние казачьи части вернулись на Дон из грозящей погибелью но, по счастью, остановленной Индийской экспедиции. Возвратился ко многочисленному своему семейству и урядник Панкрат Петров. Как водится по казачьему обычаю, привез на втором коне тюки с нужными в хозяйстве вещами и дарами: жене — теплый оренбургский плат, дочкам — звонкие мониста, младшим сыновьям — свистульки и раскрашенные деревянные солдаты, а старшему Лонгину — купленная на торжище шпажка с баронской короной и готическим вензелем на эфесе, маленькая, но в точности как настоящая.
Недолго, однако, продолжалась спокойная жизнь. Пришел указ всей станицей переселяться на Сунжу. Потом указ отменили, но неопределенность существования осталась: ходил слух, что не в этот год, так в следующий все равно придется перекочевывать на Кавказские линии. Пока суд да дело, урядник женил четырнадцатилетнего сына на падчерице станичного атамана. Осенью парня записали в служилые казаки, что означало рубль жалованья, провиант и фураж на двух лошадей.
[1802] Объявили поход, войсковой атаман разослал наряды по станицам, и пришлось Лонгину оторваться от молодой жены. Но на то и служилый. чтобы служить.
[1803] В отличие от основной массы донцов, отправившихся в Европу, крутоярцам выпала доля идти на южные рубежи. Место им определили в маловодном чистом поле, туда же согнали солдат для постройки форпоста. Поговаривали, что персонально касавшееся крутоярских казаков указание содержалось в бумаге, присланной войсковому атаману из военной коллегии; видать, таким образом преломилась в головах петербургских стратегов идея переселить станичников поближе к немирным горцам.
[1806] Три года казаки бывали дома наездами. Форпост, как будто в насмешку названный Утешным, понемногу обретал жилые черты. Но потом пограничную линию отодвинули дальше на юг, и туда же отмаршировали солдаты. Казаки остались охранять частокол с никому не нужными строениями.
Так прошли осень и зима. Донцы, ушедшие воевать Наполеона, уже иступили клинки о французские шеи, а кое-кто и сам потерял голову, а здесь была скука, и даже горцев видели только издали. Молодые тосковали без жинок, и случались побеги. Не особо скрывавшихся беглецов находили в Крутоярской, примерно наказывай плетьми и возвращали. Однако профос и тот не был уверен, что делает праведное дело. Назревал бунт, и Панкрат старался сына от себя не отпускать, боялся, что тот наделает глупостей. В дозоры ходили вместе.
В апреле ехали мимо покрывшихся свежей листвой кустов и увидели вспышку выстрела. У обоих руки рванулись к рукояткам, но сын шашку выхватил и поскакал на звук, а отец уронил безвольные пальцы вдоль ножен, упал лицом в гриву: лошадь, почуяв неладное, понесла куда-то вбок, и тело, неживое уже, медленно сползло на землю...
Погребали Панкрата Петрова в родной станице — не захотел Лонгин оставлять отца в бессмысленной Утешной. Обложили тело травами, погрузили гроб на телегу и погнали. Путь в двести с лишним верст проделали в двое суток, но, как ни спешили, при отпевании дух из гроба шел тяжелый.
Поминки справили, как положено. Потом три дня пили; жена прислуживала Лонгину бессловесно. А на четвертый день, перед возвращением в Утешную, когда мучимый похмельем он прихлебывал с утра рассол и холодную воду, к нему подсели сестры, пошептали на ухо. Он велел им выйти и позвал жену. Спросил:
— Правда?
Одно только слово произнес, но жена побелела, зашевелила губами, силясь что-то выговорить. Круглое лицо Лонгина перекосилось усмешкой, он приподнялся на лавке. Жена отшатнулась и вдруг завизжала, будто над ней занесли нож, и бросилась вон из горницы. Этот фальшивый крик сорвал в нем страшную пружину, он догнал жену в сенях, развернул за волосы и, развернув, стал бить по бледным щекам, потом швырнул на пол и дал волю ногам; под ударами жена выползла на крыльцо, Лонгин столкнул ее на землю и, уже не ощущая ничего, кроме тупого желания уничтожить (не жену даже, а кусок своей жизни), метнулся в сени за топором, но тут прибежали мать и сестры, повисли на нем, заголосили...
Изменщицу с позором отослали обратно к приемным родителям. Что было с ней далее — неизвестно.
[1807] Что-то переменилось в Лонгине, не стало на форпосте казака злее. Специально ходил в дальние, не шибко нужные для дела разведки и врагов при случае жизнью не дарил. Собой не дорожил, лез на рожон, и могло показаться, что ищет смерти, но пули его облетали стороной.
В середине весны казаков вернули из Утешной в Крутоярскую, а уже в мае Лонгин ушел с пополнением на войну, однако немного опоздал. 2 (14) июня французы наголову разбили русских в сражении у прусского города Фридланда, и последовал Тильзит, где Наполеон продиктовал императору Александру I условия унизительного мира, содеявшего метаморфозу: Франция стала союзником, а Великобритания, к чьей континентальной блокаде отныне присоединялась Россия, — неприятелем.
Союзники России по антифранцузской коалиции пошли вразброд: несчастная Пруссия, потерявшая половину территории, покорилась судьбе, а Швеция, поколебавшись, приняла сторону англичан и, значит, превратилась в противника России. О старые раны, о столетние мечты о сатисфакции — не иначе, дух великого Карла XII руководил этим безрассудным и героическим порывом, заранее обреченным на поражение!
К концу года русские части стянулись к границам подвластной шведам Финляндии; в 24-тысячный корпус под командованием генерала Буксгевдена, входило четыре казачьих полка.
[1808] 9 (21) февраля русские перешли финскую границу. Через три дня казачий полк Киселева 2-го встретился в бою у деревни Форсби со шведскими драгунами. Шли вентерем, заманивая врага в узкий заболоченный овраг, и, когда ловушка сработала, Лонгин Петров, лютый и бесстрашный, одним из первых налетел на сбившегося в кучу противника; пика застряла в чьей-то груди, разорвался усталый металл пистолета, и так устала рубить рука, что назавтра распухла и ныла, — и Лонгин баюкал ее, как ребенка.
Взяли Гельсингфорс, потом Свеаборг, а в сентябре окончательно выдавили шведов из Финляндии. Буксгевден на радостях заключил перемирие, но царь, желавший полного разгрома упрямой Швеции, перемирия не утвердил и приказал перенести военные действия на исконно шведскую территорию.
[1809] Дабы ни у кого не остаюсь сомнений в серьезности русских намерений, Александр I лично возглавил вторжение. 1(13) марта армия, разделившись на три части, двинулась в наступление; две колонны, Барклая-де-Толли и Багратиона, наступали по льду Ботнического залива.
Накануне казацкая разведка под началом графа Федора Толстого (недавно за свои алеутские приключения приобретшего прозвище Американец) уже выходила на шведский берег и обнаружила полную беспечность неприятеля. Шведы и помыслить не могли об угрозе со стороны покрытого торосами моря и даже не выставили караулов. Однако русские, волоча за собой артиллерию, преодолели почти сто километров, с ходу взяли Умео и создали неотразимую угрозу Стокгольму («Переход был наизатруднейшим, солдаты шли по глубокому снегу, часто выше колен», — описывал позже Барклай сие беспримерное ледовое путешествие.) Судьба кампании решилась. Шведский король Густав IV Адольф перед лицом свалившихся на страну несчастий отказался от престола, а его преемник Карл XIII подписал мир, который превратил Финляндию из шведской провинции в русскую.
Лонгин Петров закончил войну ординарцем осетинского князя Дзеранова, известного любвеобильностью и необузданностью нрава. Князь был петербуржец во втором поколении, но кровь предков проявлялась в нем явственно. В юности он прославился тем, что перенес обычай кровной мести на европейскую почву, найдя в варшавском пригороде Праге и зарезав чуть ли не в постели конфедерата, убийцу своего брата. Случилось это в дни пленения Костюшко, и все списала война.
Рекомендовал ему Лонгина все тот же Толстой-Американец.
— Хочешь, князь, — сказал как-то Толстой за картами, — я поставлю против твоих денег одного казака?
— Чего ради? — удивился Дзеранов. — Разве казак твоя собственность?
— Собственность не собственность, а такой казак, что, знаю, ты не откажешься. Ты, Дзеранов, свиреп, а он еще свирепее твоего будет. В ледовой рекогносцировке наткнулись мы на двух бродяг, я рта раскрыть не успел, а он их уже порешил — так, на всякий случай, чтобы сохранить рекогносцировку в тайне. Лучше ординарца тебе не сыскать. Будешь с ним упражняться в сабельном бое.
— А черт с тобой, давай! — согласился Дзеранов.
Кинули карты. Нечистый на руку Толстой выиграл с первого абцуга.
— Так и быть, — сказал напоследок, — сведу тебя в возмещение убытка с тем казаком.
И не обманул — свел.
[1810] Лонгин оказался исполнителен и несуетен, шапку зря не ломал, но князев интерес блюл твердо. Лютость его осталась неизменной: чуть что — багровел липом, выкатывал глаза, и в голосе появлялась хрипотца, словно рвалось наружу звериное рычание. Дзеранову это нравилось. Как только Лонгин входил в раж, князь начинал хохотать и хлопать себя по ляжкам. При том восторженно кричат:
— Прибьет, ей-же-ей, прибьет!
И накликал.
На второй день Пасхи Дзеранов заночевал у своей любовницы мадам Лодер. Связь их была давней и со временем приобрела статус полуофициальный; жену с детьми князь заточил в деревне, и о них все позабыли, а муж мадам, отставной полковник, был старше ее на тридцать с лишним лет и, как поговаривали злые языки, с радостью переложил на Дзеранова часть своих обязанностей. В день визита князя полковник отправился в Екатерингоф играть в карты с товарищами по полку и обещал вернуться под утро. Их с Дзерановым экипажи разминулись на набережной Фонтанки.
Таким образом, любовники чувствовали себя в безопасности. На всякий случай в передней комнате расположился ординарец Дзеранова. Лонгин дремал в кресле, положив ноги на стул; иногда, впрочем, приоткрывал глаза и наливал себе мадеры из полковничьего погребца.
То ли майская ночь в Петербурге чересчур коротка, то ли Лолер слишком быстро проигрался в пух и прах, но вернулся полковник домой часа на четыре раньше обещанного, когда Дзеранов и мадам Лодер пребывали в сладком сне. Рассеянной походкой он направился в спальню и на подходе к ней был встречен верным ординарцем
— Что?! Откуда?! Кто таков?! — опешил полковник.
— Подождите ваше благородие. — сказал Лонгин с нагловатой улыбкой. — Оне сейчас оденутся и выйдут.
Это уже было откровенное издевательство, и полковник потянул шпагу. Не долго думая, Лонгин прижал ему руки к бокам. Лодер задергался, но, стиснутый железной хваткой, ничего поделать не мог и только изрыгал ругательства. Вышедший, наконец, из комнаты полуодетый Дзеранов, увидев эту картину, оглушительно захохотал.
— Крепче, крепче обнимай его братец! Да облобызай хорошенько! А как надоест цацкаться, швыряй в окошко.
Лонгин не замедлил исполнить это указание, и Лодер, сокрушив в полете раму, грохнулся на мостовую.
Дзеранов выглянул в окно: полковник ворочался на дороге, безуспешно силясь подняться на четвереньки.
— Что ты наделал, болван! — заорал князь на Лонгина. — Тащи его обратно в дом. А после за доктором. Живо!
Лодера заволокли в комнаты, уложили на диван. Живущий по соседству доктор прибыл вскорости и обнаружил, что кости целы. В середине дня, когда пострадавший окончательно пришел в себя, состоялся совет в составе самого полковника, полковницы и князя, решивший сор из избы не выносить. Особенно на этом настаивала мадам Лодер, которая с особым нажимом произносила слово «честь». Бедный полковник соглашался на все — при условии, что его оставят в покое.
Утаить, однако, эту историю не удалось. Каким-то образом (скорее всего, проговорилась именно полковница) она вылезла наружу и вошла в собрание городских анекдотов. О происшедшем стало известно при дворе, и князя примерно наказали изгнанием из гвардии и ссылкой на Кавказские линии (ординарца он в обиду не дал и всю вину за происшедшее принял на себя).
В июне, после неторопливых сборов и дуэли, совершенно лишней в положении ссыльного, но которой никак нельзя было избежать, Дзеранов в сопровождении Лонгина Петрова отбыл на родину предков.
[1811] На Кавказе у князя имелись обширные угодья и многочисленные родственники, которых он до сей поры ни разу не видел. Теперь, откровенно манкируя обязанностями службы (да еще прихватывая с собой товарищей по полку), он вовсю использовал открывшуюся возможность и без излишней поспешности переезжал из одной деревни в другую. Всюду о его приближении узнавали заранее, высылали навстречу всадников, палили в воздух и джигитовали, а потом учиняли такие пиры, что бывшие с князем офицеры не выдерживали и, поскольку иного способа покинуть застолье не находили, бежали от гостеприимных хозяев. Иногда за беглецами устраивали погоню и возвращали их за стол.
Лонгин Петров находился при князе; среди осетинцев он чувствовал себя как рыба в воде и со многими подружился. Правда, не поверил, когда князь сказал, что здешние горцы пришли в христианство на столетия раньше русских, — думал: шутит.
Под Рождество из Петербурга неожиданно пришло дозволение вернуться: видно, друзья князя надавили на тайные рычажки. Но князь, ссылаясь на то, что еще не всех родичей посетил, оттянул возвращение до весны следующего года.
[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]
По возвращении полка на постоянные квартиры Андрей Енебеков испросил отпуск для поправки здоровья и отбыл в родительскую деревню, но выдержал там недолго. Разорение, пять лет назад еще неявное, вышло наружу: усадьба развалилась, дворня тащила все, что могла унести, крестьяне нищали и побирались по округе. Братья и сестры, коих еще прибавилось, были неухожены, и не каждый имел портки на смену. Но отец в ус не дул. Дни напролет просиживал с трубкой и лафитничком, одетый в несвежий халат, и рассуждал о военных баталиях.
Жюстина, верная жена Сашки Герасимова и нынче мать троих детей, наблюдала за молодым барином издали. А он за неделю в Колокольцеве ни разу не спросил о ней, хотя и прислал старшему мальчишке ее Мирону кулек привезенных с собой конфект и ярко-желтый фрукт с резким запахом и толстой кожурой, под которой скрывались сочные доли. Жюстина предпочла назвать сей фрукт яблоком, поскольку Сашка при незнакомых словах выходил из себя и дрался кулаками.
Нет худа без добра: она сносно выучила русский.
[1802] Варвара Васильева в тяжких муках родила сына Максима. Первые двое ее детей умерли во младенчестве — этот выжил. Но взамен Бог прибрал саму Варвару.
[1803] Осенью к шестнадцатилетней Августе Елизавете, дочери супругов Михаэль, посватался аудитор мушкетерского полка Денис Шульц, из обрусевших немцев. приезжавший в Ригу по делам наследства. После свадьбы молодые отбыли по месту службы молодого мужа в Екатеринбург.
Умер Никита Алексеев. Замерз в декабрьскую стужу на паперти. В скрюченных пальцах застыла копеечка.
Илья Усов стал вахмистром.
[1806] В первый день месяца мухаррама в Синопе похоронили Фатиму, мать Абдуллы. Весть об этом нашла юношу в Стамбуле. Он получил расчет в лавке, где был сразу приказчиком, продавцом и разносчиком, и отправился в Синоп. Материнский дом стоял заколоченный, в саманных стенах зияли дыры. В одном повезло: Мустафа-эфенди, державший в Синопе табачную торговлю, взял его к себе на службу.
Влодзимежу, по достижении им восьми лет, наняли учителя-немца. Этому предшествовало замужество матери. Отчим, отставной поручик Собакин (мать испытывала тягу к русским), мальчику не понравился. Он ходил по комнатам в нижнем белье, любил сальные шутки, часы проводил за обеденным столом, но салфеткой пользовался редко, был неимоверно скуп — словом, мало напоминал образ рыцаря, который с младенчества внушала Влодзимежу мать и какими, несомненно, были его отец и дядя. Они, по рассказу матери, погибли убитые одним ядром; сведения о том, что это было за сражение, подменялись яркими подробностями несчастья, как будто мать находилась рядом, или, по крайней мере, обозревала поле битвы в зрительную трубу.
Отчим видел пасынка военным и через год намечал отправить в Петербург в Сухопутный шляхетский кадетский корпус, думать не желая о заведении поплоше. В сущности, он желал Влодзимежу добра, но тот не горел желанием стать русским офицером. Идеалами его были Наполеон и польские легионы Домбровского.
Jeszcze Polska nie zginela!..
Беда случилась в доме петербургского лавочника Николая Фролова. Впустил переночевать отставного солдата (как было не приютить брата по вере?), а тот оказался бегунского толка. Наведенная доброхотами полиция обнаружила в солдатском мешке прокламацию основателя бегунства Евфимия: «Апокалипсичный зверь есть царская власть, икона его — власть гражданская, тело его — власть духовная...» Забрали обоих. Солдата заковали в железа и сослали в Сибирь, а Николая, дабы служивое место не пустовало, приговорили к солдатчине.
Степка знал Грушку Усову, как облупленную, — чай, соседи с младенчества; даже сросшиеся пальчики на ее правой ножке не вызывали у него интереса. Но вот купались они днями вместе, по обыкновению голяком, — глянул на Грушку и словно ожегся: лицо залила краска; потом подхватил латаные портки и, прикрывая низ живота, убежал...
Страшный в пьяном гневе Сашка Герасимов забил насмерть Жюстину, о чем Андрею Енебекову сообщил отец. Тем же письмом Александр Помпеевич поздравил сына с новорожденным братом...
[1807] Среди десяти тысяч русских трупов, оставшихся лежать на берегах реки Алле у Фридланда, было тело Николая Фролова — пра-правнука индуса Виспура, правнука крымчака Девлета и внука персиянина Садыка, чьим именем он был назван при рождении, — двенадцать первых лет жизни бывшего мусульманином и по истечении этого срока принявшего святое крещение от старообрядцев-беспоповцев.
Результатом поражения русских в Восточной Пруссии стали очередные перемены на Ионических островах, кои по Тильзитскому миру достались французам. Янинский паша, вовремя переметнувшийся на сторону Наполеона, предвкушал дележ добычи. Греческое население островов пребывало в тревожном ожидании.
Друзья Алексоса 6-го помогли Параскеве переправиться на материк. Осенним вечером они с сыном погрузились на фелюгу и отплыли в направлении Пелопоннеса. Ночь посреди Ионического моря вместила последние минуты, которые мать и сын провели вместе. Песочные часы лежали в сундучке Алексоса Русского рядом с отцовскими пистолетами и найденным на берегу русским кортиком.
Сойдя на берег, Алексос ушел с клефтами в горы — он превосходно метал нож, и пора было применить это умение на деле, — а Параскева осталась в прибрежном поселке. Спустя две недели она умерла от холеры и была похоронена чужими людьми.
[1808] Андрей Енебеков, ныне переведенный в Смоленский полк штабс-капитаном, отписал родителю просьбу «прислать для услуг мальчишку Мирона Герасимова». Мальчишка прибыл на Троицу — оборван хуже нищего, взгляд дикий.
— Грамоте учен? — спросил штабс-капитан.
— Не-а...
— А что знаешь?
— На ложках играть... и плясать могу. — Мальчишка шмыгнул носом. — Сапоги ваксить...
Штабс-капитан усмехнулся и больше вопросов не задавши.
На следующий день он привел студиозуса, определенного в рядовые за скабрезные стишки, поставил их с Мироном рядом и сказан:
— Изучит оголец к Рождеству вокабулы и арифметику, сделаю унтером, а не изучит — запорю. — И добавил, уже обращаясь к Мирону: — Обоих запорю.
[1809] Студиозус стал унтером, а Мирону был нанят француз (на самом деле веселый польский еврей, одинаково бойко говорящий чуть ли не на всех языках). Уроки его сводились к рассказам о своих похождениях.
Сирота Поликашка, сын калечного солдата и потому Солдатов, отдан в учение на кухню. В обязанности вменили таскать дрова, выносить помои и тереть хрен.
Сопровождая хозяина своего Мустафу-эфенди, Абдулла побывал в Мекке: в девятый день месяца зу-л-хиджа с полудня до заката молился на равнине Арафат, окруженной островерхими пурпурно-черными скалами, потом собирал камни на пустоши Муздалифе, чтобы бросить их в каменные столбы, олицетворяющие сатану, и совершил таваф, семикратно обойдя вокруг Каабы.
С устройством в Сухопутный шляхетский кадетский корпус ничего не вышло, и Влодзимежа (переименованного во Владимира) определили в частный пансион Брандта. Здесь местные остроумцы, вызнав фамилию отчима, дали мальчику заглазную (и вовсе им не заслуженную) кличку Сукин сын.
Денис Шульц перевез жену в Воронеж, куда передислоцировался его Екатеринбургский мушкетерский полк. Мебель тащить за собой не стали, и потому снятая мужем в Воронеже купеческая квартира из шести комнат показалась Августе Елизавете уж очень неуютной и она попросила подыскать меньшую. Каприз был тотчас исполнен. Супруги жили душа в душу, и лишь отсутствие детей омрачало безоблачную жизнь. Первенец их умер на пятый день, едва окрестить успели; следующая девочка прожила немногим дольше. Нынче Августа Елизавета (муж звал ее Лизонькой) опять была на сносях; поддержать ее из Риги приехала мать Агафья Никодимовна, весьма привлекательная дама. С Лизонькой они были, как сестры, и дошло до того, что первый полковой ловелас подпоручик Гарбуз-Барзиловский сделал попытку увезти ее прямо с бала, устроенного в офицерском собрании по случаю тезоименитства императора.
Волею разного рода обстоятельств этот Гарбуз-Барзиловский, раненный в июле 1812-го у местечка Островна в первом же столкновении полка с французами, будет вывезен с поля боя в рыдване Фридриха Михаэля (по-русски — Федора Михайловича), мужа столь понравившейся ему дамы, и тот будет держать голову подпоручика у себя на коленях, успокаивать его и просить немного потерпеть.
Михаил Брюн вышел в отставку и объявился в Петербурге в качестве хирурга недавно открытой клиники доктора Ивана Буша.
[1810] Михаил Антонович Брюн стоял в халате у окна, выходящего на Фонтанку, и раскуривал первую на сегодня трубку (в Петербурге он изменил сигаркам), когда в передней раздался жуткий грохот. Выйдя на шум, он обнаружил, что его слугу Прошку мутузит казак.
— Что здесь происходит? — поинтересовался Брюн, усмехаясь глупой Прошкиной роже. — За что бьют тебя, проходимца?
Казак, впрочем, уже оставил Прошку в покое и отрапортовал:
— Не пускал, ваше благородие. Мне князем Дзерановым приказано доставить вас на квартиру к полковнику Лодеру. Полковник плох, может отдать Богу душу.
— Приказано доставить? Это слова князя? Ну-ну... Что же случилось с полковником?
— Вывалился из окна.
Михаил Антонович выпустил клуб дыма.
— Подожди меня, братец. Я сейчас.
Через несколько минут он стоял у одра стенающего полковника.
У того было разбито лицо, выбито из сустава плечо, но обошлось без переломов. Брюн вправил руку, поморщился от изданного Лодером громкого вопля и велел полковнице, которая, бледная, крестилась перед образами, делать ему на синяки примочки. Ожидавший в соседней комнате князь Дзеранов произнес с чувством:
— Полковник Лодер должен жить!
— Скажите ему это сами, — посоветовал Брюн. — А что до вас, князь, то сообщите, пожалуйста, куда мне прислать своих секундантов.
— А в чем дело? — изумился Дзеранов.
— В том, милостивый государь, что я не вещь, чтобы меня доставлять, и здесь вовсе не потому, что меня доставили, а потому, что исполняю свой врачебный долг.
— Ах, вот так. Извольте. Дом Кукина у Синего Моста.
Дуэль состоялась на Крестовском острове. Условились стрелять до первого попадания, но каждый не более трех раз, и все завершилось бескровно: близорукий Брюн был стрелок плохой, а пребывающий под следствием Дзеранов боялся усугубить свое положение и метил поверх головы доктора. Князь подождал, пока Брюн промахнется в третий раз, обменялся с ним рукопожатием, вскочил на поданную ординарцем лошадь и ускакал.
Спился, пошел по миру Тимофей Васильев. Последний раз его видели на Троицу: канючил на водку у кабака. Сына его, Максимку, лицом вылитого китайчонка, взяли на воспитание в дом купца Варламова.
Посещение Мекки изменило жизнь Абдуллы. Он погрузился в изучение Корана и сунны, ночами читал тефсир и, наконец, поступил в медресе.
На Лазареву субботу Лизонька Шульц благополучно, против всех тревожных ожиданий, родила мальчика. Крестили младенца в Успенской церкви, заложенной Петром Великим, назвали Георгием. Восприемниками стали майор Шильников и жена майора Протеинского — Мария Андреевна.
«Француз» продержался в учителях около года. Взамен ему лучшего — и столь же дешевого! — наставника штабс-капитан не нашел и отдал Мирона в четырехклассное училище.
Тамошние учителя понравились мальчику куда меньше говорливого проходимца. Знания не задерживались в его голове. О кровном родстве с фамилией Енебековых он не подозревал, учение воспринимал как прихоть хозяина и со дня на день ожидал, что барин начнет пить и драться подобно пребывающему ныне на каторге Сашке Герасимову.
Осенью к Акилине, солдатской дочери, посватался приехавший в столицу на заработки тверской плотник Тимон Малыхин, который обретался при старообрядческой общине. Получив благословение выборного наставника, молодые собрали нехитрый невестин скарб и убыли в Тверь.
[1811] Пансион Брандта был заведением сугубо немецким, и большинство его воспитанников составляли дети небогатых немецких дворян и русских чиновников. Французов здесь не любили, поляков (полячишек!), наполеоновских подголосков, презирали. Влодзимеж Осадковский (то есть, разумеется, Владимир) неожиданно оказался на положении изгоя и вынужден был отстаивать свое достоинство с помощью кулаков. О его синяках узнал отчим и надумал изменить ситуацию кардинально, усыновив мальчика и дав ему свою русскую фамилию. Согласия Влодзимежа на этот счет не спросили, и он обнаружил, что превращается в Собакина, когда необходимые бумаги уже выправили и не хватало только какой-то формальности.
Влодзимеж встретил новость с видимым безразличием, но назавтра вышел прогуляться перед обедом и домой не вернулся. (Было, было во всем этом нечто, что заставляет вспомнить его прадеда Тадеуша!) Он перешел границу Варшавского герцогства, несколько месяцев скитался по польским весям, голодал и, наконец, прибился к стоящему в Сувалках гусарскому полку. А летом следующего года вместе с полком пересек границу в обратном направлении.
Вахмистр Илья Усов, недавно вернувшийся с очередной турецкой войны, пораженный, не сразу нашел, что сказать, — только схватился за бока и расхохотался, — когда соседский Степка, пригульный сын вдовы Пелагеи, носивший из-за упрямства своего прозвище Бычок, явился свататься к его старшей дочери Агрипине. Мальчишка брякнул о цели визита с порога и теперь жался в дверях, переминаясь с ноги на ногу. В чекмене с чужого плеча (вдвое шире, чем нужно), высоком кивере, добытом по случаю, потертых портках и тускло блестящих, смазанных салом, но дырявых сапогах Степка выглядел комично. Наряд дополняла сабля-полумесяц.
— А ятаган ты у султана отбил? — поинтересовался вахмистр, не приглашая пройти в горницу. — Должно быть, он, болезный, как увидел ведро на твоей голове, так сразу и побросал оружие. А что ты пистолеты его не подобрал?
— Вам бы посмеяться, дядя Илья... — пробормотал Степка. — А я по делу пришел.
И как нарочно шмыгнул носом.
— Сопли подотри, — посоветовал Усов. — Дело твое глупое. Агрипину я за тебя, понятно, не отдам. Потому как. во-первых, ты молокосос, а во-вторых, голь бесштанная. То, что вы вместе на дворе пятками сверкали, еще не повод свататься.
— Значит, отказываете мне?
— Ох, и догадлив! А коли о чем другом поговорить хочешь, так заходи, — наконец сделал Илья Ефимович приглашающий жест, — сядем, поговорим как казак с казаком, горилки тебе налью...
— Значит, отказываете? — повторил Степка, криво улыбнулся, развернулся на каблуках. -- Все равно увезу! — бросил напоследок и ушел, отчаянно топая.
— Хорош... — молвил ему вслед вахмистр. И крикнул: — Груша, поди сюда!
Дочь явилась тотчас, словно стояла под дверью (она и вправду там стояла).
— Слышала, конечно, и все знаешь, — сказал Илья Ефимович. — А думаешь что?
— Отдайте меня за Степана... — прошептала она мертвыми губами.
— Чего?.. — Усов решил, что ослышался.
— Отдайте...
— Дура! — Вахмистр аж задохнулся от возмущения. — Пошла вон! Раз так, я тебе жениха сам найду. И чтобы носа не высовывала из дому! — проорал он вслед выбежавшей дочери и добавил уже тише, как бы про себя: — А то позору потом не оберешься...
Но без позора не обошлось — тяжкого, жестокого позора. Утром Илью Ефимовича разбудили громкие крики. Протер глаза, вышел на крыльцо и обмер: какие-то люди, пятясь задом, внесли дочь в калитку (голова моталась, как у тряпичного болвана) и положили на лавку под окном. С воплями мимо Ильи Ефимовича пробежала жена Анфиса, простоволосая, босая, а он все стоял на месте, как прибитый.
— Да живая, живая она, воды наглоталась, — сказал ему кто-то.
Усов кивнул, наклоняясь над дочерью. Она смотрела на него снизу мутным взглядом; кожа ее была неестественно белой, в мокрых пахнущих блевотиной волосах застряло репье...
Вечером Илья Ефимович явился на соседский двор. Степка, сильно пьяный, сидел за столом и размазывал глупые слезы.
— Вот что, соколик, — сказал Усов (потрясение его уже прошло и говорил он обычным тоном). — Даю тебе два года сроку. Станешь справным казаком, отдам за тебя Грушку... коли уж так. А срамить себя не позволю: тебя прибью, а ей на шею колун повешу. Топиться оно тоже уметь надо... [май 1812; сиван 5592; джумада I 1227]
...Покойников французских никто не подвезет до их дому.
[июнь 1812; тамуз 5572; джумада II 1227] Ранним утром 12 (24) июня передовой отряд наполеоновской «Великой армии», триста польских гусар, переправился через Неман по наплавному мосту и углубился в русские пределы. За верными поляками шла гвардия, старая и молодая, шла кавалерия и шли пехотные полки, шли итальянцы, испанцы, баварцы, саксонцы, вестфальцы, принужденные к союзничеству пруссаки и австрийцы, мадьяры, бельгийцы, голландцы и опять поляки — их было, если не считать французов, больше всех: «Марш, марш, Домбровский!..» Начиналось то, что русские определили как нашествие двунадесяти языков.
Наполеон прибыл в войска накануне и, одетый в польский мундир, проехался вдоль берега. За покорением русских варваров, чего не удалось ни польскому Сигизмунду, ни шведскому Карлу и что им самим полагалось делом уже решенным, императору грезилась вожделенная Индия. Недавно он заметил (для истории, разумеется): «Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва...»
На закате войска, не встретив сопротивления, заняли Ковно. Польское население ликовало: цветы летели под копыта коней, и в окнах появились невесть откуда взявшиеся полотна с вензелем французского императора. Русских не было видно вовсе. Несколько мелких инцидентов не омрачили атмосферу польского восторга — к примеру, на одном из балконов возник человек в кальсонах и прицелился, но прежде, чем выстрелил, получил пулю. Вошедшим в дом солдатам остаюсь принести соболезнование новоиспеченной вдове.
Въехавший в город с гусарским обозом Влодзимеж застал мать над остывающим трупом Собакина. Странное чувство, совместившее жалость и отвращение, испытал он. Захотелось сейчас же покинуть родной дом, но сделать это было невозможно. И Влодзимеж, мужчина четырнадцати с половиной лет от роду, явился среди ночи к гробовщику и поднял на рассвете могильщиков. Собакина предали земле до полудня. На кладбище Влодзимеж наспех простился с матерью, неловко поцеловав ее в щеку и не дав обнять себя, и поспешил вслед ушедшему на восток полку.
«Великая армия», вдвое с лишним превосходящая числом противника, устремилась в глубь России, поначалу сдерживаемая лишь ограниченностью собственных возможностей к передвижению. Русские, которые ожидали войны на протяжении, по крайней мере, последних недель, непостижимым образом оказались к ней не готовы (через 129 лет, день в день почти, история повторится). Поручик Денис Шульц узнал о вторжении, находясь в Динабурге при запасных батальонах Екатеринбургского полка, сменившего название с мушкетерского на пехотный. Месяц назад он просил письмом жену Лизоньку, которая, будучи опять в положении, гостила с сыном у родителей в Риге, поторопиться с отъездом в Воронеж. Теперь же был рад, что отъезд не состоялся, ибо справедливо полагал, что нет ничего хуже для беременной, как попасть между враждующими армиями. Он надеялся, что французы на Ригу не пойдут, а если и пойдут — не станут же они воевать с женщинами?! (Забегая вперед: франко-прусский корпус Макдональда — того самого, битого Суворовым при Треббин, — потоптался под Ригой, но овладеть городом не сумел.) Убавив тревогу за судьбу семьи, Шульц целиком отдался делам похода; даром что аудитор — он ощущал себя боевым офицером. Екатеринбургский полк отступал вместе со всей Первой армией, которой командовал военный министр Барклай-де-Толли, через Дриссу и Полоцк к Витебску и далее, к Смоленску, на соединение со Второй армией Багратиона.
Тем временем Лизонька, выехавшая из Риги в Динабург в те часы, когда двунадесять языков форсировали Неман, следовала за мужем, опаздывая на день-два. Федор Михайлович, провожавший дочь до Динабурга, ввиду ситуации решил сопутствовать ей в дальнейшей дороге; он отпустил домой кучера и сам сел на козлы. Дважды они заезжали в расположение французов, но те были настроены добродушно и легко их отпускали. На третий раз, однако, над семьей замаячил призрак Цорндорфа — усатый артиллерийский капрал реквизировал у них лошадей. Таким образом, Федор Михайлович (он же Фридрих Михаэль, он же Мойша) оказался с беременной дочерью и полуторагодовалым внуком посреди чистого поля; правда, рыдван с припасами и вещами им оставили. Три дня (в округе не осталось ни одной лошади) они провели в нищем белорусском селении; потом Федору Михайловичу удалось купить быка, очень старого и живущего на свете по недоразумению. Везомые ледащим одром они тем не менее настигли растянутый на десятки верст поток отступающих русских и пристроились ему в хвост.
Не единожды навстречу их рыдвану (или обгоняя его) проезжал Лонгин Петров, по-прежнему ординарец при князе Дзеранове, ныне в звании капитана приписанном к штабу Барклая-де-Толли. И может быть, именно Лонгин был тем казаком, что на их задаваемый уже тысячи раз вопрос о Екатеринбургском полке ответил, что полк находится неподалеку, и вызвался проводить Федора Михайловича к штабу. После целого месяца изнурительных блужданий все выглядело чересчур просто, и Лизонька не поверила, что скоро увидит мужа. Но отец вернулся вместе с Денисом.
Это случилось 12 (24) июля близ Островны, где полк в составе арьергарда графа Остермана-Толстого был оставлен прикрывать отход армии Барклая. Денис и Лизонька проговорили полночи, но утром подошли французы, и они даже толком не смогли проститься. Денис поспешил на позиции, а Федор Михайлович и Лизонька, устроив на подушках рыдвана раненого поручика Гарбуз-Балаковского, отправились дальше на восток. Бой длился двое суток, как раз необходимых Барклаю, чтобы без затруднений выйти к Смоленску и соединиться с Багратионом. План Наполеона был сорван: разбить русские армии порознь не удалось.
Соединенных сил русских было еще недостаточно (120 тысяч против 200 тысяч у «Великой армии»), но полки, полтора месяца отступающие с арьергардными боями, да и вся Россия, так жаждали генерального сражения, что, казалось, оно не может не произойти у стен Смоленска. Но и Смоленск был сдан волею Барклая. Тогда возникло в офицерских намеках, поползло меж солдатскими рядами, повисло в воздухе обеих столиц произнесенное шепотом, но тысячеустно усиленное слово «измена». Россия гибла, а военный министр, немец (это как-то сразу вспомнилось всеми), пятился к Москве.
Штабс-капитан Енебеков роптал подобно многим. В жестоком побоище в предместьях Смоленска корпус Раевского, в который входил его полк, стоял насмерть против впятеро превосходящих сил французов и мог еще держать позиции, когда Барклай приказал отступить. Об измене заговорили в открытую, и невозможно было понять, как, каким образом человек, раненым ведший солдат в смертельную контратаку сквозь снежную пелену Прейсиш-Эйлау, обернулся предателем. Приказ, однако, выполнили. Напоследок подожгли пороховые склады, и Смоленск запылал, как горели и сгорели до того сотни русских городов и деревень, русскими же и подожженных, — и Наполеон сравнил погибающий город с кратером Везувия.
Отступление продолжилось. 7(19) августа маршал Ней сделал попытку отсечь и окружить Первую армию, но помешал генерал-майор Павел Тучков, успевший занять позиции на скрещении дорог у деревень Валутина Гора и Лубино (здесь в незапамятные времена встретились экипажи Осипа Яковлева и Карла фон Трауернихта, а сейчас неподалеку, в деревеньке помещика Вербятьева, рос-поживал Поликашка Солдатов). Тяжкий жребий выпал Екатеринбургскому полку опять оказаться в средоточии событий. Пятнадцать часов русские сдерживали нещадный натиск французов, и этого хватило Барклаю, чтобы отвести за Днепр и в который раз уберечь от сражения основные силы. Где-то там, в рукопашной у Калугиной Горы, захлебнулся кровью поручик Денис Шульц. Через неделю разложившееся на жаре, кишащее жирными червями его тело (и сотни других тел) согнанные французами крестьяне сбросили в ров и закидали землей. Поликашка Солдатов вместе с другими крестьянскими мальчишками наблюдал за всем этим из-за далеких кустов. Когда переменявшийся ветер доносил зловоние, мальчишки прикрывали веснушчатые носы полами рубах, но, завороженные страшной картиной, не уходили.
И вот ведь чудо: среди многих тысяч людей в двух гигантских противостоящих армиях решающей битвы, казалось, не хотел один Барклай. О ней грезили русские офицеры, ее требовал, горячась. Багратион, второй по чину после Барклая начальник при действующей армии, — и о ней же мечтал Наполеон, идущий по опустошенной русскими русской земле. Он занял половину Европейской России, а русская армия все еще была цела. Она могла отступать и дальше, хоть до Сибири, а французы, как будто бы побеждая, шли на поводу у побежденных, все более и более растягивая свои коммуникации. Войска таяли, распыляясь по огромной занятой территории, и к сентябрю в непосредственном распоряжении Наполеона осталось 135 тысяч солдат — в три с половиной раза меньше, чем при переходе границы. Император рисковал потерять «Великую армию», ни разу не сойдясь с основными силами противника лицом к лицу.
Но и русские уже отказывались терпеть разумные маневры Барклая, которые одни только и могли наименьшей кровью погубить Наполеона. Сто лет после Полтавы содеяли свое дело: явился новый русский человек (пока немногочисленный и редко с чисто русскими корнями) — как и прежде иррациональный по своей евразийской природе, но чисто по-европейски наделенный чувством собственного достоинства, и этот человек ощутил себя тяжко оскорбленным. Уязвленная гордость требовала немедленной сатисфакции, несвоевременной и невыгодной с точки зрения военной стратегии, — так зачастую кажется лишенным логики все, что касается защиты поруганной чести. Барклай был герой и, возможно, один из величайших полководцев в русской истории, но его военный гений оказался слишком рационален для той почвы, на которой его применило Провидение. Он был немец. И потому как облегчение встретили русские известие о назначении главнокомандующим Кутузова. Тот, конечно, понимал замысел Барклая и, касайся дело шахмат, не стал бы ничего менять, но ему вверили не доску с фигурками, а Отечество. Уже само покушение на Отечество требовало кровавого отмщения.
И настало Бородино.
Что такое Бородинское поле? Кусок земли, до сражения общего названия не имевший, с речушкой Колочей и многими ручейками, на котором среди полей, овражков и перелесков без видимого порядка разбросаны деревеньки. Одна из них, первая принявшая удар французов, дала имя всей местности. Среди более 260 тысяч человек, сошедшихся 26 августа (7 сентября) на этом поле, стечением обстоятельств оказались четверо.
Для одного, записанного в офицеры во младенчестве, война была работой, кроме которой он ничего делать не умел и вне которой себя не мыслил. Другой, врач, испытывал к войне отвращение как человек слишком близко знакомый с ее последствиями; впрочем, он был циник. Третий, казак, дышал войной как воздухом. И четвертый, единственный из них, оказавшийся в армии нашествия, о войне толком не знал ничего и пребывал в восторге уже от того, что его допустили к столь важному событию.
Что удивительно: всем четверым посчастливилось уцелеть — при том, что более ста тысяч с обеих сторон были убиты или ранены.
Андрей Енебеков, штабс-капитан, тридцати девяти лет, получивший за Сен-Готард Анну на эфес шпаги, а за Прейсиш-Эйлау Владимира с бантом, в середине сражения принял командование 3-м батальоном Смоленского полка. На Семеновских флешах дважды ходил в штыковую атаку. Награжден Георгием IV степени.
Михаил Брюн, хирург петербургской клиники Буша, сорока одного года, приписанный к пехотинцам гвардейского морского экипажа в качестве обер-лекаря, встретил начало баталии при полевом лазарете на окраине Бородина. Морпехов влили в бригаду полковника Карла фон Бистрома, и именно на них, согласно подписанной Наполеоном диспозиции, в пять тридцать утра обрушился первый удар корпуса Эжена Богарне, вице-короля Италии и пасынка императора. «Вот солнце Аустерлица!» — воскликнул в эти минуты Наполеон, указывая на блеклый желток, всходящий над горизонтом.
С ранеными в лазарет пришло известие, что французы отброшены. Но желаемое выдали за действительное: Богарне ценой великих жертв все-таки прорвал русскую оборону (почти целиком потеряв 106-й линейный полк, в том числе его командира Плозонна, одного из лучших наполеоновских генералов). Брюн в заскорузлом от крови фартуке отнимал раздробленную кисть у мальчика-корнета, когда над операционным столом возникла лошадиная морда, и въехавший под навес всадник во французском мундире замахнулся палашом, но в последний момент — сообразив, вероятно, что перед ним врач, — развернул лошадь. Широкий круп задел шест, подпирающий потолок. Навес зашатался, и единственное, что успел Брюн, — это упасть на раненого и прикрыть его от сыплющихся сверху жердей. Французы понеслись дальше, оставляя в тылу островки русского сопротивления, а он велел грузить тяжелораненых на телеги и во всеобщей неразберихе, понемногу сдвигаясь к правому флангу русских войск (тогда как центр сражения перемешался влево), вывел лазаретный обоз к казачьим постам у деревни Горки.
Лонгин Петров, казак двадцати пяти лет, был при князе Дзеранове, накануне сражения прикомандированном к Павловскому гренадерскому полку, который занимал позиции на правом фланге русских, у села Утица. До восьми утра полк стоял в ожидании, и не сильно приверженный дисциплине Дзеранов выехал далеко вперед, якобы на рекогносцировку, а на самом деле, чтобы пощекотать себе нервы, — и первое же прилетевшее с французской стороны ядро разорвалось под копытами его коня. Лонгин бросился к упавшему на землю князю; тот хрипел, рот скалился карикатурной улыбкой, а на месте глаз и переносицы было сплошное месиво. Рядом ударило второе ядро — так близко, что Лонгину показалось, будто взрыв случился внутри его головы; он перестал слышать, но не понял этого и с удивлением наблюдал, как только что оставленная им лошадь беззвучно валится с переломленным хребтом. И еще: Лонгин увидел, что с французской стороны надвигается темная масса — это понеслась в атаку кавалерия Пятого корпуса войска герцогства Варшавского. Он взвалил князя на спину и на подгибающихся ногах побежал назад. Контуженое тело, такое ловкое еще совсем недавно, слушалось плохо, и, когда на пути оказалась небольшая лощинка, Лонгин не сумел ни остановиться, ни свернуть в сторону. Он повалился, как шел, лицом вперед и вместе с ношей скатился под куст.
А в это время Влодзимеж Осадковский, юноша четырнадцати с половиной лет, обозник 13-го гусарского полка, подхватил чужую, потерявшую всадника лошадь и, пристроившись в хвост атакующему эскадрону, летел к русским позициям. Перед лощиной, которую гусары перескочили одним махом, он замешкался и отстал. Лошадь, чуя неуверенную руку, остановилась как вкопанная, и Влодзимеж вместо того, чтобы угостить неподатливую скотину шпорами (да и не было у него шпор), принялся уговаривать ее и совсем перестал следить за происходящим вокруг. Тем кошмарнее показался ему выросший из-под земли казак в бараньей шапке, который одной рукой схватился за поводья, а другую, слившуюся в единое целое с шашкой, занес для удара. Влодзимеж окаменел от ужаса и не сделал ничего, чтобы защититься. Спасла лошадь, дернулась влево, из-за чего шашка прошла по касательной и чуть задела колено. Оцепенение прошло, но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом верхового, Влодзимеж задом оттолкнулся от лошади, упал на бок и, в мгновение ока вскочив на ноги, зайцем понесся по полю...
Лонгин перекинул князя поперек лошади, вскочил в седло и поскакал к русским позициям.
Итак, кровавая жертва была принесена.
Далее случилось то, чему следовало случиться, — русские оставили Москву. И сожгли ее. И трижды отказались от французских предложений о мире. И Наполеон ушел из Москвы. И промерзшие французские, польские, немецкие (и т.д.) трупы усеяли заснеженные русские дороги. И нашествие погибло.
[1812—1815] Для Лонгина Петрова война закончилась на Бородинском поле. В потоке отступающих войск он провез через Москву ослепшего князя, добрался с ним до Серпухова и, когда Дзеранов немного окреп, доставил его в симбирское поместье. Потянулись безрадостные дни. Князь превратился в капризного ребенка. Соответственно, Лонгин сделался его нянькой и глазами. Роль сиделки противоречила грубому, не терпящему сантиментов нраву, но проситься обратно в войска и бросить бедолагу он не мог. Через год такой жизни князь решил ехать к своим осетинцам — дескать, тамошний воздух возродит ослабленную натуру, — но по прибытии на Кавказ, вместо того чтобы вкушать целебный воздух на месте, пустился в путешествия, утомительные, опасные и для слепого бессмысленные. Кончилось тем, что наперекор карантинам они приехали во Владикавказскую крепость в самую холеру, где князь заразился и в три дня отдал Богу душу, завещав Лонгину шпагу с надписью «За храбрость», полученную за Бородино. Таким образом, если вспомнить детскую шпажку с баронской короной, у Лонгина это была вторая дареная шпага.
Михаил Брюн до зимы оперировал в развернутом в Калуге армейском госпитале, затем вернулся в Петербург, где получил место преподавателя Медико-хирургической академии. За Бородино его наградили Владимиром IV степени, но по недоразумению без черно-красного банта, как будто за гражданскую службу, и орден этот Михаил Антонович никогда не носил, то ли посчитав себя обиженным, то ли по какой другой причине. В 1814-м он женился на восемнадцатилетней Машеньке, Марии Павловне, дочери коллежского асессора и поэта Лысакова; в следующем году у них родились двойняшки, мальчик и девочка, которых нарекли Антоном и Руфиной.
Андрей Енебеков дошел до Парижа. И здесь, когда в русских войсках царило победное ликование, с ним случился апоплексический удар. Поправлялся медленно и домой попал нескоро, задержавшись по предписанию врачей в Германии на водах. По прибытии в Москву осел на снятой в Хамовниках скромной квартире, соответственной достатку отставного военного, не имеющего иных доходов, кроме пенсии. Туда же выписал проведшего всю войну в Колокольцеве Мирона, которому шел уже восемнадцатый год. Пока Андрей Александрович воевал француза, парень вытянулся в коломенскую версту; свежий взгляд легко определял его сходство с Помпеем Енебековым, чей портрет висел в кабинете старого барина рядом с изображением пожалованного императрицей Елизаветой герба с надписью «За верность и ревность». Науки четырехклассного училища Мирон напрочь забыл, зато (помня уроки «француза») пристрастился к вину и проявлял ловкость с крестьянскими девками. Положение его в Колокольцеве было странное: жил на холопской половине господского дома-развалюхи, однако же на всем готовом, — и дармовщина его развратила. Явившись пред очи штабс-капитана, Мирон повел себя, не в пример прошлым временам, развязно, и Андрей Александрович, чей характер с болезнью изменился не в лучшую сторону, без раздумий угостил его тростью, на которую теперь опирался при ходьбе. Балбес опять был посажен в училище, где невыгодно выделялся среди соучеников дремотным выражением лица.
Лизонька Шульц прямо на дороге разродилась мертвой девочкой. Синюшное тельце завернули в мешковину, закопали на краю деревенского погоста и продолжили бегство. Добежали до Воронежа, здесь узнали о гибели Дениса Шульца. Что-то сразу надломилось в Лизоньке, и скоротечная чахотка явилась тут как тут. «Вот и встретимся, вот и встретимся за гробом...» — бормотала в предсмертном бреду. Федор Михайлович похоронил дочь, взял внука и по разоренным войной дорогам поехал с печальной вестью в Ригу, к Агафье Никодимовне.
Влодзимеж Осадковский после четырех недель в сгоревшей Москве, когда восторг одержанной победы мало-помалу сменился разочарованием, отступал в бесконечной череде войск и тяжело груженных обозов с уворованным скарбом. В Москве «Великая армия» не оставила ни одной лошади, ни одной способной катиться повозки — ее передовые части целый день находились на марше, а хвост еще не выбрался из города. Но впредь нашествию с каждым днем предстояло тощать, и к Смоленску (ах, опять этот, дотла сожженный, превращенный в вулкан Смоленск!) от ста тысяч вышедших из Москвы осталось около сорока, а повозки бросили — без фуража околевали лошади, и даже многие кавалеристы вынужденно превратились в пехотинцев. Вслед армии по замороженным русским просторам брели тысячи отставших. Влодзимеж, потерявший свою часть еще под Медынью, тащился в снятом с валявшегося на обочине мертвеца овчинном тулупе. У тулупа был недостаток — дыра с краями, заскорузлыми от крови, вытекшей из его предыдущего владельца, — что, впрочем, не отменяло способности хранить тепло. С обувью обстояло хуже: башмаки прохудились, и ноги пребывали в постоянной сырости. Тем не менее они донесли Влодзимежа до Студянки, где как раз заканчивал переправу через Березину по шатким наспех наведенным мосткам корпус маршала Виктора. Казаки были в одном-двух часах хода, и Виктор ради спасения регулярных частей оружием сдерживал напор отставшего сброда. Когда же корпус целиком перебрался на другой берег, переправу сожгли, дабы ею не воспользовались русские. Таким образом, более десяти тысяч солдат оказались отрезаны от своих и почти все погибли под казачьими клинками. Влодзимежу, однако, повезло: его пощадили и по молодости лет и жалкому состоянию отпустили на все четыре стороны. Под Новый год он объявился в Ковно и нашел мать в расстроенных чувствах. Но к лету она утешилась в новом замужестве — на этот раз отчимом Влодзимежа стал прапорщик Говорухов, служащий по интендантской части.
Кухонный мужичок Поликашка Солдатов принял активное участие в разграблении помещичьей усадьбы, а затем до холодов шатался по округе, ища пропитания. Барин, явившийся, едва французы откатились обратно в Европу, тотчас послал людей по крестьянским домам, и тех, у кого обнаружились господские вещи, подвергли порке. У Поликашки выискали расписанную райскими птицами ночную вазу, но он отделался легким испугом — уж больно развеселился Вербятьев, когда узнал, что Поликашкина мать Евлампия варила в той вазе похлебку. Под Рождество барин вернулся в Москву, где проживал постоянно, и прихватил Поликашку с собой. И на второй по прибытии день проиграл его в фараон поручику Котову, драчуну и пьянице, который, подвизаясь на зыбкой почве политического сыска, неустанно мотался по стране и сейчас направлялся в Тамбов. Наутро Поликашка уже трясся в санях, неудобно пристроившись на сундучке в ногах Котова. Он побывал с Котовым в самых разных краях и как-то проезжал в нескольких верстах от родной деревни, но даже заикнуться не посмел, чтобы испросить дозволения взглянуть на родительницу.
Осенью 1815-го Котова послали с поручением в штаб-квартиру главнокомандующего русскими войсками на Кавказе генерала Ртищева; в октябре они добрались до Тифлиса. [октябрь 1815; тишрей 5576; зу-л-каада 1230]
[апрель/май 1816; ияр 5576; джумада II 1231] В следующее за пасхальной неделей воскресенье моздокские казаки гуляли на свадьбе Степана Бычка и Агриппины, дочери вахмистра Ильи Ефимовича Усова. Отец невесты, пусть и с опозданием на четыре года, не стал мешать счастью молодых. До справного казака жениху было еще далеко, но его репутация удальца давала надежду на будущее. В последней экспедиции, когда казаки, нагруженные добычей, возвращались восвояси, Степан устроил со своими кунаками из аварцев засаду и пленил троих бросившихся в погоню немирных. Один из них оказался знатного роду, и его обменяли на томившегося в чеченской яме юного корнета Тульева, прибывшего на Кавказ из романтических соображений; двух других увели аварцы, чтобы взять за них выкуп. Но и Степан не остался внакладе: ему достались вороной конь-двухлеток, кинжал с серебряной насечкой и турецкой работы ружье.
Свадьбу правили по старообрядческим канонам. Приходили поздравлять офицеры. Капитан Казначеев, начальник Тульева, подарил молодым десять рублей «на обзаведение» и, кроме того, Степану черкеску, а Груше монисто с серебряными играющими на солнце полтинниками. С ним был поручик Тулупов, высланный из Петербурга за какую-то провинность и жаждавший как можно скорее отличиться, чтобы вернуться обратно; он даже соглашался на рану (не смертельную, разумеется), которая обеспечивала кратчайший путь к прощению. Тулупов находился на пути в роту, стоящую в основанной пятьдесят лет назад волжскими казаками станице Наурской, которая ныне с четырьмя другими станицами Кавказской линии — Галюгаевской, Ишорской, Мекенской и Калиновской — приобретала новое значение. Отсюда предстояло начать движение в Чечню и Горный Дагестан, которые с каждым годом досаждали все сильнее и, что было еще хуже, оставались турецким оплотом между Россией и попросившейся под ее руку Грузией. Запах большой войны витал в воздухе, и в подтверждение общим ожиданиям вместо нерешительного Ртищева, предпочитавшего действовать подкупом, а не силой оружия, главнокомандующим на Кавказ назначили Ермолова, героя Прейсиш-Эйлау и Бородина.
Как отгремела свадьба, к молодым на двор (после смерти матери Степана запущенный, что особенно было заметно в сравнении с цветущим по соседству хозяйством тестя) явился человек Тулупова и сказал, что барин зовет Степана для разговора. Степка собрался: облачился в новую черкеску, начистил до блеска пули, затыкающие газыри, затянул пояс, обозначив тонкую талию, и повесил на него взятый у чеченца кинжал. Уже на пороге хаты, где остановился Тулупов, принял независимый и насмешливый вид и предстал перед поручиком этаким молодцем, который готов выслушать любое предложение (а было ясно, что предложение последует, — иначе зачем звать?), но вовсе не намерен тотчас соглашаться. Предложение, как и ожидалось, последовало.
— Хочешь служить при мне? — спросил Тулупов, встретивший Степана в халате и с чашкой кофию в руке.
— Это кем же? — прищурился Степан.
— А хоть бы и вестовым. Будешь служить как должно, отличу, урядником сделаю. — И, видя, что казак колеблется, Тулупов добавил: — Жалованье отдельно платить стану, пять рублей в месяц... или, как это у вас называется, пять монетой. Разве плохо?
— Плохо-то не плохо. Да сами знаете: женился давеча, охота на ближних кордонах служить, чтобы от бабы недалеко...
— Любите друг друга? — задал Тулупов лишенный смысла вопрос.
— Любим.
— Ну и любите. Но только не слышал я, чтобы баба любила казака, который за подол держится. Ныне решено дать немирным полный укорот. Здесь буду еще два дня, потом еду в Наурскую. Если надумаешь, дай знать...
Через два дня Степан уехал вместе с Тулуповым. Долго от него не было вестей; потом вернулся без предупреждения, погрузил имущество на подводу, посадил поверх узлов Грушу и отбыл вместе с солдатским обозом в Наурскую — подальше от придирчивых тестевых глаз.
[1818] Обещанный укорот, однако, совершался совсем не так, как ожидали Тулупов и Степан; во всяком случае, не так быстро. Длительное время ничего особенного не происходило. Наурская жизнь не отличалась от моздокской, разве что здешние жители чаще подвергались налетам немирных. На станицу горцы нападать не решались, но кордоны пощипывали изрядно, и месяца не проходило, чтобы не хоронили казака. Станичники отвечали той же монетой, и тогда вдовы голосили уже в чеченских аулах. В общем, продолжалось противостояние, к которому обе стороны (с тех пор, как соприкоснулись на Тереке в XVI веке) притерпелись и без которого себя не мыслили.
Степан легко обжился на новом месте. Ему везло: каждая, даже малая, экспедиция заканчивалась добычей; приобретенный по переселении за гроши дом, более похожий на сарай для скотины, был снесен, и на его месте вырос новый, поднятый на столбах, в три просторные комнаты, и в каждой лежали ковры. С деньгами на постройку помог Тулупов; одна из комнат, с отдельным входом, назначалась ему в бессрочный съем. Поручику не нашлось случая отличиться, и то ли поэтому, то ли по природной склонности он потихоньку спивался, взяв привычку начинать день не с кофию, а с чихиря. В собутыльники нашел осевшего в станице Лонгина Петрова, записавшегося в Терское войско и по опытности своей тут же сделанного вахмистром. Лонгин единственный из наурцев, включая офицерскую «гарнизу», живал в Петербурге и, как казалось Тулупову, понимал его. Пили одинаково, но Лонгин не хмелел.
Степан вахмистра недолюбливал. Не раз и не два замечал он, как Лонгин провожает взглядом Агриппину, и однажды, возвращаясь с охоты, застал их стоящими у плетня; жене выговорил, та отмахнулась: дескать, пустое! — но тяжкое, из воздуха взятое подозрение легло на сердце. Только ночью, за ласками Агриппины, он забывался, но наутро все начинаюсь сызнова. Жаркие их ночи не приносили детей; уже два года были женаты, а Агриппина не беременела, и это каким-то странным образом подкрепляло подозрение. Сам того не замечая, Степан принялся наблюдать за вахмистром, чуть ли не следить, а в разговорах с ним цедил слова. Но его деланная заносчивость наталкивалась на высокомерие Петрова; они стоили один другого, но Лонгин был старше, искушеннее, острее на язык. У Степана часто не находилось слов для ответа, и постепенно, не желая оставаться в дураках и боясь сорваться без видимого для окружающих повода, он стал избегать общества Лонгина. Нервный, чуткий к ничтожным обидам, он лишь в экспедициях преображался в прежнего Степана, спокойного и уверенного, веселого в бою — в общем, удалого.
Тем временем Ермолов перенес левый фланг Кавказской линии с Терека на Сунжу, в среднем течении которой возникло укрепление Преградный Стан, а в низовьях пять тысяч солдат за четыре месяца построили крепость Грозную, которая заперла немирным выход из гор на равнину через Ханкальское ущелье. После этого русские двинулись на Аварию, и вновь им сопутствовали победы. На зимние квартиры войска встали по Тереку.
[1819] С приходом весны война возобновилась. Горцы участили нападения на конвои в междуречье Терека и Сунжи, и наверху решили разобраться с ними раз и навсегда. Наурцы выступили в экспедицию, едва набухли почки. В походе военная необходимость разделила казаков и солдат Наурского гарнизона; поэтому Лонгин Петров и бывший при Тулупове вестовым, или, по-походному, драбантом, Степан виделись до лета всего два раза, и то мельком, издали. В третий раз они встретились в оцеплении, у окруженного войсками непокорного аула Лехи, и между ними состоялся короткий разговор. Было это уже после получения известия о нападении аварцев на оставленную мужчинами Наурскую.
(Между прочим, легендарный эпизод в истории терского казачества. Женщины, подростки и старики налет отбили. Нападение пришлось на обеденный час, оборонялись тем, что попалось под руку, и женщины лили на головы аварцев с высокого, окружавшего станицу вала горячие щи. С тех пор существует казачья поговорка «Сходить под Наур щи хлебать», т.е. позариться на чужое и получить отпор.)
— Как там твоя Агриппина, цела? — спросил Лонгин, имея в виду аварцев.
— А тебе зачем? — думая о своем и потому подозревая в вопросе Лонгина потаенный интерес, огрызнулся Степан.
— Да так... — пожал плечами Лонгин. — Не думал, что тебе ответить жалко.
— А ты на чужую бабу рот не разевай! — взвился Степан.
— Чужую бабу? — переспросил, смекая, Лонгин и повторил: — Чужую? — Теперь в его тоне и, правда, был скрытый дразнящий смысл. — Была чужая, а стала своя... Ду-шень-ка, — выговорил он по слогам.
С диким ревом, вырвав шашку, Степан бросился на него, но Лонгин ловким и почти незаметным движением отбил удар; их тут же разняли. О буйстве драбанта доложили Тулупову, но тому было не до разбирательств: только что из аула прискакал оборвыш и привез предложение о переговорах. Перспектива привести немирных в повиновение обрадовала поручика, ибо заключала в себе и отличие, и прощение, и возвращение в столь милые его сердцу столичные гостиные. Дабы ни с кем не делить лавров, он решил выехать на переговоры немедля, не уведомив о том начальство и взяв с собой одною Степана. Впрочем, прихватил еще трубача, заранее представляя, как станет повествовать обо всем этом петербургским дамам, — и труба, звучащая на фоне синих гор, выглядела в будущем рассказе нелишним элементом.
Они скрылись за поворотом крутой дороги, а через какие-нибудь десять минут сквозь оцепление проскакала лошадь с бледным от ужаса трубачом. Где-то во второй линии ее остановили, повиснув на поводьях, и тогда увидели, что руки у трубача связаны за спиной, а к седлу приторочен свернутый бешмет. Кто-то тронул за бечеву, бешмет развернулся, и упала на дорогу, уставясь в небо мертвыми зрачками, поручикова голова с забитой глубоко в рот трубой...
Лонгин Петров вернулся в Наурскую осенью, когда уж собрали виноград. Весть о гибели Степана опередила его на несколько месяцев. Он помнил последний разговор со Степаном и, пожалуй, испытывал нечто близкое к угрызениям совести, хотя в мыслях не имел покушаться на Агриппину. Однако же, против намерений Лонгина, по станице поползли слухи; даже его настоящая душенька (на казачьем наречии — любовница) Лукерья, у которой снимал квартиру и столовался, не удержалась и ночью, между поцелуями, спросила, правда ли, что он положил глаз на Степанову вдову. Лонгин отшутился, но, когда утром Лушка завела разговор опять, разозлился и, не сказав ни слова, взял ружье и ушел на дальний кордон, где пробыл две недели, не подавая о себе вестей.
По дьявольскому совпадению первая баба, встреченная им по возвращении в станицу, была Агриппина. Она тащила санки с поклажей по легкому, с вечера выпавшему снежку. Лонгин окликнул ее.
— Давай, помогу, — сказал и, не дожидаясь ответа, потянул за ремешок.
Молча прошли несколько домов.
— Не пригласишь? — спросил он.
Агриппина покачала головой:
— Нельзя. Молва пойдет.
— А уж идет. Или не слыхана?
— Слыхала. Тем паче нельзя.
— Выходит, не пригласишь? — зачем-то уточнил Лонгин и так ускорил шаг, что Агриппина перестала за ним поспевать. У ее дома он бросил санки и, не прощаясь, направился к Лушке.
[1820] Зима выдалась необыкновенно теплой, горные дороги стали проходимыми для артиллерии раньше обычного. Экспедиции против горцев начались еще в феврале. А в мае Лонгину Петрову выпала оказия коротко побывать в Наурской. Лушка встретила его с округлившимся животом, разговор вышел неприветливый: от ребенка Лонгин не отказывался, но жениться не хотел. Слово за слово — и чуть не прибил ее, но пожалел дуру брюхатую. Уходя, вытряс на стол содержимое кошеля, до последней денежки, и был таков.
Вечером в этот день Агриппине показалось, что кто-то стоит около чинары за плетнем, глядит в окошко. Сначала испугалась (а ну как абрек!), потом измучилась любопытством (да и не труслива была, при обороне Наурской щи лила наравне с другими) и выбралась на задний двор незаметно, чтобы посмотреть. Никого у чинары не было, только падала под полной луной причудливая тень от листвы. Успокоенная, вернулась в дом. И тогда в нескольких саженях в стороне от чинары поднялась сливавшаяся с землей фигура и растворилась в ночи.
[1821] Об этом случае Агриппина легко забыла. Но в следующую весну, в канун Пасхи, все повторилось: то же ощущение, будто кто-то прячется у чинары и силится заглянуть в дом. Сразу вспомнилось прошлогоднее. На этот раз вышла, не таясь, и там, где, помнится, играла затейливая тень, увидела человека. Хотела бежать обратно в дом, но человек сказал:
— Погоди.
И Агриппина узнала Лонгина Петрова.
— Вот, на побывку приехал... — Лонгин помолчал. — Одна живешь?
— Одна. Под вдовий бочок пришел?
— В дом, значит, опять не позовешь?
— Почему же, заходи.
— Не боишься?
— Уже не боюсь.
— Так зайду? — переспросил он.
Агриппина, ничего более не говоря, пошла к дому. Лонгин пустился следом. У крыльца догнал ее и, когда вошли в сени, обнял сзади, прилепился губами к шее. Агриппина попробовала вывернуться, оттолкнуть его, но как-то не очень уверенно, и было ясно, что сопротивляется она, потому что не сопротивляться нельзя — иначе получится и вовсе нехорошо. Так, в борьбе, но все крепче прижимаясь друг к другу, ввалились в комнату, и последнее, что сделала Агриппина, когда руки Лонгина задирали подол, рвали в нетерпении рубаху, — это потянулась к оплывающей на столе свече, но рука, описав дугу, безвольно упала; и Агриппина забыла и о свече, и обо всем на свете — опрокинутая на перину, впилась Лонгину ногтями в лопатки...
В колеблющемся свете тень от них была, как от большого опрокинутого на спину жука...
— Страстная седмица... Грех-то какой! — сказала Агриппина, поворачивая лицо к Лонгину, который, сидя на краю постели, запоздало стягивал сапоги.
— Отмолим! — небрежно бросил он через плечо. — Если позову, пойдешь за меня?
— А позовешь?
Лонгин совладал с сапогами и скользнул под одеяло.
— После Пасхи поженимся, — сказал он как о деле будничном. — У попа повенчаемся.
Под утро Лонгин угомонился, стал похрапывать. Поняв, что он крепко спит, Агриппина поднялась, села у окна, за которым серел рассвет, прикидывая, как сподручнее чинить порванную рубаху, и вдруг, сама того не ожидая, горько заплакала...
[1822] Бог грех простил. На Крещенский сочельник родился у Петровых, Лонгина и Агриппины, мальчик Филька. Крепкий, горластый, с первых дней ухватистый. Со сросшимися двумя пальчиками на правой ноге.
А может быть, Бог не простил греха. На Страстной неделе (Пасху праздновали 2 апреля, на восемь дней раньше, чем в году предыдущем) воротился из чеченского рабства Степан — колченогий, несчастный.
Трубач, пораженный зрелищем отрезанной головы, в ответ на вопросы о Степане мычал и водил ладонью у горла, и Степана сочли погибшим. Лехи взяли в тот же вечер и в отмщение за вероломство без церемоний сожгли; наурские казаки договорились аманатов не брать — и не брали, всех перерезали. Против ожидания, в ауле оказались сплошь мужчины — женщин, детей и стариков со скотом и скарбом, какой смогли унести, абреки увели тайной тропой.
Найденный на куче навоза труп Тулупова опознали по эполетам. А Степан находился уже далеко от чадящих развалин. Он брел, согнувшись в три погибели, почти на четвереньках. Цепь, которая соединяла его ошейник с повозкой, была меньше трех вершков: спина затекла, он спотыкался и падал, но повозка не останавливалась и равнодушно волоклась по камням. Такой короткой цепью его наградили не нарочно, не ради издевки, а потому, что другой не было, а веревка подлиннее привычно предназначалась козе. Степан тоже был скотиной (и еще неизвестно, сколь полезной!); следовательно, преимуществ перед козой иметь не мог. Он и жил под одним навесом с этой козой и даже выдаивал из ее вымени остатки молока, за чем был однажды застигнут и нещадно бит. Ошейник с него не сняли (правда, цепь удлинили), работать заставляли от зари до зари, кормили как раз достаточно, чтобы не умер с голода.
Ближе к зиме Степана перепродали в маленькое горное селение, и дети бегали смотреть на него, удивляясь, что русский так похож на человека (т.е. чеченца). Потом хозяева менялись часто; наконец он попал в Ведено, где ушлый абрек Энвер сообразил сдавать его односельчанам в пользование. Отсюда Степан первый и последний раз попробовал бежать, но был пойман. Сгоряча хозяин полоснул его саблей по лодыжке и повредил сухожилие — теперь не то что бегать, ходил с трудом. Раб из хромого никудышный, кормить такого резона нет. Энвер, человек по-своему не злой, говаривал иной раз:
— Совсем больной стал, отрежу скоро тебе голову.
Шутил, должно быть. Помнил рассказ Степана, как отрезали голову Тулупову. А может, и не шутил — кто знает?
Но тут Степану несказанно повезло. Русские взяли двух братьев, сынов веденского старейшины, и соглашались вернуть их лишь в обмен на захваченных чеченцами прапорщика и девятерых солдат. Один солдат накануне обмена умер; тогда, чтобы не нарушать ровного счета, старейшина выкупил Степана и присоединил к русским пленникам. Обмен состоялся в середине марта, когда в горах сошел снег, а к концу месяца Степан приковылял в Наурскую.
Это был уже совсем не тот человек, что три года назад отправился в поход. Много старше своих двадцати шести, жалкий, униженный, раздавленный в самой сути, привыкший к жизни на четвереньках и не то чтобы забывший прелесть прямохождения, но боящийся распрямиться, будто за это грозила неминуемая кара. Таким вошел Степан в свой дом.
Лонгин и Агриппина вечеряли. Им явился заросший седыми волосами старик со струпом на лбу, в драном воловьем зипуне, с разбитыми в кровь ногами, на которых вместо обуви были намотаны тряпки. Агриппина узнала Степана первой, ойкнула, вжала ладони в побледневшее лицо и так осталась сидеть на месте, как каменная; одни глаза жили, перебегали с прежнего мужа на нового. Лонгин встал, не зная, куда деть руки и что говорить.
В полном молчании прошла вечность. Лонгину казалось, что Степан пришел требовать возвращения своего, законного и что невозможно ему все это не отдать (и отдать невозможно!), а Степан робел без спросу сесть на лавку.
— Вот, значит, как... — сказал он и потянул носом; слеза вытекла из уголка воспаленного глаза.
Если бы Степан стал кричать, размахивать кулаками, настаивать на своих правах, Лонгин, наверное, нашелся бы с ответом, но эта жалобная слеза обезоружила его. Он стоял, слегка наклонившись вперед, руки висели вдоль тела, как плети. Агриппина наконец вышла из оцепенения: издала звук, похожий на вскрик подстреленной птицы, привстала, точно желая пойти навстречу Степану, но тут же упала на лавку (печально звякнуло монисто, подаренное капитаном Казначеевым) и зарыдала в голос. Следом, выдержав недолгую паузу, в соседней комнате захныкал младенец.
— Вот, значит, как... — повторил Степан, теперь имея в виду, вероятно, и плач потревоженного младенца; тяжело, на подрезанной ноге, он повернулся к дверям с намерением уйти.
- Погоди. — произнес Лонгин первое свое слово с момента его появления. И бросил повелительно Агриппине таким тоном, каким, наверное, командовал казаками: — Успокой дитя и накрой на стол. Говорить будем.
И говорили они полночи. И выпили полторы четверти чихиря. И вино ослабило тугие струны в душе Степана, он глубоко вздохнул, уронил голову на стол, заскулил, как подбитая камнем собака. Агриппина не выдержала, снова заплакала — но тихо, подголоском, чтобы не разбудить младенца.
Лонгин сидел, потирая лоб с такой силой, будто хотел содрать кожу. Потом встал, подошел к жене, неуверенно (да и его ли это была теперь жена?) тронул Агриппину за плечо:
— Будет тебе, Груша, будет... Воды надо согреть, помыться Степану. Даст Бог, все образуется... — Махнул рукой, словно как раз сомневаясь в том, что образуется, и пошел к сыну.
Когда он вернулся к столу, Степан спал, положив руки под голову, — пьяный чихирь произвел действие на немощное тело. Вдвоем с Агриппиной они раздели его, отмыли многолетнюю грязь, уложили в постель. Потом до рассвета перетаскивали необходимое на бывшую тулуповскую половину...
История эта наделала в Наурской много шума. Станица бурлила от пересудов. Особливо взбудоражились старообрядческие уставщики, да руки у них были коротки: Лонгин и Агриппина венчались в церкви. И лишь к осени, когда Лонгин, Агриппина и Филька перебрались в наспех построенный дом на окраине станины, страсти понемногу утихли.
Тогда же Степан, признанный общим мнением полоумным, взял в хозяйки кривую черкешенку, привезенную казаками из далекого похода на забаву, да так и прижившуюся в Наурской. Настоящее имя она оставила в родном ауле, станичники ее звали Танюшей. После Рождества Степан пришел к уставщику с просьбой окрестить Танюшу и освятить их брак. Уставщик стал плеваться: дескать, у тебя, нечестивец, есть жена. Тогда Степан направился к попу — тому самому, что венчал Лонгина и Агриппину; батюшка приложился к чихирю, весело крякнул, велел звать Танюшу и совершил неотложно оба обряда.
[1832] Прошло десять лет, и много чего вобрали эти годы. Петровы богатели, отстраивались, рожали детей. Лонгин погрузнел и в походы ходил без желания, норовя при удобном случае остаться поближе к семье. Со Степаном его пути пересекались редко. Тот совсем одичал, ни с кем компании не водил и неделями пропадал на охоте да на рыбной ловле. Детей у Степана было — пять девчонок. Но Лонгиновы дети были сыты и ухожены, а Степановы девчонки, вечно голодные и оборванные, росли как придорожный репей, сами по себе.
[1838] Прошло еще шесть лет. По весне Степан ушел охотиться на фазанов и не вернулся. Истлевший труп с дыркой от пули в черепе, найденный в лесу казаками, Танюша признать за мужа отказалась, хотя поршни на костях были Степановы. Так что второго явления Степана из мертвых не состоялось.
Девчонки остались сиротами. Пригожестью они пошли не в мать — но кто знает, какова была Танюша, пока дурная пуля не обезобразила лицо? Старшая Наталка, пятнадцати лет, уже невестилась. Частое у терских казаков соединение русских и черкесских кровей дало ей гордую осанку и тонкие черты лица; парни ходили за ней гурьбой. Сводные братья Никитка (сын Лонгина от Лушки) и Филька очень даже были к ней неравнодушны. Никитка пол года как сделался строевым казаком, ходил на кордоны, но уж больно был мелковат, а Филька — наоборот, вымахал в здоровенного парня. Амуниция у них была одинаковая: Лонгин нагульного сына не забывал, содержал наравне с законными детьми, однако Никитка все равно отчаянно завидовал Фильке. Оттого, может быть, и случилось несчастье.
[1839] Затеяли парни бороться на лужайке. Здесь же на лавке сидели девки, лузгали семечки. Очень хотелось Никитке проявить себя при девках! Ужом крутился, но попал в железные Филькины объятия, и никакая ловкость помочь не смогла — оставалось просить пощады. Но Никитка молчал, а Филька знай сдавливал ребра. Лишь когда со стороны крикнули: «Отпусти, задавишь!» — Филька ослабил хватку, обернулся к лавке и встретился глазами с Наталкой. Она сразу отвернулась в сторону с безразличным видом.
Никитка перехватил Филькин взгляд, обида его от этого стала еще острее; он выскользнул из рук сводного брата и замахнулся, чтобы ударить. Но Филька руку отбил, а потом и вовсе сгреб его в охапку, оттащил к краю лужайки и столкнул в канаву (как лишнего в хозяйстве кутенка, которого хозяева решили утопить). Только жирные брызги полетели в стороны.
Под общий смех Никитка выбрался на сухое место и убежал, не сказав ни слова, но вскоре вернулся с ружьем. При общем оцепенении наставил дуло на Фильку и спустил курок. Стрелял почти в упор, но, видно, дрожат руки. Пуля, ожегши Филькино лицо, понеслась куда-то в чеченскую сторону. Никитка взвизгнул, злясь неудаче (совсем как горец!), и снова стал заряжать, но тут уж поголовный морок прошел, и более стрелять ему не дали. Скрутили, повели разбираться к станичному атаману, послали за Лонгином. Но пока суд да дело, Никитка сиганул в кусты — и поминай как звали.
[1841] Два года спустя сыграли свадьбу Фильки и Наталки. У обоих этих истинно казацких детей не обошлось без немецкой крови. Где вы, затерянные во тьме времени Карл Готлиб Иероним по прозвищу Солдатик и бравый Карл фон Трауернихт, который, сказать по честному, никогда не был фоном?
А что до Никитки, то он как сквозь землю провалился, но ходил слух, будто видели его у горцев — и не рабом, а как равного, кунака...
А потом слух превратился в реальность. Шайка абреков с Никиткиным участием давала себя знать повсюду. Беспокойство от нее было столь велико, что поимкой преступников озаботился лично главнокомандующий на Кавказе генерал Нейгардт.
[1845] Филька (а если точнее, уже не Филька, а Филипп) тем временем ходил в походы и принял участие в печально знаменитой экспедиции на резиденцию имама Шамиля аул Дарго. Хитрые горцы пожертвовали аулом и позволили русским сровнять его с землей, но на обратном пути окружили мнимых победителей и едва не пленили кавказского наместника князя Воронцова. Поражение было полным. В историю Кавказской войны этот поход вошел под названием «сухарной экспедиции», поскольку запертые в горах войска терпели страшную нужду в продовольствии.
Филипп в числе немногих выбрался из каменного мешка, хотя от пули мюрида не уберегся: ранение было обидное, в ягодицу, — один Бог ведает, как доскакал до своих. Доктор искромсал зад, вынул сплюснутый свинцовый шарик и заклеил дыру липким пластырем; в Наурскую Филипп прибыл, лежа ничком на телеге. Рана долго не заживала, гной выел мышцу до кости. Филипп уж приготовился помирать, но Лонгин привез откуда-то травника из табасаранов. Гной от примочек пошел на убыль, и помаленьку, помаленьку Филипп оклемался.
[1854] Заметная хромота осталась на всю жизнь. В экспедициях Филипп (превратившийся в Филиппа Лонгиновича) впредь не участвовал. Сидел дома, хозяйствовал, строгал детей. В год, когда родился четвертый сын Агафон (единственный из сынов с перепонкой между пальчиков), казаки наконец поймали Никитку (так и оставшегося разбойником Никиткой) и повесили предателя иным в назидание. Лонгин Панкратович, узнав об этом, пил два дня без остановки, а на третий его нашли мертвым. В гробу лежал ликом молодой, без седого волоса. Дело было зимой, не хоронили долго, ждали, пока съедутся сыновья.
И они собрались, все семеро... [январь 1855; шват 5615; джумада I 1271]
[1814; 5574; 1229] Влодзимежу Осадковскому не исполнилось и семнадцати, а за плечами уже была целая жизнь. Два года после возвращения из похода он жил этаким юным старичком, ничего, в сущности, не желая. Почти не выходил из дому, ни с кем не общался, заменив людей книгами, а нового отчима не замечал (хотя жил на его содержании) и нарочито говорил о нем в его присутствии в третьем лице. Впрочем, интендантский прапорщик Говорухов, в отличие от громогласного Собакина, человек тихий, незлобивый, не горел желанием вмешиваться в судьбу пасынка.
[1815] Такое житье-бытье может длиться и год, и два, и еще Бог знает сколько времени, но все может поменяться в любой момент по не самой серьезной причине. И такая причина явилась — и даже весьма значительная. Как-то утром, после завтрака, когда Говорухов отбыл на службу, а Влодзимеж, по обыкновению, завалился с книгой на диван, в комнату вошла мать, решительно пододвинула стул и села у изголовья. Тут, однако, ее решительность иссякла. Было ясно: она собирается сообщить нечто важное, но не знает, с чего начать.
— Ты уже взрослый мальчик, а я нестарая женщина. — наконец сказала она и провела ухоженной, в кольцах, рукой по отросшим льняным волосам сына. — Люди посторонние вполне могут принять нас за брата и сестру...
Эго была чистая правда. Фелиция мало изменилась с той поры, когда ее впервые увидел Владимир Осадков. Лицо оставалось свежим, румянец естественным. Высокая, светловолосая, с прямым носом, чувственным ртом и всегда гордо поднятым подбородком, она не была безусловной красавицей, но демонстрировала тот образ польской женщины, который чуть позже превратился в штамп русской литературы и который уже заочно волнует русских мужчин.
— Так вот, — продолжила Фелиция. — у нас с тобой появится еще один брат... или, может быть, сестра. Ты хочешь, чтобы у тебя появилась еще одна такая сестричка, как я, но совсем маленькая?
Прозвучало столь фальшиво, что Влодзимеж, еще не полностью осознав услышанное, в сердцах отбросил книгу.
— Говорухов тебя обрюхатил? — сказал он, не поддаваясь стремлению матери играть в эвфемизмы и сразу называя вещи своими именами. — Что ж, этого следовало ожидать.
— Разве есть что-нибудь необычное в том, что Павел Николаевич мечтает о наследнике?! — отзываясь на его раздраженный тон, повысила голос Фелиция.
Говорили по-польски, но «Павел Николаевич» прозвучало со всей очевидностью по-русски и в данной ситуации как совершенно лишнее.
Не говоря более ни слова, Влодзимеж вышел из комнаты. Фелиция осталась одна. Здесь когда-то был кабинет ее первого мужа. С того дня, когда она застала его с разнесенным пулей затылком, Фелиция без особой надобности сюда не заходила. Она жила сегодняшним днем и не любила вспоминать о неприятном, а в связи с Владимиром Федоровичем горестей было хоть отбавляй. Теперь воспоминания ожили, и давние неприятности дополнялись новыми, связанными с сыном. Нет, с этими Осадковскими одни проблемы!
Когда Влодзимеж, поостыв, сообщил, что уезжает. Фелиция не испытала ничего, кроме облегчения, и не спросила даже, куда собрался ее первенец, чем будет заниматься и на что думает жить.
[1818] Три года Влодзимеж кочевал по Прибалтике, нигде, на манер странствующего рыцаря, подолгу не задерживаясь. Он побывал домашним учителем в Митаве, писарем у немецкого барона под Ригой, книгопродавцем в Ревеле; однажды почти добрался до Санкт-Петербурга, да простудился и чуть не умер на постоялом дворе; затем отъедался на эстонской мызе у немолодой вдовы, но, заскучав, покинул ее и устроился переводчиком в канцелярию при дерптском уездном прокуроре. Здесь тоже не задержался, но уже не по своей воле: его выгнали за умышленно искаженный перевод бумаг двух беглых поляков, пробиравшихся из ссылки в родные места. Он направился в Вильно и там, едва пересекши городскую черту, столкнулся нос к носу с товарищем по пансиону Викентием Будревичем. Тот привел его к себе на квартиру и полночи потчевал рассказами о том, какой замечательный круг собрался нынче в Виленском университете.
[1819] Дотоле учеба не входила в планы Влодзимежа, к тому ж у него совсем не было денег. Но все уладилось просто. Он написал матери и без заминки получил от нее триста рублей (взятые, надо полагать, у Говорухова), преодолел университетские формальности и поступил на историко-филологический факультет, где оказался младшим соучеником Адама Мицкевича. Через пару месяцев Будревич рекомендовал его в общество филоматов, объединившее цвет местного студенчества.
По традиции члены общества часто выбирались к белым стенам монастыря Пажайслис, где прогуливались среди дикорастущей природы и вели возвышенные беседы, приправленные стихами Мицкевича! К конституции Царства Польского, дарованной Александром I, они относились с иронией, в обещание русского царя присоединить к царству литовские, белорусские и украинские земли, в оны времена входившие в состав княжества Литовского, не верили — и мечтали, мечтали, мечтали о возрождении великой Польши от моря до моря. Правда, сам Мицкевич, увлеченный сразу двумя замужними дамами — пани Путткамер и пани Ковальской, склонялся более к разговорам эротическим и, как опасались члены общества, готовился променять любовь к родине на альковные утехи. Вождь филоматов Юзеф Ежовский пламенно восклицал, обращаясь к нему: «Нам нужны Бруты, а не Антонии!»
Насчет Брутов Влодзимеж соглашался и даже говорил профессору кафедры истории Иоахиму Лелевелю (подражая Ежовскому): «Не книга нужна народу, а сабля». А вот нескончаемые разговоры о свободе навевали на него уныние. И однажды он не поехал на общую прогулку. С того дня его пути с филоматами разошлись.
[1821] Проучившись в университете два неполных года, он подался в Санкт-Петербург. Столица империи оглушила его великолепием — города, которые видел прежде, не шли с ней ни в какое сравнение. То же чувство испытал тремя годами позже Мицкевич:
Лелевель составил Влодзимежу рекомендательное письмо к Фаддею Булгарину, который прибыл в Санкт-Петербург всего год назад, но уже проявил себя на журналистском поприще. То, что знал Влодзимеж о Булгарине, заранее настраивало его на дружелюбный лад. Мало того что Булгарин был сыном человека, сосланного в Сибирь за убийство русского генерала, — так он вдобавок имел судьбу, сходную с его собственной: сражался на стороне Наполеона, заслужил орден Почетного легиона, побывал в русском плену. Сие было уже отличенное прошлое, однако же Булгарин представлялся Влодзимежу похожим на боевых товарищей по 13-му гусарскому полку — лихим поджарым усачом, готовым выхватить саблю по первому побуждению.
Но кавалер ордена Почетного легиона предстал сангвиническим мужчиной в венгерке с брандебурами, встопорщенной на солидном брюшке. Он поглаживал красноватую лысину, которая в сочетании с одутловатым лицом делала его старше истинного возраста. Особенно же удивило Влодзимежа то, как Булгарин виртуозно, без швов, соединял несоединимое — путь к благу Польши он видел в ревностном служении русскому престолу. Все это не сообразовывалось с воззрениями филоматов. Спорить, однако, Влодзимеж не стал (не знал, как говорить с этим неожиданным человеком, да и не за тем пришел) и терпеливо дождался, пока Булгарин наконец спросил:
— Так чем же я могу быть вам полезен, мой друг? Лелевель пишет о вашем добром сердце и горячем нраве. А как у вас со слогом? Не хотите ли попробовать себя в сочинительстве? У меня большие планы, я готовлю журнал, и помощник мне не помешает...
[1824] В течение следующих трех лет Влодзимеж прилежно пытался обнаружить в себе литературный талант и опубликовал по малозначащим поводам в булгаринском «Северном архиве» с десяток заметок, подписанных О......ский, но дальше дело не пошло. Поиск средств к существованию привел его на службу в Лесной департамент, в ту часть, что ведала заготовками древесины в прибалтийских губерниях, — сначала в низшем четырнадцатом чине коллежского регистратора, но в скором времени он перепрыгнул в коллежские секретари.
Причина быстрого роста была в благоволении заместителя начальника департамента Храпкова, который находил бесспорную для себя пользу в подчиненном, одинаково хорошо знающем, кроме русского, три языка — польский, немецкий и французский. Храпков обычного дворянского образования не получил и иностранными языками не владел — он прежде служил в полиции и дворянство приобрел в правление Павла Петровича при темных обстоятельствах. Когда в Петербурге узнали о раскрытии в Вильно тайных обществ филоматов и отпочковавшихся от них филаретов, Храпков вызвал Осадковского.
— Владимир Владимирович, я знаю, вы учились в Виленском университете. Как выясняется, там существовал рассадник преступного вольнодумия, тайное общество масонов, злоумышлявших против государя императора. Теперь с этим с Божьей помощью покончено, зачинщики арестованы и находятся под следствием. — сказал он бесцветным голосом и вдавил второй подбородок в жесткий воротник вицмундира. — Полагаю, что вы с вашим живым характером не избежали причастности к этому обществу. Понимаю, понимаю!.. — Храпков сделал жест, останавливая Влодзимежа, который собрался что-то сказать. — Понимаю и не осуждаю. С кем не бывает. Вы были молоды, неопытны, романтичны. Это, безусловно, будет принято во внимание, когда ваше участие откроется, но вряд ли позволит избежать наказания. — Храпков понизил голос. — Хочу дать вам совет: уезжайте из Петербурга немедля. Тогда, быть может, буря обойдет вас стороной, и через несколько лет вы вернетесь, коли пожелаете, обратно с незапятнанной репутацией. Я устрою вам назначение в Оренбург или на Кавказ. Желаете в Тифлис? Там множество дел по нашему ведомству...
— Желаю, — беспечно ответил Владимир Владимирович.
Он быстро собрался, и даже великое наводнение (описанное в «Медном всаднике») задержало отбытие всего на день. На выезде из Петербурга 9 ноября он, нс зная того, разминулся с Мицкевичем, которому в числе прочих филоматов и филаретов велели прибыть в столицу. Наказание смутьянящим полякам, против ожидания, определили мягкое и даже позволили по собственному желанию выбрать место будущей службы. Они предпочли Одессу и составили костяк преподавателей Ришельевского лицея, превратив его тем самым в центр польского вольномыслия; довольно скоро их всех простили.
Что же до Осадковского, то казавшееся спасительным предложение Храпкова сыграло в его судьбе роковую роль. В Тифлисе, согласно пришедшим из Петербурга указаниям, он попал под плотную опеку полиции. Догадываясь об этом обстоятельстве, но презирая его, Владимир Владимирович отличился вольными речами, дал пищу доносителям и на собственной шкуре испытал строгости начальных годов правления Николая I. Поданное им прошение о переводе на службу в центральные российские губернии осталось без ответа. Затем случилось восстание в Польше, из-за чего он опять попал под подозрение. Затем, когда отъезд был делом уже решенным, Владимира Владимировича угораздило распространить невесть как доставленный в Грузию трактат Мицкевича, в котором поэт рассуждал о богоизбранности польского народа и горячо порицал великороссов.
Таким образом, пребывание Осадковского в Тифлисе затянулось на тридцать с лишним лет под полицейским надзором, то гласным, то негласным, то снова гласным, то опять негласным... И так далее, и тому подобное...
[14 (26) ноября 1855] Через тридцать один год и пять дней после отъезда из Петербурга Владимиру Владимировичу Осадковскому дозволили наконец покинуть Тифлис и поселиться в любом городе империи. В этот день в Стамбуле, умер от холеры Мицкевич, хлопотавший в Турции над созданием польского легиона, который предполагалось бросить против русских где-нибудь под Карсом или Севастополем.
Разрешением Осадковский не воспользовался — молодая жена наотрез отказалась ехать в далекое и незнакомое Царство Польское. А собственные желания потеряли остроту, поистерлись в бесконечном топтании на месте. Он скончался в Тифлисе семидесяти трех лет от роду и упокоился на Петропавловском кладбище рядом с супругой своей Полиной, которую пережил на полтора года. Их сын Григорий в день смерти отца находился в Варшаве. [сентябрь 1871; тишрей 5632; раджаб 1288]
[декабрь 1825; тевет 5586; джумада I 1241] В один месяц с разницей в несколько дней смерть забрала отца и сына Енебековых.
Погребение Александра Помпеевича, почившего в Колокольцеве на семьдесят восьмом году жизни, явило оригинальную пышность, и жаль, что в округе не нашлось хорошего живописца. Процессия за гробом из плохо струганных досок напоминала карнавал нищих: неисчислимые отпрыски шли в оборванном домотканом платье и худых сапогах, младшие месили снег лаптями, а самый маленький, трех лет от роду, сидел, закутанный в овчину, на руках у матери и заливисто смеялся. Мать (последняя жена Александра Помпеевича, из крепостных, в каком-то диком одеянии, сочиненном, должно быть, из двух-трех шубеек его первой жены Евдокии, урожденной Жаравиной) не озаботилась унять резвого сына. Замыкавшая шествие дворня большей частью состояла из старух, стариков и калек и смахивала на толпу постаревших разбойников — молодые и здоровые давно разбежались кто куда.
Все делалось невпопад, было много пьяных; батюшка, принявший с утра противу мороза лишний лафитник, так лихо размахивал кадилом, что чуть не уронил его в гроб. Прибывший проститься с покойным уездный предводитель дворянства тщетно пытался навести порядок, но устал раздавать оплеухи и махнул на происходящее рукой. Александр Помпеевич, одетый в старый екатерининский мундир и приобретший в гробу необыкновенную значительность, равнодушно смотрел из-под, казалось, нарочно неплотно прикрытых век. Но когда поскользнувшиеся мужики сотрясли и чуть не перевернули гроб, лицо покойника переменило выражение, по нему будто пробежала усмешка. Уездный предводитель это заметил и истово перекрестился. Он первый бросил на гроб ком мерзлой земли и, не дожидаясь, пока могилу окончательно зароют, поспешил к своим саням...
Обстоятельства смерти и предание земле отставного штабс-капитана Андрея Александровича Енебекова были столь обыкновенны, что о них нечего сказать. В последний год он пережил три удара, и четвертый свел его в могилу. Похороны совершились на кладбище Донского монастыря, на могиле поставили простой камень и чугунный крест. (Через многие годы, при создании в монастыре Антирелигиозного музея и частичном разорении кладбища, крест выбросили, камень употребили на благоустройство дороги.) Дата смерти Андрея Енебекова, последовавшей сразу вслед за получением известия о мятеже на Сенатской площади, наводит на размышления: уж не ускорило ли это сообщение смертный исход? Немало было среди декабристов знакомых ему людей, и, как знать, где был бы он сам, не вмешайся в судьбу болезнь.
Чувствуя приближение смерти, Андрей Александрович объявил Мирона Герасимова сыном, но по слабости здоровья нужные бумаги не выправил. Мирон же палец о палец не ударил, чтобы помочь отцу и обрести славную фамилию, к которой принадлежал по крови. Он как был балбес, так балбес и остался. Малый неглупый, физически сильный, Мирон при случае мог бы проявить себя на разных поприщах, но случай не представился, а нравственная неразвитость скоро свела на нет его лучшие задатки. Он служил в московской межевой канцелярии, где все им помыкали, на самых нижних ступенях, службу ненавидел (ибо по натуре не был расположен к повиновению) и мечтай о большем, но не делал ничего, чтобы чего-то в жизни достичь. Грань между достигнутым и желаемым стирал с помощью пьянства.
В день похорон отца напился по-скотски, потом шатался по улицам и приставал к прохожим, а когда полиция наконец потащила в участок, кричал на всю улицу:
— Как вы смеете, мерзавцы! Я граф Енебеков!.. Верность и ревность... Императрица Елизавета нас ценила, не то что ныне... Она бы не позволила! Опричники!..
[1826] Непонятно, с чего Мирону пришло в голову называть себя графом, но именно эта не самая существенная в иных обстоятельствах деталь переменила его жизнь. После 14 декабря все только и делали, что искали высокопоставленных заговорщиков, и мнимого графа, смущавшего народ вольнодумными речами, незамедлительно приписали к их числу. Когда же все разъяснилось, государственная машина не пожелала расстаться с кусочком, который обещал быть лакомым. Она пожевала его, пожевала и, признав почти несъедобным, все-таки продолжила, уже без особой охоты, жевать далее. Мирона посалили в сани и отправили в сопровождении фельдъегеря на Кавказ. Теперь самочинное присвоение графского титула сыграло положительную роль — иначе трудно объяснить, почему государственный молох дал сбой и выплюнул его обратно в жизнь хотя совершенно измочаленным, но в статусе, при котором положен личный сопровождающий, а не, к примеру, солдатом без права выслуги.
По весне Мирона доставили в Тифлис, определили в местную межевую канцелярию на должность, соответственную той, которую он занимал в Москве, и велели всякую неделю отмечаться в участке. И недели потянулись, одна похожая на другую. Он служил, пил и тосковал. Не понять, откуда взялась эта тоска — ведь нынешняя жизнь мало чем отличалась от прежней. Видимо, человеку, которому свобода не нужна, необходимо уткнуться в шлагбаум, чтобы почувствовать прелесть вольной жизни.
[1827] С тоски он женился на бездетной вдове Надежде Васильевне, татарского происхождения, чей муж, драгунский унтер-офицер Гущин, погиб в стычке с абреками. В тот же год у них родилась дочь. На радостях Мирон ушел в жестокий запой и не помнил, как случилось, что отравил по почте в канцелярию наместника прошение о помиловании с припиской: «Готов на все». Прошение совершило бюрократический крут и аукнулось, как раз когда у него кончились деньги. Потому Мирон явился по вызову в участок относительно трезвым, и неприметный полицейский чин, обнаружив знакомство и с прошением и со всей его биографией, сказал бархатным голосом:
— Вы общаетесь с ссыльными, знаете об их настроениях. Почему бы не поделиться этим знанием с нами? Это будет, скажем так, маленькая ваша услуга, а в обмен на нее мы будем ходатайствовать об смягчении вам наказания, и это будет наша большая услуга. За маленькую услугу ~ услуга большая. Как вы на это смотрите? Ну вот, к примеру, ваш сосед Владимир Владимирович Осадковский... Что он себе потихоньку думает, чем дышит? Нам ведь интересно...
— Так ведь он вроде не ссыльный? — пробормотал Мирон, с трудом управляясь с расползающимися мыслями.
— Тем более, тем более! — чему-то обрадовался неприметный чин, положил на стол ассигнацию и медленно, как бы нехотя, пододвинул ее к Мирону. — О, сколько можно купить кахетинского! А услуга-то ма-а-ленькая!..
И Мирон — слаб человек! — согласился ма-а-ленькую услугу оказать. Потом оказал такую же ма-а-ленькую услугу еще раз, и еще, еще. Получив заслуженное вознаграждение, спешил в духан и вспоминал о желанном помиловании, лишь когда пьяный угар кончатся и деньги подходили к концу.
Так Мирон стал осведомителем Третьего отделения. Кураторы в участке менялись, но лицо у всех было одно и то же.
[1829] Как-то, нечистый от многодневного пьянства, он вышел из духана хромого Автандила в Сололаки. Навстречу по крутому спуску шли редактор «Тифлисских ведомостей» Санковский, известный ему как приятель Владимира Осадковского, и невысокий курчавый человек, который развлекутся, подбрасывая шляпу на сильном ветру. Курчавый брезгливо обошел Мирона и сказал:
— Как же вы, Павел Степанович, утверждаете, что здешний люд крепок на выпивку. Поглядите на сей экземпляр — вылитый мой вечно пьяный приказчик...
— Так это же не туземец, Александр Сергеевич. — усмехнулся Санковский. — Не иначе, какой-нибудь коллежский регистратор по почтовой части родом откуда-нибудь... Уж не ваш ли беглый приказчик? Где изволите иметь вотчину?..
Названный Александром Сергеевичем громко засмеялся и хотел ответить, но ветер унес шляпу, и он, хохоча, побежал за ней вниз по улице...
[1831] Когда в Польше разразилось восстание, очередной неприметный чин поинтересовался у Мирона, что говорит Осадковский, не сочувствует ли инсургентам?
— Никак нет, не сочувствует. — сказал Мирон и выпалил вдруг: — Только очень хочет убежать к ним на помощь!
Ничего подобного Осадковский не говорил, но Мирону хотелось выпить, очень хотелось выпить, и это желание заслонило в сумеречном сознании все остальное...
[1833] Запои у Мирона следовали один за другим. Неприметный чин не скрывал недовольства, а од нажаты сказал, что впредь не нуждается в его услугах, ни в ма-а-леньких, ни в каких других. Из межевой канцелярии Мирона выгнали, жена тоже указала на дверь. С утра до вечера он бродил между духанами, ночевал где придется. Ночью являлся пьяный на бывшую квартиру и кричал во дворе, что хочет видеть дочек, в пьяном помутнении забывая, что младшая умерла от скарлатины. Однажды на шум вышел сосед — Осадковский. Слово за слово, и в хмельном кураже, смеясь и плача, Мирон изложил историю своего доносительства. А потом сгинул в плотном дожде.
Ночью он повесился на дровяном складе.
Овдовевшая второй раз Надежда Васильевна крутилась как могла. Поначалу мыла полы в богатых домах, потом стала давать недорогие обеды для мелких чиновников. Владимир Владимирович с удовольствием столовался у нее — для этого достаточно было пройти по веранде и спуститься на первый этаж. [1844] Полине, дочери Надежды Васильевны и Мирона, шел семнадцатый год, когда он попросил ее руки. Самому Владимиру Владимировичу исполнилось сорок шесть, но он (как и его отец когда-то) выглядел моложе своих лет. Надежда Васильевна, христианка в первом поколении, молвила на это:
— Так вы ж вроде не православный?..
— Это дело поправимое, — с усмешкой ответил бывший филомат, давным-давно не верящий ни в Бога, ни в черта, ни даже в польскую независимость. — Если это единственное препятствие, то я его устраню.
Мезальянс оказался удачным. Владимир Владимирович и Полина Мироновна прожили душа в душу двадцать пять лет и произвели на свет троих детей (но младенчество пережил один Гриша). Все эти годы облик Осадковского почти не менялся — он как будто застыл в молодых годах, и окружающие не замечали разницу в возрасте между супругами. Но когда Полина Мироновна в несколько недель угасла от какой-то непонятной болезни, Владимир Владимирович быстро постарел. Остаток жизни он каждый день ходил на ее могилу, и Бог наконец смилостивился и прибрал его, чтобы соединить их за гробом. [сентябрь 1871; тишрей 5632; раджаб 1288]
[1817] Максим Васильев ухолит из дома дяди, его берут юнгой на бриг «Наяда». Черноволосый, с раскосыми глазами. обликом напоминает китайчонка Энрике Энрикиша, столь счастливо избежавшего гибели в пучине Южно-Китайского моря, а еще больше прадеда своего Фернао Энрикиша (или, если угодно, Федора Волокутова), ну и, конечно. бабку свою Агафью, из урупских айнов.
[1818] Ему не сидится на месте. Через год он матрос на английском торговом судне «Спящий лев», которое курсирует между Лондоном и Петербургом — туда везут пеньку и мачтовый лес, обратно мануфактуру.
[1822] К двадцати голам Максим сменил три корабля, побывал во многих странах, усвоил обиходные слова чужих наречий, и портовые проститутки Гамбурга и Роттердама знали его по имени.
[1824] Иная жизнь Максима не влечет, но вмешивается случай. Как-то вздумал навестить тетю и дядю. Родственная встреча перетекла в тягостный спор — отношения с Иваном Аверьяновичем были сложные. Купец не стерпел и огрел племянника палкой, а племянник (хотя на дядю руку поднять не посмел) переломал в комнате мебель и покалечил подсвечником прибежавших на шум приказчиков. С места события бежал и в опасении полиции экстренно рекрутировался в военные моряки, и флот его не выдал.
[1832] Плавал на разных кораблях. В тридцать лет, будучи в чине кондуктора, женился на Дарье Строговой, дочери берегового кронштадтского мичмана.
[1833] Родился сын Николай.
[1835] Максим Васильев переведен в Морской корпус унтер-офицером старших классов.
[1849] Николай уходит в первое плавание.
[1853] Матрос Николай Васильев определен на фрегат «Аврора» марсовым. Обогнув мыс Горн, фрегат должен встретиться в бухте Де-Кастри с идущими вокруг Африки фрегатами «Дианой» и «Палладой», чтобы совместно охранять китобойные промыслы на восточных рубежах.
Перед выходом в море — венчание. Жена Лариса, урожденная Маторина, — тоже из морской семьи.
[1854] Рио-де-Жанейро — 15 (27) января. Магелланов пролив — привет Эстевао Гомесу от русского потомка. Шторма. Кальяо —3(15) апреля.
Два с лишним месяца посреди Тихого океана без захода в порты. Цинга. Умирающие матросы. Николай: фиолетовые пятна, шатаются зубы, озноб. В Петербурге в эти дни рождается дочь Ульяна.
Ежедневно море принимает трупы; фрегат рискует прийти в Де-Кастри летучим голландцем. Ближайший русский порт — Петропавловск-Камчатский, и капитан «Авроры» Иван Изыльметьев принимает решение. Ветер попутный. 19 июня (1 июля) вошли в Авачинскую бухту.
Экипаж спасен, но соединиться с «Дианой» и «Палладой» не удалось. Впрочем, охрана китобойных промыслов уже не главное. Пока «Аврора» пересекала океаны, началась Крымская война (странно выглядит ее название применительно к Камчатке). Фрегат становится стержнем знаменитой Петропавловской обороны. См. главу ТВЕРДО.
При отражении десанта союзников Николай получает ранение в голову. Слепота. Георгий на грудь.
[1855] Возвращение домой сухим путем.
[1858] Смерть Максима Тимофеевича Васильева.
[1860] Смерть Николая Максимовича Васильева.
[1861] Смерть Дарьи Федотовны Васильевой.
[1871] Ульяне Васильевой семнадцать лет. Миндалевидные глаза придают лицу особенное как будто удивленное выражение. На жизнь они с матерью Ларисой Кондратьевной зарабатывают плетением кружев и сдают одну из грех комнат своего неказистого домишки на Пряжке. Осенью появился новый жилец — недоучившийся студент Михаил Шульц (с прежней квартиры в доходном доме на Екатерининском канале его вышибли за неуплату, а до того, натравив квартального, ободрали как липку). [сентябрь 1871; тишрей 5632; раджаб 1288]
[1822] Убит кровавый Али-паша Янинский. Об Али-паше знает каждый, кто читал «Графа Монте-Кристо» (ну как же: «Нам пишут из Янины»!..). Редкостный сукин сын, но по ряду политических причин сукин сын, полезный для Франции, и Дюма испытывает к нему симпатию.
Запутался Али-паша в своих комбинациях. Ненавидел христиан и по мере возможностей уничтожал их, но в надежде отхватить кусок от дряхлеющей Османской империи присоединился к грекам в их борьбе против турецкого султана Махмуда II. Однако просчитался: турки собрались с силою и разбили войско вероломного единоверца. Али-паша укрылся в православном (!) монастыре и учинил с султаном письменную торговлю об условиях окончательной сдачи. Махмуд II направил ему грамоту о помиловании и приказал в момент ее принятия Али-пашу зарезать, что и было исполнено 24 января (5 февраля).
Алексос Русский плакал от досады — что не его нож лишил жизни янинского палача.
Голова Али-паши три дня экспонировалась на площади в Стамбуле, и ее видел приезжавший по делам из Синопа Абдулла — сын Али и Фатимы, прапрапрапрапрапра-правнук Стефана Осадковского.
[1824] Алексос нанимается торговым агентом, плывет в Россию с грузом коринки и оседает в Таганроге. Песочные часы возвращаются.
[1825] Женится. Жгучая украинка.
[1827, 1828, 1829] Рождаются девочки-погодки.
[1831] Появляется на свет сын Алексос (№ 8 в череде Алексосов), по-русски — Алексей. Он первый из Алексосов не учится метать нож.
[1849] Алексей пошел по духовной линии. Семинария.
[1852] Женитьба.
[1853] Рукоположение.
[1854] Получает приход в Керчи. Алексей — о. Алексий.
Смерть Алексоса Русского. После похорон родителя о. Алексию снится сон. Он в церкви, весь алтарь занимает основание песочных часов. Сыплется с легким шуршанием песок, о. Алексий знает, что умрет с падением последней песчинки. Смерти он не боится. Но мучается вопросом: кто переворачивает часы — Бог или дьявол? И во сне не сознает своего богохульства.
[1855] Крымская война. Высадка в Керчи французов. См. главу ТВЕРДО.
[1861] Приход в Геническе.
[1872] Жил-был батюшка с попадьей-матушкой двадцать лет, произвел шестерых детей, а потом сложил сан и пустился в сожительство с модисткой Анной Васильевой, крещеной еврейкой. Пытался получить развод и ожениться как положено, да натолкнулся на такие препоны, что предпочел жить в грехе.
[1873] Анна рожает дочь Веру. Попа-расстригу объявляют сумасшедшим. Угроза желтого дома. Подальше от опасности перебираются в поселок Талаковку на азовском побережье. Перевозят книги (и песочные часы, конечно!). При попустительстве полиции расстрига записывается фамилией невенчанной жены.
Он прибился к рыбачьей артели, Анна обшивала местных модниц.
Это самые счастливые люди в романе. Они жили в маленьком домике неподалеку от моря. Отовсюду пахло жареной рыбой. Они никогда не говорили о любви, но каждое утро, просыпаясь, он целовал ей руки.
[1881] Через шесть лет, в год убийства народовольцами императора Александра II Освободителя, перебрались в Мариуполь. Детей четверо, все девочки.
[1882] 24 сентября (6 октября) родился мальчик Ваня (не Алексос!).
Пришло известие о кончине «официальной» жены бывшего попа.
[1884] Венчание Васильева Алексея и Васильевой Анны. [сентябрь 1884; тишрей 5645; зу-л-хиджа 1301]
[июль 1815; тамуз 5575; шаабаи 1230] ...А Тимон и Акилина Малыхины жили правильно, законопослушно, усердно молились. Плотник Тимон был знатный — на подрядах, когда восстанавливалось порушенное да пожженное в лихую годину войны с французами, он сделал состояньице и ничего нового от жизни не искал. Потому, возможно, не одобрял брожения среди старообрядцев и жестоко спорил с людьми из адамантова согласия, которые мутили воду в общине. Грамотный, сам читавший священные книги, Тимон, несмотря на молодость, метил в выборные наставники и, случись это, рано или поздно привел бы общину к единоверию — благо Синод не препятствовал единоверцам служить по старообрядческим правилам. Но не сложилось. Хуже того: адамантовцы взяли верх и однажды большинство членов общины объявили о нежелании платить подать.
Губернское начальство попыталось скандал замять и даже, следуя заложенным в начале царствования Александра Павловича либеральным идеям, затеяло с общиной переговоры. И тут Тимон Малыхин совершил главную в своей жизни ошибку — вошел в общинную депутацию. Ему бы остаться в стороне, уж коли так повернулось, а он, сильно себя переоценивая, вообразил, что сумеет и с чиновниками поладить, и общину вернуть на круги своя. Однако идти на мировую не желали ни те, ни другие. Общинники в факте переговоров увидели слабость властей и уперлись еще крепче, а власти действовали по принципу «авось рассосется» и не собирались ни о чем договариваться.
Наконец все стало известно в Петербурге, и там происходящее уподобили бунту (год был неспокойный — роптало крестьянство, жаждущее после изгнания Наполеона послаблений, а вместо этого ощутившее железную хватку помещика, желавшего поскорее восстановить утраченное). В Тверь прибыл курьер с высочайшим рескриптом, и зачинщиков заключили под стражу. Как нетрудно догадаться, под замком оказалась общинная депутация в полном составе. Покуда тянулось следствие, Акилина родила сына, третьего уже. В день, когда новорожденному исполнился месяц, смутьянам объявили наказание: ехать с семьями на Кавказ в военное поселение.
На сборы отвели три дня; дома и хозяйства достались за бесценок случайным людям. Ошалевшие от обрушившейся кары Малыхины погрузили на телеги детей и скарб, и начался длинный подконвойный путь. До Моздока добрались в октябре, схоронив по дороге двух младших детей, а когда высадились в чистом поле, в виду вздыбленных в небо гор, занемог простудой четырехлетний Егорка. Всю зиму мальчик был на волосок от гибели; гарнизонный лекарь, приходивший в их землянку через два дня на третий, грустно качал головой, и толстые щеки, с похожими на вишни симметричными родинками, легонько подрагивали...
[1816] Но Егор выжил, по весне выполз на солнышко, а к лету окреп и превратился в обыкновенного мальчишку; только не слышал ничего — совсем оглох.
Этим летом пересеклись пути Тимона Малыхина и Поликашки Солдатова. С хозяином своим поручиком Котовым Поликашка изъездил Северный Кавказ, побывал в Закавказье, а на обратном пути из Грузии, когда заехали погостить к горскому князю, сбежал.
Князь с хищным профилем под косматой папахой и безумными навыкате глазами, похваляясь молодечеством, одним махом рубил головы баранам. Черкеска у него была рваная, но оружие дорогое; судя по обращению с ним русских, князь был фигурой важной. Поликашка, хотя и видывал разных персон, почему-то сразу его испугался. Даже приснилось, как вылепившийся из густого воздуха безумный князь гоняется за ним с шашкой. Поликашка подпрыгнул, разбрасывая в стороны сено, на котором спал, и громко закричал. На вопль из комнаты вышел Котов, всклокоченный, пьяный со вчерашнего, окатил его мутным взглядом. В середине дня они с князем снова уселись пировать. Поликашка был здесь же, за спиной Котова. После очередного тоста князь хлопнул в ладоши — дверь распахнулась, и юноша поднес Котову на блюде серебряный с богатой отделкой кинжал.
— Спасибо, князь! — с чувством сказал поручик. — Но что за подарок без отдарка! Прими от меня... — Он обернулся через плечо. — Вот Поликашку и прими!
Князь оглядел Поликашку, цокнул языком.
— Джигит будет, — сказал и поманил пальцем за свое кресло. — Здесь стань.
И забыл о нем. А Поликашка, вусмерть испугавшийся, толком не осознав, что делает, вышел из дома, якобы по нужде, и был таков. Он надумал пробираться в Россию, но не знал, в какую сторону идти; к тому же равным образом боялся и русских и горцев. Несколько раз голод загонял его в аулы; чеченцы и аварцы, которые, попадись он им на узкой дорожке, без угрызений совести наградили бы его цепью, а то и головы лишили бы, принимали Поликашку как гостя и как гостя оберегали — коль скоро сам приходил в их дома. В конце концов он перевалил через Гребень (то бишь Терской хребет в междуречье Терека и Сунжи) и в отрогах набрел на дубовую рощу с большим числом птичьих кладок. С голодухи разорил с десяток гнезд, потом забрался в заросли и крепко заснул.
Наутро его разбудил звук топоров. Это Тимон, верный и в ссылке плотницкому ремеслу, явился с другими поселенцами выбирать деревья для постройки казармы. И так было угодно судьбе, что именно Тимона — стоило ему на минутку отойти в сторонку — окликнул Поликашка:
— Дядь, а дядь... У тебя хлебца нет?
Тимон рассмотрел за ветками чумазое лицо.
— Кто таков? — спросил он и прежде ответа сообразил: — Беглый?
Обладатель чумазого лица на мгновение задумался, надо ли признаваться в очевидном, и неуверенно кивнул.
— То-то же, — сказал Тимон. — Стой на месте, принесу поесть.
Он пошел туда, где стучали топоры, и вернулся с узелком, но никого уже в зарослях не было.
В этом же месяце Поликашка объявился в ингушском ауле, расположенном на границе русского влияния, и напросился в батраки. (Что это за аул, как назывался — теперь не совсем ясно: Кавказская война стерла его с карты.)
[1818] Работал Поликашка от зари до зари, жил со скотиной. Жители аула его как будто не замечали и не признавали за человека. Но со временем обвыкся, усвоил язык, и однажды хозяин позвал его и сказал примерно следующее:
— Послушай меня, Полка (он звал его так с первого дня). Ты парень хороший, живешь у нас уже два года, знаешь обычаи, а своему Богу не молишься (это было не совсем верно: про себя Поликашка изредка бормотал «Отче наш»). Почему бы тебе не обратиться к Аллаху? Я поговорю с муллой, он поможет тебе подготовиться к принятию истинной веры. Станешь правоверным, заведешь свой дом, женишься. Аллах велик — Он поможет тебе! Выбирай!
— Я подумаю, — ответил Полка-Поликашка.
А вот у Тимона выбора не было. Генерал Ермолов (горцы звали его Ермулаем) двинулся в глубь Кавказа. Горные районы окружались сплошным кольцом укреплений, в труднопроходимых лесах солдаты рубили широкие просеки, достаточные для продвижения войск. То-то же Тимон намахался топором, а семью видел несколько дней в году.
А потом, как стали возводить крепость Грозную, вспомнили о нем как о хорошем плотнике.
[1819] Когда крепость отстроилась, Тимон поставил здесь дом, перевез жену и сына.
[1820—1823] А Поликашка принял ислам и сделался Исмаилом. И вышло так, как предрекал хозяин: Полка-Исмаил стал таким, как все, — то есть человеком. Аллах не оставил его: помог увести у кабардинцев коня и продать с выгодой; на вырученные деньги он купил чекмень, папаху (точно как у дикого князя) и добрые сапоги да начал строить саклю, а как построил — взял в жены сироту Любашу из гребенской станицы, украл по местному обычаю. Стерпится — слюбится; и слюбилось. Получилась русская семья (оба русые, голубоглазые), скрепленная узами мусульманского брака.
[1824] Первенец их получил имя Шамиль (а между собой звали Васькой). От прочих детей в ауле отличался он золотистыми волосенками и конопушками на широком лице.
В этот год сыну Малыхиных Егорке исполнилось тринадцать. Он уже вполне владел плотницким инструментом и порой выделывал топором такие штуки, что удивлял отца.
[1825—1832] Жизнь обеих семей протекала столь обыкновенно, что о ней почти нечего сказать. И у тех, и у других рождались дети, но за редким исключением умирали во младенчестве. И у тех, и у других главы семейств были немного на особом положении: Тимон — благодаря плотницкому искусству; Полка-Исмаил — потому что был своим у ингушей и не чужим у русских. И те, и другие путались в вопросах веры: Малыхины блюли в доме староверческие обычаи, но новорожденных детей крестили в церкви (и Егорку, против всех правил, перекрестили в чаянии, что вернется слух, — да не смилостивился Господь); Исмаил же, хотя исправно посещал мечеть и пытался, в меру своего понимания, толковать Шамилю (Ваське) суры Корана, не сильно упирался, когда жена попросила его привезти из торговой поездки иконку с Николаем Угодником, и эта иконка была устроена в сакле в некоем подобии красного угла, прикрытая от соседских глаз чистым полотенцем.
Вокруг стреляли, и похороны убитых (что русских, что горцев) были нередки, но человек, как ни странно, привыкает жить на краю гибели. Даже когда первый горский имам Гази-Магомед, называемый русскими Кази-Муллой, объявил газават неверным и захватил всю Чечню и большую часть Дагестана, обе семьи не изменили образа существования. Хотя те и другие рисковали жизнью: Малыхины — когда Гази-Магомед стоял у стен Грозной и никто не верил, что крепость выстоит (до этого имам взял Кизляр и вырезал русских от мала до велика); Исмаил с семейством — когда не выступил против бывших единоверцев (и целый год, пока русские не привели аул в повиновение, его положение было не из лучших).
В конце концов генерал Розен загнал Гази-Магомеда обратно в горы. «Если и дойдут сюда русские, то только дождем». — куражился имам, сидя в неприступном, казалось, ауле Гимры, родине будущего третьего имама Шамиля. Но русские устлали дорогу солдатскими костями и дошли: в октябре 1832-го батальоны Эриванского карабинерского, Херсонского гренадерского, Тифлисского, Московского, Бутырского пехотных и Мингрельского егерского полков окружили Гимры. Казаки (среди них подхорунжий Лонгин Петров) тоже приняли участие в этом славном деле. Гази-Магомед засел в башне и оборонялся до последнего, а потом с пятнадцатью мюридами, среди которых был и Шамиль, сделал геройскую попытку прорваться сквозь русские порядки, но солдаты Бутырского полка, в коем (вспомним!) начинал русскую службу бравый Карл фон Трауернихт, подняли имама на штыки. Шамиля, тоже проколотого насквозь, сочли мертвым и оставили на поле боя. Дорого стала русским эта ошибка!
[1833] Через год в обеих семьях случились перемены. Егорка взял в жены бесприданницу Катерину; невеста была не красавица — но не воду же с лица пить? Ведь и жених, хотя работник первостатейный, был глух и почти не говорил — а что говорил, произносил как из бочки, каким-то нерусским голосом.
Что же до Исмаила, то однажды он, без видимой к тому подготовки, погрузил семью на запряженную волами арбу и направился на Терек, в станицу Калиновскую, где заранее прикупил жилье. Там явился к батюшке, покаялся в отступничестве от веры и принял епитимью. Тогда же крестили детей Исмаила, трижды окунув их в купель с призыванием Пресвятой Троицы, и домашнее имя Шамиля — Василий переменило суть: стало главным и было закреплено в церковной книге.
Что послужило причиной неожиданного переезда — неизвестно. Вероятно, вот что; в Горном Дагестане забирал силу второй имам Гамзат-бек и все шло к тому, что он повторит подвиги Гази-Магомеда. Похоже, Исмаил решил более не испытывать судьбу, резонно рассудив, что теперь мюриды не простят ему колебаний.
[1834] В следующий год:
у Егора родился сын, названный Силуяном;
Исмаил, опять ставший Поликарпом Солдатовым, записался в казаки Терского войска;
Гамзат-бек вырезал в Хунзахе семью лояльных России аварских ханов, но вскоре сам нарвался на аварский нож.
Имамом провозгласили Шамиля. Двадцать пять лет он будет возглавлять сопротивление горцев.
Здесь напрашивается историческая справка. В 1795-м персидский шах Ага-Мухаммед превратил в руины Тифлис, раздавил прекрасный город, как спелую виноградину. Через пять лет несчастье могло повториться — персы и горские племена угрожали Грузии с двух сторон, — и грузинский царь Георгий ХII попросил защиты у России. Присланные Павлом I два русских батальона, усиленные грузинскими добровольцами, в ноябре 1800-го разбили на реке Иори войско горцев. В следующем году, в феврале, когда в окрестностях Тифлиса цветет миндаль, горожане с плясками присягнули на верность русскому императору, а в сентябре Александр I подписал манифест о принятии Грузии в российское подданство.
Классик грузинской литературы XIX века Илья Чавчавадзе писал: «Покровительство единоверного великого народа рассеяло вечный страх перед неумолимыми врагами. Утихомирилась давно уже не видевшая покоя усталая страна, отдохнула от разорения и опустошения, от вечных войн и борьбы. Исчез грозный блеск занесенного над страной и нашими семьями вражеского меча, исчезли полыхающие пожары, в которых гибли дома и имущество наших предков, канули в вечность грабительские набеги, оставившие лишь страшное, потрясающее воспоминание. Наступило новое время — время покоя и безопасной жизни для обескровленной и распятой на кресте Грузии».
Между метрополией и новой провинцией лежал мусульманский Северный Кавказ. Здесь имперские амбиции России натолкнулись на образ жизни воинственных горцев, для которых набеги на соседей составляли смысл и способ существования.
Разрозненные операции против горцев велись с 1801-го. Но настоящая война началась с назначением в 1816-м главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом генерала Ермолова. По его инициативе разработали план продвижения в глубь Чечни и Горного Дагестана, суть которого составили постройка дорог, возведение укреплений и колонизация края с опорой на казаков (как гребенских, живших в этих местах уже около трехсот лет, так и переселенных) и лояльных России горцев. Этот план (хотя и не всегда последовательно) осуществлялся на протяжении всей Кавказской войны. Но лишь в 1846-м русские добились решительного перелома в свою пользу.
Финальный всплеск активности горцев совпал с началом Крымской войны и наступлением турецких войск на Тифлис. Отряды Шамиля пошли на соединение с турками и прорвались в Кахетию, но были задержаны грузинскими ополченцами, а затем разбиты русскими регулярными войсками. Разгром турецкой армии в Закавказье полностью похоронил надежды горцев на помощь извне.
[1856] В студеном декабре генерал Евдокимов, на которого с недавних пор возложили задачу покорения Чечни, приказал уничтожить Маюртупский орешник — непроходимый лес, который служил убежищем мюридам. Не решаясь сходится с войсками лоб в лоб, горцы нападали на русские конвои и, не потерпев ни малейшего урона, растворялись, словно лесные тени, между деревьями. Наконец чаша терпения переполнилась, и проблему леса надумали решить кардинально, для чего согнали сотни людей с пилами и топорами. Охраняли лесорубов казаки и солдаты с пушкой.
Здесь, у гибнущего Маюртупского леса снова пересеклись фамилии Малыхиных и Солдатовых. Вечером, у костра, разговорились двадцатидвухлетний унтер-офицер, выпускник кантонистской школы Силуян Малыхин, под чьим началом был взвод лесорубов, и урядник Василий Солдатов, тридцати двух лет. Точнее, говорил словоохотный Силуян, а Василий хотел спать и отделывался неясным бормотанием. Это вполне устраивало Силуяна, жаждущего как раз слушателя, а не собеседника. Сквозь дремоту долетал до Василия рассказ об оставленной в Грозной молодой жене, с которой и пожил-то Силуян всего ничего.
— Наверстаешь, — отвечал на это Василий.
— Как закрою глаза, так и вижу ее, Марьяшу мою, — продолжал Силуян и закрывал глаза, демонстрируя, как именно он видит молодую жену. — Уж всем хороша: и рукодельница... а готовит как: и студень, и борщ!.. Эх. Василий Поликарпыч, ты такого борща точно не едал. Как будешь в Грозной, милости прошу!.. А до чего пригожа: губы —лад, глаза — изумруд, волосы — смоль, — повторил он явно чьи-то слова. — Оx, и сладко с ней! А без нее тяжко... Но, говорят, как дети пойдут, бабы больше о них думают. а о мужике забывают. Правда это?
— Когда правда, когда нет.
— А у тебя сколько детей. Василий Поликарпыч?
— Шестеро по лавкам.
— Ух ты! Да и как твоя баба после них?.. Любит тебя?
— Спать надо, — сказал Солдатов, досадуя, что уходят остатки сна. — Эй, казаки, — бросил он сидевшим у костра, — подкиньте дровишек, не греет совсем.
— Я сам, — охотно отозвался Силуян.
— Сам так сам, — согласился Василии и перевернулся на бок, подтыкая под себя полы овчинного тулупа.
И в это мгновение щелкнул выстрел — словно треснул под ногой сучок. Один-единственный — и все стихло. Но этого щелчка достало, чтобы Силуян Малыхин повалился с ног. Круглая дыра появилась в правом виске, и кровь забила оттуда короткими толчками...
Закричали «караул», схватились в ружья — но более ничего не возмутило ночной тишины. Так и не дознались, откуда прилетела пуля — абрек ли мстил прицельно из ближних кустов или, наоборот, пальнул издали на авось в сторону костра; или, может быть, не абрек, а кто-то из своих опрометчиво тронул шишечку спуска и не признался в ненамеренном убийстве.
[1857] Пашка, сын Силуяна, родился через семь месяцев после гибели отца. Тимон успел понянчить правнука и преставился на праздник Покрова. Акилина умерла в тот же год, прежде Рождества.
[1859] 1 (13) апреля пала резиденция имама — аул Ведено. Шамиль с верными мюридами бежал в аул Гуниб, где, осажденный русскими войсками, 26 августа (7 сентября) сдался на почетных условиях. «Шамиль взят, поздравляю Кавказскую армию», — гласил приказ главнокомандующего князя Барятинского, а вскоре царь Александр II поздравил самого Барятинского «за сокрушение Шамиля» генерал-фельдмаршалом. Пленивший имама генерал Евдокимов, сын солдата-фейерверкера, капитаном принимавший вместе с Лермонтовым участие в сражении на реке Валерик, получил графский титул.
[1861] День в день с Акилиной, но четыре года спустя отдал Богу душу Поликарп Солдатов. Вечером вышел от станичного атамана и до дома, в двух минутах ходьбы, не добрался. Нашли его к середине следующего дня в дальнем овражке, раздетого догола и стянутого ремнями. Морозец был в ту ночь.
Когда Поликарпа притащили домой, он еще дышал.
— Кто?! Скажи: кто?! — кричал Василий.
Но Поликарп беззвучно, как выброшенная на берег рыба, шевельнул бескровными губами — и все. Никто не уловил момента, когда отлетела душа.
[1862] На Сретение у Василия и жены его Антонины родилась дочь Марфа — девятый ребенок в семье.
[1864] 21 мая (2 июня) сдался последний очаг сопротивления горцев в урочище Кбаада (ныне Красная Поляна), и этот день принято считать датой окончания Кавказской войны. Потери русской армии за 64 года противостояния составили около 77 тысяч человек. [21 мая (2 июня) 1864; 27 ияра 5624; 27 зу-л-хиджа 1280]
[1816; 5576; 1231] Смысл жизни Федора Михайловича и Агафьи Никодимовны сосредоточился во внуке. Георгий рос бойким мальчиком, и, чтобы направить чрезмерную энергию в нужную сторону, ему в неполные шесть лет наняли домашнего учителя. Этим учителем вполне мог оказаться Влодзимеж Осадковский, который как раз искал в Риге работу подобного рода, или кто-то на него похожий, но Федор Михайлович, имевший собственный взгляд на образование, отдал внука в руки отставного профессора Вонлярского, старичка с репутацией сумасшедшего. Чудаковатый Вонлярский жил в квартире, заставленной древностями, между которыми пауки свили непролазные сети, а на улицу выходил в допотопных атласных кюлотах, чулках и башмаках с пряжками; мальчишки не упускали случая поддразнить его. В быту он ориентировался плохо и многое путал, но зато обладал энциклопедическими познаниями в естественных науках и говорил на пяти языках. Учение происходило без системы, вперемешку учитель и ученик читали басни Лафонтена, выясняли причину возникновения молнии и препарировали лягушку.
[1820] В десять лет Георгий определился в будущей профессии: объявил, что будет врачом, и последний месяц накануне отъезда в пансион не расставался с анатомическим атласом. Федор Михайлович только усмехался. [ 1826] Но внук проявил твердость в намерении и по выходу из пансиона поступил на медицинский факультет Петербургского университета. [1829] А затем, не закончив курс, пожелал совершенствоваться в хирургии и перевелся в Медико-хирургическую академию. Так он оказался в учениках профессора академической клиники Михаила Антоновича Брюна, и в любимых учениках — часто бывал у профессора на квартире на Второй Госпитальной улице и даже обрел в семье Брюнов домашнее имя Гогель.
Жена профессора Мария Брюн выросла в семье, близкой к искусствам. Папенька ее Павел Лысаков обретался на подступах к шишковской «Беседе», но, к несчастью, злоупотреблял горькой; от нее, проклятой, и отошел преждевременно в мир иной. Марии Павловне в год смерти родителя было десять лет, однако она успела усвоить бывшую при нем атмосферу и, выйдя замуж, попыталась устроить на новом месте нечто вроде литературного салона. В доме Брюнов частенько проводились поэтические вечера, на которые набивалась разная публика; иной раз Марию Павловну поглощала мысль поставить пьесу, к примеру, Озерова, и тогда привычный домашний распорядок летел в тартарары, целиком подчиняясь этой идее (но ни один спектакль зрители не увидели).
Михаил Антонович, для которого ничего, кроме работы, не существовало, смотрел на затеи жены равнодушно и, побыв с гостями час-другой, ускользал к себе писать статью для «Военно-медицинского журнала». Но полностью отгородиться от семейной действительности профессору не удавалось: дом содержался исключительно его заработками, денег не хватало, и Михаил Антонович вынужденно занимался частной практикой.
Его собственные гости собирались вторую пятницу каждого месяца, собрания эти напоминали заседания ученого совета. Обедали неспешно, много курили, говорили об антоновом огне и распилах замороженных тканей. Молодежь приглашалась редко, но Георгий Шульц (он же — Гогель) на правах своего человека бывал почти всегда. Бывало, засиживались допоздна, и тогда Гогеля оставляли ночевать.
[1830] В один из таких вечеров профессор и ученик вышли прогуляться к Неве. Под звуки слышимых с реки валторн Гогель повел разговор в сторону от артериальных сосудов и фасций, о которых нынче делал доклад приехавший из Дерта Николай Пирогов — сверстник Гогеля, но уже без пяти минут профессор. Михаил Антонович же продолжит заочный спор с Пироговым. Наконец Гогель сказал громко:
— Михаил Антонович, я прошу руки вашей дочери.
— Да, да, конечно, — отвечал в первый миг Брюн, его мысли витали далеко от обозначенного предмета. — Вы что же... делаете предложение Руфине?..
— Именно так, Михаил Антонович.
— Эго, Георгий Денисович, серьезный разговор. Руфине и шестнадцати нет. И потом... потом надо спросить ее саму.
— Она согласна. — произнес Шульц смущенно.
— Согласна? — переспросил Брюн и процитировал недавно проникшее в общество: — Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом...
Свадьбу, по молодости невесты, отложили на год. Но осенью Руфина промочила ноги, открылся кашель и, что ни делали приглашаемые Михаилом Антоновичем светила медицины, чувствовала себя все хуже и хуже. Подозревали и астму, и чахотку — все сразу: к середине зимы подозрения оформились в худшие ожидания. Последний шанс виделся в итальянском спасительном климате, и Михаил Антонович поспешно, пока не наступила весенняя промозглость, им воспользовался.
[1831] Уезжали отец с дочерью вдвоем. Мария Павловна осталась с Антоном (уже студентом, будущим юристом) и младшими детьми. Прощание было душераздирающим. Гогель и Руфина рыдали друг у друга в объятиях.
— Обещай, что женишься не позднее чем через год после моей смерти, — говорила Руфина.
— Я буду ждать тебя всю жизнь, — клялся Гогель.
После отъезда Руфины он немедля начал хлопотать о назначении в армию, воюющую с польскими повстанцами. Было, было, где развернуться хирургу в чрезмерно кровавом споре славян между собою.
Империи приходилось несладко: пик польского восстания совпал с газаватом, объявленным Гази-Магомедом на Кавказе. Поляки вытеснили русских из пределов Царства Польского и пошли дальше на восток. Их с превеликим трудом отбросили назад. Неугомонные витии (и с той, и с другой стороны) заходились в истерике, обосновывая
26 мая (7 июня) в сражении под Остроленкой русские наголову разбили повстанцев. Еще были горы трупов (польских и русских) и массовый героизм (и тех, и других), но судьба кампании решилась. Прошли сутки после того, как в ночь на 8 (20) сентября польское правительство капитулировало. В русских порядках лилось сладкое вино победы, полдороги в Петербург преодолели курьеры с победными реляциями, и поляки выплакали первые слезы неудержимого горя. А Гогель все стоял у операционного стола, кромсая тела тех, кто сутки назад штурмовал варшавские пригороды Прагу и Волю...
[1834] Итальянский воздух содеял то, что оказалось не под силу сонму медицинских светил. Руфина выздоровела, но врачи полагали, что возвращение в край балтийских туманов приведет к возобновлению болезни. Поколебавшись, Михаил Антонович прямо из Италии написал прошение определить его на любую должность в Севастополь или Пятигорск — словом, в места с климатом, близким к апеннинскому, — и получил место ординатора в севастопольском морском госпитале. Когда об этом узнала Мария Павловна, с ней случился обморок и три дня творилось невесть что — она плакала и отказывалась от еды. Но, излив лишнюю влагу, обрела твердость и написала мужу о нежелании покидать Петербург (мотивировалось это интересами младших детей). «Как тебе, Машенька, будет угодно», — черканул Михаил Антонович в ответном послании. И так сложилось, что более им увидеться Бог не судил.
В Севастополь Михаил Антонович и Руфина прибыли морским путем в апреле. С собой везли чемодан писем Гогеля. А Гогель, две недели как переведенный, по личной просьбе, на Черноморский флот, встречал их на Графской пристани. Судно ему пока что не определили, и он числился за штатом, формально будучи приписан к фрегату «Штандарт».
Осенью сыграли долгожданную свадьбу. А в декабре пришло известие о смерти Марии Павловны. Вскоре с оказией доставили письмо Ивана Федоровича Буша, состоящее из двух непохожих частей: в первой он сочувственно интересовался делами Михаила Антоновича, а во второй с нарочитой медицинской холодностью описывал течение болезни Марии Павловны, которая, если исходить из анамнеза, скончалась от неопасного в наше время аппендицита.
[1835] Михаил Антонович пережил жену на несколько месяцев. В августе следующего года он умер на обратной дороге из Петербурга, куда ездил на свадьбу дочери Елены.
Венчание происходило в Преображенском соборе; жених, гусарский поручик Шанцев, был хорош собой и молодцеват, но Михаилу Антоновичу не понравился. Проводив молодых в Гродно, где стоял полк Шанцева, он посвятил несколько недель завершению дел, оставленных еще при торопливом отъезде в Италию; кроме того, устроил памятник на могиле Марии Павловны на Смоленском кладбище — чугунное надгробие с чугунным же крестом и чугунными буквами: «Дорогой матери от неутешных мужа и детей»; в ногах по желанию сына Антона написали: «Memento mori». По возвращении с кладбища младший сын Иван, студент филологического факультета, огорошил сообщением, что поступает на военную службу — и непременно в гусары (вероятно, под влиянием Шанцева). Михаил Антонович долго отговаривал его (с помощью Антона отговорил), однако в глубине души остался доволен самостоятельностью сына (но вовсе не стремлением к военной стезе). Всю ночь перед отъездом в Севастополь он говорил с сыновьями — как будто ни о чем, но обо всем сразу. А утром, уже занеся ногу на подножку экипажа, протянул Антону серебряный полтинник:
— Сохрани!
Возвращался не спеша — иногда просто останавливал возницу у тихой речки, сиживал в тени и без огорчения думал, что жизнь подходит к концу. И судьба откликнулась на эти мысли.
Вблизи Перекопа, на прокаленном солнцем постоялом дворе, Михаил Антонович с первого взгляда определил чуму у хрипящего в агонии арестанта. Потом долго увещевал начальника конвойной команды, и в результате постоялый двор взяли солдатскими штыками в строгий карантин. Многие жизни, наверное, этот карантин сберег, а Михаил Брюн, по собственной воле оставшийся внутри оцепления, умер и был закопан во рву вместе со слугой своим Васькой, торговцем-украинцем, татарской семьей и несколькими арестантами. Чума стояла у его колыбели, чума сопроводила его в могилу.
В Севастополе о смерти Михаила Антоновича узнали недели через три. Руфина, по получении страшного известия, разрешилась мертвой девочкой.
[1840] Четыре с лишним года после этого она не могла затяжелеть, и доктора вынесли приговор. Но случилось второе в ее жизни чудо — в сентябре, 16 (28) числа, подгадав ко дню рождения Михаила Антоновича, родился мальчик. Гогель был счастлив. В честь деда младенца нарекли Михаилом.
Письмо с сообщением об этом радостном событии пришло в Ригу накануне похорон Агафьи Никодимовны Михаэль. Сбылось предсказание Кочкарева: счастливо прожила жизнь и страшную смерть приняла. Сквозняк бросил занавеску на свечку — и пошло, пошло: одни головешки остались!
Спустя два месяца Федор Михайлович известил внука, что направляется в Шклов, где намерен дожить отпущенный до смерти срок. Но до Шклова он не доехал, пропал по дороге. Георгий узнал об этом по возвращении из средиземноморского плавания. Поиски деда результата не принесли. [1841; 5601; 1257]
[18 (30) ноября 1853; 29 хешвана 5614; 29 сафара 1270] На рассвете Абдулла, имам квартальной мечети в Синопе, взобрался на минарет, повернулся в сторону Мекки и, взявшись большим и указательным пальцами за мочки ушей, истово вывел семь формул азана. Дождь отнес слова в сторону — Абдулле показалось, что ничьего слуха они не достигли. Но его голос слышали даже на кораблях эскадры Осман-паши, в ясную погоду видных с минарета как на ладони, а сейчас скрытых пеленой дождя; хотя, может быть, до кораблей донесся голос какого-нибудь другого квартального имама или муэдзина соборной мечети, а скорее всего — все крики слились в один, и к нему прибавились голоса мулл, кричащих на самих кораблях.
Всеобщее воодушевление, вызванное заходом в Синоп эскадры с десантом, в одночасье обернулось тревогой. Откуда ни возьмись появились русские корабли под флагом Нахим-паши и заперли выход из бухты. Правда, в то, что они решатся атаковать, не верили, и Осман-паша, — полагаясь на защиту береговых батарей, а еще больше на стоящий в двух днях перехода в дарданелльской бухте Бешик-Кертез англо-французский флот, — даже не снял с кораблей десант, предназначенный для высадки в Сухуме и Поти, чтобы потом, когда русские уйдут восвояси, не терять времени на погрузку.
Среди повторяющих слова азана на транспорте «Фау-ни-Еле» был девятнадцатилетний воин Гусейн. Подобно многим, он думал о русских кораблях исключительно как о досадном препятствии, мешающем десанту прийти на помощь Восточноанатолийской армии, которая истекала кровью в Закавказье. Гусейну не терпелось в бой. Его прадед стал шахидом, и дед стал шахидом, а грудь отца еще до рождения Гусейна проткнул русский штык, но Аллаху было угодно оставить его в живых — возможно, как раз для того, чтобы родился Гусейн. Думая об этом, Гусейн не сомневался, что назначен к чему-то важному, равно как не сомневался в краткости своего земного существования. Смерти он не боялся, ибо для шахида смерть — всего лишь способ без проволочек, минуя чистилище, оказаться у трона Всевышнего.
— Аллах велик... Нет божества, кроме Аллаха... Мухаммад — посланник Аллаха... Сила и могущество только у Аллаха... — вторил он несущимся отовсюду словам азана, а в голове гвоздем сидело, что Аллах обязательно даст ему случай отличиться каким-то необыкновенным образом — поскорее бы убрались русские корабли...
Непогода тем временем усилилась. Вода в бухте покрылась упругой рябью, не привыкших к качке солдат тошнило, и в помещениях транспорта пахло блевотиной. Гусейну посчастливилось избежать морской болезни. Совершив намаз, он наскоро позавтракал и прохаживался по палубе, запрокидывая голову в надежде увидеть просвет в облаках.
И точно так же в открытом море, в двадцати милях от Синопа, на шканцах лежащего в дрейфе пароходо-фрегата «Крым», вышагивал, вглядываясь в беспросветное небо, Георгий Шульц. Рядом с «Крымом» угадывались силуэты «Одессы» и «Херсонеса». Сутки назад отряд из трех кораблей вышел из Севастополя на помощь Нахимову. Всю ночь шли по бурному морю на пределе сил, и вот, за считанные мили до цели, пришлось застопорить машины — впереди, как позже живописал очевидец, «за мрачностью и дождем ничего не было видно». Только в десять тридцать утра, когда в тумане появились просветы, вице-адмирал Корнилов, державший флаг на «Одессе», повел корабли малым ходом вдоль турецкого побережья.
К этому времени Абдулла закончил во внутреннем дворике мечети толковать прихожанам хадисы аль-Бухари и направился в расположенный по соседству свой дом, где распорядился по хозяйству, а оставшиеся до полуденного намаза полтора часа посвятил обсуждению деталей свадьбы дочери Суфии. Будущий зять, не последний человек в городской страже, приходился внуком самому Мустафе-эфенди; породниться с богатым и почитаемым родом было большой удачей для вышедшего из простолюдинов имама заштатной квартальной мечети.
Когда Абдулла возглашал полуденный азан, в Керчи (через море рукой подать), в церкви Николая Угодника под синей луковкой, усыпанной серебряными звездами, молился о ниспослании победы русскому оружию молодой священник отец Алексий (если кто не помнит, Алексос № 8) — и сюда дошла весть о дрейфующей у Синопа эскадре. А моряки нахимовской эскадры уже причастились у походных иконостасов, раскрепили пушки, и плотники под командой трюмных унтер-офицеров спустились вниз, готовые заделывать пробоины.
Волосы встали дыбом у Абдуллы — он увидел входящие в бухту корабли под андреевскими флагами. Застигнутые врасплох турки опомнились, лишь когда русский флагман «Императрица Мария» ворвался на рейд. В двадцать восемь минут пополудни корабль Осман-паши «Ауни-Аллах» послал навстречу Нахимову первое ядро, а мгновения спустя палили уже более шестисот орудий, и с каждым залпом турецких кораблей Абдулла бил ладонью по перилам, словно стремясь усилить удар.
«Фауни-Еле» находился во второй линии растянутых полумесяцем турецких судов, между пароходом «Эрекли» и транспортом «Ада-Феран». Справа и слева от них качались на свинцовых волнах купеческие бриги. Гусейн верил в победу и радовался, что бессмысленное ожидание подходит к концу. И конечно же, он не понял маневра «Таифа», лучшего корабля султанского флота под командой блестящего Мушавер-паши (настоящее его, английское, имя — Адольф Слейд).
Зато все понял смотрящий сверху Абдулла и в тоскливом предчувствии сжал в кулаке узкую бороду: быстроходный пароход «Таиф» ударился в бегство. И тут же «Ауни-Аллах», уходя от огня «Императрицы Марии», подставился «Парижу» и, получив шестьдесят ядер разом, превратился в неуправляемые обломки. И разлетелся на части пораженный прямым попаданием в пороховой погреб фрегат «Навек-Бахри». И фрегат «Несими-Зефер», лишенный оснастки, с поврежденным рулем, наткнулся на остатки мола у греческого предместья. И взорвался корвет «Гюли-Сефид», и выбросились на берег фрегаты «Дамнад» и «Каиди-Зефер». И загорелись фрегат «Фазли-Аллах» и корвет «Неджми-Фешан»; их команды в панике прыгали за борт. И напоролся на камни «Эрекли». И фрегат «Низамие», изрешеченный русской артиллерией, навалился на «Дамнад», и в бок ему уперся корвет «Фейзи-Меабуд».
Нагруженные под завязку солдатами и боеприпасами военные транспорты и купеческие суда остались беззащитны перед русским огнем. Не умеющая плавать пехота металась между бортами; обезумевшая толпа была как песок в перевернутых песочных часах. Взлетел на воздух начиненный порохом бриг; горящий обломок мачты прочертил дугу и вонзился в палубу «Фауни-Еле». Вокруг все стреляло, горело, взрывалось, кричало от боли. Русские подошли на расстояние меньше кабельтова и били ближней картечью. Гусейн втиснулся между трапом и переборкой. Рядом упала половина человеческого тела — она скребла пальцами неестественно вывернутой руки по размотавшейся чалме; дальше был виден кусок моря, кишащий людьми и обломками, а еще дальше — зубчатые крепостные стены и торчащие над ними минареты. На одном из них стоял Абдулла; слезы текли по морщинистым щекам и путались в бороде. Становилось дымно, но за мгновение до того, как взрыв разнес «Фауни-Еле», дым отнесло в сторону, и Абдулла разглядел взлетевшие в небеса людские тела. Падающие среди обломков фигурки видел и Георгий Шульц — в эти минуты корабли Корнилова вошли на синопский рейд.
К трем часам пополудни султанский флот перестал существовать. Русские потеряли тридцать семь человек против трех тысяч у турок. Раненый Осман-паша сдался в плен. Турецкие корабли превратились в щепу: русские комендоры перестарались — ни один не годился в качестве трофея. Попытка привести казавшийся наименее пострадавшим «Дамиад» в Севастополь закончилась неудачей — фрегат затонул в виду турецкого берега. Так завершилось последнее в мировой истории сражение парусных флотов.
А светопреставление на берегу только начиналось. Шканечный журнал линкора «Три святителя» бесстрастно сообщает: «Взрыв фрегата «Фазли-Аллах» покрыл горящими обломками турецкий город, обнесенный древней зубчатой стеной; это произвело сильный пожар, который еще увеличился от взрыва корвета «Неджми-Фешан»: пожар продолжался во все время пребывания нашего в Синопе, никто не приходил тушить его, и ветер свободно переносил пламя от одного дома к другому». Аллаху было угодно, чтобы в этом огне сгорел внук Мустафы-эфенди, все сражение просидевший за городскими стенами, а не умеющий плавать, контуженый, потерявший слух и речь Гусейн был выброшен на берег вместе с куском корабельной обшивки и выхожен в импровизированном лазарете при мечети Абдуллы. Так определилась судьба Суфии, дочери имама.
Спустя неделю к Гусейну сквозь постоянный шум прибоя в ушах пробился первый звук, много позже восстановилась речь и перестало дергаться лицо. По окончании войны его наградят земельным наделом в окрестностях Карса. Туда Гусейн и привезет Суфию. Каждый год Суфия будет рожать ему по ребенку. А в 1277 году хиджры на свет появится дочь Иман. Но это уже другая история, и речь о ней впереди.
Русская эскадра возвратилась в Севастополь. Георгия Шульца встречали жена Руфина Михайловна и сын Мишка. Отец Алексий отслужил праздничный молебен в церкви св. Николая, покровителя моряков. Помпезно отметил победу Санкт-Петербург, не понимая еще, что она пиррова — и для императора и для страны.
Опасаясь усиления России, Великобритания и Франция поспешат на помощь Турции. Будут атакованы русские побережья — от Балтики и Белого моря до Камчатки. Восемьдесят девять кораблей англо-французского флота блокируют в Севастополе двадцать шесть русских кораблей и сухопутный гарнизон. Под жесточайшим огнем русские будут терять в иные сутки до двух-трех тысяч человек. Продержавшись 349 дней, Севастополь падет. Сражение обескровит обе стороны. В марте 1856-го они подпишут в Париже мирный договор, по которому занятый русскими Карс будет возвращен Турции в обмен на возврат Севастополя и других крымских городов. России запретят иметь флот и военные базы на Черном море, она лишится части Бессарабии. Однако план британского премьер-министра Пальмерстона об отторжении от России Крыма, Кавказа, Бессарабии, Польши и Финляндии останется нереализованным.
Но все это еще предстоит. А пока, 7 (19) декабря 1853-го, русский фрегат «Аврора» без помех снялся с якоря в английском Портсмуте, где чинил такелаж, и отправился через Атлантику к восточным рубежам России.
[1854] О синопской виктории команда «Авроры» узнает в апреле в перуанском Кальяо, на стоянке по соседству с кораблями англо-французской эскадры. Реакция англичан и французов окажется столь недвусмысленной, что восторги сразу сменятся предчувствием беды. Ожидание войны разольется в воздухе. И за несколько дней до получения известия о ее начале, посередине святой недели, когда скованный штилем рейд покроется густым туманом, русские на веслах отбуксируют фрегат из бухты и растворятся в океане. Долго еще марсовой Николай Васильев будет вглядываться в пространство за кормой. Но командующие союзной эскадрой контр-адмиралы англичанин Дэвис Прайс и француз Феврие де Пуант, уже привыкшие считать «Аврору» своим трофеем, проспят побег...
В апреле с почтой, доставлявшейся раз в полгода, в Петропавловск-Камчатский привезли «Санкт-Петербургские ведомости» с подробностями разгрома турецкого флота. Ликовали до изнеможения, газеты зачитали до дыр. Губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко. бывший когда-то в сражении при Наварино, не уставал разъяснять местной публике, почему мы турок били, бьем и всегда бить будем. Тот же Завойко. впрочем, испытывал сильнейшее беспокойство. По сведениям с купеческих судов в тихоокеанской округе курсировало до тридцати английских и французских боевых кораблей. В том, что после поражения турок Англия и Франция выступят против России, опытный Завойко не сомневался — равно как не сомневался, что их корабли явятся к берегам Камчатки. И потому, когда с Бабушкина маяка сообщили о подходе к Авачинской губе военного судна, в Петропавловске объявили тревогу и разношерстный гарнизон — 47-й флотский экипаж, инвалидная команда, казаки и камчадалы с кремневыми ружьями, одетые в крашенные ольховой корой оленьи шкуры, — собрался на площади у церкви. Однако тревожились зря: на рассвете в губу вошел фрегат под русским флагом. «Аврора» — прочитали на его борту.
После двухмесячного плавания в бурных водах фрегат находился в жалком состоянии, команда страдала от цинги. Больных разместили на берегу. Вокруг них засуетились благоухающие колониальным парфюмом жены местных чиновников. За день до прихода в Петропавловск Николай Васильев причастился у корабельного попа и приготовился помирать, но уход, отвары, свежая пища сделали свое дело. К июлю, когда транспорт «Двина» привез на подмогу петропавловскому гарнизону триста пятьдесят стрелков, набранных из сибирских линейных батальонов, Николай уже был в строю: посланный на берег охранял пороховой склад у подножья Никольской горы. А через три недели с Бабушкина маяка просигналили о появлении шести кораблей, и то была эскадра Прайса и де Пуанта.
18 (30) августа корабли эскадры вошли в Авачинскую губу и принялись утюжить снарядами берега. Шлейфы от конгревовых ракет подолгу висели в неподвижном воздухе, подобно хищным змеям, и заставляли камчадалов вспоминать древние свои легенды. На шестой день тысячный англо-французский десант высадился на берег и, не встречая сопротивления, перевалил через Никольскую гору.
...С гребня Петропавловск и стоящая на рейде «Аврора» были как на ладони. Офицеры в красных мундирах с белыми перевязями через плечо взирали на крыши и то ли в шутку, то ли всерьез выбирали дома для ночлега — в этом варварском городе было до обидного мало приличных строений. Но жалкий вид лежащих у ног улиц возмещался красотой дикой природы, и английский лейтенант Буллит с ярким, как у девушки, румянцем на молочно-белом лице заключил пари с французским лейтенантом Лефевром, что поднимется на вулкан и съест зажаренную на камнях яичницу. Пока они спорили, все переменилось: три сотни русских, обидевшись на свои кремневые да пистонные ружья — что не достигают англичан и французов, когда те, посмеиваясь, бьют из штуцеров, — полоумно полезли вверх по склону. И было в их бешеном штыковом порыве нечто такое, что остановило красно-синюю лавину союзников. Она перестала перемещаться к городу, заколыхалась на месте, а потом медленно поползла назад.
Николай Васильев бросил пост и бежал, подхваченный общим стремлением. Раза два останавливался на бегу, перезаряжал и стрелял, не целясь, а потом уже только бежал — взбираясь все выше и выше, — видя перед собой лишь яркую полоску штыка. Солнце играло, отражаясь от стали; с этим солнцем на лезвии Николай настиг француза в синем мундире и вогнал штык снизу вверх в его тугой бок. А потом опять бежал, и солнце на штыке уже было с кровавым отблеском — и достиг гребня, с которого открылось голубое с серебром море. И увидел зацепившийся ногой за корневище труп лейтенанта Буллита и валявшееся рядом знамя Гибралтарского полка.
А потом — взрыв, и полоснуло по глазам. И кровавое солнце покатилось, покатилось по серебристо-голубому...
Зимой Николай Васильев был отправлен по санному пули на родину, в Санкт-Петербург. Той же дорогой, но еще в сентябре да курьерской скоростью отослали знамя Гибралтарского полка с начертанным на нем девизом «Per mare, per terram» — «По морю и посуше». Николай I остановит на славном трофее взгляд, проведет рукой по короне, венчающей земной шар; на усталом лице не отразится ничего. Пустяковая на фоне катастрофических неудач победа не утешит государя. 18 февраля (2 марта) он убьет себя ядом.
К этому времени Севастополь уже будет в осаде. Флот, геройски побивший турок при Синопе, русские сами затопят у входа в бухту, дабы мачтами преградить путь на севастопольский рейд. Георгий Шульц займет место на придуманном Пироговым хирургическом «конвейере» в доме Севастопольского собрания, где наборный паркет насквозь пропитается кровью, а к стенам приткнутся штабеля мертвецов. Отдыхать будет ходить домой, к жене и сыну, не захотевшим уезжать из города, по фантасмагорической улице, где между баррикад гуляют под ручку с местными модницами офицеры в белых перчатках, и открыты трактиры, и разносчики продают сбитень, и доносится вальс с бульвара, и бредет вьючная животина, и явственно слышен гул канонады, и прямо на тротуарах спят солдаты, раскинув руки, которых завтра, быть может, коснется кривой ампутационный нож.
В марте севастопольцы потеряют девять тысяч человек, в апреле — свыше десяти тысяч, в мае — уже семнадцать. «Конвейер» позволит делать за час до пятнадцати ампутаций. И под конец одного из этих бесконечных часов пятнадцатым окажется племянник Георгия Шульца семнадцатилетний юнкер Александр Брюн (сын Антона) с раздробленными картечью бедренными костями. Юнкер умрет на операционном столе, и потрясенный Гогель закроет ему глаза и снимет с тонкой шеи полтину с полу-стершимся ликом младенца-императора.
[1855] В мае Николая Васильева привезли в Петербург. Неуверенными пальцами он потрогал личико годовалой дочери, попытался представить, какое оно, да не сумел. Все заслонили кровавое солнце, и яркое серебряное море, и труп в красном мундире, разметавший по склону светлые волосы.
— Все-таки мы их побили, — сказал он себе в утешение, не зная, что в эти самые минуты не забывшие прошлогоднего позора англичане жгут во славу королевы Виктории покинутый жителями Петропавловск.
А шестью днями раньше, 12 (24) мая, французы заняли Керчь. Высадке предшествовала бомбардировка, каленое ядро угодило в купол Николаевской церкви. Пожар потушили, дыру наскоро заделали досками, и на следующий день о. Алексий правил службу, как обычно. Посреди утрени разразилась гроза; дождевая вода просочилась сквозь настил. Священник досадливо вздернул брови, но чтения акафиста не прервал, и, когда добрался до конца, вода уже текла по ликам святых. Он закрыл служебник, спрятал под епитрахиль и лишь тогда заметил французского офицера. Тот стоял в притворе, не сняв головного убора, и внимательно слушал переводчика.
— Господин капитан спрашивает, не нужна ли помощь? — громко, не сходя с места, выкрикнул переводчик, похожий на маленького испуганного воробышка.
— Передайте господину капитану, что помощь не нужна, — ответил о. Алексий. — Мы справимся сами.
И распорядился перенести святые изображения в свой дом.
Поздней ночью, когда он, усталый после тяжелого дня, сидел в одном подряснике и пил чай, в дверь постучали. О. Алексий открыл, по привычке не спрашивая, кто стоит за порогом. На крыльце нетерпеливо переминался с ноги на ногу татарин Гирейка, недавно им самим окрещенный Касьяном.
— Башка, наша татара хотят тебе батюшка резать, сюда идут, — выпалил Гирейка, от волнения путая слова.
— Кто хочет, зачем?
— Сюда идут, башка резать будут, — еще быстрее заговорил Гирейка. — Говорят, царь не будет, султан будет. Попа чик-чирик надо, говорят...
И действительно, в конце улицы послышались выкрики, и заметались в свете факелов тени.
О. Алексий побежал в дом, выхватил из постели попадью, бросил ей в руки полуторагодовалого сына Алешку и вытолкал на задний двор:
— К соседям, к соседям! Проси, чтобы спрятали!
Сам же погасил в доме свечи, кроме тех, что горели в красном углу, и затаился у дверей. Наконец постучали. Он себя не обнаружил. Тогда начали бить ногами и ругаться по-татарски. Он метнулся в комнату за ножом — и обратно к дверям. Раздался звон стекла, в разбитое окно полетели смоляные факелы. Заполыхали скатерть и занавески, пламя побежало по потолку. О. Алексий бросился к сложенным у стены иконам, схватил две доски, вынес через черный ход и — опять нырнул в горящий дверной проем, как в огненную купель, нащупал еще доску и успел-таки выбежать наружу. Борода обгорела, подрясник дымился, в одной руке была икона Николая Угодника, в другой — длинный хлебный нож. Дом за спиной пылал, но с улицы теперь кричали по-французски. Попадья, мало что понявшая, так и стояла, притиснув к животу сына, и причитала; мальчишка сучил голыми ножками, надрывался криком.
Из дыма возник давешний капитан, спросил через того же еще более напуганного переводчика, не нужна ли помощь.
— Мы справимся. — ответил о. Алексий.
Капитан развел руками: дело ваше.
О. Алексий отвел жену с ребенком в дом купца Скорнякова, попросил беречь, а сам исчез среди ночи.
Он появился через три с лишним месяца. Накануне русские затопили остатки Черноморского флота и по наплавному мосту ушли из Севастополя.
Сын его — в партикулярном платье и без бороды — не признал. С предосторожностями минуя французские посты, о. Алексий вывез семью из города, поселил в приморской деревушке у верных людей, а сам скрылся еще на полгода. Занятия его в это время неизвестны. Но что-то заставляет думать, что руки о. Алексия держали нож чаше распятия. После замирения с Англией и Францией он добился исповеди у патриарха, его дело разбирал Синод. Грехи отпустили, но приход в Геническе дали только через шесть лет.
И песочные часы, найденные на керченском пепелище, вновь заняли место на столике под иконами. Если не касаться руками, трещина в лопнувшем стекле была незаметна. [1861; 5622; 1278]
[апрель 1872; ияр 5632; сафар 1289] Три метки появилось у нас за двести лет: песочные часы с лопнувшим стеклом в потемневшем футляре с надписью MEMENTO MORI, полтина с круглым личиком Иоанна Антоновича и лягушачья перепонка — мутация, идущая от Готлиба Карла Иеронима по прозвищу Солдатик. Могла быть еще и четвертая — рисованный Иваном Хлябиным портрет Карла псевдо-фон Трауернихта, но он провалился в небытие и вынырнет оттуда нескоро.
Что до перепонки, то носитель ее казак Агафон Петров (потомок не только Солдатика, но и Василия Небитого, Евстигнея Данилина и Трауернихта) — неглупый, рассудительный, не в отца Филиппа Лонгиновича мелковатый, но ладно скроенный малый — с наступлением своей семнадцатой весны встал в строй. Служба не то что в прежние годы — скучная. Замиренные, отодвинутые в заоблачные выси горцы беспокоят мало. Наурские казаки дуреют от безделья, пьянствуют и, как водится, ждут войны с турками.
Пятнадцатилетий сорвиголова Пашка Малыхин (потомок слоновщиков Виспура и Ага-Садыка, гангутского героя Девлета, старообрядцев Копытовых и Малыхиных) о войне так даже мечтает. Он растет без отца, при глухом деде Егоре, и плотницкое дело, которому тот пытается учить внука, постигает без охоты. А зря: крепость Грозная, два с небольшим года назад переименованная царским указом в город Грозный, строится вовсю и плотницкие руки здесь в цене.
Девочка Иман (потомок Осадковских и янычара Махмуда) в двенадцать лет уже невеста. Ее отец Гусейн шахидом не стал, зато сделался в своем ильче весьма уважаемым человеком и выдает Иман, соответственно, за весьма уважаемого человека, торговца пряностями Ахмеда, богача и к тому ж родственника местного каймакама. В доме Ахмеда в Карсе уже есть три жены и не хватает для ровного счета четвертой. А то, что громадный живот не позволяет ему поднять упавшую наземь монету, — это Гусейна не беспокоит.
Другая девочка, десятилетняя Марфа Солдатова (потомок Матвея Смурного, Якова Репьева и, предположительно, Петра Рябцева) из станицы Калиновская, о замужестве еще не помышляет. Младшая в семье, шалунья и любимица отца Василия Поликарповича, когда-то звавшегося Шамилем, она играет в куклы и сама для своих многочисленных старших братьев и сестер вроде обожаемой игрушки.
Ване Васильеву, сыну восьмого Алексия и модистки Анны (потомку многих Алексосов, толмача Ходжи Нефеса, черногорского старейшины Марко Петровича, купца Арутюна, а также Масуда, хозяина белого верблюда), предстоит родиться через десять лет.
Григорий Осадковский (потомок Осадковских, Комаровских, Енебековых, Хлябиных) идет в гору. В двадцать четыре года он владелец бакалейного магазина в Варшаве, близ Уяздовской площади, и думает расширять дело.
А вечный петербургский студент-юрист Михаил Шульц (потомок Иосифа Якобса, Иоахима Галле, Кальвини, Дюшамов, Барабановых, Тальков, Брюнов, Силантьевых, Лысаковых — не забыт ли кто? Ах да: и Шульцев конечно же!) сидит на кровати, с головой накрывшись пледом, в бедно обставленной комнатке окнами на захламленный пустырь и натужно кашляет. Чахотка, выпустившая из когтистых лап Руфину Михайловну Шульц, урожденную Брюн, сполна отыгралась на ее сыне. Михаил знает, что спасение в срочном лечении (да и в том никакой гарантии), но денег нет ни копейки, а гордость не позволяет обратиться к родителям. Вот уже восемь лет, как он порвал с ними и не дает знать о себе. Расхождения его с отцом
По приезде в Петербург Михаил снял квартиру на Васильевском: соседом его оказался поляк Мирослав Казимирский, бывший связным между первой «Землей и волей» и центром готовящегося в Польше восстания. При начале польских событий Казимирский отбыл на родину — а через несколько лет его следы обнаружатся на поселении под Иркутском, там он и похоронен. Краткое их знакомство определило всю дальнейшую жизнь Шульца. Друзья Казимирского стали его друзьями. Разговоры вели наисерьезнейшие, главным образом на тему «Что нужно народу?», почитывали в узком кругу «Колокол» и томительно дожидались поголовного крестьянского возмущения. Но манифест от 19 февраля 1861-го стравил пар, всеобщего пожара не случилось, и терпкое вино народничества, перебродив, мало-помалу превратилось — по обстоятельствам — в уксус или спирт. Одни окунулись в обычную жизнь, обзавелись семьями и сделали свои маленькие карьеры; другие, напротив, целиком и полностью ударились в революцию, а знакомец Шульца сын ивановского маляра Сергей Нечаев (от фамилии которого позже отпочковался термин «нечаевщина») и вовсе создал заговорщицкую организацию «Народная расправа».
Михаил Шульц не примкнул ни к тем, ни к другим. Он то выбывал из университета, то снова туда возвращался, жил уроками, много читал и оставался прежним говоруном. Длинный язык привел к ссоре с отцом, посетившим его аккурат в то время, когда граф Михаил Муравьев приводил Польшу ко всероссийскому знаменателю. Недолго думая, Михаил (Мишаня, по-домашнему) повторил расхожее
И вот теперь Мишаня находился одной ногой в могиле. Поутру случайный приятель, конторский служащий Лыжкин, принес лимон и тут же уговорил съесть (якобы это должно было коренным образом помочь). Мишаня послушно сгрыз лимон без сахара (которого у него не было), набил оскомину на зубах, да к тому же попавшая в горло кислота вызвала кашель. Отняв ото рта несвежий платок, он увидел розоватые пятна, потом кровь чуть ли не хлынула, и Мишаня не на шутку испугался. С близкой смертью он, в сущности, уже смирился, но почему-то решил, что может умереть в сей же момент, а он был еще не готов, совсем не готов. И думал не о себе, а об Ульяне, дочери квартирной хозяйки Ларисы Кондратьевны, своей невесте (в чьих далеких предках Энрике Энрикиш из рода Го, Василий Небитый, ротмистр Косоротов, купцы Арутюн и Иван Иванов). Сладилось с девушкой совершенно неожиданно; занятый болезнью, он к этому не стремился — все вышло само собой. Господи, да неужели она полюбила его — несчастного, заброшенного, одинокого?! Или по женской привычке пожалела? Кто знает, кто знает...
Прошлым ноябрем в нездоровую оттепель он сильно расхворался и слег. Лежал в липком поту, тоскливо глядел в потолок, думал о смерти. На третий день в дверь постучали; ему никого не хотелось видеть, и он притворился спящим. Но дверь отворилась без разрешения, неслышно вошла Ульяна, поставила на стол тарелку супа, положила кусок хлеба и так же тихо вышла. Если бы не дымящаяся тарелка, она могла бы показаться Мишане порождением горячечного бреда. Он заставил себя встать и съел суп без остатка и крошки хлебные собрал, — видимо, запас его жизни еще не исчерпался и он зря приготовился помирать. Назавтра все повторилось, но теперь он открыл сам; они заговорили — пожалуй, впервые, как Мишаня поселился в доме, — и с этого дня общались без затей, будто были знакомы давно.
С установлением морозов он пошел на поправку, опять давал уроки. По вечерам приходил на хозяйскую половину пить чай, порой забывался, заглядывался на Ульяну. Хозяйка отнеслась к этому легкомысленно: она мечтала о богатом женихе для дочери, желательно купеческого сословия, и так сосредоточилась на своей мечте, что всерьез не брала в расчет ничего иного. Сваха, бывшая в доме не чужим человеком, именно богатого и обещала, но то одно мешало, то другое. На всякий случай Лариса Кондратьевна строго переговорила о студенте с дочерью, но та пренебрежительно повела плечами...
А в начале весны Лариса Кондратьевна приметила в бане округлость на дочерином животе, тронула округлость кончиками пальцев и вдруг — будто откровение снизошло — спросила:
— Студент?
— Студент... — выдохнула опешившая Ульяна.
Все началось еще до Рождества, в Филипповский пост; по неопытности она с опозданием поняла, что беременна. Признаться матери не посмела. II Мишаню оставила в неведении — что-то подсказало ей, что пока не нужно ему знать. Стоило Ларисе Кондратьевне выйти за ворота, Ульяна оказывалась в его комнате. Иногда проводила с ним несколько минут, иногда часы, но каждый раз звериным чутьем угадывала приближение матери, вовремя подхватывалась и, шурша юбками, убегала; через несколько мгновений уже сидела, склонившись над кружевами. А вечером они скромно чаевничали в присутствии матери и едва ли перекидывались двумя-тремя словами.
С приходом весны чахотка взяла свое. Но желание не ослабевало, и Мишаня с нетерпением ждал, когда Ульяна придет снова. Знал, что умирает, и словно пытался вытрясти из узкого горлышка жизни последние, оставшиеся на стенках капли. Когда же Ульяна выскальзывала из постели и он оставался один, воображение рисовало холодный труп на этой вот узкой кровати (где они толком не могли поместиться вдвоем, но где запросто совмещались любовь и смерть), оплывшую свечку в скрюченных пальцах, волосы на подушке, заострившийся профиль.
В день, когда все раскрылось, он вернулся с уроков поздно и прилег, не раздеваясь. Услышал, как открывается дверь, и, еще не разлепив веки, улыбнулся — подумал, это Ульяна, — но в проеме возникла Лариса Кондратьевна.
— Напакостил, студент, испортил девку... — сказала она, не дав ему опомниться. — Думаешь, заступиться некому?
Он медленно спустил ноги на пол.
— Зачем же вы так, — пробормотал, — я женюсь... как порядочный человек.
— А жить на что будете? — Лариса Кондратьевна усмехнулась и добавила с откровенной издевкой: — Уж не на приданое ли надеешься, порядочный человек?
— А я жить не буду, — ответил Мишаня, не замечая, насколько плохо сочетается это с предыдущими его словами. — Умру скоро, кровью кашляю.
— Вот так так... — Она не нашла что сказать. — Не врешь? Не врешь, чтобы в сторону отойти?
Мишаня покачал головой, и столько было в этом коротком движении отчаяния, что Лариса Кондратьевна поверила.
— Тебя мне не жалко. Когда девку в постель тащил, и об этом тоже должен был подумать. А что до женитьбы, то женись, пока жив, — если ее жалеешь. Лучше вдовой, чем с пригульным бастардом. — Нерусское «бастард» произнесла с особым нажимом. И опять с издевкой: — Засылай сватов!
...Неделю спустя сваты (тот же Лыжкин, взявший с собой товарищей по присутствию) были засланы, и день венчания оговорен. Однако будущая теща ничуть не смягчилась. Ульяна ходила как в воду опущенная. Что-то тягостное поселилось в доме, точно готовились не к свадьбе, а к похоронам. А может, так оно и было — за день до свадьбы, истекая кровью после лыжкинского лимона, Мишаня чувствовал это почти буквально.
Но чужие глаза ничего не заметили. Разве что когда подошли с зажженными свечами к алтарю и ступили на белый плат перед аналоем, Мишаня покачнулся: ему опять померещился собственный холодный труп — в церкви, на отпевании — и он с трудом отогнал видение.
Застолье было немногочисленным. Лыжкин пытался верховодить, но быстро нализался, понес несусветицу. Мишаня тоже охмелел и сказал путаную речь — о неразрывной связи любви и смерти, — но его, не дослушав, прервали криками «Горько!». Они с Ульяной поцеловались, потом еще что-то происходило, потом все провалилось куда-то...
Он очнулся в постели, раздетый. Было нестерпимо холодно, знобило. Ульяна принесла с материной половины два толстых одеяла, сверху бросила плащ и легла рядом, прижалась, грея собой, но он все не мог согреться и стучал, стучал зубами. Заснул под утро, а когда проснулся, подушка розовела от крови. Он приподнялся на локте, сказал открывшей глаза Ульяне:
— Когда похороните... вот... вот... — Мишаня перелез через Ульяну, присел на корточки перед своим сундучком и извлек конверт. — Вот письмо, я заранее написал, пошлете к родителям моим, они помогут. Для ребеночка ничего не пожалеют, я знаю. И еще: наденешь ребеночку на шею... Память... — Мишаня, худой, неимоверно жалкий в нижнем белье, снял с шеи цепочку с полтиной Юхана Адольфа Талька и протянул Ульяне, потом опять пробрался на свое место, отвернулся и сказал в стену: — Пора мне, умираю уже.
Но умер он не в этот день и не в следующий, а в конце лета. Мертвый лежал на узкой кровати, свечка оплывала в твердых пальцах, но волос на подушке не было, потому что незадолго до смерти Ульяна и Лариса Кондратьевна обкорнали их, чтобы не салились. Отпевали в той же церкви, где происходило венчание. И там же месяцем позже крестили Марию — его и Ульяны дочь. Крестной матерью стала бабка новорожденной Лариса Кондратьевна, крестным отцом — дед с отцовской стороны Георгий Денисович Шульц, приехавший на могилу сына («Вы читаете это, когда мой труп уже зарыли...» — писал Мишаня) и попавший как раз к рождению внучки.
[1877] В продолжение пяти следующих лет Шульцы слали в Санкт-Петербург деньги. Ульяна отвечала нечастыми, но длинными посланиями — писала коряво, без запятых, соединяя воедино по нескольку слов. Георгий Денисович и Руфина Михайловна вооружались очками и переписывали каракули невестки нормальным письмом, а потом по многу раз перечитывали те места, что касались внучки. Но о Машеньке Ульяна писала до обидного мало, а все больше о «погодах» и здоровье Ларисы Кондратьевны; зачем-то пересказывала их собственные письма и не забывала упомянуть, как ходила к Мишане, в какой цвет перекрасила оградку и какая выросла на могилке березка.
Потом письма приходить перестали. Шульцы забеспокоились, и Георгий Денисович попросил старого петербургского приятеля прояснить, в чем дело. Полученные сведения ошеломили: в доме на Пряжке теперь жили чужие люди, прежняя хозяйка (Лариса Кондратьевна, надо понимать) умерла, а ее дочь вышла замуж за военного и отбыла с ним в неизвестном направлении. Сгоряча Георгий Денисович собрался ехать в Петербург, но трезвомыслящая Руфина Михайловна его отговорила — и остались старики вдвоем доживать свой век. Тихие, строгие, немного, пожалуй, чопорные и печальные. На Пасху и Рождество устраивали общие застолья с дальними родственниками Руфины Михайловны по материнской линии — Шаповаловыми, у которых когда-то, приехав из Севастополя, купили половину дома; остальное время не общались ни с кем, кроме кухарки. Местное общество считало их заносчивыми и недолюбливало. Они этого не замечали. Казалось, их вообще не трогали никакие события — и даже новую войну с турками они восприняли как мелкое происшествие, не значащее ничего на фоне их собственных потерь.
Второй год на балканских территориях, входящих в Османскую империю, совершались массовые убийства славян. В марте 1877-го шесть европейских держав подписали по инициативе России Лондонский протокол, который обязывал Турцию прекратить геноцид. Но султан требования протокола отверг и распорядился о мобилизации, а также в нарушение предыдущих договоренностей ввел в Босфор военную эскадру. 12 (24) апреля Александр II подписал манифест о войне с Турцией.
Расчет был на быструю победу; главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич надеялся через два-три месяца быть в турецкой столице, но отчаянное сопротивление османов опрокинуло эти планы: на Балканах войска завязли под Плевной, а на Кавказе были отброшены на исходные рубежи. Лишь осенью наметился перелом: в октябре в трехдневном сражении у горы Аладжи русские разбили турецкую Кавказскую армию и 6 (18) ноября штурмом взяли Карс, а спустя двенадцать дней сломили оборону Плевны и двинулись на юг через заснеженные перевалы. Турки не ожидали зимнего наступления, их армия рассыпалась, султан в панике воззвал о помощи к англичанам. В середине января 1878-го русская кавалерия вышла к Мраморному морю, а отряд генерала Скобелева занял местечко Сан-Стефано, в двенадцати километрах от Стамбула.
Дальнейшие события напомнили те, что предшествовали Крымской войне. Великобритания ввела эскадру в Мраморное море, и Россия, опасаясь повторения истории, отказалась от взятия турецкой столицы.
[1878] В марте 2-му Горно-Моздокскому полку, весьма отличившемуся на Кавказском театре, приказали возвращаться восвояси. Обстоятельный Агафон Петров приготовился к отбытию загодя: раздобыл арбу с высокими бортами, набил ее доверху и не раз выпил водки с обозниками, чтобы ревностнее следили за имуществом. Самый ценный трофей — часы желтого металла (полагал: золотые) с двумя циферблатами, взятые в Баязете в доме крупного чина, — предусмотрительно оставил при себе. Когда полк выступил на марш, обоз растянулся на полверсты. Казаки ехали весело: потери, понесенные в жестоких боях, уже были оплаканы, а в станицах ждали дома, бани, теплые жены — словом, желанный и заслуженный отдых.
Перед походом Агафон женился, но собственным жильем обзавестись не успел — молодая жена пока осталась при его родителях. С постройкой дома предстоящая жизнь виделась в ясной перспективе: дети, походы, заботы по хозяйству, опять дети, опять походы — а там внуки пойдут... Все четко, словно заранее расписано в небесной полковой канцелярии и скреплено тамошней нерушимой печатью. Ему казалось, что так же жили все его предки и так же будут жить дети и внуки. Кто-то уже все решил за них за всех, и предсказуемость эта Агафону очень нравилась. По-этому те казаки, которые утром не знали, где вечером лягут ночевать, вызывали у него не то чтобы осуждение — но недоумение. Непонятно было, как можно жить, когда нет впереди еще дедами намеченной верной дороги, чтобы вразумительно пройти по ней от рождения до честной могилы. За примерами далеко ходить было не надо: слева от него, то и дело выламываясь из строя, гарцевал на взятой у турка игреневой кобыле переписавшийся в их полк грозненский казак Пашка Малыхин.
Что-то не поделил он со своими прежними товарищами — при шебутном его характере и остром языке это не вызываю удивления. Нелестный слух опередил Малыхина, в полку его встретили настороженно, но он в один час переменил мнение о себе в лучшую сторону. При штурме Ардагана, когда Наурские казаки залегли под плотным турецким огнем, поднялся в полный рост и попер на выстрелы, отмахиваясь от пуль прикладом бердана. По его образцу поднялись и другие; многих турки побили в тот день, но, глядя друг на друга, казаки стыдились прижиматься к земле — так и ворвались в окопы.
Вместе с наурцами Малыхин был на аладжинских высотах в июле, когда пришлось отступать, и на тех же высотах в октябре, когда русская мясорубка перемолола армию Мухтар-паши. После октябрьского сражения специально ходили смотреть на чудо дивное — телеграф, впервые примененный в русской армии для управления войсками (а вот Агафон не ходил: на кой ляд ему провода, внутри которых — вероятно, так, если телеграф не надувательство? — ползут записочки). Когда подошли к Карсу, Малыхина уже считали за своего: у начальства не заискивал, пулям не кланялся, а ежели набирали охотников в дело, просился первый — что еще нужно на войне?
В Карс ворвались ночью, на плечах бегущих турок. Те и рады были, наверное, сдаться, но как русским распознать это желание в темноте? — и казаки, возбужденные запахом крови, носились по улицам до утра, рубя направо и налево. Когда солнце уже поднялось, пятеро казаков, среди коих были Малыхин и Петров, ехали шагом по опустошенным улицам Карса. Впереди мелькнула человеческая фигура, казаки азартно перешли в галоп, но человек юркнул в калитку в глухом заборе. Калитку высалили, с воплями вломились внутрь — забор скрывал гранатовый сад — и нарвались на засаду. Двое казаков упали замертво. Агафон схватился за обожженный пулей бок, а четвертый казак дал деру. Но Малыхин и на этот раз не растерялся: смело бросился на турок, не давая им перезарядить ружья, — ударил шашкой одного, полоснул наискось по лицу другого. Тут и Агафон опомнился — воткнул штык в брюхо третьему. Когда пригляделся к убитым туркам, аж тошно стало: на траве лежали три ветхих старика с седыми бородами. Павел тем временем побежал, размахивая шашкой, в дом, и оттуда донеслись женские крики. Вскоре он опять выскочил в сад и, нимало не интересуясь трупами — своими и чужими, закричал:
— Агафон, так тут баб полно! Иди сюда!
Агафон нехотя пошел за ним. Женщин оказалось с десяток — завернутые в черные накидки, они стояли, отвернувшись к стене. Павел оживленно заговорил по-татарски. Одна из женщин ответила дребезжащим старческим голосом. Павел быстро переспросил. Она опять ответила. Тогда Павел сказал что-то с повелительной интонацией, и четыре женщины, отделившись от остальных, отошли к стене. Агафон, хотя знал, как и всякий терской казак, обиходные татарские слова, не успевал вникать в разговор. Наконец Павел снизошел до него и сообщил, что перед ними жены местного богатого купца, общим числом четыре, а остальные женщины — прислуга. Затем, не обращая внимания на поднявшийся визг, он принялся сдергивать с купеческих жен накидки, пока не обнажил лица последней, четвертой.
— Посмотри, Агафон, до чего хороша! — воскликнул он и причмокнул, поднеся к губам сложенные в щепоть пальцы (подсмотрел, верно, этот жест в Грозном у офицеров). — Ах до чего хороша! Я, пожалуй, возьму ее с собой.
Турчанка и впрямь была красавица. Черноволосая, с правильным овалом лица, сливовидными глазами; тонкий с горбинкой нос, придавал ее облику немного хищный вид, но ничуть его не портил. Когда Павел повел ее за собой, она не упиралась — только растерянно оглянулась в дверях на прочих жен и прислугу. Агафон, не ожидавший такого поворота событий, вдруг обнаружил, что стоит один в окружении женщин, схватил со стола серебряный кувшин, наполненный какой-то вязкой жидкостью, и, расплескивая ее, выбежал следом.
Теперь этот кувшин, тщательно вымытый, лежал в обозе между двумя коврами. И в том же обозе ехала спрятанная в подобии кибитки от нескромных взглядов Иман (по-новому Маня), жена торговца пряностями Ахмеда, дочь не ставшего шахидом Гусейна и внучка муллы Абдуллы, взятая в качестве трофея казаком Павлом Малыхиным. С восточным фатализмом покорившись судьбе, она направлялась в неизвестность с новым господином, который, признаться, нравился Иман куда больше прежнего. Он был хорош собой, весел, нежаден и вряд ли поступил бы подобно Ахмеду-эфенди, который позорно бежал от русских, оставив гарем под охраной слуг, но не забыв женские драгоценности. К тому же Ахмед был сварлив и мучил ее упреками — за то, что, в отличие от других жен, она не беременеет.
[1879] А от Павла Маня понесла с первой Наурской ночи. И в следующем январе, венчанной женой уже, родила сына Ефрема.
(«Зачем тащишь бабу с собой? Погубишь!» — сказал ему на марше правильный Агафон. «А женюсь!» — беспечно отвечал неправильный Пашка. «На нехристи?!» — аж задохнулся правильный Агафон. «Так окрещу, тоже мне дело!» — рассмеялся неправильный Пашка, стеганул кобылу и зачем-то — от избытка молодых сил, должно быть, — взял с места в карьер...
И Наурский игривый попик превратил смуглую Иман, что означало
Через три недели после Мани опросталась Агафонова жена Фекла. Мальчика назвали Степаном. Филипп Лонгинович бережно раздвинул маленькие пальчики на правой ножке младенца, удовлетворенно улыбнулся, увидев тонкую пленочку.
(Дом Агафону построили всей родней: собрались братья, съехались дядья с двоюродными братьями — набралось два десятка мужиков. Сторонних работников по укоренившемуся семейному суеверию к такому делу не привлекали. Малыхин, вспомнивший в Наурской ради пропитания уроки деда Егора, ходил вокруг да около и давал советы, но его не слушали.
Часы, которые Агафон приволок с турецкой войны, оказались не из золота, а черт знает из какого металла да к тому же испортились в дорожной тряске. Однако ради красоты их поставили в новом доме на видном месте.)
В этот же год, поспешив до начала Великою поста, поженились в станице Калиновской Макар Авдулин и Марфа Поликарпова, внучка Поликашки Солдатова, которого ингуши знали как Исмаила. В декабре родилась у них дочь Варвара.
(Отец Марфы — Василий Поликарпович, бывший когда-то Шамилем, пятидесяти пяти лет, с виду крепкий еще совсем, умер, немного не дождавшись рождения внучки, восьмой по счету: а было еще девять внуков.)
И в том же декабре в Вишенках, близ Винницы, у Григория Осадковского родился сын Тимофей. Мать мальчика Марта, урожденная Скоропутская, умерла при родах.
(А как завидовали Григорию: жена красавица и с приличным приданым! Григорий сразу нашел применение ее деньгам: вложил в сахароваренное производство и не прогадал. Теперь он был богатый вдовец.) [декабрь 1879; тевет 5640; мухаррам 1297]
[июль 1892; тамуз 5652; зу-л-мыжа 1309] Знойным утром по проселочной дороге между свекловичных полей катил франтоватый кабриолет, словно в один миг перенесшийся под Винницу с петербургской, варшавской или, может быть, даже парижской улицы (в некотором смысле так оно и было: кабриолет сладили во Львове по последней парижской моде). Под надвинутым верхом от солнца прятались двое: мужчина в безукоризненном сюртуке свободного покроя, вышедшем из-под иглы лучшего винницкого портного Мордехая, и мальчик, аккуратная в миниатюре копия мужчины — тот же овал лица, прямые светлые волосы, голубые глаза, тонкий нос и даже сюртучок, сшитый, несомненно, тем же Мордехаем.
Мужчину звали Григорием Осадковским, а мальчик был его двенадцатилетний сын Тимофей, два дня назад прибывший из Киева на вакации. Сейчас они направлялись к местному аристократу Владиславу Карловичу Заславскому, чьи незасеянные поля граничили с землей Осадковского. Главной целью визита было знакомство Тимофея с будущей мачехой Александрой Владиславовной.
Против ожидания, сын встретил сообщение о предстоящей женитьбе отца равнодушно. Прежде они жили душа в душу, но самостоятельная жизнь в Киеве сильно переменила мальчика. Григорий Владимирович, узнавая в сыне свое чуть ли не зеркальное отражение, в то же время не понимал его. Почему-то ему казалось, что вспыльчивый Тимофей примет его намерение в штыки; он заранее прикинул линию поведения на сей счет и теперь был немного растерян. В глубине души Григорий Владимирович полагал, что безразличие сына напускное, и боялся его несдержанности в неподходящий момент. Поэтому со вчерашнего вечера был настороже и в дороге все больше молчал.
Александра Владиславовна, а точнее — Сашенька, была вдвое младше него, но уже вдова: ее муж инженер Андрей Юрьевич Быховец погиб при взрыве парового котла два года назад. Замуж Сашенька выскочила против воли отца, попросту сбежала из дому и, похоронив мужа, этакая гордячка, решила сама зарабатывать на жизнь, даже специально уехала с полуторагодовалой дочкой Юленькой в Киев. Владислав Карлович с трудом уговорил ее вернуться под родительский кров. Григорию Владимировичу, который как раз устраивал сына в пансион при киевской гимназии (где классом старше учился брат Сашеньки — Станислав), выпала при этом роль немного почтальона, немного переговорщика. Вот тогда-то и угораздило его влюбиться. Едва Сашенька вернулась домой, он, заручившись поддержкой Владислава Карловича, сделал предложение, но встретил отказ, который, впрочем, его раззадорил и заставил проявить упорство в достижении цели: он трижды сватался — и вот наконец получил согласие, хотя и обставленное многочисленными условиями. Самое странное из них сводилось к тому, чтобы супруги шесть месяцев в году жили раздельно — эти месяцы Сашенька намеревалась посвящать воспитанию дочери. Но пока осчастливленный Осадковский не задумывался о сложностях, которые могут возникнуть в будущем, а в невысказанных мыслях уже прикидывал, как использовать заброшенные тестевы земли — разумеется, к общей семейной пользе.
Поместье было получено прадедом Заславского в предпоследний год правления Екатерины Великой и с тех пор успешно проедалось: прадед, два следующих поколения Заславских и сам Владислав Карлович хозяйством почти не занимались (а когда занимались, то лучше бы этого не делали), из-за чего оно пришло в разруху. В имении все казалось случайным, и даже мебель в доме стояла где придется, будто ее начали расставлять, да отвлеклись по другой, более срочной надобности. Заславский существовал среди этого безобразия как рыба в воде, ходил в полной затрапезе и без малейшей неловкости принимал гостей в зале, где каждый второй стул страдал хромотой, а кресла, чтобы не развалились, опутывали веревки. Единственной крепкой вещью в доме была стоящая в эркере на треножнике зрительная труба с немецкой оптикой, через которую Владислав Карлович наблюдал звезды. В год его одинокого житья, когда Стась уже был отправлен на учение, а Сашенька домой еще не вернулась, чудачество Заславского превратилось в род болезни: он жил, не замечая вокруг себя грязи и мусора, и соседи объезжали его дом стороной. Григорий Осадковский (благодаря Александре Владиславовне) был здесь исключением. Но справедливости ради следует сказать, что лет двадцать назад тот же Заславский вряд ли пустил бы его на порог.
Крутой зигзаг совершила судьба Григория Владимировича. Под влиянием рассказов отца, в которых запросто упоминались Наполеон и Мицкевич, он чуть ли не с рождения вообразил, что должен властвовать над обстоятельствами, и посему рос чрезвычайно гордым отроком. Но годам к двенадцати ощутил острое несоответствие своих запросов реальному положению семьи и как-то вдруг узрел в отце жалкую фигуру. Отец, на которого в малых годах он мечтал быть похожим, при более взыскательном взгляде показался ему пустозвоном, присвоившим чужие истории тридцатилетней давности, и Гриша с юношеским максимализмом не преминул вслух сказать об этом.
Неуважение к отцу переломило некий стержень в нем самом, он растерялся и, не зная, как себя вести, прикрывался грубостью. Отношения с родителями становились все хуже; в четырнадцать лет он бросил учение, нанялся в красильную мастерскую и с первой получкой ушел из дома, а в семнадцать уехал из Тифлиса. На прощание он назвал отца «мизерным человеком»; тот закрылся дрожащими руками и заплакал. Со смешанным чувством омерзения и жалости Гриша выскочил за дверь, а утром уже трясся в омнибусе по Военно-Грузинской дороге. В нехитром багаже лежало письмо к служащему в Варшаве по провиантской части сводному брату отца Викентию Павловичу Говорухову, с которым отец дважды в год, на Пасху и Рождество, обменивался поздравлениями, хотя и не виделся никогда.
Совесть Григория была нечиста, и поначалу он решил, что письмом не воспользуется, но по мере того, как южная граница империи уходила назад, а западная, наоборот, приближалась, ссора с отцом приобретала для него все меньше значения. Он решил, что, устроившись на новом месте, сразу напишет отцу — все объяснит и за все извинится, — даже сочинил в уме текст, но так и не собрался перенести его на бумагу.
Одинокий дядя Говорухов принял его хорошо, поселил у себя в квартире на Радной улице и порекомендовал своему знакомому Парчевскому, управляющему бакалейным магазином в Старом Мясте. Григория взяли младшим приказчиком с жалованьем в четырнадцать рублей и кормежкой, но до покупателей не допустили, вменив в обязанности быть на подхвате у прочих приказчиков. «Грицко, принеси со склада изюм. Грицко, переставь весы и подай гири. Грицко, наделай впрок кульков из серой бумаги — да из серой, а не из белой: белая — чтобы заворачивать шоколад...» Обидеть его никто не желал, но он чувствовал себя униженным. «Мизерный человек... мизерный человек...» — бормотал про себя, расстраиваясь до слез. Через пол года ему позволили самостоятельно встать у прилавка и прибавили жалованье, однако это мало что изменило... Какая уж тут власть над обстоятельствами? Потому, может быть, что хвалиться было нечем, и не написал он отцу.
Но удача пришла — и ей сопутствовало несчастье; более того, из несчастья удача и проистекала. Шел третий год жизни Григория в Варшаве, когда на улице средь бела дня зарезали Говорухова и оставили на трупе оскорбительную для русских записку. Полиция землю носом рыла, но убийцу не нашла. Григорий тоже побывал под подозрением. Следователь допрашивал его о связях с повстанцами и, похоже, не поверил, что дело польской независимости ему (сыну своего отца) безразлично. Тем временем нотариус огласил завещание Говорухова, и Григорий сделался обладателем двадцати семи тысяч рублей, не считая ценных бумаг.
Осмотревшись, он на паях с Парчевским открыл магазин близ многолюдной Уяздовской площади, а позже, выкупив у Парчевского долю, сделался единоличным хозяином. Фортуна ему благоволила, и к середине семидесятых годов неожиданное состояние удвоилось. В 1876-м он женился на восемнадцатилетней Марте Скоропутской. Сначала жили в Варшаве, но по смерти тестя Григорий оставил магазин на управляющего и взял в свои руки распоряжение винницким имением. А еще через полтора гола смерть жены сделала его полноправным собственником поместья с трогательным названием Вишенки, приносившего в год до двадцати пяти тысяч дохода. (Кстати: бывшее в тридцати верстах имение хирурга Пирогова звалось Вишней — места сии славятся вишневыми садами.) Григорий продал магазин и заделался сельским жителем, выращивая свекловицу и перерабатывая ее в сахар на собственном заводе.
Изредка, раз в два-три года, он выбирался в Петербург и кутил до одури, в остальное время жил тихо, размеренно. В первую поездку вернулся с красивой девушкой (по слухам, прихваченной из публичного дома); она прожила в Вишенках полгода и сбежала с коммивояжером. С тех пор постоянной метрессы у Григория Владимировича не было, но женщины в доме не переводились. Тимофею они казались на одно лицо, очень рано он научился их не замечать.
Истины ради следует сказать, что после знакомства с Сашенькой Осадковский резко изменил образ жизни и превратился чуть ли не в аскета. Он целиком обновил гардероб и избавился от излишней полноты, каждый день посвящая час физическим упражнениям, а по вечерам объезжая поля на специально купленном жеребце. На людях держался барином, по-купечески широко жертвовал на больницы и прочие богоугодные заведения и был неофитски ревнив в вопросах дворянской чести — в нем заиграла проснувшаяся через поколения шляхетская кровь. Он раскопал свою родословную вплоть до Стефана Осадковского, не успокоился на этом и, отталкиваясь от засевших в памяти туманных рассказов бабушки Надежды Васильевны, затеял, в стремлении доказать родство с Енебековыми, переписку с департаментом герольдии. Ворота усадьбы, домашнюю посуду и даже кабриолет, в котором сейчас катили с сыном, украшало подобие гербов, пожалованных Елизаветой Петровной лейб-кампанцам, но слова «За верность и ревность» заменяла латинская надпись «Aut Caesar, aut nihil». Это была своеобразная игра, к которой Григорий Владимирович относился не вполне серьезно, но стоило пошутить на сей счет заезжему агроному, как зубоскал получил тростью по лицу, и замять скандал обошлось недешево.
На каникулах об этом происшествии прослышал Стась, а по его возвращении в Киев узнала вся гимназия. Пройдя через несколько пересказов, история свелась к тому, что агроном уличил Григория Владимировича в присвоении чужих регалий. Тимофей защищал фамильную честь кулаками: они со Стасем посидели, наказанные за драку, в «темной» комнате и сделали вид, что помирились, чтобы навсегда остаться врагами. Доверие Тимофея к отцу пошло трещинами. Может быть, они затянулись бы без последствий, но в момент, когда Тимофей собрался задать вопрос о присвоенных регалиях, Григорий Владимирович завел разговор о женитьбе.
Теперь, сидя в кабриолете рядом с отцом, касаясь плечом плеча, Тимофей выглядел спокойным, но в душе его клокотало. Не зря Григорий Владимирович опасался характера сына. В Тимофее, сообразно его возрасту, естественно сочетались вполне взрослое понимание намерения отца и детское неприятие происходящею. Настороженность отца раздражала его, появилось подозрение, что дело нечисто. И мысль не замедлила вернуться к присвоенным регалиям. Тимофей сделал вывод: все это потребовалось отцу, чтобы сравняться в знатности с Заславскими, — и отец показался ему смешон. Как видим, история повторилась, и в наименее приятом для Григория Владимировича варианте.
Довольно было пустячка, маленького камешка, чтобы вызвать лавину, и пустячок приключился. Когда кабриолет наконец докатил до усадьбы Заславских, первым, кого увидел Тимофей, спрыгнув с подножки, был его соученик. Стась сидел на подоконнике, свесив ноги во двор. Он взмахнул рукой, крикнул что-то, спрыгнул внутрь комнаты и пропал. Самолюбивый Тимофей вообразил, что указал Стась конечно же на герб, украшающий кабриолет.
О, Господи, из каких мелочей порой вырастают большие трагедии! Бешенство, настоящее бешенство взбаламутилось в мальчике. Он вбежал по лестнице на крыльцо мимо спешащих навстречу гостям Владислава Карловича и Сашеньки, чуть не сбил с ног мамку с пухлой девочкой на руках и с невнятным воплем бросился на появившегося в дверях Стася. Тот, приняв нападение в шутку, остановился в проходе и получил сокрушительный удар в лицо. Кровь хлынула на белоснежную рубашку, надетую по случаю приезда гостей. На миг мальчики застыли на месте, с одинаковым удивлением глядя, как расползается алое пятно: их отцы и Сашенька окаменели с гаснущими улыбками. Потом все пришло в движение: Стась опомнился, вцепился в обидчика, и они покатились с крыльца в пыль. Отцы принялись их разнимать, и, когда наконец добились своего, безукоризненный сюртук Григория Владимировича стал точь-в-точь, как затрапеза Владислава Карловича; в иной ситуации это было бы смешно. Но сейчас Тимофей бился в неистовой истерике, у Григория Владимировича не хватало сил держать его, а Сашенька, упав на колени перед сидящим на земле Стасем, вытирала платочком кровавые сгустки на его подбородке.
— Извините, извините Бога ради, простите нас... — бормотал Григорий Владимирович, волоча сына к экипажу.
...До самого отъезда Тимофея о происшедшем у Заславских не было сказано ни слова. Отец с сыном общались мало, разговоры их утомительно походили один на другой. Григорий Владимирович спрашивал, Тимофей, замкнутый в себе, как бабочка в коконе, односложно отвечал. Как-то за завтраком отец не выдержал и повысил голос, но добился лишь того, что сын выскочил из-за стола и не появился ни к обеду, ни к ужину; уже ночью его нашли в крестьянской избе. Признаться, Григорий Владимирович испытал облегчение, когда вакации закончились, хотя и не пожелал себе в этом признаться. Он сам отвез Тимофея в Киев и на обратном пути заехал к Заславским, впервые после случившегося скандала. Владислав Карлович встретил его радушно и вообще суетился сверх меры, будто вина за происшедшее лежала именно на нем. Впрочем, вскоре его поведение разъяснилось. Когда Осадковский, соблюдя все приличия, то есть употребив наливки, поглядев в трубу на Луну и звезды и поговорив о видах на урожай, поинтересовался Александрой Владиславовной, он услышал, что Заславский уполномочен дочерью передать ему, что она считает свое решение выйти за него замуж ошибкой и просит ее извинить; при том она сохраняет к нему дружеские чувства, et cetera...
Не заезжая домой, Осадковский направился в Винницу, где трое суток тяжко пил (чего за ним раньше не замечалось), а завершил разгул в публичном доме на Подольской улице. Промотав тысячу с лишком рублей (траты винницких властей на образование составляли в это время ок. 1300 руб. в год. —
А на родине Григория Владимировича, в Тифлисе, разворачивалась другая драма. И да простит читатель длинную лоскутную цитату из воспоминаний человека, в то лето 1892-го еще никому не известного.
«...Я познакомился с хористкой Марией Шульц, очень красивой девушкой, но, к сожалению, великой пьяницей.
Однажды, в трудные дни голодовки, она предложила мне поселиться у нее. Она очень нравилась мне, хотя лицо ее отекло от пьянства и в поведении было что-то размашистое, неприятное. Но я чувствовал и видел, что у этого несчастного человека сердце доброе и милое. Когда я сказал ей, что нам неудобно будет жить в одной комнате, она просто заметила:
— Ну, какое же неудобство! Когда вы будете раздеваться, я отвернусь, а когда я буду раздеваться — вы отвернетесь!
Это показалось мне достаточно убедительным, и я переехал к ней, в маленькую конурку. Мария спала на кровати у одной стены комнаты, а я — на полу, на какой-то мягкой рухляди у другой. Вполне естественно, что мы через неделю перестали отворачиваться друг от друга. У нее были кое-какие сбережения, но, разумеется, мы скоро проели их. Потом она стала таскать в заклад свои юбки, простыни, и, наконец, мы очутились с нею в темном подвале без окон, куда свет проникал только через стекло в верхней филенке двери. Мучительно стыдно было мне жить на средства этой девушки, и велика была радость моя, когда я получил заработок. Теперь я жил «семейно». Возвращаюсь со службы, а Мария готовит на керосинке борщ и поет. Подвал наш чисто выметен. Мы начали понемножку заводить кое-какие хозяйственные веши. Но мне было ужасно тяжко видеть Марию почти каждый вечер пьяной. Я уговаривал ее бросить пить. Да и сама она, я видел, хотела бы отделаться от пьянства, но воли у нее не хватало. И я добился того, что она стала прятать водку под кровать, напиваясь ночью, когда я засыпал. Так мы и жили жизнью, в которой было кое-что приятное, но которую я не пожелаю даже и недругу...
Но тут случилось нечто неожиданное. Давно уже сослуживцы мои говорили мне, что у меня хороший голос и что мне следовало бы поучиться петь у местного профессора Усатова, бывшего артиста императорских театров. И вот... я вдруг решил:
— Пойду к Усатову! Чем я рискую?..
Он пригласил меня в зал, сел за рояль и заставил меня сделать несколько арпеджий. Голос мой звучал хорошо.
— Так. А не поете ли вы что-нибудь оперное?
Так как я воображал, что у меня баритон, то предложил спеть арию Валентина. Запел. Но когда, взяв высокую ноту, я стал держать фермато, профессор, перестав играть, пребольно ткнул меня пальцем вбок. Я оборвал ноту. Наступило молчание. Усатов смотрел на клавиши, я на него — и думал, что все это очень плохо. Пауза была мучительная. Наконец, не стерпев, я спросил:
— Что же, можно мне учиться петь?
Усатов взглянул на меня и твердо ответил:
— Должно...
Домашние мои дела шли довольно плохо. Моя подруга становилась все более несдержанной, и я ничем не мог помочь ей. В пьяном виде она была довольно сварлива, и часто это ставило меня в положения, которых я хотел бы избежать. Однажды она поругалась с женою городового, жившей на нашем дворе. Городовиха назвала ее кличкой, зазорной для женщины. Я, в свою очередь, обругал городовиху, а вечером явился ее супруг, начал угрожать мне, что упечет меня туда, куда Макар не гоняет телят, ворон не заносит костей, и даже еще дальше. Наконец, он бросился бить меня, но, хотя я и очень боялся полиции, однако опыт казанских кулачных боев (приобретенный на тех самых полях, где разминался Алексей Смурнов, он же Наумов. —
Дом, в котором жил я с Марией, был густо набит странным сортом людей... Какой-то бородатый, свирепого вида человек, одетый всегда в белую блузу и почти всегда полупьяный, любил науськивать на меня свою собаку... Собака у него была большая и тоже свирепая. Бывало, иду я по двору, а он убеждает собаку:
— Гектор, возьми его, дьявола, пиль, Гектор! Кус и его, шарлатана!..
Мне было тяжело среди этой дикой публики, а Мария делала мою жизнь еще более тяжелой, пропивая веши, со всеми ссорясь. Однажды, проходя мимо какого-то духана, я увидал, что она пляшет лезгинку, а трактирные обыватели гогочут, щиплют ее, пьяную и жалкую. Я увел ее домой. Но она злобно сказала мне, что когда мужчина пользуется услугами женщины, он должен платить ей за это, а я — голоштанник и могу убираться ко всем чертям. Мы поругались, и Мария уехала в Баку. Очень огорчил меня ее отъезд. Она была единственным человеком, с которым я мог поделиться и горем, и радостью. Не скажу, что я очень любил ее, и не думаю, чтобы она меня любила, — нас, вероятно, связывала общность положения: но это все-таки была крепкая, дружеская связь. А кроме того, женщина... всегда являлась для меня силой, возбуждавшей лучшее в сердце моем».
Да, да, да! Федор Иванович Шаляпин пишет именно о Машеньке, потерянной Георгием Денисовичем и Руфиной Михайловной внучке. Мать ее Ульяна, недолгая жена Мишани Шульца, уже лет шесть как умерла, отчим, выслужившийся в офицеры из кантонистов, был человек ей чужой, да к тому ж выпивоха. Была Машенька хороша собой, славно пела и рано привлекла к себе мужское внимание. В пятнадцать лет ее соблазнил штабной писарь, потом были еще кавалеры. Так бы и пошла по рукам в гарнизоне, затерянном посреди русских просторов, но один из ухажеров повез ее прогуляться на ярмарку в Курск, когда там набирался хор в «итальянскую» труппу, о чем сообщали объявления на столбах. Ради смеха Машенька, певшая по праздникам в гарнизонной церкви, завернула на прослушивание, неожиданно была принята и к отчиму уже не возвратилась. За три года она изъездила пол-России, переменила несколько трупп и, наконец, осела в Тифлисе, зарабатывая на жизнь пением в ресторане. Любовники не переводились, постоянный мужчина отсутствовал. Одиночество скрашивала вином, которое научилась пить не хуже отчима.
Странствуя, она оказалась в Мариуполе, разыскала там бабушку с дедушкой. С тех пор прилежно писала им письма, в которых отчаянно приукрашивала свое житье-бытье и на слезные просьбы стариков приехать погостить, а то и насовсем отвечала неопределенно. Вскользь сообщала о Феденьке...
До знакомства с Шаляпиным, который, кстати, много позже написал об этих днях: «Голодать в Тифлисе особенно неприятно и тяжко, потому что здесь все жарят и варят на улицах», — Мария жила вполне устроенно. Впервые увидела его на открытой сцене, где Феденька «усердно пел, получая по 2 рубля за выход, раза два в неделю». Высокий, приятной наружности парень ей сразу понравился. Может быть, она почувствовала его будущую звездную судьбу или же просто полюбила — как знать? Еще раз вспомним: «...сказала мне, что... я — голоштанник и могу убираться ко всем чертям. Мы поругались, и Мария уехала в Баку». Прогнала его, а уехала сама. Любила, любила, должно быть!.. Потому и бежала с насиженного места, чтобы от него подальше — Феденька-то любил ее
[ 1893] Расстались они в начале осени, а весной следующего года Мария постучалась в дом Шульцев в Мариуполе; за ее спиной переминался с ноги на ногу мужчина в жидком пальтишке и рваных сапогах. Он был представлен цирковым актером Михаилом Умрихиным, а главное, мужем; следовательно, она теперь была Умрихиной. Засуетившиеся старики стянули с Машеньки видавшую виды лисью шубу и обнаружили выпирающий живот. В мае родилась девочка Катенька, и здесь есть некоторая загадка. Умрихин, давший Катеньке фамилию и отчество, вряд ли мог быть ее отцом, поскольку познакомилась с ним Мария в Ростове месяца через два после бегства из Тифлиса; а вот Феденька Шаляпин, с которым она рассталась девять месяцев назад, годился в отцы в самый раз.
[ 1894] Первый год жизни Катеньки выдался несчастливым. С появлением четы Умрихиных воздух дома Шульцев пронизало постоянное ожидание скандала. Умрихин нагло дармоедничал, требовал на выпивку. Пьяный, пускался в плоские рассуждения о своей артистической сущности, а потом засыпал, сползши под стол. Мария заглядывала в рюмочку вместе с ним. Старики не выдерживали, начинали назидать, и доходило до жуткого крика. Порой Георгий Денисович проявлял твердость и денег не давал; тогда Умрихин шел на рыбный привоз, где за водку развлекал публику ходьбой на руках. Когда он отправился с бродячими циркачами на заработки в Таганрог и сгинул без следа, никто особенно не огорчился.
Мария пропажи супруга как будто не заметила. Пила она каждый день, старики не могли ей помешать. Прятали деньги — она выносила вещи; ходили за ней по пятам — вообще исчезала из дома, добывала деньги на стороне и возвращалась, едва волоча ноги. Руфина Михайловна однажды заперла ее, но себе на горе — внучка устроила непритворное буйство и высадила стекло. К середине весны Мария допилась до анчутков и стала прятаться в темную кладовку, чтобы не попасться наводнившим дом людям с топорами. Почерневшая липом, с безумным взглядом, в свои двадцать с небольшим она походила на старуху. Наконец ее свезли в больницу для душевнобольных, а через несколько дней к Шульцам прибежал санитар. Когда он развернул платок, в котором лежали нательный крестик на цепочке и на другой цепочке — серебряная монета, Георгий Денисович и Руфина Михайловна все поняли.
Смерть внучки подкосила стариков. В канун праздника Покрова, на восемьдесят пятом году, умер Георгий Денисович. Руфина Михайловна пережила его на два часа. Жили долго и не всегда счастливо и умерли в один день...
Катенька осталась полной сиротой. И тут на первый план вышли дальние родственники и сожители Шульцев по дому Шаповаловы. (Между прочим, глава семьи актер и антрепренер Василий Шаповалов создал первый в Мариуполе профессиональный театр.) Над Катенькой учредили опеку, а бумаги, оставшиеся от Шульцев, и среди них тифлисские письма Марии, сложили в пакет. Когда имя Шаляпина загремело по России, об этих письмах вспомнили, и упоминаемый в них человек мало-помалу сделался домашним мифом, хотя существовал отнюдь не мифически: и слава его росла, и статьи о нем вырезались из газет и вкладывались в тот же пакет. Потом произошла революция, Федор Иванович отбыл за границу и стал чуть ли не врагом советской власти. В доме Катеньки, уже Екатерины Михайловны, о нем вспоминали редко и все больше шепотом, а пакет с письмами и вырезками отправили на дальние антресоли в одной коробке с орденом св. Станислава (3-й степени, с мечами), которого Георгий Денисович удостоился за «неутомимые труды и самопожертвование при выполнении операций и оказании помощи раненым и контуженым под огнем врага во время бомбардировки Севастополя».
Там пакет пролежал до войны и в сентябре 1943-го при бегстве немцев из Мариуполя сгорел вместе с домом — зондеркоманды напоследок развлекались, опрыскивая улицы из огнеметов...
Но мы забежали вперед на пятьдесят лет. А в те дни, когда Катенька делала первые шажки под надзором тетки Веры Шаповаловой (сколько там юродной, и не разберешь), мимо окон их дома дважды вдень пробегал розовощекий гимназист Ванечка Васильев, будущий муж Катеньки. [май 1894: ияр 5654: зу-л-каада 1311]
[октябрь 1900; хешван 5661; раджаб 1318] Последняя осень века выдалась в России теплой. Впрочем, с летосчислением, как и столетие спустя, вышла путаница: многие полагали, что новый век уже наступил. Выразительная перемена дат породила уйму необоснованных надежд и еще больше необоснованных тревог. Конь бледный мерещился на российском горизонте, но чем чаще его поминали, тем менее страшным он выглядел. Русская интеллигенция вступала в пору замечательного бреда, в котором апокалипсис мешался с революцией, а кое-кто ссужал р-р-революционеров, будущих своих могильщиков, деньгами. Не избежал соблазна и Федор Иванович: вняв увещаниям Горького, тоже отстегивал от своих гонораров на дело борьбы рабочего класса.
Студенты Киевского университета Тимофей Осадковский и Иван Васильев были, конечно, в курсе сладко-тревожных ожиданий и сами не избежали их влияния. Казацкие дети Степан Петров и Ефрем Малыхин подобных глупых мыслей в голове не держали. Воображение дает сбой при попытке представить тесное общение не знающего азбуки Ефрема и претендующего на утонченность Тимофея Осадковского, который зачитывался poetes maudits. Правда, и с Иваном Тимофей едва ли нашел бы общий язык. Они, несомненно, сталкивались в университетских коридорах, но так и не познакомились — и, может быть, оно к лучшему.
Без пяти минут юрист Тимофей Осадковский придерживался либеральных взглядов, имел невысокое мнение о царе и склонялся к атеизму. Он был язвителен, но до того желчен, что сказанное им редко вызывало смех. Будущее России он видел в европеизации со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ванечка Васильев, студент первого курса историко-филологического факультета, был полной его противоположностью. Алексос № 8, хотя и подался в расстриги, сына воспитал в духе глубокой веры, а поскольку вера эта была православная, то включала в себя как важный ингредиент почтение к самодержавной власти и понимание ее как единственного возможного для России способа правления. Сын грека и еврейки, Ванечка Васильев без тени сомнения считал себя русским патриотом и с юношеским пылом рассуждает об особом российском пути; притом, признаться, не испытывал пиетета перед русским мужиком — существом, по уходящей народнической терминологии, исключительной духовной красоты. Ванечка полагал мужика главным тормозом развития страны и доходил в спорах до утверждения, что его следует не просвещать, а ломать через колено по методе Петра Великого. (Когда он горячился, становился заметен малороссийский акцент.) Но все это было на словах, потому что в силу доброго нрава сам Ванечка никого ломать не собирался. Поостыв, он обычно приводил примеры, на которые следует равняться мужику, и первым в ряду тех примеров стояло вольное казачество.
Наурским казакам Степану Петрову и Ефрему Малыхину эти ученые дефиниции, вероятно, показались бы полной тарабарщиной. Впрочем, оба кичились своими казацкими корнями и простого мужика тоже не уважали. На этом сходство Степана и Ефрема заканчивалось, и начинались различия, идущие с самого их происхождения. За Степаном стоял сплоченный род, да, почитай, по всему Тереку у нею жили свойственники: дом его был полная чаша, сами с хозяйством управиться не могли и нанимали батраков. Ефрема же, пятилетним, дабы легче было прокормить младших детей, отвезли к прадеду Егору. Изредка его навещал отец, нанявшийся на керосиновый завод в десяти верстах от Грозного. — являлся в промасленной рубахе, неизменно пьяный. С матерью Ефрем виделся редко; Маня так и не выучилась связно говорить по-русски, он ее отчаянно стеснялся.
Прадеда, глухого, неясно мычащего, он сперва сильно боялся; потом привык, перенял ремесло. Умер прадед позапрошлым летом, чуть-чуть не успев разменять последний в сотне десяток. Похоронив его, Ефрем подался на заработки и в Калиновской приметил Вареньку Авдулину, а поскольку он все-таки был сын Пашки Малыхина (и, значит, наследовал некоторую лихость), то без долгих разговоров умыкнул ее по горскому обычаю. Больших восторгов зять-голодранец у родителей невесты не вызвал, однако делать было нечего, и по тому же горскому обычаю вслед за похищением последовала шумная свадьба. На жительство молодые отправились в Наурскую. Там Ефрем быстро поставил дом на околице и зажил отдельно от родителей и младших братьев.
[ 1901] А после первых в двадцатом веке Святок женился Степан. Невесту с неказацким именем Христина, дочь путевого обходчика Кожинова, привез из-под Грозного. С приданым доставили две связки книг. «Ох, и хлебнет Степка горя с грамотейкой!» — судачили наурские бабы.
Свадьбу омрачила смерть деда. Накануне Филипп Лонгинович был хоть куда и в шутку, несмотря на хромоту, пытался плясать с молодухами, а тут за столом поник на плечо соседа. Решили, что старика сморил чихирь, перенесли его в спаленку, накрыли периной. Но когда к вечеру вспомнили о нем, он лежал закоченевший уже.
В этот год, в октябре, умер Григорий Владимирович Осадковский. Тимофей, только что вышедший из университета, оставил хлопоты о месте в судебной палате и отправился в Вишенки.
В последние годы Григорий Владимирович опустился, растолстел и обрюзг и, что куда хуже, заигрывался в картишки. Периодически пускался в загулы, распутничал, но разврат его был какой-то уж очень тоскливый. Он мрачно напивался, бил посуду в ресторации и заканчивал день в объятиях Зизи (в миру Маруси Вареник) в известном доме на Подольской. По возвращении в имение опять напивался и лупил, что есть мочи, сожительницу Мину, потом, в просветлении, обращался к хозяйству, но быстро остывал. Как-то между делом он перестал выращивать свекловицу и отдал за бесценок пришедший в упадок сахароваренный завод. В поля не выезжал, даже из комнат почти не выходил — валялся на диване и почитывал выписанные из Петербурга книги и журналы. И умер, между прочим, на том же диване за чтением дурного французского романа в дурном же переводе.
Отношения его с сыном давно разладились. Виноват в этом был конечно же Тимофей, принявший в общении с Григорием Владимировичем иронический тон. Попытки отца объясниться наталкивались на непреодолимую стену. Григорий Владимирович сник и при редких приездах сына немотствовал. Но четырежды в год посылал ему крупные суммы — достаточные, чтобы сын не думал о деньгах. И Тимофей был потрясен, узнав, что в наследство получил одни долги, а над имением нависла угроза ареста. Отцовская сожительница, похоже, не зря терпела побои. Наутро по прибытии, когда Тимофей ломал голову, как бы ее поаккуратнее выставить из дома и не обидеть предложением денег, она явилась к нему сама и предъявила подписанную Григорием Владимировичем закладную крепость с просроченными обязательствами. Тимофей пришел в бешенство, объявил представленную бумагу фальшивой и чуть было не дал волю рукам; когда же он особенно распалился, в комнату вошли невесть откуда взявшиеся двое крепких чернявых мужчин. Мина криво усмехнулась:
— Позвольте, сударь, представить: мои братья!..
Пришлось Тимофею сесть и внимательно прочитать закладную. Тут его словно ударило: отец умер в день начала исполнения обязательств. Тимофей вообразил, что Григорий Владимирович наложил на себя руки, и, хотя позже никаких доказательств самоубийству получить не сумел, навсегда остался при этом мнении. В тот вечер он нашел в отцовских вещах браунинг (пистолетик был маленький, дамский) и с трудом отогнал мысль пойти к Мине, приставить дуло к виску в нежных кудельках и отобрать закладную. Он ясно представил, как все произойдет: Мина закричит, на помощь прибегут
Несколько дней после этого он раздумывал, не отказаться ли от наследства. Но когда закладную представили ко взысканию, сам взялся вести дело и разными ухищрениями оттянул решение до весны следующего гола.
[ 1902] В мае тем не менее явились судебные приставы: Вишенки описали и передали в управление Мины с правом пользоваться доходами имения. Тимофей перебрался в винницкую гостиницу. Публичную продажу назначили на июль, потом перенесли на осень. Деньги Тимофея таяли, однако он надеялся, что торги дадут сумму значительно выше, нежели указанная в закладной. Увы: продажная цена даже не перекрыла заклад, имение перешло к Мине, а он не получил ни копейки.
5 (14) ноября переставший быть помещиком Тимофей пришел с торгов в гостиницу и вытряхнул на стол содержимое портмоне: начального капитала его новой жизни набралось с мелочью сто двадцать рублей. Он прикинул, сколько уйдет на дорогу до Киева и квартиру на Лютеранской улице, которую, уезжая в Вишенки, оставил за собой, заплатив вперед за три месяца, а по их прошествии послал домовладельцу денег еще. Нынче долг за квартиру вырос до восьмидесяти рублей — прежде мизерной для него суммы. Вычтя их из своей наличности, он ненатурально рассмеялся (так смеются иногда в расчете на публику, но он то был в номере один), и смех плавно перешел в истерику. Тимофей метался по комнате, переворачивая стулья — и смеялся, плакат, выкрикивая проклятия. На шум прибежали гостиничные служители, он набросился на них с кулаками: его повалили, связали простынями, оттащили в расположенный по соседству участок. Но полицейские, обнаружив, что нарушитель порядка прилично одет и совершенно трезв, взыскали с него плату за беспокойство и отпустили на все четыре стороны. Тимофей вернулся в гостиницу, расплатился с хозяином за разбитое зеркало, дал на чай всем якобы пострадавшим при скандале.
Он был вполне спокоен, ибо уже принял решение. Отцовский браунинг холодил через карман бедро. То, что пистолетик маленький, казалось важным: почему-то думалось, что умирать будет не больно.
Но сначала следовало завершить дела в Киеве. Тимофей приехал на вокзал, взял билет во второй класс и, не зная, чем занять себя в ожидании поезда, вышел на привокзальную площадь. Навстречу ему двигался кругленький господин средних лет, который держал на вытянутой руке промасленный кулек с пончиками. Вдруг господин расплылся в улыбке:
— Тимофей Григорьевич!..
Тимофей поморщился.
— О да, вы меня вряд ли помните. В пору нашего с вами знакомства вы были мальчиком. Зато я вас помню отлично, выдающиеся надежды подавали. Позвольте представиться: Ручейников Федор Романович, в прошлом не раз выполнял финансовые поручения вашего батюшки, а ныне служу у графа Потоцкого. — И, не давая Тимофею вставить хотя бы слово, затараторил: — Как же-с, знаю, знаю! Ужасная история, жиды вконец распоясались: обнаглеть до того, чтобы оттяпать вотчину! Вот до чего нас довели либеральные идеи и мало ли еще до чего доведет! Чем думаете теперь заниматься? В Киев направляетесь? Вы, кажется, юрист, вам сам Бог велел в Киев ехать — адвокатский язык, как известно, и до Киева доведет. Ха-ха-ха! А то, если угодно, могу составить протекцию к графу, он как раз в имении проездом из Варшавы в Петербург, и я направляюсь к нему с отчетом. Граф, к слову сказать, крупнейший винницкий помещик. Позавчера уездное дворянство устроило вечер в его честь, еще тот, доложу вам, собрался паноптикум, измельчало русское дворянство. Но вы небось думаете: какого рожна это посконное рыло, этот плебей взялся рассуждать о дворянстве? Так право имею: отец мой пускай худородный, но дворянин, а матушка из Бестужевых. Да, да, из натуральных Бестужевых... Угощайтесь! — Ручейников перехватил кулек свободной рукой.
— Составьте, — сказал Тимофей.
— Что? — не понял Ручейников.
— Составьте протекцию к графу, если не врете, конечно. Благодарен буду...
В дни, когда Тимофей надумал свести счеты с жизнью (что так соответствовало увлечению Бодлером и Малларме), в терской станице Наурской делал ранние шаги десятимесячный Васятка, сын Степана и Христины Петровых. Опасения Христины, что сросшиеся на правой ножке два пальчика помешают ему ходить, оказались напрасны. Дед Кожинов справил внуку красные ботиночки. Васятка уморительно топотал ножками, около скрипучей половицы останавливался, прислушивался к звуку.
Ефрем Малыхин к концу года был уже отцом двоих детей. Они с женой Варенькой жили в достатке: одностаничники признали в Ефреме хорошего плотника, и работы у него было хоть отбавляй. С завидной регулярностью у его крыльца возникал вернувшийся в Наурскую отец (борода седая, но для всех по-прежнему Пашка), клянчил на водку. Сердобольная Варвара выносила чарку на подносе, Пашка в знак благодарности ударял себя в грудь, на которой звякал крест, полученный во времена оные за Ардаган. [декабрь 1902; тевет 5663; шаввал 1320]
[февраль/март 1904; адар 5664; зу-л-хиджа 1321] По мере того как Ефрем Малыхин поднимался, становился уважаемым казаком. Степан Петров превращался во всеобщее посмешите.
Причиной была Христина. Невзлюбили ее наурские бабы, хором решили, как пригвоздили: шибко умная, высоко себя ставит. А дальше каждое лыко ладилось в строку. Общественное мнение ничего хорошего в Христине не обнаружило: ни стати (как, к примеру, у той же Варвары Малыхиной) — грудка под платьем едва угадывается; ни домовитости особенной; ни чтобы с бабами спеть — голосок тихий, в трех саженях не слышен; и главное — книги окаянные, от которых одно беспокойство ума. Что Васятке сказку по бумаге читала, а не рассказывала, как все бабы, и то ставили в вину. Старания Христины расположить к себе соседок сделали только хуже. Как-то вечером на лавочке взялась пересказывать им прочитанное. «Казаков» бабы выслушали с интересом, прослезились, когда дошло до ранения Лукашки, Христина воодушевилась — изложила историю Катюши Масловой. Но героиня «Воскресения» не вызвала сочувствия, да еще совместилась в бабьем воображении с самой Христиной. По станице пошли сплетни.
Агафон Филиппович, продолжающий блюсти правильную жизнь, впал от пересудов вокруг невестки в панику. Степан был призван к ответу, но вместо того, чтобы, по указке отца, урезонить жену, сделался перед ней как побитый пес — понимал, что возводят на Христину напраслину. И затосковал, и обратился по русской привычке к водке, и в пьяной мге, безвольный, подпадающий под любое влияние, тоже видел в Христине причину злополучия.
Развязка случилась вдруг. Как-то перебравшему чихиря Степану почудилось в скабрезной похвальбе парней имя Христины. Не раздумывая, выхватил шашку. Парни разбежались, но злость требовала выхода. Он явился домой, с порога заорал:
— Скажи, путалась с кем или нет?!
Христина оцепенела, и ее молчание показалось ему доказательством. «Виновата, виновата!» — взорвалась в голове Степана пьяная мысль. Наотмашь ударил жену, сбил на пол. Потом ухватом бил упавшую, молотил, как хлебный сноп. Христина не защищалась, даже не закрывала лицо...
Несколько дней она была между жизнью и смертью. Степан сам ухаживал за ней: о происшедшем молчали. А когда встала на ноги, сообщил, что записался на войну с японцами.
— К отцу отправь меня, — молвила Христина, не спросив ни о чем.
...Христина с Васяткой громоздились на узлах со скарбом. Степан в полном воинском облачении ехал на коне. Иной раз брал к себе Васятку, давал подержать поводья. У тестя Трофима Наумовича не задержался. Переночевали с Христиной последний раз, а утром отбыл в Грозный на сборный пункт. Там их команду вместе с лошадьми погрузили в вагоны и повезли во Владикавказ. Степан сидел у приоткрытой двери, курил. Мелькнул тестев дом — на крыльце стоял Васятка. Или примерещилось?
[ 1905] Степан погиб в январе у китайской деревни Санвайзы, точнее сказать — пропал. Слетел с коня при атаке, а его 1-й Сунженско-Владикавказский полк поскакал дальше.
В этой несчастливой войне русские войска последовательно потерпели поражения на реке Ялу, в районе Цзиньчжоу, под Вафангоу, у Ляояна; и наконец начальник Квантунского укрепрайона генерал Стессель сдал Порт-Артур (в русских источниках обычно: «предательски сдал»). Затем провалилось контрнаступление при Сандепу, рухнула оборона под Мукденом и — как апофеоз русского унижения — погибла в цусимской пучине пришедшая с Балтики эскадра адмирала Рожественского.
Вопиюще бездарные действия генералов свели на нет экономическое и военное преимущество России и заставили Николая II пойти на мировую. Побежденный всегда виноват и должен понести наказание: трагическая судьба страны в двадцатом веке была предопределена. Большевики торжествовали. «Русский народ выиграл от поражения самодержавия», — писал Ленин в статье «Падение Порт-Артура». А коли выиграл народ — то ура!
В октябре эшелон, в котором возвращался с японской войны вольноопределяющийся Иван Васильев, застрял из-за стачки железнодорожников на разъезде в двадцати верстах от Самары. Раздосадованные задержкой солдаты были близки к неповиновению, а офицеры из тех, что помоложе и погорячее, предлагали идти на Самару пешим маршем. Исполняющий обязанности командира полка подполковник Желебов пресек глупые разговоры, приказал удвоить караулы и послал верхом нарочного в штаб дивизии, который, по всем соображениям, уже прибыл в Самару. Нарочный вернулся с полдороги, в синяках и без лошади, — его поворотили вооруженные люди. «Пакет, ваш бродь, главное, пакет сохранил», — бормотал несчастный, возвращая Желебову его собственное донесение. Желебов отослал солдата в роту и направился проверить охранение, но не прошел и двух вагонов, как ему под ноги вывалился человек в железнодорожной тужурке.
— Что здесь происходит?! — прогремел Желебов, хватая выпавшего из вагона за шиворот и с опозданием замечая, что у того лицо разбито в кровь.
— За конституцию агитирует, — пояснил спрыгнувший на насыпь фельдфебель Куркин. — Что, крысы тыловые, удумали!.. В том, что японцы нас побили, говорит, царь виноват, а потому царя долой, правительство долой, помещиков и заводчиков долой и да здравствует революция. А солдаты слушают, дураки. Деды их жили без конституции, и внуки проживут...
— Цыц! — прикрикнул подполковник. — Этого арестовать и на гауптвахту.
После чего раздумал гулять вдоль эшелона, вернулся в штабной вагон и полночи пил в одиночестве. А ближе к утру, когда ординарец доложил о прибывшей для переговоров депутации забастовщиков, застрелился.
Пьяное ли затмение, воспоминание ли о позоре поражения, страшное ли предвидение оскорбительного галлипольского существования заставило уцелевшего в окопах кадрового офицера пустить себе пулю в висок — никогда не узнать.
Эта сходная с дезертирством смерть повлияла на Ивана Васильева необъяснимым образом. Прежде поражение в войне казалось ему дикой случайностью. Он испытывал злость и недоумение, задавался вопросами и не находил ответов. Гибель подполковника расставила все по местам. Иван вдруг понял, что задавать вопросы бессмысленно и надо просто бежать в другую жизнь (то есть в ту жизнь, которой жил до войны; наивный, не понимал, что той жизни уже не будет).
— Слабак! — сказал о Желебове исполняющий обязанности начальника штаба полка капитан Шонберг (все командиры были и.о. в этом потрепанном японцами полку, предназначенном к расформированию, как старое железо к переплавке), принял командование и приказал: — Депутацию арестовать! Агитатора, что задержали вчера, к стенке!
И понеслось! Откуда ни возьмись появился паровоз, эшелон продолжил движение и к вечеру прибыл в Самару. Депутацию и агитатора, чье время, видать, еще не пришло (запомним: Мандрыкин его фамилия; мы еще встретимся с ним в главе Ер), отпустили. Да и как было не отпустить, когда за несколько часов до прибытия эшелона телеграф отстучал сообщение о монаршем манифесте, обещавшем дарование «незыблемых основ гражданской свободы». По стране покатились волны неподдельного счастья. Ликовали либералы, ибо считали цель революции достигнутой; ликовали большевики, ибо видели в манифесте предвестие своей победы; ликовали обыватели, ибо привыкли откликаться на телодвижения власти ликованием; ликовали не в ногу со своими питерскими и московскими собратьями провинциальные пролетарии, хотя плохо понимали, с чем эти самые свободы едят; и ликовало бы наверняка крестьянство, если бы ему толково объяснили, почему следует ликовать... А Желебова запаяли в методический ящик, с мрачной торжественностью погрузили в багажный вагон и отправили к семье. В оркестре полка не доставало трети музыкантов; при прощании играли не в лад, заполняя неурочные паузы рыданием тарелок.
Весной при уточнении списков боевых потерь подполковника объявили павшим за веру, царя и отечество при усмирении мятежа. Герою — слава!
А Иван отказался держать экзамен на прапорщика и, навестив в Мариуполе отца, отправился восстанавливаться в университете. В краткую мариупольскую неделю познакомился с Катенькой. Туманным вечером на залитом в парке катке он принял ее в хилом свете фонарей за взрослую барышню, назначил свидание на бульваре, и, что забавно, барышня, которой еще не исполнилось тринадцати, явилась — но не одна, а с кузинами — дочками тетки Шаповаловой. Вышел полный конфуз.
— Ну и где же мы будем гулять? — поинтересовалась Катенька, подавая ему руку в белой с кружевами перчатке, взятой из теткиного сундука. — А мороженым вы нас угостите?
Кузины хихикали. Иван стоял столбом. И тут увидел сестру Веру, идущую навстречу со своими дочерьми; старшая была ровесницей Катеньке.
— Я сейчас... сейчас... — пробормотал он, попятился за кусты в снежных шапках и дал позорного деру.
— Вы куда, куда?! — закричали кузины звонко.
— Наверное, живот подвело, — констатировала Катенька.
Чуть больше двух лет прошло с того дня, когда в патриотическом задоре Иван покинул университет и записался в армию. Уезжал восторженный румяный юноша, вернулся мужчина с седой прядью в черных волосах: на груди два Георгия. Первый крест получил за то, что при Мукдене в хаосе ночного отступления держали позицию. Второй — под конец кампании за участие в вылазке: в зарослях гаоляна напоролись на японскую разведку и вырезали ее подчистую (возможно, гены Алексосов, метателей ножей, спасли ему жизнь). Самурайский кинжал, добытый в бою трофеем, Иван носил на поясе в самодельных ножнах и лишился его, когда проезжал через Москву. Намеревался провести здесь пару дней, а завяз из-за бунта на три недели.
Именно этих трех недель не хватило ему, чтобы проститься с умирающей в Мариуполе матерью.
Угораздило прибыть в Москву утром 7 декабря. Выйдя на Каланчевскую площадь, прочитал на столбе листовку: «Московский Совет Рабочих Депутатов и Группа Российской Социал-Демократической Рабочей Партии и Комитет Партии Социалистов-Революционеров ПОСТАНОВИЛИ: объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 час. дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание». Так что поезд, которым он приехал, был из последних. В этот же день московский генерал-губернатор Дубасов объявил в городе и губернии чрезвычайное положение.
Делать было нечего. Оставив вещи у дальних родственников по материнской линии, которые жили близ Миусской площади и здесь же держали пекарню на паях с компаньоном. Иван пустился зевакой по городу. Он шел от митинга к митингу, рассматривая плакаты и вслушиваясь в лозунги, пока рабочие дружинники не сочли его подозрительным. Ивана отвели к проходной бумаготкацкой мануфактуры Шапова, обыскали и нашли под шинелью кинжал. «Провокатор. — вынесли приговор, кинжал отобрали, а его заперли в будке сторожа. — После митинга разберемся». Но пока говорили речи, Иван выбил ногой хлипкую дверь и сбежал. И правильно сделал: в эти дни по приговорам наскоро сколоченных рабочих судов расстреляли немало народа.
Впредь он не рисковал, любопытство удовлетворял расспросами. Дворник божился ему, будто своими глазами видел, как стреляют пулеметы с колокольни Страстного монастыря. Иван не поверил, но назавтра завязалось того хуже: невдалеке забухали орудия. Родственники Ивана в опасении грабежей повесили на пекарне замок, но под утро в дом вломились люди с винтовками и потребовали начать выпечку хлеба. Пока испуганные хозяева разогревали печи, эти же люди прикатили трамвайные вагоны, столкнули с рельсов под окном отведенной Ивану комнаты и принялись заполнять пустоты всяким хламом; какой-то парень делал на розвальнях рейс за рейсом, свозя с округи скамейки и тротуарные тумбы.
Ночью на баррикаде жгли костры, пьяно кричали. В приоткрытую форточку Иван слышал, как хриплый простуженный голос говорил, что солдаты отказываются стрелять в рабочих и уже готово отречение царя, дело за подписанием — главное продержаться несколько дней. В ответ закричали «ура», нестройные голоса запели «Марсельезу».
Потом двое суток почти ничего не происходило: утром и вечером с баррикады приходили люди, забирали подносы с хлебом, благодарили, но денег не платили. Изредка на улице показывались казаки, но обходилось без стрельбы. 15 декабря заговорили о прибытии из Санкт-Петербурга Семеновского полка. Вечером Иван увидел со своего наблюдательного пункта подошедшего к баррикаде офицера полиции и с ним артиллерийского поручика; офицер в очередной раз увешал рабочих сдаться, поручик просто стоял, смотрел. С баррикады их обматерили, и они ушли. Вскоре присутствие артиллериста объяснилось: из переулка вывезли пушки, развернули на прямую наводку. Иван подумал, что защитников баррикады берут на испуг и стрелять не будут, но у пушек засуетилась прислуга, и едва он понял, что ошибся, как трижды подряд выстрелили. Ивана осыпало разбитым стеклом, он упал на пол и, выползая по-пластунски в коридор, услышал, как щелкают выстрелы, и ругань, и чьи-то хрипы — словно опять лежал в мукденских окопах... Но теперь не японцы кричали «банзай», а русские люди с русским «ура» убивали русских людей. Когда он вернулся к разбитому окну, все было кончено: на разметанной в клочья баррикаде семеновский офицер прикуривал папиросу.
[1906] Четвертый год Тимофей Осадковский был одним из частных поверенных графа Потоцкого. Мысли о самоубийстве остались в прошлом. Тимофей перегорел, смирился и уже не помышлял о мести тем, кто облапошил Григория Владимировича и сделал нищим его самого. Пожалуй, он хотел забыть об этих людях. И забыл бы, если бы не кругленький господин Ручейников, который навешал Тимофея при каждом удобном случае. Отношения между ними установились неожиданные. Казалось бы, Тимофей должен преисполниться благодарности, однако все сложилось с точностью до наоборот — Ручейникова он не любил, может быть, даже ненавидел.
Привыкший все обосновывать логикой, Тимофей терялся, когда пытался истолковать причину своей неприязни: потом как будто нашел. Кругленький господин Ручейников неустанно изъяснялся о качествах дворянской крови и так часто поминал родство с Бестужевыми, что давит повод усомниться в этом родстве. «Мы, русские дворяне...» — повторял он, карикатурно напоминая Тимофею отца с его генеалогическим копанием и попытками приспособить чужой герб к собственной судьбе.
Кроме того, неясные намеки, связанные с частыми поездками Ручейникова, привели Тимофея к подозрению, что тот совмещает службу у Потоцкого с деятельностью полицейского агента. Доказательств осведомительству не имелось, но хватило догадки — по натуральной либеральной манере Тимофей презирал все связанное с полицией даже предположением.
По мере распространения революционной лихорадки Ручейников все чаше пускался в рассуждения о евреях. «Попляшем мы, когда пейсатые вотрутся в правительство!» — повторял он, полагая в Тимофее близкого по мысли собеседника. А как-то объявил, что вступил в «Союз русского народа».
— Почему бы вам, Тимофей Григорьевич, не составить мне компанию? — сказал он. — Мы, русские дворяне, обязаны поставить заслон на пути жидов. Иначе не ровен час... Попляшем мы, ох попляшем, когда пейсатые возьмут бразды!
— Да я в общем... не знаю... — замялся Тимофей. — Я не люблю быть в обществах.
В его голове творилась неразбериха Воспитание обязывало сторониться евреев, а потеря Вишенок давала вескую причину их не любить. Но либеральный образ мыслей, которым он очень дорожил (как единственным, что осталось от прежней жизни), отрицал антисемитизм; к тому же корень российских бед Тимофей видел не в евреях, а (тут уж приходится повторяться) в самодержавии. Но прямо возразить Ручейникову он не решился.
Кругленький господин понял невнятный ответ по-своему: вел душеспасительные беседы, уговаривал...
В февральский день, может быть, в тот самый, когда Иван Васильев познакомился с Катенькой, Ручейников явился взбудораженный:
— Узнал, Тимофей Григорьевич, о ваших обидчиках!.. Хранят в усадьбе оружие, ироды! Хочу предложить вам нагрянуть туда...
— Куда — туда? — перебил его Тимофей.
— Да к обидчикам вашим! — удивляясь его непонятливости, воскликнул Ручейников. — Ежели сейчас выберемся, к ночи успеем. Нагрянем и сообщим, что все знаем, а от них, в оплату молчания, возьмем закладную на ваше имение... Это можно провернуть быстро, нотариус предупрежден и едет с нами. Вы вернете вотчину, и меня уж как - нибудь отблагодарите...
— А обидчики мои, что же, сбегут? — опять перебил его Тимофей.
— Не идиот же я! — азартно вскричал Ручейников. — Мои люди второй день ждут у поворота на Вишенки. Не беспокойтесь, они ничего не знают — темные крестьяне... Но уйти иродам не позволят! Полиция намерена арестовать их завтра, а нам бы сегодня успеть — и дело в шляпе! А наутро их возьмут с поличным...
Тень на лице Тимофея заставила Ручейникова замолчать.
— Вон! — взвизгнул Тимофей, чувствуя к щекам прилив крови. — Вон отсюда! Я чувствовал, ох как я чувствовал! Дрянь, сволочь, что вздумал мне предложить... Бестужевы в гробах переворачиваются, когда ты их поминаешь!..
Он схватил лежащую у печи кочергу. Ручейников осознал наконец, что происходит несообразное с его планами, и с превеликим проворством выкатился за дверь. Тимофей выскочил следом, но на оледенелом крыльце поскользнулся и, будто увидев себя со стороны — нелепого, с выбившейся из-под жилета рубашкой, с дурацкой кочергой в руке — остановился, швырнул свое орудие в снег и вернулся в комнату.
Утром хозяин дома застал его спящим за столом; рядом, среди пустых бутылок, валялся браунинг...
Что же до Ручейникова, то его распухшее тело обнаружили весной в овражке неподалеку от Вишенок.
Недолгие хозяева Вишенок сбежали неизвестно куда. Брошенное имение конфисковали и с надлежащей бюрократической процедурой пустили с молотка.
В марте, занимаясь в местечке Ильинцы делом о поджоге, Тимофей познакомился с семьей помещика Казимира Журавного и в три дня сделал предложение его дочери Юлии. В страстном желании изменить жизнь он убедил себя, что влюблен.
При сватовстве, к изумлению, узнал, что Юленька Журавному не родная дочь и что покойная его жена Александра Владиславовна когда-то носила фамилию Быховец, а еще раньше Заславская. Выходит, матерью Юленьки была его несостоявшаяся мачеха. Владислав Карлович Заславский давно умер, разоренное имение продали за бесценок. Вырученные деньги брат и сестра Заславские поделили поровну, после чего Станислав отбыл в Киев, а свою долю Александра Владиславовна употребила на постройку дома, в котором нынче жили Журавный с дочерью. Сам Журавный помещиком только числился; он служил управляющим на сахароваренном заводе (все того же графа Потоцкого), а свои десятины держал в постоянном закладе.
Венчались в винницком костеле капуцинского ордена. Неверующий Тимофей пристально разглядывал пунцовые гирлянды у подножия распятия и, полный отвращения к себе, криво улыбался. Престарелый ксендз заметил его гримасу и укоризненно покачал головой.
Зимой, не доносив до срока, Юленька родила в Ильницах мальчика, названного в честь прадеда Владеком. В жизни Тимофея появился смысл. [6 (19) февраля 1907; 5 адара 5667; 7 мухаррама 1325]
[26 апреля (9 мая) 1910: 30 нисана 5670: 29 раби II 1328] Наурской революция не коснулась. Строевые казаки, принимавшие участие в усмирении бунтовщиков, рассказывали всякие страсти — станичники слушали с раскрытыми ртами, но к себе не примеряли. Даже известие о волнениях на близких Грозненских нефтепромыслах не вызвало у наурцев опасения за свою размеренную жизнь. Утратив за последнюю сотню лет вкус к потрясению государственных устоев, казаки безотчетно отгораживались от всего, что могло привести к переменам. Рабочие под кумачовыми знаменами были им чужды и непонятны. От горцев, по обыкновению, хорошего не ждали, но уважали их как равных; в людях же, притянутых на промыслы возможностью заработков, видели искажение русского человека. Преобразовавшиеся в пролетариев сколки с казачества считались отступниками и уважения вовсе не заслуживали.
Ефрем Малыхин не был исключением из общего правила: привыкший распоряжаться своим трудом, он не мог взять в толк резона забастовки. Рассуждал жестко: бунтуют только бездельники. Укрепляло его в этих мыслях и то, что отец (по-прежнему отзывавшийся на Пашку) находил повеление смутьянов правильным, а их требования справедливыми. Отношения с отцом оставались натянутые. В остальном жизнь Ефрема ладилась. Был он к тридцати голам первый плотник в станице, хорошо зарабатывал и новый дом себе отгрохал хоть кому на зависть. Казаки его любили: компанейский, веселый (это уж наследственное) - по праздникам выкатывал на улицу против калитки бочку вина, угощал прохожих.
Варвара почти каждый год рожала — в 1910-м, 26 апреля, родилась дочь Елена, шестой ребенок в семье. По новому стилю это 9 мая; спустя тридцать пять лет гости Елены Ефремовны начнут дежурно шутить на тему удачно угаданного ее родителями дня рождения.
А в Мариуполе в этом апреле повстречались на улице Иван Васильев и Екатерина Умрихина, замерли на мгновение, вспоминая давнее свидание, и расхохотались. Сцена была, что и говорить, неприличная: молодой преподаватель истории и барышня смеются до слез, а идущие мимо гимназисты понимающе перемигиваются. Ивану перепал выговор от директора гимназии: «Вам, сударь, придется оставить студенческие привычки, вы должны являть пример юной поросли...» Виноватая голова опускалась все ниже и ниже — боялся, что директор разглядит улыбку...
Со свадьбой не задержались, и уже в июне песочные часы и полтина на цепочке оказались в одном сундучке. Невеста была хоть и сирота, но не бесприданница: с ней Ивану досталось полдома, наследованные от прадеда и прабабки Шульцев, тетка Шаповалова добавила от себя перину, подушки, одеяла и обеденный сервиз. На этой перине они и зачали дочь, [1911] рожденную 26 июля (8 августа) следующего года. Нарекли девочку Валентиной, а в семье звали Валичкой (с четким «и» в центральном слоге).
В этом же июле тати зарезали Трофима Наумовича Кожинова, исколотый ножами труп бросили на путях; грешили на чеченцев. Потерявшая кормильца Христина нанялась на все те же нефтепромыслы. Тягучую жидкость добывали тартанием из неглубоких колодцев. Неожиданно в хрупком теле обнаружилась сила — работала наравне с мужиками. Ладони Христины пропахли нефтью. Она терла их до крови песком, пемзой, белой глиной, но ничего не помогало; когда руки покрылись проступающими из-под кожи пятнами, эти свои заботы о чистоте и винила. [1913] Даже когда умирала от никем не понятой болезни, бормотала в бреду: «Втерла грязь, втерла грязь...»
Худенький Васятка шел за нищим гробом, не плакал. Вскоре явились дядья Карп и Николай, младшие братья погибшего в японских далях отца, продали домишко и утварь, посадили Васятку с пожитками на арбу, привезли в Наурскую. Книжки за ненадобностью пожгли в печке. Но одну, с ярким утенком на обложке, Васятка прижал к груди, и дядья ее не отобрали — чего зря обижать сироту?
Так он оказался в доме деда Агафона Филипповича, где его жалели и по-своему баловали, но где каждую минуту, каждый час, каждый день ощущал себя чужим. Почему — не объяснить. Просто был не такой, как все. Даже обликом пошел не в крепкую петровскую породу, а в мать — худенький, светловолосый. И такой же книгочей: до дыр зачитал Псалтирь, единственную книгу в доме (а ту, с утенком, двоюродные братья разодрали на картинки). Дед чтение вслух священной книги одобрял — именно ради нее Господь надоумил людей на буквы: использование их для сочинения иных книг, полагал Агафон Филиппович. шло от сатаны.
Другие разновозрастные внуки Агафона Филипповича разбирали азы без охоты и читали, растягивая слоги до полной непонятности. Васятку они считали дурачком, задирали всечасно. Особенно досаждал сын дяди Николая Гринька, по прозвищу Гриб. Пользовался тем, что Васятке не нравилось драться: тукнет исподтишка и убежит, тонко смеясь. Правда, любил, когда Васятка пересказывал книжку про мужика на острове в океане, когда-то читанную ему матерью. Что такое океан, рассказчик и слушатели представляли одинаково плохо, и это давлю простор воображению.
К двенадцати годам отличие Васятки от двоюродных братьев, рожденных правильными сынами правильного Агафона Филипповича от правильных жен, заставило уже и деда задуматься, нормален ли старший внук. А потом случилось то, что окончательно выделило Васятку из числа станичных мальчишек, — дед застиг внука за сочинением вслух песни. Глупое занятие подвергли публичному осмеянию, и Васятка окончательно замкнулся в себе.
[1914] Тем временем отлили пулю на эрцгерцога Франца Фердинанда, и стартовый выстрел Гаврило Принципа отправил бесчисленные массы людей на войну, которой позже присвоили название мировой под первым порядковым номером. [15 (28) июня 1914; 4 тамуза 5674; 5 шаабана 1332]
[15 июля (28 июля) 1914: 5 ава 5674: 6 рамадана 1332] Как песчинки в гигантских песочных часах взметнулись миллионы человеческих жизней и самоуничтожились в броуновском хаосе.
Николай II не хотел воевать и до последнего сопротивлялся давлению не в меру воинственных царедворцев. Россия не была готова к длительной войне, и царь, помнивший, как позор Цусимы подтолкнул революцию, боялся совершить роковую ошибку. Посему, когда Австро-Венгрия обрушилась на союзную Сербию, он проявил осторожность, огорчительную для русских дипломатов и генералов, полагавших покончить с супостатами за три-четыре месяца, в крайнем случае — за полгода. Мир доживал часы, австрийцы уже поставили под ружье половину резервов, а царь тянул с мобилизацией и слал телеграммы германскому кайзеру Вильгельму II, призывая его в посредники в русско-австрийском споре. Но «брат Вилли» дождался, пока Россия, пройдя через колебания, запустит мобилизационную машину, и предъявил ультиматум, дав на раздумья двенадцать часов: или российская армия возвращается к исходному состоянию, или он вводит кригсгефар, то бишь положение военной опасности. К моменту, когда срок ультиматума истек, кригсгефар заменили угрозой объявления войны. «Брат Вилли» в унисон русским стратегам тоже намеревался управиться до начала зимы (надеясь, разумеется, на противоположный результат).
Россия, как и ожидалось, ультиматумом пренебрегла. Германия, как и ожидалось, объявила России войну. Петербург стремительно переименовали в Петроград: полная энтузиазма толпа разгромила германское посольство на Исаакиевской площади и сбросила с фронтона гигантских бронзовых коней. В три дня в драку ввязались Франция и Великобритания с доминионами, потом Япония и прочие. К зиме, когда по планам Генеральных штабов воюющих сторон все должно было закончиться, кровопролитные бои велись на трех европейских театрах
[1915] Инспектор Мариупольской мужской гимназии Иван Алексеевич Васильев начинал день с чтения военных сводок и, вопреки бодрому слогу, находил в них мало утешительного. Флажки на большой карте в коридоре гимназии, где русско-германский фронт отражался во всем великолепии от Мемеля до румынской границы, передвигались медленно и не всегда в желаемую сторону. Правда, после длительной осады русские войска овладели Перемышлем, в связи с чем газеты основательно пошумели, но эта давно ожидаемая победа не вызвала у знающих людей воодушевления. А Иван Алексеевич причислял себя к знающим людям — и в общем-то справедливо. Но ради той же справедливости заметим, что в августе прошлого года он таки поддался общему энтузиазму и опять едва не стал добровольцем; лишь некстати (или кстати?) приключившееся воспаление легких сделало службу в армии невозможной.
Теперь он вспоминал о своем порыве с неохотой, ибо за полгода кардинально изменил отношение к происходящему. Страна увязала в войне, и просвета впереди не угадывалось. Почти каждую ночь Ивану Алексеевичу снился подполковник Желебов с разнесенным пулей черепом, бродящий среди разбитых снарядами трамвайных вагонов. «Если в войне нельзя победить, то с ней необходимо кончать», — делал Иван Алексеевич вывод, с горечью сознавая, что ни победы, ни конца войны через замирение с Германией не предвидится. Ситуация определялась шахматным термином «цугцванг». И тот же призрак революции, что мерещился царю из окон Зимнего дворца, виделся Ивану Алексеевичу на тихих, ничем к тому не располагающих мариупольских улицах.
19 апреля (2 мая) приехал из Харькова приятель и показал ему под великим секретом большевистскую листовку, призывавшую к «поражению правительства в империалистической бойне». Иван Алексеевич в ярости листовку скомкал, прокричав, что поражение правительства в такой войне иначе говоря есть поражение страны и что только мерзавцы могут хотеть этого. Приятель принял мерзавца на собственный счет, и чуть не дошло до рукоприкладства. Скандал определил отвратительное настроение, с которым Иван Алексеевич следующим утром встал и за кофе раскрыл газету, — а там сообщалось о немецком наступлении в Галиции.
Призванный в армию Тимофей Осадковский в апреле сдал экзамен на прапорщика и получил назначение по военно-судебному ведомству в 3-ю армию генерала Радко-Дмитриева, державшую участок Юго-Западного фронта на линии, соединяющей галицийские городки Громник и Горлице. Из штаба армии его направили в 42-ю пехотную дивизию, и сразу же пришлось ехать в Горлице на дознание. Было утро 18 апреля (I мая).
Накануне в стоящем на позициях полку нашли мертвым часового: в убийстве подозревали фельдфебеля по фамилии Ус. Дело, как выразился поехавший вместе с ним штабс-капитан Фортунатов, было ясное, но тухлое. Солдат завел амуры с местной жительницей, она же приглянулась фельдфебелю, и тот проткнул солдата штыком. Очевидцы преступления отсутствовали, но другие солдаты видели, как фельдфебель бежал со стороны поста; о склоке же из-за бабы знала вся рота. Это что касается ясности. А что до тухлости, то подобный случай, продолжал штабс-капитан, есть свидетельство непорядка и разложения: в войсках некомплект, подвоз боеприпасов задерживается, люди устали, дисциплина ни к черту...
У предполагаемого убийцы было лицо внезапно постаревшего мальчика и не окрашенный тонами голос.
— Не виноват... не знаю ничего... не виноват... не знаю ничего... — бубнил он, будто про себя. Но когда вопросы пошли по третьему кругу, с неожиданной решимостью сказал: — Приговорите меня, господа офицеры, к расстрелянию. Чего ж мучить зря разговорами. А кто виноват — Бог рассудит.
Допрос длился второй час. За стеной смеялись, пиликала скрипка. Фортунатов скучат, позевывал и твердым с белесой полосой ногтем вылавливал геометрические фигуры на неровно крашенной поверхности стола. Тимофею вдруг стало фельдфебеля жаль. Что-то отличаю этого мальчика с морщинистым лбом, уже определившею свой жребий, от убийц, которых ему довелось видеть прежде.
— Так мы от него мало чего добьемся, — сказан он и добавил совсем тихо, наклонясь к Фортунатову, чтобы фельдфебель не расслышан: — Прямых улик нет, одни косвенные...
Далекий от юридических тонкостей штабс-капитан, которому имевшихся доказательств вполне хватано, пожал плечами.
— Ужинать пора, — ответил он невпопад. — Нас с вами, прапорщик, командир роты приглашал на барашка и бочонок венгерского, так бочонок заждался, наверное...
Ночевали они в роте. А на рассвете началось то, что вошло в историю Первой мировой войны пол названием Горлицкого прорыва. Именно здесь, на участке, занятом 42-й дивизией, разыграйся пролог драмы, которую позже назовут ради красного словца сухопутной Цусимой. Сосредоточенные в мощный кулак 11-я германская армия генерала фон Макензена и 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда внезапным ударом смяли русскую оборону. Русские беспорядочно отошли к Перемышлю, который еще десять дней назад находился в их глубоком тылу; но там тоже не задержались и в июне откатились за пределы Галиции, потеряв десятки тысяч убитыми и пленными.
Однако дальнейшее наступление немцев захлебнулось, и главной цели — вывести Россию из войны — они не достигли. Фронт стабилизировался и в почти неизменном виде сохранялся до следующего прорыва — Брусиловского, уже в обратном направлении...
В следующие трое суток Тимофей мог погибнуть не раз: смерть играла с ним в кошки-мышки. В первые минуты немецкого обстрела они с Фортунатовым, полуодетые, выскочили во двор. Снаряд разорвался под ногами, Тимофея бросило на стену. От удара он обездвижел, рядом дергалось в конвульсиях то, что осталось от штабс-капитана.
Почему-то он не испугался, и это его удивило — настолько, насколько он вообще был сейчас способен удивиться. Затем обнаружилась другая странность: исчезли звуки. Метались люди, вырастали фонтаны земли — а он ничего не слышал. Через какое-то время люди исчезли, чуть позже (он не знал, прошли минуты или часы) появились снова, но теперь на них была немецкая форма. Тычками Тимофея подняли на ноги, и он, повинуясь указующим жестам, поволокся вдоль изъязвленной воронками улочки на окраину села. В загоне для скота, куда его привели, оказалось человек двадцать пленных. Ему дали умыться, и он увидел, что руки покрыты засохшими сгустками крови, но это была кровь не его, а Фортунатова.
Затем в памяти случился провал. Когда Тимофей открыл глаза, уже стемнело. Он сделал движение, чтобы запахнуть шинель, и обнаружил, что шинели нет, а на плечи накинут чужой полушубок без пуговиц. С опозданием ощутил идущий от полушубка резкий запах навоза. Кто-то сказал:
— Потерпите, любезный, пока лучшего не добудете. Ночи еще холодны.
Тимофей не повернул головы на голос и не понял даже, что возвратился слух. Он протиснулся к костру и, сжатый другими сбившимися у огня телами, опять задремал. Снились сын, недавно рожденная дочь, жена, опять беременная...
Очнулся он от колыхания людской массы. Между людьми в загоне пробегал шепоток, и наконец то Тимофея дошел его смысл: исчезла охрана. Обычная военная неразбериха: ушедшие на восток немцы передачи село австрийской части, целиком состоящей из словаков, а те, традиционно не желая воевать за интересы австро-венгерской короны, относились к службе спустя рукава и не сразу выставили посты. С опаской, ожидая подвоха, похожие на брошенное пастухом стадо, пленники выбрались из загона и растворились в темноте.
Увлеченный общим потоком. Тимофей тоже очутился на свободе и почти сразу остался один. Последствия контузии еще не прошли: он передвигал ноги, как заведенный автомат, и даже не свернул с дороги, когда на рассвете впереди показался разъезд венгерских гусар. Обсудив что-то по-своему, гусары жестами велели ему встать у дерева, а сами выстроились полукругом, передернули затворы и прицелились. Тимофей закрыл глаза. «Господи, да почему, почему же я не верю в Тебя?!» — подумал, ожидая смерти... Мадьяры медлили. Он разлепил веки. Они улыбались, выставив указательные пальцы. «Пуф-пуф, пуф-пуф!» — сказали хором и захохотали. Потом весело вскочили на коней и ускакали, а Тимофей в залитой кровью Фортунатова рубашке упад на сырую травяную поросль.
...Голова раскалывалась от боли, но рассудок, как ни странно, прояснился. Он уже ориентировался во времени и пространстве, шел, осознанно выбирая дорогу, и к вечеру набрел на покинутый хутор, где в кладовой обнаружил запасы круп и солений. Еда, первая за двое суток, его разморила. Тимофей забрался на сеновал, прилег у круглого окошка, чтобы видеть дорогу, и не заметил, как заснул.
Разбудил его голос.
— Вот и встретились, господин прапорщик, — сказал голос, и Тимофей, хотя был на грани сна и яви, сразу определил, кому он принадлежит. — Небось не думали не гадали, и я не думал, но выпала встреча. Гауптвахту снарядом разбило, грех было не сбежать. Я здесь уже второй день прячусь, решаю, как быть. К нашим нельзя — к стенке поставят, в плен — глупо. Может, вы, господин прапорщик, чего посоветуете? — В голосе проскользнула насмешка. — И запомните на всякий случай: не убивал я.
— Почему ж бежал от поста? — спросил Тимофей, взглядывая в бесцветные глаза фельдфебеля Уса.
— Увидел часового мертвым, испугался, что меня заподозрят... И заподозрили ведь, и не оправдаться никак. Или можно? Скажите, господин прапорщик, есть ли возможность повернуть дело?
— Адвокат хороший нужен. — сказал Тимофей и с юношеским воодушевлением продолжил, забыв, что носит военную форму и не волен распоряжаться своей судьбой: — Я сам возьмусь защищать!
- Забудете, до своих добравшись. Но и на том спасибо.
Дальше почти не разговаривали. Набили карманы пшеном и пошли на звук канонады: в середине дня наткнулись на сбившихся в ватагу солдат из разных частей под командованием казачьего сотника, который горел желанием ударить по немцам. И ударили, вырезав каких-то обозников и добившись ответного ожесточения. Немцы развернули на них охоту. К вечеру Тимофей с Усом опять остались одни, но теперь их травили, как зайцев. В полумгле они заскочили в камыши в пойме разлившейся речушки и затаились по горло в воде. До противоположного берега было метров тридцать. Немцы остановились на невысоком бережку, обозначив четкие силуэты в остроконечных касках, и негромко переговаривались.
— Переплывем, в темноте не увидят, — предложил Ус. Тимофей помедлил с ответом, потом признался:
— Я плавать не умею. Сам плыви.
— Ах, мать твою! — досадливо выругался Ус. — Подождем, вдруг уйдут.
Немцы и точно собрались уходить, но один приостановился, снял с пояса гранату на длинной деревянной ручке и швырнул в камыши. Взрыв раздался в стороне.
— Уходят. — шепнул Тимофей, кивая на удаляющиеся силуэты.
Ус забился в воде, захлебываясь. Не понимая, что происходит, и боясь, что плески привлекут немцев, Тимофей изо всех сил прижал фельдфебеля к себе. Лица их сблизились.
— Обманул я тебя, прапорщик. Я... я убил... баба нравилась. Ты пойми... — разлепил губы Ус.
И захрипел, откинув голову. Из его пробитой осколком шеи затухающими толчками бил кровяной родничок.
Дождавшись, пока немцы ушли, Тимофей выволок обмякшее тело на берег. Ус не дышал. Он оттащил труп к лесу, забросал ветками и пошел вниз по течению. На рассвете повезло найти лодку без весел. Кое-как он переправился на другой берег и на четвертые сутки, идя ночами и днем хоронясь в лесу, не сделав за всю свою войну ни одного выстрела, перешел линию фронта...
В конце июня пропал Васятка: отправился с мальчишками за орехами и как в воду канул. Искали его два дня и уж стали думать самое плохое, когда под часами, привезенными Агафоном Филипповичем с турецкой войны, нашли записку, накарябанную на хрусткой чайной обертке: «Меня не ищите, ухожу навсегда». Агафон Филиппович повертел бумажку узловатыми пальцами, цыкнул на жену, пустившую слезы, и, когда первое удивление прошло, подумал, что так оно, может, к лучшему. Внук жил в семье белой вороной, рядом с ним Агафону Филипповичу было не по себе — и это в собственном доме. Как взглянет иной раз, будто пикой кольнет. Такие глаза Агафон Филиппович видывал у юродивых на паперти. Все внуки как внуки, а этот...
— И-эх! Дурное кожиновское семя... — вздохнул Агафон Филиппович и запретил жене горевать по Васятке.
Числа десятого июля, одинаково жаркого по всему югу империи, Васятка добрался до Баку. Заночевал на берегу, слушал море.
В эти же дни Тимофей Осадковский выписался в Бердичеве из госпиталя и, получив отпуск по ранению, отбыл в Ильницы. Внешне он не изменился; разве что появилась привычка морщить лоб, когда контузия отзывалась головной болью. Но многое обновилось в душе, и он жил с неосознанным чувством, будто и вокруг все претерпело превращение. Он мог назвать день и час, когда началась эта перемена. Веселые гусары уехали, а он лежал, уткнувшись в траву и бормотал, казалось, бессвязно. Но на самом деле молился (хотя давно позабыл молитвы, которые зубрил на уроках Закона Божьего).
Его ощущения были так просты, что слова, всегда несущие излишние оттенки смысла, не могли их выразить. Но не поделиться с окружающими он не мог: рассказал обо всем соседу по палате. Тот пустил густой клуб дыма и молвил:
— Это у вас от сотрясения организма. Мне доктор объяснял про мозговые протоки... - И понес медицинскую чепуху.
...Последние версты от железной дороги Тимофей проделал на крестьянской телеге, на ильинецкую окраину въехали в сумерках. Владек играл во дворе со щенком; увидев отца, подбежал к нему так, словно расстались утром. Жена с округлившимся животом вышла на крыльцо, прежде, чем дала себя обнять, сказала:
— Вот видишь, на гусыню похожа...
Из-за ее спины выглядывал тесть.
За ужином, размякнув после наливки, Тимофей сделал попытку поделиться своим открытием (ни словом, впрочем, не обмолвившись о веселых гусарах). Сначала его слушали внимательно: потом отвлеклись. А ведь он еще не подошел к главному: как плакал над телом фельдфебеля Уса, жалел убийцу, — и не добрался до тайны, которую фельдфебель унес с собой.
— Что, что именно он хотел, чтобы я понял? — с нажимом сказал Тимофей. — Может быть, он знал, как задать главный вопрос? И в чем он скрыт, этот главный вопрос?..
И замолчал, смущенный собственной велеречивостью. Больше всего он сейчас опасался улыбок на лицах родных. Но тесть сладко похрапывал в кресле, жена шепталась с прислугой и не заметила, что он перестал говорить. Только пристроившийся на краешке стула Владек, силясь понять сказанное, морщил лоб (точь-в-точь как отец). Тимофей криво осклабился как когда-то при венчании в костеле капуцинов, потрепал Владека по кудрявой голове.
— Спать пойлу, — сказал. — Устал с дороги.
Два месяца отпуска прошли в беспрерывных хлопотах. Пришлось несколько раз ездить за пятнадцать верст в Липовец, устраивая Владека в коммерческое училище; решили, что во время занятий мальчик будет жить у дальних родственников Журавного. В первый день августа родился сын Болеслав. Специально привезенный из Липовца акушер не ручался за жизнь ребенка, но все обошлось. В конце месяца, едва Юлия Андреевна встала на ноги, скоропостижно умер Журавный. В день похорон разразилась сильнейшая гроза, потоки воды заливали гроб: на кладбище Владек поскользнулся и упал в разверстую могилу. Закричал пронзительно, как раненый звереныш в предсмертной страсти, — испугался, что засыплют сырыми комьями... Отец выхватил его наверх, прижал к себе, грязного, рыдающего, — и сам разрыдался. Присутствующие взглядами давали понять друг другу, что не находят сцену пристойной.
По прошествии девяти дней Тимофей уехал в действующую армию. Случай определил его в знакомую 42-ю дивизию, исключение которой из списков российской армии предотвратил прапорщик Руденко, вынесший знамя из горлинкой мясорубки. В дивизии, сформированной на Подолье, были одни украинцы, с австро-венгерской стороны ей противостояла Галицкая дивизия, тоже набранная из украинцев (но в обеих дивизиях старшие офицеры поголовно были немцы). Ни «русские», ни «австро-венгерские» украинцы воевать не хотели, и на здешнем участке фронта установилось затишье, а у командования достало ума не нарушать его без нужды.
Тихо и незаметно Тимофей прослужил при штабной канцелярии полтора года, но в первых числах апреля семнадцатого потряс своих командиров тем, что отказался есть и вставать с постели. 9 апреля его доставили в тыловой госпиталь с подозрением на умственное расстройство.
В эти же дни Иван Алексеевич Васильев получил место директора Мариупольской гимназии, вакантное по разным причинам с середины зимы. [апрель 1917; ияр 5677; раджаб 1335]
[2 (15) марта 1917; 21 адара 5677; 22 джумада I 1335] Василий Петров, человек пятнадцати лет от роду с тонким, малость подпорченным юношескими угрями лицом, катил по летному полю Бакинской авиашколы бочку из-под бензина, когда кто-то прокричал об отречении царя. Новость он пропустил мимо ушей — все внимание поглощал новенький разведчик «Фарман-30-бис», севший накануне в Баку по пути на турецкий фронт. Сей самолет, не сильно отличный на взгляд непосвященных от учебного «Мориса Фармана», произвел среди бакинских знатоков авиации настоящий фурор. Поручика барона Икскуля и прапорщика Кривошеина, пригнавших его из Москвы прямо с завода «Дуке», встретили как героев. Нынче они собирались лететь дальше, но из-за поломки мотора вылет отложили. Недовольный Икскуль, выделявшийся издали рыжими крагами, бродил вокруг самолета, наблюдая за работой механиков, и озабоченно хмурился. Другой авиатор возился в недрах остроносой гондолы, снаружи виднелся затылок в кожаном шлеме.
Засмотревшись на самолет, Василий забыл про бочку, она покатилась по инерции и уперлась в столб освещения.
— Закрой рот, кишки простудишь! — сказал авиатор в рыжих крагах.
— А мотор у вас «Сальмсон»? Сто пятьдесят пять лошадиных сил? — спросил Василий.
Авиатор заинтересованно взглянул на нею.
— Сто шестьдесят.
— А наблюдатель стреляет стоя?
— Стоя, стоя... Да ты знаток! — Авиатор хмыкнул и крикнул своему товарищу: — Эй, Кривошеин, смена нам выросла.
— Смена — это хорошо... — пробормотал Кривошеин, выглянув из гондолы. — А вы, барон, как починимся, возьмите смену в пробный полет. Может, она и обделается, эта ваша смена!..
— Отчего ж не взять? — Барон пожал плечами и улыбнулся покрасневшему от обиды Василию. — Полетишь со мной?
— Когда? — почти шепотом спросил Василий.
— Когда? — переспросил Икскуль у механиков. — До вечера управитесь? Надо закончить так, чтобы светлого времени осталось не меньше двух часов.
И ровно за два часа до захода солнца они взлетели. До последнего мгновения Василий не верил своему счастью. Теперь он стоял, вцепившись в пулеметную турель, а земля с цветущими миндальными деревьями бежала под ним. Потом берег ушел вбок, и внизу, подобно вееру, развернулось море с рыбацкими лодками, похожими на рассыпанные по темно-синей скатерти зернышки кунжута.
(А как оказался Васятка на летном поле?
Сначала приткнулся к керосинщику Нариману: работал за обед и ночлег. Так пережил осень и зиму. Потом был взят в «Товарищество братьев Нобель» развозить на старой кобыле керосин по лавкам. Однажды его отправили с бочкой в авиашколу, и при нем сели два самолета. После узнал, что называются они «Ньюпор-IV», или запросто «Ньюпор» с ложкой» — из-за устройства на переднем колесе, которое предохраняет самолет от капотажа; и что такое капотаж, он тоже потом узнал. И пока самолеты рулили на стоянку, судьба Васятки решилась... «Дяденька, а уборщики вам не нужны?» — спросил он шедшего по полю толстого усатого господина, в котором определил главного. И угадал: усатый господин был промышленник Манташев, владелец двух «Ньюпор-Астра»; он держал самолеты, как держат призовых лошадей, и помогал школе деньгами. «Любишь самолеты?» — спросил промышленник Васятку. «Люблю!» — искренне ответил тот, хотя видел самолет близко впервые в жизни. «Возьмите на работу мальчика». — велел Манташев людям позади себя.)
Тимофей сутками лежал, отвернувшись к стене. Лицо заострилось, глаза выцвели, из голубых сделались серыми. Он угасал, превращался в сухонького старичка, и мало кто верил, что ему нет тридцати восьми. В середине мая в госпиталь вызвали телеграммой Юлию Андреевну; она приехала с Владеком.
Тимофей оглянулся на звук открывшейся двери, медленно спустил ноги на пол. Юлия Андреевна тихо заплакала на пороге. Владек недоуменно смотрел на небритого человека в нижнем белье.
— Это я, это я... — прошептал Тимофей. — Владек, ты меня не узнаешь? Что, изменился так?
— Подойди, это твой отец. — сказала Юлия Андреевна. — Он сейчас болен, но мы заберем его домой, и он поправится.
— Это я... я... — еще тише произнес Тимофей. — Простите меня.
Палата завертелась, он повалился на подушку. Юлии Андреевне показалось, что муж умирает; она закричала. Доктор крикнул медсестру; та прибежала со шприцем. В суете все забыли о Владеке, а он, забившись в угол между столом и кроватью отца, плакал — беззвучно, без слез...
С этой бестолковой встречи Тимофей Осадковский, как ни странно, пошел на поправку. В августе он был комиссован, вернулся домой и получил потешившее его поначалу предложение занять место управляющего сахароваренным заводом, на котором со дня смерти Журавного сменилось несколько человек. Однако нужно было на что-то жить, и по здравому размышлению Тимофей Григорьевич согласился. В этом качестве он пребывал почти год, перетерпев и краткую большевистскую власть, и фантасмагорическое правление Центральной Рады, и немецкую оккупацию, последовавшую вслед за маневрами Троцкого в Брест-Литовске.
[1918] Тимофей Осадковский сутками пропадал на заводе, даже придумал какое-то позже напрочь забытое усовершенствование сахароваренного процесса (что при гуманитарном образовании несколько удивительно). Потом без сожаления сменил род деятельности, сделавшись участковым агрономом Липовецкого земельного отдела (что не менее удивительно): жене с серьезным лицом объяснил, что новые власти по неграмотности прочитали в бумагах вместо «адвокат» — «агроном». По утрам он с важным видом влезал на козлы земотдельского шарабана с плетеным верхом и отправлялся в поля давать советы крестьянам.
В одно из таких утр Иван Васильев выбирался из Мариуполя.
Не сильно увлеченный идеей украинской независимости, он сложил с себя директорство, когда пришли руководства по новым учебным программам. И даже, обратившись в прощальном слове к преподавателям, поиграл с огнем, пообещав в присутствии прибывшего из Киева чина, что все вернется на круги своя и они еще соберутся вместе под портретом (здесь последовал недвусмысленный жест, указующий на стену в учительской, где темнел прямоугольник на месте портрета бывшею императорского величества). После этакого демарша не могло быть и речи, чтобы остаться преподавателем. Помыкавшись без дела. Иван Алексеевич стал подумывать об устройстве на писарскую должность в контору при морском порте. Но и этим планам не суждено было сбыться.
С некоторых пор в дом захаживал немецкий лейтенант Гюнтер Кюнхакль. Был он обходителен и неглуп, к тому же получил до войны образование; казалось, ему просто приятно поболтать на родном языке с русским, для которого имена Гете и Шиллера не пустой звук. Но Ивану Алексеевичу не нравилось, как он поглядывает на Катеньку. Развязка наступила в предпоследний день июля. На рассвете Иван Алексеевич отправился на привоз за бычками (прежде это делала кухарка), а когда вернулся, застал жену в слезах. С трудом дознавшись, что приходил Кюнхакль и требовал, чтобы она тотчас шла к нему на квартиру. Иван Алексеевич бросился к лейтенанту. Кюнхакль был, вероятно, с ночной гулянки. На нетвердых ногах он с улыбкой двинулся навстречу гостю и, надо полагать, удивился, когда Иван Алексеевич влепил ему затрещину.
Лейтенант полетел в угол комнаты, и только тут Иван Алексеевич сообразил, что он натворил. Но остановиться уже не мог: связал орущего благим матом немца, заткнул ему рот платком и помчался домой, надеясь, что Кюнхакля сразу не хватятся. Катенька с дочерьми была отправлена к сестре Вере, на следующий день шурин отвез их в местечко Чермалык, где Васильевы в прежние годы снимали дачу. Туда же отправился Иван Алексеевич. Но ему не повезло: на дороге встретились вооруженные люди, чем-то он им не понравился и до выяснения был посажен в погреб. Соседом его оказался большевик по фамилии Мандрыкин (Божьи пути неисповедимы: вспомним, вспомним агитатора в железнодорожной тужурке — и подполковника Желебова вспомним!). Суд вершил лично Нестор Иванович Махно (тогда это имя мало что кому говорило), который — ай, спасибо ему! — отпустил Ивана Алексеевича на свободу. А большевика Мандрыкина, присланного для подпольной работы из Москвы, будущий кавалер большевистского ордена Красного Знамени пустил в расход.
После ухода немцев выяснилось, что никто Васильевых не искал. Лейтенант Кюнхакль собственноручно освободился от пут и не захотел огласки. (В 1970-х годах фамилию Кюнхакль носил лучший хоккеист сборной ФРГ. Уж не внук ли?)
В последних числах апреля в летную школу явился, скрипя сапогами, уполномоченный Бакинского Совнаркома и объявил о национализации авиапарка. Но способные оторваться от земли самолеты месяц назад, во время мятежа мусаватистов, исчезли в направлении Тифлиса, и на поле, если не считать аэроруин, стоял одинокий «Вуазен» с погнутыми лонжеронами. Для его охраны сколотили отряд Красной гвардии, куда — едва выяснилось, что красногвардейцам положен паек, — записалась сознательная часть аэродромной обслуги. Несознательная же часть, не вытерпев голода, разбежалась еще зимой.
Таким образом, красногвардейцами стали сто процентов авиаторов, как гордо наименовали новообращенных; среди них были шестнадцатилетний Вася Петров и его приятель Коля Углян, ученик слесаря с механического завода. Когда улетели самолеты, они с Колей поселились в ангаре авиашколы и взялись за ремонт «Вуазена», чтобы тоже улететь... (Куда? Этого они не знали. Возможно, в далекие богатые страны, где никто никогда не голодает.) Паек пришелся им как нельзя кстати. Когда же выяснилось, что в придачу к пайку положены винтовки, то восторгам не было предела.
Между тем бежавшие в провинцию мусаватисты провозгласили Азербайджанскую республику и заключили договор с Турцией. 5 июня в Гянджу вошли турецкие части, на их основе не мешкая сформировали двадцатитысячную Кавказскую исламскую армию. Перед Турцией открывалась заманчивая перспектива одним махом поквитаться с Россией, отодвинувшей ее со времен Азовских походов Петра далеко за Кавказский хребет. Азербайджанские вассалы турок под шумок собирались разобраться с армянами и борьбу с советской властью толковали как борьбу с армянским засильем. За турецкими спинами маячили островерхие каски высадившихся в Грузии немцев. Наступления на Баку ждали со дня на день. Помешать ему могли разве что англичане, в подтверждение серьезности своих намерений в отношении бакинской нефти сосредоточившие войска в Энзели, на персидском берегу Каспия.
Пытаясь спасти ситуацию, Ленин распорядился об отправке в Баку оружия, боеприпасов и хлеба. В середине июня пароходы пришвартовались у бакинских причалов. Среди прочего сгрузили тринадцать самолетов разных марок; с ними прибыли пилоты. Василий сразу углядел своего знакомца Валентина Кривошеина.
— Как же, как же, помню тебя: с бароном летал, — признал его Кривошеин, ныне красный военлет; и с прищуром, насмешливо: — Да ты подрос, уже с винтовкой! Стрелять учили? (Василий поспешно кивнул.) Тогда полетишь со мной на разведку. Но имей в виду: это не над морем с бароном парить, по нам турки стрелять будут, а ты, коли придется, будешь по ним. Так-то, брат!
— А барон не с вами? — спросил Василий.
Кривошеин присвистнул, хлопнул ладонью по широкому поясу, с которого свисал маузер в деревянном полированном футляре и ответил загадочно:
— Кто не с нами, тот против нас!..
Полетели, однако, не завтра и не послезавтра. Самолеты привезли латаные-перелатаные, со снятым вооружением — из тринадцати машин слепили девять, способных подняться в воздух. В «Сопвиче» Кривошеина при первой же рулежке обнаружилась трещина в дуге шасси. Едва исправили поломку, как, оправдывая название города (от персидского «бад кубе» — «обдуваемый ветром»), налетел знаменитый бакинский норд, сорвал с мест плохо закрепленные самолеты, кривошеинский ударил о стену ангара. Хвостовое оперение чинили несколько дней, и взлететь Кривошеин смог только в начале июля. Следующий вылет, когда взял с собой Василия, получился уже боевым. Вышло точно по обещанию: турки хаотично палили. Кривошеин тоже не остался в долгу: в азарте распатронил обойму — без толку, разумеется.
— Чего ж не стрелял?! — гневно спросил он Василия, когда сели.
Тот поглядел на свою трехлинейку: в самом деле, чего ж?
— Так ведь живые они. Вася, — сказал вечером Углян. — Может, потому ты и не стрелял?
— Не знаю я... — пожал плечами Василий.
Когда полетели снова, он уже не тушевался: ловил зеленоватые фигурки на мушку, плавно, как учили, жал спусковой крючок. Но в последний миг отводил ствол в сторону. Кривошеин кричал одобрительно, показывал большой палец.
10 июля турки заняли Кюрдамир. 20 июля пала Шемаха. Поражения на фронте нарушили шаткое равновесие между Бакинским советом рабочих и солдатских депутатов. где главенствовал эсеро-дашнако-меньшевистский блок, и большевистским Совнаркомом. 25 июля Баксовет проголосовал за сдачу города англичанам: их сочли меньшим злом в сравнении с наступающими турками. Совнарком, подумав шесть дней, сложил с себя полномочия и принял решение эвакуироваться вместе с красными отрядами в Астрахань. Власть перешла в руки — о, чудные названия времен революционных катаклизмов! — правительства Диктатуры Цептрокаспия и Президиума Временного Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. 4 августа из Энзели прибыл транспорт с английскими солдатами, добавив экзотический ингредиент в острую начинку бакинского пирога из отрядов Диктатуры, протурецких формирований и готовящихся к отплытию красных.
Назавтра в авиашколу явились два многозначительных джентльмена в кепи с широкими козырьками под охраной перешедших на сторону нового правительства матросов Каспийской флотилии. Джентльмены придирчиво обследовали самолеты, понаставили закорючек в записные книжечки. «Ну и чего добились — уведут они у вас самолеты, как пить дать уведут». — сказал морякам кто-то из механиков. «Мы их англичанам продадим, все равно на них плавать нельзя». — ответили ему со смешком. А утром продавать уже было нечего: ночью по приказу комиссара авиаотряда Бориса Сая «Сонвичи», «Ньюпоры», «Вуазены» и «Фарманы», летающие и нелетающие, облили бензином и подожгли. Обшивка потрескивала в жертвенном костре, заворачивалась лоскутами, обнажая внутренности и хрупкие скелеты.
14 августа красные отряды отплыли в Астрахань; на одном из пароходов расположились авиаторы. Вася Петров и Коля Углян лежали на палубе, слушали рассказ Кривошеина, какой замечательный воздушный флот построят после войны. Почему-то казалось им, что это «после» настанет чуть ли не завтра, в Астрахани: так и представлялись бесконечные ряды самолетов, видные с борта парохода. Но ночью разразился шторм, пришлось встать на якоря у острова Жилого. Здесь их настигли посланные вдогонку корабли Диктатуры, вернули в Баку. Членов Совнаркома заточили в тюрьму, прочих разоружили и отпустили по домам. Вася и Коля вернулись в свой ангар.
Англичане, не желая похмелья в чужом пиру, решили не вмешиваться. Их дни в Баку были сочтены: в ночь на 14 сентября подданные Британской короны в панической спешке погрузились на корабли и отбыли восвояси, а в город вошли аскеры Кавказской исламской армии и, не дав себе отдыха, взялись за поиски большевиков; если же большевик оказывался армянином, то это была двойная удача. Но настоящих большевиков в Баку осталось мало (а самые настоящие, бакинские комиссары, в эти часы пересекали Каспий на пароходе «Туркмен», чтобы найти могилу в каракумских песках), поэтому в основном попадались аскерам юнцы вроде Васи Петрова и Коли Угляна.
Их прихватили во время рутинной облавы на пристани, где они пытались наняться матросами на корабль (возможно, именно на этой пристани подрабатывал крючником Федор Иванович, прежде чем отправиться в Тифлис навстречу знакомству с Марией Шульц). Шла вторая неделя после вступления в город турок, кровожадность победителей сходила на нет. Когда один из аскеров, с дубленым крестьянским лицом, спросил у Коли, не армянин ли он, старший патруля, в мундире офицера Дикой дивизии, одернул подчиненного: не твоего, мол, ума дело. Их повели к тюрьме, по дороге остановились у табачной лавки; офицер зашел внутрь, патрульные переговаривались между собой, забыв о задержанных. Друзья переглянулись и — брызнули в разные стороны. Больше они не виделись никогда.
Вася перевел дух, лишь проскользнув в лабиринт рабочего пригорода. Узкая улочка раздваивалась; он двинулся налево, и грудь в грудь налетел на Кривошеина. Через пятьдесят лет, умирая — а умирал он, пожираемый раковой опухолью, в постели и много, много думал, когда боль отпускала, — Василий Степанович Петров часто вспоминал этот миг. Поверни он направо, и жизнь сложилась бы по-другому.
— Василий, — военлет сгреб его в объятия, — вот уж не чаял! А мы тут...
Что «тут», выяснилось, когда, пройдя грязными задворками, они спустились в сумрачный подвал, пропахший кислыми человеческими запахами.
— Это я. — сказал Кривошеин в темноту.
— Кого привел? — спросила темнота знакомым голосом.
— Это Вася Петров, из наших, проверенный человек.
— А-а... Здравствуйте, товарищ Петров.
Глаза Василия привыкли к темноте: он различил топчан и лежащего человека, который протягивал ему руку. Кривошеин зажег керосиновую лампу, и он узнал комиссара авиаотряда.
— Такие, брат, дела, — сказал Кривошеин. — Спешили с Борисом Яковлевичем сесть на «Туркмена», да угодили под турецкий обстрел. Ногу ему перебило... С тех пор здесь, а завтра собираемся к партизанам. Ты с нами?
Спустя двадцать часов изрубленное тело Кривошеина валялось на пыльной дороге, и молодой аскер развлекался, пиная носком сапога мертвую голову, которая упорно возвращалась в прежнее положение.
Они благополучно выбрались из города, но, к несчастью, наткнулись на шайку оборванцев, пожелавших проверить, что лежит на телеге под сеном (а лежал раненый комиссар), — и Кривошеин пристрелил главаря, а потом, когда на выстрелы явились аскеры, ценой своей жизни увел погоню в сторону. А Сай и Вася, ковыляя вдвоем на трех ногах, каким-то фантастическим образом встретились с партизанским связником, которого не знали в лицо.
Потом было еще много событий, и Василию тоже пришлось стрелять в людей — уже не понарошку, а целясь в сердце. В конце ноября поредевший партизанский отряд угнал у турок катер и направился в Астрахань. Ничто им не помешало, и даже норд на несколько дней поумерил пыл. [ноябрь 1918: кислев 5679; сафар 1337]
[декабрь 1919: кислев 5680; раби I 1338] Вот ведь какая история. Не нарвись Сай на турецкую пулю, успей на пароход «Туркмен» — и в энциклопедиях писали бы о двадцати семи бакинских комиссарах. Тогда, возможно, остался бы жив Кривошеин — нетрудно представить его на льдине, спасителем челюскинцев, или в Испании, или на Халхин-Голе. или на Великой Отечественной, или, может быть, кончил бы он у стенки вонючего подвала в тридцать седьмом. И не оказался бы Вася Петров в Астрахани, не стал бы красноармейцем, а после боев за Царицын комотом с красным ситцевым треугольником на рукаве (то бишь командиром отделения в странной армии без воинских званий, но со знаками различия), и не был бы ранен во встречном штыковом бою под Курском, и не попал бы прямо из госпиталя по рекомендации все того же Сая, с которым опять пересеклись пути, на учебу в Объединенную военную школу РККА имени ВЦИК. В декабре девятнадцатого он приехал в Москву.
В этом месяце в станице Наурской пьяный поручик Добровольческой армии открыл бездумную пальбу вдоль улицы и застрелил Ефрема Малыхина. Хоронили Ефрема в богатом гробу, сработанном его собственными руками явно в расчете на какого-нибудь убитого красными офицера. Руководил погребением правильный Агафон. Мелания, мать Ефрема, кричала над трупом, мешая русские и турецкие слова. Жена Варвара, напротив, не проронила ни слова; дети, восьмеро, находились при ней, не хватало старшего сына Миши, который не успел прибыть из полка. Пашка Малыхин матерился на кладбище куда-то в сторону, где мерещились ему деникинские офицеры, обзывал их крысами и прохвостами... Его приструнили: в конце концов, Мишка служил у белых в той же Добровольческой армии (как и многие другие наурские казаки).
В этом месяце Иван Алексеевич Васильев, взвесив все за и против, перевез семью из относительно сытого Чермалыка обратно в Мариуполь. Катенька готовилась рожать, да к тому же округу наводнили вооруженные люди: каждую ночь засыпали со страхом. В пути им повезло разминуться и с белыми, и с красными, и с недобитыми петлюровцами, и с махновцами, ныне союзниками красных, и просто с бандитами без роду и племени.
В этом месяце, тридцатого числа Тимофей Осадковский почувствовал вечером сильный жар: виски как обручем сдавило. Назавтра он еще съездил в Липовец, получил в земотделе новогодний продпаек и потом уж окончательно слег. Ближе к полуночи Юлия Андреевна принесла ему в постель чай с малиной.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Встанешь ли к столу? Дети ждут.
— Послушай меня... — Он сделал предупредительный жест. — Не садись рядом! У меня, Юля, сыпняк, надо бы прокалить всю одежду и постельное белье в доме. Занес я заразу...
— Может быть, простуда? — не совсем уверенно сказала Юлия Андреевна.
— Нет, сыпняк. Я еще до Рождества заметил в одежде... Знаешь, они, когда ползут во швах, выстраиваются в белые ниточки, как солдаты в колонну по одному. Я белье сжег, думал — обойдется... Отца Маркушевского пригласи, я исповедоваться хочу, пока мыслю ясно, а то потом, как умирать буду... (Юлия Андреевна охнула — вероятность такого исхода не пришла ей в голову!..) Перестань, Юля! — прикрикнул на жену Тимофей Григорьевич. — Я столько раз умереть хотел и умирал в душе столько раз, что за себя мне уже не страшно. Распорядись по хозяйству, как я сказал. Извини, испортил тебе новогоднюю ночь.
[1920] Отец Альбин Маркушевский явился со святыми дарами ровно к шести часам вечера 1 января. Тимофей Осадковский не был плохим прихожанином, потому что не был прихожанином вовсе. Отец Альбин знавал таких людей, всю жизнь отрицающих Бога, но в последние часы земного существования — в стремлении вскочить на подножку уходящего поезда вечной жизни — ищущих утешения в церкви. Ничего необычного он не ждал. Однако умирающий его удивил, объявив о нежелании принять святые дары.
— Достаточно будет, отец Альбин, что вы выслушаете меня, — сказал он.
— Для этого, сын мой, я пришел, — кротко ответил ксендз.
И Тимофей заговорил, торопясь и перемешивая события. Беспутный отец, киевская гимназия, конфеты Балабухи в младших классах, проклятые французы в старших, вакации в родительском имении, университет, фрондерство, смазливые мещаночки в квартире на Лютеранской, потеря Вишенок, мысли о самоубийстве, Ручейников, женитьба, дети, веселые мадьяры, фельдфебель Ус, Владек в могиле Журавного, палата для душевнобольных, сахароваренный завод, агрономия, белые вши...
— Скажите, святой отец, что это? — спросил он, прервав быструю сбивчивую речь.
— Что именно, сын мой?
— Это, все это, — повторил он.
— Это жизнь, ваша богоданная жизнь. Такая, какой вы сумели ее прожить.
— Значит, богоданная, но все-таки моя? Не слишком ли Бог жесток, давая нам жизнь и четко очерчивая ее круг? Вы никогда не задумывались, святой отец, с каким изящным коварством Он пресекает любые попытки вырваться за пределы означенного круга? Мы смертны, и этим предопределено наше конечное поражение. Бог играет краплеными каргами...
— Гордыня, пан Тимофей, застилает вам глаза и мешает посмотреть на вещи здраво.
— Меня считали психически больным, и я сам принимал себя за сумасшедшего, но теперь вижу, что ошибался, — сказал Тимофей Григорьевич. — Это не сумасшествие было, а ужас от осознания нашего несчастья. Мы маленькие мыши и никогда не знаем, когда из облака вылезет кошачий коготь, а ведь явление когтя расписано от сотворения мира на многие годы вперед... До самого Страшного Суда, если угодно! — выкрикнул он.
— Вот и встретимся на Страшном Суде! — сказал отец Альбин, направляясь к дверям{3}.
Тимофей откинулся на подушки. Так лежал, пока не ощутил около себя движение. Приоткрыл глаза: мимо кровати к выходу крался на цыпочках Владек.
— Ты был здесь, когда мы говорили с отцом Альбином? — спросил он.
Мальчик вздрогнул и замер на месте.
— Прятался за портьерой? — зачем-то задал уточняющий вопрос Тимофей Григорьевич. — Так вот, забудь все, что слышал. Я болен и не всегда понимаю, что говорю.
4 января в Мариуполь вошли части Красной Армии, они же — отряды махновской «Революционно-повстанческой армии Украины». Командующий армией, затянутый в кожу, на голове — баранья папаха, въехал в город на тачанке, запряженной тройкой. По мере приближения к центру, где намечался митинг, движение замедлилось, и Махно стал различать лица людей, стоящих по краям дороги. Колючие глаза выхватили из толпы мужчину с черными, закрученными кверху усами, который держал за руку девочку лет десяти. Усач показался знакомым, но Нестор Иванович отмахнулся от тени ненужного воспоминания. На митинге он говорил долго и смачно. А мужчина и девочка, Иван Алексеевич и Валичка, пошли домой и поспели вовремя: полчаса как у Екатерины Михайловны начались схватки. Ближе к ночи она родила мальчика.
Этим вечером в болезни Тимофея Григорьевича случился кризис, назавтра его состояние заметно улучшилось. Юлия Андреевна успокоилась, занялась домашними делами. Но спустя сутки опять поднялась температура, Тимофей Григорьевич стал задыхаться; привезенный из Липовца доктор определил воспаление легких и не дал ему никаких шансов. Последнюю ночь он был без сознания, и призванный Юлией Андреевной отец Альбин соборовал еле живое тело. 13 января наступила развязка. Перед самым концом он как будто пришел в себя, открыл глаза, остановил их на Владеке. Лицо искривилось в подобии улыбки, и с этим искаженным лицом он перестал дышать.
В этот день курсант школы ВЦИК Василий Петров впервые заступил на пост номер 26 в Кремле, у кабинета председателя Совнаркома. Тов. Ленин неожиданно оказался мал ростом; глаза воспаленные, усталые; двигался быстро, часовым приветливо кивал. И тов. Сталин, которого Василий видел издали под Царицыном и запомнил рослым, широкоплечим, вблизи был невысок и сутул, в отличие от Ленина нетороплив, с отстраненной улыбкой на губах. Тов. Троцкий тоже, случалось, улыбался. Ну, а всегда серьезное лицо тов. Дзержинского, учитывая происки внутренней контрреволюции, вряд ли у кого вызывало вопросы.
Возможно, на этом же посту помер 26 или, может быть, у квартиры Ленина, на посту номер 27, или на каком другом кремлевском посту стоял Василий в марте, когда член реввоенсовета Кавказского фронта тов. Орджоникидзе распорядился покарать без жалости строптивую станицу Калиновскую (и бесследно исчезли в кровавом омуте Авдулины — так что Варваре, вдове Ефрема Малыхина, урожденной Авдулиной, и прислониться теперь было не к кому). А несколько позже тов. Орджоникидзе доложил в Москву: «Станицы Сунженская, Тарская, Фельдмаршальская, Романовская, Ермоловская и другие... освобождены от казаков и переданы горцам, ингушам и чеченцам», вслед чему тов. Ленин указал: «По вопросу аграрному признать необходимым возвращение горцам Северного Кавказа земель, отнятых у них великороссами, за счет кулацкой части казачьего населения и поручить СНК немедленно подготовить соответствующее постановление». Имелись в виду земли равнинные, на которых горцы никогда не жили и которые им никогда не принадлежали по определению.
Смертный вал прокатился по казачьим станицам: 60 тысяч человек изгнали с территории образованной большевиками Горской республики, а тех, кто сопротивлялся и не желал оставлять веками насиженные места, вырезали заселявшиеся на эти земли чеченцы и ингуши — тем более что казаков Красная Армия разоружила, а горцам по личному распоряжению Орджоникидзе оружие оставили. Таков был первый опыт массовой депортации, приобретенный молодой еще советской властью. Через двадцать с лишним лет опробованную модель применили на самих чеченцах и ингушах.
Но стоящий на посту восемнадцатилетний курсант школы ВЦИК ни о каких таких депортациях не знает и не сомневается в правоте дела, которому служит. И чудится ему заря мировой революции. И вступает он в члены ВКП (б). И подаст рапорт с просьбой направить его на Южный фронт биться с Врангелем. Но тут приходит весть, что Врангель разбит и фронта уже нет. [ноябрь 1920; кислев 5681; раби I 1339]
Канон ангелу-хранителю.
Тропарь, глас 6-й
[октябрь 1922; тишрей 5683; сафар 1341] Были Малыхины — не стало Малыхиных. Троих сыновей нажили Пашка и Маня-Мелания, а те своих детей произвели на свет — все шло к укоренению в Наурской нового казацкого рода. Но слизнула Малыхиных гражданская война. После гибели Ефрема младший Пашкин сын подался к красным, и с тех пор о нем не слышали. Жена его померла. Семью среднего сына порешили чеченцы, возобновившие набеги, но теперь, по большевистской терминологии, уже в законном качестве революционного народа, чья национальная борьба совпадает с классовой. Внуков постарше разметало в разные стороны, а кого умыкнули в рабство все те же горцы; младшие сбились вокруг деда и бабки, как неразумные цыплята. Ефремова вдова Варвара хотя бы сводила концы с концами, а прочие Малыхины недоедали — в Пашкином доме (уже сыны в могиле и внуки взрослые, а он все Пашка) ветер свистел в щелях и тараканы дохли от голода.
Но на пятом году революции рухнуло шаткое благополучие Варвары. Явился не запылился сын Мишка, на котором давно поставили крест. Путь его к дому оказался извилист. Из Новороссийска, спасаясь от красных, остатки Добровольческой армии на кораблях переправились в Крым и влились в армию Врангеля. Но из Крыма пришлось драпать в туретчину, куда прежде ходили за добычей, а теперь явились христарадниками, выброшенными из собственной страны. Несколько месяцев, проведенных в Стамбуле, показались Мишке (даром, что в жилах текла турецкая кровь) самыми черными в его короткой жизни, и при первой возможности он отбыл в Батум, а оттуда на перекладных добрался до Наурской. Набегавшись на сто лет вперед, он имел намерение жениться, обзавестись хозяйством и жить, как жили десятилетиями деды и прадеды. Намерение это было твердо, будто происходил он не от беспутного Пашки, а от правильного Агафона Филипповича.
Можно подивиться его наивности (и, пожалуй, даже глупости), потому как у белых он служил в карательной сотне подъесаула Пелепейко. Не успел блудный сын отпраздновать возвращение, как в дом ввалились люди с красными лентами на папахах. Мишку скрутили, связали, бросили кулем на телегу и увезли во Владикавказ — якобы на суд, но не исключено, что пустили в расход без чрезмерных формальностей.
[1923] А под Рождество люди в папахах забрали второго по старшинству сына Егора, ни у какого Пелепейко не служившего. Варваре же объяснили, что Егор наверняка вынашивает планы отомстить за брата — никак нельзя предположить, чтобы не вынашивал. Повезли Егора уже не во Владикавказ, а в Ставрополь, и Варвара отправилась следом, искать правду. А потом сообщили, что она тоже арестована.
Пашка, когда из Ставрополя пришли дурные вести, явился пьяный в сельсовет и принялся поносить большевиков теми же словами, что ругал на похоронах Ефрема деникинцев. И ничего ему за это не было, потому что, выйдя на крыльцо, он упал замертво. И осталась бабка Мелания (дочь не ставшего шахидом Гусейна, когда-то звавшаяся Иман) одна с семерыми внуками и внучками. Что же до Егора и Варвары, то они сгинули, будто и не было их никогда.
В этот год Владек Осадковский закончил в Липовце семилетку. в которую, пока учился, превратилось коммерческое училище.
[1927] 9 мая, когда Лене Малыхиной исполнилось шестнадцать (ни сама Лена, ни бабка Мелания значения событию не придали), в доме Агафона Филипповича Петрова случился переполох. Ближе к ужину у ворот спешился верховой с двумя квадратами на синих с черной окантовкой петлицах. Распоряжавшийся во дворе Агафон Филиппович порядком струхнул, увидев, что командир направляется к калитке.
Накануне он в который раз отказался вступить в колхозную артель, а явившимся в дом голодранцам-агитаторам заявил, усмехаясь в ладошку, что у него и своего вдосталь. Понимать это следовало так: идите, милые, отсюда подальше и на чужой каравай рот не разевайте. Хотя желающий мог понять буквально: хозяйство у него было крепкое — три лошади, коровы с телятами, свиньи, козы, птичник, да еще землицы внушительный клин взял в аренду на паях с сыновьями — только успевай поворачиваться. Помогали внуки, в сезон нанимали людей; как раз батраки и приходили агитировать в артель. Был Агафон Филиппович прижимист, считал копейки и работников держал в черном теле. Исключение сделал для Лены Малыхиной: ту вообще взяли в дом, в помощницы бабке Фекле, и содержали как родную — своими внучками Бог обделил.
Десятый год шел, как скинули царя, а правильный Агафон Филиппович все не брал в толк, отчего новая масть поддерживает голодранцев и рушит богатых хозяев, которые всегда были, есть и будут опорой любой власти. Правительство не могло так блажить, и все чаще приходило Агафону Филипповичу в голову, что между правительством и людьми засели жулики, которые искажают решения в свою пользу. Он не исключал, что однажды власть спохватится и все переменится к лучшему. Но с другой стороны, не исключал и обратного: что голодранцы окончательно возьмут верх и попросту отберут нажитое. Любое происшествие, малое или большое, оценивалось им с этой точки зрения. Потому появление военного, да еще с кубарями на петлицах (в понимании Агафона Филипповича крупною чина), могло предвещать изменение как в лучшую, так и в худшую сторону.
Однако по мере того, как красный командир, невысокий, в ладно пригнанных ремнях, входил в калитку и ступал по двору, на лице Агафона Филипповича проявлялось неподдельное изумление. Когда военный остановился перед ним, секунду длилась пауза, оба чувствовали скованность.
— Ну здравствуй... — сказал Агафон Филиппович, делая движение навстречу внуку; они обнялись. — Вот уж не чаяли, вот уж не чаяли... — Он, себе удивляясь, ощутил влагу в глазах. — Господи, кто бы подумать мог! Фекла, — закричал в дом. — иди сюда скорей! — И продолжил разглядывать Васятку, смекая вдруг, что внук-офицер может стать защитой от беспорточников. — Вон ты как... Это, что же, вроде поручика в старой армии? - Он притронулся к красной эмали кубаря.
— Без поручиков обходимся. — улыбнулся внук.
— А... песни по-прежнему слагаешь? — почему-то вспомнилось именно это.
— Не до стихов. Служу! — отмахнулся внук (хотя до сих пор ревновал к успехам в стихосложении Володи Луговского, приятеля по школе ВЦИК). — Вот приехал из Боброва за новобранцами. Выпросил на сборном пункте лошадь и к вам...
— Фекла. Фекла, ну где же ты?! — опять крикнул Агафон Филиппович. — Собирай на стол. Радость у нас!
Выбежала наконец бабка, заплакала. Позвали дядьев и двоюродных братьев: те тоже уважительно трогали петлицы — диковинно было видеть Васятку командиром. Гринька-Гриб прибежал с поля, облапил, прижав к пропотевшей грязной рубахе. За столом выяснилось, что кое-какая чудинка в Васятке сохранилась, — стали разливать самогонку, творение бабки Феклы, а он свою чарку накрыл ладонью: не пью, дескать.
— Как это не пьешь? — удивились.
— Да так: не пью. Не люблю этого.
— Нездоров? — вскинул брови Агафон Филиппович.
— Не жалуюсь пока.
— Тогда не побрезгуй.
Василий покачал головой, но руку с чарки снял. Водка его не расслабляла, не приносила ничего, кроме отупения и головной боли наутро. Поняв, что не суждено испытывать удовольствие от опьянения, он выпивал только по необходимости, когда отказаться было нельзя, и всегда жестоко страдал с похмелья. Сейчас, однако, родственники могли обидеться, а ему совсем, совсем не хотелось их обижать. Он и так чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что его принимали за большого начальника. Хотя петлицами, конечно, гордился.
Пили, впрочем, умеренно. Когда на третьем часу застолья появилась гармошка и молодежь позабыла о случае, по которому собрались, Агафон Филиппович подсел к внуку-командиру и принялся пытать его вопросами. Внук отвечал четко и ясно — и про внутреннюю политику, и про международное положение, и про то, какой из себя товарищ Сталин, которого видел... ну, вот так, — он коснулся рукой дедова плеча. И столь же четко и ясно ответил Васятка (не Васятка, конечно, а командир отдельного кавалерийского взвода Василий Петров) на вопрос, будто бы невзначай заданный среди других: а стоит ли вступать в артель?
— Обязательно надо вступать. И думать нельзя иначе! — отрезал командир отдельного кавалерийского взвода.
— Но что же тогда выходит? Я горбатился, добро наживал, а кто-то... Да вот, — Агафон Филиппович кивнул на убиравшуюся за столом Лену Малыхину, — с ее дедом вместе турка воевали, я с трофеем домой возвернулся, а он с бабой. Ну ладно: баба — дело молодое... Но опосля я работал от зари до зари, копеечку к копеечке складывал, и отец мой так, и братья, а Пашка гулял, пьянствовал, нищету плодил. Был у него один путевый сын Ефрем, да того убили, и теперь Пашкины внуки-голоштанники имеют при мне пропитание, пусть не шибко сытое, но с голода умереть не даю... — Дед примолкнул, поняв, что отклоняется от главной своей темы. — Так, значит, и выходит: я в артель принесу то, что всю жизнь наживал, а голодранцы дырку от бублика. Это справедливо?
— Справедливо, — ответил внук, командир отдельного кавалерийского взвода.
— Как так? — опешил дед-кулак, полагавший невозможным такой ответ.
— А так, что не должно быть голодных. У них ничего нет, а у вас хозяйство...
— Так мое хозяйство, не ихнее! — возвысил голос Агафон Филиппович. — Мое, потом нажитое, кровью сохраненное... А мне говорят: делись с артелью! И зерно, что намолотил и еще молотишь осенью, отдай по твердым ценам себе в убыток. Так дело ихней революции требует. А я жил без революции и дальше проживу...
— Революция не только их, но и ваша. Сейчас не понимаете, после поймете. — со стальной убежденностью ответил внук. — А вы не поймете, внуки и правнуки ваши поймут. Все общим станет: земля, скотина...
— И бабы, говорят, тоже. — вставил закусивший удила Агафон Филиппович.
— Это враги врут от полного бессилья перед великой идеей. Эх, дед, темный вы человек! Если бы вы знали, какая скоро замечательная жизнь настанет. Каждый получит необходимое из общего котла — кому сколько нужно...
— А если кто руку в котел запустит поглубже и чужое возьмет?
— Так не будет своего и чужого. Новый человек народится: он лишнего не возьмет. Про воровство еще объяснять придется.
— Еще бы, воровать голоштанникам не станет резона. Вступлю в артель, и они возьмут моего добра, сколько нужно. Просвистят и дальше с голой жопой пойдут!..
Василий понял, что пора прекращать этот разговор.
— Знаешь, дед, — сказал он примирительно, переходя на «ты», — давай выпьем за твое здоровье. Чтобы прожил ты сто лет и увидел мою правоту.
Налили до краев. Выпили. Агафон Филиппович пожевал ус, желтый от махорки.
— Дай Бог, чтоб было по-твоему. И еще желаю тебе... — Он опять налил. — Вот ты тут рассказывал, как с белыми бился, так я желаю тебе в своих не стрелять. Враг придет, турок там, англичанин или немец, другое дело, а в своих стрелять не должно. Они, может, и неправые, но свои. Согласен?
По лицу Василия было видно, что ему есть что возразить, но хватило ума промолчать. Просто выпил следом.
— И еще желаю тебе дослужиться до генерала. — сказал Агафон Филиппович, наливая снова. — Кто знает, вдруг быть тебе новым атаманом Платовым.
— Платовым уж не быть! — засмеялся Василий. — Я в аэроклубе летаю, уже рапорт в авиацию подал.
...Ночью его тошнило, раскалывалась голова. Проснулся как от удара. Рассветное солнце нашло щель в занавеске, и луч, отразившись от надраенного бока добытых в Баязете часов, попал точно в лицо. Закрыл глаза ладонью, разрешив себе еще минуту полежать, и очнулся, когда кто-то вошел в комнату. Сквозь неплотно сомкнутые пальцы увидел девушку с выглаженной гимнастеркой; вдруг она поцеловала зеленоватое сукно... Когда он встал, оделся, пошатываясь со вчерашнего, девушка появилась снова, принесла на подносе кувшинчик с капустным рассолом и стакан.
— Тебя как зовут? — спросил он.
— Лена, — ответила девушка. — Малыхина, — добавила после паузы.
— А пойдешь ли ты, Лена, за меня замуж?
Девушка ойкнула.
— Решай сразу, а то мне уезжать. Так пойдешь?
— Пойду... — сказала она совсем тихо и выбежала вон.
...И стала Лена Малыхина женой красного командира.
[1928] И родила ему сына, названного Валентином в честь военлета Кривошеина.
[1929] А тут третий по счету рапорт Василия Петрова возымел действие, и комвзвода превратился в курсанта Борисоглебского летного училища. Явился к новому месту службы, гремя шпорами, но уже сменив синие кавалерийские петлицы на голубые авиационные.
Тем временем Владек Осадковский шестой год слесарит на сахароваренном заводе в Ильницах. Иной работы в местечке нет. Дома нищета, мать сделалась чрезвычайно скупа, трясется над каждой копейкой. Да и сам дом уже не принадлежит Осадковским: он реквизирован в пользу завода на том бесспорном основании, что прежде здесь жил управляющий. Все это оскорбляет самолюбивого Владека. Единственная отрада — отцовская библиотека: она перечитывается книга за книгой. Любимые писатели — Гоголь по-русски и Сенкевич по-польски.
Раз в месяц рабочком с садистской пунктуальностью устраивает дворянскому последышу проработку — так дорвавшиеся до власти местечковые жители мстят за годы прошлых унижений. Владек платит им ненавистью, всех скопом называет
Заканчивается неравное противостояние увольнением по сокращению штатов. Председатель рабочкома напутствует его напоследок: «Уезжай, Владек, подобру-поздорову. Иначе хорошего никому не будет. Говорят, в Мариуполе производство расширяют, слесаря нужны». И это была чистая правда: объявившись в Мариуполе, Владек Осадковский устраивается на машиностроительный завод и получает койку в комнате на шестнадцать человек. В анкетах отныне и навсегда он будет писать: «Из семьи служащих».
[1931] Ах, как вовремя он уехал из Ильинцов. Еще немного — и озлобился бы вконец. А в Мариуполе попал совсем в другой мир. Товарищ по цеху со смешной фамилией Дериземля затащил его в рабочий театр — нечто среднее между постоянно действующим капустником и агитбригадой; с тех пор он проводил здесь все свободное время. Даже сценки сочинял в рифму, и распространилось мнение, что похоже на Маяковского. С этими сценками ездили по Донбассу, взяли приз на областном конкурсе групп «Синей блузы». Высокий голубоглазый блондин — он был хорош собой, к тому же прекрасно пел; девушки не отказывали ему во внимании. И теперь он был не Владек, а Володя. «Владек, — объяснил ему Дериземля. — звучит буржуйски, а слышишь Володя и понимаешь: свой в доску». Володя так Володя — какая разница?
Летом его вызвали в партком:
— Есть мнение, Осадковский, выдвинуть тебя на клубную работу. Ты грамотный, образованный даже, стихи пишешь. Потянешь клуб металлистов? (Он кивнул: выпадала удача, слесарь он был, если честно, так себе.) Вот и замечательно. План работы до конца года утвержден, дуй по нему и не ошибешься. И что ты думаешь о вступлении в партию? Вопрос назревает: завклубом и не партийный. Неувязочка. Подавай заявление.
В декабре, когда Володя Осадковский получал партийный билет, Васильевы праздновали столетие Алексоса 8-го. Старик лет пять как впал в детство. Сидел за столом в кресле на подушках, безучастно слушал поздравления, оживлялся при появлении в тарелке еды и произносил без интонаций:
— Это я люблю.
Быстро и неопрятно съедал и снова застывал, подобный сфинксу.
Но когда сын добыл из сундучка песочные часы, глаза Алексоса 8-го блеснули, и он сказал, напряженно хмурясь:
— Я убил одного... два... четыре... француза. Так мы их не звали, сами пришли. Резали мы их, жестоко резали... А я в сане был. Нехорошо... Бог спросит.
— Да полно вам, отец! — замахала руками дочь Вера. — Не знаете, что говорите.
— Знаю. — прошелестел Алексос 8-й и уткнулся взглядом в тарелку.
За столом установилась тишина. Притихли даже обычно шумные юные правнуки.
— Спит? — спросил через минуту Иван Алексеевич.
— Спит, — кивнула Вера...
В этом же декабре оставленный в училище летчиком-инструктором Василий Петров получил в петлицу третий кубарь.
[1933] Алексос 8-й протянул еще полтора года. Он умер накануне свадьбы внучки Валички, из-за чего свадьбу отложили. А тут новая напасть: комиссия по чистке выявила, что Осадковский Владислав Тимофеевич, Валичкин жених, неправильно понимает политику партии в аграрном вопросе, и рекомендовала приостановить его членство в славных рядах коммунистов.
Вечером расстроенный Володя явился к Васильевым. Когда после чая вышли с будущим тестем покурить, сказал:
— Мне, Иван Алексеевич, нельзя жениться. Наговорил, дурак, лишнего. Вычистили...
— Так не кастрировали же, — съязвил Иван Алексеевич. — А что наговорил, так и вправду дурак!..
— Я подам апелляцию. Иначе все дороги закроют, а я в институт хочу... Но если докопаются до дедов, тогда на Крайний Север подамся. Разве этого вы желаете Валентине?
— А мы ее саму спросим. Валичка! — закричал в комнату Иван Алексеевич.
— Да зачем же, не надо!.. — запротестовал Володя.
Но было уже поздно.
— У нас спор возник, Валя, — сказал Иван Алексеевич. — Если, к примеру, Володю посадят в тюрьму или в ссылку отправят, поедешь ты за ним как жена декабриста?
— Поеду. — не задумываясь, сказала Валичка.
— Вот видишь: поедет, — усмехнулся Иван Алексеевич. — Значит, ты, Володя, дважды дурак: и потому, что лишнего наговорил, и потому, что от декабристки отказываешься...
В августе приняли решение по апелляции: «Осадковского В.Т. восстановить в рядах ВКП (б) с сохранением партийного стажа». И может быть, последней гирькой на зыбких весах стала характеристика, полученная из Ильинцов, нарисовавшая образ юноши, во всех отношениях преданного делу Ленина—Сталина. Сочинивший ее
[1934] Через год после свадьбы Валичка родила дочь Татьяну. И в этом же августе семья Василия Петрова пополнилась близнецами Игорем и Борей.
Елена с новорожденными была в больнице. Получивший неделю отпуска Василии возился дома с тремя старшими - погодками Валей, Алькой и Томой, когда в дверь постучали.
— Входите, открыто! — крикнул Василий.
На пороге возник косматый мужик дикого вида — настолько страшный, что Василий нащупал висящую на стуле кобуру.
— Вася, не узнаешь меня? — сказал мужик неожиданно звонким голосом. — Я Гринька, Гриб. Раскулачили нас, выслали, теперь лишенцы.
— Гриня... — выдохнул Василий. — Как же так? А дед?
— Деда нет, помер, слава Богу, перед разорением, а батьку моего ОГПУ утащило... Но ты не бойся, про тебя не спрашивали...
— Не боюсь я ничего! — оборвал его Василий, резкостью защищаясь от услышанного. — Все это глупость, перегибы. Если неправильно раскулачили, разберутся и всех назад вернут.
— Батьку не вернуть, — усмехнулся Гриб. — его в тюрьме замучили.
— Я Сталину напишу, — сказал Василий и... замолчал.
Тихо-тихо стало в комнате. В углу захныкала Тома. Валя, прятавшийся за спиной отца, подбежал к кроватке, просунул руку между деревянными ячейками, погладил сестру по голове:
— Не плачь, это хороший дядя, не разбойник.
Василий спохватился:
— Что же это я, Гриня!.. Сейчас воду согрею, помыться организую, накормлю, потом расскажешь подробно.
— Нет, Вася, долго мне у тебя быть нельзя, беду навлеку. И не заглянул бы, но оголодал. Тяжко без карточек. — Гриб потер одну о другую грязные, в трещинах, широкие, как лопаты, ладони. — Ты мне лучше с собой еды дай, какой не жалко, и денег хотя бы немного. Я в Сибирь пробираюсь: там леса, говорят, такие — на твоем самолете не облетишь. Построю домишко в самой их середке, куда никто не доберется, буду жить, на зверя охотиться...
Василий помотал головой. В его прямой, как стрела, жизни появление Грини было похоже на дурной сон. Пять минут назад он думал о Кольке Каманине, своем училищном инструкторе, ныне прославленном спасением челюскинцев, мысленно сочинял ему письмо с просьбой помочь перевестись в дальнюю авиацию и даже представлял, как будет недовольна Елена, привыкшая к Борисоглебску...
— Я решил: остаешься здесь. В училище подсобное хозяйство, я тебя туда на работу устрою. С документами что-нибудь придумаем... — сказал он, сам не веря в то, что говорит. — Добьемся правды! — Василий положил брату руку на плечо, поморщился от вони нечистого тела. — Тебе, Гриб, вправду помыться надо.
— Мне не отмыться уже. Я милиционера убил.
— Как?!., — спросил Василий помертвевшим голосом.
— Сначала дядю Николая с семейством увезли, говорили, в Архангельск. Потом батьку забрали. Нам с братом Семкой велели в один дом переселиться, обещали не трогать. — Гриб зашмыгал носом, на глазах превращаясь из страшилы в забитого мужичонку. — Ан не выполнили обещания. Пришли под утро, не наши, не станичные. С собой взять разрешили еды на три дня. Погрузились на подводы, сидим, ждем, как бараны бессловесные. Час сидим, два сидим, никто нас не охраняет, детишки устали, плачут. И вдруг видим, милиционеры из дома добро волокут, будто нас нет, будто мы померли уже. А последний, рыжий такой, часы тащит, которые золотыми у нас называли. Положил в милицейскую бричку, а сам в нужник. Я за ним, там и удавил его, а потом огородами, и второй год как бегаю. Не сдашь меня?
Василий молча обошел стол, достал из ящика деньги, собрал в вещмешок принесенный вчера доппаек, добавил из запасов кирпич хлеба, банки с тушенкой. Сказал, словно оправдываясь, — и в самом деле оправдываясь:
— У меня дети... уже пятеро.
Гриб запустил руку в мешок, отломил хлебную корку, набил рот. И так, с набитым ртом:
— А моих детишек порешили, наверное. И-эх...
Дальше... Много разного было дальше.
Василий Петров родил еще двоих сыновей, стал капитаном, получил шпалу в петлицу. Каманин ему не ответил, и больше он в дальнюю авиацию не просился. В тридцать седьмом побывал в Испании. В первом же вылете у его И-153 отказал мотор; на вынужденную садился среди валунов, переломался весь. Год провалялся в госпиталях, а вернувшись в училище, узнал, что многие, с кем прежде служил, арестованы. Позже особист Синцов сообщил по секрету, что и на него имелся
В тридцать восьмом построили дом для училищного комсостава. Петровы въехали в просторную квартиру на первом этаже. Старшие мальчики озорничали, проникали домой через веранду. Любимое место игр — ровная, как стол, площадка на месте снесенного новой властью Преображенского собора.
В тридцать девятом умер пятилетний Игорек. В этом же году Василий стал начальником штаба училища и получил вторую шпалу. Много летал. И по-прежнему вписывал стихи в заветную тетрадку. Кое-что становилось общим достоянием. Курсанты пели в строю на мотив «Марша Буденного»:
Дома он был подкаблучник. Елена после рождения семерых детей в пример многим расцвела: высокая, статная, красивая тяжеловесной красотой, которая нередка в казачьих станицах. За детьми помогала смотреть бабка Мелания, привезенная из Наурской. Ее лицо превратилось в один большой крючок с загогулиной - носом; вечерами бабка сидела на веранде, штопала носки и монотонно напевала по-турецки. Тот же Синцов намекнул Василию, что хорошо бы это прекратить, и с тех пор Петровы держали окна закрытыми.
Владислав Осадковский делал советскую карьеру. Сохранилась трудовая книжка: ответственный исполнитель по найму рабочей силы завода «Азовсталь»; председатель цехкома союза строителей на той же «Азовстали»; торговый инспектор заводского ОРСа; инспектор школ взрослых и политпросвета гороно; товаровед в горпромторге. В сороковом поступил в Заочный институт советской торговли. В мае родилась вторая дочь Светлана.
О жизни до Мариуполя вспоминать не любил. В Ильницы заехал однажды — чтобы утопить в реке спрятанный в доме пистолет. Помогал сестре Галине, мужа которой, сотрудника советского консульства в Польше, отозвали в Москву, объявили шпионом и без проволочек расстреляли. Радовался успехам брата Болека, который заканчивал в Киеве университет. Боялся ночных звонков.
Но забрали не его, а тестя Ивана Алексеевича, которому коллективный ученический донос вменил в вину восхваление царского режима. Проходили «Войну и мир», и Иван Алексеевич с чрезмерным воодушевлением говорил о двенадцатом годе.
Выпушенный спустя четыре месяца (когда Ежова сменили на Берию), тесть шепотом рассказывал, как не давали спать, заставляли держать над головой поднятый за ножки стул, а стоило опустить руки, били резиновой палкой по пальцам и все требовали подписать какую-то бумажку.
После освобождения Ивану Алексеевичу литературу не доверили, но взяли учителем труда — благо, умел работать руками. Как-то он вынул из песочных часов треснувшее во времена оные стекло, бережно собрал в дореволюционную коробочку из-под монпансье бурые с золотистыми вкраплениями крупинки. Знакомый стеклодув сделал новую колбу, аккуратно запаял в нес древний песочек. Колбу вставили в футляр со следом посоха старца Савватия, и часы иезуита Меркурио начали новую жизнь.
В июне сорок первого Владислав Тимофеевич получил письмо от брата — Болек сообщал, что командирован на Западную Украину. В том же июне Петровы похоронили бабку Меланию. [20 июня 1941; 25 сивана 5701; 26 джумада I 1360]
Мать. Он рассказывал эту историю так, что все от смеха валились и забывали, что он был на волосок от гибели... Евреев мариупольских немцы почти всех поубивали. Шаповаловы, кстати, прятали у себя еврейскую семью, своих довоенных знакомых... Так вот, ищем дом, а тут бабушка бежит навстречу, плачет. Они ведь два года, до самого освобождения города, пока папа в Мариуполь не попал, погибшими нас считали... Сначала мы поселились с ними во флигельке при школе, раньше там инвентарь хранился, удобства находились на другом конце школьного двора, потом уж нам как семье фронтовика дали комнату. Там мы жили до конца войны и еще некоторое время, пока не уехали в Германию, к папе.
Отец. А мы в сорок седьмом оказались в Румынии. Отец был начальником отдела кадров воздушной армии, уже полковником... Какая там была охота! Вальдшнепов били десятками, куропаток, на диких уток охотились. И что интересно: мы с Альбертом вовсю пуляли — Альберт стрелял отлично, ну, он был бывалый вояка, хотя на год младше меня, а вся грудь в медалях, под обстрелом снаряды возил... — а вот отец не стрелял никогда. Так, воздухом подышит, посидит у костра, и водку не пил... Но дичь готовил замечательно!
Мать. А Владислав Тимофеевич на охоту не ездил, а белку подстрелил, точно в глаз, как опытный охотник. Белка выбежала перед машиной на дорогу... (
Отец. Отца перевели из Киева... Когда они перебирались, я в Харькове учился в училище связи...
Мать. Так вот, приехала семейка: шестеро детей, громадная овчарка, кошка, птицы в клетках. Шум, гам! Мой папа такое не очень любил. В нем сохранились дворянские замашки, и в Германии, в благоприятной обстановке, они проявились. Жили на хорошей квартире, нормально ели, появились какие-то косметические принадлежности, о которых большинство и слыхом не слыхивало, он купил себе гражданский костюм, когда все ходили в военной форме, халат... ну и тому подобное. Он любил, когда на столе хорошая посуда — тарелочка такая, тарелочка этакая, нож для одного блюда, нож для другого, вилочки разные, дорогие бокалы... Мы снимали квартиру у немки, муж ее, подводник, погиб в Северном море, — так она счастлива была выставить все это на стол, когда поняла, что папа понимает толк в посуде. До нас у нее жил майор-украинец, он пил с утра водку и закусывал салом, которое резал на газете. Ну а папа с этой немкой вечерами на русско-польско-немецкой смеси обсуждал меню на завтра. И мне почему-то сейчас кажется, что у них был роман...
Отец. В общем, что касается Тбилиси, в двух комнатах семья польского шляхтича, а в двух цыганский табор. В туалет очередь надо занимать с утра, и даст Бог, к полудню попадешь. А потом еще я добавился: отец устроил мне направление в Закавказский округ, к себе поближе. И сам тут же уволился.
Мать. Странный был человек. Получил назначение на генеральскую должность и, не дождавшись звания, написал рапорт. Мой папа не мог поверить, что не было тайной причины...
Отец. А ведь не было. Летать он не мог, с бумагами возиться надоело, а на должности ему всегда было плевать. Он и ордена свои не очень ценил, терял вечно...
Мать. А мой папа, тот свой иконостас обожал и о карьере заботился. Да только... Какой ужас мы пережили, когда в пятьдесят втором, еще до смерти Сталина, из Америки пришло письмо от его брата Болеслава, который пропал без вести на оккупированной территории. Папа думал, что он погиб. А тут письмо, даже не письмо, а открытка, очень короткая. Ума не приложу, как она дошла и почему органы ее не перехватили. Мама достала ее из почтового ящика, как всегда растерялась и толком не поняла, чем это может грозить. Потом пришел с работы папа, вертел эту открытку так и этак... Всю ночь не спал, не ложился даже, а утром отнес ее в особый отдел...
Отец. Сообразил, что там и так знают, раз она пришла обычной почтой. Ясное дело: они ждали, как он поступит. Вполне могло быть, что эту открытку они сами и сварганили...
Мать. Ну, почерк брата папа помнил, наверное... Но в любом случае: какая там карьера!.. Папа опасность хорошо чувствовал. После войны ему предложили перейти в польскую армию, сразу полковником. Он отказался, а через два-три года многих из тех советских офицеров-поляков отозвали в СССР и отправили в лагеря. Вот, кстати, интересно: папа говорил по-польски, читал, книги покупал, вон тот же Сенкевич полный стоит, и характером был классический поляк: взрывной, горячий, вспыхивал чуть что. А говорил о себе и о нас как о русских — дома, без посторонних, когда не перед кем было... И нравилось ему, что свекровь у меня настоящая казачка.
Отец. Ох, а с женитьбой!.. Тогда не нужно было ждать месяцами: приходишь и тебя расписывают. Танина мама захотела, чтобы я показался ее родителям, то есть Ивану Алексеевичу и бабушке Кате. В апреле пятьдесят четвертого у меня был отпуск, мы с Таней поехали в Мариуполь и уже на месте решили зарегистрироваться. Объявили старикам, что идем в загс, а как раз заканчивалась Страстная неделя, и бабушка Катя стала упрашивать подождать хотя бы один день. Но мы не послушались, зарегистрировались двадцать четвертого числа, а деду с бабкой ничего не сказали. Но чтобы их не обижать, назавтра пошли якобы в загс, погуляли по городу, возвращаемся, а бабушка нас хлебом-солью встречает, и стол накрыт... Так старики и не узнали, что мы их обманули... Потом уж вместе с ними поехали в Тбилиси на собственную свадьбу. Вообще, должен заметить, ухаживать мне было очень удобно: свидания назначались на обшей кухне, далеко не надо было ходить... Там мы впервые увидели друг друга, там впервые поцеловались, и там твои пеленки сушились...
Здесь автору ничего не остается, как прервать диалог родителей и появится собственной персоной в главе Я. Но прежде глава Ю, которая кое-что поясняет.
Сначала я изобразил роскошное генеалогическое древо на листе ватмана. Потом понял, что в книге оно не поместится, и распилил его на деревца среднего размера. Однако и здесь меня ждала неприятность: при всех стараниях не удилось разделить переплетшиеся отростки разных линий.
К примеру, совершенно неясно, как быть с двумя стволами, которые, произойдя от московского кабатчика Василия Небитого, разошлись далеко в стороны, а затем вдруг в кроне опять слились воедино. Прорастая сквозь время, первый ствол вобрал в себя разные ветви: китайскую, армянскую, португальскую, итальянскую, еврейскую, туркменскую, греческую, сербскую и еще Бог знает какую; второй демонстрирует многообразие казацкого этноса, и на обоих где-то у основания есть немецкие привои.
На одном из них встретились побеги, пошедшие от Марии Ивановой, при рождении названной Шаандухт, дочери юной армянки и старого афганского кочевника. Минуточку терпения, читатель! От первого мужа, туркмена Ходжи Нефеса, Шаандухт родила сына Григория, Григорий и черногорка Йованка произвели на свет Параскеву, Параскева в браке с греком Алексосом 6-м родила Алексоса Русского, Алексее Русский с женой украинкой дали жизнь сыну Алексею, будущему о. Алексию и впоследствии расстриге, который женился на еврейке Анне и с ней родил сына Ивана, а тот с женой своей Екатериной Умрихиной родил дочь Валентину. Во втором же браке — еще минуточку, дорогой читатель! — Шаандухт, теперь уж Мария Иванова, родила дочь Надежду, Надежда вышла замуж за Аверкия Волокутова, внука португальского китайца Энрике Энрикиша, и родила дочь Варвару. Варвара в браке с Тимофеем Васильевым (вот оно потомство Василия Небитого!) родила Максима, Максим с Дарьей, урожденной Строговой, родили Николая, Николай с Ларисой, урожденной Материной, родили Ульяну. Ульяна вышла замуж за Михаила Шульца и родила Марию. Мария родила (вопрос об отце тут я сознательно опускаю) Екатерину, а Екатерина, сама потомок Шаандухт, вышла замуж за Ивана, тоже потомка Шаандухт, но по линии многочисленных Алексосов, и родила Валентину.
Круг замкнулся. Но понял ли ты что-нибудь, уважаемый читатель? Нет? Ничего удивительного. Я сам мало что понимаю.
А ведь это линия одной только бабушки Валички, Валентины Ивановны, которая, спасибо благодатным генам Алексоса 8-го, успешно осваивает двадцать первый век. В свой девяностолетний юбилей она все пыталась рассказать подвыпившим родственникам про Махно — какой он ехал в тачанке насупленный, в надвинутой на глаза папахе. Никто ее не слушал. Бабушка обиделась и умолкла. Но ненадолго. И за чаем мы выслушали таки в ее изложении эпизоды про Махно из фильма «Александр Пархоменко».
А есть еще линии, турецкая и старообрядческая, бабушки Елены Ефремовны, казацкая линия дедушки Василия Степановича, потомка кабатчика, и линия дедушки Владислава Тимофеевича, чей род благодаря сохранившимся шляхетским грамотам прослеживается до середины шестнадцатого века.
Здесь тоже не без открытий. Обнаруживается дальнее родство дедушки Владислава Тимофеевича, потомственного дворянина,и бабушки Елены Ефремовны, коренной казачки. Вспомним толстомясую Марию, дочь пана Анджея Осадковского,ставшую по прихоти судьбы Зухрой. Опа родила турку Кемалю дочь Малину. Малина родила сына Фарука. Фарук дал жизнь Мансуру. Мансур — Исмаилу. Исмаил — Али, Али — Абдулле, Абдулла выдал дочь Суфию за Гусейна, мечтавшего стать шахидом, а дочь Гусейна и Суфии — Иман слила женой казака Пашки Малыхина и родила ему сына Ефрема. Ефрем же произвел на свет Елену.
Что же до линии Владислава Тимофеевича Осадковского,то она выглядит так:
Побочные линии, соединявшие с Комаровскими, Скоропутскими, Васильевыми, Енебековыми et cetera, равно как и побеги, данные самими Осадковскими, здесь отсечены. Должен повиниться: есть на этом дереве листочек с вымышленным именем. Речь идет о турке Кемале. Не узнать за давностью лет, куда подевались сестры Осадковские после разорения турками Каменец-Подольского. И я предположил, а это вероятнее всего, что, взятых в качестве трофеев, их продали на невольничьем рынке. Брать в жены обращенных в мусульманство рабынь-славянок было в Османской империи обыкновенным делом. Так в моем воображении выросла турецкая веточка с примесью польской крови Осадковских, которую я довел до синопского муллы Абдуллы, лица реального, деда Иман, вывезенной из туретчины непутевым моим прапрадедом Павлом Силуяновичем Малыхиным. И получается, что родство дедушки Владислава Тимофеевича и бабушки Елены Ефремовны я измыслил.
Но теперь никогда не существовавший янычар Махмуд, закончивший свои дни у стен Мекки, и праправнук его Али, избежавший русского плена при взятии Суворовым Измаила, ничуть не менее реальны для меня, чем славный пан Стефан Осадковский, степень моего родства с которым определяется словом с девятью приставками «пра», или аудитор Екатеринбургского полка поручик Денис Шульц, павший в незнаменитом сражении при Валутиной Горе, или алхимик Иосиф бен-Иаков...
Впрочем, повинюсь еще раз: Осип Яковлев, он же Иосиф Якобс, он же Иосиф бен-Иаков, — персонаж вымышленный, как и жена его Августа, урожденная Галле. И сын его Иоганн Фредерик никогда не играл на клавесине в доме командира Ангальт-Цербтского пехотного полка принца Христиана Августа, отца девочки по имени Фигхен, будущей русской императрицы Екатерины II, по той простой причине, что Иоганна Фредерика тоже не существовало. Но выходец из Шклова Фридрих Михаэль был человеком из живой плоти. После гибели Дениса Шульца и смерти дочери Лизоньки они с женой Агафьей Никодимовной, урожденной Марьяниной, воспитали внука Георгия, который прожил долгую жизнь и в чьем доме под конец девятнадцатого столетия родилась Катенька Умрихина, моя прабабушка.
Примерно та же история с Алексосами. Достоверно существовал Алексос Русский, седьмой по счету Алексос, прибывший в Россию с Корфу. От него, надо полагать, остались в нашей семье смутные легенды про кровавого Ачи-пашу Янинского. Что же до предшествующих ему Алексосов, то известно лишь, что их имя передавалось из поколения в поколение.
И это не исключение, а, скорее, правило: от многих моих пращуров сохранились только имена и кое-кому невозможно определить точное место на родословном древе. Вот, скажем, участник хивинской экспедиции Яков Репьев. Наверняка знаю, что течет во мне и моих детях его кровь, но не смог восстановить генеалогическую цепочку. Поколебавшись, превратил я его в прадеда более позднего моего предка Никиты Алексеева. А уж от Никиты, придумав Поликашку Солдатова, протянул линию к Василию Поликарпову, который в детстве звался Шамилем.
Или взять Барабановых. Семейное предание числит в предках по материнской линии таких дворян, но как ни старался я, так и не сумел отыскать к ним ниточку. Тогда придумал я Алешку Барабанова, посланного учиться в Копенгаген Петром Великим да по пьянству своему, что в нашем роду не редкость, растерявшего все преимущества, полученные по рождению и способностям, и сына его придумал, убивца. Ибо чересчур благостная, показалось мне, складывается родословная — разве что еще Архип Васильев да Мирон Герасимов, осколок погибшей фамилии Енебековых, тянут на настоящих негодяев. Остальных стыдиться нечего.
Русских по крови среди них едва ли наберется половина, но все они выбрали Россию Отечеством и, поскольку не имели обычая присягать дважды, уже не изменяли ей, — и потомки немцев, поляков, греков и прочих шведов стали русскими в российском плавильном котле.
Роман близится к концу. Он написан, как фреска — по живому, быстрыми мазками. Он, в сущности, и есть фреска. С нее, еще влажной, на меня смотрят родные люди. И я медленно перевожу взгляд с одного лица на другое.
Важными источниками родословной послужили церковно-приходские книги и ревизские сказки. Почерпнутые в них сведения не слишком разошлись с семейными преданиями. Кое-что дали поиски в Центральном Государственном архиве в Санкт-Петербурге.
Годы рождения и смерти, определенные по косвенным данным, помечены звездочкой. Двумя звездочками помечены вымышленные персонажи.
1553* Стефан Осадковский. † 1611.
отец Болеслава Осадковского
1581 Болеслав Осадковский, † 1621,
отец Анджея Осадковского
1602 Анджей Осадковский, † 1673.
отец Марии (Зухры) и Тадеуша Осадковских
1610 Виспур**. г. смерти неизв.
отец Мехди
1619 Свен Юхан Тальк**,† 1689.
отец Карла Юхана Талька
1630 Хаджи Ахмед**, † 1672,
отец Петра Енебекова
1630 Никита Хлябин**, † 1675.
отец Ивана Хлябина
1632 Самуил Яковлев**, † 1687.
приемный отец Иосифа бен-Иакова
1637 Джакомо Кальвини**, † 1690,
отец Флорентины Барабановой
1640 Филипп Дюшам**, † 1672,
отец Мари Кальвини
1640* Василий Небитый, † 1694*
отец Архипа Васильева и Григория Горелова
1640 Матвей Смурный**, † 1687,
отец Алексея Смурного
1642* Мария (Зухра), † 1696*,
мать Малины
1643* Евстигней Данилин, † 1689,
отец Феклы Гореловой
1643 Кемаль**, † 1696,
отец Мадины
1647 Алексос (Юсуф)**, † 1682.
отец Алексоса 2-го
1649 Шарлотта Дюшам**, † 1672,
мать Мари Кальвини
1650 Арутюн**, † 1703.
отец Арташеса
1650* Иван Терентьев, г. смерти неизв.,
отец Дарьи Васильевой
1650 Мехди**, г. смерти неизв.,
отец Ага-Садыка
1655 Матрена**, † 1676,
мать Настасьи
1656 Готлиб Карл Иероним (Солдатик)**, г. смерти неизв.,
отец Настасьи
1660 Махмуд (Георгий)**, г. смерти неизв..
отец Хасана
1660 Иоахим Галле**, † 1709.
отец Августы Якобс
1662 Тадеуш Осадковский, † 1715.
отец Федора Осадкова
1664 Алексей Смурный**, † 1748.
отец Степана Смурного
1664* Архип Васильев, † 1730*.
отец Тихона Васильева
1665* Иван Хлябин, † 1715.
отец Ефима Хлябина
1665 Масуд**, г. смерти неизв..
отец Шаандухт
1665 Энрике Энрикиш**, † 1715.
отец Федора Волокугова
1666 Тинатин**, г. смерти неизв..
мать Арташеса
1667 Лаура**, г. смерти неизв..
мать Федора Волокугова
1667* Петр Енебеков (Енебек), † 1721
отец Помпея Енебекова
1667 Иосиф бен-Иаков (Осип Яковлев, Иосиф Якобс)**, † 1769.
отец Иоганна Фредерика
1667* Тимофей Жаравин, г. смерти неизв.,
отец Луки Жаравина
1668* Карл фон Трауернихт. † 1695.
отец Андрея Трухникова
1669 Мари Кальвини**, г. смерти неизв., урожд. Дюшам,
мать Флорентины Барабановой
1669 Карл Юхан Тальк**, г. смерти неизв.,
отец Юхана Адольфа Талька
1672 Авдотья**. † 1694.
мать Григория Горелова
1674 Настасья**, † 1700.
мать Феклы Гореловой
1674* Алексос 2-й. +1715*.
отец Алексоса 3-го
1675 Малина**, г. смерти неизв.,
мать Фарука
1677* Дарья Васильева, † 1732, урожд. Терентьева, в первом браке Трауернихт (Трухникова),
мать Андрея Трухникова и Тихона Васильева
1679* Богдан Чмиль, г. смерти неизв.,
отец Анфисы Енебековой
1680* Ходжа Нефес (Григорий Иванов), † 1743,
отец Григория Иванова
1682* Ага-Садык, † 1746*,
отец Мариам
1683 Арташес**, г. смерти неизв..
отец Варденик
1683* Маргарита. † 1735.
мать Федора Осадкова
1684 Девлет**, г. смерти неизв..
отец Земфиры
1686* Федор Волокутов (Фернао Энрикиш), † 1764,
отец Аверкия Волокутова
1686 Аугуста Якобс**, † 1712, урожд. Галле
мать Иоганна Фредерика
1689 Фекла Горелова**. г. смерти неизв.,
мать Афанасия Горелова
1689 Фарук**, г. смерти неизв.,
отец Мансура
1690 Флорентина Барабанова**, † 1725. урожд. Кальвини,
мать Феодосия Барабанова
1691* Алексей Барабанов**. † 1715.
отец Феодосия Барабанова
1691* Петр Копытов, г. смерти неизв..
отец Любима Копытова
1692 Григорий Горелов**, г. смерти неизв..
отец Афанасия Горелова
1694 Андрей Трухников (Андреас Иммануил фон Трауернихт), † 1717,
отец Марии Потаповой
1695 Яков Репьев, † 1720*.
отец Захара
1695 Илья Косоротов. г. смерти неизв..
отец Ирины Васильевой
1695 Глафира**, † 1716. мать Марии Потаповой
1695* Анфиса Енебекова. † 1736, урожд. Чмиль,
мать Помпея Енебекова
1696* Алексос 3-й. † 1766*.
отец Алексоса 4-го
1700 Хасан**. † 1760.
отец Улдуз
1700* Лука Жаравин. † 1766.
отец Евдокии Енебековой
1701 Ефим Хлябин. † 1764.
отец Елизаветы Енебековой
1703 Федор (Шандор) Осадков. † 1765.
отец Владимира Осадкова
1703 Степан Смурный**, † 1730,
отец Прасковьи Смурной
1706* Франц Брюн. † 1800.
отец Анны Брюн
1708* Татьяна Волокутова. г. смерти неизв.,
мать Аверкия Волокутова
1709 Варденик**. г. смерти неизв.,
мать Шаандухт
1710 Иоганн Фредерик**, † 1758,
отец Фридриха Михаэля
1710* Иван Иванов. † 1762.
отец Надежды Волокутовой
1710 Марьяна**, г. смерти неизв.,
мать Никодима Марьянина
1710* Матвей Потапов, † 1744.
отец Архипа Потапова
1715* Юхан Адольф Тальк (Иван Тальков), г. смерти неизв.,
отец Антона Брюна
1715 Мансур**, † 1765.
отец Исмаила
1715 Афанасий Горелов**, г. смерти неизв.,
отец Егора Горелова
1716 Феодосий Барабанов**, † 1741,
отец Никодима Марьянина
1716 Помпей Енебеков. † 1765.
отец Александра Енебекова
1716 Тихон Васильев. † 1792.
отец Ильи Васильева
1716 Мария Потапова, † 1744, урожд. Васильева,
мать Архипа Потапова
1719 Захар** (сын Якова Репьева). † 1758.
отец Глафиры
1720 Марко Петрович**, г. смерти неизв..
отец Йованки
1722 Земфира**, г. смерти неизв..
мать Мариам
1723* Мария Иванова (Шаандухт). † 1751 *.
мать Григория Иванова и Надежды Волокутовой
1723* Тереза. † 1765.
мать Владимира Осадкова
1726* Анна Тальк, урожд. Брюн. † 1752*.
мать Антона Брюна
1727* Алексос 4-й, † 1792.
отец Алексоса 5-го
1728 Елизавета Енебекова. г. смерти неизв..урожд. Хлябина.
мать Александра Енебекова
1729 Петр Рябцев, год смерти неизв.,
отец (?) Алексея Смурнова
1730 Прасковья Смурная**, г. смерти неизв.,
мать Алексея Смурнова
1730* Карп Силантьев, г. смерти неизв.,
отец Екатерины Брюн
1730 Иса**, +1766,
отец Николая Фролова
1735* Ирина Васильева, г. смерти неизв., урожд. Косоротова.
мать Ильи Васильева
1736* Архип Потапов, г. смерти неизв.,
отец Николая Потапова
1736 Изабелла**, † 1761.
мать Фридриха Михаэля
1740 Перпетуя**. г. смерти неизв..
мать Анфисы Усовой
1741 Григорий Иванов**, † 1775.
отец Параскевы
1741 Мариам**, г. смерти неизв..
мать Николая Фролова
1742* Никодим Марьянин, г. смерти неизв.,
отец Агафьи Михаэль
1742* Аверкий Волокитой. † 1790*,
отец Варвары Васильевой
1742 Егор Горелов**, г. смерти неизв.,
отец Анфисы Усовой
1745 Глафира**, г. смерти неизв.,
мать Никиты Алексеева
1745* Надежда Волокутова, г. смерти неизв.. урожд. Иванова,
мать Варвары Васильевой
1745* Любим Копытов, г. смерти неизв..
отец Евдоксии Фроловой
1746* Алексос 5-й. г. смерти неизв..
отец Алексоса 6-го
1746 Улдуз**, † 1765.
мать Исмаила
1747 Владимир Осадков, † 1797,
отец Влодзимежа Осадковского
1747 Александр Енебеков. † 1825.
отец Андрея Енебекова
1747 Антон Брюн. † 1771.
отец Михаила Брюна
1748* Серафима Потапова, г. смерти неизв..
мать Николая Потапова
1748 Исмаил**. † 1770.
отец Али
1749 Алексей Смурнов (Наумов)**. † 1774,
отец Никиты Алексеева
1750 Йованка Иванова**, † 1790, урожд. Петрович,
мать Параскевы
1750* Татьяна Марьянина, г. смерти неизв..
мать Агафьи Михаэль
1750* Ефим Усов, г. смерти неизв..
отец Ильи Усова
1752* Екатерина Брюн. † 1771. урожд. Силантьева.
мать Михаила Брюна
1752* Евдокия Енебекова, † 1780*, урожд. Жаравина,
мать Андрея Енебекова
1752* Павел Лысаков, г. смерти неизв..
отец Марии Брюн
1753* Илья Васильев, г. смерти неизв.,
отец Тимофея Васильева
1754 Айша**, г. смерти неизв.,
мать Али
1758 Агафья Васильева**, г. смерти неизв.,
мать Тимофея Васильева
1758 Фридрих Михаэль (Мойша), † 1841*,
отец Елизаветы Шульц
1763* Николай Фролов (Садык), † 1807,
отец Акулины Малыхиной
1764* Панкрат Петров, † 1806,
отец Лонгина Петрова
1766* Алексос 6-й, † 1799.
отец Алексоса 7-го Русского
1768* Николай Потапов, † 1796.
отец Степана Бычка
1769 Агафья Михаэль, † 1841, урожд. Марьянина,
мать Елизаветы Шульц
1770* Варвара Васильева. † 1802*. урожд. Волокутова.
мать Максима Васильева
1770 Али**, г. смерти неизв..
отец Абдуллы
1771 Михаил Брюн. † 1835.
отец Руфины Шульц
1772 Параскева Иванова**, † 1807,
мать Алексоса 7-го Русского
1772 Фатима**. † 1806.
мать Абдуллы
1773 Андреи Енебеков. † 1825.
отец Мирона Герасимова
1774* Тимофей Васильев. † 1810*.
отец Максима Васильева
1775* Никита Алексеев. † 1803.
отец Поликарпа (Исмаила)
1775* Анфиса Усова, г. смерти неизв..
дочь Егора Горелова
1775* Илья Усов. г. смерти неизв..
отец Агриппины Петровой
1775 Евлампия**, г. смерти неизв..
жена Никиты Алексеева
1776* Жюстина Герасимова, † 1806, г. смерти неизв.,
мать Мирона Герасимова
1777* Пелагея. † 1815*.
мать Степана Бычка
1778* Евдоксия Фролова, г. смерти неизв., урожд. Копытова,
мать Акилины Малыхиной
1779 Фелиция Говорухова. † 1855*, урожд. Комаровская, в первом браке Осадкова, во втором Собакина,
мать Влодзимежа Осадковского
1785 Денис Шульц. † 1812,
отец Георгия Шульца
1785* Тимон Малыхин. † 1857*.
отец Егора Малыхина
1785* Федот Строгов, г. смерти неизв.,
отец Дарьи Васильевой
1787* Лонгин Петров. † 1854.
отец Филиппа Петрова
1787 Августа Елизавета Шульц. † 1812, урожд. Михаэль,
мать Георгия Шульца
1791 * Абдулла, г. смерти неизв..
отец Суфии
1794* Алексос 7-й Русский. † 1854.
отец Алексея Васильева
1795* Акилина Малыхина, † 1857, урожд. Фролова,
мать Егора Малыхина
1796 Мария Брюн, † 1834, урожд. Лысакова,
мать Руфины Брюн
1796* Степан Бычок. † 1838*.
отец Натальи Петровой
1796* Агриппина Петрова, г. смерти неизв., урожд. Усова,
мать Филиппа Петрова
1796* Татьяна, г. смерти неизв..
мать Натальи Петровой
1797* Мирон Герасимов, † 1833,
отец Полины Осадковской
1798 Влодзимеж (Владимир) Осадковский, † 1871.
отец Григория Осадковского
1801 Поликарп Солдатов (Исмаил)**, † 1861.
отец Василия (Шамиля)
1802* Максим Васильев. † 1858,
отец Николая Васильева
1802* Надежда Герасимова, г. смерти неизв.. в первом браке Гущина,
мать Полины Осадковской
1807* Любаша, г. смерти неизв..
мать Василия (Шамиля)
1807* Карл Заславский, г. смерти неизв..
отец Владислава Заславского
1810 Георгий Шульц. † 1894.
отец Михаила Шульца
1810* Кондратий Маторин, г. смерти неизв..
отец Ларисы Васильевой
1811* Егор Малыхин. † 1898.
отец Силуяна Малыхина
1815 Руфина Шульц. † 1894. урожд. Брюн.
мать Михаила Шульца
1815* Екатерина Малыхина. г. смерти неизв..
мать Силуяна Малыхина
1815* Дарья Васильева, † 1861. урожд. Строгова.
мать Николая Васильева
1820* Юрий Быховец. г. смерти неизв..
отец Андрея Быховца
1822* Филипп Петров. † 1901.
отец Агафона Петрова
1823* Наталья Петрова, г. смерти неизв..
мать Агафона Петрова
1824* Василий Поликарпов (Шамиль), † 1879,
отец Марфы Авдулиной
1824* Антонина Поликарпова, г. смерти неизв.,
мать Марфы Авдулиной
1827 Полина Осадковская, † 1870, урожд. Герасимова,
мать Григория Осадковского
1831 Алексей Васильев (Алексос 8-й), † 1933.
отец Ивана Васильева
1831* Наум Кожинов, г. смерти неизв.,
отец Трофима Кожинова
1833* Николай Васильев. † 1860,
отец Ульяны Шульц
1834* Силуян Малыхин. † 1856,
отец Павла Малыхина
1834* Гусейн, г. смерти неизв.,
отец Мелании Малыхиной
1834* Лариса Васильева, † 1875, урожд. Маторина,
мать Ульяны Шульц
1835* Владислав Заславский, † 1895*.
отец Александры Журавной
1837* Марьяна Малыхина, г. смерти неизв.,
мать Павла Малыхина
1840 Михаил Шульц, † 1872,
отец Марии Шульц
1840* Анна Васильева. † 1905.
мать Ивана Васильева
1848 Григорий Осадковский, † 1901,
отец Тимофея Осадковского
1849* Суфия, г. смерти неизв..
мать Мелании Малыхиной
1854 Агафон Петров. † 1932.
отец Степана Петрова
1854 Ульяна Шульц, † 1886*, урожд. Васильева,
мать Марии Шульц
1855* Трофим Кожинов, † 1911,
отец Христины Петровой
1857 Павел Малыхин. † 1923.
отец Ефрема Малыхина
1858* Марта Осадковская, † 1879, урожд. Скоропутская,
мать Тимофея Осадковского
1858* Макар Авдулин. † 1920*,
отец Варвары Малыхиной
1858* Андрей Быховец, +† 1890.
отец Юлии Осадковской
1859* Фекла Петрова, г. смерти неизв.,
мать Степана Петрова
1860* Мелания Малыхина (Иман), у 1941,
мать Ефрема Малыхина
1862* Марфа Авдулина. † 1920*, урожд. Поликарпова,
мать Варвары Малыхиной
1870 Александра Журавная, † 1904, урожд. Заславская, в первом браке Быховец.
мать Юлии Осадковской
1872 Мария Умрихина, † 1894, урожд. Шульц,
мать Екатерины Васильевой
1873 Федор Шаляпин, † 1938,
отец (?) Екатерины Васильевой
1874 Степан Петров. † 1905.
отец Василия Петрова
1879 Ефрем Малыхин. † 1919,
отец Елены Петровой
1879* Варвара Малыхина, г. смерти неизв., урожд. Авдулина.
мать Елены Петровой
1879 Тимофей Осадковский, † 1920,
отец Владислава Осадковского
1881* Христина Петрова, † 1913. урожд. Кожинова,
мать Василия Петрова
1882 Иван Васильев. † 1964.
отец Валентины Осадковской
1888 Юлия Осадковская, † 1963, урожд. Быховец.
мать Владислава Осадковского
1893 Екатерина Васильева, † 1963. урожд. Умрихина,
мать Валентины Осадковской
1902 Василий Петров. † 1968.
отец Валентина Петрова
1907 Владислав Осадковский. † 1977,
отец Татьяны Петровой
1910 Елена Петрова. † 1992, урожд. Малыхина.
мать Валентина Петрова
1911 Валентина Осадковская. урожд. Васильева,
мать Татьяны Петровой
1928 Валентин Петров,
отец Владислава Петрова-ст.
1934 Татьяна Петрова, урожд. Осадковская,
мать Владислава Петрова-ст.
1955 Екатерина Петрова, урожд. Цикунова,
мать Анны Тереховой и Владислава Петрова-мл.
1956 Владислав Петров-ст.,
отец Анны Тереховой и Владислава Петрова-мл.
1982 Анна Терехова,
урожд. Петрова
1984 Владислав Петров-мл.
Они — все — были и есть. Пусть даже на самом деле у них другие имена, иной цвет волос и разрез глаз.
Самое на первый взгляд очевидное обернулось самым сложным. Что, казалось бы, проще — повествовать о себе? Пиши, что есть, стараясь не сильно врать, — и баста! Ан нет. Чего я только не перепробовал.
Сначала написал автобиографию с напускной веселостью, перечитал, ужаснулся и нажал на клавиатуре Delete. Затем сочинил нечто экзистенциальное, приправленное Хайдеггерами и Киркегорами. Этот текст я не смогу воспроизвести по памяти даже под страхом смерти, но он хранится в недрах моего компьютера; в минуту жизни трудную я вспоминаю о нем и проникаюсь к себе уважением.
Следующая попытка свелась к тому, чтобы рассказать о себе в третьем лице. По мере продвижения к цели меня бросало то в жар, то в холод. Ближе к середине я обнаружил, что персонаж, наименованный «ОН», перенасыщен достоинствами — и умен, и благороден, и хорош собой. Это был, конечно, не я. Чтобы уравновесить благостную картину, я стал вспоминать о совершенных мною глупостях и свинствах и так увлекся, что к концу получился недоумок, промышляющий мелким предательством. Этот кретин хромал, безуспешно маскировал дряблый мешок живота, редко брил седую поросль на толстых щеках, а его большой нос украшала бородавка, что, как недавно узнал, свидетельствует о склонности к разврату. Перечитав написанное, я воровато оглянулся по сторонам и снова прибег к Delete.
Потом были четвертая, пятая и шестая попытки. Шестой вариант меня просто-таки добил тем, что оказался похож на первый, но с Киркегорами. Таким образом, в момент, когда на быстро подсыхающую фреску осталось нанести последние мазки, я как заведенный ходил кругами по сумрачному лесу. Не Дантов лес, но все же, все же... Грустный — я бы даже сказал, полный отчаяния — я ехал в метро и так задумался обо всем этом, что вместо «Комсомольской» вышел на «Белорусской» и, пока опять спускался по эскалатору, потерял несколько драгоценных минут и опоздал на тульскую электричку. До следующей — последней, уходящей с Каланчевки в 20:09 — оставалось около двух часов. А был декабрь, мела поземка, а я, уж не помню какого рожна, надел легкую куртку и забыл перчатки. Помаявшись на морозном ветру, я подался в магазин и на остатние рубли, что мне, в общем, не свойственно, купил двести пятьдесят граммов коньяка в симпатичной фляжке, на боку которой красовался благородный олень с ветвистыми рогами.
Входя в вагон, я предвкушал, как сейчас, в тепле, приступлю к изучению фляжки, как буду не спеша разглядывать оленя, потом согревшимися пальцами медленно отвинчу крышечку, попробую коньяк, капельку-другую, на язык и уж только тогда позволю себе сделать глоток. О, наивный! Электричка не топилась, и меня от одного осознания этого пробрал такой колотун, что я схватился за фляжку и разом ее ополовинил{4}.
А после задремал, и приснилось мне, что еду от вокзала к себе на Площадку, в тульском девятом трамвае, в котором сиденья почему-то расположены амфитеатром, и объясняю названия остановок своим персонажам. С «Фрунзе» я справился лихо, но когда доехали до «Коминтерна», углубился в историю и там завяз. Мы проехали «Площадь Ленина», «Пирогова», «Дзержинского» и вышли на «Епифанской», а я все бормотал:
— Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма... — И кстати, поскольку мы двинулись по Пролетарской, вспомнил лозунг: — Пролетарии, всех стран, соединяйтесь!
На этом меня разбудили милиционеры. Отодрав примерзшее к ледяному наросту на окне плечо и продемонстрировав советский «серпастый и молоткастый», который еще не успел обменять на новый, с двуглавым орлом, я огляделся: в вагоне было человек пятнадцать — тетки, закутанные по самые глаза, военный в полушубке, несколько работяг, личность с уголовной рожей, пьянчужка, девушка студенческого вида — наверное, едет в Тулу к родителям на выходные... Мы подъезжали к Чехову, впереди было два с лишним часа дороги, и я достал диктофон (который уже выручил меня в главе Э) и стал нашептывать заготовки для седьмого варианта главы о себе любимом.
Мало-помалу я увлекся, и получился поток воспоминаний, постоянно прерывающийся то воплями пьяной компании, то гнусавым голосом заиндевевшего нищего, а то застревала на морозе пленка; и однажды я отвлекся, чтобы глотнуть коньяка.
Вот фрагменты наговоренного.
Первое осмысленное слово: «дыра» с ударением на «ы». Но вряд ли это собственное воспоминание; скорее всего, усвоено из родительских рассказов.
Помню, как мечтал я добраться до песочных часов. Однажды мне их дали подержать, и я умудрился вынуть колбу с песком. После этого часы поставили на высокий шкаф, и, когда никого в комнате не было, я приставлял к шкафу стул, но все равно до них не дотягивался.
Сижу верхом на чемодане. Бабушка и дедушка Петровы с многочисленными моими дядьями перебираются в Ростов-на-Дону. Мне три года. Трудно сказать, что я понимаю, но вдруг начинаю петь:
Неожиданные детские открытия: во-первых, что нет такого слова
Я в коляске отцовского мотоцикла на маленькой скамеечке в ногах матери. Едем по проселочной дороге на
У отца постоянные
Последнее лето перед школой, год шестьдесят третий. Уже знаю, что
На приемном центре множество ос, осиные гнезда повсюду, на каждом строении. Мы, разновозрастные офицерские дети, открываем на них охоту, сбиваем гнезда камнями. Уничтожили все до единого.
В это же лето первый «сексуальный» опыт. Конопатые сестрички, дочери пьяницы-майора. Сдергивают трусики и демонстрируют свои щелки. Я проявляю несвойственную мне в более позднем возрасте моральную устойчивость и убегаю. Искусительницы кривляются вслед.
Первый школьный день. Тбилисская 96-я средняя школа, ее заканчивала моя мама. В эту же школу в 1989-м пойдет моя дочь. Моя первая учительница Дина Абрамовна Каплан сейчас живет в Израиле.
Телеграмма о смерти прабабушки Кати. Произносятся страшные слова «заворот кишок». Я представляю, как кишки завязываются в животе узлом и перетягиваются как шнурки. Это и вправду жутковато.
Сохранилась фотография: я, полуторагодовалый, с шикарными кудрями, на руках у прабабушки, рядом сидит прадедушка Ваня, стоят мама, папа, бабушка Валя.
Спустя год умер прадедушка Ваня. Воспаление легких. Четыре его старшие сестры пошли крепостью здоровья в своего отца и моего прапрадедушку Алексоса № 8, попа-расстригу. Тетя Пава и тетя Паша, девяноста четырех и девяноста шести лег, ездили в семьдесят первом году вдвоем автобусом из Мариуполя в Ростов-на-Дону, а это часов шесть-семь тряской дороги, на день рождения к тете Вере, которой исполнилось девяносто восемь. И водочку попивали, а под водочку пели замечательно. Составлялся семейный хор: четыре сестры и брат плюс прабабушка Катя и дедушка Владислав Тимофеевич Осадковский, разве что Шаляпина не хватает. Тетями их называет бабушка Веничка, ну и я за ней по привычке.
Новая классная — математичка Екатерина Тимофеевна — меня сразу невзлюбила. Почему, за что, объяснить не могу. Преследовала с садистским упорством. Ощущение беззащитности и страшного унижения. Я мечтал ее отравить.
Подозреваю, что именно Екатерине Тимофеевне я обязан тем, что пошел в гуманитарии. Вспоминаю ее с содроганием до сих пор.
Мы живем на улице Каспской, дом пять, на третьем этаже. Улица упирается в железную дорогу, за которой старое Петропавловское кладбище. Дворовые мальчишки устраивают туда вылазки, и однажды натыкаюсь на чугунный крест с расколотой каменной плитой у подножия. Смутно помню надпись, что-то вроде:
В нашем доме живет мальчик Валера Белокуров, на год старше меня. У нас возникает спор о Сталине. Дома при мне о Сталине никогда не говорили, но я отчетливо понимал, что относятся к нему плохо. И когда Валера очень уверенно, с чего уж не помню, заговорил, какой это был хороший человек, я принялся спорить, ничего о Сталине не зная, но отстаивая честь семьи.
Мы с отцом едем в Ростов. Уже потом я понял, что это было прощание с дедушкой Васей. За четыре года до этого у дедушки обнаружили рак, вырезали две трети желудка и сказали, что при стерильном образе жизни он проживет года два. Он прожил четыре и вовсе не стерильно. Не в смысле излишеств: он их никогда не любил — водки, например, не пил вовсе.
Вопреки рекомендациям врачей не бывать на солнце он построил на Дону шалаш и весной с первым теплом отправлялся туда по меньшей мере на полгода, домой наведываясь лишь по крайней необходимости. От болезни он, и так не великан, сильно усох, весил сорок восемь кило. И вот этот слабенький человечек вытащил шестнадцати килограммового сазана. Противоборство длилось несколько часов. Дед рассказывал, что в какой-то момент сазан пересилил его и потащил с берега в воду, но все-таки он одолел рыбину, на самой кромке упал на нее и так лежал, грудью прижав ее к песку. Хемингуэй отдыхает.
Я не понимал, что дедушка умирает. Было душно, август. Он почти не вставал, лежал, свернувшись калачиком, подложив ладонь под щеку. Едва мы вернулись в Тбилиси, отца вызвали телеграммой, и он застал деда живым, но уже без сознания.
Отцу дали однокомнатную квартиру в панельной пятиэтажке. В народе район называется «Восьмой полк» — дома обступают огороженное высоким забором пространство, на котором расположены казармы и плац полка внутренних войск. Место в городе не самое престижное. Окна новой школы выходят на медсанчасть, и девчонки кокетничают на переменках с солдатиками в коричневых больничных халатах.
В школе полно мелкой шпаны, часто доходит до кулаков. А для меня проблема ударить человека. Об этом постепенно узнают, становится несладко. На перемене подходит компания и прилюдно издевается. Двое из них, Гурам и Виталик Ломидзе, живут в моем доме. И я даю себе слово, что разберусь с ними по одиночке, начав с того, который попадется первым. Попался Виталик. Было 7 ноября, кажется, семидесятого года. Я остановил его в подъезде и попросил извиниться. Виталик сделал вид, что не понял. И тогда я заехал ему изо всех сил. Истеричная драка, оба в крови, выбежали родители, скандал грандиозный. Но репутацию я исправил.
Девушку зовут... ну, скажем N. История растянулась лет на пять. Писал ей стихи. Ничего не сохранилось. Словно бес попутал: я выбросил коленкоровые тетради в мусорный бак. Объяснить этот поступок не могу. Жалею страшно. Но стихов с тех пор не пишу.
В семьдесят третьем поступление в университет. Испытал потрясение, обнаружив, что ни один из сокурсников не прочитал и половины того, что прочитал я.
Стройотряд. Кутаиси. В общежитии три этажа занимают граждане на «химии», четвертый этаж наш. Сорок градусов в тени. Кроем асфальтом крыши бесконечных цехов. Комсомольское начальство проворовалось, и меню нерадостное: утром и вечером чай с хлебом, а в обед одна, но громадная котлета, слепленная из хлеба и вермишели с добавлением фарша непонятного происхождения; вермишелинки свисают с боков котлеты кокетливой бахромой. Однокурсник Дима Аваков, в обычный жизни полный самоуважения, опустошает тарелку молниеносно и, обращая полные мольбы глаза к Виталику Геращенко, бормочет: «Виталик, дай кусочек котлетки». Это повторяется изо дня вдень. Через неделю чистенькие студенты-филологи заросли грязью, засалили рубашечки и стали неотличимы от соседей-«химиков». Самые франтоватые, тот же Дима, заросли и засалились первыми. Теперь Дима крутой бизнесмен, вином торгует, а Виталик давно в могиле.
Еще стройотряд. Лето семьдесят шестого. Монастырщина, Смоленской области. Главная местная достопримечательность — дорога, по которой отступала погибающая наполеоновская армия. По российским меркам отсюда недалеко зарыт Денис Шульц. Но даже о существовании Дениса я еще не подозреваю.
С нами работает чубатый шофер Аркаша. Накануне нашего приезда пьяный Аркаша задавил велосипедиста, тоже пьяного. «Я ему труп сделал», — сообщил он нам при знакомстве. Его ждали суд и лет пять отсидки. Но пока Аркашу выпустили под подписку, и местное начальство, за дефицитом шоферов, назначило его возить к нашей бетономешалке песок из лесного карьера. И вот как он ездил. Капризничал: «Один не поеду», — и кто-то из нас неизменно составлял ему компанию. Аркаша заводил мотор, извлекал из-под сиденья бутылку «Стрелецкой», наливал полстакана себе, полстакана попутчику: «Пей, или не поеду». В карьере, перед обратной дорогой, процедура повторялась. За день он делал пять рейсов, соответственно опорожнялось пять бутылок. Мы менялись, он покидал кабину только по нужде. Не закусывал. Как-то я заикнулся, что без закуски не пью, и он открыл бардачок, где было несколько высохших килек изумрудного цвета. Когда через два месяца мы уезжали восвояси, следствие еще продолжалось. И зеленые кильки по-прежнему лежали в бардачке.
Родом Аркаша был из деревни Вербятьсво. Там я поселил Поликашку Солдатова.
Посреди проспекта Руставели в скоротечной драке нарываюсь на кулак, падаю и врезаюсь затылком в стену. Обширная амнезия. И все, и нет меня. Сутки существовал вне этого мира, и хуже мне от этого не стало.
Смерть деда Володи. Я поддерживал потеющий последним потом затылок, смотрел в глаза, которые стекленели — и это не образ, именно так, оказывается, и происходит, — видел, как искажает агония линию рта.
Домашние были несправедливы к деду под конец его жизни. Посмеивались над ним. Поэтому, может быть, он всю свою любовь обрушил на маленькую вздорную собачку. Обожал ее, как ребенка. И умер, в сущности, из-за нее. Какой-то мужик залепил в нее мячом. Дед накричал на мужика, тот наговорил ему всякого. И сердчишко, изношенное, уже после инфаркта, не выдержало обиды. Дед упал на детской площадке, на песочек с мелкими камушками. Было восемь тридцать утра. Я спал. Бабушка была в ванной. Родители, как на грех, уехали в Марнеули покупать огурцы на засолку — там выращивали какие-то особенные огурцы. Соседка не отняла руку от звонка, пока я не открыл. Я выбежит на улицу, и все, что смог сделать для деда, — это подложить ладони под затылок, чтобы в последние мгновения жизни острые мелкие камушки не ранили кожу.
Он был патологически честен и чеслолюбив. От природы ему было многое дано, но почти все осталось втуне. Типичная судьба Осадковских. Они, бывало, приспосабливались, как дед Володя в тридцатых годах, но никогда не предавали. И не мстили никогда. Браунинг Григория Владимировича Осадковского лежит на дне реки Соб.
«В поисках А-микрорайона». Это название эссе о счастье, которое я, конечно же, никогда не напишу.
А-микрорайон — часть тбилисского района Глдани, возникшего на месте, где когда-то был
Сколько времени прошло, а я до сих помню ощущение непомерного счастья. Имя этой девушки носит моя дочь. Но живи мы в какой-нибудь экзотической стране, где людям нс боятся давать неожиданные имена... Амикрорайон, Амикрорайон. Амикрорайон — звучит, если отрешиться от первоначального смысла, красиво. Подошло бы для латиноамериканского сериала.
Сандрик. Умный, хитроватый, упрямый, добродушный, бесцеремонный, наивный — из тех неуемных безумцев, что по ночам решают теорему Ферма. Иногда люди прорастают один в другого капиллярами, и разорвать их нельзя: оба кровищей изойдут. Так и мы с ним стали. Я так любил его, что ничего ему не прощал.
Работа с перспективой написать кандидатскую. Прислуга за все при правнуке Смирновой-Россет: статейку за его подписью сочинить, на почту сходить, книжку отредактировать, сантехника вызвать и т.д. Моему начальнику или, точнее, хозяину Михаилу Георгиевичу Смирнову шестьдесят, черты лица выдают породу, он нравится молодым женщинам, хотя с трудом волочит тулово: в детстве переболел костным туберкулезом. На костылях он недостает мне до плеча. Живет с девяностолетней мамой, которая существует вне реальности и запросто переходит на французский или немецкий, окружающим, разумеется, неведомые.
В двухэтажном особняке на улице Галактиона Табидзе, уж непонятно как сохранившемся при советской власти в собственности Смирновых, находится учреждение с громоздким названием: Пушкинская редакция — Дом дружбы литератур Главной редакционной коллегии Союза писателей Грузии по делам литературного перевода и литературных взаимосвязей. В штате Пушкинской редакции две единицы: заведующий — сам Смирнов и младший редактор — я. Главная наша забота не книги, а мебель. Дело в том, что Смирновы сохранили обстановку знаменитого салона Смирновой-Россет, перевезенную из Петербурга в Тифлис еще в середине девятнадцатого века. Иной мебели в доме практически нет, и с бумагами я вожусь за столом, за которым когда-то сиживал Пушкин. За спиной секретер, в котором полгода назад нашли замятую ящичком записку Вяземского на высохшей ломкой бумаге. А пишу, это уже понта ради, за конторкой, которой пользовался Гоголь.
В конце семидесятых Михаил Георгиевич и государство договорились, как использовать это богатство с обоюдной пользой, и на доме Смирнова появилась вывеска. Для местных чиновников смысл существования сего предприятия в том, чтобы приводить в дом важных людей из Москвы и демонстрировать, как сберегается в Грузии «очаг русской культуры» — отсюда бессмысленное, на первый взгляд, Дом дружбы литератур. А интерес Михаила Георгиевича в выколачивании для себя разных благ, о чем он не стесняется говорить вслух. Он вообще образец цинизма: с удовольствием вспоминает, как при Сталине упек в лагерь знакомого, который чем-то ему насолил.
Очень быстро я от всего этою затосковал и стад подыскивать себе новое место работы. Но то одно не складывалось, то другое, а потом меня вызвал председатель вышеупомянутой коллегии Отар Филимонович Н. и, конфузясь, предложил написать заявление на увольнение. Не сразу я сообразил: Дом дружбы литератур превратился в режимный объект, теперь за гоголевской конторкой могли трудиться только люди благонадежные. А мою вредоносную деятельность уже взяла на заметку организация, куда стучал в молодые голы Михаил Георгиевич.
Спустя десять лет прогуливались мы с тбилисским приятелем по городу Люберцы, и он простодушно каялся, как писал в ту организацию отчеты. «О тебе только хорошее». — говорил приятель. Я поверил, ибо ничего плохого и не совершал.
Утром 10 ноября восемьдесят второго, когда родилась дочь, минута в минуту, умер Брежнев. Тогда совпадение казнюсь мистическим. Я был далеко от Тбилиси и соучаствовал в родах по телефону. Но, как ни странно, такое ощущение, что знаю все подробности — столько раз мне их пересказывали.
День, когда родился сын, наоборот, помню фрагментами. Вот по лестнице спускается женщина с пятнами крови на белом халате, говорит: «Мальчик». Вот я хожу по больничному двору, ночь, с неба моросит, бормочу: «Сын, сын, у меня сын...» Нет сил радоваться. Вот едем с матерью домой, говорю таксисту: «У меня сын родился». Он равнодушно что-то отвечает.
На открытии выставки «Грибоедов и Грузия» в Музее искусств Грузии отхожу, сказав какие-то слова, от микрофона и вдруг слышу шепот в ухо: «Когда вы писали диплом, вами интересовался КГБ». Оборачиваюсь: за спиной стоит и смотрит в сторону с непроницаемым лицом профессор Михаил Георгиевич Гиголов, руководитель моей дипломной работы. Спасибо, профессор! Хоть и два года прошло, все равно спасибо!
Сразу скажу: не был, не состоял, не привлекался. С советской властью никогда не боролся. Хотел лишь одного — чтобы она меня не трогала. Но, видимо, и это слишком.
Был в Тбилиси молодежный клуб при горкоме комсомола, его устав состоял из единственной фразы: «В клубе существует демократия в разумных пределах». Уже из этого ясно, что горком работу с клубом провалил. Спасали положение всеми доступными средствами. Клуб напичкали провокаторами, и один из них предложил ввести в устав веселые пункты про изучение марксизма-ленинизма и строгую отчетность перед комсомольскими органами. Мы в ответ посмеялись, а вышло так, что посмеялись над марксизмом. И дело закрутилось. Занимался нами главный грузинский комсомолец товарищ Лордкипанидзе, который в будущей независимой антикоммунистической Грузии станет не то премьер-министром, не то председателем парламента.
Вспоминать все это в подробностях скучно. Я натурально изображал непонимание, почему кто-то должен контролировать, что я делаю, думаю, пишу и говорю. И кончилось это изгнанием из ВЛКСМ.
Но вышла промашка: решение проштамповали, когда я уже выбыл из комсомола самолично — по возрасту. Время, к счастью, было относительно вегетарианское, и никаких иных кар не последовало.
Газета «Железнодорожник Закавказья». Корреспондент, а потом заведующий отделом советского образа жизни (sic!). Трудно было сыскать для этого более достойного человека. Запас пофигизма помогает мне, не сильно загружая голову, сочинять огнеупорные очерки про тружеников, которые озабочены одним: как выполнить пятилетку в четыре года. Вокруг много смешного. Редактор Отар Виссарионович Бендукидзе летом, в жару, запирается в кабинете, отключает телефоны, раздевается по пояс и читает Гейне в подлиннике. Под рюмочку обожает рассказывать о своих военных подвигах — особенно как воевал с Японией. Здесь, дословно цитируя самого Бендукидзе, «в последний день войны, когда японцы сдавались дивизиями, взяли мы с одним евреем крепость. Еврею Героя дали, а мне ничего». Когда-нибудь, на пенсии, я напишу книжку под названием «Истории о Бендукидзе, рассказанные им самим», и это будет бестселлер.
На выставке русского рисунка примечаю набросок углем на серой бумаге. Подпись: «Капитан Карл Трауернихт (?). Художник Иван Хлябин (?)». В корнях моих есть и Хлябины, и Трауернихты-Трухниковы, и не отделаться от соблазнительной мысли, что получил привет от предков. Вопросительные знаки этой мысли ничуть не мешают.
Бегство из Тбилиси. Гамсахурдиа и все такое — подлость издыхающей КПСС, глупость военных, ханжество правозащитников. И вранье, вранье, вранье со всех сторон. Стены в городе исписаны антирусскими лозунгами, и уже полыхает в Абхазии и Южной Осетии. Но заезжие московские демократы с красными от кахетинского лицами умиляются с телеэкранов, до чего же хорошо живется в Грузии инородцам вообще и русским в частности.
Полный национального воодушевления Сандрик занял при Гамсахурдиа важный пост по части экологии. Я видел: он со товарищи стоит на превращенном в трибуну грузовике у Дома правительства на проспекте Руставели, а мимо шествует перегретая речами толпа.
Которые в галстуках горячечно толкуют про возрождение национальной культуры, но с митингов расходятся по домам и занимаются повседневными делами. Другие, которые попроще, про культуру помалкивают, но слов на ветер не бросают. Моя вполне русская, несмотря на смешение нерусских кровей, физиономия, притягивает их, как магнит...
— Это пена при наливе пива... — говорит мне Сандрик. И спрашивает через фразу: — Мне ты веришь?
— Тебе — да! — отвечаю я. но всем видом показываю, как мне плохо, плохо...
Я слишком занят своей бедой, чтобы понять: по-настоящему плохо не мне, а ему.
Бросаем все, отсекаем, как ящерица, ставший опасным собственный хвост, на который наступила чья-то нога. Перебираемся всей большой семьей в Тулу. Рухнула такая устроенная, такая замечательная наша жизнь.
Выжившая из ума бабушка Валичка воображает себя эвакуированной девочкой и ждет, когда приедет мама и заберет ее обратно домой.
Сандрик помогал таскать вещи и все повторял, что мы зря уезжаем. Я не спорил, я плохо соображал, что происходит. Какая-то часть меня умирала в те минуты. Перед тем как залезть в машину, я разрыдался. Ничего не мог с собой поделать. Было 30 июня 1990-го.
Через три года Сандрик покончил с собой. Его вдова разыскала меня в Москве. Мы сидели на Чистопрудном бульваре, был май, тепло, летал тополиный пух, бабушки выгуливали внуков.
Сандрик повесился на комнатных детских качелях. В ночь накануне Пасхи, когда, по поверью, самоубийце прощается страшный грех вмешательства вдела Божьего промысла. Его обнаружили только утром, вынули из петли, положили на диван, он лежал скрюченный, худенький, маленький, похожий на ребенка, на глазах медяки.
Тринадцатый год продолжается жизнь на два города. Каждую пятницу из Москвы, каждый понедельник в Москву. Каждый понедельник из Тулы, каждую пятницу в Тулу. Как-то я подсчитал, что объехал шесть раз вокруг экватора.
Иногда я кажусь себе лошадью, которую гонят по арене. Вперед — но по кругу. Я старался быть хорошим мужем, но давно оставил эту затею. Я старался быть хорошим отцом, но дети выросли, и мы плохо понимаем друг друга. Я старался быть хорошим сыном, но не смог дать родителям главного — спокойной старости. Меня не хватило на всех, и, значит, моя собственная жизнь никогда не будет устроена так, как я того хочу. Но если я сдамся и перестану нарезать в своем цирке бесполезные, на первый взгляд, круги, все сделается намного хуже.
Последняя электричка приходит в Тулу около полуночи, впритык к отходу от вокзала последнего трамвая, и я всегда боюсь опоздать. Это плохо сочетается с очевидной для меня вещью, что не время движется, а мы по раз и навсегда совершенному времени, — в нашем случае время и есть пространство.
Но люди так замусорили свои головы бытом, что уже не могут не переживать из-за чепухи вроде ушедшего последнего трамвая...
На этих словах заело пленку. Это был знак. Пассаж о времени — не худшая концовка. В меру глубокомысленная.
Проехали Ясногорск. В тусклом освещении заледенелого вагона закутанные в коконы одежд люди походили на персонажей голливудской антиутопии. И спящий солдат с острым кадыком, и тетка базарного вида с гигантскими клеенчатыми сумками, и господин в дорогом пальто, в каком противопоказано ездить в ночных электричках, и уголовная рожа, и припозднившаяся студентка с испуганными глазами, и пьянчужка в полосатой лыжной шапочке, и все, все, все, и даже машинист — каждый при ближайшем рассмотрении мог оказаться моим кровным родственником.
В заледенелом вагоне мы неслись по заледенелой стране.
Мы неслись, чуть отставая от расписания, и по привычке я опасался, что не попаду к последнему трамваю и придется идти пешком от вокзала до Площадки, а это не ближний свет.
Рукавом я протер в замерзшем окне кружок, надеясь увидеть хоть что-нибудь. Я думал о фреске, и казалось: усилие воображения — и она, знаменуя единство пространства и времени, раскроется во всей своей трехвековой протяженности — от горизонта до горизонта. Но мир за окном отливал черным глянцем. А потом я почувствовал движение за спиной, обернулся и увидел людей с фрески — всех разом и каждого в отдельности. И поразился обыкновенности их лиц.
Вот сивоусый пан Стефан Осадковский в жупане, сверкающем золотой нитью. А с ним сыновья Павел, Ксаверий, Тимофей, Болеслав и внук Анджей. Привет вам, ясновельможные паны!
Вот Самуил Яковлев со свитком Торы под мышкой. Вот кабатчик Василий Небитый, слоновщик Виспур, изразечник Никита Хлябин, пастор Свен Юхан Тальк и запорожский казак Матвей Смурный. И мурза Хаджи Ахмед, и янычар Махмуд, и ученик фармацевта Готлиб Карл Иероним по прозвищу Солдатик в не новых, но крепких башмаках... Добрый вечер, дорогие!
А вот супруги Дюшам и супруги Кальвини. И торговец Кемаль со своей Зухрой, и купец Арутюн с красавицей Тинатин, и португальский китаец Энрике Энрикиш с красавицей Лаурой, и Евстигней, дворянский сын Данилин, с красавицей Настасьей, и Тадеуш Осадковский с красавицей Маргаритой, и Ходжа Нефес с красавицей Шаандухт, и секунд-майор Петр Енебеков с Анфисой, урожденной Чмиль, которая вырядилась как на ассамблею к государю императору... Здравствуйте, любезные мои, рад видеть вас!
А вот лихой сержант Андрюшка Трухников с однокашниками Яковом Репьевым и Ильей Косоротовым, и алхимик Иоахим Галле, и владелец белого верблюда Масуд, и горе-фортификатор Алешка Барабанов, и метатели ножей Алексосы с первого по восьмой, и зеленщик Любим Копытов, и солдат Захар, и купец Лука Жаравин, и учитель математики Иоганн Фредерик, и письмоводитель Карп Силантьев, и ветеринар Франц Брюн, и кулачный боец Алексей Смурнов, он же Наумов...
И Архип Васильев, и Феодосий Барабанов, и Мирон Герасимов. От этих троих не отказаться, как не отказаться от части себя самого.
А вот Никита Алексеев, оставивший ноги в виноградниках Треббин, и герои двенадцатого года Андрей Енебеков, Денис Шульц, Лонгин Петров, Михаил Брюн и с ними пиит Павел Лысаков. И хирург Георгий Шульц, и плотник Тимон Малыхин, и моряк Максим Васильев, и филомат Влодзимеж Осадковский, и казак Филипп Петров, и синопский мулла Абдулла.
А вот и прапрадеды мои — инженер Андрей Быховец, путевой обходчик Трофим Кожинов, казаки Агафон Петров, Павел Малыхин и Макар Авдулин, винницкий помещик Григорий Осадковский, поп-расстрига Алексей Васильев и... Федор Иванович, да вы ли это?! Я вряд ли решусь спросить вас: а правда ли, что... Но в конечном счете не важно это, не важно...
А вот прадеды и прабабушки: прадед Тимофей и прабабушка Юлия, прадед Степан и прабабушка Христина, прадед Ефрем и прабабушка Варвара, прадед Иван и прабабушка Екатерина. Низкий поклон вам.
А вот и деды.
— Дедушка Володя! Дедушка Вася! — кричу я, и они машут мне из толпы.
И Сандрик.
Сандрик, брат мой!
— Петров, сволочь этакая, где ж ты был все это время, дорогуша, как я по тебе соскучился! — орет он как всегда с визгливыми нотками.
Все, все здесь.
— За вас, дорогие мои! — говорю я и поднимаю фляжку с остатками коньяка.
И фляжка идет по кругу, и откуда ни возьмись — ну да, конечно же из запасов Самуила Яковлева! — возникает бочонок токайского. И фляжка с оленем, купленная в гастрономе на Каланчевке, не истощается, да и бочонок не иссякает.
Машинист, наш кровный родственник, мчит все быстрее. Мы несемся, как песчинки сквозь стеклянное горло песочных часов. А потом выходим в четыре времени года. И садимся в трамвай у вокзала, потому что водитель, наш кровный родственник, не мог уехать, нас не дождавшись. И едем на Площадку. И по дороге дотошные мои гости интересуются названиями остановок. Насчет «Фрунзе» я растолковал быстро, но когда доехали до «Коминтерна», завяз в истории.
— Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. — продолжаю бормотать я, когда мы выходим на Площадке и идем по Пролетарской. И кстати вспоминаю лозунг: — Пролетарии, всех стран, соединяйтесь!
Но меня, к счастью, уже не слушают.
Потому что мы вошли в подъезд, и отец с матерью, завидев нас из окна, выходят навстречу. И Валичка бредет, опираясь на палку, улыбается прабабушке Кате:
— Мама!
И начинается суета. И просыпаются дочь и сын, выползают из комнат-клетушек, снисходительно говорят:
— Привет, предки!
Предки разглядывают их внимательно, а я ускользаю к компьютеру и ставлю дату — 26 декабря 2003; 1 тевета 5764; 3 зу-л-каада 1424.
Р.S. Сыплется песок, сыплется. Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете... И так далее. И так далее. И опять сначала. И так далее.
Читателям, которые рассержены тем, что их, не спросясь, завели в непролазные генеалогические дебри, предлагается в качестве возмещения морального ущерба раскрыть
Здесь и далее в главе ЗЕМЛЯ используются бывшие в ходу у русских латинские названия греческих островов: Цериго, Капсали, Занте, Кефалония, Санта-Мавра, Корфу. Их греческие эквиваленты соответственно: Китира, Капсалион, Закинтос, Кефалиния, Лефкас, Керкира.
В «Книге памяти расстрелянных и погибших в тюрьмах, лагерях и ссылках католических священнослужителей» говорится: «Маркушевский Альбин. 1877 г. рожд. Викарий костела в г. Дубны, настоятель костелов в с. Вишневицы Родомского уезда, м. Ильинцы Липовецкого уезда, м. Ушемеры Овружского уезда. 22 марта 1930 г. постановлением Коллегии ОГПУ приговорен по ст. 54-10 УК УССР к трем годам пребывания в лагере за распространение религиозной литературы и проведение к/р работы... 24 апреля прибыл по этапу на Соловки. В 1931 г. переведен на остров Анзер... Освобожден вследствие психическою заболевания. Настоятель костелов в Фастове, Марине, Херсоне, Смоленске. В январе 1936 г. вновь арестован и по постановлению Особого совещания НКВД СССР приговорен пост.ст. 58-10 и 11 УК РСФСР к пяти годам ссылки. Отправлен в с. Казачинское Красноярского края. 22 сентября 1937 г. арестован в ссылке по обвинению в «проведении к/р националистической агитации». 10 января 1938 г. по постановлению Комиссии НКВД приговорен к высшей мере наказания. 5 февраля 1938 г. расстрелян в Енисейске».
Однажды я объяснял американскому знакомцу, что такое «холодная» электричка в декабре. Он долго не понимал, потом вскинул вопросительно брови и сказал: «ГУЛАГ?»