Рождественские праздники отгуляли, до Нового, 1885 года дожили. Конечно же, праздники были омрачены похоронами, но не настолько, чтобы я все бросил и сидел дома, тоскуя о Зинаиде. Все-таки, положа руку на сердце, я ее и видел-то всего один раз, даже и познакомиться-то толком не успел, а не то, что потосковать.

Или я уже начал наращивать шкуру, непробиваемую для чужого страдания?

Сверток, присланный отцом, был не слишком тяжелым. Наверняка батюшка прислал подарок на Рождество. Может, фарфоровую статуэтку? Давненько я свою коллекцию не пополнял. Нет, мечтать вредно. Вряд ли за две недели моего отсутствия, в столичных магазинах появились коллекционные козочки, а делать заказ на Императорский завод отец точно не станет. А если и сделал, то все равно не успели бы выполнить.

Впрочем, сейчас приду домой, посмотрю. Еще можно чаю попить на сон грядущий. Или не стоит? Сколько времени? Лениво лезть в карман за часами, но по ощущениям уже полночь. Если что — завтра на службу могу и опоздать. Все-таки, в ночь работал. Типа — задержанного принимал. Но я задержанного в глаза не видел, даже в его камеру не заходил. Наверняка, устал человек с дороги, пусть обустраивается. Завтра-послезавтра познакомлюсь идопрошу.

Свернул на свою улицу, увидел около калитки фигуру. Лунный свет не способствует остроте зрения, но, как услышал характерный кашель, опознал. Наш внештатный патологоанатом, отставной статский советник Федышинский. И какого лешего?

— Михаил Терентьевич, что-то случилось? — забеспокоился я.

Но что такого могло случиться, чтобы старый лекарь пришел ко мне, а не в полицейский участок?

— Иван Александрович, приношу вам стократные извинения, — ответствовал Федышинский. — Простите старика, что я к вам на ночь глядя явился. Очень нужно посоветоваться. И не глядите на меня зверообразно — все равно в потемках не видно. Все праздники вас пытался поймать, но без толку. Дома застать не мог, на службе тоже. То вы в церкви, а то с невестой гуляете, а то на катке, словно не судебный следователь по особо важным делам, а гимназист какой. Несолидно, при вашем-то положении — кавалер двух орденов, да еще и коллежский асессор.

Доктор с явным неодобрением посмотрел на мои коньки, висевшие на плече. Ишь, несолидно, видите ли. Уж чья бы корова мычала… Впрочем, сожительство с женщиной, годившейся ему в дочери, не моя забота.

— Я, Михаил Терентьевич, о своей фигуре забочусь, — ответствовал я. — Кстати, и вам бы не помешало на каток сходить. У вас на пузе фунтов десять лишних наберется.

— Какие десять? — завопил Михаил Терентьевич так, что из сарайки подала голос Манька. — Во мне ни фунтика лишнего нет!

— А если лишнего нет, так и чего орать? — хмыкнул я, пытаясь придать своему голосу интонацию кролика из «Винни-Пуха». — Барышню мою напугали своими воплями.

— Разве Аня вернулась? Медиком передумала становиться? — не враз понял эскулап, но голос понизил. Когда до него дошло, о какой барышне идет речь, вздохнул: — Все-то у вас, господин следователь, не как у людей.

— Беру пример со старшего поколения, — отозвался я, открывая перед гостем калитку, а заодно сообщая рогатой постоялице: — Манька, свои!

Ключ у меня нынче в кармане, лезть под крыльцо не надо, сени миновал быстро, и в избе Кузьме ни разу на хвост не наступил. Зажег свечу (керосина в лавке как не было, так и нет), радушно кивнул незваному гостю.

— Раздевайтесь, Михаил Терентьевич. Чай или кофе?

— Так кто же ночью чай с кофием пьет? — хмыкнул Федышинский, вытаскивая из кармана пальто бутылку и устанавливая ее на стол.

Кстати, он же раньше в старой шинели ходил? Пальто — не слишком новое, но приличное. Слышал я, что верхнюю одежду можно перелицевать — взять, да вывернуть ткань изнаночной стороной наружу. И станет пальтишко как новое.

— А вам подруга холку не намылит? — полюбопытствовал я. Доктора-то не жалко, если сожительница его отметелит, но ежели Софья Прыгунова придет с разборками ко мне — ну его нафиг.

— Моя подруга мою меру знает, поэтому мылить мне ничего не станет, — загадочно изрек провинциальный Парацельс и скомандовал: — А вы бы, господин асессор не стояли столбом, а лучше рюмки какие-нибудь найдите. И хлебушка, если есть. А нет — придется по старинке, рукавом.

Эх, грехи наши тяжкие! Будь кто другой — посидел бы пару минут из вежливости, а потом предложил прийти завтра. По ночам спать нужно, а не болтать[1]. Но Михаил Терентьевич — не або кто, а человек, воевавший в Крыму.

Так что, придется тащить стаканы (рюмок-то у меня нет), отыскивать хоть какую-нибудь закуску. Что там у Татьяны в шкафчике? Только хлеб, да соленые огурцы — всего пара штук, потому что сами не солили, а брать на рынке кадушку нет смысла, вареная картошка — целый чугунок. А, можно луковку взять! Еще придется выходить в сени, там у нас сало. Имеется кадка с квашеной капустой, но она замерзла, а ковырять лень. Теоретически, можно порезать картошку и огурчики, добавить лук, залить постным маслом — будет салатик. В студенческие времена такая закусь бы на ура пошла! Но резать ничего не стану, и так сойдет.

— Можно бы просто и хлебушком обойтись, — заметил Федышинский, принимаясь разливать сразу по половине стакана.

Доктор выпил половину стакана, захрустел огурчиком, а потом принялся наворачивать сало. Я на такое геройство не способен, поэтому сделал глоток, ухватил луковицу.

Елки-палки, от меня же завтра будет луком разить! Но уже поздно.

Вообще, лук с чесноком люблю, но из-за того, что приходится постоянно работать с людьми — и в той реальности, и в этой, злоупотреблять остерегаюсь.

— Михаил Терентьевич, вы со мной посоветоваться хотели, — напомнил я. — Наверное, из-за своего горе-коллеги? Как там его — Елисеев?

— Это вы про лекаришку из земской больницы? — хмыкнул Федышинский. — А что с него взять? Все мы с чего-то начинали. Лучше уж попросите вашего друга — господина исправника, чтобы тот недоучку не трогал.

— А что, Абрютин его решил тронуть? — заинтересовался я. Я сам Василия видел за время праздников пару раз, но поговорить толком не успел. Еще он меня в гости зазывал, но я тоже так и не дошел. Надеюсь, Верочка не обиделась?

— Наш господин исправник потребовал, чтобы Елисеев ему свой диплом предъявил, теперь грозится, что отправит в губернское врачебное отделение требование, чтобы оно запретило Елисееву заниматься врачеванием.

— А я с ним согласен, — хмыкнул я. — Как вспомню, как он себя около тела Зинаиды Дмитриевны вел — сам бы у него диплом отобрал, а его куда-нибудь подальше отправил. Только не людей лечить, а кур доить.

— Кур доить — дело хорошее, — с одобрением кивнул Михаил Терентьевич. — Вот только, в земской больнице у нас всего три врача, а надобно шесть. В Череповец ведь со всего уезда больных везут. А Елисеев, худо-бедно медицинский факультет закончил. Хирургом ему не стать, коли трупов боится, но терапевт, со временем, из него выйдет. Конечно, если исправник бумагу на него напишет, его из Череповца уберут, но куда он пойдет? Ежели, в фельдшерский пункт, или в больницу в селе, так там только хуже будет. У нас-то ему хотя бы посоветоваться есть с кем — уездный врач Полозков у нас очень толковый, да и заведующий земской больницы Опарышев очень неплох. Так что, поговорите с Абрютиным. Пусть пожалеет парня.

— Подождите-ка, Михаил Терентьевич, — вытаращился я на эскулапа. — Вы же сами говорили, что Елисеева из врачей надо поганой метлой гнать?

— Мало ли что в запале можно сказать, — хмыкнул Федышинский. — Я сам, когда в первый раз ногу отрезал — кость раздробило, спасать уже нечего было, чуть в обморок не упал. Спасибо старшему лекарю, который мне оплеуху отвесил, а иначе бы брякнулся. Поэтому, полагаю, следует дать парню шанс, а не бить по башке.

Я только пожал плечами. Не уверен, стоит ли говорить с Абрютиным. Возможно, старый военный лекарь и прав. Елисеев, как медик, еще неопытен, надо учиться и учиться. Подумать нужно, потому как ужасно не хочется, чтобы начинающие врачи учились на мне.

— Так вы из-за Елисеева и пришли? — спросил я. — Скажу, что поговорить я поговорю, но обещать не могу. Елисеев, помимо того, что неумеха, еще и изрядный наглец.

— Да бог с ним, с лекаришкой-то этим, — отмахнулся Федышинский. Задумчиво посмотрев на бутылку, взял ее в руку, а потом решительно поставил на стол. — Пожалуй, что мне на сегодня и хватит…

— Михаил Терентьевич, а не заболел ли ты часом? — слегка обалдел я, от растерянности переходя на ты. Ладно, если доктор не пьет, но коли не допивает?

— Хуже, — изрек доктор. Посмотрев мне в глаза, сказал: — Я, Иван Александрович, влюбился.

— Фух, слава тебе господи, — выдохнул я с облегчением. — А я уж невесть что подумал. А коли влюбился, так чего в этом плохого?

— Плохого бы ничего не было, ежели, было бы мне столько лет, как и тебе, — сообщил Федышинский. — Ну, или хотя бы лет сорок… Только не говори, что любви все возрасты покорны. Это я и так знаю.

— Пойду-ка самоварчик поставлю, — решил я, поднимаясь из-за стола. — Ежели советоваться да о любви говорить, так это дело лучше под чай.

Под водочку тоже можно, но мы с господином доктором больше не пьем.

Татьяна молодец — оставила мне «эгоист» с водой, даже угли засыпала. Как чувствовала, что хозяин чайку захочет. А закипит мой самоварчик быстро, и кипятка на две чашки хватит.

Вернувшись, спросил:

— Так советоваться-то о чем? В любви, Михаил Терентьевич, советчиков не бывает.

— А не удивлен, что к тебе пришел? — поинтересовался Михаил Терентьевич, тоже переходя на ты. Но раз такой разговор пошел — то «выкать» нелепо.

— Так чему удивляться? — хмыкнул я. — Пришел и пришел.

Про себя подумал — если пришел ко мне, к сопляку, значит, больше поговорить ему не с кем. Или, на самом-то деле, доктору не совет нужен, а что-то еще, конкретное. Пожалуй, это вернее. Скажем, я бы поперся к кому-то, чтобы сообщить — дескать, влюбился? Да кому какое дело до моих чувств?

— Михаил Терентьевич, тебе с деньгами помочь? — поинтересовался я. — На свадьбу надо?

Сам прикинул — смогу ли выделить что-то доктору на свадьбу? Наверное, рублей пятьдесят, а то и сто, найду. А больше — мне уже жалко. Нет, нашел бы и больше, но как он отдавать станет? У Федышинского, насколько помню, на богадельню траты большие.

Чуть не забыл — мне ведь Литтенбрант еще пятьдесят рублей должен. И он, похоже, тоже забыл. Ладно, буду считать, что это подарок Сашке, моему крестнику.

— А как догадался, что я жениться хочу? — заинтересовался доктор.

— А что тут догадываться? — вскинул я брови. — И следователем не надо быть, чтобы знать — живешь ты с Софьей Прыгуновой, прости, отчество запамятовал. Выглядишь вполне счастливым. Весь обстиранный, обихоженный. А так как человек ты серьезный и обстоятельный — вывод один, что намерения у тебя самые серьезные. Вон, даже пить бросил. Следующий шаг — свадьба. Потому и спрашиваю — не денег ли нужно?

— Нет, на свадьбу мне денег не надо, свои имеются, а вот моим шафером я тебя попрошу стать, — хмыкнул Федышинский. — Конечно, не возбраняется и без шафера, но Софья желает, чтобы все, как положено. Чтобы и платье свадебное, и свидетели венцы над головами держали.

— Неожиданно, — признался я.

Прислушался, услышал, что «эгоист» мой давно свистит, требует, чтобы его выключили. Как бы не выкипел!

Сорвавшись с места, побежал на кухню и принялся заваривать чай. Не стал «перебарщивать» с заваркой, да и кипятка мало. Вернувшись, повинился:

— Прости, Михаил Терентьевич, отвлекся. Ты мне про шаферство стал говорить… Дескать, хотел меня в свидетели позвать? А постарше-то никого нет?

— Так кого мне еще просить? — развел руками доктор. — Друзей у меня здесь нет, не обзавелся, а приятели да знакомые, из тех, кто нужен — те не пойдут. Кого-то из земских врачей позвать? Можно, но… — скривился Федышинский. — Мне нужен человек уважаемый, такой, чтобы… Ну, солидный такой.

— Еще желательно, чтобы при орденах и в мундире, — развеселился я.

Доктор забыл добавить — нужно, чтобы к мундиру с орденами шафер еще был «безбашенный». Ну, кто отважится стать свидетелем на свадьбе немолодого статского советника в отставке и портнихи, имеющей неважную репутацию? Абрютин? Нет, исправник не пойдет, и я его понимаю. Ко мне Василий пойдет, но здесь совсем другой коленкор. Неприлично-с. А коллежскому асессору и кавалеру Чернавскому простительно.

— Так что скажете, Иван Александрович? — с беспокойством посмотрел мне в глаза доктор. — Согласны?

— Предложение, разумеется, неожиданное, но стать шафером на вашей свадьбе почту за честь, — признался я.

Будь на месте доктора кто-то другой, отказался бы, не задумываясь. Но Михаила Терентьевича уважаю.

— Вот и ладно, — кивнул доктор. — А я боялся, что ты смеяться станешь — мол, старик на молоденькой женится. Прям, как на картине.

— Это вы про «Неравный брак» Пукирева? — спросил я. — Так там дедуля, которому за семьдесят, на барышне молоденькой женится. А ты у нас еще и не старый. Пятьдесят с небольшим — разве возраст? И Софье (я малость замялся, а потом, неожиданно для себя, вспомнил отчество) Ильиничне не шестнадцать, как на картине, а лет двадцать.

Раз отчество вспомнил, то вспомнился и возраст Соньки — двадцать три года. Во внучки невеста жениху не годится, как на картине Пукирева, но в дочери — вполне сойдет. Разница в тридцать лет — вполне серьезно.

Федышинский посмотрел на меня с сомнением — дескать, я ему заливаю или говорю правду? Но спорить не стал. Наверное, он и сам так считает, а иначе не решился бы жениться на молодой женщине.

— Там ведь еще кое-что, на картине, — продолжил я. — Зрителю видно, что барышня выходит замуж не по любви, а из-за чего-то другого — отцовские долги покрыть, или семью из нищеты вывести. А Софья Ильинична, сколь знаю, не бедствует. Деньги сама на себя зарабатывает, половина дома есть.

— Тут ведь еще какая заковыка, — сказал Федышинский. — Предложил я Софье отсюда уехать… Ну, сам понимаешь, почему.

Понимать понимаю, но вслух говорить не стану. Тем более, что я и сам нечто подобное предполагал. Опасался, что уедет наш эскулап из города, и останется Череповец без патологоанатома.

— Если уезжать соберешься, малость повремени, — попросил я. — Михаил Терентьевич, не припомню — говорил тебе или нет? Батюшка мой собирается в столице училище для полицейских открыть. У меня задумка — пригласить вас вести судебную медицину, а еще, чтобы поучил полицейских оказывать первую помощь.

— Да какой из меня преподаватель? — удивился доктор. — Я практик, не теоретик.

— Михаил Терентьевич, не скромничай, — отмахнулся я. — Вон, как ты Аньку мою учил — так и полицейских учить станешь. Тут как раз медик с большой практикой нужен, а не теоретик. Чтобы полицейский, после твоих занятий, мог и вывих вправить, и рану перевязать, и роды принять. А еще про Крымскую войну будешь рассказывать. Военный лекарь — идеальная фигура для преподавателя.

Будущих заместителей исправника по оперативной работе следует не только учить, но и воспитывать.

— Жить в Питере дорого, — с сомнением покачал головой Федышинский. — А мне и семью содержать, и про богадельню не позабыть. А Соня не желает мать оставлять. Старая она.

Старая? Сонькиной матери, вроде, меньше лет, нежели самому доктору.

— Преподавателю казенная квартира положена, дрова, — принялся искушать я доктора. — Опять-таки, кто вам помешает еще и практикующим врачом быть? И матушку ваша супруга с собой может взять.

— Подумать надо как следует, а уж потом решать, — рассудительно сказал доктор.

Но не отказался, уже хорошо.

— Спешить вам некуда, думайте на здоровье.

— Подумаем, — пообещал Федышинский. Слегка замявшись, признался: — В положении Софья. Вот, поженимся, дождемся родов — а там, как бог даст.

Софья в положении? Что ж, и так бывает. Тогда вообще все становится на свои места. Старый доктор решил жениться на сожительнице, от которой он ждет ребенка. Даже если не успеет наследника (или наследницу) на ноги поставить, то законной вдове с ребенком станут пенсию выплачивать и с казенной квартиры не сгонят.

— А про чай-то я и забыл, — спохватился я, но Михаил Терентьевич отказался:

— Поздно уже, да и Софья, небось, заждалась. Приду, порадую новостью. Если угодно — она ваш мундир может починить, забесплатно.

— Да у меня, вроде, мундиры в порядке, — ответствовал я.

— Я знаю, но Софья велела передать, потому и передаю.

Доктор поднялся, с кряхтением принялся напяливать на себя пальто.

— Главное, чтобы не убили кого, когда свадьба будет, — задумчиво изрек эскулап.

Типун тебе на язык, Парацельс хренов.

Проводив доктора, призадумался на краткий миг. Получается, что я, в какой-то мере, «виноват» и в будущей свадьбе, и в появлении на свет божий (не сглазить бы!) наследника старого доктора. Да и Сашка Литтенбрант, мой крестник, родился благодаря тому, что я познакомил свою квартирную хозяйку и аглицкого джентльмена с немецкими корнями и русской душой. Поневоле почувствуешь себя сводником. Тьфу, какое поганое слово! Слова сваха получше, но в мужском роде этого слова нет.

Впрочем, если Сашка — будущий Александр Петрович Литтенбрант совершит что-то великое или выдающееся, так и черт-то с ним, стерплю и поганое слово.

Пошел убирать со стола грязную посуду. Ха… А Михаил-то Терентьевич бутылку забыл, в которой еще добрая половина. Неслыханное дело. Понимаю, старый лекарь не стал бы закупоривать бутылку пробкой, сделанной из газеты, совать в карман, уносить с собой, но, чтобы оставить недопитой⁈

Точно, влюбился старик. Да что я — старик да старик? Федышинскому и всего-то лет пятьдесят пять или пятьдесят шесть. Даст бог — еще лет двадцать проживет, наследника на ноги поставит, а то и внуков увидит.

Ну что, помолиться, на сон грядущий да спать? А чай, зря я что ли заваривал? И про сверток забыл.

Теперь точно, стану чай пить. Правда, придется опять самовар кипятить, но это не страшно.

Сверток упакован на совесть. Узлы на бечевке пришлось разрезать. Кто же так упаковывал? Наверняка Анька. Все ее происки.

Развернув, увидел три одинаковые коробочки — или футляры, напоминавшие те, в которых хранятся часы. А когда открыл, то к немалому удивлению обнаружил, что во всех коробочках и на самом деле часы.

Первые — золотые, швейцарские, с тремя крышками. Вторые — серебряные Буре. Третьи — какого-то немецкого производителя, в стальном корпусе. А корпус не заржавеет?

И зачем мне столько? Я же не собираюсь коллекционировать ни Буре, ни брегеты, ни прочие хронометры. Есть у меня часы, подаренные императором, так мне и хватит. Еще в ящике стола лежат старые, с погнутым корпусом и разбитым стеклом, в которые когда-то попала пуля дезертира. Выбросить — рука не поднимается, а хранить для будущего музея, нелепо. У моих родителей (из той реальности), имеется привычка выбрасывать все лишнее. Верно, сказалось кочевание по разным городам, когда при переезде на новое место стараешься избавиться от лишнего груза. Они даже свою переписку как-то сожгли. Я, как историк, был этому весьма возмущен, а отец пояснил — дескать, не хочу, чтобы наши письма кто-то читал, пусть и через много лет после смерти.

И я здесь абсолютно согласен. Впрочем, в той реальности от меня бумажных писем и не осталось, а электронные вряд ли подлежат восстановлению.

Отвлекся. Я же про часы с погнутым корпусом. Собирался отдать их в мастерскую, для ремонта. Часы хорошие, жалко выбрасывать. Тем более, что они мне спасли если не жизнь, то здоровье. Корпус, наверное, можно выправить, стекло заменить, а погнувшиеся шестеренки выбросить и поставить новые.

И все-таки, зачем мне трои часов? Шутка такая?

От изумления не сразу обнаружил письмо. Развернув, на мгновение улыбнулся — написано тремя разными почерками. Надеюсь, не письмо от дяди Федора из Простоквашино?

Как и положено, письмо начиналось со строк, начертанных главой семьи.

'Дорогой Иван. Сердечно поздравляем тебя с Праздником Рождества Христова. Надеемся, что все твои мечты сбудутся. Прими от нас маленький подарок. Вернее — три подарка. Мы, не сговариваясь решили, что часы от Е. И. В. тебе стоит носить в особо торжественных случаях, а для обычной жизни лучше иметь те, что попроще. Результат ты видишь. Твоя сестренка, которую ты именуешь козлушкой, сказала — мол, у умных людей мысли сходятся, и я с ней совершенно согласен. Кстати, и с тобой тоже.

Коль скоро каждый из нас купил тебе свой подарок — пусть так и будет. Как ты ими распорядишься — твое дело.

Обнимаю. Отец'.

С чем это батюшка согласен? А, понял. А Аньке я говорил не про умных, а про иных-прочих, но это уже детали.

Брачный аферист Синявский не был похож ни на Аллена Делона, ни на Леонардо Ди Каприо, ни на Фокса, которого «бабы любят».

На мой взгляд — так себе мужичонка. Невысокого роста, одутловатый, с толстыми, словно вывернутыми наружу губами. В будущем такого эффекта девушки добиваются с помощью инъекций, а у этого явно, от природы. На фотографии, а уж тем более на картине, отставной выглядел куда привлекательнее. Впрочем, женщины часто любят не за внешние данные, а за что-то другое. Но завидовать не стану.

Судя по нагловатым глазам, с аферистом мне придется нелегко, тем более, что законного повода, чтобы его в чем-то обвинить, у меня нет. И задерживать мерзавца не имею права. Что с того, что из-за него «сошла лавина», повлекшая убийство женщины? Причинно-следственные связи, в данном случае, не основание для уголовного преследования.

В письмах, что отставной поручик посылал Зинаиде Красильниковой (я их внимательно изучил), нет ни просьб, ни требований прислать денег, а лишь достаточно тонкие намеки. Господин Синявский сетовал, что много средств из его скромной пенсии уходит на врачей и на лекарства для Людочки, жаловался, что нечем заплатить за квартиру, подорожали дрова. Даже при самом лучшем раскладе — отправке мошенника на скамью подсудимых, любой адвокат докажет, что злого умысла в действиях Игоря Модестовича не было, а то, что ему посылали деньги, ну и что? Еще и сыграет на мужской солидарности — дескать, кто ж виноват, что бабы такие дуры? Разумеется, скажет он другими словами, но присяжные поведутся.

А у меня нет ни такого, ни этакого расклада. Нет самого главного — жалобы потерпевшей стороны, равно как и самой потерпевшей. То есть, нет оснований для открытия уголовного дела.

Эх, как же хочется подержать экс-поручика месяц-другой, а еще лучше — с полгодика, в Окружной тюрьме. Не из-за мести за Зинаиду, а чисто для профилактики будущих преступлений. Опять-таки, термин не совсем верный.

В тюрьме имеется специальная камера для дворян, там и белье меняют (не знаю, как часто), можно еду заказывать в ресторане, книги в городской библиотеке. Но тамошние клопы сословным предрассудкам не привержены, прогулок нет, и книги дают по остаточному принципу.

Авось воспитательная работа пойдет отставному поручику на пользу.

Но, как я уже заметил — все должно основываться на законных основаниях, а не на капризе сыночка товарища министра. Сам понимаю, что я слюнтяй, но преступить через себя (и закон) не могу. И дело здесь не в опасении погубить карьеру. Неприлично. Преступи один раз, потом понравится.

Значит, стану убалтывать, а там, глядишь, задержанный допустит какую-то ошибку, за что можно зацепиться и определить Синявского на казенную койку.

— Игорь Модестович, позвольте представиться — я ваш следователь. Можете называть по должности, можете именовать меня Иваном Александровичем, — начал я, не называя пока свою фамилию. — У меня к вам первый вопрос — по какой причине вас задержали, а потом доставили из Санкт-Петербурга в Череповец?

— А ваша деревня называется Череповец? — ухмыльнулся Синявский. Снисходительно заметил: — Не хотел вас обидеть, но из окна кареты видел только деревянные домишки.

— Какие мелочи, — отмахнулся я с деланной небрежностью, хотя во мне и сыграл «квасной» патриотизм. — Ежели вы называете город деревней, ваша воля.

Про себя заметил, что задержанный очень самоуверенный человек. Более того — нахален. И помочь он мне не желает. Нет бы в чем-то признался.

— Значит, вас привезли в деревню. А почему привезли именно сюда? Россия большая, деревень много.

— А это, господин следователь, вы сами обязаны мне сказать, — отозвался задержанный. — Разве я оказался здесь не по вашей милости? Меня вытащили из квартиры, не дали попрощаться с женой, с детьми, потом целых четыре дня тащились на почтовых. Причем — мне за все время ничего толком не объяснили. Сказали, что меня в чем-то подозревают, чуть ли не в убийстве! Что за бред? Кормили ужасно, а спать пришлось рядом с полицейскими, которые ужасно храпели.

Не дали попрощаться с женой и детьми? Интересно. Но на это обратим внимание позже.

— Вы не представляете, как я вам сочувствую! — всплеснул я руками. — Храп над ухом — это ужасно. — Поцокав языком, вернулся к своему вопросу: — Так все-таки, господин Синявский, почему вас задержали и привезли на допрос? Неужели у вас нет никаких соображений?

— Нет уж, господин следователь, вы мне сами скажите, — ухмыльнулся Синявский. — Я не хочу облегчать вам вашу работу. Перед вами законопослушный и богобоязненный подданный Российской империи. К тому же, — приосанился аферист, — я дворянин и отставной офицер.

— Отставной? А отчего же вы вышли в отставку? — небрежно полюбопытствовал я.

Отец писал, что Синявского из полка вышибли именно потому, что тот позволил себе провернуть какую-то брачную аферу. Жалобу женщина подавать не стала, но сослуживцы решили, что мошенникам не место среди офицеров.

— Недоброжелатели, — не моргнув глазом отвечал аферист. — Вы еще человек молодой, жизнью не битый, стало быть — не осознаете, сколько недоброжелателей может быть у порядочного человека!

— Суд офицерской чести состоял из сплошных недоброжелателей? — изумился я.

— Даже самые порядочные люди иной раз прислушиваются к словам лжецов! — пафосно заявил Синявский. Хмыкнул: — Разумеется, я далеко не ангел. Да, я люблю женщин. Разве это грех? Но даже если я и грешил, то всем мои грехи далеко в прошлом. В настоящее время веду самый безупречный образ жизни. Законов Российской империи не нарушал. Если меня в чем-то подозревают, то будьте добры, поясните. В чем меня обвиняют, за что я задержан?

Хитрая сволочь. Не просто хитрая, а тертая жизнью, имеющая опыт общения со следователями. Святое правило — лишнего ничего не говори, только отвечай на заданные вопросы. И законы он знает прекрасно, не исключено, что даже получше меня. И мне бы следовало принести извинения господину Синявскому, а потом отпустить его на свободу. Разумеется, извинения я ему принесу, отпущу. Но не сейчас.

— Так вы мне только что сами сказали, что при задержании вам пояснили — вы подозреваетесь в убийстве, — пожал я плечами.— Значит, вы знаете подоплеку, а мне бы хотелось услышать ваш комментарий.

— Да, я это слышал. Но повторяю, что это бред чистейшей воды. Как я мог бы кого-то убить в Череповце, если все время находился в Санкт-Петербурге? Я назову вам с десяток, если не с сотню людей, которые подтвердят мою невиновность. Я готов вам назвать пару влиятельных особ, готовых за меня поручиться.

Эх, если бы парикмахер не сидел в камере, я бы точно, что занялся проверкой алиби Синявского. Проверять можно д-о-о-о-л-го! Но Абрютин уже отправил рапорт губернатору.

— Успокойтесь, господин Синявский, — улыбнулся я. — Могу вас порадовать. Истинный убийца задержан, дает признательные показания. Но если вас ранее подозревали в убийстве, то теперь вы перешли в разряд простого свидетеля.

— И о чем я могу свидетельствовать? — фыркнул Игорь Модестович и наставительно сообщил. — Свидетель дает показания, если он является очевидцем событий.

— Свидетель, уважаемый Игорь Модестович, понятие очень растяжимое, — вздохнул я. — Во время расследования уголовного преступления, тем более, такого тяжкого, как убийство, сопряженное с кражей большой суммы денег, следователь обязан составить объективную картину происшедшего. Поэтому, в качестве свидетелей привлекаются все, кто сумеет помочь. Согласны?

— Нет, решительно не согласен, — ответствовал Синявский. — Впрочем, как я полагаю, выбора-то у меня нет?

— Почему же у вас нет выбора? — удивился я. — Вы вольны дать мне показания, или их не давать. Кто вас заставит? Пытки у нас уже много лет, как запрещены, тем более, по отношению к дворянину.

— А если я откажусь отвечать на ваши вопросы?

— Так ваше право, — пожал я плечами. — Я сейчас начну задавать вам вопросы, вы станете молчать. Разумеется — под каждым вопросом напишу — отвечать отказался. Вас немедленно выпустят, но когда начнется заседание суда, вас доставят в Череповецкий окружной суд. Я с вас расписочку возьму, обязательство явиться по первому требованию суда.

Игорь Модестович что-то прикинул, потом деловито спросил:

— Надеюсь, вы оплатите мне расходы?

— Расходы? А что за расходы?

— Расходы на обратную дорогу, на гостиницу, на питание, — принялся перечислять Синявский. — По моим подсчетам, выходит около пятидесяти рублей. Мне кажется, я имею полное право затребовать компенсации моральных расходов, а это еще рублей двадцать. По вашей милости я уже потерял четыре дня — это рублей сто, поэтому, в ваших интересах, чтобы меня побыстрее отпустили. Вряд ли ваша Судебная палата и ее председатель будут довольны лишним расходам.

Игорь Модестович посматривал на меня с ехидцей, ожидая, что я сейчас начну с ним спорить, что-то доказывать. Но я этого делать не стану.

— Безусловно, вы имеете право истребовать материальные и моральные затраты, — поддакнул я. — Как только выяснится, что вы невинный агнец, по стечению обстоятельств попавшийся в жернова мельницы правосудия, немедленно напишете жалобу на имя министра внутренних дел — вас ведь сюда привезли по запросу полиции, правильно? В жалобе укажете точную сумму всех расходов. Министр перешлет вашу бумагу в министерство юстиции, оттуда в Санкт-Петербургскую судебную палату, из палаты — в Череповецкий Окружной суд. Ваше прошение мы рассмотрим со всем вниманием. Скорее всего — решить на уровне суда не сможем, придется направлять документ на съезд судей. В крайнем случае — проконсультируемся с Судебной палатой или с Сенатом. Так что — не волнуйтесь, господин Синявский, ваша жалоба не останется без внимания.

Показалось мне или нет, что в глазах мошенника мелькнуло легкое удивление? Он ведь и сам знает, что требовать какой-то компенсации от правительственной машины, частью которой является и наш суд — бессмысленное занятие. Решил взять на испуг молодого следователя? Ха-ха. Жалоба без внимания не останется, но кто сказал, что ее удовлетворят?

А я продолжил:

— Имеются еще нюансы. Сюда вас доставили бесплатно. Кроме того, пока длятся следственные действия, вам предоставляют казенную квартиру, а также стол. Заметьте — вы не станете платить ни копейки. А позже, с учетом вашей невинности… невиновности, хотел сказать, я сумею организовать для вас отправку в столицу — поедете с первой же партией новобранцев. Не слишком комфортно, зато, опять-таки, за счет казны.

Ишь, перекосило господина Синявского. Осознал, что угроза прошла впустую. Знает, что новобранцев отправляют весной и осенью.

— Нет уж, господин следователь, до Санкт-Петербурга я доберусь и сам, — твердо заявил Синявский. — Почтовая карета меня устраивает больше, нежели открытый воз или сани.

— Как говорят — мое дело предложить, ваше — отказаться, — хмыкнул я, выдав старую сентенцию, потом заметил: — Это я на тот случай, если вы и на самом деле надумаете писать жалобы. Еще замечу, что мотив для вашего задержания и этапирования в Череповец имелся достаточно веский…

— Я, господин следователь, не арестант, — перебил меня Игорь Модестович. — Это арестантов отправляют по этапу, а меня задержали и доставили на допрос. Признать виновным имеет право только суд.

— Господин Синявский, не придирайтесь к терминам, — попросил я. — В сущности — если вас доставили под конвоем, это можно считать этапированием. В конце концов вас не в кандалах сюда доставили, даже веревками не связывали.

Я сделал задумчивый вид, вздохнул, а потом принялся загибать пальцы:

— Во-первых, вы являетесь подозреваемым в убийстве девицы Зинаиды Дмитриевны Красильниковой. Да, у меня имеется обвиняемый, но кто знает, не действовали ли вы в сговоре? Во-вторых, вы подозреваетесь в совершении мошеннических действий по отношению к усопшей. — Внимательно посмотрев на задержанного, хмыкнул: — Вам достаточно, или продолжать?

В чем еще-то я мог бы обвинить лжемайора? В непочтении родителей или в том, что он Череповец деревней обозвал?

— Предлагаю пока поговорить об убийстве. Не возражаете?

— Извольте, — откликнулся Синявский. Пожав плечами, спросил с деланным недоумением: — А кто такая девица Красильникова?

— А вы не знаете? — вытаращил я глаза. Значит, отпираться станешь? Молодец.

Но развить свою мысль не успел, потому что отставной поручик спохватился и быстренько все «переиграл»:

— Ах, я не сразу сообразил. — Хлопнул он себя ладонью по лбу. — Я же именовал ее Зиночкой, не подумал, что для вас она Зинаида Дмитриевна. Какая жалость, что ее убили. Поверьте — искренне скорблю о ее смерти. Да-да, у меня была переписка с госпожой Красильниковой — можно сказать, целый роман. Мне казалось, что я испытывал к ней самые нежные чувства. Жаль, чувства уже улетучились, но и так бывает. Зинаида Дмитриевна была так любезна, что присылала мне деньги, хотя я ее о том и не просил. Вы ведь наверняка обнаружили мои письма и их прочитали? Даже не стану вас упрекать в том, что читать чужие эпистолы — это неприлично.

Эх, умная сволочь. Я-то надеялся, что он станет отпираться и дальше, чтобы у меня была возможность потянуть время — образец его почерка имеется, почерковедческая экспертиза займет месяц, не меньше. При желании — можно и подольше.

Как же он так быстро извернулся? Да, умен. Морализаторствовать и говорить — ай-ай-ай, как нехорошо, тоже глупо. Поддакнет, вот и все. И как же мне этого сукина сына на пару месяцев в тюрьму упрятать?

— Не скрою — ваши письма доставили мне огромное удовольствие. Даже подумываю, а не издать ли их в какой-нибудь газете? — заметил я. — Как вы полагаете — есть в этом смысл? Опубликовать ваши письма, чтобы дать урок другим девицам?

— Надеюсь, когда вы станете публиковать письма, то позаботитесь о том, чтобы в газете не называли моего имени? — поинтересовался Синявский. — Иначе мне придется обращаться в суд, чтобы защитить свою честь и достоинство.

— Честь и достоинство — их мы пока в стороне оставим, — отмахнулся я. — Тем более, что я прекрасно понимаю, что иск вы подавать не станет. А подадите — так флаг вам в руки.

— Что в руки? — не понял аферист.

— Так говорят, если предлагают сделать очевидную глупость. Ну, сами-то посудите. С вашим послужным списком, касающимся обманутых женщин? — усмехнулся я, давая понять, что осведомлен о деятельности Синявского. — Я вас спрашиваю о другом. Послужат ли эти письма предостережением для других?

— Ох, господин следователь, — вздохнул Игорь Модестович. — Как вы еще молоды и наивны.

— То есть, практической пользы от публикации не будет? — уточнил я, хотя и сам в этом не сомневался. Уж сколько говорено-переговорено о брачных аферистах, но все равно, и девушки, и даже зрелые женщины ведутся на красивые слова, на знаки внимания.

— Наверное, господин следователь, нам пора расстаться, — хмыкнул Синявский, демонстративно вытаскивая из кармана золотые часы, чем вызвал мое удивление. — Откровенно говоря, я уже устал от ваших вопросов. Вы уже поняли, что я не соучастник убийства, преступного умысла в моих действиях нет. И что еще?

А что, его не обыскивали и не изымали деньги и ценные вещи? Потом вспомнил — что здесь пока и не обыскивают, и не изымают. Только похлопают по карманам — нет ли оружия, вот и все.

— Вы куда-то спешите? — поинтересовался я. — Почтовые кареты у нас отправляются с утра, а нынче уже день. Зачем вам болтаться на улице, да еще в чужом городе, который вы именуете деревней? К тому же, с чего вы решили, что я вас отпущу?

— А какое вы имеете право задерживать невинного человека? Свои вопросы вы мне задали, — пожал плечами Синявский. — Кстати, вы почему-то ничего не занесли в протокол? Как это понять?

— Все просто. Я пока не знаю — что заносить? Например — как вписать ваши данные?

— Я вам все продиктую, — любезно предложил отставной поручик. — Вижу, что вы начинающий следователь. Вероятно, перешли на эту должность из армии? Чин у вас большой для вашего возраста, но если из гвардии — то могли.

— Нет, господин Синявский, дело не в этом, — покачал я головой. — Уж слишком много несоответствий я вижу. Например…

Я сделал паузу и посмотрел на афериста. А потом постарался держать эту паузу столько, что мошенник не выдержал и спросил:

— Что, например?

— Например… — задумчиво протянул я. — Вы действительно господин Синявский?

— Что значит — действительно ли я Синявский? — слегка оторопел аферист.

— Уж очень много несоответствий, — повторил я со вздохом я. — В письмах к Зинаиде Дмитриевне именуете себя майором, хотя полицейским сказали, что отставной поручик. На фотографию, которую я у вашей невесты видел…

— Зинаида Дмитриевна не была мне невестой, — перебил меня аферист. — Я, разумеется, имел твердые намерения жениться на ней, но официального предложения не делал. Именовал себя майором, чтобы выглядеть в глазах женщины, которая мне понравилась заочно, солиднее. Но это я писал в частных письмах. И мундир, что я надел для фотографирования, служил той же цели. Мундир и награды я приобрел вполне законно. Но это не является преступлением.

— Кстати, а сколько у вас детей? — полюбопытствовал я. — В письмах к Зинаиде Дмитриевны вы писали только о дочери. Еще уверяли, что вы вдовец. А мне сказали — что ваша жена была чрезвычайно расстроена, дети, опять-таки…

— Про жену и детей я говорил образно, — выкрутился проходимец. — В настоящее время проживаю с сожительницей, на которой намерен жениться. Да-да, истинная правда. У моей сожительницы есть двое детей. Думаю, что они станут моими детьми, потому что я люблю их как своих собственных.

— А Людмила, которая тяжело больна — это кто?

— Это дочка моих близких друзей, — нашелся Синявский. Всхлипнув, выдавил слезу из левого глаза, с натугой произнес: — Бедная девочка очень больна — чахотка. И я стараюсь отыскивать деньги на ее лечение. И я так привязался к этой девочке, что стал считать ее своей дочерью. Когда писал Зинаиде о дочери, то искренне полагал Людочку своей дочерью. Я считаю, что все взрослые должны относиться к чужим детям, как к своим.

— Похвально, Игорь Модестович, очень похвально, — кивнул я, стараясь не захохотать. Какого актера потеряла сцена!

Поэтому, сдерживаясь, сообщил:

— Все равно, вынужден вас огорчить. К сожалению, вам придется немного задержаться в нашем городе. У меня почти нет сомнений, что вы именно тот человек, за которого вы себя выдаете, но…

— Что, но? — насторожился Синявский.

— Имеются некоторые сомнения. Кстати, где ваш паспорт?

— А зачем он мне нужен? Был когда-то, очень давно, но я его потерял за ненадобностью. Я проживаю в Санкт-Петербурге, город не покидаю. Мой адрес известен.

Хотел спросить — а как же вы переводы-то получаете, но вспомнил, что паспортов не спрашивают. Мне по домашнему адресу извещения приходят, а если до востребования, то просто называешь свою фамилию. Нравы пока простые.

— Очень жаль, что при вас нет документа, удостоверяющего вашу личность.

— Я бы им обзавелся, но ваши полицейские паспорт не спрашивали. В этом случае я бы его выправил.

— Да, очень жаль. Я вынужден вначале убедиться, что вы именно тот человек, с которым вступила в переписку госпожа Красильникова.

— А разве я это отрицаю? — вытаращился отставной поручик.

— Я уже понял, по нашему с вами разговору, что вы очень добрый человек. Детей жалеете. А вдруг вы решили взять на себя чужую вину? Мне надобно допросить Синявского, а если вы — это не он? Поэтому, я буду вынужден назначить почерковедческую экспертизу. Вы мне напишете странички две-три, отыщем графолога. Потом я распоряжусь, чтобы сделали ваш фотопортрет. Мы его отправим в Санкт-Петербург, пусть тамошние городовые покажут вашу фотографию людям, которые знают вас лично. Словом, вначале выясним вашу личность, а уже потом поведем разговор. Не беспокойтесь — месяца за два уложимся.

— Иван, ты что, совсем спятил? — вытаращился на меня мой лучший друг, а по совместительству еще и исправник Череповецкого уезда его высокоблагородие господин Абрютин.

Василий нервно вытащил папиросу из коробки, придвинул к себе свечу и закурил. Правильно! Спички нужно беречь. Каждая сэкономленная спичка — удар по врагу.

Исправник затянулся, но от волнения позабыл, что дым следует выдыхать, закашлялся. Откашлявшись, покачал головой.

— Нет, я уже ничему не удивляюсь, но ты меня опять удивил! Ну, господин коллежский асессор…

Кто сказал, что в XIX веке все справочники отличались чрезвычайной точностью? Кажется, об этом нам твердили на источниковедении. В нашу канцелярию привезли экземпляр «Памятной книжки Новгородской губернии на 1885 год». Говорят — рановато, обычно приходит не раньше февраля-марта. Конечно же полез смотреть раздел, касающийся Череповца. И что я увидел? На странице 85, где перечислены чиновники Череповецкого Окружного суда, обозначено что «судебный следователь по особо важным делам в городе Череповце тит. сов. Ив. Ал-ч. Чернавский».

Возмущен безмерно. Ишь, как меня понизили-то! А доцент твердил — мол, все данные выверялись и проверялись. И я потом своим студентам о том говаривал. Вводил в заблуждение.

— А вы гляньте вторую страницу, там поправки, — посоветовал начальник канцелярии, наш всезнающий и незаменимый Игорь Иванович.

Он что, мои мысли прочитал? Скорее, уже смотрел «Памятную книжку».

И что там на второй странице?

А, беру свои слова, касающиеся невнимательности предков, обратно. На этой странице помещены «Перемены, происшедшие во время печатания книжки» и в примечании к стр. 85 стоит, что «тит.сов. Чернавский произв. в коллежск. асесс.». Что ж, все правильно. Не успевает статистический комитет губернии отслеживать мои продвижения по служебной лестнице.

А где же моя любимая? Так, среди преподавателей Мариинской женской гимназии, на странице 89 значится «учительница фр. и нем. языков дочь ст. сов. пот. двор. Елена Гавр. Бравлина».

Наверняка и Георгий Николаевич обидится, и сама Леночка. Пожалуй, беру обратно свои слова о том, что беру обратно.

Придется утешать.

Но не перестаю удивляться нашим предкам, моим нынешним современникам. Как это, проездом из Белозерска в Вологду, да не заскочить на денек в Череповец? Дескать — по дороге.

По зимнику из Белозерска до Вологды всего сто верст, если не заезжать в Кириллов, а переночевать в какой-нибудь крестьянской избе. С заездом, если хочешь провести ночь в гостинице — сто десять. А коли ехать вначале в Череповец (сто верст!), а от нас до Вологды — это еще сто десять! Итого получается — двести с лишним, четыре дня.

А тут не какие-то анонимные современники, а почитай, будущая родня, Георгий Николаевич Бравлин, вместе с супругой Ксенией Глебовной повезли после каникул беспутного сына Николеньку обратно в гимназию, но решили заехать в Череповец, повидать дочь-учительницу, а заодно и сестрицу.

Как я понимаю, родители попросту соскучились по дочке и теперь отыскали подходящий предлог, а Леночка очень рада увидеть родителей. Да, а не поздновато они сына в гимназию возвращают? Уже седьмое число, то-сё, будет десяток. Или в Вологодской гимназии каникулы такие длинные?

Я бы с удовольствием не пошел на встречу, пусть родственники останутся и пообщаются без посторонних лиц (если что — это я про себя), но горничная, прибежавшая прямо на службу, передала наказ от всей семьи Бравлиных — Ивану Александровичу нужно непременно быть! Пообедает, познакомится с вологодским гимназистом — бывшим кадетом Морского корпуса, да о делах потолковать. Родственники приехали утром, позавтракали, помылись в бане, а завтра им снова путь. Как после этого не закончить работу пораньше, и не отправиться на обед в дом Анны Николаевны?

На службу хожу исправно, отсиживаю с девяти до шести, а иной раз и дольше, отлучаюсь только в тех случаях, если это требуется по работе или, если мне дают незапланированные выходные, а еще отпуск. Тем не менее, умудряюсь постоянно узнавать новости (они же сплетни) родного суда последним. Наверное, потому что сам ходить по чужим кабинетам не люблю, а мои коллеги, заходящие ко мне покурить и поболтать, в последнее время только и видят, что судебный следователь всегда в каких-то делах, и стол у него в бумагах, руки и нос в чернилах. Ахают, вздыхают и восхищаются моим трудоголизмом (слова такого нет, но это неважно), не понимая, что следователь пишет не постановления или акты, а сочиняет рассказы. Но я же не стану объяснять, чем занят, правильно?

Я уже написал два очерка, посвященных взаимоотношениям России и Англии в 17 веке (здесь и про то, как при короле Якове англы пытались «отжать» у нас Поморье, и про беспошлинную торговлю Московской компании), отправил их на тайный адрес, данный дежурным адъютантом государя, теперь приступил к 18 веку.

Собирался накропать псевдоисторическое исследование, посвященное смерти Петра Великого и задаться вопросом — а не англичане ли его отравили? но не стал. Я не слишком-то уважаю разные теории заговоров (да что там — я в них просто не верю), типа — масоны убили Пушкина, ЦРУ развалило СССР, поэтому, создавать свою версию еще одного заговора не стану.

Но иной раз хотелось узнать — а чем же дышать мои коллеги? Что у нас в суде происходит, кроме расследования преступлений и заседаний? А то сидишь, словно в банке и ни шиша не знаешь. А мне отчего-то кажется, что в нашем патриархальном — едва ли не семейном учреждении, накапливается какая-то нездоровая атмосфера. С чего вдруг? Или мерещится? Понятно, профессиональная деформация для следователя неизбежна, но не до такой же степени.

А ведь впрямую никто ничего не скажет. И как спрашивать?

Правда, у меня есть очень надежный поставщик новостей — Петр Порфирьевич. Старый солдат, он отнюдь не сплетник, своими сведениями делится не со всеми, а лишь со мной, да и то, потому что отношусь к нему с не наигранным уважением, а с самым искренним. Вон, когда я начал здороваться с нашим служителем за руку, то остальной чиновничий люд перенял мою манеру — идут на службу и тянут лапы нашему служителю. Правда, есть у меня подозрение, что они так поступают не из-за уважения к ветерану, а поддавшись временному порыву. Думаю, что и старый солдат это прекрасно понимал.

Значит, если что-то такое-этакое имеется, старик в курсе. А коли в курсе — так мне скажет. Не так и часто я прошу поделиться сведениями, но иной раз можно. Или необходимо.

— Петр Порфирьевич, что-то наши судейские в последние время на себя не похожи, — заметил я, как бы между прочем. — Шушукаются, а физиономии такие — словно кур воровали.

— А вы разве не знаете? — удивился служитель.

Я сделал виноватую улыбку, развел руками — дескать, я ж человек занятой.

— Да я все больше в кабинете сижу, или в Окружной тюрьме. Еще, сами знаете, по городу бегаю. Некогда.

Петр Порфирьевич покивал с одобрением — мол, правильно, работать надо, потом спросил:

— Вас-то еще в комплот не вовлекли?

— Что за комплот? — удивился я. Какие заговоры или группы интриганов могут быть в отдельно взятом Окружном суде, находящемся в структуре Петербургской судебной палаты? Чего ради? Большие интриги уездного городка? Даже не смешно.

Петр Порфирьевич на всякий случай оглянулся, потом сообщил:

— Поляк наш, Ольгерд Яковлевич формирует комплот супротив Николая Федоровича.

— А, вот оно что… — протянул я. Хмыкнул: — Нет, я ни в комплоты, ни в оплоты никакие не вхожу, работы у меня много.

Еще разок обозначил поклон служителю (в смысле — глубоко кивнул) и отправился в свой кабинет. Боковым зрением углядел, что Петр Порфирьевич перекрестил меня вслед, разок улыбнулся, но мысленно.

Я нашего ветерана уважаю, но… Разговаривать с ним о «комплотах» и прочих дрязгах внутри нашего сообщества не стану. Нельзя обсуждать с нижними чинами ни тех, с кем стоишь на одной ступени социальной лестницы, ни тех, кто выше тебя.

Почти привык к должности «товарищ…», но все равно, господин товарищ звучит странно.

Надворный советник Остолопов кивнул, поручкался со мной, потом повернул стул для посетителей задом наперед — есть у него привычка садиться, словно в ковбоев в детстве не наигрался. Впрочем, не слишком-то уверен, что в этом столетии русские мальчишки играют в ковбоев. Разве что, в генерала Скобелева, покоряющего Хивинское ханство. Но Остолопову в это время было уже лет двадцать, так что, в своем детстве он играл в кого-то другого. Спросить бы — да неудобно. Еще знаю, что он так усаживается лишь в моем кабинете, а в прочих сидит, как положено. Я, поначалу, полагал, что товарищ председателя таким образом выражает неуважение ко мне, чуть позже понял, что напротив — доверие. Знает, что смеяться не стану, и обсуждать с кем-то его необычную манеру тоже не буду. Усевшись, товарищ председателя немедленно закурил. Курят у нас в 19 веке, словно в сериале про актеров времен хрущевской «оттепели». Сериал неплохой, только название забыл.

Я торопливо придвинул Николаю Федоровичу пепельницу. Сам не курю, но пепельницу пришлось завести, иначе коллеги завалят окурками весь кабинет. Поставить бы на стол табличку «НЕ КУРИТЬ!», так не поймут. Не скоро еще табачный дым в учреждениях объявят нон грата. Даже в кабинете Лентовского курят без разрешения начальника, приходится и мне терпеть. По примеру будущего тестя приобрел карманную пепельницу — закрывается, и «квашеными» бычками не воняет, если ее вовремя очищать.

Товарищ председателя суда, вместо того, чтобы «вербовать» или привлекать меня в свою команду, начал разговор издалека.

— Иван Александрович, вы в новой аптеке были?

— У нас новая аптека появилась? — удивился я.

Еще удивился самой теме разговора. Или Остолопов подход ко мне ищет? Странный подход. Я и про старые-то аптеки не знаю, а он про новую.

— Появилась, — кивнул Николай Федорович. — На углу Александровского проспекта и Казначейской. От вашего дома в пяти шагах. Афиша внутри очень интересная, внимание привлекает.

Допустим, не в пяти, там добрых сто шагов наберется.

— Надо будет зайти, — кивнул я, хотя и не знаю, что стану покупать в аптеке? Из нынешних препаратов только карболка чего-то стоит, да горчичный пластырь. Даже зеленку еще не изобрели, не говоря уж об аспирине.

Надворный советник продолжал рассказ.

— В новой аптеке — у господина Малкова, пилюли универсальные продаются.

— Универсальные — это как?

— Универсальные, значит, от всех болезней, — снисходительно пояснил товарищ председателя. — Вам-то еще рано по вашему возрасту, а вот мне как раз. Представьте — у меня люмбаго, а как выпил с десяток пилюль — как рукой сняло!

Люмбаго? Слышал, что есть такая болезнь, но что она из себя представляет, понятия не имею. А универсальные пилюли… Здесь, как говорится, нет слов, одни междометия.

— Пилюли, наверное, дорогие? — на всякий случай поинтересовался я, чтобы поддержать тему и не начать рассказывать анекдот про Петьку с Чапаевым. Тот, что про таблетку номер 6.

Нет, не стоит. Я здесь считаюсь человеком приличным, даже воспитанным. К тому же, если Остолопов верит, что волшебная пилюля помогла ему вылечить заболевание, так и пусть себе верит. Главное, чтобы аптекарь Малков кого-нибудь не отравил. Отравит не насмерть — этим господин Щука пусть занимается, а если с тяжкими последствиями — тогда придется дело открывать. Доказывать замучаюсь!

— Да, довольно-таки дорогие пилюли, — подтвердил Остолопов. — Коробка — аж десять рублей, а в коробке четыре дюжины. Не каждому по карману.

Десять рублей? Солидная сумма по нынешним временам.

— А разве обязательно коробку брать? Почему не десяток? Вы сказали, что вам десяти хватило?

— Аптекарь их десятками не продает, только коробками, — пояснил Николай Федорович. — Говорит — фабричная упаковка, иноземная, поступают к нему из Санкт-Петербурга, а в Петербург из Англии. Очень редкое и дорогое лекарство, не во всяком губернском городе, не говоря уже об уездных, продается. Он сам через знакомых берет. Англичане пилюли из индийских трав изготавливают, а еще мумий туда добавляют.

— Мумий? — вскинулся я. Недоверчиво переспросил: — Мумии фараонов добавляют?

— Нет, не египетские мумии, а мумиё, — уточнил Остолопов. — Его в горах Индии добывают, большая редкость.

А, мумиё. Слышал, про такое, но точно не помню, из чего состоит. Не то из какашек летучих мышей, не то из древних растений, переживших потоп. Или не переживших, если окаменели?

Мумие, еще ладно, его и у нас продают, в моей реальности, как лекарство от всех болезней. Пусть. От какашек еще никто не травился. А я-то испугался, решив, что в пилюли добавляют порошок из древнеегипетских мумий. Читал, что некогда фармацевты его считали чудодейственным. Это же, почти каннибализм. Да и мумии уничтожают, а это плохо.

Пожалуй, зайду в аптеку, посмотрю — что за пилюли. Любопытно же. Еще вывеску глянуть. У нас пока главное искусство — уличное. В смысле — вывески всякие.

А господин Остолопов что-то еще желает сказать. Ну-с, рассказывайте.

— Иван Александрович, надеюсь, вы не забыли, что по осени должны были в Устюжну ехать? Я, как раз об этом и зашел к вам поговорить.

Вот те раз. Я-то думал, что Николай Федорович зашел поболтать, поинтриговать, а он о деле печется.

Склероза пока нет, помню, что по осени меня кооптировали в состав выездного суда, которому надлежало разрешить дело о поджоге, потом наша Судебная палата передумала. В Устюжне, в отличие от иных городов, подсудных Череповецкому Окружному суду, ничего не случалось, а то, что происходило, разрешалось либо исправником, либо мировым судьей. Стало быть, решили председатели Палаты, что оплачивать командировочные и прогонные целой толпе судейских накладно, проще вызвать злоумышленников сюда, в Череповец. Нет, там одна злоумышленница была.

И что, столичное начальство передумало? У нас все может быть. И зачем мне какая-то Устюжна? Уж лучше бы в Белозерск, там старинный мост сохранился, а еще — городской вал. На что в Устюжне смотреть?

— А что, ехать придется? — забеспокоился я.

Само дело я помню смутно, да и то, лишь со слов заведующего канцелярией. Вроде, девчонка, находящаяся в ученицах портнихи, подожгла ее дом. Или мастерскую? Но все вовремя потушили. Если потушили, чего огород городить, в суд девку тащить? Поставить малолетнюю поджигательницу на учет, вот и все.

Правда, учетов никаких у нас нет, но не суть важно. Важно, что собирать суд из-за такой ерунды — нелепо. Но коли закон этого требует, придется. И ехать придется, никуда не денусь.

Николай Федорович, деликатно пускающий дым в угол, меня успокоил:

— Ехать никуда не придется, девчонку и потерпевшую к нам доставили. Хотел отложить, потом подумал — а чего тянуть-то? Сейчас присяжных заседателей соберем, через часок и начнем. Хорошо, что вы на месте оказались — выступите как обвинитель. За присяжного поверенного Преображенский побудет.

Преображенский — бывший вологодский гимназист, кандидат на судебную должность, пока без чина, болтается то у судебных приставов, то в канцелярии, исполняя должность курьера. А на этот раз выступит в качестве адвоката. Наверняка ему уже набросали конспектик выступления, справится. Или не справится?

— Может, лучше меня защитником? — предложил я. В роли обвинителя я уже был, интересно попробовать свои силы в другой ипостаси. Тем более, что светило русской адвокатуры мне предрекал блестящую карьеру.

— Нет, вас нельзя в защитники брать, — покачал головой товарищ председателя. — Вы человек известный, как обвинитель или член суда сойдете, а в качестве присяжного поверенного уже нет. Протокол заседания будет вестись, копию в палату отправим, ваша фамилия сразу в глаза бросится. Тем более, что у нас главные прокуроры в отсутствии — Книсмиц вместе с Лентовским на заседание съезда судей уехал, а Лазаревский приболел. А вы, как-никак, исполняющий некоторые обязанности прокурора, имеете законное право.

— А прямо сейчас обвинение посмотреть нельзя? — поинтересовался я.

— Там все обвинительное заключение в две странички, прямо на месте и глянете, — отмахнулся господин Остолопов. Аккуратно затушив папироску, вздохнул: — Только, Иван Александрович, я вас сердечным образом умоляю — не проводите дополнительного расследования, не задавайте лишних вопросов. Почитаете заключение — Лазаревский его составил, кратко перескажете, вот и все.

— Как вам угодно, — слегка обиженно отозвался я.

— Иван Александрович, да не сердитесь вы так, — примирительно сказал Остолопов. — Просто, зная вас, беспокоюсь, что вы увлечетесь, решите, что девочка ни в чем не виновата, прямо в зале суда потребуете, чтобы дело вернули на доследование, сами отправитесь в Устюжну, поставите там всех с ног на голову. Или напротив — с головы на ноги.

Понятно, почему товарищ председателя не хочет дать мне обвинительное заключение заранее. В зале суда особо думать некогда. Да я бы и не стал ломать голову, выискивать что-то.

— Николай Федорович, вы обо мне слишком высокого мнения, — усмехнулся я. — Где это видано, чтобы следователь на свою голову, и прочие части тела, работу искал?

Остолопов ничего не ответил, только иронично посмотрел на меня — дескать, знаю вас, как облупленного, не сдержитесь.

— Давайте мы так решим, — предложил товарищ председателя.— Если вам что-нибудь не понравится — скажите мне, а лучше записку напишете, мы заседание перенесем. Можно на неделю отложить, а лучше сразу на месяц. В неофициальном, скажем так, порядке, отправим указание следователю, который дело открыл.

— Николай Федорович, что ж вы так беспокоитесь? — удивился я. Потом догадался: — Или вы о следователе переживаете? Ваш знакомый?

Остолопов замешкался, потом признался:

— Дело это Дмитрий Иванович Поддубельский вел, а он мой сокашник по училищу правоведения.

— Судебный следователь в Устюжне закончил училище правоведения? — удивился я.

Услышать такое, все равно, что в моем будущем узнать, что в средней школе какого-нибудь райцентра математику преподает кандидат физико-математических наук. Вероятно, подобное бывает, но крайне редко[6]. Вот и выпускников Императорского училища правоведения сразу же расхватывает либо Министерство юстиции, либо столичные суды. «Чижики-пыжики», по окончанию училища, могут претендовать, в зависимости от диплома, либо на коллежского секретаря, либо на титулярного советника, а не как мы, бедные выпускники университетов — на губернского или коллежского секретаря. Сам господин Остолопов тоже мог бы остаться в Санкт-Петербурге, но у него — это он мне сам говорил, матушка преклонного возраста, живет в собственном имении на реке Ижине, неподалеку от Устюжны, и не желает переезжать. Но Николай Федорович все-таки в хорошем чине — надворный советник, да и пост товарища председателя суда достаточно значим, а вот его однокурсник — следователь Череповецкого окружного суда по Устюжне Поддубельский, насколько я помнил «Памятную книжку Новгородской губернии», был титулярным советником. Странно.

— Не осилил Дмитрий училище, — признался Остолопов. — Учился-то он так себе, в хвосте плелся — не то предпоследний, не то третий с конца. Но дело-то не в учебе, закончил бы он училище, и не такие заканчивали. Попросту денег у него не хватило. Первые два курса отец плату за обучение исправно вносил, потом помер. А как помер, то выяснилось, что был родитель весь в долгах, как в шелках. На казенный кошт Поддубельского не взяли, а платить нечем. Пришлось ему учебу бросать, службу себе искать. Мать на руках оказалась, а еще и сестра младшая. Чиновником устроиться не сумел, трудился учителем в Устюжне. Хотел денег поднакопить, на учебу вернуться. Если не в училище, то в университет перевестись, да где там? Я, как в Окружной суд на службу пришел — он тогда еще в Белозерске был, случайно узнал, с трудом уговорил его в следователи пойти. С коллежского регистратора начинал, но жалованье не 20 рублей, как в школе, а сорок, так что, есть разница. Поддубельский — следователь дотошный, только впечатлительный очень. Опасается, что дело к вам, как к исполняющему обязанности прокурора придет, поэтому сильно переживает. А он очень хочет, чтобы коллежский асессор на петлички прыгнул. Женился в прошлом году, брак поздний, детишек хочет. А дети, как известно, это хлопоты и расходы. Но если дело на доследование вернут, то отметочку сделают, старший председатель палаты может производство в следующий чин задержать.

Нашему Остолопову — не то сорок два, не то сорок три. В этом возрасте надворный советник — это нормально, даже и хорошо, а быть титулярным — не слишком. Если использовать армейские примеры моего времени: подполковник для офицера, когда светит выход на пенсию, совсем неплохо, майор — похуже, но ничего, сойдет, а вот уйти на «дембель» капитаном — так себе.

Коллежский асессор — предел мечтаний не только для литературного Хлестакова или Романа Карандышева, которому я протекцию оказал, но и для большинства чиновников[7]. Это мне повезло «прыгнуть» в 8 класс в двадцать один год, но у меня и старт был неплох, да государь император посодействовал. Все знаю, все понимаю, зачем мне пожилому человеку (тьфу, какой же он пожилой в сорок два?) карьеру портить из-за такой ерунды? Обидно даже.

Я укоризненно покачал головой, выдохнул.

— Николай Федорович, побойтесь бога. С чего следователю из Устюжны меня бояться? Мы с ним даже не виделись ни разу.

— Так ведь земля слухом полниться, — улыбнулся Остолопов. — Вон, Зайцев, наш следователь из Кириллова, при упоминании вашей фамилии, икать начинает.

Я уже давно перестал удивляться, что в отсутствии Интернета и простой телефонной связи все и всё знают. Истинно, и про землю, и про слухи.

— Зайцев сам виноват, — хмыкнул я. — Попытался двойное убийство представить как убийство и самоубийство, да еще так топорно. Если уж фальсифицируешь дело, так хотя бы творчество прояви, фантазию. И бумаг следовало побольше в папку вложить.

— А Поддубельскому-то откуда подробности знать? — хмыкнул Остолопов. — Ему, небось, пересказали, что Чернавский решил на ровном месте свою принципиальность показать. Так что, боится он вас. Это вы у нас высоко в облаках летаете, а тут люди простые. Надлежит уголовное дело по факту умышленного поджога открыть — открывают.

— Николай Федорович, клятвенно вас заверяю — не стану я придираться, тем более, из-за такой ерунды, как неудавшийся поджог, — пообещал я. — Вот, если бы эта девчонка половину Устюжны спалила…

— Типун вам на язык, — пожелал мне надворный советник. — У меня матушка на зиму в Устюжну уезжает.

— Ага, — не стал я отказываться. Типун, так типун.

Остолопов засобирался на выход. И что, он мне так ничего и не скажет? Ни про интриги в провинциальном суде, ни про свое отношение к ним? Может, самому спросить? Нет, удержусь. Будем считать, что я выше всяких сплетен в нашей песочнице, хотя жуть, как интересно.

И я оказался прав. Устанавливая стул на место, Николай Федорович спросил:

— Иван Александрович, вы ведь тоже слышали, что коллежский советник Ягелло под меня копает?

— Подробностей не знаю, так, краем уха слышал, — пожал я плечами.

— И что скажете?

— Скажу, что каждый… — Собирался сказать, что каждый с ума по-своему сходит, но ответил словами Клетчатого из фильма про принца Флоризеля… — в общем, каждый борется со скукой по-своему.

— Золотые слова! — пришел в восхищение товарищ председателя. — Надо запомнить.

— А что вы сами скажете? — поинтересовался я с невинным видом.

— А что я скажу? Мелковат наш поляк, чтобы меня подмять. Но пусть пытается, мне не жалко. Вот, если бы вы начали под меня подкапывать, то стоило бы опасаться. Но вы ведь не станете?

— Да ну, делать мне больше нечего, — фыркнул я. — Быть начальником — собачья работа. Это и за подчиненных должна голова болеть, и присяжных нужно собрать, и заседание суда провести. Нет, не хочу. К тому же, — вспомнил вдруг я, — мне даже должность окружного прокурора не светит, стаж маленький, а в товарищи председателя — пятнадцать лет нужно.

— Десять, — поправил меня Остолопов.

— Тоже срок приличный, — хмыкнул я. — За десять лет наш генерал наверняка на повышение уйдет, а вы председателем станете[8].

— Не стану я председателем. Фамилия у меня неподходящая. Небось, слышали ерничанье — председатель суда Остолопов…

— Не слышал, — соврал я, хотя подобные «хохмы», связанные с фамилией, в своей реальности слышал, и не раз. — Вон, у батюшки в подчинении Дурново есть, и что[9]?

— Вашими бы устами, да мед пить, — вздохнул Николай Федорович. Выходя из моего кабинета, напомнил: — Жду вас в зале для заседаний.

В зале Череповецкого Окружного суда присутствовали только те, кому полагалось там находиться по долгу службы. Неравнодушных — то есть, любопытствующих обывателей нет. И не надо. Зрители вечно шумят, выкрикивают ненужные реплики и отвлекают внимание. Но кого заинтересует неудавшийся поджог, совершенный ребенком?

Судьи занимают свои места за столом. Слева направо: Ягелло, Остолопов (он председательствующий) и Афанасьев. Сбоку притулился секретарь — коллежский регистратор Арсентьев. А на скамье подсудимых перепуганная девчонка лет двенадцати, одетая в полушубок и закутанная в темный платок. Посмотрел на детское личико — сразу резануло по сердцу. Ребенок же совсем! Какая там скамья подсудимых? Небось, ее и так уже наказали — и хозяйка выпорола, и родители.

Усевшись на место прокурора, глянул на скамейки, где восседали присяжные заседатели, намереваясь подсчитать их количество. Должно быть двенадцать штук (человек, конечно же), как полагается по Судебному Уставу в бозе почившего императора Александра Второго. А я, осуществляющий прокурорский надзор, обязан бдить за соблюдением всех прописанных правил. Вот, стало быть, бдю. Даже при моей вражде с арифметикой, до двенадцати досчитаю.

Все на месте. Мысленно восхитился исполняющим обязанности председателя окружного суда господином Остолоповым, умудрившимся собрать всю дюжину.

Ладно, чего я вру? Реальных заседателей в зале наличествовало трое, потому что они проживают в Череповце, деваться некуда, коли курьер из суда явился. А остальные… Собрать-то кворум можно, если начать сборы примерно за неделю до заседания, а еще если суд станет рассматривать действительно серьезное дело, вроде убийства или разбойного нападения. Ну, а еще кражи на большую сумму, вроде той, которую мы вместе со страшной собакой раскрыли.

Все остальные господа присяжные заседатели… вон, двое из числа судейских служителей — один истопником трудится, второй двор подметает. Одеты чисто, а то, что не во фраках, а в рубахах навыпуск, так про дресс-код для присяжных никто не говорил. Еще пару, нет, троих человек опознаю — приказчик, да двое пожилых, отошедших от дел мастеровых. Эти сразу задремали, зато выглядят благопристойно — бороды солидные, сюртуки. А остальные кто? Возможно, Остолопов кого-то из знакомых попросил посидеть, а может из прислуги.

Главное, что старшина присяжных, которому два голоса положено, здесь сидит, то есть, заседает. Ему потом бюллетени получать, голосование проводить.

Потом все подпишут, протокол оформят.

Интересно, а коллежский советник Ягелло не воспользуется ли этим фактом, чтобы написать жалобу на Остолопова? Дескать — по вине товарища председателя, должного руководить судебным процессом, вместо присяжных заседателей в зале сидели непонятные субъекты? Впрочем, нет, не воспользуется. Он тоже в составе суда, стало быть, разделяет ответственность. Есть, знаете ли, свои плюсы в коллегиальности.

Я посмотрел на сидевшего напротив защитника — кандидата на судебные должности, не имеющего чина Преображенского, испуганно смотревшего на меня (как же, ему придется с Чернавским спорить!) подмигнул ему — мол, не тушуйся, делай свою работу, защищай девчонку. Я сегодня точно процесс проиграю.

Пора начинать. Словно услышав мои мысли, председательствующий на заседании Остолопов начал:

— Сегодня, 3 февраля 1885 года Череповецкий Окружной суд, в составе товарища председателя Окружного суда Остолопова, членов суда Ягелло и Афанасьева, разбирает уголовное дело по обвинению малолетней крестьянской девки Макрины Феофановой по статье 1610, по обвинению в поджоге…

Помню по опыту прежних заседаний, что дальше председательствующий должен изложить суть обвинения, спросить — имеются ли у присутствующих вопросы, замечания в начале процесса? Нет ли у стороны защиты и обвинения отводов к составу суда?

Но надворный советник сразу же передал слово обвинению. Ну, коли дал мне слово, стану читать обвинительное заключение.

— По существу обвинения могу сообщить следующее: 12 мая 1884 года, в городе Устюжна, при дворе мастерицы по пошиву готового платья Евстолии Никоновой, из сарая был замечен идущий дым. Соседи немедленно бросились тушить, пожар был потушен, не нанеся хозяйке существенного ущерба. Подозрение по обвинению в поджоге пало на малолетнюю племянницу Никоновой, крестьянскую дочь Макрину Феофанову, одиннадцати лет, находящуюся в услужении и ученичестве у своей тетки. При обыске Макрины, в кармане ее платья был обнаружен коробок с серными спичками. В поджоге малолетняя Феофанова призналась, но свои действия объяснить не смогла. Учитывая вышеизложенное, малолетняя крестьянская девка Макрина Феофанова, обвиняемая в преступлении, предусмотренном статьей 1610 статьей 2 Уложения о наказаниях Российской империи, предается уголовному суду присяжных.

Я сложил оба листочка, поклонился и сел. Пока моя роль закончена.

— Обвиняемая Макрина Феофанова — признаете ли вы себя виновной в совершении преступления? — с напускной строгостью спросил Остолопов.

— Ась? — переспросила девчонка, вскидывая личико.

— Встань, дурочка, когда к тебе судья обращается, — громким шепотом подсказал девчонке кто-то из присяжных и та испуганно вскочила.

— Вину за собой признаешь? — повторил свой вопрос Остолопов, переходя на ты. И в самом деле — девчонка могла и не понять, отчего к ней так необычно обращаются.

— Признаю, — кивнула Макрина, а из ее глаз потекли слезы.

Елки-палки, одиннадцать лет девке. Ей бы учиться — класс 4 или 5-й по моим меркам, да в куклы играть, а она у тетки в услужении, и в ученицах. Скорее всего — по ночам колыбель качает, днем по хозяйству работает, а с нее еще требуют, чтобы она что-то там шила и кроила. Сволочи.

В принципе, у меня дочка могла быть такого же возраста, при условии, что женился бы я лет в восемнадцать. Так и хотелось подскочить, обнять девчонку, утешить. А еще послать всех злых дядек далеко-далеко, да отвести ребенка к мамке. Пусть мамка Макринку свою утешит, к сердцу прижмет, чаем с конфетой напоит. Но мне, увы, самому приходится сидеть и играть одного из злых дядек.

— Макрина, а как ты совершила поджог? — спросил Остолопов.

— Так просто. Взяла на кухне спички, пошла в сарай, да старое сено там подожгла, — пожала плечами девчонка.

Члены суда переглянулись, вопросы стал задавать Афанасьев:

— А ты не подумала, что из-за тебя люди могли сгореть?

— Нешто я совсем дура? — усмехнулась девчонка. — Я же не избу подожгла, не мастерскую, а сарай. Он все равно пустой стоял. Я сена набрала, думала, костерок небольшой будет, а оно вспыхнуло. Пыталась заплевать, слюны не хватило, побежала в избу за водой. А тут уже дым пошел, народ сбежался, тушить принялись.

— Скажи, а зачем ты сарай подожгла? — спросил Ягелло. — Может, научил кто?

А вот такие вопросы в суде задавать не нужно. Их полагается судебному следователю задавать, во время расследования преступления. Судьи дело не смотрели или сокурсник и протеже Остолопова его подозреваемой не задал? Если Поддубский не спрашивал — это плохо. Не исключено, что Макрину кто-то из взрослых подговорил. Устюжна, пусть и ненамного, но Череповца побольше. Стало быть, среди портних имеется конкуренция. Кто знает, что, или кто, стоит за этим поджогом? Нет, зря я Николаю Федоровичу пообещал, что буду сидеть тихо, и к своему коллеге претензий не предъявлю. Предъявлю. Ладно, пусть неофициально, как уговаривались. Ну, ты и жук, господин товарищ председателя. Не дал мне возможность ознакомиться с делом, а в кресло обвинителя посадил. И мне урок, что сел на место прокурора, не посмотрев дело. Винить некого, кроме себя самого. Ладно, что глобальных последствий не будет. Так что, утешу себя тем, что приобрел опыт.

А подсудимая, между тем, ответила:

— Никто меня не учил. Я есть хотела, решила картошки в золе напечь.

Среди присяжных прошел недоуменный шепоток. Кто-то шептал сочувственно, кто-то злобно. Вроде, и голодную девчонку жалко, но печь картошку в сарае? Она бы еще на повети додумалась костер жечь[10].

— А почему ты решила картошку в сарае печь? — заинтересовался Ягелло. — Тебе что, во дворе места не нашлось? Развела бы костер, там безопасно.

— Если бы во дворе костер затопила, ругаться бы стали, а в сарае не видно. А мне картошечки захотелось.

И тут я не выдержал. Не испросив разрешения у председательствующего суда, задал свой вопрос:

— Макрина, тебя твоя хозяйка — тетка твоя, плохо кормила?

Юная преступница не успела ответить, как загремел голос Остолопова:

— Господин обвинитель, я вам покамест слова не давал! А если хотите задать вопрос — испросите разрешение у суда. Извольте соблюдать процедуру судебного заседания.

— Виноват, господин судья, — стушевался я и, подняв руку, спросил: — Разрешите вопрос к подсудимой?

— Нет, не разрешаю, — рыкнул Остолопов, а потом, понизив голос, спросил у девчонки: — Макрина, тетка тебя плохо кормила? Ты голодала?

— Нет, не голодала. Просто я вспомнила, как по осени, в нашей деревне картошку в золе пекли — мне и захотелось. А весной картошка плохая, я только две картошины годные отыскала, но все равно решила испечь.

Кажется, вопросы к злоумышленнице закончились. О чем еще спрашивать девчонку, которая была вынуждена печь картошку, чтобы поесть досыта?

Остолопов скороговоркой зачитал показания свидетелей, подшитых к делу — мастериц, которые тушили пожар, соседа, а еще рапорт устюжского городового. Все четко, все по делу. Вытаскивать людей их Устюжны, чтобы что-то уточнить, смысла не было.

В коридоре ждала своей очереди единственная «живая» свидетельница, а заодно и потерпевшая — тетка и хозяйка Макрины. По приказу председательствующего, ее вызвали для дачи показаний.

Свидетельское место заняла женщина лет сорока, в недорогом, но приличном пальто, в платке, завязанном под самые брови. Сообщила, что звать ее Евстолией Петровной Никоновой, является она мещанской вдовой, проживающей в городе Устюжна. Что после мужа у нее осталась швейная мастерская, где трудятся три мастерицы и три ученицы, если с племянницей считать. Поклялась на Библии, что будет говорить только правду.

— Евстолия Петровна, кем вам доводится подсудимая Макрина Феофанова? — спросил Остолопов.

— Макринка — племянница моя, дочка родного брата. Брат в деревне живет. Попросил еще в прошлом, то есть, позапрошлом годе, чтобы взяла девочку в услужение, и мастерству научила. У него детей пятеро, все девки, а у меня никого нет. На четверых девок приданого много надо, а на Макрину уже не хватит. Вот, ежели мастерству обучится, так замуж возьмут. Или у нас, в Устюжне, жениха подыскать можно. И посытнее у меня жить, чем в деревне.

Уже не в первый раз сталкиваюсь с тем, что приданым за невестой считаются не постельное белье, перины с подушками, а ее ремесло. Такое, чтобы и саму прокормить, и мужа.

— Как вы к племяннице относились? Работой загружали?

— Да как относилась? Так и относилась, как ко всем ученицам. По дому она у меня работала — полы мыла, посуду, на стол накрывала. Готовить она не готовила — я сама стряпаю, разве что, картошку чистила, лук. Еще она мастерицам помогала — ткань подержать, отмерить. На серьезную работу ее ставить рано, напортачит. Вот, если только обметывать, петли ставить.

— Вы ее били? Морили голодом? — настаивал председательствующий.

— Господь с вами, господин судья, — закрестилась Евстолия Петровна. — Где это слыхано, чтобы собственную племянницу голодом морить? Ела она вместе со всеми — за одним столом с мастерицами, и со мной. А бить… Бывало, конечно, что затрещину давала, и по заднице шлепала. Но как без этого? Дите без битья не взрастить. Но ни разу ее не секла, хотя следовало. Вон, меня самую, как в ученицы определили — раз в неделю хозяйка секла. А ничего, потом сама же меня за своего сына замуж и выдала. Я тоже думала, что Макринку при себе оставлю, в деревню назад не отпущу. У меня-то годы к закату идут, а мастерскую оставить некому. А теперь вот, даже не знаю.

Свидетель и потерпевшая умолкла, а господин председательствующий обратился ко мне:

— Господин обвинитель, у вас есть вопросы к свидетельнице?

Вроде, и вопросов у меня нет, но надобно хоть что-то спросить.

— Евстолия Петровна, если бы племянница к вам подошла, спросила — мол, хочу костер развести, картошку в золе испечь, вы бы ей отказали?

— Отказала бы, — твердо заявила Евстолия. — Места у меня во дворе мало — дом с мастерской впритык стоят, сарай, да баня. Еще поленница с дровами. Где во дворе костры жечь? Не ровен час, уголек стрельнет, улетит — так пустим красного петуха. И пристав наш по этому делу строгий. Увидит костер — шкуру спустит. Уж коли девке так захотелось картошки печеной — пеки в печи. Русскую печку топим, «голландки» в мастерской — золы навалом! Но баловство это — картошку печь, коли и щи есть, и каши.

А ведь тетка права. Желаниям подростков следует потакать в меру, чтобы не распускались. Нечего в жилом секторе костры разводить.

Я покивал с глубокомысленным видом, развел руками, демонстрируя, что больше вопросов нет. Преображенский же сразу отказался о чем-то спрашивать.

Настало время для речей обвинителя и защитника.

— Господа присяжные заседатели, — поклонился я в сторону скамьи, где восседали наши вершители судеб, сделав усилие, чтобы не брякнуть про лед, который тронулся. Талантливы были Ильф и Петров, сумевшие запустить выражения-паразиты, ставшие сопутствующими штампами. — Безусловно, Макрина Феофанова виновна в совершении преступления, предусмотренном Уложением о наказаниях статьи 1610 пункт 2 об умышленном поджоге, а свой преступный умысел она не довела до конца по независящим от нее обстоятельствам. Поэтому, настаиваю на привлечении малолетней крестьянки Феофановой к уголовной ответственности, однако, прошу учесть как отягощающие, так и смягчающие обстоятельства.

А что я еще мог сказать? Чтобы ее оправдали? Нет, не могу. О возрасте говорить не стал, без меня скажут.

Преображенский в роли защитника выглядел неважно, так у парня и опыта еще нет. Попросил лишь, чтобы его подзащитную не наказывали строго, а учли, что она еще малолетняя.

Эх, отчего же меня в защитники не поставили? Я бы сейчас рассказал о тяжкой доле крестьянских деток, о бесправии русской женщины, вынужденной с младенческого возраста искать себе мужа. Присяжные бы сейчас горькими слезами заливались. Еще бы сказал, что в данном случае у Феофановой не было умысла совершить преступление, а всего лишь детская глупость. Только, нужно ли это? В нашем деле важным являются вопросы, на которые ответят присяжные заседатели. Но правильно их должен сформулировать председательствующий суда.

Николай Федорович сам не намерен приговаривать к заключению малолетнюю девку, поэтому, свои вопросы присяжным он сформулировал так:

— Виновна ли Макрина Феофанова в совершении уголовного преступления? Заслуживает ли она снисхождения в силу возраста?

Сегодня присяжные совещались недолго. Думаю, что они вообще не совещались, а сразу же согласились ответить утвердительно на все вопросы.

Старшина присяжных — багроволицый торговец Мельников, зачитал решение суда присяжных.

— Признать крестьянскую девку Макрину Феофанову одиннадцати лет от роду виновной в совершении поджога, но учитывая то, что действовала она без разумения, поэтому в силу возраста заслуживает снисхождения.

Суд удалился на совещание, длившееся рекордно короткий срок — пять минут. Выйдя к публике, Остолопов почти дословно повторил вердикт присяжных, присовокупив лишь следующее:

— Ввиду малолетства обвиняемой Макрины Феофановой, суд определил отдать ее матери и отцу, или иным близким родственникам, для домашнего исправления.

Вот так и закончился суд. Вместо того, чтобы пожать руки защитнику, судьям, я метнулся вслед уходящим женщинам — большой и маленькой. Остановил их уже в коридоре.

— Евстолия Петровна, подождите минутку, — попросил я, потом вытащил из кармана пару бумажек по рублю. Вкладывая деньги в руку хозяйки мастерской, сказал: — Это вам на дорожные расходы. Если сможете — пожалейте племяшку. И простите ее.

Евстолия ерепениться не стала. Прибрав денежки, вздохнула:

— За денежку вам спасибо большое, а девчонку я уже и сама простила. Родня, как-никак.

— Вот это правильно, — перевел я дух, хотя, в общем-то, не сомневался в решении тетки.

— А знаете, господин прокурор, отчего девка сарай-то хотела сжечь?

Евстолия на всякий случай огляделась по сторонам — не слышит ли кто, потом дернула девчонку за рукав:

— Ну-ка, ответь дяденьке прокурору.

— А он меня в тюрьму не посадит? — деловито поинтересовалась Макрина.

Вопрос и манера сразу же напомнили Аньку времен, когда сестричка еще была Нюшкой. Правда, Анька бы не созналась. Покопавшись в кармане, вытащил серебряный гривенник и вручил девчонке.

— Держи, это тебе на пряники, — усмехнулся я. Пояснил со значением: — Если прокурор на пряники деньги дает, точно, что не посадит.

— Спасибочки, — поблагодарила девчонка и пояснила. — А сарай я хотела сжечь, чтобы меня тетя Столя обратно в деревню отправила.

— А что так? — удивился я.

— Так скучно ей в городе, — пояснила тетка вместо племянницы. — Петуха у меня нет, а без петуха ей жить скучно. А про картошку сказала, чтобы я не обиделась.

Уже не от одного человека слышал, что вчера в земской больнице был «наплыв» посетителей. Кто-то сам дошел, кого-то принесли. Ну да, вначале потеплело, а потом резко похолодало и, как следствие, напал гололед. И это не только в городе, но и в уезде. Не говорите, что валенки скользят меньше, нежели прочая обувь. Скользят, да еще как! Тем более, что валенки далеко не у всех.

Провожал Леночку в гимназию, пришлось идти осторожно, чтобы и самому не брякнуться, и барышню не уронить. А еще сделать вид, что не слышим, как горожане матерят Городскую управу. Чего это сразу не отправили дворников посыпать дорожки песком?

Сказал бы, что «день жестянщика», но автомобилей у нас пока нет, а лошади, они более устойчивы к скользким дорогам, особенно, если их не гнать. А гнать — так все бывает. И лошадь навернуться может, и сани опрокинуться.

Но люди, как и в моей реальности, так и в этой — поскальзываются, ушибают спину и копчик, а еще ломают руки и ноги. Кому-то просто накладывают гипсовые повязки (спасибо доктору Пирогову!), отпускают домой, а кого-то приходится и на койку класть.

Но на природу жалобу не подашь, к суду не привлечешь.

Полиция всегда в курсе, что происходит в больницах, потому, что это, иной раз, отражает состояние преступности в уезде. Точнее — результат чьей-то преступной деятельности.

Знаю, что в моей реальности, и «скорая помощь», и травматология, куда обращаются российские граждане, по неосторожности ли, или по чьей-то злой воле телесные повреждения, передают в дежурную часть полиции данные обо всех поступивших. И о тех, кто руки-ноги сломал, и о тех, кто получил черепно-мозговую травму, ножевое ранение и прочее.

Потом это все сортируется, важное остается, что-то отсеивается. Ежели травма нетяжелая, человек отправлен домой, а к нему отправляют участкового инспектора, который возьмет объяснение по факту случившегося. Не имеет гражданин претензий к своему собутыльнику, который его по башке бутылкой огрел — так и ладно, полиции меньше работы. Вот, только, бумажку подпиши, что претензий нет. И мы от тебя отстанем, и тебе жить легче.

А вот, ежели, гражданин получил тяжкие телесные повреждения, тут уже подключается уголовный розыск, изучает картинку случившегося, принимается решение — напишут «отказной», если имеются основания, нили передадут материал следователю для возбуждения уголовного дела. По «глухарю» бы предпочтительнее «отказной», но в моей будущей реальности прокуратура отделена от следствия, поэтому бдит, чтобы законность соблюдали.

Так что, полиция получает информацию к размышлению сразу, по «горячему».

В Российской империи такой обязаловки нет. Ежели, допустим, попал человек в больницу с ножевым ранением или проломленным черепом, никто из врачей в участок не побежит. Отлежится сердешный, встанет на ноги, тогда можно и с жалобой прийти. Желательно, чтобы сразу же сообщил — кто тебя по голове бил или резал.

Вот, если помрет, другое дело. Исправник (а в крупном городе пристав), озадачит городовых, те примутся разыскивать злодея. При желании можно и Сыскную полицию подключить.

Но, повторюсь, официальной обязаловки никакой нет.

Тем не менее, исправник Череповецкого уезда Абрютин ввел за правило, чтобы городовой, отвечавший за часть города, где стоит земская больница, поутру туда заходил, справлялся — нет ли чего такого, криминального или подозрительного? Имеется — обязательно все фиксируем. Опять-таки — нет претензий у потерпевшего к обидчику, так и ладно, никто его силой в полицию не потащит. Но! Если что-то имеется такое, преступающую грань закона, то городовой сообщит приставу, а уже тот доложит по команде, рапорт на имя исправника составит.

Кто-то скажет — зачем макулатуру разводить, но, по моему разумению, Василий Яковлевич абсолютно прав. Полиция должна держать руку на пульсе событий, копить, так сказать, информацию. Вдруг понадобится? Предположим — понять, отчего мещанин К., не пожелавший писать жалобу на приказчика С., ткнувшего его шилом в деликатное место, выйдя из больницы, насмерть прибил оного приказчика. Народ, разумеется, и так все расскажет, но, если у городового имеется четкая картина, тогда всем гораздо легче.

Я сегодня зашел к Абрютину, чтобы выяснить — что у нас там с запросами по брачному аферисту, и нет ли ответа из Надпорожья по раскольнику? Сам знаю, что еще рано, но должен же у меня иметься значимый повод, чтобы отправиться в полицейское управление? Просто так срываться со службы, и отправиться пить чай в рабочее время, неудобно.

В последние пару месяцев пристав Ухтомский почти не бывал на службе. Не то, чтобы в лежку лежал, но ему даже по избе ходить было тяжело. Какая служба? Абрютин делал вид, что так оно и должно быть, жалованье старому солдату шло без вычетов, но все дело шло к тому, что Антон Евлампиевич уйдет на заслуженный отдых не через год и не через два, а раньше. Пока, конечно, исправник рассчитывал, что пристав все-таки оклемается, но все обязанности Ухтомского легли на плечи Спиридона Савушкина.

Как я и предполагал, по моим вопросам новостей не было, зато поприсутствовал при докладе Савушкина. А Спиридон как раз сообщал самые свежие новости из земской больницы.

— Мастерового Горбова вчера вечером принесли — башка… виноват, голова пробита, всю ночь без сознания был. Я утром сходил, спрашивал — что и как, не говорит.

— Так может сам и упал? — нетерпеливо спросил Абрютин.

— Может и сам, только он как-то странно упал, лбом, — пожал плечами Савушкин. — Но я на его физиономию глянул — вся, окромя лба, чистая. Если бы мордой, то есть лицом падал, наверняка бы не лоб пробил, а физиономию рассадил. Ну, хотя бы поцарапал.

— А если напился, да на какой-нибудь столб наткнулся? — предположил я.

— Хожалая сестрица сказала, что трезвый он поступил, а принесли его двое парней — друзья его. И тоже, трезвые. Если напился, ударился, так чего скрывать?

— Надавить надо было на Горбова, — хмыкнул Абрютин. — Вы ж, господин коллежский регистратор, не кто-то там, а целый помощник пристава.

— Я бы и надавил, только этот пришел, лекаренок и сразу же орать начал — дескать, больным покой нужен, а вы тут шумите, — усмехнулся Савушкин. — А я решил авторитет его не ронять, ушел.

— Авторитет у него… — фыркнул Абрютин.

Лекаренком со чьей-то легкой руки мы стали называть того самого доктора Елисеева, за которого заступился Федышинский. Если бы не просьба Михаила Терентьевича, Василий точно бы сочинил рапорт в губернское правление, а то и своей властью выгнал бы нерадивого эскулапа со службы[11].

Савушкин, конечно, поскромничал, позволив на себя накричать, но его понять можно. Как бы то ни было, но к докторам, пусть даже и убогим, вроде этого, у нас имеется уважение.

— Что скажете, господин следователь по особо важным делам? — посмотрел на меня Абрютин.

— А что тут сказать, господин исправник? — отозвался я в тон исправника, — Видимо, придется еще раз сходить. Не люблю, когда загадки загадывают. Нет бы напрямую сказал — брякнулся на ровном месте, вот и все. Но если у Горбова лоб пробит, он и помереть может. А помрет — так мне уголовное дело открывать придется, а покойника допрашивать, это вы сами знаете, не всегда удается.

— Значит, в больницу сходить? — уныло поинтересовался Савушкин.

— Нет, Спиридон Спиридонович, у тебя своих дел по горло, сам пойду, — решил я к облегчению помощника пристава.

Посылать Савушкина, получу информацию из вторых рук. А дело-то мне вести!

— А вам, господин коллежский регистратор, надлежит к графам Игнатьевым сходить, — повернулся исправник в сторону Савушкина. — Слышал, что госпожа графиня какую-то кражу обнаружила, зайти нужно, проверить. Если кража имелась, жалобу нужно взять.

— Слушаюсь, — без особого энтузиазма отозвался помощник пристава.

У Спиридона и на самом дел работы невпроворот. В отсутствие Ухтомского надо и за городовыми присматривать, и самому с обывателями беседовать. Но сходит он к Игнатьевым, разберется. Авось, жалобы никакой не будет. А я в больницу.

Черепно-мозговые травмы вообще штука непредсказуемая. Федышинский как-то говорил, что был в его практике случай, когда мужик, которого рубанули топором по голове (вдавленное повреждение теменной кости с обильным кровоизлиянием), отправился в кабак, просидел там около часа, а потом пошел к доктору, у которого прямо во время приема и умер.

Теоретически, если Горбов умрет, то никакого дела можно не открывать — списать все на непогоду, на гололед, тем более, что раненый никого не винил. Только, если имеется злоумышленник, который и на самом деле пробил череп Горбову, то это все равно рано или поздно вылезет наружу. И в маленьком городе Череповце это станет известно. А мне почему-то не все равно — что обо мне станут думать. Доброе имя заработать сложно, а вот потерять его можно быстро.

Потерпевшего в больницу доставили друзья. Значит, логично, что это они и совершили. Всегда первыми подозреваемыми становятся друзья и родственники потерпевшего, потому что так, обычно и бывает.

— Спиридон Спиридонович, давайте, мы так поступим, — предложил я. — Я в больницу, допрашивать потерпевшего, а вы своих подчиненных озадачьте — кто из них что-то видел, что-то слышал. Не может такого быть, чтобы у городовых видоков или свидетелей не нашлось. — Посмотрев на исправника, спросил:

— Василий Яковлевич, у вас возражения есть?

— Никаких возражений, — усмехнулся Абрютин. — К чему возражать, если кто-то готов выполнить работу твоих подчиненных?

Вечером засиделся за очередным опусом о Крепкогорском. Переделывал рассказ, в котором великий сыщик «вычислил» русскую террористку, отсиживавшуюся за тайной дверью. Там не так и много дедукции, разве что, детектив обратил внимание на следы, которые может оставить шкаф, если его поставить на ролики и таскать туда-сюда, потом наш гений сыска насыпал пепел, чтобы убедиться в том, что имеется потайная комната.

Можно упомянуть, что тайные комнаты появились тогда, когда в Англии началась борьба с католичеством, и многие аристократические семьи устраивали для своих пасторов убежища.

Собирался, было, сделать соотечественницу англичанкой, но передумал. Вообще не упомню в мировой литературе сильных женщин английского происхождения. Разве что, леди Винтер? Но с ней непонятно — француженка она, англичанка? Правда, перед смертью говорила по-аглицки, но это не доказательство. Скорее всего, есть какие-нибудь известные, но я не помню. Значит, пусть она станет ирландкой, стремящейся освободить страну от ига Британии. Надо бы еще написать, что английские солдаты расстреляли без суда и следствия всю ее семью.

Стоп. Куда это меня понесло? Причем здесь Англия и ирландцы, если дело происходит в России?

Определенно, довлеет надо мной Конан Дойл, не могу отрешиться от обаяния и писателя, и великого сыщика.

Хм… Значит, выкидываем англичан, историю гонений на папистов, остается банальное убийство, совершенное русской женщиной, которую прячет бывший любовник. Все так простенько, гладенько, даже скучно.

А почему, собственно говоря, скучно? Ведь так даже лучше. Никакой политики, все гладко. Остается вставить нечто такое, «прогрессорское». Не глобальное, но с пользой. Вопрос — с пользой для чего? Для экономики, для политики? Нет, с этим пока лучше повременить. Иначе снова государь начнет вопросы сложные задавать. Крутись потом.

Что попроще. А если для жизни и здоровья? Что-то такое, что мне самому нужно, и для всех остальных бы сгодилось. Разумный эгоизм, только наоборот. Уже лучше, но что бы такое придумать?

Да, в рассказе еще были очки с очень сильными линзами. Может, изобрести контактные линзы? Не выйдет. Технологии — что наши, что европейские, пока слабоваты для такого. Мне нужно нечто такое, чтобы это можно было производить прямо сейчас, и оно не требовало затрат.

О, нашел. Кажется, не так давно в Германии изобрели зеленку. Нет, ее именуют пока «бриллиантовый зеленый», а используют в легкой промышленности для покраски тканей, а еще — для окрашивания препаратов в микроскопии…

О том, что зеленку можно использовать как антисептик, узнают потом. И, даже не через пять, не через десять лет. Уж не в 20 ли веке? Кажется, советские химики (или медики?) начали использовать краситель по-другому. Раствором бриллиантового зеленого со спиртом, тинином и водой стали обрабатывать раны, прыщи, смазывать перерезанные пуповины у младенцев. Возможно, что даже хирургические инструменты, но не уверен.

А если зеленку нам пораньше открыть? А не то мне надоело, что приходится ждать, пока царапины или небольшие ссадины сами высохнут. Если карболкой мазать — застрелиться лучше.

Мысль. Стояла бы на полке или в шкафу зеленка, горя б не знал. А сколько счастья лекарство принесет родителям, особенно тем, у кого подрастают мальчишки? Содранные коленки, сбитые костяшки пальцев, ссадины, комариные укусы. А так, намазали поцарапанного детеныша — и пусть дальше бегает, щеголяя боевой раскраской.

И как мне вывести повествование на зеленку? В том смысле, что открытие должно выглядеть правдоподобно. Крепкогорский блеснет знаниями? Не слишком ли он умным получится? Нет, пусть у Васи Кузякина при себе окажется склянка с зеленой жидкостью, которой он щедро смазывает клиентов друга. Кузякин умный, он всегда в курсе последних новинок. Про краситель он прочитал, догадался, как можно использовать такую полезную штуку, чтобы микробы дохли.

Вот, как-то так.

Про немецкое изобретение наши ученые знают, ткани красят, препараты для микроскопа подкрашивают. Значит, почитают рассказ, задумаются. Пусть умные люди пользуются.

Зигмунд Фрейд, перед тем, как заняться психоанализом, проводил опыты с кокаином, отметил, что если крупица порошка попадает в глаз, он немеет. Отметить-то он отметил, но кто-то другой (не помню, кто именно), догадался, что кокаин можно использовать как анестезию при операции на глазах.

Фрейду, наверняка было обидно, но пациентам, избавившимся от боли все равно — кто первооткрыватель. Так что, я ни на лавры, ни на премии не претендую, лишь бы польза была.

Так что, берите и пользуйтесь на здоровье.

Впрочем, чего я голову ломаю? У меня же имеется такая волшебная девочка, как Аня. Она умничка, а как черновик почитает, перепишет, да все сама и придумает.

— Не возражаете? Не отвлекаю вас от дел насущных?

Вместе с вопросами в дверях кабинета появился мой непосредственный начальник, окружной прокурор Книсмиц. Он был хмур, а еще такая странность — у аккуратиста Книсмица (немец, как-никак) одна из пуговиц на мундире болтается на ниточке, вот-вот оторвется. Я бы сам себе пуговку укрепил — не развалился, а тут кто-то недоглядел. Не то жена, не то любовница. И прислугу не озадачили.

— Эмиль Эмильевич, конечно же нет, — сделал я дружелюбный взгляд.

Надеюсь, у меня получилось. А я-то хотел, пока нет никаких важных дел, заняться беллетристикой. Уже и план набросал. Собирался отправить Крепкогорского и Кузякина на поиски снежного человека. Вернее — на поиски леших, коль скоро нет у нас пока термина ни снежный человек, ни реликтовый гоминоид.

Собственно говоря, из-за их поиска весь сыр-бор и разгорелся. К Крепкогорскому приехал помещик — относительно молодой, образованный, очень прогрессивный. Небедный, надо сказать, а иначе не смог бы позволить себе услуги частного сыщика.

На чем он зарабатывает деньги? Поместье, унаследованное от родителей, погрязшее в долгах, в короткий срок стало прибыльным. И как это он умудрился? У нас половина помещиков после Реформы разорились, еще треть едва сводят концы с концами.

Так на чем он зарабатывает? А пусть на овечьей шерсти — ее в Голландию поставляют, еще на валенках, как мой знакомец из Кириллова, у которого убили жену. А этот купил тонкорунных овец, скрестил их с нашей породой. Понадобилось на все десять лет. Мог бы и раньше, но долги родительские платил. Невесту себе присмотрел, решил каменный дом ставить.

И все, вроде бы, шло хорошо, как вдруг…

Всегда и везде вдруг… На хозяйство помещика, на крестьянские усадьбы, начинаются набеги непонятных существ. Прибегают, вытаптывают огороды, картошку выкапывают, а еще воруют овец и девок. Правда, девки потом обратно возвращаются, а вот овцы нет.

Или про девок лучше не писать? Читатель какой-нибудь скрытый смысл увидит.

Не стану.

Страшно народу. Боятся не только темные мужики (что с них взять?), но даже исправник и полиция. Конечно же, власть безмолвствует и бездействует (Василий, прости, это я не про тебя!), а он (помещик) уверен, что никаких леших в природе не существует, поэтому и прибыл к сыщику, чтобы тот подтвердил — дескать, в лесу скрывается не то банда грабителей, не то дезертиры. Грабители и дезертиры — тоже явление неприятное, очень опасное, но решаемое. На них и облаву можно устроить, и пострелять. А что делать с лешими? Батюшку попросить крестный ход устроить или святой водой покропить — так храм далеко, за лесами и реками. И батюшка реалист, в нечисть не верит, считает, что лешие мерещатся после второй бутылки.

Крепкогорский с Кузякиным отправятся, обнаружат, что в лесах скрывается не банда грабителей, а потомки первобытных людей. Или лучше написать — потомки неандертальцев? Они Homo sapiens — нашим прямым предкам, приходятся двоюродными братьями. Раньше считалось, что мы их всех перебили, теперь антропологи полагают, что кое-кого ассимилировали, и в жилах современных людей течет кровь неандертальцев. Кстати, академик Анучин уже опубликовал статью, где пытался обосновать, что лешие и прочая «нечисть», с которой крестьяне сталкиваются в лесах, на болотах, на самом-то деле потомки первобытных людей, умудрившихся дожить до нашего времени[14]?

Нет, тут надо подумать. Осмелится ли издатель такое напечатать? У нас тут опять Дарвина критикуют и, почему-то уверяют, что тот доказывает происхождение человека от обезьяны. Не доказывал этого Дарвин, пусть сами почитают.

Еще нужно придумать — куда действие перенести? Собирался в Санкт-Петербургскую губернию, где Саблинские пещеры, но вспомнил, что пещер там еще нет, они позже появятся. Может, на Урал? А как туда добираться? Куда-нибудь в Архангельскую губернию? Но там сплошные леса, овец разводить негде

Ладно, пусть будет Череповецкий уезд. Ему уже терять нечего. У нас тут и звездолет на Марс стартовал, а уж первобытных людей как-нибудь переживем. А то, что на наших болотах пещер нет, так и ладно, проверять никто не пойдет.

Стало быть, пусть будут болота на границе Череповецкого и Устюжского уездов. И в середке каменные насыпи, с пещерами.

Но что потом с этими древними людьми делать? Лучший вариант — оставить их в покое, пусть живут.

Воскресенье. Выходной день, но это не значит, что можно разлеживаться в постели. Кухарка в бегах, нужно вставать пораньше, топить печку.

Вчера, после заседания Благотворительного комитета (как я и думал — супруге Синявского выделили от щедрот аж десять рублей), поговорил с Иваном Андреевичем. Городской голова зазывал на ужин, но я отказался. Сам что-нибудь приготовлю, не белоручка.

Порадовался, что картографы уже подобраны, бьют копытом, готовятся к весне, чтобы начинать топографическую съемку маршрута будущей железной дороги. Еще Иван Андреевич решил, что будет разумно, если «чугунку» начнут строить с двух сторон — и от столицы, и от Череповца. Опять-таки — как начнется навигация, к Череповцу потянутся баржи с песком и щебнем для будущей насыпи. Мужиков-возчиков и будущих строителей пока не нанимают — рановато, но эмиссары Городского головы ситуацию проясняли — рабочие будут. Он в этом не сомневался, но лучше уточнить.

Жаль, купечество Вологды покамест «тормозят». Им и железная дорога до Санкт-Петербурга нужна, но сами приступать к подготовительному этапу опасаются — а вдруг, да государь передумает? А уже хотелось бы увидеть проект моста через реку Шексну. Через нашу Ягорбу перекинуть мост не проблема — невелика река, а вот Шексна широкая. Не Волга, конечно, но все равно. Мост года три придется строить.

Иван Андреевич поделился еще одной интересной новостью. Вернее — рационализаторским предложением, автором которого является господин Любогосподев. Я о нем уже слышал. Думал, что он просто регент в церковном хоре, а он, оказывается, трудится мастером на лесопилке, а управление хором — это так, хобби, потому что платить церковь за его труд не может — нет денег.

Так вот, Любогосподев сотворил рабочую модель пресса, с помощью которого можно делать брикеты из опилок. Идея-то неплоха, потому что опилок скопилось много — как две горы Мауры[15], а с запуском новых пилорам будет еще больше. И дров в ближайшее время понадобится много — паровозная топка их много сжирает, леса не напасешься.

Нужно создать пресс, а это не меньше пятисот рублей. Чтобы обслуживать машину, потребуется двое рабочих, а к ним подсобники, не меньше четырех. Подсобных рабочих брать из подростков, дешевле обойдутся, но все равно — пятнадцать рублей в месяц вынь да положь. Еще придется нанимать мужиков с лошадьми, чтобы возить опилки. Единоразовые затраты 500, месячные — под 100, еще транспорт, но расходы отобьются быстро, а дальше пойдет чистая прибыль.

Инженеры прикидывали, что пресс, если его делать по модели, станет «шлепать» 180 саженей в месяц. Сажень дров — напиленных и наколотых, стоит 3–4 рубля. 180 саженей дров обойдется в 540 рублей. Брикеты из опилок делать дороже нельзя, невыгодно. Ежели пресс малость усовершенствовать, то можно делать и по 10 кубических саженей в день.

Зимнее утро сумрачное. Рассвет не раньше восьми, а у меня еще семь. До службы бы спать и спать, но я уже успел и печку протопить, и живность свою накормить. Теперь вот, готовлю себе на завтрак жареную картошку с луком. Спасибо Аньке — прикупила по осени, свою-то мы не сажали. И огурцы соленые имеются. Сало мы нынче не едим — пост. Да и закончилось сало. И хлеба у меня тоже нет. Ладно, что кофе с чаем большой запас, и сахар имеется — здоровенный кусок, его еще расколоть. Не помню — можно ли сахар употреблять, нет ли, у батюшки спрашивать неловко.

Был бы я умным, сейчас бы обед какой-нибудь соорудил. В смысле — заготовку. Долго ли гречку помыть, посолить, да в печку сунуть? Вот только, все крупы у меня закончились, да и все прочее, а самому идти в лавку не комильфо. Судейский чиновник с петлицами «высокоблагородия» лично покупает провизию? Фи… А ведь придется. Не курьера же со списком в лавку посылать. Я уж и так кручусь, как могу. И у Десятовых иной раз ужинаю, и даже обедаю, и в ресторанах с трактирами подкармливаюсь. Но постоянно ходить к тетушке невесты неприлично, а «общепит» уже порядком поднадоел. У нас же город, опасаются «рестораторы» готовить скоромное — постные щи, каша с грибами. Осточертело.

Может, командировку какую придумать? По прошлому году помню, что в придорожных трактирах и щи с мясом подают, и прочее. С другой стороны — делать «разгрузку» для организма полезно.

Кухарка моя по-прежнему в нетях. На службу к хозяину не приходит, но заявлять в участок о пропаже прислуги резона нет. Яскунов вчера докладывал, что пьянствует моя кухарка вместе со своим бывшим коллегой — дворецким покойного генерала Калиновского Яковом. И пофиг, что пост.

Сколько она уже пьянствует? Неделю? Пожалуй, обратно на службу ее не возьму. День, максимум три, еще можно простить, но неделя…

Уже всех озадачил, кого можно, чтобы новую кухарку искали, так нет, пока не нашлась.

Зато вчера заявились две мартышки — бывшие одноклассницы Аньки, предложили «бартер» — они мне уборку сделают, ужин приготовят, а я им за это песенок попою. Мол — как же Иван Александрович хорошо пел, когда у Ани отвальная была! И как же здорово мы всей гурьбой по городу погуляли.

Заманчиво, конечно, попеть, поглядывая, как девчонки (взросленькие, надо сказать!) моют полы… Когда-то бы от такого предложения в восторг пришел, а нынче… Нет и нет. Влияет, оказывается, среда обитания не только на тело, но и на сознание.

Это гимназистки имеют право быть безбашенными — что с них взять, с шестиклассниц, но у меня-то в башке кое-что имеется. И я сказал твердое нет. Тем более, что гитара моя осталась в доме невесты, да и неприлично, если две красивые барышни у молодого мужчины станут полы мыть. Девчонки немножко надулись, но согласились, что да, неприлично. Тем более, что и полы они ни разу в жизни не мыли, и ужин не готовили. Семьи зажиточные, есть и уборщицы и кухарки. Но попробовать-то хочется!

Нет уж, нет уж, пусть девчонки на ком-нибудь другом потренируются. Например — на мужьях, когда замуж выйдут. Но, подозреваю, что коли до шестнадцати лет уборке и готовке не научились, так потом и подавно не освоят.

Вспомнился вдруг один из моих любимых литературных персонажей, мой коллега в некотором смысле — Гаррет, частный детектив в мире волшебников и фей[19]. До сих пор не понял, как ему удается расследовать преступления, зато в его доме имелся старый повар по имени Дин, а всеми хозяйственными и финансовыми делами занималась девочка- крысючка. Да, еще у него в подвале обитает некое могущественное существо, которое при желании можно считать компьютером.

Без крысючки я бы как-нибудь обошелся, а от мужчины-повара не отказался бы. Но в Череповце мужчины служат только в ресторанах да трактирах, а в частных домах их нет. Или есть, но я просто о них не знаю? Переманил бы.

Куда как проще жить, если на тебе не висят хозяйственно-бытовые вопросы.

Картошка готова. Я прикинул, что этого количества мне хватит и на завтрак, и на обед. Не забыть только в лавку зайти, хлеба купить.

Может, пока никто не видит, поесть картошку прямо со сковородки? Горячая — оно вкуснее.

Но нет, не стану. Коли положено есть с тарелки — буду с тарелки. И соленые огурцы не в картошку, а тоже, в отдельную тарелку, и порезать луковку колечками, маслом постным заправить.

И не забуду, что вилку нужно держать в левой руке, а нож в правой, хотя можно бы прекрасно без ножа обойтись.

М-да. Еще немного, обзаведусь домашним пиджаком и домашним галстуком, а не стану накидывать халат.

Ну все, кофий выпит, посуда помыта (на вечер не откладываю), пора на службу. Мне сегодня пару допросов предстоит провести. Еще место происшествия осмотреть. Смысла в этом почти и нет, преступление (если оно было!), случилось давно — с полгода, но надо.

Можно бы и на санки прыгнуть — извозчик предлагал господина следователя бесплатно домчать, куда нужно, но я и пешком. Здесь и идти-то всего ничего — с полверсты, а погулять после завтрака дюже полезно.

И топает господин следователь в дом господина Игнатьева, который, как сообщила мне наша полиция, пусть и неохотно, но признался, что кража-то у него была. И даже сподобился жалобу написать.

А кража такая, что на мирового судью не спихнешь. И Савушкин, получивший жалобу и первоначальное объяснение, сразу ее не раскрыл. Придется разбираться самому.

Ужас, как не люблю кражи. С убийствами, с ними попроще. Все-таки, убийца и следы оставляет, и тело жертвы о многом может сказать, да и потенциальный преступник выявляется легче, потому что не каждому выгодно убивать. Определил, кому выгодно, а дальше только улики собрать.

А умыкнуть чужое имущество, это многим бывает выгодно. Увы и ах.

Кражу мехов и шуб раскрыли случайно, благодаря мастифу. А тут как? А хрен его знает.

Сергей Петрович Игнатьев слыл у нас фрондером и вольнодумцем.

Во-первых, потому что всю жизнь прослужив в Новгороде, будучи в чине коллежского советника, статского, до которого оставался месяц (по слухам!), дожидаться не стал, а вышел в отставку и переехал в Череповец. У нас он живет не то девять, не то десять лет.

Во-вторых, имея деньги на строительство двухэтажного каменного дома, отстроился не в дворянской части города, а в купеческой, в селе Федосьево[20]. Село, правда, со времен Указа матушки Екатерины тоже считается городом, но старые привычки неистребимы.

В-третьих, и сам Игнатьев, и супруга его, предпочитают ходить на службу в Благовещенский собор, а не туда, куда им положено — в Воскресенский.

И, в-четвертых, считается нелюдимым, общаться ни с кем не любит.

К визиту я подготовился заранее. Еще вчера отправил господам Игнатьевым визитную карточку с курьером, она вернулась с пометкой — 9.00.

С фасадной части дом Игнатьевых выглядит небольшим и аккуратным — двухэтажный, но всего-то в четыре окна. Но коли зайти в глубину двора, увидишь, что он достаточно длинный, да еще и загибается буквой Г.

Подошел к дверям в намерении постучать, увидел, что имеется дверной молоток —это и хорошо, кулак целее, а кольцо, должное стучать по железяке, закреплено в козьей морде.Вишь, рога имеются, борода.

Молоток крепится к дверям двумя простыми шурупами. Вывернуть — пара пустяков. И куда коллекционеры смотрят?

Нет, определенно у меня сдвиг по фазе на почве коллекционирования. Всех коз все равно не собрать, у меня специализация — фарфоровые или фаянсовые фигурки. И не коза это вовсе, а морда дьявола, а их я не собираю.

Постучался, двери открылись.

На пороге стояла немолодая полненькая горничная в белом переднике, кружевной наколке. Судя по улыбке — смешливая.

— Чего изволите сударь? — поинтересовалась прислуга.

Ишь ты, еще и сударь.

— Судебный следователь Чернавский, — сообщил я. — Мы договаривались с хозяином о встрече на девять утра.

— Судебный следователь? — переспросила горничная. Потом хихикнула. — Вы, сударь, хи-хи, проходите. Ежели ноги мокрые, будьте осторожнее.

А чего осторожничать? Ах, вот оно что. Полы в прихожей отделаны мраморными плитами — черными и белыми, словно шахматная доска. И мрамор, судя по всему, скользкий. Никогда такого не видел. Вру, видел. В музеях, там где воссозданы интерьеры века так… восемнадцатого. К счастью, снег утоптан, подошвы сухие.

— Снимайте шинелку свою, фуражку, — предложила горничная. — Хи-хи, мне все давайте, я повешаю. И калошики снимите, у нас чистенько. Я сама все пристрою, не утруждайтесь.

Скинув шинель на руки прислуги, осторожно посмотрел на нее. Нет, все в порядке, просто смешливая.

Смешливая служанка повесила шинель на вешалку, пристроила фуражку, устроила калоши на обувную стойку.

— Вы, сударь, присаживайтесь, а я хозяину доложу, — предложила она, кивая на стул у стены.

Ишь ты, доложит она. Ладно, времени-то еще без пяти минут девять, посижу, подожду.

Усевшись, слегка осмотрелся. Первый этаж, разумеется, хозяйственный. Слева пахнет едой — стало быть, там кухня. Справа, вероятно, комнаты для прислуги. На втором этаже, на который ведет чугунная лестница, должны быть апартаменты хозяев. Автоматически отметил, что лестницы из чугуна для наших мест не слишком-то характерное явление. Это, скорее, из прошлого века. Надеюсь, граф Игнатьев встретит меня не в камзоле и парике времен Екатерины Великой?

Между тем, спустилась горничная.

— Сударь, Сергей Петрович вас ожидает, — сообщила она.

Я не удержался, чтобы не посочувствовать. Кивнув на «шахматы», спросил:

— По мрамору, наверное, трудно ходить, если полы мокрые?

— Хи-хи, мы привыкшие.

Проведя меня через анфиладу комнат — старинная мебель, бронза с фарфором, здоровенные канделябры, горничная провела меня в угловой кабинет. Вот он был отделан более соответствующе нашему времени — простой письменный стол, обитый зеленым сукном, книжный шкап без резьбы и прочих прибамбасов. Изразцовая печка (зеленые изразцы с мельницами — уж не голландские ли?) не в счет — они у нас повсеместно.

Навстречу мне поднялся хозяин — высокий, слегка сутулый мужчина за шестьдесят в костюме-тройке, при галстуке. К некоему моему удивлению, он был бритым. Я-то в последнее время только бородатых встречаю.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — поприветствовал я Сергея Петровича, внутренне радуясь, что не перепутал светлость с сиятельством. Специально вчера смотрел справочник. Но Игнатьев, вместо того, чтобы порадоваться, скривился.

— Не имею сомнительной чести быть графом.

— Виноват… — смутился я. — Все именуют вас графом, поэтому я и решил, что так правильней. — Не удержался, чтобы не полюбопытствовать. — А почему сомнительной?

— А потому, молодой человек, что Игнатьевы — древний российский род, идущий к московскому боярству, которому вовсе не нужно иметь какие-то странные титулы.

— Да, помню, — кивнул я. — Ваш родоначальник, боярин Бяконт — сподвижник князя Симеона Гордого. А один из ваших далеких предков — митрополит Алексий.

— Отрадно, что нынешняя молодежь знает историю, — хмыкнул Игнатьев. — Садитесь, молодой человек.

Ну да, историю-то молодежь знает, но не всю. И я бы не помнил о Бяконте, если бы не читал биографию графа Алексея Алексеевича Игнатьева — дипломата, генерал-майора русской императорской армии, перешедшего на сторону Советской власти[21].

— Ладно, в Череповце меня считают графом, но вы-то, господин Чернавский должны помнить, что Павел Николаевич[22], получивший титул, доводится мне всего лишь дальним родственником. А наша ветвь гораздо старше и древнее, нежели та, что сподобилась увенчаться графской короной.

Почему это я должен знать? Ах ты, елки-палки. Я же, как бы из Новгорода, не исключено, что должен и самого Игнатьева помнить.

Ворона я, с бритым клювом. Ведь знаю же, что если расследуешь преступление, просто необходимо иметь информацию о потерпевшем. Мало ли, а вдруг пригодится? В делах, касающихся преступлений против личности — нанесение увечий, побоев, характеризующие данные потерпевшего вам много скажут. Например — а не сам ли он виноват? Да и по имущественным преступлениям сведения о потерпевшем нелишни. А вдруг сочиняет?

Нет бы зайти к нашему уездному предводителю дворянства, получить справку. Но мне лишний раз тревожить господина Галльского неохота. И так, как увидимся, сразу спрашивает — дескать, как скоро господин Чернавский в дворянское собрание зайдет, на учет встанет? У него же (у меня, то есть) нынче имеется недвижимость в городе, положено прикрепиться. Предводитель дворянства балы дает, а Иван Александрович может на бал и невесту взять. Конечно же, невеста приедет в сопровождении старшей родственницы, но танцевать-то ей придется со мной! А мне не хочется Леночку срамить из-за собственной неуклюжести, а допустить, чтобы она танцевала с кем-то другим, никак невозможно.

А мог бы и не от предводителя, а от госпожи Десятовой информацию получить. Анна Николаевна точно знает — кто здесь граф, а кто нет.

— Сергей Петрович, я в то время еще гимназистом был, в такие тонкости не вникал, — попытался я выкрутиться. — Потом студентом, а как на должность следователя в Череповце заступил, то мыслить стал, как все прочие горожане. Тоже исхожу из того, что если Игнатьев, так он обязательно граф. Еще раз прошу меня простить.

— Разве что так, — хмыкнул Игнатьев, слегка смягчившись. — Вы, как помню, не то в третьем, не то в шестом классе учились. Батюшка ваш назначение в вице-губернаторы получил, когда я старшим чиновником для особых поручений в канцелярии губернатора служил.

Вот оно что. Похоже, что мой отец ему как раз дорогу и перешел. Вероятно, Сергей Петрович ждал должности вице-губернатора, а на это место назначили Александра Ивановича Чернавского. И что, из-за этого он в отставку ушел? Что ж, и так бывает. Говорят, сын за отца не отвечает. Глупости. Судя по всему, установить контакт с потерпевшим будет сложно. Впрочем, не установлю, так и ладно. Жалоба на пропажу драгоценного ожерелья имеется, а дело-то можно не открывать до выяснения всех обстоятельств.

— Как нынче ваш батюшка поживает? — поинтересовался Игнатьев. — Читал в «Правительственном вестнике», что он тайного советника получил, весьма за него рад. Не удивлюсь, если своего начальника обойдет, в министры выйдет. Заранее рад.

Судя по ядовитому тону, радости у Игнатьева не слишком много. Ну да ладно.

— Батюшка нынче в Новороссию с ревизией уехал, — сообщил я. — А поживает… Сложно сказать. Видимся мы с ним редко, у каждого своя служба. Моя простая — расследовать преступления…

Я внимательно посмотрел на Сергея Петровича, давая тому понять, что рассуждать о генеалогических деревьях, разглагольствовать о старых обидах у меня нет ни времени, ни желания. Об обидах лучше с женой рассуждать, со старыми друзьями. Они поймут, пожалеют.

— Сергей Петрович, вы сообщили в жалобе, что у вас пропало драгоценное ожерелье, — начал я разговор. — Хотелось бы уточнить подробности.

— Допустим, ожерелье пропало не у меня, а в моем доме, — педантично уточнил Игнатьев. — Мужчины, как вам известно, драгоценные ожерелья не носят. Колье принадлежало моей супруге.

— Да, мне известно, — кивнул я, удерживаясь от реплики — дескать, разные мужчины бывают. — Но мне бы хотелось узнать конкретное место, где оно хранилось, время пропажи, а еще — приблизительную стоимость, как оно выглядело. Желательно очертить круг подозреваемых.

— Круг подозреваемых… — фыркнул Игнатьев. — Как-то вы странно выражаетесь. Ваш батюшка тоже любит что-то этакое завернуть.

— Сергей Петрович, — как можно мягче сказал я. — Ежели у вас имеются претензии к моему батюшке, это не повод изливать свою неприязнь на мне. Допускаю, что я не слишком правильно формулирую вопросы, но, если вы бесконечно станете придираться к моим словам — это займет много времени. Я, в данный момент, на службе.

— Я вообще не слишком-то понимаю — зачем вы явились? — недовольно сказал Игнатьев.— Да, я написал жалобу о пропаже, но только потому, что ваш городовой был слишком настырным. Слухи, видите ли… Положили бы мою жалобу куда-нибудь под сукно, а что вам еще? Ожерелье все равно не отыщут. Я что, не знаю, как работает наша полиция? И вы бы спали себе спокойно.

— Савушкин, который принимал у вас жалобу, не просто городовой, а коллежский регистратор, помощник частного пристава, — уточнил я. — Он, как руководящий сотрудник правоохранительных органов, обязан реагировать на любые жалобы населения. А со своей стороны хочу вас заверить, что мы приложим максимальные усилия, чтобы отыскать пропажу.

Ух как я завернул! Умею ведь изъясняться витиевато.

Мысленно же обматерил своего лучшего друга Василия Абрютина, который отреагировал на слухи о краже и отправил разбираться помощника пристава. Заодно обругал и Савушкина. На хрена, было ему проявлять активность? Пришел бы к Игнатьеву, а получив отворот-поворот, вернулся в участок и с чистой совестью исправнику доложил — «терпилы не хотят заяву катать». Все чинно и благородно. Но вслух сказал:

— Сергей Петрович, случилась кража. Ожерелье рано или поздно где-нибудь да обнаружится. Но одно дело, если его приобретут как неизвестную драгоценность, другое — если станет известно, что вещь краденая.

— Уверен, что новая хозяйка уже украсила им свою шею.

— Даже если и так, то возможно, что она сообщит о своей покупке в полицию, — пожал я плечами, хотя был уверен — никто в полицию с крадеными вещами не придет. А опознать ожерелье, как краденое — дело почти нереальное. Ладно, если Игнатьев отказывается сотрудничать, настаивать не стану. В конце концов, это хозяин должен быть заинтересован. Напишу рапорт, приложу к жалобе, вот и все.

Но отставной коллежский советник неожиданно заявил:

— Что ж, если вы пожелали заполучить хомут на свою шею — извольте. Если уж быть совсем точным, то наше ожерелье именуется колье-пластрон.

Господи, да за что же мне это? Понимаю, что к понятию ожерелий относится все, чем женщина может украсить шею. Бусы — там бусинки нанизаны в один ряд, колье — это когда много бусинок или драгоценных камней. А тут еще и пластрон какой-то. Слово наверняка французское, я его даже где-то и слышал. Или читал.

— Хотите узнать историю этого ожерелья? — поинтересовался Игнатьев.

Не то, чтобы я хотел ее услышать, но деваться-то все равно некуда. Вижу, что человек хочет поговорить. А тут как раз слушатель подвернулся, неважно, что это следователь, а еще и сын Чернавского, который помешал занять вожделенное кресло вице-губернатора.

— Конечно хочу, — улыбнулся я.

— Моя супруга происходит из рода Рюриковичей, — гордо сообщил мне Игнатьев, поглядывая на мою реакцию.

Конечно же, я не мог обмануть его ожиданий и почтительно протянул:

— Оу!

Получилось, почти как вау, что любят произносить девчонки в моем времени, но Сергей Петрович остался удовлетворен.

— Она из Рюриковичей, но не из князей.

Я снова кивнул.

— Да-да, достойных людей немало. Дмитрий Овцын, он тоже из Рюриковичей.

А других-то я и не знал. Но Овцына — участника экспедиции Беринга, историки знать обязаны.

— Мария Сергеевна — из рода Заболоцких. Только, не Заболотских, и не из Зооболотских, а именно из Заболоцких. Увы, в последние годы ее род почти разорился, сама вышла за меня замуж почти бесприданницей. Детей у нас нет, поэтому, нам хватало. Но тут, скоропалительно умирает ее двоюродный дед — полковник, герой войны восемьсот двенадцатого года. Он проживал в Боровичах, имение продано за долги. Когда Никита Степанович умер, оказалось, что он указал своим наследником внучатую племянницу. По правде-то говоря, мы хотели отказаться от наследства. Дом полуразрушенный, но к счастью, долгов уже не было. Подумали — да и согласились. Сам дом уже не продать, но за землю немного выручили, а еще оставалось убранство. Вы обратили внимание на полы в вестибюле?

— Обратил.

— Этот мрамор вывезен из дома полковника Заболоцкого, да и мебель, которая в моем доме, бронза, все прочее — все оттуда же. Кованая лестница — вообще чудо. Сначала все это просто лежало в моем новгородском доме, я собирался выстроить новый, а когда, по милости вашего батюшки, остался без должности, на которую рассчитывал…

— Сергей Петрович, — перебил я хозяина, — мой батюшка здесь совершенно не при чем. Вы сами знаете, что кандидатов на должность вице-губернаторов представляет сам губернатор, а то и министр, но утверждает назначение государь. Мой батюшка вообще не собирался становиться вице-губернатором, у него были другие планы, но если государь скажет, что надо, то батюшка ответит — есть.

— Но ваш родовой дом в Новгороде, там же имение…

— Так имения у нас и в других губерниях есть, — пожал я плечами. — Дома, имения, а батюшка нынче живет на съемной квартире, пусть он и товарищ министра.

Что-то мне самому стало жалко Чернавского-старшего. Бедный, мыкается по съемным квартирам.

— Сергей Петрович, — спохватился я. — Вы лучше про ожерелье расскажите — очень интересно.

— А, ну да, — спохватился и Игнатьев. — Ожерелье мы отыскали в лаковой шкатулке. Продавать мы его не собирались, но показали сведущим людям. Я специально в Москву ездил, показывал старым ювелирам. Оценили его в три тысячи рублей.

— Три тысячи? — засомневался я. — А почему так дорого?

— Три — это та цена, которую нам дадут сразу, — усмехнулся Сергей Петрович. — Можно подыскать покупателя — дадут и пять, а то и десять. Но это, если продавать у нас. В Европе его оценят дороже. Цепочка, золотая оправа, рубины, сапфиры. Но это не главное. Главное, что его изготовил сам Бемер.

— Сам Бемер? — сделал я изумленный вид, хотя впервые в жизни услышал имя этого ювелира.

— Именно так. Колье помечено его личным клеймом — три буквы C. A. B. в овале с лилиями. Что означает — Charles Auguste Boehmer. А Шарль Бемер был ювелиром королевы Марии-Антуанетты. Как она оказалась у полковника — мы не знаем.

Да, понимаю. Просто антикварная вещь стоит одну цену, а вещь с историей — гораздо дороже. Этак можно и саму французскую королеву притянуть. Но я продукт двадцать первого века. Знаю, какое количество картин великих художников выходит из мастерских студентов Академии художеств, а уж сколько у нас Фаберже — это не в счет. Но все может быть. А колье могло оказаться у полковника очень просто — «затрофеил» во время взятия Парижа. Нет, будем считать, что полковник — человек порядочный и благородный, а колье ему подарила какая-нибудь пылкая парижаночка, за ночь любви. Что хорошо, так это то, что на колье имеется клеймо.

— Сергей Петрович, вы сможете нарисовать — как выглядело ожерелье?

Рисовать нам пришлось вместе. Игнатьев руководил, а я трудился. Когда продукт нашего совместного творчества лег на бумагу, Сергей Петрович крякнул:

— Наверное, вам лучше попросить мою супругу — она нарисует лучше.

Открыв калитку, привычно ответил на козье блеяние — «Манька, свои» и только тогда увидел, что у крыльца притулилась черная фигура, занесенная снегом.

Опыт подсказывал, что в такое время ко мне во двор с добрыми намерениями не приходят, кинул взгляд на поленницу — успею ли допрыгнуть? Еще мысленно выругал самого себя — револьвер-то, конечно, в столе оставил. Потаскал я свою игрушку с месяц, потом надоело.

Рука полезла в карман за свистком — хоть он-то на месте, но в перчатке неудобно, пришлось стаскивать. Ладно, если кто-то из парней неподалеку, а то — свисти, не свисти, не досвистишься. У нас не Санкт-Петербург, где городовые службу несут в пределах достижения свиста, провинция, в которой один городовой на весь город.

И так вот, держа в левой руке свисток, а правой приготовившись отражать удары, подошел поближе.

Мать честная! Женщина! Это не кухарка ли моя заблудившаяся? Наверное, снова наклюкалась, приперлась, а ключа-то у нее нет. Неужто замерзла по пьяной лавочке?

Нет, не она. И фигура иная, да и осанка. Не то девка, не то молодая баба, хрен его знает. В старом полушубке, в платке, да еще и в лаптях. Явно крестьянка, потому что в городе так не ходят.

— Голубушка, тебе чего? — как можно спокойнее спросил я, хотя меня пробирал колотун. Нервы, что б им пусто было.

— Я… — попыталась ответить женщина, но не смогла.

Скорее всего, явилась какая-нибудь жалобщица из деревни, в суд пойти побоялась, да и поперлась ко мне на квартиру. А мой адрес узнать — плевое дело.

— Нет, голубушка, нечего здесь сидеть, — строго сказал я, положив руку на ее плечо, а потом слегка дернул.

От моего движения женщина плавно упала на бок, в сугроб.

Она что, пьяная? Или больная?

Потом дошло, что женщина просто замерзла! Вот, только баб мне замерзших не хватало.

В критические ситуации в мозгу возникают мысли из того прошлого, которое еще не настало — звонить на «103» или на «112». Мол, женщину замерзшую нашел, заберите. А если, не дай бог, что с ней случится — замучаешься объяснять сотрудникам полиции, что я ее впервые вижу, из дома не выгонял, не морозил.

Но это лишь мысли, потому что, пока я думал, руки работали — отпирали замок, а потом, подхватывали женщину под мышки, втаскивали ее в сени, а потом и в избу.

В доме я уложил ее прямо на пол, быстро зажег одну свечу, потом вторую. Удивительно, но ни разу Кузьме на хвост не наступил. Но кот у меня парень умный, понимает, когда можно под ноги лезть, а когда нет.

И куда мне ее теперь? В земскую больницу сбегать, или к Федышинскому? А что они сделают?

В баню бы ее, так не топили, к тому же, не уверен, что горячая баня хорошее средство для согревания замороженных. Или замерзших. Читал как-то, что один приличный человек подобрал на автобусной остановке замерзшую девушку, привел домой, усадил в горячую ванну, а она взяла, да и умерла, потому что сосуды не выдержали резкого перепада температуры.

Тихонечко матерясь, принялся стаскивать с женщины тулуп, лапти — веревки какие-то, едва размотал, онучи прелые, воняют, хотя и считается, что не должны у женщин ноги вонять, а потом, взяв ее на руки (не худенькая, пуда четыре будет) потащил в дальнюю комнату, где некогда была хозяйская спальня, а потом, до своего бегства к Десятовым, обитала Аня. Там до сих пор и кровать раскладная стоит, и подушка. И даже одеяло. Белья, правда, нет, а стелить чистое я не стану, обойдется. Прямо так и положил, в юбке и кофте, хотя, наверное, стоило бы раздеть. Вот только, допрежь мне раздевать незнакомых женщин не доводилось, лучше не начинать.

Женщина что-то бормотала, пыталась сопротивляться, но я чуть ли не силой уложил ее на кровать, укутал одеялом. Подумав, принес еще и покрывало со своей собственной кровати.

М-да, дела. А что дальше-то делать? Какую помощь оказывать?

О, а ведь где-то (в кухонном шкафу, внизу) у меня имеется «волшебное средство» — русская водка, успевшая загубить не одну душу. Но при разумном употреблении эта жидкость может быть и лекарством. Федышинский, когда приходил меня в шаферы звать, оставил, а я про нее и забыл. Налив с четверть стакана, пошел к женщине.

Вроде, лежит, в сознании, но ее трясет. Трясет — это хорошо. Живая. Плохо, если потом заболеет. Коли заболеет лечить придется. Сам в дом занес, уже выгонять нельзя.

— Ну-ка, голубушка, выпей, — предложил я.

Женщина спорить не стала, но, когда стала брать стакан, рука тряслась и пришлось помогать. Выпила с глоток, а все остальное пролилось.

Что пито, что лито. Надеюсь, хоть что-то да до желудка дошло?

Забирая стакан обратно, спохватился — а руки-то холоднущие! Не отморозила ли?

— Ой, барин, прости…

Ну-ко ты, разговаривать начала. Разговаривает, значит точно, будет жить.

Сходил за бутылкой, приказал:

— Руки давай.

Плеснув водки, принялся растирать женщине ладони, а потом ступни ног и пятки. Федышинский точно убьет, если узнает, куда водку дел. Не знаю, насколько действенен этиловый спирт, но, по крайней мере, кровообращение должен восстановить.

— Ой, хорошо-то как… Тепло.

Ишь, действует водка-то. Теперь, наверное, «находку» стоит напоить чаем.

Вскипятил свой верный «эгоист», заварил.

Пока возился, женщина уже совсем отошла. Зубами не стучит, не бормочет.

— Голубушка, тебе чай сладкий сделать или как? — поинтересовался я, а женщина словно бы испугалась: — Ой, барин, не надо на меня тратиться. Кипяточку дашь, таки ладно.

Знаем мы, таких напуганных. Вон, Татьяна тоже поначалу всего пугалось, чуть что — ревела, а потом фортель выкинула — ушла в запой и к хозяину не вернулась.

Чаю я налил, сахара положил немного, потом отставил слегка остыть. Крутой кипяток в руках не удержит, а в блюдце наливать — так в постели из него не попьешь. А пока надо подтопок затопить. Дрова у меня в него с утра сложены, а топить надо.

А женщина, тем временем, уже села, и ноги с постели свесила.

— Ты чего? — удивился я.

— Так неловко ж, когда ухаживают, словно за больной, — смущенно пояснила женщина.

— Лежи.

Послушалась, легла обратно. А я, решив, что чай уже можно пить, пошел поить «отмороженную» даму. Еще поставил поближе к постели свечу, чтобы рассмотреть — кого хоть я в дом-то притащил?

Пока женщина пила, я безо всякого стеснения ее рассматривал. Не сказать, что красивая — так, обычная. Судя по двум косам, уже не девка, а баба. С возрастом угадать сложнее. Дал бы ей лет тридцать, но, коли сделать поправку на тутошние реалии, то женщине не больше двадцати пяти, а то и меньше.

Дождавшись, пока незваная гостья не выпьет чай, забрал чашку.

— Рассказывай, — предложил я тем тоном, которым иной раз обращаются к малолетним правонарушителям.

— А что рассказывать-то? — растерялась женщина.

— Как что? Во-первых, кто такая. Как зовут, откуда пришла.Во-вторых — зачем пришла?

— Фроська я. Ефросинья то есть. По мужу покойному Федотова. Пришла я с горки.

— С горки? — не понял я.

— Горка — деревня наша, возле Тоншалова, — пояснила женщина.

Пазл начал складываться. Муж покойный — значит, вдова. А коли пришла из деревни, скорее всего, работу ищет. Где деревня Горка не знаю, их у нас в уезде штук пять. Еще Крутцов много. Больше только деревень с названием Двор.

А Тоншалово — село большое, верстах в десяти от Череповца. Далековато.

— Пришла ко мне в кухарки наниматься?

Мог бы и сразу догадаться, следователь хренов. С каких рыжиков к тебе во двор заявится молодая баба, да еще и ждать станет? Точно, профессиональная деформация. Все меряю служебными делами, а тут бытовуха.

— Пришла, барин, — кивнула Ефросинья. — Я ж утром в город пришла, ходила и спрашивала — хоть в няньки согласная, хоть в кухарки. Но никому не надо. Говорят — в няньки уже старая, а кухарками по осени нанимаются. Потом добрые люди нашлись, сказали, что господин следователь кухарку ищет, я и пришла.

— И давно здесь торчишь?

— Так время-то я не мерила, но с полудня, так это точно.

Получается, она меня часов шесть ждала, если не семь? Я нынче обедал у Десятовых, о том, что ко мне кто-то пришел, ни сном, ни духом. Ладно, что на ужин домой явился — жареную картошку доедать.

— Повезло тебе, — покачал я головой. — Я мог бы и позже прийти, тогда бы ты здесь в снеговика превратилась.

— В снеговика?

— В снежную бабу, — хмыкнул я. — Слышала песню — Слепили бабу на морозе, руки-ноги-голова? И доживет ли до весны такая краля? Если бы замерзла, так до весны бы ты точно не дожила.

Ефросинья только глазами заморгала. Правильно, откуда она могла эту песню слышать? И я бы ее не знал, если бы один из друзей отца не был поклонником группы «Воскресение».

— Стряпать умеешь? — поинтересовался я. Глупый вопрос. Женщина (трудновато мне слово баба дается) из деревни и стряпать умеет, и все прочее. Но Фрося стала перечислять:

— Щи умею, кашу, пироги пеку…

— Хватит. Верю, — отмахнулся я. Уточнил: — Помимо стряпанья еще воду носить, полы мыть, дрова носить. Еще тебе придется в лавку ходить, провизию покупать, баню топить.

— Так это само собой, не велика работа, — удивилась Ефросинья. — Коза во дворе блеет — ей там не холодно?

— Не холодно. Сарай для нее специально утеплили. Кормить ее надо, а вот доить нет.

— Мне уже сказали, — совершенно серьезно ответила женщина. — Дескать — следователь человек молодой, умный очень порядочный. Юбку тебе задирать не станет, невесту любит. Но есть у него заскок — козу в сарае держит, от которой молока нет. И кота своего балует — а рыжий зажрался, мышей не ловит.

— На кота моего не наезжай! — строго сказал я. — Кузя — он многих людей получше.

Ефросинья спохватилась.

— Ой, прости барин…

— Это ты про заскок или про что?

— Так как мне сказали, так я и повторяю.

Я отмахнулся. Правильно народ говорит. Держать козу, которая не дает молока? Вон, даже наши гимназистки из Мариинки обзаводятся дойными козочками, доить учатся. И трудотерапия, и свежее молоко, двойная польза

— Я и сам знаю, что Манька — это заскок. А вот про Кузьму — это зря. Мышей он ловит. Но, голубушка, если желаешь у меня работать — придется тебе с моими заскоками смириться. И козу кормить, и кота баловать. Поверь — эти заскоки еще не самое страшное.

— Так на то барская воля, — выдохнула кандидат в прислугу.

Сам знаю, что барская воля. Был бы я мужиком, у которого два медяка в кармане, так давно бы такую козу под нож пустил. Пользы нет, а расходы, пусть и не слишком большие, но лишние. Но у меня и серебро водится, и золото, так что, присутствие козы на своем кошельке не отражается.

— А что еще народ про меня говорит?

— Так много что говорят. Мол — молодой, честный. И добрый еще… А добрый — это я сама поняла.

— Это ты о том, что я тебя в дом занес, чаем горячим напоил? Нет, Ефросинья, это не доброта. Сама посуди — померла бы ты у меня во дворе, а мне потом возись — родственников ищи, о кладбище беспокойся. Проще тебя отогреть, чем на похороны тратиться.

— Шутник ты барин, — покачала головой Фрося. — Еще говорили, что у тебя кухарка была — девчонка сопливая. Она-то тебе козу и привела. А потом она тебе сестрой оказалась, пришлось в гимназию отдавать. Умная она оказалась для нашей гимназии, хоть и вредная. Так ты ее в Питер отправил, к родителям.

Ладно, что не коза сестрой оказалась. А вредная — тут я согласен. Но скучно мне без этой вредины.

Деловые вопросы можно позже решить. А я есть хочу. Наверняка, и моя будущая кухарка тоже.

— Из еды у меня нынче только картошка, — сообщил я, водружая на нагревшуюся плиту сковородку. Вздохнул: — Были соленые огурцы, но я их уже слопал. Завтра в лавку пойдешь — купишь, что нужно. На хозяйство я тебе деньги оставлю.

— У меня котомка во дворе осталась, — спохватилась Ефросинья. — Я с собой сухари ржаные брала, осталась пара.

Женщина порывалась выскочить во двор — как была, босиком, но я заставил ее сунуть ноги в опорки от валенок, оставшиеся не то от Татьяны, не то от Натальи. Еще сообщил:

— Уборная у меня в сенях, слева.

Наверняка в туалет хочет, а спросить стесняется.

Судя по тому, что в сенях заскрипела дверца, угадал. Потом стук дверей, а будущая кухарка появилась с котомкой.

— Руки мыть — там, — кивнул я в строну рукомойника. — С мылом.

— С мылом? — недоуменно спросила женщина, но руки мыть пошла. Ухватив с полочки кусок душистого мыла, принюхалась, покачала головой — не то с осуждением, не то с изумлением. Дескать — и чего это баре жируют?

Пока женщина мыла руки, разложил картошку по тарелкам, вынес в свою столовую, которая еще и гостиная. А она присовокупила свой взнос — два черных сухаря.

— Сегодня ты у меня вроде гостьи, — предупредил я. — Поэтому, едим вместе, но в будущем — ты меня здесь кормишь, сама на кухне.

— А я могу и прямо сейчас на кухню уйти, — заявила Ефросинья.

Ишь ты, гордая. Но мне нравится.

— Я же сказал — сегодня ты гостья. Гость за одним столом с хозяином садится, а прислуге не положено. Если не передумаешь, станешь прислугой, но завтра.

Ефросинья закусила губу и принялась есть. Похоже, изголодалась баба. Она, от своих щедрот, предложила мне один из сухарей, но я не рискнул. Уж очень он страшно выглядел. Размачивать неудобно, а хрупостеть, как моя сотрапезница, зубы жалко.

А ведь нам маловато, на двоих-то. Я ж не рассчитывал, что у меня за ужином гости будут. Ладно, мы с ней еще чаю попьем. Сахар у меня есть, еще какие-то окаменевшие печенюхи завалялись. Выкинуть собирался, а теперь, пожалуй, можно гостье скормить.

— Пошли самовар ставить, — сказал я. — Покажу, что к чему. А то посмотришь — что где лежит, проще так будет.

Поставить самовар не проблема, а Ефросинья предложила «ноу-хау» — засыпать в трубу не холодные угли, а горячие, прямо из печки. Ишь, а чего я сам до такого не додумался?

В ожидании самовара спросил:

— Жалованья какое просить станешь?

Ефросинья растерялась

— А я и не знаю, сколько просят. Может, рубля два? Если два, так я очень довольна буду.

Точно, что баба из деревни. Другая бы твердо сказала — рубля три, а то и четыре. Аньке, в бытность ее кухаркой, платил семь, хотя она и стоила все двадцать. Татьяна обходилась в пять рублей, не считая тех денег, которые я ей выдал на обновки. Деньги, конечно, вылетели в трубу, но винить некого.

— Стану тебе платить три рубля. Харч, как ты понимаешь, мой. Со временем, коли сработаемся с тобой, стану платить побольше.

— Ой, барин, спасибо тебе…

Ишь, обрадовалась. Но, слава богу, руки мне не бросается целовать. А, так Тоншалово и прилегающие к нему деревни из бывших монастырских вотчин, а там крестьяне стали государственными давно.

— Фрося, у меня к тебе просьба, — начал я, а когда женщина вскинула голову, сказал: — Барином ты меня не зови, именуй Иваном Александровичем.

— Нет, так нельзя, — покачала головой Ефросинья. — Я баба простая, в прислугах, значит, ты мой барин.

— Ладно, как знаешь, — хмыкнул я. — Если тебе удобнее барин, значит, барин.

Даже прикольно, если меня станут барином называть.

— Да, — спохватился я, — тебе народ говорил, что я летом или осенью из Череповца уехать могу? Меня в столицу хотят перевести.

— Нет, не говорил.

Тоже верно. Откуда череповецкий обыватель может знать подробности службу судебного следователя? О том, что император планирует перевести меня в Питер, знает Председатель суда, да исправник. А еще Леночка, ее родня. И Мария Ивановна Лентовская, а также прислуга. И Татьяна, экс-кухарка и бытовая алкоголичка, которую я собирался в столицу забрать.

— Если ты мне понравишься… — начал я, потом спохватился, разъяснил: — В том смысле, что работать хорошо будешь, тебя с собой заберу. Разумеется, если ты согласишься. Зачем мне кухарку искать, если своя есть? Поедешь?

— Нет, не поеду, — твердо ответила Фрося. — Поработаю у тебя, а как уедешь, стану новых хозяев искать. Не найду — в деревню вернусь. Бог даст, не пропадем.

Твердо ответила. Даже слишком. А баба-то молодая, должно быть любопытно, как там в Питере. И почему во множественном числе? Ах ты, чего тут сложного?

— Детей у тебя сколько?

Женщина замялась, опустила голову вниз.

— Фрося, я к тебе не мужья набиваюсь, чтобы ты от меня детишек скрывала. Дескать — сразу-то всех не покажу, пусть привыкнет. Так сколько?

— Доченька у меня. Одна. Мы и женаты-то всего два года были. Нюшеньку родила, а потом овдовела.

— Доченька — это хорошо, — хмыкнул я. — А почему говорить не хотела?

— Слышала, что не любят хозяева, если у прислуги дети есть. Мол — такая прислуга станет просить, чтобы хозяева ее с детками повидаться отпустили, а то и вовсе попросит, чтобы ребенка в дом взять.

— Девочка у тебя с кем оставлена?

— С батькой да с мамкой. У них у самих с хлебом плохо — на Рожество стали кору добавлять, но дочку, дай бог прокормят. А мне сказали — иди, работу в городе ищи. Глядишь, хоть сама прокормишься, а что сможешь — Анютке подкинешь.

Знаю-знаю, что плохо в нашем уезде с хлебом. Земля плохая, урожайность такая, что до весны мало у кого зерно остается. Не от хорошей жизни череповецкие мужики промыслами занимаются, да извозом.

— А родители мужа не помогают? — поинтересовался я, но увидев, как у женщины перекосилось лицо, махнул рукой. — Ладно, допытываться не стану, не мое дело. Захочешь девочку навестить — скажи, отпущу.

Не виделся с Абрютиным уже несколько дней. Накопились вопросы, которые нужно обсудить.

— И куда это вы, господин коллежский асессор с утра пораньше бежали? — с иронией поинтересовался мой друг, капитан-исправник Череповецкого уезда. Конечно же, Василий Яковлевич просто исправник, но глянешь на него — такого бравого, в мундире надворного советника, то сразу узреешь и его воинское прошлое, и прочее.

— А когда это я бегал? — удивился я.

— Несся, словно, тебе срочно куда-то понадобилось,— хмыкнул Абрютин, не уточняя — куда именно. — Около семи утра это было, может, чуть раньше. Я-то на службу шел, а ты едва не мимо меня пролетел. Даже засомневался — ты или не ты? Темно еще было. Но вроде, кроме тебя и некому. Не орать же — постой, господин следователь, не беги.

Абрютин, военная косточка, является в служебный кабинет значительно раньше, чем полагается. Ладно, что не к шести, иначе бы канцеляристы взвыли.

— Так уж и мимо? — удивился я. Чтобы я пробежал мимо Василия, не остановился и не поздоровался? Не может такого быть.

— Ну, не совсем. Я-то по проспекту шел, а ты от своего дома рванул в сторону Казначейской.

— А, — осознал я. — В сторону Казначейской, это я к Нине Николаевне Вараксиной бегал.

— Которая тебе домик в наследство отписала?

Нет, никакие тайны в нашем городке не держатся. Ладно нотариус, у которого тетя Нина заверяла завещание знает, и уже выясняет — за сколько этот домик можно купить, но теперь уже и исправник. А я так и забыл, что собирался намылить шею нотариусу.

— Она самая, — подтвердил я. — Не переживай, она жива и здорова, я на свое будущее наследство не покушаюсь.

— Шутник ты, — фыркнул Василий, неодобрительно покачав головой.

Да, шутка не слишком удачная, согласен.

— Василий Яковлевич, можно тебя кое-чем озадачить? — поинтересовался я.

— Н-ну? — прищурился исправник.

— Вчера я прислугу нанял, — принялся я объяснять. — Я ведь, из-за нее к Нине Николаевне и бегал. Вернее — не бегал, а шел скорым шагом, не преувеличивай. Попросил тетю Нину под свое крылышко девку, то есть, бабу взять. Ну, сам понимаешь — она из деревни, города не знает. В лавку пойдет — там ее сразу обдурят. Обдурят, а мне потом идти приказчику морду бить? К тому же — надо бы ее приодеть, но не стану же сам ее по городу водить, верно?

Ну да, куда годится, чтобы прислуга следователя в лаптях по городу рассекала? Нина Николаевна — святая душа, согласилась взять шефство (она даже в «вадимовцы» не вступала!) над молодой крестьянкой. Еще надоумила, что не обязательно за барахло сразу деньги давать — в лавке приказчик выпишет счет, потом пришлет. И чего это я сам не догадался?

— Еще договорился, что госпожа Вараксина ее к себе в дом возьмет. Нина Николаевна даже от денег за квартиру отказывалась.

Тетя Нина уперлась. Мол — Ваня, если харчи твои, постельное белье девка свое привезет, так за что деньги-то брать? За то, чтобы по половицам ходить? Уговорил все-таки на рубль в месяц. От меня не убудет, а тете Нине лишняя денежка. А может, Ефросинья и поможет чем.

— А у тебя что, места мало? — удивился Абрютин. — Живешь один, а комнат, сколь помню, у тебя четыре. Но если ты такой жадный — правда, за тобой раньше не водилось, пусть кухарка на кухне спит.

— Василий, если бы в прислугах какая-то старуха была, или девка, возрастом, вроде Аньки — тогда ладно. Но тут вдова, молодая совсем.

— Слухов боишься или опасаешься, как бы чего не вышло? — развеселился Абрютин.

— Откровенно-то говоря и так, и этак, — признался я. — И слухи лишние ни к чему, и, вообще…

Досказывать не стал, но Василий и сам все понял. Я же живой человек, мужчина. Конечно, очень стойкий, и все прочее, но лучше не рисковать. Пришла кухарка с утра, а ночевать в другой дом ушла.

— Так, все понятно, только я-то здесь причем? — спросил исправник. — Чем ты меня озадачить хотел? Уж точно, кацавейку или пальто для твоей кухарки не пойду покупать.

— Я не про то, — махнул я рукой. — С барахлом и прочим как-нибудь разберемся, в процессе. Хотел выяснить — что за человек моя кухарка? Родня у нее кто? Не факт, конечно, что это поможет, но лучше знать. У тебя же урядник из Тоншалова иной раз бывает?

— Нет в Тоншалове урядника, — ответил Абрютин. — Он в Нелазском. Но ты скажи — что за девка, может, я и так подскажу? Вдруг слышал что-то.

— Ефросинья, по мужу Федотова, — принялся повествовать я. — Муж, как я понял, в Тоншалове жил, и она после свадьбы там жила. Супруг у бабы умер — постеснялся спрашивать, что случилось, а она с ребенком к своим родителям перебралась, в деревню Горка. Родители у бабы бедствуют, но внучку согласились принять, а ее в город отправили на заработки. Вот, пока все.

Господин Абрютин призадумался ненадолго, потом сказал:

— Фроську эту не знаю, врать не стану, а вот про свекра могу сказать. Степан Федотов, в Тоншалове живет, мужик справный — две лошади у него. Не помню, сколько детей, но не один. А младший сын два года назад в реке утонул.

— Странно, — покачал я головой. — Мужик, говоришь, справный, а я как Ефросиню спросил — помогают ли родители покойного мужа, она так скривилась, словно лимон съела.

— Ну, Иван, не тебе говорить — разные люди бывают, — развел руками исправник. — Хочешь — выясню, что за человек такой Степан Федотов, почему невестку с внучкой из дома выгнал. Или, почему сама ушла.

— Пожалуй, что не стоит, — решил я. — Захочет — сама расскажет, а нет, так я ее за язык тянуть не стану.

— Нет уж, дорогой ты мой, мне теперь самому любопытно стало. Не беспокойся — урядник слишком допытываться не станет, а так, поинтересуется.

Ладно, нехай поинтересуется. Хуже не будет. Только собирался приступить к служебным вопросам, как Василий Яковлевич задал свой собственный.

— Иван Александрович, а ты мне сказать ничего не хочешь?

— Сказать? — удивился я. — А что я тебе должен сказать? Гадость какую, так это ты мне всегда гадости говоришь.

— Если я тебе гадости и говорю, так исключительно по делу, — слегка обиделся исправник. — Но тебе мои слова, как с гуся вода. Кто бы еще такое стерпел? А я терплю. Ты лучше на меня посмотри. Ничего не заметил?

Я посмотрел на Василия. И что с ним не так? Вроде, все, как обычно? Прическу, что ли сменил? Или волосы покрасил? Мундир прежний, ордена-медали. Ордена? Елки-палки, а это-то не заметил! На груди у надворного советника, рядом со святым Станиславом, появилась «Аннушка».

— Василий, был уверен, что я тебя уже поздравлял, — выкрутился я.

— Я только вчера получил, — удивился исправник. — Подозрительно посмотрев на меня, спросил: — Это тебе не Его Высокопревосходительство поведал?

— Не помню, — честно отозвался я. — Может, и Его Высокопревосходительство, а может, сам государь. Кто-то из них обмолвился — дескать, надворному советнику Абрютину крестик светит, за поимку грабителей из церквей. Заслужил.

А я и на самом деле не смог вспомнить — а кто мне сказал о том, что исправник должен получить орден? Не то батюшка, не то Его Величество.

Абрютин посмотрел на меня с еще большим подозрением. Он знал, что я как-то получил аудиенцию у императора, но про последнюю встречу я ничего не хвастал. А там и хвастаться не о чем. Поговорили, да разошлись. Если бы меня новым орденом наградили, или следующим чином, тогда бы и сказать стоило.

— Ваня, спасибо, конечно, но я слишком маленькая фигура, чтобы государь обо мне знал.

А вот это, Василий, ты зря. Понятно, что уездный исправник фигура не слишком значимая, в империи уездов много, но ты сам в свое время выпустил джина из бутылки, написав на меня ходатайство. Так что, знает Его Величество о тебе. Но вслух про то говорить не стану — получится, что хвастаюсь. Вместо этого сказал:

— Поздравлять я тебя не стану — пока орден не обмыт, наградой не считается.

— Вот и я про то, — ухмыльнулся Василий. — Посему — приглашаю тебя в субботу, к семи часам, вместе с невестой. Верочка твои любимые пироги напечет. Не волнуйся, — пресек исправник закономерный вопрос, — Елену Георгиевну не я стану приглашать, а Виктория Львовна.

А, вот оно как. В принципе, Елена — барышня самостоятельная, учительница в гимназии. Если ее сослуживица в гости приглашает, не возбраняется. И жениху там оказаться можно. И все все знают, но приличия соблюдены.

— Что там у нас по Синявскому и раскольнику? — спросил я, переходя к служебным делам.

— По отставному поручику ответа пока нет, но мы его так рано и не ждем, — хитренько посмотрел на меня исправники. — А по раскольнику, я тоже тебя порадую. Он, хоть и считался череповецким крестьянином, но нынче обитает в той части губернии, которая к Белозерскому уезду относится. Значит, донесение губернатору я отправил, пусть раскольниками Белозерск занимается.

Вот и славно. Мне и своей уголовки хватит, пусть белозерский коллега трудится.

— Тогда, господин исправник, дозвольте доложить по выявленному преступлению — краже драгоценного колье из дома господина Игнатьева… — начал я.

— Графа Игнатьева, — поправил меня исправник.

— Э, нет, Василий Яковлевич, — покачал я головой. — Нашенский Игнатьев оказывается, вовсе не граф. Обиделся он, когда я его сиятельством обозвал.

— Не граф? — удивился исправник. — А отчего его графом считают? И я был уверен, что господин Игнатьев граф…

Похоже, Абрютин слегка расстроился. Понимаю. Василию Яковлевичу положено знать всех знатных и прочих важных особ уезда, а тут, понимаете ли, накладка.

— Нужно было у предводителя дворянства справиться, — сказал я.

— Так я у него и справлялся. Как на пост помощника исправника заступил, спрашивал у Сомова, царство ему небесное. Тот мне ответил — да, дескать, граф.

Мы с Абрютиным переглянулись. Про покойного Сомова плохо говорить не станем, смысла нет. В сущности, покойный предводитель, несмотря на его пристрастие к спиртному, был человек невредный. Кто ж его знал, что сын подлецом окажется? Хотел гувернантку подставить, а из-за него и отец погиб, а еще два товарища закончили досрочно свой жизненный путь. У меня до сих пор чувство вины перед двумя застрелившимися офицерами остается. А вот перед Сомовым-младшим нет. А про то, что Игнатьев не граф, мог и не знать.

— Я думаю, ничего страшного не случилось. Ну, не знал ты, что Игнатьев не граф, что с того? Было бы хуже, если ты графа Толстого потитуловать забыл, — пошутил я. Решив вернуться к теме разговора, спросил: — Тебе с подробностями докладывать или нет?

— Подробностей не нужно, уверен, что ты и место происшествия осмотрел, и всех допросил — и хозяев, и прислугу, — отмахнулся Абрютин. — Ты мне самую суть скажи. Имеется ли подозреваемый, что именно пропало — у Савушкина ожерелье указано, без подробностей, а самое главное — что делать уездной полиции? Какие у господина судебного следователя по особо важным делам будут указания?

— Указание у меня одно — уездной полиции во главе с господином исправником надлежит отыскать злоумышленника, изъять у него краденое, задержать и доставить мне. Чтобы я допросил, да дело в суд передал.

— Самое правильное указание. Сейчас все и изладим. Отыщем, изымем и прочее.

— Начнем, значит, с похищенного предмета, — сказал я, выкладывая перед исправником два рисунка. — Наброски сделаны со слов потерпевших.

— Вот это точно, ты рисовал, — безошибочно выявил исправник мой «шедевр». — Руки бы тебе оторвать.

— Можно подумать, ты у нас Репин, — обиделся я.

— Репин у нас уже есть, — хмыкнул Василий. — Видел, в новой аптеке картину?

— Слышал, что новая аптека открылась, где пилюли чудодейственные продают. Но сам еще не был, все собираюсь.

— Сходи, посмотри, — посоветовал господин надворный советник. — Знаю, что ты к работам Сашки Прибылова неравнодушен.

— А что за работа? — заинтересовался я, забыв про обиду.

— Сам сходишь, посмотришь, — заулыбался Василий, довольный, что сумел меня заинтриговать. — Тебе и идти-то всего ничего.

Сам так сам. Схожу как-нибудь, если время выкрою.

Василий же рассматривал эскиз, сделанный рукой госпожи Игнатьевой. Определенно, Мария Сергеевна рисовать умела. Правда, она жаловалась, что давненько не брала в руки ни кисти, ни карандаш, да и по памяти восстанавливать предмет — дело сложное.

— Вот этот рисунок получше, — сообщил он. — Но у тебя, что ценно — указаны драгоценные камни. Мне же описание колье составлять надо, чтобы в Сыскную полицию отправить.

— Уж как-нибудь да составим, — пообещал я, внутренне ужасаясь — как же мы станем описывать? Золотая цепочка, или цепь, как правильно? В центре колье располагается медальон в золотой оправе, с сапфирами. Справа и слева — рубины в золотой оправе. Еще имеется подвеска с сапфирами.

— Пропажа случилась в период с июля по декабрь прошлого года, — продолжил я.

— А что, они за своими драгоценностями не следили? — удивился Абрютин, задав тот же самый вопрос, что я задал хозяевам украшения.

— Говорят — в июле смотрели, когда покойного деда вспоминали, который им колье завещал. Открыли шкатулочку, полюбовались, крышку закрыли. Потом только в декабре вспомнили. Открыли — а колье сделало ноги.

— Подозреваемый у них имеется?

— Подозреваемых у них нет, прислуга — народ проверенный. К тому же — собрались красть, давно бы украли. Да и колье такое не для прислуги. Мало украсть — его еще и продать надо. Со слов потерпевших — три тысячи стоит, а то и больше.

— Ни хрена себе! — закрутил головой Абрютин. — Три тысячи?

— Ага. Так там и камни дорогие, и работа. Якобы, французский ювелир делал, Шарль Бемер, который Марии-Антуанетте драгоценности изготавливал. Колье, кстати, с его личным клеймом.

— Клеймо, это хорошо, — отметил исправник.

— Согласен, — кивнул я. — Так вот, из посторонних, которые в последний год навещали Игнатьевых, имеется только двоюродный племянник хозяйки — некий Бойков Василий Иванович, 25 лет, коллежский секретарь. Молодой человек закончил Константиновский межевой институт, в настоящее время служит в Вологде, в Управлении государственных имуществ, лесным ревизором. Понятно, что дядюшка с тетушкой за него горой — дескать, приличный молодой человек, едва ли не единственный их родственник. Они его наследником собираются сделать. Зачем ему колье красть, если оно потом ему и достанется?

— А сколько Игнатьевым лет? — поинтересовался исправник. — Я с ними виделся раз, может два — не слишком и старые.

— Ага. Сергею Петровичу — шестьдесят, супруга моложе — пятьдесят три. Долгонько двоюродному племяннику наследство ждать.

— Как ты считаешь — он колье украл? — заинтересовался Абрютин.

Я пожал плечами. Не упомню — в который раз за сегодня.

— Мне кажется — на девяносто, если не на девяносто девять процентов, что это племянник. В гости к двоюродной тетки он приехал в конце июля. Аккурат, после того, как они свою шкатулочку проверяли. И пробыл две недели. Что любопытно — раньше племянник их ни разу не навещал. А тут, вроде бы, родственные чувства проснулись. Не подозрительно ли? Беда лишь в том, что доказательств у нас нет. Обыск мы у него провести не сможем — нет оснований.

— Да и живет он в Вологде, — хмыкнул Абрютин. — В своей-то губернии как-нибудь бы порешали. Но он давным-давно мог колье продать.

— И признаваться не станет — не дурак, — дополнил я.

— Значит, вся надежда, что где-то это колье всплывет?

Всплывет, если новый хозяин совсем дурак. Или дура. Умный человек краденую драгоценность светить не станет, а затихарит ее годика на два. И покупать такое колье сможет не простой вор, а вор богатый. Или купец, которому хочется перед женой или любовницей похвастаться.

— Иван, а ты скажи… — вдруг вскинулся исправник. — Если со шкатулки, в которой колье хранилось, отпечатки пальцев снять? Ты же мне сто раз талдычил — дескать, как только будет у нас реестр, станем только пальчики смотреть, да сравнивать. Есть совпадение — мы воришку и заберем. Сравним потом пальчики со шкатулки с пальчиками Бойкова. Сумеешь отпечатки снять?

— Теоретически, можно попробовать, — хмыкнул я. — Потожировые следы порошочком присыплю, фотографию сделаем. Но шкатулка, скорее всего, пальчиками хозяев захватана. Или прислуга все давным-давно стерла. Можно, разумеется, попробовать: сначала пальцы хозяев откатать, прислуги, а уже потом искать чужие следы.

— Так и давай, пробуй, — предложил исправник. — Чем черт не шутит?

— Попробовать-то можно, только, нам это ничего не даст. Бойков — если это он, улыбнется и скажет — ну и что? Я же эту шкатулочку трогал, даже ожерелье брал посмотреть. Посмотрел, потом обратно положил. Если бы он домушником был, который первый раз в дом Игнатьевых залез — тогда да, получилось бы доказательство.

— Значит, остается только отправить описание украденного колье в Сыскную полицию, авось, кто-то наткнется, — резюмировал Василий. — Еще напиши запрос на имя Вологодского губернатора — пусть скомандует, чтобы Бойкова допросили.

— Интересно, почему у Бойкова только сейчас родственные чувства проснулись? — подумал я вслух. — Как бы узнать — не продулся ли парень в картишки, или еще что? Хоть самому в Вологду ехать, информацию собирать.

— Подумаю, — пообещал Василий. — Кажется, у Виктории в Вологде близкая подруга служит. Попрошу, чтобы поинтересовалась. Но сам понимаешь…

М-да… Не уверен, что подруга Виктории Львовны чем-то поможет. Вологда — не наша деревня, где все друг про друга знают, а губернский город. И у меня в соседней губернии никого из знакомых нет, за исключением Николая Бравлина. Не станешь же гимназиста озадачивать таким делом.

Надо еще узнать — чем занимаются лесные ревизоры. В лес ездят и елки пересчитывают? Интересная профессия.

Будь я настоящим судебным следователем, которому полагается сидеть в кабинете, допрашивать подозреваемых, которых доставляет полиция, изредка выезжать на место преступления, ждать, пока городовые отыщут улики, голову бы не ломал. В сущности, я свое дело сделал. Сходил в дом Игнатьевых, гостиную, где стоит шкатулка — хранилище драгоценностей, осмотрел, потерпевших и свидетелей допросил, установил подозреваемого. Сидеть бы теперь и ждать результатов наших с Абрютиным запросов, а еще ответа на письмо, которое я отправил в Вологду.

Так нет же, хожу по коридору Окружного суда, все из рук валится. Непривычно, когда у тебя впереди тупик, а не раскрытие преступления. Вон, даже рассказы о Крепгогорском не пишутся. Еле-еле накарябал кое-что для «Изумрудного города», и то, потому что процесс «выкладки» сказки уже запущен, читатели ждут. А еще Анька ждет очередную главу, а не дождется, так может и в Череповец нагрянуть, она такая. Нет уж, пусть медицину изучает, да и с рассерженной барышней связываться не хочу. Я что, враг своему здоровью? Уж лучше подраться с пьяным кузнецом, целее будешь.

Так бы все бросил, да и отправился в Вологду, чтобы побеседовать с титулярным советником Бойковым. Пошел советоваться со своим непосредственным начальником — окружным прокурором, но господин Книсмиц отправил меня к нашему генералу — дескать, служебные командировки находятся в компетенции Председателя окружного суда, с ним и договаривайтесь. Мысленно выматерился, потому что не я должен ходить к Председателю, а прокурор. Ведь это он, в конечном итоге отвечает за раскрываемость преступлений и за работу следователей. Но что взять с Книсмица, который, по слухам, все-таки решил уволиться и теперь досиживает последние дни, в ожидании резолюции на прошение? Опять-таки (и это тоже по слухам), от законной супруги Эмиль Эмильевич все-таки ушел, а вот с госпожой Карандышевой у него что-то там «не срослось». Поэтому, плюнув на субординацию, отправился к Лентовскому, благо, что он оказался свободен.

Николай Викентьевич, выслушав мою горячую речь, покачал головой и сказал:

— Нет, Иван Александрович. Командировочное предписание я вам не подпишу. Дело здесь даже и не в деньгах, деньги имеются. Не вижу смысла в вашей поездке в Вологду. Сами подумайте, что вы сумеете доказать? Допустим, приедете, допросите вы своего подозреваемого, а что дальше?

— Николай Викентьевич, вопрос стоит так — какой результат я получу от допроса? — принялся я рассуждать. — Одно дело, если подозреваемый от всего откажется, другое, если признание подпишет.

— И какой же результат вы получите? — с иронией поинтересовался Лентовский. Встав, Николай Викентьевич прошелся по своему кабинету — по сравнению с моим достаточно большим, но не чрезмерно. Не такой, как у государя императора.

— Он мне признается, что совершил кражу, — ответил я.

Впрочем, ответил не слишком уверенно. Это только мой домысел. А вот возьмет, да и не признается. Признание без колье не доказательство. А просить у Вологодского окружного прокурора санкцию на обыск в квартире Бойкова нет оснований, потому что его родственники двоюродного племянника подозреваемым не считают.

Его Превосходительство мою неуверенность уловил — судья, он получше любого психолога будет, подошел ко мне, положил руку на плечо и мягко сказал:

— Иван Александрович, вы сделали все, что должны были сделать. Бойкова допросят без вас. Вологда — губернская столица, не нам чета. И люди там имеются, и все прочее. Допросят, пришлют нам протокол допроса, а дальше сами решите, как поступить.

Как поступить… А кто его знает, как поступить?

— Еще хотел бы дать вам совет, — продолжил Лентовский. — Кому бы другому такой совет бы давать не стал, но вам скажу. Разумеется, если вы того пожелаете.

— Да, Николай Викентьевич?

Николай Викентьевич сел со мной рядом, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Совет простой. Вам, Иван Александрович, пора научиться не только выигрывать, но и проигрывать. И я буду очень рад, если на этот раз вы не сможете раскрыть преступление и посадить в тюрьму преступника.

— П-почему? — вытаращился я на своего генерала. Кажется, даже заикаться начал, чего за мной никогда не водилось.

— Да, понимаю, что вы человек очень трудолюбивый, талантливый. Еще и везение у вас имеется, оно в вашем деле тоже бывает важно. И с нашей полицией вы не просто сработались, а сдружились, что редкость для следователя. Все уголовные дела, которые попадались, вы раскрыли.

— Так чем это плохо? — удивился я.

— Я не сказал, что это плохо, — хмыкнул Лентовский. — Напротив, как председатель суда, я очень рад, что у меня такой подчиненный, как вы. Ваши успехи отражаются и на мне, как на начальнике. И я не ошибся, назначив вас исправляющим некоторые обязанности прокурора. Все жалобы, которые к вам поступают, рассматриваете быстро, и очень качественно.

— Все равно, ничего не понимаю, — пробормотал я. Ладно, что на сей раз не заикался.

Наш статский генерал встал, пошел к столу, взял портсигар (тот самый, который однажды воровал наш бывший коллега) и принялся раскуривать папиросу. Неспешно, скажем так, раскуривал. Видимо, собирался с мыслями. Хорошо, что начальник не трубку курит.

Лентовский раскурил-таки свою вонючую папиросу и продолжил:

— Иван Александрович, я в юриспруденции столько лет, сколько вам самому исполнилось, если не больше. Нет таких следователей, которые все уголовные преступления сумели раскрыть. И прокуроров таких не бывает, чтобы иные процессы не проигрывали. А здесь тот случай, который не стыдно и проиграть. Ну, посудите сами. Кража колье — вещь очень досадная и неприятная. Игнатьевы понесли убыток, и мы с вами, как служители закона, очень расстроены. Но, согласитесь, оба супруга живы-здоровы, а из-за пропажи колье они по миру не пойдут. Да что там — люди они состоятельные, дом собственный имеют. Теперь подумайте — что бы случилось, если бы произошло убийство, а вы его не сумели раскрыть?

Я покивал. Ну да, по миру Игнатьевы не пойдут, а мне пора относиться к преступлениям с профессионализмом, свойственным следователю. Глухарь, так глухарь.

— Так что, занимайтесь своими текущими делами, — посоветовал Николай Викентьевич. — Работайте, а с колье… Ну, как-нибудь да все образуется.

Я поднялся, собрался откланяться, а Председатель сказал:

— Мария Ивановна про вас спрашивала, просила поклон передать. Если надумаете на обед или на ужин — милости просим. Моя супруга опять от вас в восхищении.

— В восхищении? — захлопал я глазами.

Принялся вспоминать — от чего жена нашего председателя и дочь городского головы могла прийти в восхищение, но так и не вспомнил.

— Ей рассказали, что вы крестьянку спасли.

— Крестьянку спас? А когда я успел?

— Вот это уж я не знаю, — развел руками начальник. — Машеньке соседи сказали, что вы подобрали на улице замерзающую крестьянку, принесли ее домой, отогрели. В сущности, спасли деревенскую бабу от смерти.

— Фух ты, а я уж испугался, — выдохнул я. — Скажите Марии Ивановне, что никакой крестьянки я не спасал. Ко мне женщина из деревни пришла наниматься — я же рассказывал, что у меня кухарка в запой ушла, а без кухарки жить туго. Так вот, сидела она во дворе, ждала. Потом я пришел, в дом ее проводил. Чаем, правда горячим напоил — так ведь замерзла девка. Зато кухарка появилась. Насколько хороша — рано судить, второй день у меня, посмотрим.

— Нет уж, Марии Ивановне подробности сами рассказывайте, — заулыбался Лентовский. — Вы и раньше ее кумиром были, а после раскрытия убийства Зиночки — и подавно. Так что, не стану я кумиров супруги свергать, стойте на своем пьедестале.

В Благовещенском храме, что разделяет Череповец на «дворянскую» и «купеческую» части, гораздо многолюднее, нежели в Воскресенском соборе. Неудивительно. Эта половина (село Федосьево по старинке) заселена купцами, торговцами и ремесленниками, а кроме того, сюда приходят на богослужения и те, кто проживает в «господской» части.

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы отстроена на месте старой, деревянной. Строили в два захода — первый каменный храм завалился внутрь из-за ошибки архитектора, зато второй, за постройку которого взялся сам Милютин, получился крепким и красивым[25]. По меркам «древнего» Воскресенского собора, ровесника Череповецкого монастыря, она новая — ей и всего-то двадцать лет. Зато просторнее, и своды выше, нежели у собора.

Иван Андреевич Милютин, ктитор храма, шествовавший к почетному месту, что рядом с хором, с удивлением углядев в толпе шинель следователя, являвшегося прихожанином другого храма, кивнул мне — идите за мной, но я покачал головой — дескать, какая разница? Нужно, иной раз, побывать в гуще народа, тем более, что около хора стоят супруги Игнатьевы. Еще начнут задавать вопросы — как там продвигается дело по розыску драгоценного колье? Мол, мы не настаивали на открытии дела, но коли подали жалобу — подавайте результаты.

Да и пришел я сюда по другому делу. Вот, заутреня закончится, оно и начнется.

Городской голова, узрев рядом со мной молодую женщину с младенцем, а еще старшего городового Фрола Егорушкина, все понял. Ивану Андреевичу тоже частенько приходится быть крестным отцом.

Служба закончилась, мы раскланялись с Иваном Андреевичем. Хотелось перекинуться с ним парой слов, но Фрол уже потянул за рукав в один из приделов храма, куда притащили купель, а теперь спешно заполняли ее водой.

Надеюсь, воду не прямо из колодца брали? Замерзнут ведь детишки. А, нет — в купели холодную смешивают с горячей.

Крещение сегодня получилось длиннее, нежели тогда, когда я был крестным Сашки Литтенбранта и Нюшки Сизневой. Сегодня крестят наследника рода Егорушкиных, а заодно еще восьмерых младенцев. И так, говорят, каждый день. Бывает, что и по десять-пятнадцать детишек приносят. Определенно, «купеческая» часть города вносит большой вклад в демографию Российской империи, нежели «господская».

Дочка Фрола и Анфеи — черноволосая, носатенькая Августа (как уменьшительно-ласкательное будет?) оказалась очень спокойной. В отличие от прочих голопопых младенцев, ревевших во время процедуры погружения в купель (я бы и сам заплакал, если бы меня окунали в еле теплую воду!), сохраняла олимпийское спокойствие. Правда, умудрилась «пометить» своего крестного (почему опять меня, а не крестную мамку?), но это мелочи. Хорошенькая девчушка…

А ведь у меня уже вторая девчонка в крестницах! Девчонки — это замечательно. Но ведь пора бы уже своей обзаводиться. Не страшно, что станет плакать по ночам, я бы к кроватке бегал, пеленки менял. Эх, нам же няньку полагается нанимать. Ладно, иной раз можно няньку и подменить.

Или я так рассуждаю, пока детей нет? А как появится младенец, станет устраивать по ночам выревку? Ну, тогда и посмотрим.

Вот, все закончилось. Я передал девочку на руки счастливой мамке (надеюсь, теперь-то от супруга сбегать не станет?), вручил еще более счастливому отцу золотой лобанчик, сказал пару приличествующих моменту слов. Даже зашел к Егорушкину, уселся за стол, накрытый благодаря стараниям Иван Иваныча — старшего брата Фрола, владельца самого нашего «крутого» ресторана, позволил себе произнести тост, выпить полрюмки и поесть. Ну, а потом, разумеется, откланялся и ушел. Дела. Приличия соблюдены — крестный отец поздравил, не побрезговал посидеть с кумовьями, а дальше пусть без меня.

Я даже и на службу не слишком-то опоздал — всего часа на два. Но начальство знает, что причина уважительная.

Зато трудился нынче без обеда. Потратил кучу времени, выслушивая жалобы двух мужиков из Большого Шубацкого (это деревня, верстах в пяти от Череповца), которые не желали понимать, что прокуратура не занимается межеванием сенокосов. Не могут, понимаете ли, поделить четыре сажени в ширину, и тридцать в длину.

С одной-то стороны, ерунда, но с этих саженей накашивают по две-три копны сена, а каждая копна — неделя пропитания для коровы. Получается, что не такая и ерунда. Знаю, что с сеном у крестьян туго — обкашивается все, до чего могут дотянуться руки, вплоть до опушек, полян в лесу, и обочин дорог. Сочувствую, но помочь ничем не могу.

Выпроводить удалось лишь тогда, когда я пообещал, что их прошение, со своей резолюцией, переправлю тем, кто должен заниматься межеванием — Уездному по крестьянским делам присутствию, в штате которого имеется и землемер, и где хранятся все документы, касающиеся прав земельной собственности.

А ведь придется и резолюцию написать, и переправить, а еще лучше — самому сходить в Уездное присутствие, поговорить с руководством. Официально его возглавляет наш предводитель дворянства, в состав правления входит Абрютин, но реальные рычаги управления у Семена Макаровича Пирогова — отставного поручика, а еще инженера. Нужно узнать — что там такое в Большом Шубацком? И впрямь — не стоит ли землемера послать? Ладно, что мужики к властям обратились, а если сами надумают межевание проводить? Этак, схватятся за косы, поубивают друг друга, а мне потом разбирайся.

Ну не хватает у нас земли! Вот, так всегда. Самая большая в мире страна, а земли нет.

После службы захотелось пройтись. Дел на вечер никаких не планировал, с Леночкой договорились, что сегодня на ужин я не приду — нужно продегустировать, что новая кухарка наготовила. Зато часиков в девять вместе пойдем на каток. Поздновато, зато ни гимназисток не будет, ни реалистов. Или Лена решит, что позанимаемся танцами? Ну, как решит, так и ладно. Мне отчего-то даже понравилось танцевать. Оказывается — это так здорово кружить любимую девушку!

Решил сделать небольшой крюк — свернуть на Крестовскую, пройти по Александровскому проспекту.

Свернул, прошел, а тут, на углу Александровского и Казначейской, увидел аптеку, о которой мне и Остолопов говорил, и Абрютин. И чего они советовали мне зайти? Ну, раз по пути, то зайду.

Открывая дверь, удивился звяканью колокольчика. В моем мире подобные звуки — нормальное, пусть и действующее на нервы, явление. В половине мелких магазинчиков установлены какие-нибудь висюльки, тренькающие, как только покупатель откроет дверь. Как только продавцам не надоедает звяканье?

— Добрый вечер, ваше высокоблагородие, — поприветствовал меня аптекарь — плотный дядька невысокого роста, одетый в костюм-тройку, поверх которой накинут символ профессии — белый фартук, а на носу сидело пенсне. Вот это совсем интересно. В Череповце, да и в иных городах, где приходилось бывать — в Москве, Санкт-Петербурге, Новгороде, предпочитали очки. В пенсне хорошо на фотокамеру позировать, а в реальной жизни оно не очень удобно — сваливается, переносицу натирает.

Я с любопытством осмотрел обстановку. Забавно, но за все время пребывания в 19 веке в аптеках не был ни разу. Как-то собирался зайти, чтобы квасцы купить — порезы от бритвы лечить, но так и не сподобился.

Длинный прилавок, на нем медицинские весы, какие-то банки, а за спиной фармацевта несколько высоких шкафчиков с выдвижными ящиками. Верхняя часть аптекарских шкафов застеклена, демонстрирует содержимое банка с каким-то заспиртованным существом — не то змеей, не то крокодильчиком, а еще керамические бутылки.

— Здравствуйте, — отозвался я. — Пока сам не знаю, чего изволю, но для начала хотел афишу вашу посмотреть.

— Так это прямо за вами, — не слишком приветливо отозвался аптекарь.

Чего это он такой недовольный? Или я его успел чем-то обидеть? Не помню.

На стене, оклеенной дешевыми бумажными обоями, картина в раме. По вечернему времени темновато, да и освещение оставляет желать лучшего, но рассмотрел.

Ну, кто бы тут сомневался, что это будет не Анька? Только, на сей раз, сестричка изображена не в образе «космической барышни», а в роли восточной служанки — темно-синие шароварчики, ярко-красная кофта, перехваченная полосатым поясом, на голове установлена огромная коробка. Верно, с тем самым чудодейственным лекарством. Вон, даже название написано латиницей. Правда, прочитать не смог — белиберда какая-то. Что означает «Privetizsolneshnoibelaryzi»?

Барышня улыбается, протягивая посетителям руки, в которых держит огромную пилюлю.

Картина хороша, но почему в восточном костюме? А, так ведь ингредиенты поставляют из Индии.

— Двадцать рублей заплатил, — похвалился аптекарь. Потом глубоко вздохнул: — Купить-то купил, только толку мало. Приходят, на девку красивую пялятся, а покупать — ни-ни.

— Если желаете избавиться — могу эту картину перекупить, — предложил я. — Сколько хотите?

— Нет-нет, — испугался аптекарь. — Мне эта барышня самому нравится. А кое-кто, кто полюбопытствовать приходит, иной раз что-то и купит.

— Кстати, а что у вас чаще всего покупают? — полюбопытствовал я.

— А вас, простите, почему это интересует? — насторожился аптекарь.

Его смутили мои петлички? Мог бы уже и вычислить, что перед ним судейский чиновник. Я уже не говорю о том, что и меня бы пора узнать. Наверняка слышал.

— А вы всегда отвечаете вопросом на вопрос? — хмыкнул я. — Я вас спросил из чистого любопытства — какие снадобья у вас чаще всего покупают? Зачем вы нервничаете?

Аптекарь почему-то еще больше занервничал. Сняв пенсне, словно я собирался его бить, заговорил ломким голосом:

— Господин коллежский асессор, если желаете — могу показать вам все бумаги. И лицензию на право торговли лекарственными препаратами, и свой диплом фармацевта.

— Да господь с вами, господин…. Малков, — вспомнил я фамилию аптекаря, которую мне Остолопов называл. — Делать мне больше нечего, как ваши бумаги изучать. У нас на это дело уездное полицейское управление имеется, в частности — помощник исправника господин Щука. Чем вас так мой вопрос испугал? Вполне невинный.

— Так известно ж… Ежели, к тебе приходит судебный следователь — обязательно неприятностей жди.

Знает, господин фармацевт кто я такой. Это хорошо. А то, что он меня побаивается — это плохо.

— Кто вам такую глупость сказал? — удивился я. — Даже обидно. Отродясь никому ничего плохого не делал.

— А вот приказчик знакомый сказал, что пострадал безвинно, а вы еще и проверку в лавке учинили…

— Уж не Трясунов ли, который у гирек донца спиливал? — усмехнулся я. Помню этот случай. Но аптекарю говорить не стану, что не я в лавке проверку учинил, а полиция и Городская дума. С чего это оправдываться стану? Малкову же сказал:

— Так если вы начнете гирьки подпиливать или, не дай бог, крысиный яд самогоном разводить — тоже проверку учиню.

— Не развожу я крысиный яд самогоном, — обиделся на меня аптекарь. — Ежели, его самогоном развести — крысы запах учуют и жрать не станут.

— Вот видите, уже хорошо, — кивнул я. — И морфин у вас продается?

Вместо того, чтобы еще больше заволноваться, аптекарь успокоился и принялся задавать умные вопросы:

— А вас какой морфин интересует? Для каких целей? Если вы свое заболевание не желаете называть — не говорите, хотя тайну своего клиента я сохранить обязан. В виде порошка или внутривенно собираетесь принимать? Если внутривенно, порекомендую вам шприц купить. Вы шприцем пользоваться умеете?

Батюшки-святы! Все-таки, одно дело читать в книгах (у того же Булгакова) о том, что наркотики свободно продавались в аптеках — это одно, совсем другое убедиться в этом

— Шприцем пользоваться умею, — кивнул я. (В той жизни Ленке пришлось как-то уколы делать при пневмонии — пришлось научиться.) — Но я не для себя интересуюсь, а чисто… в административных целях. Я же, как должностное лицо, обязан знать — насколько наш город обеспечен медицинскими препаратами.

Господи, чего я опять несу? Но честно — стало как-то не по себе, когда аптекарь поинтересовался — не страдаю ли какой-то болезнью? Еще решит, не дай бог, что у меня сифилис или еще какая-нибудь хрень. Или сифилис морфином не лечили?

— Морфина у нас достаточно, — бодро отрапортовал аптекарь. — Есть в порошках — если понадобиться кого от кашля лечить, есть и для внутримышечных инъекций. Но в порошках покупать дешевле, а сделать раствор для инъекций можно и самому, ничего сложного.

Знаю-знаю, фильмы про наркоманов смотрел. Морфином от кашля? М-да… Надеюсь, детей не лечат? Кто его знает.

— А спросом он пользуется? — небрежно поинтересовался я.

— Да не особо, — пожал плечами аптекарь. — От кашля редко берут — дорогой. Дешевле карамель солодковый брать. И дети его охотнее сосут, чем морфин. А вот при грудной жабе кое-кто использует.

Грудная жаба, это у нас что такое? Вроде, астма. Значит, астму лечат наркотиками[26]? Радует, что от кашля карамель с солодкой берут. А меня, в детстве, не солодкой лечили? Помню, что вкус противный.

— А что еще горожане покупают? — продолжил я.

— Рижский бальзам хорошо идет, — сообщил аптекарь, указывая в сторону керамических бутылок. — И от простуды хорошо, и от желудка. Можно даже спину растирать, при простреле.

То-то подумал, что бутылки знакомые. У родителей такая стоит. Мама в ней воду отстаивает, цветы поливать.

— Давайте-ка и мне бальзам, — решительно заявил я.

Два рубля стоит, дешевле водкой лечиться. Зато бутылка узкая, в кармане умещается. А вдруг кто-то в гости зайдет? Можно и бальзамчиком угостить.

Фармацевт, обрадовавшийся нежданной покупке, начал перечислять:

— Слабительное берут, а еще помаду для губ. Вы сами помаду не желаете приобрести?

Я внимательно посмотрел на аптекаря. Это у него шутки такие? Нет, морда серьезная. Сразу, что ли, в эту морду заехать?

— Помаду для губ у меня и ваши берут, и полицейские чины, хотя они и считают, что дорого, проще губы салом смазывать.

Фух ты, а я-то подумал. Помада, чтобы губы не обветривались. Повезло фармацевту.

— Квасцы я хотел у вас купить, — нашелся-таки я.

— Квасцы, чтобы порезы после бритья прижигать? — поинтересовался аптекарь. — А не хотите ляпис взять? Он, подороже будет на пять копеек, но кровь останавливает лучше.

— Давайте ляпис, — покладисто согласился я, хотя и думал, что ляпис и квасцы — это одно и тоже. Кажется, ляписом бородавки сводили. У деда видел, в деревне.

— Пятнадцать копеек, — сказал фармацевт, вытаскивая из-под прилавка баночку. — Только вы осторожненько пользуйтесь. Аккуратно. Иначе черные следы останутся.

Я с сомнением взял эту банку, потряс. А почему порошок? Думал, что мне дадут маленький карандашик. Рассчитавшись с аптекарем, сунул склянку в карман.

Купил, пусть будет, но лучше я по старинке стану залеплять порезы газетной бумагой.

— Благодарю, — почти искренне сказал я, пребывая в некоторых расстроенных чувствах. Лучше бы мне вообще в эту аптеку не приходить. Ладно, хоть на картину глянул.

Поэтому, уже на выходе, сказал:

— Если надумаете барышню продавать — дайте знать. Готов вам за нее пятьдесят рублей заплатить.

— Пятьдесят? — удивился фармацевт. — А зачем она вам?

— Она мне сестренку напоминает.

— Сестренку? Тогда семьдесят.

Охренел? За семьдесят нынче картину Коровина можно купить. Или нет? Нет, думаю, что еще можно. Коровин пока еще не знаменитый.

Фамилия у аптекаря Малков, а не другая. Ишь, уже и торгуется, и меня не боится. Может, вообще напугать — мол, а разрешение у барышни взяли, чтобы ее экспонировать? В смысле — не барышню, а ее изображение?

Но кто художнику указ? Малюют, собаки такие, что душеньке угодно.

— Нет, за семьдесят не куплю, — покачал я головой. — За семьдесят, я лучше рисунок Репина куплю. Так уж и быть — из уважения к художнику пятерку накину. Но все равно, не может Прибылов стоить дороже великих и выдающихся.

— А за шестьдесят?

— Если добавите к вашей картине коробку английского чудодейственного средства, что барышня презентует — возьму.

— Добавлю, — согласился аптекарь. — Но раму себе оставлю.

Я только рукой махнул. Раму можно и позже заказать. Аньке подарю, пусть любуется. Забавно смотрится. Правда, на кой ей коробка и пилюля? Авось, отловлю Прибылова, пусть замажет.

А рассчитаюсь с живописцем чудодейственными пилюлями. Заодно и действо проверим.

Может, написать роман о любви русского офицера и прекрасной виконтессы? Допустим, полк размещался в родовом замке, ну, пусть особняке, а женщина подарила бравому русскому казаку (для француженок все русские — это казаки) старинное украшение. Или, того хлеще. Мадам (вряд ли это была мадмуазель) подарила полковнику (или, кем он был в те годы?) ожерелье в благодарность за что-то? Допустим, за ночь любви. Не зря же часть коренных парижан искренне считает себя потомками русских, вошедших в Париж.

Нет, не получится у меня роман. Не монтируется образ русского офицера, взявшего подарок за ночь любви. Но все-таки, украшение есть. Или было, если похититель решил выковырять камни, а золото переплавить в слиток. По стоимости потеряет изрядно, зато безопасней.

Просто сидеть и ждать, когда придут ответы на запросы, не смог. Набрасывал версии — одна фантастичнее другой. Дошел до того, что попытался отыскать связь французского ювелира, трудившегося на Марию-Антуанетту, с Наполеоном. Кто знает, не делал ли Шарль Бемер украшений для Жозефины?

А коли на горизонте замаячил корсиканец, ставший императором, само-собой на ум пришел наш господин Веселов, известный тем, что вкладывает душу и средства в реконструкцию наполеоновских битв и баталий, проходивший неподалеку от Череповца. Летом, я слышал, «войско» ходило в село Хантоново, где родовое имение рода Батюшковых. А поэт у нас тоже участник войн с Наполеоном.

Поэтому, нынче я отправляюсь в усадьбу, принадлежащую господину Веселову. Она не слишком и далеко от города — в пяти верстах. Допрашивать помещика в качестве подозреваемого оснований нет, просто поговорю, проконсультируюсь. А вдруг он что-то знает? Или же, поклоннику «наполеоники» кто-то предлагал колье, принадлежавшее Жозефине?

Военная реконструкция — дело серьезное. Иной раз увлекаются люди, входят в образ солдата минувшей эпохи, впадают в азарт. В моем мире всякое бывает. То два «австрийца» во время реконструкции сражения под Аустерлицем «француза» на штыки поднимают, то пороховой погреб, устроенный рядом с костром, взрывается, а то «гусар», пытается умыкнуть студентку, приехавшую поглазеть на «сражение». Гусар потом обижался, что ему вначале морду набили, а потом в полицию сдали.

— Иван Александрович, ты меня в деревню отпустишь? — спросила Ефросинья, накрывая на стол. — Я дочку хочу забрать.

Ответил не сразу — принюхивался, чем таким вкусным пахнет? Опознал запах гречневой каши, сваренной с луком, а еще, если мне нюх не изменяет — с грибами. Ухватив ложку, спросил:

— А ты когда собираешься?

— Да как отпустишь, сразу бы и пошла.

— Подожди, а ты девочку собираешься в город забрать? — спохватился я.

— Забрать хочу, — кивнула кухарка. — Аннушку почти неделю не видела, извелась вся. И доченьке, пусть она у деда с бабкой, но все равно без меня худо. А тетя Нина говорит — езжай, пусть она вместе с тобой живет. Отпросись у Ивана Александровича, он тебя точно, отпустит. А с ребенком-то и мне легче, и ей на старости лет веселее. Пока я на службе, она присмотрит. А работы-то у тебя всего ничего.

Ну, если вместе у тети Нины — тогда пожалуйста, без вопросов. Пусть бежит.

Какой я умный, что догадался взять в наставницы для кухарки Нину Николаевну. Прошлась она с моей крестьянкой по лавкам, припасы мои изрядно пополнили — теперь у меня и крупы, и все прочее имеется. И Ефросинья уже на кухарку господина следователя похожа — ботиночки ей купили, «городскую» блузку и кофточку. Пальто новое — это уж потом, пока и в тулупчике походит. Еще отставная чиновница Вараксина убедила, что хозяина следует звать по имени и отчеству, а не барином. На вы, правда, женщина пока не перешла, но это со временем. Когда-то и к царям на ты обращались, потерплю.

К Ефросинье у меня нареканий нет. Пока, по крайней мере. Готовить умеет, в избе все чисто, пыль вытерта. Козлушки, из протертой витринки, куда веселее смотрят. Правда, прислуга попыталась лезть с мокрой тряпкой к святая святых — моим книгам, но это уже детали.

Но все-таки, боюсь раньше времени девку хвалить. Один раз обжегся, теперь стану на всех с подозрением смотреть.

Распробовав завтрак — вкуснотень, пусть и постный, поинтересовался:

— А ты в деревню пешком идти собираешься?

— Так долго ли восемь верст? — хмыкнула Евдокия. — А повезет, так может подхватит кто. Я бы за день и обернулась.

Повезет или не повезет, но переться по снегу восемь верст — далековато. А как она обратно с ребенком? Из Череповца-то ладно, «попуток» много, а кто потом, если под вечер, в город поедет? А Ефросинье, кроме ребенка еще и барахло свое тащить.

— Нет, голубушка, давай-ка ты сани наймешь, — решил я. — Я тебе денежку дам, тетю Нину попросишь, чтобы помогла с мужиком каким столковаться. Он тебя и в деревню отвезет, и обратно.

Вставать лениво, но превозмог себя, пошел к столу, вытащил из ящика треху.

— Два рубля на извозчика за глаза и за уши хватит, а на рубль родителям гостинцев купи. Или мешок зерна. Ну, сама разберешься — что нужнее. И деньги эти мне возвращать не нужно, считай, что это мое вложение в тебя, как в прислугу.

— Ой, барин, прости, Иван Александрович хотела сказать… Спасибо тебе большое, добрый ты. Ты уж и так на меня столько денег извел, что впору в ножки кланяться.

Стало немного стыдно. Сижу тут, завтракаю, а передо мной, едва не навытяжку, стоит молодая мамка, ставшая вдовой в девятнадцать лет, расстраивается — как там ее ребенок? Где тут моя доброта? Ефросинья и так переживала — мол, не заставит ли хозяин ее за обновки платить? Будет из жалованья высчитывать, придется тогда ей лет сто на меня работать. Опять-таки, спасибо тете Нине, которая объяснила, что если Иван Александрович сам предлагает, значит, возвращать ничего не нужно. Думаю, если бы пришлось жить на сто рублей в месяц, как полагается чину коллежского асессора, думал бы по-другому. А когда деньги есть, их вроде, не так и жалко.

— Фрося, я тебе уже объяснял — доброты во мне ни капельки нет, — сказал я, отодвигая опустевшую тарелку и принимаясь за чай с калачом. — У меня лишь голимый расчет — зачем мне кухарка, которая по дочке с ума сходить станет? Соответственно — трудиться станешь плохо, щи с кашей пересаливать, оно мне надо? Хочешь — прямо сейчас и ступай.

— А обед как? — растерялась Ефросинья. — Я уже и чугунок в печь поставила, супчик будет куриный.

— Разберусь я с супчиком, не переживай, — отмахнулся я. Прислушавшись к стуку, кивнул: — Кажется, там почтальон пришел. Почту забери — мне вставать лень, а потом в деревню езжай. Малышке твоей, если что нужно купить, покупай — денег я дам.

А вот и почтальон.

Из почты наша губернская газета, да еще письмо от Аньки. Газету отложил в сторону — возьму с собой, почитаю на службе, а письмо немедленно вскрыл.

'Здравствуйте многоуважаемый Иван Александрович.

С приветом к вам ваша младшая (названная) сестра Анна. Пользуясь случаем, посылаю вам поцелуй от г-жи Ольги Николаевны Чернавской — вашей (а теперь уже и нашей!) маменьки, а также привет от г-на Чернавского-старшего, вашего батюшки, и от вашего дедушки — генерала от инфантерии в отставке г-на Веригина.

В первых строках своего письма хочу вам сообщить, что погода у нас в Санкт-Петербурге оставляет желать лучшего — постоянно идет дождь, иной раз выпадает снег.

Надеюсь, что вашем (и моем бывшем) Череповце погода по-прежнему зимняя. Если это так, то передаю огромную просьбу маменьки — обязательно поддевать под одежду теплое белье, а еще не забывать носить калоши'.

Начало письма показалось странным. Что это с Анечкой? Не то настроение у девчонки плохое, не то съела что-то не то…

Или она так шутит?

'Ваня, не надейся, я не сошла с ума, и не заболела. Не сомневаюсь, что Леночка уже рассказала (я специально не стала просить сохранять это в тайне), что горничная, приставленная ко мне нашей маменькой (да-да, Ваня, я теперь так называю Ольгу Николаевну. Надеюсь, ты не испытываешь из-за этого ревности?), на самом-то деле педагог, служивший в институте благородных девиц. Теперь в ее подчинении только одна девица и, к несчастью, ей оказалась я. Я уже смирилась с тем, что Людмила (отчество мне не велено использовать, так как она мнит себя горничной), учит меня пользоваться носовым платком, столовыми приборами, держать осанку и прочее. Но, к своему ужасу, я узнала, что благородным девицам, вроде меня (хи-хи), следует писать письма по образцам. Ужас! Разве послания могут писаться по какому-то единому штампу?

Ты у меня умный, должен догадаться, что свое письмо я начала именно по образцу. Согласен, что это ужасно?

Вообще, мадмуазель Людмила мне даже нравится. Очень хороший педагог, радеет за свое дело! Жаль, что она так часто плачет и бегает жаловаться на меня матушке. Но та лишь посмеивается, и говорит, что на меня может воздействовать только профессор Бородин, да старший брат Иван, находящийся нынче в Череповце.

Наверняка Людмила тебе напишет. Не исключено, что напишет кто-то еще.

На всякий случай хочу сообщить, что к взрыву в лаборатории училища я не имею никакого отношения. Или почти не имею. Я только показала девочкам — среди них имеются очень талантливые химики, какие реактивы и с чем следует смешивать. А взрывать лабораторию мы не хотели — просто немного не рассчитали.

Естественно, что всю вину мне пришлось взять на себя и как старосте курса, и как любимице г-на Бородина.

А с лабораторией все в порядке. Стены на месте, и даже мебель почти не обуглилась. Правда, начальница училища (надеюсь, ты не забыл, кто наша начальница?) очень расстроилась, но Александр Порфирьевич за меня заступился. Попросил лишь, чтобы впредь согласовывала с ним свои действия. Разумеется, я дала слово больше так не делать, а господин профессор мне верит. Знаю, что ты тоже меня попросишь больше ничего не взрывать, поэтому я заранее тебе обещаю, что без уведомления более опытных людей взрывать ничего не стану.

И я уже оплатила из своих средств покупку лабораторной посуды и оконных стекол, а заодно ремонт стен и покупку новой мебели. Ушло почти тысяча рублей!

Матушка и даже твой дедушка генерал предложили взять расходы на себя, но я отказалась. Если вина моя, то мне и наказание нести. Скажу честно — денег было ужасно жалко, но деваться некуда, потому что наше училище пребывает в здании, принадлежащем Военному министерству, и господин министр был недоволен, что его ведомство понесло утрату. Теперь же он очень доволен, потому что все восстановлено в лучшем виде'.

Ну Анька! Юный взрывотехник, блин. Еще и до министра дело дошло. Надеюсь, он не выгонит барышень из своего здания?

А еще… В голове не укладывается, что в лаборатории бывших медицинских курсов отыскались такие реактивы, из-за которых произошел взрыв. Что-то мне барышня не договаривает.

'Ваня, теперь о деле.

Антон Павлович Чехов, которого мы (то есть, ты) привлек к адаптации сказки «Медведь, или Обыкновенное чудо» для сцены, упросил, чтобы на афише была указана только вторая часть названия, как-то «Обыкновенное чудо», потому что он написал какую-то небольшую пьеску или водевиль с названием «Медведь».

Дело в том, что на афишах к нашей постановке будет указано, что автором является г-н Артамонов, но она подготовлена для сцены г-ном Чеховым. Поэтому, Антон Павлович опасается, что зрители плохо встретят его водевиль, если название будет повторяться.

Водевиль, со слов Антона Павловича, повествует о неком помещике, манерами напоминающего медведя, приехавшему взыскать долг со своей соседки, но вместо этого женившегося на ней.

Он даже обещал прислать мне рукопись, но я отказалась. Наверняка соседка согласилась выйти замуж только из-за того, чтобы не отдавать долг. В жизни так тоже бывает, а уж в водевилях, тем более.

Свое согласие я дала, но за это Антон Павлович должен будет отредактировать и переписать набело третью часть «Волшебника Изумрудного города», потому что сама успела только составить по твоему синопсису черновик, а переписывать совершенно нет времени.

Ты бы наверняка дал разрешение поменять название за просто так, но этого делать нельзя, несмотря на то, что Чехов один из твоих любимых писателей. Антону Павловичу нужен коммерческий успех водевиля, а мне нужен литературный редактор.

Не знаю, будет ли тебе интересно, но я беспокоюсь о состоянии здоровья господина Чехова. Он мне нравится, но не подумай чего-то такого, а чисто по человечески. Если бы он мне нравился как мужчина, я бы тебе написала. Кроме того, ты сам не раз говорил, что Чехов — лучший писатель России. Прости, но я его рассказы так и не прочитала, но верю тебе на слово.

Так вот, мне не нравится его покашливание. Или, как говорили у нас в деревне — подкашливание, а еще то, что покашливая, он прикладывает к губам носовой платок, а потом отворачивается, чтобы никто не видел, и рассматривает этот платок. Не является ли это кровохарканием? И не чахотка ли у него?

Я решила спросить об этом у г-на Альбицкого. Он доктор медицины, служит в Военно-медицинской академии, а у нас преподает основы патологии. Разумеется, имени и фамилии А. П. не называла, а просто спросила — правильно ли я поставила диагноз по таким признакам? И он ответил — вполне возможно, что у моего знакомого чахотка на ранней стадии, когда больной еще не верит, что он заболел и опасается своего диагноза. А еще не хочет показать окружающим, что больной. Но для того, чтобы убедиться в правильности диагноза, нужно более тщательное обследование у настоящих врачей, а не только то, что может показаться первокурснице.

Разумеется, обижаться на доктора медицины я не стала, он совершенно прав. Антону Павловичу нужно тщательное обследование.

Как ты считаешь — стоит ли поговорить с Антоном Павловичем, чтобы он показался врачам?

С другой стороны — г-н Чехов сам доктор, он должен лучше меня разбираться в своем здоровье. Ему гораздо проще найти хороших врачей, нежели мне'.

Нет, определенно, эта девчонка гений! Кто бы еще обратил внимание на такие мелочи, а она уже диагноз поставила. Причем — правильный. Только, что это даст? Насколько я помню из биографии Антона Павловича, он о своем заболевании знал, тем более, что у него один из братьев умер (или умрет), от этой же болезни. Но вот когда сам Чехов узнал о том, что он болен? Нет, не помню.

Нынче чахотку лечат двумя способами — кумысом и воздухом Крыма либо Швейцарии. Отвечу Ане, что с Чеховым говорить не стоит. Он сам все прекрасно знает.

«Премьеру 'Обыкновенного чуда» г-н Верховцев обещает дать в апреле, хотя она достаточно сложная и нужны соответствующие костюмы и декорации. Но актерам сказка очень нравится, репетируют с удовольствием. Это я со слов Антона Павловича говорю, сама на репетиции не ходила. Некогда, да и смысла не вижу.

Господин Верховцев даже выплатил нам небольшой аванс в счет будущих отчислений — две тысячи рублей. Свою долю я уже истратила на ремонт лаборатории и прочего, а твоя часть ждет тебя в Санкт-Петербурге.

Господин Суворин спрашивал — не лучше ли ему открыть на твое имя счет в каком-нибудь из Петербургских банков, чтобы не перечислять гонорары по почте? Я справлялась — так действительно выгоднее, потому что почта берет три процента за перевод, поэтому разрешила ему открыть счет на твое имя в Волжско-Камском банке. Сейчас там должно быть около четырех тысяч. Тебе нужно прийти в банк, назвать свою фамилию и предъявить специальный шифр. Шифр у меня.

Еще господин Суворин спрашивал — не хотим ли мы сделать перевод рассказов о Крепкогорском на иностранные языки и издать их отдельными книжками с тем, чтобы продавать в Германии и во Франции?

Свое согласие я пока не дала, потому что неясно — как нам выгоднее подписать договор? Суворин предлагает два варианта: первый — он выплачивает нам единовременно двадцать тысяч. Второй — мы будем получать отчисления с продаж.

Мне кажется, что если мы передадим г-ну Суворину права на издание тех рассказов, которые уже опубликованы, выгоднее первый вариант. Но если договариваться с тем расчетом, что будем писать эти рассказы и в дальнейшем, то выгоднее соглашаться на отчисления.

Но здесь Ваня, решать можешь только ты. Сколько бы ты ни говорил, что и я, и Лена — твои полноправные соавторы, мы прекрасно понимаем, что сюжеты сочиняешь ты.

Да, чуть не забыла. Г-н Суворин сказал, что к нашему литературному творчеству выражает огромный интерес сам граф Толстой. Ему больше всего понравилась «Принцесса Марса», но также граф не оставил без внимания и прочие творения.

Лев Николаевич считает, что Павел Артамонов и Дмитрий Максимов — писатели с большим потенциалом, только они тратят свое время на разную ерунду, а им нужно написать что-то стоящее, вроде большого романа. И он готов встретиться с этими молодыми людьми в любое время, чтобы поговорить с ними.

У меня все. Крепко тебя обнимаю. И даже (с разрешения невесты) целую.

Ваня, я очень по тебе скучаю. Надеюсь, что скоро вы с Леночкой переедете в Санкт-Петербург.

Твоя сестрица'.

Эх, Анька, да я и сам по тебе скучаю.

Но все-таки ответ напишу по делу. Я даже план письма составлю. Ишь, каким я аккуратистом стал.

Что писать?

Для начал сообщить, что я очень рад, что Аня станет называть маменькой… маменьку.

И девчонка получит мамку (Анька, хоть и мнит себя большой, но мама ей все равно нужна), да и самой матушке в радость.

Гувернантку, которая прикидывается горничной, слушаться. Хорошие манеры еще никому не мешали, если что — Анька потом и меня поучит. Взрывать больше ничего не нужно, здесь я согласен. Если понадобится — взорвем что-нибудь вместе.

Пора бы уже о шимозе задуматься, но это не к Аньке. Иначе она ее точно изобретет.

С Чеховым о его здоровье говорить не стоит — он сам все прекрасно знает. Еще знает, что болезнь у него неизлечима. Может обидеться.

Уже не для Ани — а для себя. Не уверен — я же не врач, а поездка на Сахалин не усугубит ли состояние здоровья великого писателя? Может, попытаться его отговорить?

Допустим, отговорим, но напишет ли тогда Антон Павлович свои пьесы? И свои рассказы, которые считаются лучшими? Эти не напишет, напишет что-то другое. А если так — и от смерти в сорок четыре года мы Чехова не убережем, и «Попрыгунью» с «Палатой номер 6» он не напишет? Не знаю. Надо подумать.

Со сборниками рассказов на иностранных языках — я только за. Ответить Ане, что соглашаемся на первый вариант. Не исключено, что Крепкогорского придется убить, а стану ли я его воскрешать? Мне уже поднадоел и Крепкогорский, и Вася Кузякин.

Пусть Суворин занимается публикацией только тех рассказов, которые уже готовы. Не станем впрягаться в кабалу, пусть она и деньги приносит.

Если издавать брошюрками — хватит книжечки на три-четыре. Напишем еще — переведут и напечатают дальше. Пусть он готовит вариант договора, ты посмотришь и переправишь мне. Думаю, что можем отдать ему авторские права года на три, не больше.

И о графе Толстом нужно ответить. Пусть Аня скажет Суворину нечто дипломатичное. Типа — Максимов с Артамоновым и рады бы встретиться, но очень стесняются. Еще не хотят отрывать великого писателя от его дел.

В реальности же не вижу смысла в нашей встрече. Вот, ежели бы я млел от творчества Льва Николаевича, мнил бы его Учителем, то да. Купил бы с десяток книг, взял автографы, потом бы их всем показывал. Дескать — какой я крутой! Так не люблю я книги с автографами. Поговорить о смысле жизни, о необходимости работать над собой, о том, что нужно писать о насущных проблемах, вскрывать язвы общества? Так я про то и так знаю. Ладно, если бы на самом деле литература что-то вскрывала, помогала. Но ведь в мире ничего не меняется — хоть запишись. Вот, разве что, фантастика влияет на будущее.

Выходя из дома, едва ли не нос к носу столкнулся со старухой-нищенкой, в рваных тряпках и огромных мужских сапогах.

— Бабушка, тебе что? — нелюбезно спросил я.

Нищие у нас на паперти стоят, я их всех в личность знаю — два горьких пьяницы, а еще три старухи, которые живут одни, без детей, но идти в богадельню не желают. Старух-то жалко, пьяниц не слишком, но все равно, все подают. У меня даже медные денежки для походов в церковь всегда имеются. Что мне копейка или семишник? А нищему это два, а то и четыре фунта хлеба. Обычно, после службы, им накидывают столько, что бабкам хватает и на хлебушек, и на жидкий супчик, а пьянчугам на их собственные надобности. Но по дворам в городе ходить не принято, неприлично.

Но эту нищенку я не помню. Но явно, что не крестьянка. Может, из другого прихода? Верно, придется дать хоть пятачок или двугривенный.

Завидев меня, бабка бухнулась на колени.

— Иван Александрович, прости меня, дуру старую…

Ё-моё! Так это же моя беглая кухарка. Когда же успела состариться? Понимаю, она и была-то немолода — лет пятьдесят, но сейчас выглядит на все семьдесят.

— Виноватая я! Пять лет ни капелюшечки в рот не брала, а тут решила подарки твои обмыть… Сама не помню, что было. Не ведала, что творила.

Прежде, наверняка пожалел бы старую женщину, бухнувшуюся на колени, почувствовал бы, что неудобно, но сейчас, запирая на замок входную дверь (Фросе я запасной ключ дал или нет?) деланно-равнодушно пробурчал:

— Я тебе не отец родной, не сват и не брат. Решила в запой уйти — дело твое. Зла на тебя не держу — ступай себе с богом. Да…

Покопавшись в карманах, наскреб там какой-то мелочи. Высыпав ее в руки женщины, наставительно произнес:

— Не заслуживаешь, но я, человек честный. Это твой расчет.

— Иван Александрович, не губите! — заверещала кухарка так, что ей отозвалась испуганная Манька. — Помру ведь я, ей-богу помру! Кто же меня на службу возьмет? Бей, хоть насмерть убей, не гони только. С голоду сдохну, как собака какая.

— А я здесь при чем? — отозвался я, пытаясь вырвать свою ногу из захвата. — Я к тебе, как к приличному человеку… То есть, как к порядочной женщине. А ты мне чем отплатила? Болталась где-то, пьянствовала.

— Так бес попутал!

— Бес попутал — с него и спрашивай. Пусть тебя бес на службу устраивает. А место у меня занято. И давай-ка, уматывай со двора.

Добром уходить не желала. Пришлось ее поднимать, довести до калитки, а потом уже вытолкать со двора.

Экс-кухарка опять плюхнулась на колени и принялась выть.

Но я уже не прислушивался к ее воплям, а просто ушел. К исправнику нужно зайти, а потом уж к себе.

Шел, а на душе кошки скребли. Вот, если на самом деле с голода старуха помрет? Худо-бедно два, если не три месяца у меня проработала, горя не знал. Стряпала хорошо. Даже получше, чем Фрося. Честно — приди Татьяна на неделю раньше, простил бы. Поорал бы немного, повоспитывал. Ну да, пьянствовать — это плохо, но кто безгрешен? А теперь что? Ефросинью я точно не выгоню, у девки ребенок. Да и нечестно будет, если крестьянку прогоню, чтобы вернуть старую пьянчужку. И что с Татьяной? В богадельню ее не возьмут, не настолько старая. И в кухарки, тем более. Город у нас маленький, о пьянстве ее все уже знают.

Как она вообще умудрилась столько лет у прежних хозяев прослужить? Если только, по старой памяти (она же у них крепостной была), пьянчугу не рассчитывали, ограничиваясь иными методами (типа, отлупили), простили до следующего «захода».

На службу явился с опозданием, но причина более чем уважительная. Ходил на заседание Уездного по крестьянским делам присутствия, на котором рядили — за чей счет будут проводить дополнительное межевание земли? Крестьяне-жалобщики оплатить услуги землемера не в состоянии, да и землемер в уезде всего один, поэтому порешили: те жалобы, которые в прокуратуру пришли, удовлетворять в первую очередь, а остальные — по мере поступления денег из губернии. Если кто-то считает, что я поздравил себя с очередной победой, он ошибается. Теперь жди новых жалобщиков и новые жалобы.

Петр Порфирьевич, после нашего с ним приветственного ритуала, сообщил:

— А вас, Иван Александрович, какой-то чиновник дожидается.

— А что за чиновник? — удивился я.

Вроде, о встрече ни с кем не уговаривался, а сидеть в кабинете от и до, судебный следователь не обязан. Это я сам для себя график создал, в соответствии с расписанием нашей судейской братии, потому что иначе вообще перестану ходить на службу.

Служитель пожал плечами:

— Незнакомый какой-то, не нашенский. Приезжий, череповецких-то я всех знаю. С серебряными погонами, без звездочек, в один просвет — титулярный советник.

И кто это может быть? Кто у нас ходит с серебряными погонами, но остается чиновником? Полицейские, это я знаю, а кто еще? Врачи, что ли? Упомни-ка все наши министерства и ведомства.

Отставной солдат продолжил:

— Спрашиваю господина титулярного советника — а вам назначено? Потому как, господин Чернавский человек аккуратный, если он кому-то встречу назначает или на допрос вызывает — так он всегда загодя приходит. Если господин следователь к девяти не пришел, значит, у него какое-то дело с утра. Посоветовал титулярному пока по городу погулять или сходить кофия попить, а потом приходить, но он решил, что станет вас внутри ждать. В передней, в вестибюле, то есть, он вас дожидается.

Я кивнул дядьке, подумал, что все по закону подлости. Сидишь в кабинете — на фиг ты никому не нужен, а задержался, так визитеры являются. И кого леший принес?

Зайдя внутрь, обнаружил, что на диванчике для посетителей сидит некий человек. Видны только форменные штаны да подол шинели, потому что верхняя часть тела закрыта газетой «Вологодские губернские ведомости».

Не нужно быть князем Крепкогорским или следователем, чтобы осознать, что за гость меня ждет. Врать не стану, что в Новгородской губернии не читают газеты иных регионов, читают, скорее всего, но сам не видел.

— Василия Иванович? — спросил я. — Господин Бойкóв?

Значит, серебряные погоны носят у нас еще и лесные ревизоры. Они к какому ведомству принадлежат? Кажется, к департаменту лесных угодий министерства государственных имуществ.

— Совершенно верно, — отозвался посетитель, откладывая газету в сторону и поднимаясь с места. — Только, фамилия с ударением на первый слог. Не Бойкóв, а Бóйков.

— Виноват, не знал, — улыбнулся я. — Ваши родственники мне сказали, что вы Бойкóв, поэтому, и я вас так назвал. Теперь буду знать. — Помешкал немного, но все-таки протянул титулярному советнику руку. — Вас я знаю, а меня зовут Чернавский Иван Александрович.

Кивнул на лестницу:

— Пойдемте в мой кабинет, там удобнее.

Открыв дверь, немного поухаживал за приезжим — помог снять шинель, пристроил на вешалку, усадил на стул и только потом сам разделся. Отметил, чисто на автомате, что полы намыты, значит, перед гостем из Вологды стыдиться не придется. Потрогал печку — протоплена, это хорошо.

Усевшись, вытащил из ящика стола «колье Марии-Антуанетты» и спросил:

— Эта вещь вам знакома?

— Это то самое драгоценное колье, из-за которого у меня нынче неприятности? — хмыкнул Бóйков, а потом, внимательно посмотрев на бижутерию, выматерился: — Из-за этой х… меня допрашивал полицмейстер, а потом губернатор разнос учинил? Это же… подделка. Уж если бы красть, так хотя бы стоящую вещь, а не такую…

Странно, но этому парню я отчего-то поверил. И его бурный эмоциональный выплеск понял, поэтому попросту пропустил его мимо ушей. И впрямь — уж коли украсть, так чтобы не стыдно было потом.

— И вы с ходу определили, что это подделка? — поинтересовался я.

— Я же в Межевом институте не только геодезию изучал, но и основы геологии. Был у нас курс и по минералам, и по драгоценным камням. Но здесь и специалистом не надо быть — видно, что золота здесь… Можно потрогать? — спросил титулярный советник, а дождавшись разрешения, взвесил бижутерию на ладони: — Ладно, если наберется на четверть золотника[28], остальное медь, а камни — поддельные, пусть и хорошей работы. Не верите — попробуйте поцарапать каким-нибудь камушком стекло.

— Уже пробовал, — усмехнулся я.

Пробовал, как же без этого? Помню, что настоящий бриллиант оставляет царапину на стекле, а поддельный нет.

— Зачем нужно кому-то такую х… красть? — опять выругался лесной ревизор.

— Василий Иванович, а у вас какое всему этому объяснение? — спросил я, а увидев, что Бойков пожимает плечами, развил свою мысль:

— Ну, сами-то посудите… Подделка это, не подделка, но это не тот вопрос. Сто рублей она стоит, тысячу, а пусть и сто тысяч — тоже неважно. Дело в другом… Эта вещь — собственность госпожи Игнатьевой, она хранилась в доме ваших родственников, а после вашего визита она пропала. Тайное хищение чужого имущества называется кражей.

— Иван Александрович… — закусил губу Бойков. — Дело в том, что я не был у своих череповецких родственников. Я их вообще ни разу в жизни в глаза не видел. Почти все лето — в июле, это точно и весь сентябрь, пребывал в Вельском уезде, где проводилась большая ревизия. Мое счастье, что вместе со мной присутствовали сослуживцы, а еще и сам Левицкий, который может засвидетельствовать мое алиби.

— А кто такой Левицкий? — поинтересовался я.

Бойков с удивлением посмотрел на меня, потом сообразил, что я реалии соседней губернии могу и не знать, поэтому уточнил:

— Иван Петрович Левицкий, статский советник — управляющий Вологодского управления министерства государственных имуществ статский советник. В Вельском уезде случилась незаконная вырубка казенного леса— большая, если не сказать, что огромная, даже по меркам лесного уезда, а лесничий все покрывал. Мы готовим материалы в Вологодский окружной суд, делом уже занимается прокурор. Но вам, — спохватился лесной ревизор, — это вряд ли будет интересно.

— Абсолютно неинтересно, — заверил я господина Бойкова. — Пусть хоть все леса вырубят, это меня пока не касается. Мне интереснее, если слова вашего начальника были должным образом зафиксированы и они будут отправлены ко мне.

— Будут, не беспокойтесь. Господин полицмейстер записал и мои показания, и показания Левицкого, — заверил меня лесной ревизор, превратившийся из подозреваемого в свидетеля. Или даже и в потерпевшего. — Наверное, они уже в Новгороде, стало быть — скоро и вам перешлют.

Ну да, наша долбаная бюрократия, а еще долбаные дороги и расстояния. Абрютин отправлял запрос в Вологду по телеграфу, но ответ пойдет в Новгород, в канцелярию губернатора, а уже потом нам.

— М-да, дела, — протянул я. — Получается, поддельный племянник украл поддельные драгоценности.

Если честно, то я немного растерялся. Допускаю, что некто выдал себя за Василия Ивановича, но на кой-леший было воровать бижутерию?

Сейчас бы встать, пройтись по кабинету, но кабинет у меня маленький — пять шагов туда, пять обратно. Еще бы хорошо закурить, а пуская струйку дыма в потолок, начать подумать. Может, и на самом деле табак помогает концентрации мысли?

— У вас имеются предположения — кто это мог быть? — спросил я у ревизора, а когда тот сделал недоуменный вид, решил немножечко подсказать: — Кто-то, кто подходит вам по возрасту, имеет точно такой же чин, как и вы, а еще знает про ваших родственников. Еще он имел возможность посетить наш город. Не думаю, чтобы он специально к нам приехал. И кто же он? Ваш близкий друг? Сокурсник по Межевому институту?

— А вот этого, Иван Александрович, я вам сказать не могу, — покачал головой Бойков.

— Не можете или не хотите сказать? — решил уточнить я. — Как я полагаю, этот человек вам лично известен?

Господин Бойков лишь улыбнулся. Дескать — как хотите, так и понимайте. Так, ладно. Зайдем с другого конца.

— А как вы надумали сорваться, да и помчаться в Череповец? — поинтересовался я. — Еще вы сказали, что вас вызывали к губернатору? Вологодскому губернатору мало своих дел?

— Мало… — фыркнул Бойков. Приосанившись, сообщил: — Все-таки, господин следователь, я не канцелярист без чина, не младший делопроизводитель, а старший лесной ревизор в управлении государственных имуществ… О таких вещах губернатору докладывают сразу, тем более, если запрос пришел из Череповца.

— А что так? — откровенно удивился я. — Обычно, в губернских городах даже не знают — где находится Череповец. У меня как-то в Новгороде спросили — а что мол, за деревня такая?

— Запрос пришел на имя полицмейстера, где указано, что дело по краже находится в Череповецком Окружном суде, — терпеливо пояснил Бойков. — Раскрыть «Памятную книжку Новгородской губернии», да посмотреть, что следователем Череповецкого Окружного суда является господин Чернавский, чье отчество совпадает с именем товарища министра внутренних дел не сложно… Да и вы, Иван Александрович, кроме того, что сын своего отца, личность известная. И в газетах о вас пишут, и слухи всякие ходят. Все-таки, от Череповца до Вологды и всего сто верст с небольшим гаком. Купцы туда-сюда ездят, чиновники в командировках бывают. Еще школяры всякие из Череповца, которые о вас байки рассказывают.

— И вы решили сами защитить свое доброе имя?

— Это даже не я решил, а мое начальство, — хмыкнул Василий Иванович. — Можно сказать, что пинка мне дали под зад — езжай в Череповец, с родственниками отношения выясняй, а заодно и к следователю зайдешь.

— Да уж, с родственниками отношения поддерживать надо. А они, как я понял, вас своим наследником видят. Ну, видели раньше. А тут ваш приятель все взял, да испортил из-за такой ерунды, как поддельное колье… Шутник, туды его в печень и в кочерыжку. Как бишь, его — Семен Петрович, если не ошибаюсь…?

— Алексей Иванович, — подсказал Бойков.

— Точно, Алексей Иванович, — поддакнул я. — А как у него фамилия, не напомните?

— Ах вы… — вскинулся Бойков, а я улыбнулся:

— Василий Иванович, теперь уж и фамилию называйте. Имя и отчество я теперь знаю, процежу сквозь мелкое сито и ваших сокурсников, и ваших друзей. Вон, для начала полистаю справочники Вологодской губернии, посмотрю списки выпускников Межевого института, а потом уже и запросы начну слать.

— И что ему будет? — спросил Бойков.

— Что ему будет… А вот хрен знает, что ему будет. Самое большее — месяц ареста, да и то, если признается, что имел преступный умысел. Все-таки, цацку он старьевщику за пятьдесят рублей загнал. Еще можно сказать, что обманом втерся в доверие двумя старикам. Но если он не дурак, то скажет — решил приятеля разыграть, а заодно и стариков. Подумаешь, поддельные брюлики взял. А то, что загнал — да, виновен, готов компенсировать. Дело-то будет мировой судья рассматривать. Из-за ста рублей никто серьезного наказания не наложит. И сразу скажу, что, если вы из благородных побуждений мне фамилию друга не назовете — вам тоже за это ничего не будет. Даже если бы колье три тысячи стоило, я бы вашего приятеля отыскал и в суд потащил, а заодно и вас — как соучастника, раз не желаете мне имя преступника сообщить, то присяжные бы решили, что невиновен. Настоящий друг своего друга не выдаст.

— Слова у вас интересные… — задумчиво покачал головой Бойков. — Цацка, загнал, брюлики.

— Социолекты, — любезно пояснил я. — Слова, типичные для работников какой-то определенной отрасли, пусть и неправильные с точки зрения грамматики. Военные нередко произносят слово ка́бура, а не кобура, судейские говорят осу́жденный, вместо осуждённый. Все-таки, специфика работы следователя сближает его лексикон с лексиконом тех персонажей, с которыми он работает. У них свой язык, специфический. Феня, арго. Ваш приятель не на таком говорит? Тот, которого вы покрываете? И кого, кстати? Лучшего друга? Шутника? Или воришку, который у пожилых людей семейную реликвию украл и вашим именем воспользовался?

— Иван Александрович, я, пусть и вынужденно, назвал вам имя и отчество, — покачал головой Бойков. — Если мой друг подлец, он все равно останется моим другом. А если я его фамилию назову — чем же я лучше? Хотите — разыскивайте, но больше вам ничего не скажу.

— Вольному воля, — не стал я спорить. — Тогда приступим к формальностям. Паспорт ваш покажите, будьте добры.

— А паспорта у меня нет, — растерялся титулярный советник. — Не догадался, что может понадобится.

Нет паспорта — это плохо. Теоретически, можно привлечь Василия Ивановича к административной ответственности за нарушение паспортного режима, но я человек не мелочный. Тем более, человек сам приехал, облегчил мне работу.

Записав показания господина Бойкова, придвинул ему протокол допроса, который тот подписал не читая, предложил:

— Пообедать не желаете сходить? Пост закончился, у меня ресторатор знакомый. Супчик вкусный, а самое главное — судак запеченный. Не знаю — в реке Вологде водится ли судак, у нас он отменный. Я все утро по делам пробегал, промялся — есть очень хочется. И вы, как мне кажется, перекусить не прочь.

— Не прочь, — согласился Василий Иванович. Признался: — Я вчера вечером приехал, ни ужинать, и ни завтракать не смог, кусок в горло не лез. Вроде, ни в чем и не виноват, а кругом виноватый.

Хотел сказать титулярному советнику о друзьях, которые нам не всегда друзья, но оставил мнение при себе.

Мы пошли в ресторан, который держит Егорушкин-старший. Скидки у меня там нет, зато лишнего не насчитают.

В ожидании официанта, Василий Иванович спросил:

— Как я полагаю, вы меня подпоить решили? Предупреждаю — несу я много.

Хотел ответить, но к нам подскочил официант.

— Все, как обычно? — поинтересовался парень.

— Ага, — кивнул я. — Только на двоих. — Пояснил гостю: — Обед от ресторатора, все самое вкусное.

— А водочки? — посмотрел официант на гостя. — Иван-то Александрович не пьет, а вы?

Официант, допустим, не совсем прав. Иван Александрович пьет, только редко. А уж здешний обычай пропустить рюмочку-другую за обедом, так и не смог перенять.

Бойков удивленно посмотрел на меня, задумался — явно, прислушивался к себе, решил:

— Графинчик. Маленький.

— До обеда или вместе с обедом?

— Вместе.

Официант убежал, а Бойков сказал:

— Простите. Ошибся. Думал — начнете меня выпытывать.

Выпытывать смысла нет. Уперся, как баран. Да и меня больше интересовало другое, хотя я и говорил — дескать, мне это неинтересно. Поэтому спросил:

— В Вельском уезде леса вырубают, а что с ними потом делают? Если воруют в больших объемах, это же нужно куда-то девать? Железной дороги нет, куда лес везут.

Я пытался прикинуть — где Вельск, а где города, где может понадобиться столько леса? Далековато.

— Так их по Ваге сплавляют, — пояснил Бойков. — Вяжут плоты, гонят из Ваги в Северную Двину, по ней в Архангельск сплавляют.

— В Архангельск?

— Ну да. Там же у нас окно в Европу со времен Ивана Грозного. Вырубают-то не елку или сосну, а лиственницу. Англичане берут, французы, но больше норвеги скупают.

Точно! Что-то я подзабыл. Пусть у нас основная торговля идет через Балтийское и Черные моря, но и Белое никуда не делось.

— А я думал, что норвеги только зерно и треску берут.

— И это берут, — кивнул Бойков, — но и лес покупают. Им лиственница и самим нужна, и англичанам перепродают. А Вельский уезд контролировать сложно. Пока из Вологды до Вельска доедешь, дорога всю душу вынет.

Я покивал. В моей реальности Вельск в составе Архангельской области, это удобней для управления.

Нам принесли обед и мы притихли, отдавая дань уважения здешней кухне. И супчик неплох, а уж судачок особенно. Пожалуй, не хуже Анькиного. Или похуже?

С обедом покончили, рассчитались — каждый сам за себя. Господин Бойков спросил:

— И какие ваши дальнейшие действия, господин следователь?

— Самые простые, — хмыкнул я. — Мы с вами отправимся в гости к вашей родне. Вернем им украденное колье, а заодно вы с ними и познакомитесь.

— Увольте, — поморщился лесной ревизор. — Я их ни разу не видел, и видеть желания нет.

— Придется, — улыбнулся я. — Вам же губернатор четкий приказ дал — восстановить отношение с родственниками. Вот вам и повод.

Не станешь же говорить, что мне нужно твердо убедиться, что Василий Иванович и на самом деле не был в гостях у Игнатьевых? Бумаги, где подтверждается его алиби, пока не пришли. На слово я людям верю, если это касается лично меня. А вот касательно службы, то нет.

Мы сидели вокруг круглого стола, в центре которого лежало «драгоценное» ожерелье. Мы — это Сергей Петрович Игнатьев, кичащийся тем, что он не граф, его супруга Мария Сергеевна, племянница полковника Заболоцкого (не путь с Зооболоцкими!), а еще двоюродный племянник Василий Иванович. Ну, и я.

— Даже не знаю, кем лучше быть — дураком или преступником, — задумчиво изрек отставной коллежский советник Игнатьев. — Допустим, ежели я за десять лет не понял, что ожерелье фальшивое — то я полный дурак. А коли понял, так получается, вводил следствие в заблуждение.

— Получается, что и я хороша, — поддакнула его супруга. — И меня можно посчитать либо дурой, либо преступницей.

— А это на ваше усмотрение, — доброжелательно заметил я. — Но пусть лучше… не дураками, а простофилями. Не вижу ничего страшного в том, что вы подлинник от подделки не отличили. Я сам бы принял камни за настоящие, и золото — за подлинное. Полицейский эксперт считает, что ожерелье для театра изготавливали, бутафория.

Про эксперта я малость присочинил, но не важно. Коли ювелира из Пассажа для экспертизы задействовали — стало быть, полицейский.

— Бутафория, только не для театра, — уточнила коллежская советница. — Дядюшка говорил, что во Франции, если у дамы нет денег на украшения, а хочется в глаза пыль пустить, то она ювелиру копии заказывала. Вот и его подруга — имя уже и не вспомню, копию ожерелья купила. А на прощание она дядюшке эту копию и подарила.

Что-то я такое припоминаю. Не из личного опыта — откуда в нем быть таким украшениям? Из мировой литературы[29]. Еще где-то читал, что Александра Коллонтай — первая в мире женщина-министр, выдающийся дипломат, на приемах у шведского короля носила поддельные драгоценности, потому что своих у нее не было, а проверять бы никто не стал.

— Короче говоря, про консультанта, который ваше колье в три тысячи оценил — вы солгали?

— Солгал, — вздохнул Игнатьев. Мне понравилось, что высказался в единственном числе. Супругу не приплел.

— Так и какого… врать? — вспылил Бойков. — Я из-за вас едва под суд не пошел! В такой грязи вывалялся по вашей милости, что хрен отмоюсь.

Мария Сергеевна упрек племянника не приняла.

— Прости, Василий, но тебе следовало самому к нам в гости приехать, а не воришку присылать, — твердо сказала женщина. — Какая разница, что у нас украли? Или ты считаешь, что память о моем дяде — и твоем двоюродном дедушке, измеряется только деньгами?

— Да, именно так, — поддержал ее муж. — Приехал молодой человек, который выдал себя за тебя. Откуда мы могли знать? А как уехал — колье пропало. Думаем — спасибо, племянничек.

— Поймите, я никого не посылал, — опять возмутился Василий. — Я только поведал одному своему…

Титулярный советник оглянулся на меня и притих. Не хочет сказать — кому же поведал? А еще — зачем было красть такую ерунду?

— Так, уважаемые родственники, — вмешался я. — Давайте, со своими отношениями и взаимными претензиями, вы позже разберетесь, когда я уйду. Пишете мне расписку, что ожерелья вами получено, претензий ни к кому нет, вот и все. Мне, чисто по-человечески любопытно — на кой… хрен вы мне про золото говорили, про рубины с сапфирами, если золото самоварное, а камни — стекло?

Я бы рассмотрел такой вариант, что Игнатьев, преувеличивая ценность украшения, решил кинуть подлянку моему отцу, действуя через сына. Правда — в чем здесь подлянка, не слишком понятно. Создать «глухарь»? Ну и что? Нераскрытое преступление — нормальное явление у следователей. И, кроме того — первым к Игнатьевым пришел не я, а помощник пристава, которому они жалобу написали и объяснение давали, что украдено ценное ожерелье.

— Я вообще ничего не хотел сообщать, — признался Игнатьев. — Ожерелье, разумеется, жалко, но не выносить же сор из избы? И племянник подозреваемый. Кому это надо? Меж собой пошушукались, да и все. Верно, прислуга услышала, обо всем растрезвонила, а наш следователь сразу стал землю рыть.

Следователь, как же. Делать мне больше нечего, как на свою голову работу искать. Причем, заведомо невыполнимую. Это Абрютин, услышав сплетню, сделал стойку, потому и Савушкина отправил подробности выяснять, а потом и меня задействовал. А Игнатьевым, уж коли решили сор из избы не выносить, стоило помалкивать. Сказали бы полицейскому — все в порядке, ничего не пропало, слуги все врут.

— Тогда я вообще не понимаю — зачем было племянника приплетать? — опять завелся Бойков. — Ну, написали бы мне письмо, я бы приехал, все бы решили. А с этим… племянничком… я бы сам разобрался.

— Вася, прости, так уж получилось, — вздохнула Мария Сергеевна. — Обидно нам стало, вот и все. А про то, что ожерелье ценность великую представляет — досочинили. Неудобно стало, что дядька из Парижа какую-то безделицу вез. Все-таки — гусар, целый полковник, а привез лишь только фальшивку.

А ну вас всех к черту, родственнички! Надоели вы мне.

— Ладно, пишите расписку, — решил я, вытаскивая из папки лист бумаги, и канцелярские принадлежности. — Все, как я сказал — ожерелье вернули, претензий нет.

Супруги Игнатьевы переглянулись.

— А кому писать? — спросил Игнатьев. — Формально — ожерелье принадлежит супруге, потому что досталось от ее дяди.

— Жалобу о краже вы писали, значит, и отказ вам писать.

Лесной ревизор, во все глаза глядевший, как его дядюшка заполняет лист бумаги бисерным почерком, дождался, пока чернила не высохнут и я не уберу расписку и отказ в папку, сказал:

— Теперь могу с чистой совестью сказать, что со стороны моего приятеля это была шутка.

— Шутка? — высказали мы удивление едва ли не в один голос.

— Ему показалось забавным, если побывает в гостях у моей родни, украдет у них какую-нибудь пустяковую вещь, — пояснил Василий Иванович. — Он-то ездил в Петербург навестить родственников, по дороге заехал к вам, в Череповец. Колье он хотел вернуть, но в столице вдруг закончились деньги, поэтому решил продать ожерелье. Был очень удивлен, что ему заплатили пятьдесят рублей. Говорит, что никак не думал, что из-за какого-то пустяка дело зайдет так далеко. Деньги он обещал вернуть.

Оставив родственников выяснять отношения, я ушел.

Шел, и думал, что в моей следственной практике это уже второй провал. Первый — расследование убийства отставного генерала Калиновского. Да, все списали на самоубийство, но истина мне известна.

Теперь вот, эта кража. А ведь этот случай похуже того, первого. Там-то я хотя бы на подозреваемых вышел, оставалось только задержать. И не моя вина, что в дело вмешался случай в лице господина Наволоцкого, выдающего себя за надворного советника из конторы ценных бумаг (или, как там она называется?).

Формально моя совесть чиста — претензий нет, дело закрою — Лазаревский подпишет, но реально-то — это провал. Да лучше бы колье работы французского ювелира вообще не находилось.

Бойков так и не выдал фамилию своего друга-шутника. Конечно, я могу сделать то, что обещал — поискать Алексея Ивановича. Допустим, я его и найду, а что дальше? Вот именно, что ничего. Установлю личность, человека задержат. Но в суд-то я такое дело не передам, нет перспектив! Значит, и огород городить не стану.

Шутники, блин. За такие шуточки надо лицо бить.

Кому бы на жизнь поплакаться? Леночке неудобно, Абрютин меня не поймет — я его сам успокаивал, Лентовский лишь хмыкнет.

О, есть кому. У меня же Кузьма есть. Приду вечером домой, возьму котика на колени, ему и пожалуюсь на злую судьбу. Коты самые лучшие слушатели.

Матушкино письмо меня и повеселило, и огорчило. Огорчило гораздо больше.

Отложить свадьбу до осени?

Нет. До осени откладывать не стану. Леночка свадьбу отложила — понимаю, уважительная причина имелась, братец нашкодил. Потом отец попросил отложить до весны. Послушался, отложил. А теперь до следующей осени? Еще раз нет.

Если подумать, Иван Чернавский очень послушный сын. Велел ему батюшка университет бросить, научную карьеру забыть и ехать в Череповец, впрячься в работу следователя — все бросил, поехал, впрягся. Решили родители его в университет отправить, за дипломом юриста — поехал и получил. Велено было ехать к деду, которого я в глаза не видел — поехал, песенок попел, гостей поразвлекал.

Еще родителям воспитанницу подкинул. Можно сказать, от сердца оторвал. Имею право хотя бы раз в жизни взбрыкнуться? Как я считаю, что да. Так что, посоветуюсь с Леной, поговорим с Анной Николаевной, как со старшей родственницей, да и назначим свадьбу на май, в крайнем случае — на июнь. А уж родители — хоть те, а хоть эти, пусть обижаются. Мы их в известность поставим.

Невесте я о пожелании отца говорить не стану. Скажу, а она возьмет, да и согласится на осень. Дескать — родителей почитать нужно.

Суббота, короткий рабочий день, а я свалю в две часа. У меня обед, а в семь часов вечера у Абрютина празднество — обмывание ордена святой Анны 3 степени. Я тоже себе такую же «аннушку» хочу, чтобы «Владимир» на груди не так сиротливо смотрелся. Или фрачный вариант завести — маленький орден, а рядом шпажка? Правда, здесь я ни у кого не видел «фрачника» святой Анны 4-й степени. Да что там — я вообще «фрачников» не встречал.

Так что, пойду-ка я перышки чистить. В том смысле — что влезу в лучший мундир, еще, на всякий случай, побреюсь. Абрютин сказал, что народа будет не слишком много, значит, следует выглядеть прилично. А главное, что там будет моя невеста. О, явлюсь-ка я к Абрютину со шпагой! Формальный повод имеется — праздник закатывает не кто-то, а начальник уезда.

Когда вернулся домой, пообедал, присмотрел, чтобы Ефросинья отгладила и сюртук, и штаны — молодец, ничего не спалила. Подумал, да и велел девке идти к дочери, к ужину не приходить, а явится завтра, с утра. А ежели, скажем, какие-то яства остались от обеда, то пусть их с собой заберет. И тетю Нину покормит, или дочку, если можно двухлетних деток кормить взрослой пищей.

Радостная кухарка принялась устраивать чугунки в корзину, а я пошел брить физиономию. Надеюсь, сегодня не порежусь?

— Иван Александрович, я чё спросить-то хотела?

— Ефросинья… под руку… твою дивизию…— зарычал я.

— Ой, Иван Александрович, простите, — испугалась кухарка.

Да что они все такие, полоротые? Видят же, что хозяин серьезным делом занят. Ухо себе как-нибудь отхвачу, и куда я без уха? Нет, вроде и ничего, не слишком и сильно, крови немного.

— Ладно, что с тобой делать. Что спросить-то хотела? — вздохнул я.

Ну, когда же научусь пользоваться опасной бритвой? Обычно, когда меня никто не увидит с порезами, так все нормально, а как в люди иду — морду себе режу. Кажется, понимаю, отчего здесь бороды носят.

— Я спросить-то чего хотела… Как в деревню ходила, бабы спрашивали — делал ли тебе хозяин проверку?

— Проверку? — рассеянно переспросил я, добривая остатки щетины. Глянул в зеркало — вроде, чистенько. Порезик маленький, даже газетой залеплять не стану. — И чего у тебя проверять? Уши, что ли? Так под платком не видно. Или хвост? Или, другое место?

— Не, я не про то, — отчего-то смутилась Ефросинья. — Проверка, когда хозяин монетку где-то оставит — пятачок там, гривенник. Если прислуга честная — монетку на стол положит, а нет — себе приберет. Честная — так на службу возьмут, а нет — так отворот поворот.

— А, вон ты о чем, — вспомнил я. — Если хочешь, я тебе завтра пятачок где-нибудь оставлю — вон, хоть под табуретом в передней. Кинешь на стол, а бабам в деревне скажешь — мол, проверку прошла.

— Барин… Иван Александрович, все бы тебе шутки шутить, — отчего-то обиделась женщина.

— Иди, Ефросинья, иди… не отвлекай… тебя дочка ждет, — выдохнул я, убирая со щеки остатки мыльной пены. Сейчас опять отвлекусь — пойду в гости с грязными ушами.

А кое-кто по ночам книги пишет. Но это так, к слову.

Книга переведена еще в 1840 году и опубликована в «Библиотеке для чтения».

Если что — это я о второй половине 19 века.

На всякий случай сообщаю, что это ирония.

О разбойниках, расплодившихся во время войны 1812 года и о том, как с ними справились, я писал в одной из предыдущих книг цикла. А вот в какой именно — не помню.

Кандидатом филологических или исторических, не говоря уже о педагогических науках, школу не удивишь. А вот кандидат физико-математических — нереально.

Графу А. К. Толстому родственники не разрешали выйти в отставку, пока он не получит коллежского асессора. Пришлось ждать, да еще и университет заканчивать, т. к. на тот момент император потребовал для получения 8 класса наличие высшего образования.

Лентовский перейдет на другую должность в 1889 году. Но Остолопов и на самом деле председателем не станет.

Петр Дурново — будущий министр внутренних дел в те годы занимал должность директора департамента полиции.

Поветь — нежилая часть дома, где зимой хранится сено. Ее располагают сверху, а снизу хлев для скота.

Вот тут ГГ ошибается. Уволить земского врача, если не считать Земскую управу, мог только губернатор. Но с подачи исправника, он бы это сделал.

Термин ввел выдающийся врач Н. И. Пирогов во время крымской войны. Он делил сестер милосердия на операционных, перевязочных и на «хожалых» т.е. палатных. По-нашему, это скорее бы называлось санитаркой. Да, еще были сестры-хозяйки.

«Гвозди гнутся, гвозди мнутся, гвозди изгибаются». Не дословно, но близко. Автора не помню. Кому не лень — погуглите.

См.: Баянов Дмитрий. «Леший по прозвищу 'обезьяна». М.: Общество по изучению тайн и загадок Земли, 1991. Занятная книга, надо сказать.

Гора Маура — возвышенность недалеко от города Кириллова высотой 184 м. По преданию, именно с этой горы преподобный Кирилл увидел место, где он впоследствии основал обитель.

7 рублей — это еще много. У Льва Толстого кухарка получала 5 рублей в месяц, а готовить приходилось на целую ораву взрослых и детей.

ГГ имеет ввиду «Петербургские тайны», снятый в 1990-е годы по мотивам романа Крестовского. Но он ничего не потерял, если не смотрел.

Юрий Кушак

Гаррет — герой многих книг американского писателя Глена Кука.

Дом существует до сих пор.

А. А. Игнатьев (1877–1954 гг.) русский и советский дипломат, генерал-лейтенант РККА. Автор книги «Пятьдесят лет в строю». Алексей Алексеевич Игнатьев является одним из действующих лиц цикла «Чекист».

Павел Николаевич Игнатьев (1797–1879 гг.), генерал от инфантерии, Председатель Комитета министров. Титул получил в 1877 году.Доводится дедом генерал-лейтенанту А. А. Игнатьеву

Картофель очистить, нарезать крупной соломкой и поместить в холодную воду на 20 минут, периодически помешивая. Лук нарезать тонкими полукольцами, обжарить на растительном масле так, чтобы он стал мягким и прозрачным. Обжаренный лук вытащить из сковородки, положить на тарелку. Картофельную соломку обсушить, долить в сковороду масло и жарить. Когда появится золотистая корочка, добавить лук. Перемешать. Жарить еще минут 15. Солить в самом конце.

Приношу свои извинения читателям. Но здесь уже говорит не ГГ, а автор, вспомнив директора школы, в которой он отработал 20 лет. Валентина Васильевна Рогозина, ушедшая из жизни в 2015 году. Замечательный человек. В 1980-е годы, по окончанию института, ее пригласили в военкомат и предложили отправиться за границу в качестве учителя русского и литературы для детей дипломатов. Пообещали Венгрию. Кто бы от такого отказался в то время? Но вместо ВНР пришла разнарядка на ДРА. Можно было бы отказаться, но не стала. А в ДРА педагоги оказались не нужны, зато нужны артисты агитбригад.

К слову — директора школы, где сам учился, тоже вспоминаю с огромным уважением.

Благовещенский собор и колокольня были снесены в 1950-е годы, т. к. они мешали строительству трамвайных путей.

ГГ мог бы почитать биографию А. К. Толстого. Ему тоже врачи порекомендовали средство от астмы. Принимал, считал, что это чудодейственное средство. В конце концов умер от передозировки.

Михаил Светлов. Рабфаковка

Золотник — чуть больше 4 гр.

Ги де Мопассан. Новелла «Ожерелье». В кратком пересказе — молодая женщина- жена мелкого чиновника, хотела блистать на балу и одолжила у подруги драгоценное ожерелье. После бала ожерелье пропало. Супруги решили не говорить о пропаже, а заняли кучу денег и купили новое. Чтобы рассчитаться с долгами им понадобилось десять лет! Спустя десять лет выяснилось, что ожерелье было фальшивым.